Джейми Крейнер

Блуждающий разум: Как средневековые монахи учат нас концентрации внимания, сосредоточенности и усидчивости

Jamie Kreiner

THE WANDERING MIND

What Medieval Monks Tell Us About Distraction

Впервые книга была опубликована в издательстве W. W. NORTON & COMPANY, INC.

© Jamie Kreiner, 2023

© Ионова В.А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

Введение

Кажется ли вам, что в настоящее время вы отвлекаетесь больше по сравнению с тем, как обстояли дела 5, 10 или 50 лет назад? Многие люди убеждены, что к ним это точно относится. Участники проведенного в 2012 году опроса чаще всего называли следующие причины указанной проблемы: стресс, серьезные жизненные перемены, недостаток сна и (всего лишь на четвертом месте) смартфоны. В 2019 году группа исследователей, куда входили аналитики данных и врачи, предположила, что общая склонность отвлекаться растет из-за все более неподъемного потока информации: чем больше вопросов требуют нашего внимания, тем меньше времени мы тратим на обсуждение или обдумывание любого из них, прежде чем переходим к следующему. Ученые выдвигали и другие гипотезы, причем предполагаемых виновников проблемы невнимательности убежденно и непрерывно клеймят с XIX века: ситуация все хуже из-за постоянно ускоряющихся медиатехнологий, капитализации труда и времени, а также нашей глобальной взаимосвязанности. В 2022 году журналист Йохан Хари[1] составил целый список причин усугубляющейся рассеянности, и некоторые из них, например «надзорный капитализм»[2] и чрезмерная зависимость от медикаментов в лечении СДВГ, – сравнительно недавние явления {1}.

Наше общее ощущение, что мы теряем способность концентрироваться, внушает тревогу. Журналисты и ученые твердят, что последствия невнимательности очень серьезные: низкая продуктивность, непреодолимая скука, нарушения сна, плохие оценки, нестабильные отношения, аварии на дорогах, сложности с самореализацией и утрата гражданской солидарности. Это выводит из себя даже в малых дозах и даже если вы не работаете с тяжелым оборудованием {2}. В такие времена, как наши, когда кажется, что всe стремительно катится под уклон, далекое прошлое может выглядеть особенно привлекательным. Историкам хорошо знакомы похожие умонастроения: многие общества в период быстрых перемен оглядывались на более ранние эпохи в поисках утраченного и предположительно более стабильного Золотого века. В нашем случае современный груз беспокойства из-за снижения внимательности породил ностальгические думы о тех, кого мы воспринимаем как идеал сосредоточенности, – о средневековых монахах. Вот у них-то не было наших проблем, с грустью думаем мы. У них-то все отлично работало {3}.

Впрочем, не только современные эксперты считают этих святых людей образцовыми мастерами концентрации. Способность монахов ни на что не отвлекаться поражала сторонних наблюдателей уже в Средневековье. Однако сами монахи лучше знали, что да как. Допустим, у них не было Twitter, YouTube и бесконечных веток комментариев со ссылками от друзей, допустим, многие из них действительно жили в уединенных обителях, где не поощрялась праздная болтовня, – их все равно все время что-то отвлекало.

Более того: сами монахи были глубоко обеспокоены проблемой рассеянного внимания. Они пытались выявить причины и разрабатывали тактику борьбы с отвлекающими факторами. И хотя они жили в мире, очень сильно отличавшемся от нашего, это их противоборство предлагает нам свежий взгляд на вопрос рассеянности и сосредоточенности. Благодаря монахам понятно, что проблема ускользающего внимания намного старше наших технологий. Монахи напоминают, что наше сознание – часть глобальных и подвижных сфер в быстро меняющемся мире. И монахов до некоторой степени даже можно винить в этих наших неприятностях: отчасти мы резонерствуем по поводу собственного внимания из-за того, что более полутора тысяч лет назад так делали они.

Женщины и мужчины, о которых пойдет речь, жили во времена поздней Античности и раннего Средневековья, примерно с 300 до 900 года н. э. Они много думали о мышлении, поскольку одна из целей, определявших их деятельность, заключалась в воссоединении сознания с Богом и достижении такого состояния ума, в котором ничто не могло поколебать их внимания. В этом состоянии разум полностью охватывал просторы вселенной, выходя за пределы пространства и времени – «ясно-видящее» спокойствие, парящее над хаосом.

В течение всего означенного периода такой идеал вновь и вновь утверждался повсюду от Катара до Ирландии. Он появлялся в монашеских жизнеописаниях, руководствах, трактатах и даже заметках, оставленных на стенах в процессе благочестивых размышлений[3]. Но причина, по которой мы так часто встречаем его в текстах, вовсе не в том, что монахи умели хорошо справляться с рассеянностью. По их же свидетельствам, зачастую они делали это из рук вон плохо. С их точки зрения, проблема существовала изначально, частично являясь результатом дьявольских происков, частично – плодом собственной греховности, но прежде всего – следствием разрыва между Богом и его творением в начале времен. Впрочем, считали они, хоть рассеянность и общая беда всех человеческих существ, из этого не следует, что она морально нейтральна. Напротив, на них, монахов, это накладывает обязанность бороться с ней. Такая борьба стала чем-то вроде профессиональной характеристики: способность занимать свой ум по-настоящему важными вещами, отбрасывая менее значимые в этическом смысле альтернативы, и делала монаха монахом. Мы вполне можем разделить с монахами переживания по поводу битв с отвлекающими факторами. Их образ жизни и взгляды порой представляются нам на редкость причудливыми, но их внимание к работе ума способно вдохновить нас на переосмысление своего образа жизни и взглядов.

* * *

О том, как много значила концентрация внимания для христианских монахов поздней Античности и раннего Средневековья, свидетельствует, в частности, богатство метафор, используемых для ее восхваления. В хороший день разум инока был гибким, пылким, ясным. Он – разум – строил сооружения, доходящие до самых небес. Он проводил время с тем, что любит. Он был рыбой, плавающей на глубине, где ее невозможно поймать; кормчим, ведущим судно сквозь бурю; гончаром, выкручивающим глиняные сосуды; котом, не выпускающим из лап мышь; курицей, бережно высиживающей яйца {4}.

Со стороны было непонятно, как такое активное внутреннее состояние принимало совершенно, казалось бы, противоположные внешние формы. Пока монашеские умы сосредоточенно трудились, незаметно достигая мировых рекордов, их тела сохраняли неподвижность статуй. Говорили, что монах по имени Гор прожил в церкви 20 лет, ни разу не подняв глаз к потолку. Сара, по слухам, 60 лет обитала возле реки, так и не взглянув на нее. Мартин три года делил пещеру со змеей и совершенно не смущался этим. Калуппа молился в гроте, где змеи частенько падали на него сверху и обвивались вокруг его шеи – однако он ни разу не вздрогнул. Ландиберт стоял на голой земле и молился, пока снег не засыпал ему ноги по щиколотку. Иаков же молился на улице так долго, что снег засыпал его целиком, и соседям пришлось откапывать его. А прославленный монах Пахомий[4] переиграл целый отряд заглянувших на огонек демонов[5], которые отчаянно пытались его отвлечь. Демоны превращались в обнаженных женщин и садились с ним за трапезу. Они становились в строй, как солдаты, и маршировали взад-вперед, выкрикивая имя Пахомия. Они сотрясали стены его жилища. Они обвязали веревкой пальмовый лист и таскали его по земле, притворяясь строителями, двигающими камень с воплями и криками «раз-два, взяли!» – и всё надеялись, что Пахомий посмотрит на них и рассмеется. Но тот и бровью не вел в сторону мучителей. В непрекращающихся битвах за его внимание демоны неизменно проигрывали и в итоге исчезали {5}.

Но эта книга посвящена отнюдь не историям успеха, ибо торжествующие рассказы о достижениях монахов ведут к куда более интересной теме, а именно – с какими трудностями сталкивалось большинство монахов, так и не достигших полного контроля над своим вниманием. Сами монахи рассказывали и пересказывали байки о свершениях в области познания именно потому, что их внимание очень страдало от отвлекающих факторов. Даже эксперты в этой области постоянно терпели неудачи. Уважаемый монах и наставник по имени Иоанн Дальятский[6], живший в VIII веке на территории современного северного Ирака, как-то не удержался и пожаловался в письме брату, тоже монаху: «Я только и делаю, что ем, сплю, пью и отвлекаюсь» {6}. У Иоанна случались очень хорошие дни – он отлично знал, что значит быть полностью сосредоточенным, и писал об этом с пленительной теплотой. Но человеческие слабости брали верх и над ним.

Монахи описывали феномен рассеянного внимания по-разному. В основном речь шла об этаких внутренних отклонениях от курса, и иногда это было не так уж плохо. К примеру, в одной обители некий авва[7] по имени Иоанн, будучи занят плетением корзины, так погрузился в мысли о Боге, что сделал кромку в два раза больше, чем следовало. Другой монах, Иоанн Колов[8], попал в такую же ситуацию во время разговора с погонщиком верблюда. Он отправился в келью за веревкой, но внезапно увлекся благочестивыми раздумьями и совершенно забыл, за чем шел, заставив погонщика ждать снаружи. Наконец тот постучал в дверь и напомнил Иоанну о веревке. Иоанн опять взялся за дело, но снова отвлекся. С третьей попытки он справился с задачей благодаря тому, что непрестанно повторял себе вслух фразу «веревка, погонщик»: спасательный мнемонический круг для человека, витающего мыслями где-то в другом месте {7}. Монахи делились подобными байками, восхищаясь и забавляясь.

Но обычно отвлекающие факторы являлись или в виде дел, которые не хотелось делать, или в виде нежелательных мыслей. От таких вещей монахи как раз стремились избавиться, и весьма подходящий пример здесь дает нам Григорий Великий[9]. Прежде чем стать священником, а затем епископом Римским в 590 году, Григорий жил в монастыре. Он часто ощущал, что высокая должность сильно отвлекает его от столь любимых им созерцательных практик. Его «Диалоги», невероятно популярный текст в эпоху раннего Средневековья, начинаются с пролога: Григорий ускользает от своих рабочих обязанностей ради нескольких мгновений тишины, то есть чтобы отвлечься от того, что его отвлекает. «…корабль ума моего потрясается от волнений сильной бури»[10], – жалуется он священнослужителю, обнаружившему его тайное убежище, и далее излагает – своему собеседнику и своим читателям – череду историй о святых людях, которые вели более благой образ жизни, чем он сам {8}.

Впрочем, останься Григорий монахом вместо того, чтобы стать самым прославленным папой раннего Средневековья, вряд ли его дела обстояли бы намного лучше. У затворников тоже хватало занятий, вынуждавших их думать совсем не о том. Антоний Хозевит[11] (его монастырь находился на нынешней территории Западного берега реки Иордан) жаловался, например, что его очень отвлекают обязанности монастырского келаря {9}. Но более распространенная – и более серьезная – проблема заключалась в том, что, даже когда удавалось создать идеальные условия для сосредоточенной молитвы, монахи все равно испытывали трудности в концентрации на самом важном, то есть на Боге, на божественной логике, структурирующей мироздание от Сотворения до Страшного суда, и на своих моральных обязательствах внутри этой системы. Тянуться разумом и всем своим существом к высшим материям – ключевое требование в работе монаха, но куда важнее, что для них это был вопрос вечной жизни или смерти. На чаше весов лежала участь души монаха и даже участь других душ. Монахи не просто старались выполнить как можно больше работы. Эти женщины и мужчины стремились соответствовать самой этике спасения. Ставки достигли максимума.

Именно в таком ключе трактовал проблему рассеянного внимания и ее значимость один из самых ранних энтузиастов монашеской жизни Василий Кесарийский[12]. Василий считался искушенным учителем: в 370-х годах он служил архиепископом в римской провинции Каппадокия, и в его ведении находилось немало монастырей. Он потратил десять лет, чтобы записать свои размышления и наставления, родившиеся в беседах с их обитателями, и еще много веков после его смерти монахи сверялись с этими трудами. Василий говорил подопечным, что несобранность вступает в игру тогда, когда некто недостаточно старается угодить Господу, и настаивал, что бороться с ней – фундаментальная задача во всех аспектах монастырского обучения. «[Мы] не можем преуспевать ни в соблюдении всякой другой заповеди, [ни в самой любви к Богу и в любви к ближнему], – учил он их, – блуждая мыслями туда и сюда»[13] {10}.

Губительные последствия рассредоточенности стали сквозным мотивом в среде христианских монахов поздней Античности и раннего Средневековья. Опять-таки, всеобъемлющий интерес и беспокойство отразились в изобилии метафор. Отвлекающие факторы представали как змеиная кожа, которую следовало снять; мухи, которых приходилось отгонять; запахи, морочащие пса возле мясного рынка. А еще – «большое облако пыли», попавший в глаз волосок, засилье мышей, густой лес, предательское болото, пороги в реке, разбойники. То были злые ветра, треплющие деревья; груз, непосильный для корабля; чужаки, осаждающие город; кони, вырвавшиеся из стойл; воры, проникшие в дом. Из-за них монах задыхался, словно выброшенная на берег рыба, а молитвы его так и не рождались, все заканчивалось выкидышем {11}.

Не менее живо формулировались советы бывалых относительно рассеянного внимания. Так, своими аналогиями славился авва Пимен[14], влиятельный наставник из монашеской обители Скит (ныне Вади эль-Натрун, к западу от дельты Нила). Его остроумные высказывания составляют изрядную часть имевшей широкое хождение и изменчивой по части содержания книги Apophthegmata patrum («Изречения [египетских] отцов»), представлявшей собой набор историй о раннехристианских подвижниках, известных как «отцы-пустынники» и «матери-пустынницы», по большей части живших в Египте в IV – начале V века. Сирийская версия Apophthegmata приводит слова Пимена, считавшего, что «всякому пороку предшествует блуждание мыслей». Это замечание всплывает в Apophthegmata («Апофтегмах») и на других языках, тогда как в греческой рукописной традиции, известной как «Алфавитная коллекция», многие приписываемые ему афоризмы полны решимости помочь монахам в их борьбе с рассеянностью. Как правитель нанимает себе телохранителя, так и ум должен обзавестись таковым, будто бы говорил Пимен. Монах должен упорядочить свои мысли, как одежду в чулане, а нежелательные мысли ловить в бутылку, словно змею или скорпиона; хорошие же лучше пусть побулькивают на огне, чем остывают, как объедки, на которые сбегаются вредители {12}. Если же на такие выдумки воображения не хватало, под рукой всегда были популярные сравнения из области спортивных соревнований и военной подготовки: отвлекающие факторы изображались противником на спортивной арене или на поле боя – и их следовало одолеть. Милитаристский подход к вопросу блуждающего внимания – одна из причин, почему из бывших спортивных звезд и солдат получались хорошие монахи-новобранцы. Это было состязание на выносливость. Это была война {13}.

То, насколько распространены были монашеские метафоры для описания самого явления рассеянного внимания, отражает неустанные попытки этих самых монахов запечатлеть свой опыт познания. В этом смысле они мало отличаются от нас – мы тоже по-прежнему ищем точные метафоры, чтобы описать устройство и работу нашего мозга {14}. Однако, когда дело доходит собственно до решения проблемы, монахи оказываются более поднаторевшими, чем среднестатистический современный человек. Монахи твердо верили, что склонности ума можно изменить. Они пытались охватить проблему всесторонне, вдумывались в связь рассеянности и более сложных феноменов за пределами мозга, что привело к созданию немалого количества стратегий – и весьма изощренных – для достижения предельной сосредоточенности. В их сознании отвлекающие факторы были неразрывно связаны с такими феноменами, как общество, деньги, культура и так далее, а потому монахи стремились отрезать себя от этого мира, объединялись в новые сообщества с новым образом жизни на основе общих для них ценностей. Они меняли рабочий распорядок своих будней и вводили взаимную подотчетность. Они разрабатывали системы физических тренировок, чтобы улучшить совместное функционирование тела и ума. Они экспериментировали с книжными технологиями, мнемоническими изобретениями, практиками благочестивых размышлений и метапознания – и все для того, чтобы отточить внимание и с большей отдачей заниматься духовным ростом.

Монахи расходились во мнениях относительно методов (что уж говорить о метафорах!) и так и не решили проблему рассеянного внимания до полного своего удовлетворения. Им было прекрасно известно, что у всякой стратегии есть риски и изъяны. Их история не снабдит нас простыми решениями, но их сражения и победы и спустя века могут послужить предостережением и руководством к действию.

* * *

Сложности с концентрацией внимания не являются специфической приметой современного мира и современного опыта, и, судя по рассказам монахов, то же относится и к тревоге по поводу этой проблемы. По выражению нейробиолога Адама Газзали и физиолога Ларри Д. Розена[15], у нас «древний мозг»: и современные мы, и средневековые монахи получили в наследство от наших далеких предков одни и те же нейрологические механизмы – они-то и делают нас такими уязвимыми перед отвлекающими факторами. Но современные мы также унаследовали весьма специфически-монашеский и до некоторой степени специфически-христианский набор культурных ценностей, связанный собственно с процессом познания. Это не значит, что вопросы внимания и рассеянности волновали исключительно христианских монахов. Множество адептов духовного развития по всей древней Евразии стремились обрести покой и овладеть искусством концентрации. В тот же самый период даосские и буддистские монахи разработали разветвленную систему тренировки внимания. Одни их техники учили просто игнорировать отвлекающие факторы, переждать, пока они сами исчезнут; другие рассматривали посторонние мысли как некую греховную преграду или как знак блокировки кармы. В V–VII веках буддисты Центральной Азии, например, очень любили изображать демонов в виде вооруженных разбойников, угрожающих медитирующим монахам. (Особенно много таких свидетельств собрано в Турфанском оазисе, поселении на Шелковом пути, где, между прочим, с большим энтузиазмом воспринимали раннехристианские монашеские тексты в IX–X веках, а возможно, и раньше.) Так или иначе, очевидно, что раннехристианские монахи глубоко переживали из-за своей рассеянности, часто намного сильнее своих восточных современников. Этим христианским переживаниям суждено было столь долгое существование, что мы все еще разбираемся с оставленным нам наследством. По иронии судьбы в Европе и Северной Америке сейчас широко распространились и прижились медитационные практики родом как раз из Южной и Восточной Азии – и все потому, что мы сильно обеспокоены утратой способности концентрироваться. Это обстоятельство заслоняет тот факт, что самим беспокойством мы обязаны раннехристианской монастырской культуре: именно монахи заронили в нас семена тревоги {15}.

Философы эллинистического и римского мира подчеркивали важность внимательности – к своим мыслям и действиям, к настоящему, к божественному – и рассматривали ее как ключевой аспект владения собой. Но сама проблема рассеянности не особенно занимала их, хоть они и жаловались порой, что отвлекаются от насущного. Они склонны были видеть отвлекающие факторы как нечто внешнее, не относящееся к личности. Возьмем стоиков: философы, мыслившие в этой традиции с IV века до н. э., особенно отличились тем, что отвергли физику форм Платона, но, помимо этого, глубоко интересовались логикой и этикой, включая этику психологическую. Стоики рассматривали отвлекающие факторы, perispasmos, как различные обязанности и дела, мешающие человеку отдаться по-настоящему серьезной работе – философии, а источником таковых считали требования других людей и неумение правильно расставить приоритеты. Впрочем, они допускали, что и не отягощенные заботами философы могут неожиданно столкнуться с чем-то отвлекающим: люди вообще часто имеют дело с чем-то, чего не просили и не предвидели. Стоики назвали подобные внезапные встречи «явлениями». Контролировать эти «явления» человек, как правило, не мог – была ли то сцена в представлении, внезапное острое осознание неравномерности заработков, смерть друга и что угодно в этом роде. Но стоики полагали, что можно контролировать реакцию на них, и именно это имеет решающее значение. Они настаивали, что лучший способ реагировать на не слишком значимые вещи – это не реагировать вовсе: если твой выбор – не формировать никакого суждения или оценки, то ты освобождаешься от эмоций, присущих тому или иному исходу дела. Это и есть состояние покоя: смотри на явления бесстрастно, и они не смогут потревожить тебя или увести в сторону. Таким образом потенциальные отвлекающие факторы не становятся реальными отвлекающими факторами {16}.

Христианское монашество в большом долгу перед античной философской традицией Средиземноморья, включая стоицизм. Однако в вопросах рассеянности они не разделяли уверенности предшественников: им было недостаточно адекватно реагировать на внезапные события и сценарии, требующие внимания. Они полагали, что отвлекающие факторы могут проявляться в менее интерактивных формах и что сама по себе склонность отвлекаться есть некий врожденный недуг, нечто извечное, неосознаваемое, вплетенное в личность, ставящее под угрозу решимость человека концентрироваться на важных и благих вещах. Для многих христианских монахов рассеянность представлялась не какой-то потенциальной опасностью, а противником, уже прорвавшимся за крепостные стены и надежно утвердившимся внутри.

Этот чисто монашеский взгляд на вещи можно наглядно проиллюстрировать, сравнив две точки зрения на феномен праздного любопытства – одну из многих манер поведения, ассоциировавшихся у монахов с отвлечением мыслей. В I веке н. э. писатель и философ Плутарх посвятил этому вопросу небольшое сочинение «О любопытстве» (Peri polypragmosynes), вошедшее в сборник, ныне известный как Moralia. Плутрах считал себя платоником, но в текстах подобного рода не ставил перед собой цели защищать ту или иную философскую школу. Вместо этого он стремился убедить читателей из высших кругов, что философия как таковая может многое дать им в повседневной жизни. Его подход к докучливому любопытству четко укладывается в античную традицию отношения к рассеянности: подобно многим греческим и римским авторам до него, он осуждает сование носа не в свои дела прежде всего потому, что такое поведение – неподобающее и непродуктивное. Вот ты обсуждаешь сплетни, заглядываешь в жилища и повозки других людей, затаив дыхание ждешь последних новостей, читаешь надписи на стенах о том, кто кому лучший друг, пока идешь по городу, – все это отвлекает тебя от более интеллектуальных задач и от ответственности за собственные дела. Людям, и без того склонным к философской инертности, это позволяет и дальше ничего не делать. Плутарх указывает, что с возрастом черты праздно-любопытствующего нрава только усугубляются. Охотники до чужих дел, падкие на всякую диковинку, постепенно становятся настолько уязвимы для любых отвлекающих факторов, что теряют способность выделять действительно существенные вопросы {17}.

Примерно три века спустя монах по имени Иоанн Кассиан[16] также описывал праздное любопытство как проблемное поведение, но, в отличие от Плутарха, считал его симптомом куда более серьезного недуга. Сам Кассиан был общительным, любознательным и склонным к самоанализу человеком. На протяжении почти двух десятилетий он со своим лучшим другом, собратом-монахом Германом[17], странствовал по монастырям и обсуждал со сведущими коллегами способы дисциплинировать свою личность, а особенно – ум. И когда в начале V века Иоанн писал на основе этих бесед собственное монашеское наставление, он пришел к выводу, что праздное любопытство (curiositas на латыни) есть симптом ментальной нестабильности, а конкретнее – состояния, называемого «уныние» (acedia). Монах, пораженный унынием, одновременно чувствует неудовлетворенность и бессилие и настолько теряется перед задачей изменить себя или свое положение, что вместо этого прибегает к совершенно неадекватному занятию – мешаться под ногами у братьев и совать нос в их дела, словно надоедливый коллега или сосед.

Кассиан приписывает авторство этого диагноза апостолу Павлу (а тот был примерно на поколение старше Плутарха), но в его – Кассиана – трактовке отчетливо проступают признаки позднеантичного христианства, и в частности монастырской культуры. Рассеянность, отвлечение на чужие дела воспринимаются как и раньше: это уход в сторону от действительно важных обязательств. Но они уже не приписываются исключительно внешнему воздействию и не трактуются просто как предлог избежать настоящей работы и рефлексии. К тому же Кассиан утверждает, что в основе недуга лежит некое состояние сознания, ему могут быть подвержены даже те люди, которые твердо намеревались мыслить и действовать праведно. А поскольку болезнь произрастает из внутреннего смятения, то вылечить ее, просто избегая определенных внешних раздражителей или с помощью силы воли совершенствуя намерения и практики, нельзя. Инокам приходилось разбираться с рассеянностью методично и целенаправленно, и они видели в этом свою нравственную обязанность. Если мы сейчас чувствуем нечто подобное, отчасти нам следует благодарить за это раннехристианское монашество {18}.

* * *

Что же отвлекало монахов? В их солидном списке есть немало знакомых триггеров, например повседневные бытовые дела (и их количество), перегрузка информацией, другие люди. Однако все это мешает нам непосредственно в окружающем пространстве, а выдвинутые монахами метафизические предположения требовали более широкого взгляда на вещи. Главенствующая теория винила в рассредоточенности демонов. Уже в античном мире многие верили, что некие космические силы прямо влияют на людей, но в раннехристианской демонологии это влияние трактовалось как глубоко персонализированное. В извечной битве между добром и злом бесы задействовали в качестве оружия назойливые мысли, тщательно заточенные под сознание жертвы. Некоторым монахам казалось, что демоны способны читать их мысли – настолько искусно подбирался арсенал. Кассиан и Герман даже советовались с неким отче Сереном на этот счет, однако тот заверил, что даже бесам неведомо такое могущество, просто они превосходные аналитики человеческого поведения, не более того.

Это, впрочем, не делало демонов менее устрашающими, и именно поэтому они так густо населяют литературу поздней Античности, включая ту банду, что осаждала Пахомия. Сварливый настоятель Шенуте[18], возглавлявший значительное объединение мужских и женских монастырей в Верхнем Египте почти 80 лет, до самой своей смерти в 465 году, однажды поведал слушателям, что Христос отсек дьяволу все конечности, и с тех пор самая действенная часть князя тьмы – это его мысли. Но в отличие от Черного рыцаря Монти Пайтона этот персонаж вовсе не был шуточным. Монах, ведущий внутреннюю борьбу за сосредоточенность, не воспринимал дьявольское могущество всего лишь как метафору: бесы были буквальными противниками, иногда даже во плоти. Причем их коварное вторжение в сознание представлялось куда более зловещим, чем периодические внешние яростные нападки. Такая невинная вроде бы вещь, как внезапное желание прилечь и поспать, могла оказаться дьявольскими происками, утверждал Евагрий Понтийский[19] в IV веке. «Тела у бесов очень холодные, как лед», – предостерегал он; бесы прикасаются к векам или голове монаха, чтобы согреться, и монах впадает в дрему, зачастую во время чтения {19}.

Евагрий родился в причерноморской области Анатолия и после весьма извилистой карьеры, которая свела его со многими светилами эпохи, в конце концов осел в Келлии[20], одной из наиболее значительных обителей в дельте Нила. Там он обучался у почитаемых старцев и в конце концов сам стал учителем. Евагрий оказался, пожалуй, самым влиятельным египетским наставником в том, что касалось христианских монашеских учений и молитвенных практик, заслужив такие прозвища, как «просветитель ума» и «досмотрщик мыслей», хотя его труды вызывали и острые противоречия. Но поскольку монастырская культура в равной степени основывалась на традиции и экспериментах, монахи не боялись расширять полученное знание и не склонны были оставлять его неизменным. К примеру, Кассиан, протеже Евагрия, тоже верил в бесов, но предпочитал акцентировать внимание на личных слабостях и недостатках человека (vitia), видя в них более постоянный источник отвлекающих факторов. Кассиан предполагал, что большая часть этих слабостей – к примеру, гнев, желание или печаль, – изначально создавались как благие силы, и Бог поместил их в человеческие тела, чтобы вдохновлять людей на благие свершения. Однако в процессе неправедного применения они извратились, стали пороками и теперь мешают сосредоточиться {20}.

Другие монахи приписывали внутренние конфликты и сопутствующие им отвлекающие факторы воле (thelema, voluntas). Сам термин означал что-то вроде «эго», в том смысле, что они понимали волю как некую силу, одновременно и сохраняющую, и расщепляющую личность. Воля могла одновременно стремиться к противоречивым вещам, но имела склонность желать привлекательного, выгодного или комфортного, а не благого. Спутывая устремления человека, воля перекрывала ему доступ к Богу. Некоторые монахи, например катарский старец Дадишо[21], в конце VII века утверждали, что можно решить проблему рассеянности, укрепляя волю и направляя ее правильным курсом. Иные отстаивали диаметрально противоположный взгляд: причиной рассеянного внимания является не слабая, а сильная воля. Этой точки зрения придерживались в VI веке отшельники Варсонофий и Иоанн, ставшие духовными наставниками благодаря объемному потоку переписки с Фаватским монастырем неподалеку от Газы. Старцы полагали, что волю следует остругивать и кромсать на кусочки, отказывая ей во всех отвлекающих желаниях, едва те появляются {21}.

Пусть разные монахи с разной степенью накала винили бесов, личные пороки и волю – все они чаще всего верили, что в основании проблемы – один фактор, и он не из области личного, а из области первозданного. Рассредоточенное внимание изначально и как бы генетически явилось результатом исходного отделения человечества от Бога.

В начале, на заре существования мира, гласила эта теория, природа человека была целостна и незыблема. Но Адам и Ева, ослушавшись Бога и начав думать в первую очередь о себе, запустили процесс скатывания в зону умственных колебаний и создали разлом, причиняющий страдания всему человеческому роду от рождения до смерти. В одном из самых ранних сохранившихся монашеских текстов, письмах Антония Великого[22], написанных в 330–340-х годах, уже звучит мысль, что само это начинание – монашеская жизнь – есть попытка заделать разлом и воссоединиться с Богом. Позже, в IV веке, в сирийском сборнике проповедей происхождение рассеянности напрямую связывается с грехопадением. «Вначале Адам жил в чистоте. Он контролировал свои мысли. Но с тех пор как он нарушил веление Бога, тяжелые горы легли на его ум, и порочные мысли проникли в него и стали неотъемлемой частью его ума, и все же то не был естественный человеческий ум, потому как подобные мысли опоганены грехом». Склонность отвлекаться была симптомом травмы разделения. Неудачи в искусстве концентрации служили постоянным напоминанием об удаленности человека от Бога {22}.

Корни этой точки зрения уходят в библейский миф о сотворении мира, но здесь также присутствует легкий привкус неоплатонизма. В III веке египетский мыслитель Плотин предположил, что отвлекающие факторы не только расщепляют личность, но и отделяют человека от Бога, стало быть, духовная цель состоит в том, чтобы изъять эти факторы из поля зрения души, создать ясную и безупречную линию обзора, устремленную ввысь к божественному. Однако с точки зрения монахов, живших спустя столетие после Плотина, разум человека пал так низко относительно небесной равнины, что вопрос сосредоточенности просто не мог быть решен с помощью расчистки местности. Сознанию следовало сперва совершить вертикальное восхождение, отбиваясь при этом от отвлекающих мыслей, бесконечно донимавших его в горизонтальной плоскости. Ради желанного воссоединения с божественным требовалось задействовать все средства, имевшиеся в распоряжении у человека, – физические, социальные и психологические {23}.

Коротко говоря, монахи-христиане рассматривали рассеянное внимание как часть космической драмы, отзвуки которой особенно отчетливо доносились в тишину их келий. Одолеть рассеянность и дотянуться разумом до Бога стало их прямой обязанностью.

Сами монахи осознавали этот моральный и практический сдвиг в восприятии проблемы. Они даже зафиксировали его в одном эпизоде Apophthegmata patrum, пересказанном на греческом, латинском и сирийском языках. Группа философов-нехристиан решает провести своеобразное исследование аскетичности христианских монахов. Первый встреченный ими монах хорошо одет; он оскорбляет их, и они продолжают поиск. Дальше им попадается старик, которого они поначалу принимают за носильщика воды; они колотят его, но монах терпеливо сносит побои. Философы под большим впечатлением. Они объявляют его настоящим монахом и пытаются понять, как он умудряется сохранять такую безучастность. В ход идет сравнительный метод: он постится, и они постятся; он связан обетом безбрачия, и они тоже. Старец сообщает им, что верует в Божью благодать, а еще охраняет свой разум. Философы игнорируют замечание насчет Бога, но потрясены комментарием касательно ума. Они приходят к выводу, что в этом вся разница: «Мы не способны так сторожить свой ум». И с этим удаляются {24}.

Мы видим в этом рассказе историческую прозорливость, однако имеются в нем и некоторые искажения: он преуменьшает значимость собственно борьбы монаха за достижение подобного контроля; он приписывает разницу в ментальных привычках способностям, а не противоположным культурам познания. Само же соперничество между монахами и философами скрывает факт их взаимодействия, предшествующего этой постановочной сцене. При этом в тексте четко фиксируется идея, что монашеская заинтересованность в решении проблемы беспрецедентна. И еще кое-что верно подсвечено в данной истории: в ней два монаха, и один не сумел показать себя с хорошей стороны – тонкий намек на тот факт, что «монастицизм», само явление монастырской жизни даже на раннем этапе представляло собой культуру довольно разномастную и порой состязательную, и это внутреннее разнообразие тоже сыграло большую роль в истории феномена рассеянного внимания.

* * *

Монашество предполагало не только эксперимент; в эпоху поздней Античности и раннего Средневековья оно зачастую предполагало соревновательность. Четко определенных монашеских орденов с IV по IX век просто не существовало. По меткому выражению двух историков, то была эра «монастырской лаборатории». Или, если прибегнуть к терминологии христианина Закхея[23], которую он в начале V века использовал в вымышленном диалоге с философом Аполлонием, имелось множество видов монахов (diversa genera monachorum), а монастырские практики были весьма разнородны (multiplex) {25}.

За 500 лет монахи и поддерживающие их сообщества создали так много различных наработок и теорий, что в данной книге получится лишь слегка пробежаться по верхам. Даже сам термин «монашество» являлся полемичным и неустойчивым. Однако «лаборатория» трудилась не покладая рук и невероятно обогатила историю проблемы рассеянности. Все монахи сходились на том, что проблема очень серьезная, и предложенные ими способы ее решения захватывающе разнообразны.

Изучая историю раннехристианского монашеского движения, все время поражаешься, насколько ее пронизывает вездесущая напряженность между колоссальным разнообразием взглядов, с одной стороны, и общими для всех идеалами и полемикой – с другой. Эта напряженность пронизывает и книгу в ваших руках. Наш рассказ охватывает пространство Ближнего и Среднего Востока, Средиземноморья и Европы в период посленикейского и раннесредневекового христианства в рамках общепринятой хронологии (или в соответствии с политической хронологией – в период, связанный с правлением римлян, Сасанидов, «варварских» королей, Византии, династий Омейядов и Аббасидов). Эта напряженность также связывает различных «сектантов». Монахи, которым важны были конфессиональные ярлыки, называли себя православными (orthodox) или католиками, исходя из того, что именно их версия христианства – всеобщий образец. Конкурирующие группы христиан именовались еретиками, для них придумывали уничижительные прозвища, клеймящие их как приверженцев какого-нибудь заблудшего главаря. Однако многие монахи оставались безразличны к подобной риторике, и в этой книге мы тоже будем ее избегать, поскольку монашеский дискурс сам по себе часто шел вразрез с догматическим учением и редко заканчивался полным согласием относительно того, что истинно, а что нет.

Соответственно я использую термин «монах» в очень широком смысле, включая в него всех женщин и мужчин, которые экспериментировали с разными формами монашества. Христиане поздней Античности и раннего Средневековья применяли много существительных для деятелей монашеского движения, но ключевые термины применимы для обоих полов: monachos/monache в греческом и коптском, monachus/monacha на латыни, iḥidaya в сирийском, rahib/rahiba в арабском и mynecenu/munuc в староанглийском {26}. Такое равновесие в терминологии отражает широко распространенное убеждение, что монашество в христианстве рассматривалось как универсальная, открытая для всех возможность, равно подходящая мужчинам и женщинам: в монастырь мог уйти любой человек. Впрочем, это не означало, что они получали одинаковый опыт. Пол иногда накладывал существенный отпечаток на роль в монашеском движении. И хотя в письменных источниках хватает случайных упоминаний о монахинях, чтобы прийти к выводу об их значительном количестве, все же женщины представлены там недостаточно; скажем, истории об отцах-пустынниках куда более многочисленны, чем истории о матерях-пустынницах. В любом случае имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что монахи и монахини ставили перед собой похожие когнитивные цели, а также о том, что те и другие влияли друг на друга и обменивались результатами экспериментов.

Источники по раннехристианской монастырской культуре, имеющиеся в нашем распоряжении, ограничены, но их корпус все равно необычайно богат. Монахи были, прямо скажем, одной из наиболее «разговорчивых» прослоек общества в период поздней Античности и раннего Средневековья. Многие их письменные труды появились как часть экспериментов по разработке новых способов осмысления монашеской жизни и поиску решений тех проблем, которые этот образ жизни порождал {27}. Этот материал, как любые исторические источники, не очень прост для толкования, и ученые предупреждают, что складывающаяся по ним картина неизбежно фрагментарна. Но те же исследователи обнаружили, что монастырская культура вовсе не была герметично изолированной. Христианские обители исполняли функции консультативных, финансовых и научно-исследовательских центров, благотворительных организаций, компаний-застройщиков, литургических точек сбора и праздничных площадок. Многие из них получали материальную поддержку в разных формах – начиная с очень скромных приношений и заканчивая земельными пожертвованиями от христианских, зороастрийских и мусульманских правителей. Некоторые привлекали мусульманскую знать, которая уважала их дисциплину (и любила их книги и вино). Некоторые вершили акты насилия в качестве прирученных террористов или санкционированных государством «ударных частей». Иные выступали как миротворцы {28}.

Что это значит в отношении нашего материала? Пусть мы никогда не узнаем, сколько именно бесов одолел Пахомий, но разошедшиеся повсюду рассказы о его битвах отражают живой интерес к проблеме рассеянного внимания и средствам ее решения. Борьба с посторонними мыслями была насущной необходимостью в той работе, которую монах выполнял на благо общества (как видно в главе 1). В более общем смысле когнитивные свершения монахов из соседней обители или с далеких скалистых гор захватывали воображение множества людей, до которых доходили рассказы о них. Люди находили утешение в том, что какие-то мужчины и женщины способны на подвиги сосредоточенности и что составленная из таких героев звездная команда устремляет свой разум ввысь на службе чего-то более великого.

В книге «Блуждающий разум» мы проследим подход монахов к проблеме, двигаясь снаружи внутрь. Начнем с решения сосредоточиться на Боге и последовательно пройдемся по разным идейным и практическим уровням: начнем с мира, который они оставили, проникнем в сообщества, к которым присоединялись, тела, которые тренировали, книги, которые читали, размышления и воспоминания, которые конструировали, метапознавательный мониторинг, который они устанавливали у себя в уме, и закончим мимолетными мгновениями предельного внимания, которые довелось пережить кому-то из них. Многие техники, изобретенные монахами для защиты от отвлекающих факторов, все еще применимы сегодня, и некоторые весьма напоминают современные методы. Однако те их взгляды, которые вскрывают пропасть между нами, завораживают ничуть не меньше. Христианские монахи, может, и наградили нас своей зацикленностью на проблеме рассеянного внимания, а заодно и некоторыми стратегиями борьбы с ней, но не все из их опыта сообразуется с настоящим. Их сознание порой работало совершенно неожиданным образом.

1. Мир

В сегодняшнем мире, ощутив полную беззащитность относительно рассеяния внимания, мы отключаемся: объявляем во всеуслышание, что временно покидаем социальные сети, уходим на цифровой детокс, удаляемся в лесные хижины. Пока отключение длится, нам становится легче, мы убеждаемся, что наш ум все еще способен пребывать в покое. Но подобные меры – временное решение, да к тому же не всем доступное, и полное удовлетворение так никогда и не наступает.

Наши попытки показались бы монахам поздней Античности и раннего Средневековья вполне осмысленными. Они тоже по-своему «отключались», когда делали первый шаг на пути к большой цели – сконцентрироваться на Боге и своих моральных обязательствах в пределах его Творения. Правда, их уход от общества совершался, предположительно, навсегда, ведь посторонние мысли и дела – неотъемлемая черта этого самого общества. Нужно было отказаться от мира целиком, а не от какой-то его отдельной части.

Называют немало мест, откуда родом концепция разрыва с миром, да и сами монахи по-разному рассказывали, откуда она взялась. Толкователь по имени Астерий[24], писавший в начале V века, назначил первым отшельником Адама, ибо до появления Евы тот жил в тихом уединении. Другие усматривали корни монашества в истории Моисея, чья покорность Богу вызрела в пустыне. Третьи же возводили монашеский «род» к книге Деяний, где апостолы описываются как люди, у которых «было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее»[25]. Сегодня в научно-популярной литературе вы чаще всего прочтете, что первым христианским монахом являлся Антоний (ок. 251–356 гг.), а его собрат египтянин Пахомий (ок. 292–346 гг.) – тот самый невозмутимый Пахомий, с которым мы уже встречались, – основал первую монашескую общину. Однако отшельники существовали и до того, как Антоний удалился в пустыню, равно как и монашеские обители существовали до того, как Пахомий принялся собирать их вместе около 320 г. Исторические упрощения почти такие же древние, как сама идея монашества. Позднеантичных и раннесредневековых христиан так же, как и нас, влекли истории об истоках вещей и явлений, и в данном случае они фокусировались на нескольких фигурах, ставших звездами международного масштаба благодаря некоторым необычайно популярным текстам {1}.

Впрочем, рассказы об истоках монашеской жизни отдельных личностей доставляли не меньшее удовольствие: переломный момент истории, то есть свершившийся выбор уйти из мира – сколько бы раз он ни повторялся, – неизменно будоражил умы. Моисей Мурин[26] отрекся от разбойничьей жизни и стал монахом. Пастух Аполлон убил беременную женщину, чтобы посмотреть, как выглядит плод у нее в чреве, а затем бежал в монастырь, чтобы каяться и искупать вину. Сахдона[27] шел на купеческом корабле в Индию, когда на судно напали пираты, и он поклялся, что примет монашество, если уцелеет. Некто Павел застал свою жену с другим мужчиной; он развернулся и направился прямиком в пустыню, учиться у самого великого Антония {2}.

Большинство монахов не могло похвастаться столь драматичными биографиями, но какими бы фантастическими ни казались эти байки, в них очень точно отслеживался весьма важный для всякого инока критический момент {3}. Монашеская жизнь начиналась с отказа от «мира» и поворота к новой этической системе. В этой точке и происходило conversio – разворот на 180°.

Сам «мир» по природе своей не был плохим. Обращаясь к повествованию о его началах, изложенному в Книге Бытия, христиане обычно приходили к выводу, что все созданное Богом – благое. Просто слово «мир» также служило эвфемизмом для состояния поглощенности житейскими заботами. Речь шла о семье, друзьях, собственности, работе и повседневной рутине; о судебных тяжбах и бесконечных разговорах насчет урожая и скота; о сплетнях и новостях. Речь шла о будничной жизни, полной треволнений, травм и тривиальности, где всё требует внимания {4}.

В общем, хоть мир и хороший, христиане – и особенно монахи – рассматривали его по сути своей как нечто, отвлекающее от Cоздателя этого мира. Епископ и теоретик монашества Василий Кесарийский утверждал, что «невозможно продвинуться в таких размышлениях и молитвах среди множества всего, которое тащит душу туда и сюда и держит ее в путах мирских дел». Спустя почти полтысячелетия аббат Хильдемар[28] из Чивате сформулировал мысль еще проще: нельзя сосредоточиться на двух вещах сразу. Василий и Хильдемар не удивились бы, узнав от нейрофизиологов и психологов XXI века, что наш мозг действительно не способен выполнять много задач сразу, если только речь не идет о рефлекторной деятельности. Он может лишь метаться между разными задачами и структурами, отчего быстро теряет эффективность {5}. Вот и монахи считали, что человек не в состоянии нормально сосредоточиться, если не сократить объем потенциального «множества всего». Мир населен людьми, которые безразличны к духовному росту и по уши погружены в привычные дела, постоянно требующие внимания и мешающие изменить жизнь.

Монахи сохраняли это ощущение, даже когда христианство в Европе и Средиземноморье превратилось из религии меньшинства в религию большинства – всего-то за пару столетий с IV века. В конце Античности и начале эпохи Средних веков жизнь большинства христиан (а также иудеев, язычников, зороастрийцев, манихеев и мусульман) определялась отнюдь не только их религиозной принадлежностью, даже если сам человек имел серьезные намерения по этой части {6}. Именно от такого многовекторного мира и бежали монахи ради более единонаправленной цели – предаться божественному. Монашество привлекало очень разных людей, однако все они постепенно обнаруживали, что мир нельзя ни бросить насовсем, ни утихомирить полностью. На овладение искусством сосредоточенности уходила целая жизнь.

* * *

Уже в самом начале пути монахи сталкивались с намеками на вызовы, ожидающие их в новой жизни. Большая часть обращений происходила не так эффектно, но и не так просто, как в историях Моисея, Аполлона и Сахдоны. Многим приходилось тяжело даже на предварительной стадии «ухода». Например, за десятилетия до того, как Мар Йонан[29] стал почитаться святым мужем в регионе Персидского залива, он переживал такое давление со стороны родителей, прочивших ему медицинскую карьеру, что предпочел вообще не говорить им о своем желании уйти в монахи, а дождаться, когда его отправят из дома изучать лекарственную ботанику, и сбежал уже оттуда. Похожий случай произошел в Северной Галлии, на пару тысяч километров северо-западнее Персидского залива (ныне Северо-Восточная Франция). Отпрыск одного знатного семейства по имени Вандрегизель[30] очень боялся признаться родителям в своих мечтах о монашестве, поэтому дотерпел до женитьбы и только тогда приступил к действиям, а именно убедил супругу вместе уйти из мира, и, говорят, она этой идеей весьма воодушевилась. Ему очень повезло, потому что, вообще-то, уход от супруга или супруги без его или ее согласия считался деянием безответственным и иногда противозаконным. Но не только семья стояла у Вандрегизеля на пути. Он состоял на службе при королевском казначействе у монарха, который требовал, чтобы чиновники высокого ранга лично испрашивали у него дозволения покинуть двор и уйти в монастырь, и хотя король сам был христианином, он далеко не всегда хотел их отпускать. Вандрегизель (как и Мар Йонан) попытался в принципе избежать этого разговора и просто удалился без уведомления, однако был вызван обратно ко двору и вынужден защищаться перед королем и бывшими коллегами {7}.

Христиане на противоположном конце социальной лестницы обнаруживали, что главное препятствие в уходе из мира – это, как ни смешно, недостаток ресурсов. Предполагалось, что монах отказывается от всего, чем владеет, но при этом после обращения ему нужно было как-то содержать себя. Упорное движение к цели оказывалось в некоторой степени привилегией, и особенно трудно приходилось малоимущим женщинам. Помимо всего прочего, девушки, как правило, вступали в брак в более юном возрасте, чем юноши; то есть женщины, избравшие монастырь вместо брака, зачастую были просто подростками. В этих условиях некоторые из них вступали в фиктивный брак с мужчиной-аскетом, и пара просто по-соседски делила жилище. Подобные взаимовыгодные сделки зафиксированы еще в начале четвертого столетия и продолжали существовать в течение нескольких веков: они позволяли поделить расходы, облегчали ведение хозяйства и, возможно, обеспечивали некоторую физическую защиту, отнюдь не лишнюю. Так, Аврелий Августин[31], епископ из Северной Африки, теолог и покровитель монахов, описывает случай, когда одну североафриканскую отшельницу изнасиловал работник, служивший у владельца этих земель. А монах по имени Иоанн Мосх[32] рассказывал об инокине из Александрии, пострадавшей от настырного преследователя {8}.

Преступники, впрочем, не единственные люди, тащившиеся за иноками в их новую жизнь. «Мир» просачивался в монашеское существование и вполне ненасильственными путями. Мы знаем примеры, когда слуги, рабы и вообще все члены домохозяйства вместе с господином уходили в монастырь, а там уже растворялась иерархичность их отношений. Некоторые семьи отдавали в дар монастырю детей, они назывались облаты; и смысл заключался не в том, чтобы избавиться от них (по крайней мере, в норме), а в том, чтобы создать крепкую связь с монахами и их святыми покровителями. Члены одной семьи уходили в монастырь вместе, друзья уходили в монастырь вместе. А кроме того, монахи приносили с собой воспоминания. Способы не пускать память о прошлом в благообразные размышления были, мы еще поговорим об этом позже. Однако монахи не всегда хотели расставаться с этой памятью. Ирландская поэтесса Дигде приняла монашеские обеты в старости, будучи вдовой, но и тогда с удовольствием вспоминала годы, когда была красивой и нарядной девушкой, наслаждалась сексом с молодыми королями и веселилась на пирах {9}.

Невозможно было полностью отречься от мира и его искушений. Только смерть обеспечивала полное отречение. Возьмем монаха по имени Франге, который в VIII веке, когда Египтом правили Омейяды, обосновался в могиле фараона в местечке Джеме. Несмотря на замогильную обстановку, Франге не терял связи с живыми. От него осталась куча писем, написанных на осколках керамики, – археологи обнаружили их прямо в гробнице. Судя по этим остраконам, он состоял в переписке более чем с 70 корреспондентами обоего пола, и большинство из них – миряне. Он слал им приветы, просто чтобы поддерживать связь. Он отправлял благословения им, их детям и их скоту. Он напоминал, что они задолжали ему за работу (чтобы содержать себя, Франге изготавливал книги и ткани). Он просил одолжить ему кое-какие тексты. Он просил передать ему кардамона. Он приглашал в гости. Но иногда он также писал, что хочет побыть в одиночестве {10}.

Авторитетные деятели монастырского движения часто указывали, что отречение и обращение не происходят в один момент. Все это часть продолжительного процесса отделения от материального мира, и в долгосрочной перспективе их ждет тяжелая нагрузка. Игумен Синайского монастыря Иоанн Лествичник[33] писал в VII веке, что, вообще-то, «если бы люди вполне осознавали это, никто не отрекся бы от мира» {11}. Даже когда человек принимал фундаментальное решение отказаться от всего, ему постоянно приходилось прикладывать усилия, чтобы освободиться от собственности, социальных связей, повседневных драм и прочих вещей, до сих пор поглощавших внимание.

* * *

Единой готовой формулы для подобного освобождения просто не существовало. Монахи обрезали эти нити по-разному, поскольку разграничить «мир» и «отречение» означало распределить по категориям вещи и понятия, очевидным образом не укладывающиеся в эти категории. Что отвлекает от Бога, если Бог во всем? Что отвлекает человека от его морального долга, если личность – часть целостной космической системы?

Обязательный отказ от имущества, например, на практике принимал разные формы. Монахи любили рассказывать истории об отшельниках, которые доводили отказ от собственности до того, что отдавали даже свои Евангелия. Но про такие случаи и судачили оттого, что происходили они редко. В конце IV века Августин всячески уговаривал женщин и мужчин, живших в подконтрольных ему монастырях, раздать все свое добро. И все же, как явствует из его писем, у иных монахов уходило довольно много времени на полное избавление от имущества – как правило, потому, что сначала им требовалось обеспечить надежное будущее своих матерей, братьев, сестер и прочих зависимых родственников. А если они жили на территории Римской империи и принадлежали к слою городской администрации, то, прежде чем отречься от мира, им приходилось сперва улаживать всякие бюрократические и налоговые дела. Финансовые договоренности были вопросом щепетильным, даже для людей, не обремененных особыми фискальными трудностями, а потому некоторые монастыри предпочитали юридически оформлять акт полного отказа от имущества и настаивали, чтобы перед постригом будущие монахи уступили всю собственность и подтвердили это письменно. Состояние могло отойти монастырю или любому человеку на выбор, главное уже на старте окончательно и бесповоротно отказаться от всего имущества {12}.

На противоположном конце шкалы находятся многие египетские монастыри, позволявшие сохранять личное имущество вплоть до IX века. Об этом свидетельствуют записанные на папирусе контракты и прочие юридические документы, откуда явствует, что отдельные монахи владели и различным образом распоряжались землей, мастерскими, рабами и даже своими кельями. А в Средиземноморском регионе братья искали какую-нибудь халтуру на стороне, чтобы подзаработать, – иногда не ради наживы, а просто от беспокойства за свое будущее. Например, Иоанн Кассиан, весьма проницательный психолог, встречал монахов, сильно обеспокоенных тем, что они могут заболеть или состариться и не иметь средств на лечение. Он не считал, что таковое беспокойство – достаточное основание для приносящей доход подработки, но соглашались с ним, очевидно, не все {13}.

Противоречивые подходы отражают расхождение во взглядах на сам вопрос: обладают ли сами по себе собственность и подработка такими свойствами, которые непременно засасывают монаха в пучину? В конце концов, цель ведь не просто в отказе от материального имущества. Для монаха это лишь предварительное условие перед отречением от главного владения – «своего тайного достояния, то есть ума и мыслей» (как это формулировалось в одном популярном сборнике наставлений IV века) {14}. Настоящей ценностью считалось обладание не собственностью, а вниманием, и монахи приходили к очень разным выводам насчет того, как личные вещи влияют на мысли, и, соответственно, как с ними, вещами, поступать. Некоторые заключали, что определенные формы владения имуществом вовсе не вредны для монашеского сознания.

В одних обителях от братьев требовали, чтобы они не говорили о вещах «мое», в каких-то считалось, что вся одежда – общая. Но где-то каждого монаха обеспечивали личным комплектом одежды, и в некоем сирийском уставе даже разрешалось эту одежду подписать. В том же духе монахини аббатства Амаж в Галлии сделали себе личные глиняные кружки и после обжига запечатлели на них разные послания, причем как минимум одна из сестер оставила нам свое имя: Огхильда {15}.

Непросто обстояли дела и со спальнями. В большинстве обителей каждому монаху выделялась отельная кровать, а у некоторых имелись свои кельи. Но братья и сестры быстро скатывались к мысли, что кельи или дормитории – это такая личная зона для хранения «своих» вещей, и их охватывали собственнические чувства. Поэтому в монастырях часто запрещали вешать замки на двери и запирать сундуки и шкафы (хотя археологические находки показывают, что порой монахи держали под замком и двери, и мебель для хранения). Братьям также запрещалось прятать вещи под матрасами {16}.

Предпринимались специальные меры и для отречения от общества. Недостаточно было просто сменить место жительства и перебраться в монастырь. Семья и друзья продолжали угрожать вниманию новообращенного. Допустим, монах мог вспоминать прекрасное родительское имение, а свою «маленькую келью» считать «отвратительной». Во время молитвы он мог представлять дорогого человека, тем самым создавая разрыв между произносимыми словами и сознанием. Вместо того чтобы видеть духовные сны или просто мирно спать, он мог страдать от кошмаров, в которых его родные попадали в тюрьму, оказывались в нищете или умирали. Монахам, родным по крови и оказавшимся в одной обители, рекомендовалось держаться подальше друг от друга. Хотя христианская культура с ее идеей братства и общности глубоко уходила корнями в римские семейные ценности и хотя проповедники, обращавшиеся к мирской пастве, убеждали, что можно одновременно быть преданным семье и Богу, монастырская литература склонялась к тому, что это вещи диаметрально противоположные. Служение на благо семьи – одно, а монастырская жизнь – совсем другое, и эти полярности соперничают в борьбе за внимание инока {17}.

Именно поэтому в большинстве монастырей настоятели и настоятельницы просматривали корреспонденцию подопечных, а в некоторых запрещались посылки. Папка «входящие» могла быть вовсе не переполнена, а монах все равно отвлекался: даже редкие письма или подарки укрепляли социальные связи, конкурировавшие с другими делами инока {18}. По тем же причинам монахам не следовало принимать приглашения на званые ужины, свадьбы, да и на строго христианские торжества тоже. Им предписывалось не проводить крещения и не становиться крестными, не участвовать в чествованиях святых, проводимых в местных церквях и на погостах. И дело было не столько в занятости; дело было в гравитационной силе любых занятий вообще. Как говорилось в «Уставе Тарнского монастыря» VI века, в каждом подобном случае «жизнь этого мира захватывает обратно тело и ум» монаха не только на несколько часов самого праздника, но и на долгое время, пока монах хранит воспоминания о нем {19}.

По тем же самым причинам визиты родни тоже считались проблемой. Монахи в основном периодически встречались с кровной семьей, но эти встречи вызывали противоречивые чувства. Франге (общительный обитатель гробницы) поддерживал регулярные контакты со своей сестрой Цие, которая часто выполняла его мелкие поручения. Но личного визита Франге – не просто дежурного прихода за приготовленной ему одеждой, а полноценного визита – Цие пришлось настойчиво добиваться. Сестра Бенедикта Нурсийского[34], Схоластика, тоже монахиня, обычно виделась с братом раз в год, но стоило ей однажды попросить его продлить беседу, для его согласия потребовалось чудо. Еще более драматична история отца-пустынника Пиора[35], который в течение 50 лет после пострига не выходил на связь с семьей. Даже его коллеги-отшельники сочли такую строгость чрезмерной, и когда сестра Пиора написала им, чтобы разузнать о судьбе брата, они заставили его встретиться[36] с ней. Иона из Боббио[37] отправился повидать родителей после девяти лет разлуки, но в день прибытия заболел и счел это знаком, что нужно незамедлительно возвращаться в скит {20}.

Чутье подсказывало монахам, что стоит прислушаться к амбивалентным ощущениям в этих ситуациях, так как любое путешествие, любой выход в «мир» может увести их с верного пути. Монахи-отшельники, жившие поодиночке, ободряли друг друга не искать предлогов для выхода наружу, а продолжать молитву, а членам монашеской общины обычно вообще полагалось получить дозволение настоятеля. Сами игумены и игуменьи довольно часто выезжали по разным пасторским и политическим делам; порядочно странствий выпадало также на долю монахов, которые обслуживали юридические нужды своей обители. Но даже обсуждение чьих-то чужих поездок отвлекало от главного. Реальные или словесные путешествия усиливали вероятность ментального отклонения от курса, а это могло привести как к малым прегрешениям вроде праздного разглядывания людей, так и к злостным вроде контактов с секс-работницами {21}.

Лучше всего было вообще никуда не выходить. Но если поездка абсолютно необходима, монаху предписывалось не отводить глаз от цели – иногда в буквальном смысле. В общественных местах христиане и нехристиане часто узнавали монахов по устремленному вниз взгляду. Один устав предлагал такой полезный трюк: в дороге монах должен заучивать наизусть псалмы, записанные на дорожных дощечках. И все же самое главное – «запереть свою любовь у себя в келье», как это было сформулировано в одном уставе конца V века. «Вы должны видеть в ней рай» {22}.

* * *

Принятие монашества и отказ от мира давались еще сложнее тем женщинам и мужчинам, которые не становились отшельниками или членами общин. Они сознательно выбирали самоотречение, послушание и молитву, но продолжали жить у себя или же вовсе не имели дома, а переходили с места на место, питаясь тем, что принесло подаяние, покровительство или и то и другое разом. Пусть им приходилось несладко, но их опыт отстранения от мира ясно говорит о том, что физическая изоляция отнюдь не являлась обязательным условием монашеской жизни.

Молодая женщина из Каппадокии по имени Макрина[38], сестра Василия Кесарийского и Григория Нисского[39], в 12 лет, после внезапной смерти жениха приняла решение жить «сама по себе». На практике вышло, что она так и не вышла замуж, но продолжила жить со своей семьей, выполняя работу, которую ее состоятельные родители обычно поручали домашним рабам. Группы мужчин и женщин, известных в сирийской традиции как «сыны и дочери завета», также продолжали жить по домам со своими семьями или друг с другом – в тех самых жилищах, где обитали до обращения к новой жизни. Они просто отстранялись от всех хозяйственных занятий, судебных дел и военной службы, воздерживались от мяса и вина, не вступали в брак, учили наизусть псалмы, помогали бедным и постоянно молились. Во всяком случае, этого ожидал от них местный епископ, Раббула Эдесский[40]. А вот изрядный корпус письменных источников из Египта свидетельствует, что монахи, жившие там по домам, продолжали участвовать в делах своей общины намного больше, чем Раббула счел бы уместным в Северной Сирии: например, они сдавали комнаты в своих жилищах и посещали судебные тяжбы {23}.

В IV веке египетские монахи, отошедшие от мира – и неважно, поселились они в монашеской общине ли нет, – называли себя apotaktikoi и apotaktikai – «отрекшиеся». Но этот термин продержался недолго, и вскоре начались споры, кто же по-настоящему заслуживает звания «монах». Уже в конце столетия критики обвиняли странствующих монахов в том, что они не могут сами себя содержать, и карикатурно изображали как их, так и тех, кто остался жить дома, ленивыми, эгоистичными и невнимательными. В V веке настоятель Нил Анкирский[41] описывал странствующих монахов как превосходных мерзавцев, неспособных контролировать свои порывы. Два тесно связанных латинских текста – «Правила учителя»[42] и «Устав Бенедикта» – категорически отвергали домашнее монашество и обвиняли оставшихся дома в том, что они «творят что хотят» и не следуют никаким правилам. Леандр Севильский[43] в VI веке внушал своей сестре Флорентине[44], что пребывание в городе – это форма «частной жизни», все время оттягивающая внимание человека. «Избегай ее!» {24}

Упреки и обвинения не стихали веками, потому что часть монахов так и продолжала жить в домашних условиях, а другая – бродяжничать. Противники подобной жизни выдвигали в основном философские возражения, но, кроме того, они ощущали угрозу в этих формах духовного наставничества, а их претензии порой имели отчетливый классовый или гендерный оттенок. Мужчина, всю жизнь трудившийся на ферме, мог вдруг совершить карьерный скачок до харизматичного странствующего советчика, и таким авторитетам часто покровительствовали дамы. А что до домашнего аскетизма, то, хоть он и был доступен кому угодно, похоже, что среди вступивших на эту стезю христиан преобладали женщины. Возьмем для примера хорошо обеспеченное источниками место и время: объемные пачки папирусов, сохранившиеся в египетском городе Оксиринхе[45], показывают, что на каждого мужчину apotaktikoi приходилось две женщины apotaktikai.

Впрочем, если женщины, избравшие этот путь, были богаты и могущественны, то критики подбирали слова с осторожностью. Имеющий хорошие связи заядлый спорщик Иероним[46] (которого позже будут почитать как святого и отца церкви) как-то раскритиковал домашний аскетизм перед своими друзьями, которые как раз его и практиковали. Одна из присутствовавших дам, Марцелла, даже переделала имение на Авентине под своего рода центр для таких подвижниц. При этом Иероним – сам будучи монахом, не единожды перебиравшимся с места на место! – не хотел выставлять себя прямым обвинителем этих знатных римских женщин, ведь они были его подругами, а кроме того – финансовыми покровительницами. Так что он заклеймил неких безбожных монахов словом «Remnuoth», изобретя этот загадочный термин на основе какого-то коптского выражения; подразумевалось, что это какие-то ненормальные египетские выдумки, проникшие в Рим. То есть он не сказал своим друзьям, что они плохие монахи и монахини, он сказал, что некоторые монахи и монахини, живущие в домашней аскезе, плохо справляются с монашескими задачами {25}.

Но не все с пренебрежением относились к домашним христианам-аскетам. Иоанн Руф[47], монах, писавший на рубеже V–VI веков, превозносил правящее семейство королевства Иберия[48] на Кавказе за то, что они «живут монашеской [жизнью]», продолжая при этом управлять страной. Автор монашеских житий Иоанн Эфесский[49], писавший спустя полвека, невероятно восхищался двумя братьями и деловыми партнерами, практиковавшими крайнюю аскетичность, но умудрявшимися при этом оставаться уважаемыми купцами – благодаря честности в делах и щедрым благотворительным пожертвованиям. Пустынный старец Пиамун[50] (не путать с любителем аналогий Пименом) рассказывал как-то Кассиану и Герману об одной верующей женщине, жившей в богатом доме, унаследованном ею от родителей в Александрии. Эта дама попросила епископа Александрийского прислать к ней какую-нибудь обнищавшую вдову, чтобы позаботиться о бедняжке. Но отправленная вдова оказалась такой смиренной и прилежной, что затворница обратилась к епископу с просьбой прислать кого-нибудь другого. Епископ, раздраженный всеми этими метаниями, послал к ней злую и болтливую пьяницу, которая не только оскорбляла хозяйку, но и поднимала на нее руку, но затворница без колебаний приняла ее. Пиамун рассказывал эту историю, чтобы пристыдить собратьев-монахов: эта александрийская женщина, говорил он многозначительно, достигла такого уровня терпения и самоотречения, который иным доступен лишь в случае, когда они ушли от людей и поселились в пещерах {26}.

Пиамун затрагивал здесь две противоречивые темы монашеской литературы: одержимость удаленностью от мира и осознание, что сама по себе удаленность не делает монаха монахом. Мир, а точнее его соблазны, могли настигнуть человека в любом месте. В целом большая часть дошедших до нас свидетельств о домашнем или странствующем монашестве написана противниками этих форм, а не приверженцами их или самими практикующими. Увы, дело обстоит именно так, хотя «альтернативные» формы аскетизма, часто обесцениваемые другими монахами, вероятно, распространились куда шире, чем отшельничество или проживание в чисто монашеских общинах {27}. Другими словами, люди, которых мы представляем себе как хрестоматийных монахов, похоже, были меньшинством, но активно высказывали свое мнение. Итак, Пиамун поведал нам, что не обязательно буквально удаляться от назойливого окружения, чтобы оставаться сосредоточенным на своей миссии, и, видимо, многие монахи преуспели в борьбе с пороком распыления мыслей, не прибегая к физическому уединению.

Монахи, которые все-таки уходили из дома ради полного уединения, не менее творчески осмысляли саму идею отречения. Они описывали окружающее их пространство как пустыню, кельи и стены, но эта эстетика воплощалась в их обиталищах поразительно разнообразно. Одни отшельники спали в пещерах, палатках или под открытым небом буквально посреди пустоши. Некий монах по имени Македоний заслужил прозвище Яма (по-сирийски gouba), поскольку предпочитал спать в земляных углублениях, куда бы ни пришел. Кто-то селился на окраинах поселений, в башнях церквей или монастырей, на дне пустых цистерн, а кто-то – на верхушках колонн, так что для доставки еды и воды им требовалось подъемное устройство. Монахи этой последней категории назывались «стилитами» (столпниками) от греческого слова stylos, колонна. В Западных Фивах, на противоположном от Луксора берегу Нила, многие отшельники, помимо Франге, превратили гробницы фараонов и другие древние усыпальницы в монастырские комплексы. Порой их переделки сводились исключительно к свежему слою краски {28}.

Монастыри, как и скиты, располагались и «в миру», принимая многообразные обличья. Великая лавра Саввы Освященного[51] состояла из келий, вырубленных в скале одного ущелья в Иудейской пустыне. В Персидском заливе, неподалеку от ныне иранского побережья, есть остров Харк, в целом пригодный и приятный для жизни, но монахи специально выстроили обитель на открытой ветрам и потому суровой его стороне. Они возвели вокруг монастыря каменную стену и как минимум вдоль двух сторон этой стены разместили одиночные кельи. Одна вдова по имени Гертруда[52], обладающая серьезным политическим влиянием, выстроила женский монастырь Амаж в Северной Галлии, в болотистой, песчаной и лесистой долине реки Скарп. Обитель окружала бревенчатая стена, а также ров с водой, кельи же сестер представляли собой тесно соседствующие деревянные хижины {29}.

Другие монастыри обустраивались прямо в городах, пригородах и сельской местности. Возглавленное Пахомием в Египте объединение располагалось в селениях непосредственно в плодородной долине Нила. Сирийские монастыри зачастую тоже прямо примыкали к деревням. Помещения как таковые имели свою специфику в зависимости от места, и зачастую под нужды монастыря переделывались самые разные архитектурные пространства – склепы, языческие храмы, частные имения, спортивные залы, жилые дома, брошенные деревни (и это далеко не все варианты), так что приходится с порога отметать даже попытки описать «типичное» монастырское строение. Это, кстати, очень затрудняет археологам задачу вообще идентифицировать постройки как монастыри. К примеру, в VI или VII веке небольшая группа монахов переоборудовала под монастырь банный комплекс в городе Аргос, и лишь одна сохранившаяся эпитафия сообщает нам об этом: расхитителям могил велят держаться подальше от обитающих здесь монахов {30}.

Те же монастыри, которые по нашим меркам расположены в захолустье, не обязательно воспринимались именно так 15 столетий назад. В Западном Иране монахи Йездин[53] и Петион[54] устроили себе скиты на скалистой горе Бехистун, которая в то время вовсе не была медвежьим углом, а, напротив, служила самым видным ориентиром в империи Сасанидов. А на другом краю Средиземноморья, далеко на западе, монашеская обитель расположилась на острове Кабрера (в Балеарском архипелаге), прямо на оживленном морском торговом пути, и тамошние монахи импортировали товары даже из Леванта. Подобным образом в VI веке епископ Юстиниан Валенсийский[55] построил монастырь Пунта де л’Илла в Кульере, когда город еще был прибрежным островом. Надписи на надгробных плитах гордо гласят, что обитель окружали и морские волны, и рукотворная стена. Археологи действительно раскопали остатки большой стены на южной окраине Кульеры, а что до монахов, то ни волны, ни стена не мешали им контактировать с людьми за пределами островка: монеты и керамика свидетельствуют об их связях со всем Средиземноморьем. Они покупали даже сосуды с благовониями из Анатолии {31}.

Разнообразие форм дистанцирования и размежевания вовсе не служит доказательством того, что монахи не были теми, кем себя называли. Напротив, оно лишь подтверждает ту мысль, которую и сами обращенные транслировали друг другу: что бы их ни окружало, самое главное – чувствовать отстраненность от всего, что уводит внимание от Бога. Они пересказывали друг другу записанную Палладием историю про ангела, который превозносил одну монахиню за ее сосредоточенность и упрекал другую в том, что она сама сводит на нет собственное уединение: «Та никогда не отдалялась сердцем от Бога, тогда как ты живешь здесь, а в уме своем бродишь по городам и весям». Помнили монахи и завет матери-пустынницы аммы Синклетики[56]: «Многие ушедшие в горы ведут себя словно в городе, и они только понапрасну теряют время. Можно жить среди людей и пребывать в уединении своего разума, а можно уединиться и жить в толпе среди своих мыслей». «Келья в сердце» – вот что было важнее всего {32}.

* * *

В последние десятилетия историки сошлись во мнении, что риторический упор, который монахи делали на идее отречения от мира, именно потому и был необходим, что после обращения взаимодействие с миром продолжалось. Иноки старательно возводили кельи в своем сердце, чтобы оказать общине услуги, которые погруженные в дела мира люди обеспечить просто не могли, и список этих услуг был довольно велик. Век за веком монахи и покровительствующие им общины развивали обширные взаимосвязи, и в результате монашество сделалось ключевым, а не маргинальным фактором в христианском обществе – в социальном, духовном, экономическом и интеллектуальном отношении.

Какие только роли ни играли монахи в «миру»! В Леванте, особенно в сельских общинах далеко от прибрежных метрополий, иноки взяли на себя функцию улаживателей проблем: христиане-миряне шли к ним с, казалось бы, непреодолимыми трудностями – непосильными требованиями землевладельцев, имущественными спорами и болезнями. В одном сирийском сборнике монашеских наставлений (так называемые каноны Маруфы[57]) поселениям предлагалось избрать одного монаха для контактов с местной тюрьмой: он должен был навещать заключенных, служить их защитником, собирать подаяние для оплаты судебных издержек и вообще следить за подобающим содержанием осужденных {33}.

В целом монахи выполняли бесчисленное количество своеобразных просьб. Возьмем всего один пример. Иероним в своем сочинении «Жизнь святого Илариона[58]» (великого сирийского монаха) рассказывает историю о владельце конюшни, где содержались скаковые лошади. Тот пришел к Илариону и попросил его снять с коней порчу, наведенную на них неким злым колдуном. Сперва Иларион счел дело нестоящим, но хозяин конюшни принялся напирать на то, что предпочел бы христианское решение проблемы, а не магическое – грамотный аргумент в споре с монахом, ведь отсюда явствует, что альтернативой станет обращение к языческим практикам. Иларион согласился исцелить коней, и Иероним одобряет его решение: вылеченные лошади – и именно те, которым помог монах, – принесли много выигрышей на ипподроме, а это привело к тому, что многие фанаты скачек уверовали и обратились в христианство! {34}

Питер Браун, историк, больше других постаравшийся поместить раннехристианских святых в реальное человеческое окружение, еще десятки лет назад подчеркивал, что монахи были одновременно и отделены от своих общин, и неотделимы от них. Одно невозможно без другого: их отстраненность от социальной жизни давала им свободу оттачивать мастерство проникновения в суть вещей, столь ценимое их покровителями, а кроме того, обеспечивала их непредвзятость в качестве посредников и советников. Многие христиане полагали, что монахи обязаны предоставлять оставленным ими общинам свои компетенции беспристрастных посредников, пусть даже самим иноки считают, что это уводит их внимание в сторону. Иоанн Эфесский в VI веке рассказывал, как оскорбились посетители Марона Столпника[59], услышав его сетования: дескать, все эти люди только отвлекают от Бога. Почти веком ранее в сирийской версии «Жития Симеона Столпника» описано жуткое видение, представшее перед Симеоном, самым прославленным из старцев, живших на колонне: величественный и властный человек в окружении внушительной толпы, выбранил Симеона за то, что тому надоели посетители. Суровый был урок: в Леванте христианские святые отцы «отбивались от общества, находясь внутри общества» {35}.

В Северной Африке баланс между миром и отречением от него был иным. Отшельники там, в отличие от своих левантийских современников, не особо отягощали себя обрядовой стороной веры. Монастыри строились в глухих местах, и только начиная с VI века. Кажется, до этого времени монахи даже не носили какой-то особой одежды. Напротив, в Египте IV–V веков они держались как самодостаточные сторонние наблюдатели, всячески избегая подозрений, будто кто-то другой контролирует их. В действительности же они зависели от припасов и помощи других людей, что отразилось и в их житиях. Литература, прославлявшая египетскую отшельническую версию монашеского отречения, включала тем не менее множество рассказов о паломниках, проделывавших долгий путь к святым мужам, чтобы попросить совета или ободрения. Даже женщины, которых просили воздерживаться от визитов, все-таки стремились к ним и умудрялись получить какую-то помощь, несмотря на изначальное нежелание отшельника иметь с ними дело. Эти истории проникли в канон жизнеописаний наряду с рассказами о полном уходе от мира и автаркии[60]. Судя по житиям отшельников, философия отречения была скорее относительной, чем абсолютной {36}.

В других средиземноморских регионах монахи придумали особый вид услуг, которым охотно пользовались мирские христиане, а именно ходатайственные молитвы. Эта система родилась из широко распространенного и устоявшегося убеждения, что молитвы монахов идут к Богу по прямому каналу связи. Иоанн Кассиан описывал этот канал как некий инженерный проект космического масштаба: полное погружение и тренированное сознание помогали инокам соорудить своего рода молитвенную башню, пронзающую небеса, и эти божественные коммуникации считались очень благотворными для всего социума. Уже в середине IV века Ефрем Сирин[61] с энтузиазмом учил отшельников, что «мир, погрязший в грехах, укрепляется вашими молитвами» {37}.

Шли века, и молитвенные башни выдерживали все большую и большую нагрузку. Молитвы Симеона Столпника сравнивались с «несущими балками строения», которые «поддерживают творение». Император Юстиниан с уверенностью утверждал, что если монахи живут праведно, то их молитвы «приносят на все царство милость Божью», а именно успешные военные кампании, процветание городов, хорошие урожаи и морскую добычу. Кроме того, среди христиан уже поселилось ожидание, что монахи будут отмаливать их души. «Теперь, когда все они собрались здесь, словно рой благочестивых пчел, – говорил Ферреол Юзесский[62] об основанном им аббатстве, – я надеюсь, они вознесут цветы своих молитв за многие мои прегрешения и преподнесут сладчайший мед заступничества за меня». Другие спонсоры выражались не так витиевато: на востоке Средиземноморья они прямо просили монахов неустанно поминать их в своих молитвах, дабы обеспечить им жизнь вечную, а в Европе с VII века и далее многие благотворительные пожертвования делались ради remedium animae meae, «защиты и исцеления моей души».

Материальная помощь приходила в виде земли, денег, движимого имущества, например ювелирных изделий, тканей или скота, детей и налоговых льгот. Для благотворителей приношение даров было чем-то большим, чем транзакция, – оно предполагало трансформацию. Дарами нельзя было «купить» спасение, но даритель отдавал свои ресурсы, и эта жертва, хоть и в скромном масштабе, отражала более глубокие и основательные жертвы монахов, отказавшихся от всего мирского. Приношение позволяло дарителю как бы поучаствовать в работе по самоотречению и божественной концентрации. Один североафриканский агиограф высказался предельно ясно: материальная помощь от жертвователей позволяла монахам не «отвлекаться» на земные материи. Молиться должны все христиане, не только монахи, но верующие полагали, что профессионалы, неустанно старающиеся преодолеть мирские материи и достичь Бога, многократно усиливали ту особую метаморфозу, благодаря которой мирское благосостояние перерождалось в небесные сокровища {38}.

Некоторые монастырские церкви были закрыты для посторонних, чтобы полное отделение монашеских молитв от внешнего отсекло помехи. Другие общины охотно приглашали людей в свои освященные пределы. Монашеское сообщество Каср-эль-Банат выстроило церковь у большой дороги, соединяющей Антиохию и Алеппо, так что любой путник мог легко заметить ее и зайти. А далеко на северо-западе, в долине между Дунаем и Черным морем, странников зазывали в монастырский комплекс Басараби-Мурфатлар, высеченный в меловых скалах. Мы знаем об этом от самих странников: они оставили граффити на каменных стенах монастырской церкви.

Монашеские сообщества предлагали миру и другие услуги – например, благотворительность или медицинскую помощь, но тут они не были монополистами. Они исполняли функции исправительных учреждений: здесь люди, которые хотели искупить свои прегрешения и преступления (или были приговорены к этому), вели монашеский или почти монашеский образ жизни. Монахи по большей части также считали, что должны привечать любых путников, объявившихся на их территории, особенно беженцев и путешественников {39}.

Монахи знали, как важны все эти работы и заботы, они видели в них свой нравственный долг, но все равно беспокоились, что отвлекаются от главного. Кто-то легко поддавался искушению порыться в котомке посетителя или покрасоваться перед гостями. Кто-то обнаруживал, что забрасывает приезжего вопросами или не может расстаться с ним. Кто-то просто-напросто раздражался. Выдающиеся комментаторы при каролингском дворе, трудившиеся в IX веке, с некоторой грустью рассуждали о всеобщем кумире святом Бенедикте и предполагали, что он-то в свое время не отличался гостеприимством и тем самым избегал обременительных обязанностей, которые появились у монахов позднее. Типичная ностальгия. Монахи на протяжении многих веков делились рассказами о противоречивых отношениях самодисциплины и гостеприимства. Восточно-сирийский раннесредневековый аскетический сборник, принадлежащий христианам Турфана, говорящим по-согдиански, предлагал такое утешение: и плохие мысли, и проезжие рано или поздно уходят; главное – не позволять этим внешним вмешательствам выбить вас из колеи {40}. Из века в век монахи ощущали себя зажатыми в тисках парадокса: их навыки духовной концентрации должны были служить обществу, но назойливое общество все время отвлекало их от той самой концентрации.

* * *

В трех километрах друг от друга, возле городков Тахта и Сохаг в Верхнем Египте, стоят два самых величественных монастырских храма, появившихся на рубеже Античности и Средневековья и сохранившихся до наших дней. Один построен из известняка, другой – из кирпича, и сегодня мы знаем их как церковь Белого монастыря и церковь Красного монастыря. Шенуте (настоятель, придумавший образ безрукого и безногого беса, путавшего мысли) возвел церковь Белого монастыря примерно в 450 году, когда монументальность была более присуща светской архитектуре, нежели монастырской. Многие монахи с опаской смотрели на перспективу великолепной постройки, но Шенуте, невзирая на их сомнения, решил создать роскошную базилику, которая воплощала бы характерную для его сообщества этику вложений в Бога (а заодно подтверждала его личный авторитет). Примерно веком позже монахи Красного монастыря, подражая белому образцу, возвели новую церковь. И обе постройки говорят о двойственной природе взаимоотношений монахов и мира – взаимоотношений, где четкое разграничение соседствовало с симбиозом: два монументальных монастырских храма возникли благодаря потоку приношений. Христиане-миряне хотели поддержать объединение мужчин и женщин, которые в силу статуса нарочито отстраненных и сосредоточенных аутсайдеров могли вершить свой общественно полезный труд {41}.

В глазах некоторых наблюдателей щедрость покровителей временами выглядела избыточной. В своих «Диалогах» Григорий Великий рассказывает о неком сирийце по имени Исаак, который явился в храм города Сполето и молился там три дня кряду. Смотритель церкви позавидовал такой сосредоточенности приезжего, и от зависти в него вселился бес. Когда Исаак изгнал беса из бедняги, городская верхушка Сполето предложила человеку, которого едва знала, построить для него собственный монастырь и буквально из кожи вон лезла, уговаривая остаться. (Он отверг все эти предложения, что Григорий горячо одобрил.) Веком ранее, около 500 года, историк-политеист Зосим[63] мрачно заметил, что монахи – весьма ловкие халявщики, которые вроде бы от всего отказались, но притом у них всего в избытке.

Зосим смотрел на ситуацию цинично, но, как историк, очень верно подметил: христиане изменили привычные денежные отношения. Другие ученые – куда более близких к нам времен – подсчитали, что с IV по VIII век христиане, обитающие на территории всё еще существующей или уже бывшей Римской империи, стали жертвовать примерно треть своего недвижимого имущества церквям и монастырям – и особенный рывок произошел в 500-х годах {42}.

За ростом процветания последовало его критическое осмысление. Шенуте, мастер репрезентации, все время призывал братьев внимательно следить за тем, какое впечатление на внешний мир производят их деловые связи. Покупать и продавать следует по разумным ценам. Необходимо уплачивать текущую цену за услуги паромщиков. Нельзя принимать авансовые платежи от клиентов, но самим должно расплачиваться сразу и полностью. Не следует принимать от общин чрезмерное количество дров. И наконец, не следует принимать вещи даром, ибо тогда они будут выглядеть как «нищие» и провоцировать в людях «презрение к великому и славному одеянию» монахов. Раббула Эдесский и Августин высказывали похожие мысли. Свободный выбор посвятить жизнь Богу не стоило путать с тунеядством {43}.

Так или иначе сами жертвователи порой устраивали проверки. Так, монастырю Св. Галла, ныне Санкт-Галлен в Швейцарии, пришлось ублажать аж нескольких императоров – все они желали удостовериться в надежности своих вложений и пытались отвлечь монахов от их погруженности в молитву. К восторгу коронованных особ, ни один монах, даже самый юный, и бровью не повел. Мы знаем об этом от брата Эккехарда[64], описавшего всю историю в XI веке. Непоколебимость внимания монахов много значила и для более широких кругов помощников – не только для императоров Священной Римской империи, так что Эккехард с помощью этих рассказов создавал репутацию своему монастырю. Несколькими веками ранее в Сирии мы видим столь же прагматичный подход к отношениям с благотворителями: «[Глава обители] не будет гнушаться друзьями, покровителями и наставниками монастыря, но примет их с тем, что имеет». Поддерживать добрые отношения с миром было важно, но это далеко не всегда нравилось монахам {44}.

Разумеется, они всегда могли уйти. И такие случаи тоже подсвечивают взаимопроникновение монастыря и мира. Многие епископы начинали карьеру простыми монахами и сохраняли свои аскетичные привычки на новых должностях. Практически это стало чем-то вроде подтверждения квалификации, потому что христиане привыкли рассматривать отстранение от мира как признак духовных способностей (пусть даже иные христиане возражали, мол, эти епископы получили назначения благодаря своему привилегированному происхождению, а не монашеской подготовке как таковой). Случались и менее благоприятные карьерные повороты: многие представители элит, впавшие в немилость, предпочитали удалиться в монастырь – или их туда «удаляли». Впрочем, такие ссыльные могли в итоге и не стать монахами, по крайней мере обыкновенными монахами. Зачастую они продолжали участвовать в политической жизни, оставаясь в тени, а когда ситуация менялась в их пользу, возвращались из изгнания {45}.

Но и более банальные случаи возвращения монахов в мир показывают, что границы между священной и светской сферами были скорее проницаемыми, чем нерушимыми. Монахи пересказывали истории такого рода, ибо братья покидали монастырь, а потом приходили обратно, напоминая тем самым остальным, что никакая причина ухода в мир, будь то роман, драка или предельная усталость, не является необратимой. В аббатстве Кондат, расположенном в Юрских горах, один из старших монахов как-то пожаловался настоятелю на братьев, плохо исполняющих свою работу, и предложил выдворить их из монастыря. Настоятель пришел в ужас: ведь любой человек может измениться и всегда заслуживает шанса на еще одну попытку. Защищая свою точку зрения, он припомнил целую пачку библейских эпизодов, а еще обратился к собственным подопечным: да, он скорбит о многих из них, совершивших нелицеприятные поступки; некоторые покидали обитель дважды или трижды, однако вот они снова здесь {46}.

Подводя итог: какими бы трудностями ни сопровождалось обращение в монашество, гораздо труднее было порвать связи с вещами, людьми и местами, бесконечно притягивающими ум монаха обратно к земле. Та самая работа, которую выполняли монахи для общества из чувства морального долга, угрожала параллельной задаче – сосредоточению исключительно на Боге. Славные истории самоотречения вдохновляли, но часто представлялись невозможными: совершенно отречься от мира не получалось. А поскольку уход из мира не был раз и навсегда решенной задачей (неважно, насколько он эффективней, чем наши добровольные «отключения»), монахи обращались за помощью друг к другу, чтобы справиться с проблемой рассеянного внимания сообща.

2. Сообщество

Большинство житийных протагонистов очень рано вступают на стезю духовного развития. Так было и в случае Патерна[65], которого мать отдала в монастырь еще ребенком. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы убедить своего соседа по келье вместе покинуть обитель и поселиться в уединении на нормандском побережье, в бухте Сен-Мишель. Три года спустя настоятель их монастыря Женерос разыскал беглецов и обнаружил, что те живут в пещере. Женероса беспокоил не столько самовольный уход из вверенной ему обители, сколько тот факт, что Патерн довел монашеские практики до абсурда. Тяжелым трудом и непомерным постом он довел себя до крайнего истощения и к тому же все эти годы отказывался встречаться и общаться с любыми людьми, кроме своего товарища. Аббат сравнивал его с необъезженной лошадью, сбежавшей, как только на нее надели узду: юноша принял монастырские правила слишком близко к сердцу. Женерос настоял на некоторых коррективах. Он позволил Патерну остаться в пещере, но велел ему не так строго поститься и прилагать усилия к тому, чтобы время от времени видеться и разговаривать с другими монахами. Похоже, трюк сработал: Патерн благополучно дожил до 70 лет, ведя аскетическую жизнь в той же местности {1}.

Патерн никогда не рассказывал, почему он ушел из монастыря и на три года практически прекратил всякие контакты с людьми. Во всяком случае, автор его жизнеописания не дает нам никакого объяснения. Но подобный выбор совершали и другие монахи поздней Античности и раннего Средневековья, и некоторые высказывали свое мнение по вопросу. Количество монашеских обителей на берегах Средиземного моря и дальше постоянно росло, и многие радостно приветствовали их потенциал для развития, но кого-то тревожило разлагающее воздействие этих новых сообществ, в том числе воздействие на внимание. Коллективные действия могли способствовать сосредоточенности, но в то же время она могла страдать от присутствия других людей.

Споры об экономике внимания[66], не утихающие в сегодняшних социальных сетях, представляются новым витком осмысления древнего парадокса. В теории сообщество монахов могло помочь отдельному индивиду соединиться с братьями или сестрами в достижении единой цели. Вместе они создавали новые социальные нормы, стоящие на службе общим ценностям. Они могли вдохновлять друг друга, сочувствовать друг другу, учить друг друга, делиться знаниями и навыками. Иоанн Лествичник писал в VII веке, что монахи – как камни в прибое: бьются друг о друга и, сталкиваясь, постепенно делают острые края гладкими и покатыми. Правда, он имел в виду скорее естественную эрозию, чем вечный бой. Иоанну и многим другим было хорошо известно, что братья и сестры способны делать друг друга и сильнее, и слабее. Общинная жизнь – палка о двух концах {2}.

Отказ от мира или хотя бы попытка отказаться от мира – первый шаг к тому, чтобы стать монахом и, сосредоточившись на постижении божественного, расширить свое сознание. Следующий шаг – научиться совместному труду с теми, кто преследует те же когнитивные и духовные цели. Однако обилие перспектив и подводных камней в идее совместного проживания мешало прийти к согласию насчет наилучших социальных рамок. Жить монаху одному или же вместе с другими? Если жить сообща, то как именно регулировать совместную жизнь, чтобы сосредоточиться на главном? Нужно ли руководство и какое? Как поддерживать друг друга, не отвлекаясь от постижения божественного порядка? Монахи знали, что люди по большей части не способны жить в полном одиночестве. Но если так, то возможно ли в принципе решить проблему рассеянного внимания?

* * *

В IV веке поклонник уединенной жизни Ефрем Сирин высказал предположение, что монахи, обитающие в отдаленных местечках Сирии и Месопотамии, наслаждаются таким уровнем спокойствия, превыше которого разве что замогильная тишина. Его более молодой современник Василий Кесарийский в 360–370 годах, напротив, составил длинный список причин, почему совместное проживание в монашеских общинах выигрывает у отшельничества. Василий утверждал, что затворничество – проявление эгоизма, тогда как пребывание среди людей предоставляет неиссякаемые возможности практически исполнять заповедь о любви к ближнему и служении общему благу. Он рассуждал, почему совместный труд группы монахов приносит больше, чем сумма усилий этих же монахов по отдельности, – дело не только в том, что никто не самодостаточен (в приземленном смысле физического выживания), но и в том, что организованное сообщество комбинирует сильные стороны участников для достижения максимальной пользы. Даже молитва более действенна, если монахи молятся вместе. Василий добавлял, что есть тут и сугубо дисциплинарные преимущества: когда ты живешь с другими, они смотрят на твое поведение и могут указать тебе зоны роста. Впрочем, некоторые монахи по-прежнему испытывали такой ужас при мысли о жизни в общине, что вместо людей демонстративно окружали себя дикими зверями – по крайней мере, ходило немало таких историй {3}.

Оппоненты в этом споре основывались на довольно тонком понимании человеческой психологии. Поборники отшельничества полагали, что продвинутый уровень молитвы достижим только в уединении, ибо даже братья или сестры в монастыре могут служить отвлекающим фактором. Дельфины, говорили они, появляются над поверхностью воды, только когда она спокойна. Защитники общинной жизни опасались разных форм самообмана, которые могли быть очень устойчивыми в условиях изоляции. Иоанн Лествичник, сам проживший отшельником несколько десятилетий на рубеже VII века, немало беспокоился о том, как легко в одиночестве убедить себя в большом прогрессе: «Одинокая лошадь часто воображает, что скачет быстрым галопом, но, оказавшись в табуне, обнаруживает, что на самом деле она очень медлительна». В VIII веке Иосиф Хаззайя предостерегал, что на монаха, не прошедшего тщательной подготовки до ухода в скит, может ополчиться даже его келья, закидывая его злыми помыслами, словно камнями из пращи. (Сам Иосиф уж точно не всю свою жизнь провел в уединении: он родился в зороастрийской семье, был захвачен арабскими торговцами и продан в рабство в христианское семейство в Северном Ираке, затем принял христианство, стал монахом, служил настоятелем и только после всего этого подался в отшельники.) Иосифа или других выдающихся анахоретов никто не посмел бы назвать самозванцами, но среди критических аргументов в отношении пустынников чаще других звучало обвинение, что многие такие «монахи» на деле являлись показушниками, фальшивками, трюкачами, потворствующими падкой на сенсационных «святых старцев» публике. Люди, регулярно публикующие в социальных сетях посты о собственной продуктивности, вызывают сегодня весьма похожее недовольство {4}.

Монахам не приходилось справляться с социальными сетями, но они все равно беспокоились, что на самом деле полного одиночества достичь очень трудно. Уже в начале V века кое-кого одолевало тягостное чувство, что эпоха «истинной» отшельнической жизни, идеализированной в рассказах о старцах-пустынниках, которые были в зените славы всего-то поколение-другое назад, клонилась к закату. Тоном, в котором звучали как ностальгия, так и осуждение, они провозглашали, что пустынные отцы и матери превратились в туристическую достопримечательность. Монахи, живущие в скитах на землях Египта и Леванта, все больше расстраивались, глядя, как их труд постоянно прерывают мужчины и женщины, идущие за советом, исцелением или духовными реликвиями, а то и намеревающиеся поселиться по соседству и самим стать анахоретами. Иные монахи полагали, что популярность отшельничества ослабила его духовную мощь. Один из собеседников Иоанна Кассиана, отче Иоанн из Диолкоса, покинул пустыню после того, как она по существу превратилась в театр. Прежде он очень любил свой уединенный образ жизни и считал его более трудным, но и более бодрящим. Он сообщил Кассиану, что раньше достигал такой степени углубления в мысль, когда совершенно забываешь о наличии тела и полностью теряешь чувственное восприятие. Чтобы не забывать питаться каждый день, ему приходилось класть в корзину семь буханок хлеба в начале новой недели – что-то вроде примитивной таблетницы. Но вскоре пустыня сделалась слишком обитаемой, и он сокрушался, что нынешние отшельники – совсем не то, что бескомпромиссные аскеты прошлого. Они даже кладут сыр в чечевицу! {5}

Пусть многие монахи четко разделяли уединенный и общинный путь; на практике две эти формы зачастую смешивались, что совершенно неудивительно, учитывая разнообразие монастырского устройства в поздней Античности и раннем Средневековье. В Египте место под названием Келлия, в течение 15 лет служившее домом Евагрию, состояло из множества отдельных скитов, построенных буквально в сотне метров друг от друга, а за несколько веков плотность населения в этой области увеличилась еще больше. Многие общины в Леванте были организованы в форме лавр (laurai), где монахи жили в отдельных кельях, но собирались вместе на литургии и сообща пользовались хозяйственными постройками. Иногда в схему включались отшельники, живущие отдельно, но связанные с определенной обителью, как, например, во влиятельном монастырском комплексе Изла, разместившемся на горе над большим городом Нисибис (современный Нусайбин): монахи здесь «заканчивали» (как заканчивают школу) общинную жизнь после трехлетнего испытательного срока. Монастырь Линдисфарн (сегодня более всего известен как место первого нападения викингов на земли англосаксов) расположен на острове у северо-западных берегов Англии, где существенно влияние приливов и отливов, и маленькие соседние островки использовались там для уединения. По всему анатолийскому побережью в VIII–IX веках процветали «колонии» обитающих в горах аскетов; эти монахи одновременно существовали и в одиночестве, и в тесной взаимосвязи друг с другом. Вот несколько из многих других подобных примеров {6}.

Но и убежденные защитники строго-общинного монашества выработали не одну, а несколько конкурирующих теорий насчет того, как правильно создать духовный коллектив, ведь одной веры для функционирования обители недостаточно. С точки зрения духовных инженеров, разрабатывающих монастырские механизмы, тут требовались грамотное устройство и внятное управление. Уцелевшие свидетельства – в форме предложений, руководств, уставов и описания эталонных образцов – изобилуют различными подходами к тому, как сделать монашескую общину рабочей (не говоря уже о бесчисленных адаптациях и пересказах этих предложений, руководств, уставов и описаний).

Мы не можем полностью полагаться на эти источники и судить по ним о реальном положении дел в монастырях, но их авторы постоянно держали в голове вызовы монашеского послушания, а потому их размышления дают нам богатый материал относительно возникающих трудностей; теоретики и обозначали их, и пытались облегчить. Многие монахи беспокоились, что человек со стороны, заглянувший в свод монастырских правил, получит весьма нелестное представление о братии. Однако мы видим в этих источниках не только перечень несовершенств монахов, но также их изобретательность и неустанное стремление постичь пределы, до которых может измениться человек {7}.

Монахи и сами понимали, что существует много разных способов сформировать и сфокусировать группу людей. Сравнение разных схем организации монашества и критика альтернатив – довольно популярное занятие в тот период. Монахи Уирмут-Джарроу на северо-западе Англии неустанно твердили, что их устав – компиляция всего лучшего, что могут предложить другие системы. Они гордились тем, что их основатель, Бенедикт Бископ[67], объехал многие земли и посетил 17 монастырей, отбирая в каждом лучшие элементы устройства, чтобы собрать их в уставе своего аббатства в Англии.

Однако Беда Достопочтенный[68], самый прославленный из братии Уирмут-Джарроу, не преминул заметить, что не все монахи приветствовали такие эксперименты. Повествуя о Катберте[69] из Линдисфарна, он сообщал, что при попытке аббата ввести новый устав в монастыре возникли глубокие и выматывающие конфликты. Замечательно, что эта история сопротивления монастырскому менеджменту и консалтингу начисто отсутствует в главном источнике, откуда Беда черпал информацию о жизни Катберта, – анонимном тексте примерно 700 года за авторством одного из монахов Линдисфарна. Может статься, Беда описал злоключения Катберта, чтобы подчеркнуть свое личное отношение к некоторым формам монашеского послушания. Но возможно также, что неизвестный линдисфарнский монах-летописец намеренно вычеркнул из хроники болезненные для всей обители воспоминания. Споры о корпоративной культуре могли сильно задевать за живое.

Смотрите на монастырские правила, как на ярмо для «шей, на которых держатся ваши умы», советовал своим монахам епископ Ферреол из Юзеса в середине VI века. Устав служил своеобразной технологией психологического обуздания, и в том, что касается ее технической спецификации и воплощения на практике, мы наблюдаем множество вариаций {8}.

* * *

Показательный пример – распорядок дня. В чем монахи соглашались, так это в том, что сам по себе режим дня – весьма практичная стратегия для борьбы с отвлекающими факторами, и соблюдение этого режима помогает удерживать фокус внимания на духовном. Их строго расписанный день стал притчей во языцех. Так, в V веке в Бейруте один студент-юрист пытался убедить товарища, что при четко выверенном расписании они смогут найти время для религии и для работы, на что этот его друг в шутку заявил: «Тебе не превратить меня в монаха!» Шли века, а строгая ежедневная рутина по-прежнему являлась неотъемлемой чертой монастырской жизни. Хильдемар из Чивате, написавший около 845 года обширный и воодушевленный комментарий к «Уставу святого Бенедикта», предположил, что даже простое следование распорядку дня, описанному в «Уставе», помогает постичь и усвоить почти все его более существенные принципы.

Впрочем, до IX века бенедиктинский «Устав» вовсе не был бесспорным и единственным вариантом, даже в латинском мире. (Стоит также заметить, что «Устав», возможно, написан вовсе не Бенедиктом Нурсийским: англосаксонские монахи начали приписывать его протагонисту «Диалогов» Григория Великого 100–200 лет спустя после того, как текст появился.) Распорядок дня в позднеантичных и раннесредневековых монастырях составлялся по-разному, и у каждого расписания была своя психологическая и социологическая подоплека. Аврелий Августин в своем сочинении «О трудах монахов» сокрушался, что нельзя узнать, как организовывал свои дни апостол Павел. Это дало бы монахам четкое и полезное руководство к действию {9}.

Увы, Павел об этом не позаботился, а потому монахам ничего не оставалось, кроме как решать вопрос самостоятельно. Они живо делились историями об удачно составленных расписаниях (вот и сейчас писатели, например, любопытствуют, как работают и концентрируются на письме их коллеги). Ходил рассказ об отшельнице по имени Александра, которая сучила льняную нить с рассвета и до раннего вечера, затем мысленно вновь и вновь повторяла жития разных героев христианства (патриархов, пророков, апостолов, мучеников), затем, наконец, перекусывала нить и размышляла о собственной смерти, предвкушая ее. Рассказывали о старце по имени Иулиан Сава[70], который на весь день отправлял своих монахов молиться попарно на открытом воздухе: один брат пел 15 псалмов стоя, второй на коленях, потом они менялись, и так с зари до зари. Зачитывали слишком обобщенные заметки Иоанна Кассиана: дескать, все египетские монахи весь день одновременно поют псалмы и работают, тогда как у монахов Леванта есть четко выделенное под псалмопение время. Одно это описание породило целый ряд подражателей {10}.

Любое монастырское расписание исходило из предпосылки, что разные занятия по-разному совершенствуют монаха, да и сама смена деятельности считалась психологически благотворной. Александра поведала одному посетителю, что ее распорядок дня избавляет от скуки. Запомнилось высказывание Антония, мол, само по себе переключение работа–молитва, работа–молитва помогает справиться с разбегающимися мыслями. Говорили даже, что сама Дева Мария именно так пожала плоды духовного познания. Легенда VII века, вероятно, записанная в женском монастыре в Галлии, гласила, что в те десять лет, когда Мария жила в храме Соломона, она придерживалась монастырского распорядка и что строго фиксированные часы, выделенные на молитву, работу и ученые занятия, сделали ее непоколебимой (constans, immobilis). Рутина преобразила ее мышление, а это создало почву ни много ни мало для самого Воплощения. «Ты приготовила в своем сознании место обитания для Бога», – сказал ей ангел, и три дня спустя она забеременела {11}.

В отличие от отшельников и отшельниц вроде Александры или исключительных случаев вроде Марии, жившие общиной монахи обычно подчинялись единому для всех распорядку, ибо предполагалось, что одинаковые совместные действия помогут всем сосредоточиться на главном. Практически в любом общежитийном монастыре расписание составлялось на основе одной и той же триады: физический труд, чтение и молитва. Разница заключалась в деталях. В начале VI века епископ Кесарий Арелатский[71] предписывал вверенным ему галльским монахам и монахиням читать до середины утра, а затем до конца дня выполнять назначенные им работы, периодически прерываясь на молитву. А его современник Евгиппий, настоятель монастыря в Лукулловом замке (Castellum Lucullanum, современный Кастель-дель-Ово) в Южной Италии, велел братии трудиться до полудня, читать до раннего вечера, затем снова работать; и эта последовательность также время от времени прерывалась молитвой. Другую разновидность рутины предлагал своим монахам Исидор Севильский[72] примерно 80 лет спустя после Кесария и Евгиппия: в разные сезоны им следовало распределять труд и чтение по-разному, а летом предполагалась даже сиеста {12}.

Эти различия происходили из противоречивых предположений насчет самой механики концентрации внимания. Даже в основе схожих расписаний могли лежать разные соображения. Одни теоретики полагали, что лучше всего молиться и трудиться одновременно, потому что занятые руки – якорь, удерживающий ум от дрейфа, или же потому, что труд и молитва усмиряли тело и ум в связке, или потому, что работа помогает не засыпать за молитвой в поздние вечерние часы, а еще потому, что с молитвой работа спорилась. Другие возражали: дескать, вообще-то работа призвана освобождать ум от всяких мыслей. Опять-таки, Иоанн Лествичник, писавший на Синайском полуострове в VII веке, считал, что занимать чем-то руки во время молитвы – любительский подход к вопросу сосредоточенности: действенно, но слишком легкий путь {13}.

Если в эпоху раннего Средневековья не наблюдалось всеобщего консенсуса насчет того, почему физический труд – вещь полезная, то в предыдущие столетия согласия по этому вопросу было и того меньше {14}. В IV–V веках некоторые сирийские монахи стремились совсем к иному идеалу: они жаждали прославлять Бога день и ночь вместо того, чтобы вновь проживать травму земледелия, которой Господь наказал человека за грехопадение Адама и Евы. Эти взгляды критиковали многие, однако принявшие ее отшельники очень почитались христианами-мирянами по всей процветающей сельской местности Леванта. Крестьянские общины, вынужденно запертые в непрерывном аграрном цикле, ценили монашеское служение и видели в отшельниках своих духовных лидеров.

Так вышло, что общежитийные монашеские начинания, вдохновляясь, в частности, неработающими египетскими монахами, постепенно встали на противоположную точку зрения, а именно: физический труд способствует физической и духовной стабильности монахов. Но и эта модель не освобождала от материальной зависимости – от приношений мирян в виде земли, денег и припасов, позволявших монахам ежедневно посвящать много часов другим формам послушания. Чем меньше мир помогал монастырю, тем больше братьям и сестрам приходилось трудиться ради собственного пропитания.

Ежедневная рутина строилась на общепринятой в монастыре трудовой этике, но на повестке дня стояли также вопросы психологического и социологического характера. Если хотя бы один монах не соблюдал правила, это грозило дестабилизацией всей системы. Как же с помощью распорядка дня управлять группой людей в целом и каждым из них в отдельности? Об этом размышлял Ферреол Юзесский, разрабатывая политику своей монастырской общины в нынешней южной Франции. Он знал, что монахи будут жаловаться на назначенные им трудовые обязанности. Фермерская и ремесленная работа могла оказаться неподъемной для людей, которые не трудились физически ни одного дня своей жизни. Зазвучат протесты: «я слишком стар», «я плохо себя чувствую» или «это слишком тяжело!». Пусть эти жалобы не беспочвенны, Ферреол настаивал, что каждый монах все равно должен хоть как-нибудь работать: ловите рыбу! плетите сети! тачайте башмаки! Даже у монастырского пса есть обязанности (монахам позволялось иметь сторожевую собаку, чтобы гонять диких зверей с посевов). И тут Ферреол предвидел, что его знатные новобранцы будут так скучать по своим элитарным развлечениям, что попытаются заняться псовой охотой, а потому предупреждал их заранее, что это абсолютно неприемлемо. Гипотетический пес-сторож обязан был строго придерживаться назначенной ему работы – совсем как монахи. Все они – часть трудовой системы, специально созданной, чтобы помочь концентрироваться на Боге и не отвлекаться на иные заманчивые альтернативы. Предполагалось, что подчинение общей рутине само по себе переориентирует ум {15}.

Во время работы монахам не следовало разговаривать друг с другом или, по крайней мере, им следовало избегать пустой болтовни. С этим пунктом соглашались все лидеры монастырского движения. Сегодня мы скорее зрение рассматриваем в качестве самого отвлекающего источника восприятия, но в позднеантичных и раннесредневековых монастырях пальму первенства отдавали речи. Обвинители болтовни утверждали, что она снимает узду с разума монаха. Они сравнивали ее влияние с бушующими пожарами, весенними заморозками и прочими катастрофами и утверждали, что разговоры физически воздействуют на организм. Болтливый монах мог похитить мысли своего товарища во время работы, молитвы, трапезы или отдыха, мог заставить раздумывать о случайных и несущественных вопросах. Он даже мог рассмешить братьев, что сразу сдувало серьезность монастырского послушания и придавало всем ребяческий вид {16}.

Несколько монастырей прославились полным запретом на разговоры – например, знаменитый монастырь Пахомия в Тавенниси, Верхний Египет. Но некоторые монахи испытывали смешанные чувства в отношении добродетели молчания. К примеру, автор жизнеописания настоятельницы Садальберги[73] прославлял ее как за сдержанность в словах, так и за блистательное владение беседой. Абсолютное безмолвие не было такой уж широко распространенной монашеской практикой вплоть до Х века, когда клюнийские монахи в Центральной Франции решили использовать голос только для прославления Господа во время своих продолжительных литургий, а чтобы общаться молча, изобрели хитроумную систему жестов (впрочем, этим языком тоже можно было злоупотребить и превратить его в отвлекающий фактор). Некоторые обители стремились превзойти клюнийцев, другие критиковали их за пренебрежение к традиции. Впрочем, традиция как таковая вообще-то никогда не отличалась единообразием {17}.

В любом случае правила, регулирующие разговоры, не могли решить проблемы целиком. Допустим, монахи хранили молчание во время работы, но всегда существовал риск увлечься собственно работой, так что она поглощала все их внимание. Следовало также бороться с искушением поработать сверхурочно и закончить начатое, ибо тогда серьезно страдал распорядок дня. Работа – никогда не повод пропустить молитву, замечал в IV веке Раббула Эдесский. Во многих уставах говорилось, что, заслышав сигнал о начале службы, монах должен немедленно бросить текущее дело, хотя, в зависимости от рода занятий, допускались исключения: бросить перья или иглы легко, а вот пациентов в лазарете так запросто не бросишь. Однако ум мог обрабатывать этот переход медленно. Исидор Севильский подмечал, что даже по истечении рабочих часов незаконченные проекты не выходили из головы и становились отвлекающим фактором. Переключение дается с трудом – это объединяет средневековых монахов, современных маленьких детей, студентов, да и людей вообще {18}.

Возьмем другой ключевой пункт в расписании монахов – чтение и церковные службы: здесь та же смесь из выгоды и рисков для внимания инока. Иоанн Лествичник уверенно утверждал, что «любой способен молиться в толпе». И монахи охотно делились историями о достижении поразительной концентрации во время литургии. Например, Палладий пересказывает легенду о каппадокийском монахе Элпидии, который даже не поморщился, когда во время ночной службы его ужалил скорпион, – он просто с ювелирной точностью раздавил тварь ногой. Правда, сама привлекательность этих историй свидетельствует о том, что большинству монахов совместная молитва давалась не так легко, как утверждал Иоанн Ле ствичник {19}.

В целом общие молитвы и литургии (включая ежедневные службы и мессу) не всегда облегчали концентрацию; иногда они откровенно затрудняли ее. Монахам приходилось напоминать, что эта работа выполняется в «полном сосредоточении», что они должны активно тянуться сознанием к высшему, ибо то важнейшая часть их трудов. Но некоторые все равно обнаруживали, что выпали из процесса и тупо пялятся в пустоту или разглядывают помещение, даже когда они сами служат мессу. Кто-то стоял возле храма и болтал, кто-то бежал к службе наперегонки, а потом пытался отдышаться и унять покалывание в боку – вместо того, чтобы петь. Они переговаривались с товарищами, пока остальные пели. Они смешили друг друга. Они портили возвышенные моменты, зевая, кашляя, чихая и сморкаясь. Они молились слишком громко и нарочито, а когда били поклоны, вторгались в личное пространство соседей. Они торопились проговорить нужные слова. Они вертелись, а когда уставали стоять, то садились и даже уходили с середины службы. По окончании службы они копались, а еще шумели при выходе из церкви, чем отвлекали монахов, оставшихся в храме, желавших помолиться подольше {20}.

И вообще, начать надо с того, что они опаздывали, особенно к поздним ночным бдениям, что, естественно, порождало споры, пускать ли припозднившихся монахов вообще? А монахи, все-таки явившиеся на ночное моление, иногда засыпали в процессе. Теоретики монашества предлагали несколько подходов к решению этой проблемы. Сонным монахам предписывалось стоять, в то время как остальные сидели, или же выходить из храма и дышать свежим воздухом, в то время как все стояли (хотя последний метод был рискованным – сони могли и не вернуться). Можно ли как-то искоренить в зародыше проблему опозданий и сонливости? Иоанн Кассиан рекомендовал следовать египетской модели и делать службы короткими, в особенности ночные: в литургических марафонах нет смысла, ибо монахи неизбежно начнут клевать носом. (Он, разумеется, прекрасно знал, что монастыри проявляли изрядную изобретательность в том, что касалось богослужений, и привести их всех к одинаковому образу действий совершенно нереально.) Одни наставники прицельно раздумывали о часах сна и гадали, стоит ли монахам вообще возвращаться в постель после ночной молитвы. Другие пробовали регулировать переход от сна к бодрствованию. В «Уставе Тарнского монастыря», похоже, разработали что-то вроде комендантского часа: в момент отбоя все монахи должны были находиться в своих постелях. А «Правила учителя» вообще рекомендовали монахам спать в полном облачении, чтобы, вставая к ночной молитве, не мешкать и не искать в темноте свою одежду {21}.

* * *

Один только распорядок дня, конечно, не мог полностью решить проблему рассеянного внимания, хоть и использовался повсеместно как инструмент обуздания монашеских умов через силу постоянства и коллективного настроя. И все же расписание было лишь одной составляющей социальной поддержки. Совместный труд и молитва приносили монахам много пользы, но на этом пути им требовался авторитетный проводник. Иоанн Кассиан повторяет сказанные ему слова преподобного Моисея Мурина: монахам нужны хорошие учителя, готовые дать совет и подбодрить в трудную минуту. Другие авторы настаивали на том, что от вышестоящих необходимо усвоить самый важный урок – послушание, ибо это краеугольный камень самодисциплины. Послушание развивало в монахах привычку «убивать» (mortificare, как выражается Кассиан) или «ампутировать» (koptein, как это часто обозначается в «Апофтегмах») свои импульсы и личные предпочтения. Монахам, особенно в коллективе, следовало перестать думать о себе, чтобы как следует сосредоточиться на божественном {22}.

Тем, кто в предыдущей жизни привык к привилегиям и власти, приходилось несладко. В V или начале VI века один латиноязычный проповедник по имени Новаций предложил одному монашескому сообществу взглянуть на проблему под другим углом: послушание аббату – это облегчение; вместо того чтобы возражать против ограничений в пище или пытаться получить другое место за столом во время трапезы, монахам надо радоваться, что их настоятель обо всем подумал за них. Другие монахи выступали за послушание через истории, где прославлялась странная и неочевидная добродетель – следовать приказам просто ради следования приказам. Например, наставник пустынника Марка[74] Сильван заметил дикого вепря, но утверждал, что это бык, и Марк попросту согласился с ним. Говорили, что Иоанн Ликопольский[75] воткнул в землю мертвую ветку и приказал одному своему ученику поливать ее. Тот поливал, ибо так сказал учитель. Никакого чуда не произошло, ветка так и осталась мертвой, но замечательно, что ученик продолжал полив целый год, пока Иоанн не велел ему прекратить {23}.

Все соглашались, что авторитетное руководство играет важную роль в монашестве, но что до практического воплощения, то инженеры монастицизма разработали очень широкий спектр моделей для своих общин. Некоторые сводили все к простым принципам и полагали, что задача настоятеля или настоятельницы – распределять работу среди своих монахов или монахинь, а иначе они будут выбирать задания полегче, попрестижнее и повеселее. Монахам же предписывалось исполнять указания вышестоящих без проволочек, ворчания и споров {24}.

Многие также настаивали, что духовный наставник должен контролировать самые мысли монаха. Так, Пахомий именно в этом видел свою главную задачу как настоятеля: монахи поверяли ему свои дурные помыслы, а он определял, как эти помыслы отражают истинные убеждения и чувства монаха, чтобы затем дать практический совет. Колумбан[76], основавший несколько монастырей в Галлии и Северной Италии в конце VI и начале VII веков, также в полный голос защищал идею когнитивной прозрачности. Он подчеркивал, что помыслы, как и деяния, имеют последствия, и составил чин покаяния, где расписал, какую епитимью наложить на монаха за «прегрешения в мыслях» в зависимости от того, о чем думал монах: об убийстве, сексе, воровстве, дезертирстве; хотелось ли ему врезать кому-нибудь, напиться или просто тайком съесть лишнего. Он также настаивал, чтобы его монахи исповедовались в подобных мыслях или «душевных терзаниях» (commotiones animi) перед мессой. Разные теоретики предлагали разную периодичность обращения к аббату насчет беспокойных мыслей: как только мысли возникают, трижды в день или пореже, чтобы график был не столь суетливым. В одном глубоко уважаемом Иоанном Лествичником монастыре монахи всегда носили с собой небольшие записные книжки, куда скрупулезно записывали все свои помыслы, чтобы позже показать настоятелю {25}.

Некоторые теоретики предполагали, что сам алгоритм действий должен корениться в глубинном моральном долге. Настоятель не просто надзиратель, убеждали они. Он – рука, указующая путь на небо. Его или ее внимательный пригляд и забота обеспечивают духовный рост монахов, и наоборот, его или ее небрежение угрожает всей общине. Души младших братьев и сестер – бремя аббата или аббатисы: Господь спросит с него или нее за каждую вверенную им душу. В конце VII века Валерий Бергиденский[77] настойчиво предлагал игуменам принять эту точку зрения. Его возмущали те монастырские руководители в Северо-Западной Испании, которые не желали твердой рукой разбираться с плохим поведением подчиненных, полагая, видимо, что Бог не возложит вину на них лично. Валерий был убежден – непременно возложит!

В VI веке аббат Евгиппий утверждал, что именно поэтому настоятель должен принимать так много решений о своих монахах вплоть до того, какую им носить одежду и какую есть пищу. Для монахов эти ограничения и правила, возможно, ощущались как страдания или мученичество, но для настоятеля они служили выверенными расчетами в увесистой конторской книге, которую однажды предстоит передать на высший аудит. Вот и «Бенедиктинский устав» предписывал аббату искоренять проблемы в поведении монахов, как только они замечены, а не игнорировать их в надежде, что они как-нибудь сами рассосутся: все их проблемы – это его проблемы. Впрочем, даже в сообществах с менее головокружительной верой во всемогущество пастыря крайне важно было поверять свои мысли вышестоящим, поскольку это помогало монаху или монахине обнаружить и разрушить скрытые препятствия на пути познания Бога {26}.

Такая ответственность требовала деликатного подхода. Предполагалось, что все монахи равны, и обращаться с ними надлежало одинаково – смелое ожидание в глубоко иерархичном мире. И в то же время воспитывать каждого монаха следовало по-разному, сообразуясь с его индивидуальным психологическим профилем. Панацеи от всех видов неподобающего поведения просто не существует, писал Ферреол Юзесский: настоятель должен сперва точно определить духовную «болезнь» монаха, а уж потом подбирать идеальное противоядие.

Кроме того, главе монастыря предстояло искать баланс между нуждами отдельного пациента (или виновника) и интересами всей общины. «Устав Тарнского монастыря» предлагал аббату отчитывать монаха наедине, если большинство братьев не знают о совершенных им проступках, но в случаях когда все в курсе, наказание следовало делать публичным. Иоанн Лествичник как-то восторгался одним аббатом, который обошелся с преступником, пожелавшим принять монашество, так: он устроил драматичный ритуал исповеди на глазах всей братии и отпустил грехи новообращенному, но прежде все присутствующие услышали описание чудовищных преступлений и убедились, что прощение тем не менее даровано, а это сподвигло их тоже исповедаться в собственных грехах {27}. Духовная дисциплина была общим делом, но в то же время подгонялась под индивидуальные запросы.

* * *

Впрочем, как ни старайся настоятель, в одиночку общину не удержать. Прославленный Бенедикт Нурсийский, которому Григорий Великий посвятил вторую книгу своих «Диалогов», покинул свою первую аббатскую должность, так как, согласно Григорию, в том монастыре не нашлось добрых монахов, готовых ему помочь. Да что там, его монахи попытались отравить наставника {28}. Сознанием монахов невозможно управлять, если сами они не оказывают друг на друга благотворного влияния.

Разумеется, вставал вопрос, что считать «благотворным влиянием». Некоторые монастыри делали ставку на создание атмосферы эмоциональной поддержки. Иона из Боббио в своем «Уставе девственниц» предписывал всем женщинам в монашеских общинах взращивать культуру любви: молиться друг за друга, прощать друг друга, в своих поступках руководствоваться заботой об остальных. Таково было, по крайней мере, одно стратегическое направление, но в этом же и во многих других монастырях монахам и монахиням велели еще и приглядывать друг за другом, а кое-где существовали даже специальные должности под эту задачу. В пахомианских монастырях монахов разделяли на филиалы-дома, и каждым таким домом управляли старший воспитатель и его заместитель. Подобным образом «Правила учителя» предписывали одному или двум надзирателям наблюдать за группой из десяти монахов. Правда, эту вертикаль власти могли и оспорить. Обитательницы Белого монастыря, одной из коммун в федерации Шенуте, более или менее мирились с тремя надзирающими за ними вышестоящими сестрами. Но когда Шенуте решил поставить над ними всеми мужчину, стоявшего на иерархической лестнице выше трех наставниц, многие монахини пришли в ярость, ибо хотели сами определять свои порядки и формы послушания. Когда же Шенуте все равно назначил мужчину-представителя, монахини принялись недвусмысленно проявлять свое недовольство: они дерзили и перечили, настаивали на своем в прочих спорах, утаивали сведения и отказывались встречаться с этим самым представителем {29}.

Взаимная слежка равных – еще один вариант. В некоторых монастырях ожидалось, что монахи сразу сообщат вышестоящим, заметив нарушение правил. В других призывали указывать на нарушения непосредственно товарищу, но не покрывать его – «быть друг для друга настоятелями», как выразился проповедник Новаций. Зачастую запрещалось защищать братьев и сестер, когда их отчитывали {30}.

Неудивительно, что стратегия управления, основанная на доносах, имела свои недостатки. Во-первых, монахи могли принимать это очень близко к сердцу. В VI веке Дорофей Газский, монах в обители Фавата, позже основавший собственный монастырь, отправил аж несколько писем своим духовным наставникам, обеспокоенно интересуясь, что делать ему, когда собратья-монахи ведут себя неподобающе, и как вести себя по отношению к монаху, который ябедничает на него. Его корреспонденты, отшельники и аскеты Варсонофий и Иоанн, посоветовали вообще не придавать значения тому, что думают другие монахи, и просто раз за разом повторяли этот совет. Другие авторитеты порой проявляли чуть больше сочувствия. Августин призывал своих монахов размышлять об ответственности перед общим благополучием, которая не позволяет замалчивать подобное; ведь помогают же они собратьям получить врачебную помощь в случае ранения.

А может, монахам следовать прописанному скрипту? Колумбан сочинил диалог, который следовало начать, если один монах услышал неподобающее высказывание другого. Услышавшему следовало сперва остановиться и убедиться, что его собрат произнес именно те необдуманные слова. Затем он говорил: «Конечно, брат, если ты правильно это запомнил!» Предполагалось, что тут второй не упорствует в высказанной им крамоле, а отвечает: «Я очень надеюсь, что ты помнишь лучше меня! В своей забывчивости я преступил границы дозволенного в речи и сожалею, что высказался неверно» {31}.

Подопечные Колумбана, возможно, не разыгрывали сцену так буквально. По крайней мере, нельзя утверждать, что они действовали строго по сценарию, поскольку монастырские уставы ничего не говорят нам о том, как их исполняли. (После смерти Колумбана некоторые его обители полярно разошлись во мнениях насчет того, как жить дальше, сохраняя дух своего основателя, и их споры происходили отнюдь не в манере его идеализированного диалога.) Но в целом ясно, что эта нарочитая маленькая пьеса написана как подспорье в напряженной ситуации, где один человек выговаривает равному по статусу коллеге. Кто-то всегда обижался на замечания своих братьев или сестер, а некоторые с огромным удовольствием эти замечания делали. Сценарий Колумбана – довольно необычное предписание, но вообще-то многие настоятели пытались ввести какие-то общие правила взаимного наблюдения. Например, монахиня не должна глазеть, как едят другие, комментировать это или шутить насчет количества съедаемого. (Монастырский пост часто превращался в нездоровое соревнование, и многие обители страдали от отдельных личностей, которые демонстративно обыгрывали в этом спорте всех остальных.) Или монахине нельзя применять физическое наказание по собственному почину; чтобы ударить провинившуюся сестру, нужно как минимум испросить разрешения у старшей. Были и такие духовные наставники, которые в принципе не позволяли монахам поправлять друг друга, а просто велели им заниматься своими делами {32}.

Если дисциплина основана на том, что все равны и все следят за ней, такие правила необходимы, чтобы минимизировать неизбежные трения. Однако монахи, бывало, затевали ссоры, не имевшие никакого отношения к воспитательным целям или предписанным правилам. Иногда они откровенно хулиганили. К примеру, обзывали товарищей «дьяволом» или «глупым служкой». Цеплялись за классовые предрассудки и смотрели свысока на братьев, которые не могли похвастаться приличным происхождением. Они злобно передразнивали друг друга, возводили напраслину, проявляли излишнюю мнительность и возмущались несправедливостью, если им казалось, что у кого-то другого слишком легкая доля. Выйдя же из себя, они не торопились мириться, а предпочитали избегать друг друга, вариться в собственной злости, реагировать пассивной агрессией и демонстративно отказываться от еды, выставляя напоказ обиду {33}.

Немного разногласий – по-своему хорошо, ну или по крайней мере так пробовал рассуждать Василий Кесарийский в IV веке. Если монаха не окружают другие люди, постоянно «мешающие исполнять его желания», как практиковаться в терпении? Однако все монастырские наставники соглашались, что из мелких неудобств и обид могут вырасти крупные, а когда общий настрой разваливается, сказал однажды авва Иосиф[78] Кассиану, молитва теряет свою эффективность. Учитель Кассиана Евагрий подтверждал: нельзя одновременно цепляться за свои горести и держаться за Бога. Разум на это не способен. Так что монахов поощряли поскорее остывать и заглаживать вину. В монастырских правилах любили цитировать Послание апостола Павла к Ефесянам: «Пусть не заходит солнце в раздражении вашем»[79] {34}.

В конечном итоге компания других монахов рассматривалась как среда благотворная. Тут и общий распорядок дня, и авторитетные фигуры, и взаимная любовь или взаимная слежка (или то и другое разом): коллектив все-таки усиливал возможности познания. В популярных рассказах о живущих по двое монахах сквозит та же мысль, и это один из важнейших заложенных в повествовании уроков: парная жизнь в сознательных отшельнических отношениях помогает людям восторжествовать над своими пороками и заблуждениями. В более крупных сообществах взаимовыручка и поддержка почитались столь мощным фактором, что духовные наставники, бывало, наказывали сильно провинившегося монаха социальной изоляцией. От монахов ожидалось, что они будут очень ценить компанию собратьев, пусть даже для осознания этой ценности придется ее лишиться {35}.

* * *

При этом лидеры монашеского движения никогда не забывали, что коллективная сила общины также может быть и разрушительной. Они знали, что вызовы совместной жизни – вызовы, через которые монахам следовало пройти ради роста и развития, – могли незаметно переродиться в злоупотребления и небрежение и тем самым начисто порушить духовные устремления. Причем их волновало как благополучие отдельных вверенных им подопечных, так и финансовое положение вверенных им организаций: основатели и благотворители не должны были разочароваться в своих вложениях. А посему теоретики монастицизма призывали монахов сообщать о случаях притеснений и угрожали вовлечением церковных властей. Они советовали аббатам не жадничать в отношении еды и одежды, дабы не давать подчиненным законных оснований для жалоб. Даже возвышенный Шенуте в V веке говорил, что монахи имеют право на недовольство, если еда по-настоящему невкусная. Какие-то лишения были необходимы и важны для монашеской общины. Другие же изнуряли, истощали и в итоге – отвлекали {36}.

Или того хуже: внутренние конфликты могли стать неразрешимыми, прорваться наружу и превратиться в публичный скандал, тем самым угрожая хрупкой системе поддержки монахов миром. В своем «Лавсаике» (Historia Lausiaca), по существу очень сердечном повествовании о странствиях по разным монастырям, написанном в начале V века, преподобный Палладий делится несколькими неприглядными рассказами о федерации Пахомия. Так, например, он излагает жуткую историю, как пустяковая ссора, начавшаяся с ложного обвинения, привела к самоубийству двух монахинь из прославленной обители Тавенисси. Палладий с одобрением отмечает, что после трагедии многих сестер наказали за бездействие в тот момент, когда конфликт еще не зашел так далеко. История подчеркивала монашеский принцип: даже малый грех может стать ядом, если с ним ничего не делать, и еще – монастыри зависят от послушания каждого. Дадишо, настоятель месопотамского монастыря на горе Изла, так разъяснял это своим монахам в 588 году: промах одного брата, оставленный без внимания, способен привести к «беспорядку во всей общине», что в свою очередь может стать «причиной скандала и нанести вред многим» {37}.

Дадишо сделал это замечание, едва вступив в новую должность: он только что сменил основателя Излы, Авраама Великого[80], и теперь записывал это и прочие правила. Смена руководства – всегда время уязвимости для монастыря, и Дадишо понимал это. Всего год-другой спустя прославленный монастырь на противоположном конце Средиземноморья претерпел именно такой скандал, какого опасался восточно-сирийский настоятель. Тот случай показывает, как глубоко в современниках Дадишо укоренилась привычка рассматривать индивидуальность в контексте окружающего сообщества и как серьезно они относились к последствиям социальных «беспорядков» и отвлекающих от дела раздоров.

Скандал начался в 589 году в аббатстве Святого Креста (Сен-Круа) в Пуатье, основанном меровингской королевой Радегундой[81] всего несколькими десятилетиями ранее. Полагаясь на свою блестящую репутацию и свои связи, Радегунда вербовала женщин из всех социальных слоев, включая двух принцесс, приходившихся ей внучатыми племянницами, а также и приемными внучками. В конце концов она и сама удалилась в свой монастырь. Но, похоже, даже при ее жизни в Сен-Круа не все шло гладко. В большинстве монастырских уставов красной нитью проходит идея об одинаковом обращении со всеми, принявшими постриг, независимо от их бывшего положения в миру. Совершенно точно это подразумевалось и в «Правилах для дев» Кесария Арелатского, которые Радегунда ввела в своем монастыре в качестве устава. Сестра епископа, тоже Кесария[82], настоятельница монастыря в Арле, замечает в письме Радегунде, что ее монахиням знатного происхождения не помешало бы больше беспокоиться о своем смирении, нежели чем о своем общественном статусе. Этот вопрос все время требовал пристального внимания {38}.

Очевидно, идея не прижилась. После смерти Радегунды и первой настоятельницы аббатства, близкой подруги королевы, недовольство элиты выплеснулось наружу: две принцессы и еще 40 монахинь ушли из монастыря в знак протеста. Предводительница бунта, принцесса Хродехильда[83], выразила главную претензию очень прямолинейно: новая аббатиса, Левбовера, подвергла их «великому унижению». «Нас позорят в этом монастыре, словно мы не королевские дочери!» Весь год, пока длился мятеж, Хродехильда не упускала возможности помянуть свои королевские семейные связи.

Принцессы обратились с жалобами к нескольким епископам и двум королям. Но полученные ответы их разочаровали: был ли нарушен монастырский устав – «Правила для дев» Кесария Арелатского? Были ли совершены какие-либо преступления из тех, что рассматриваются в мирском суде? Если нет, то монахиням не на что жаловаться. Они вправе возмущаться принципом равенства, который сводил на нет их происхождение, но сам принцип – не какой-то случайный сбой, а структурное свойство монашеского движения.

На это принцессы ответили вербовкой солдат с целью овладеть собственностью Сен-Круа. Отряд напал на земли аббатства, чтобы принудить крестьян платить Хродехильде, а не монастырю. Они вторглись в само аббатство, разграбили его и похитили аббатису. Чтобы подавить мятеж, потребовалось открытое столкновение с силами правопорядка Пуатье. Взбунтовавшиеся монахини предстали перед судом. В ходе сражений погибло немало людей, и еще больше получили ранения.

На суде, созванном королями и епископами, Хродехильда пыталась на твердых легальных основаниях отстаивать свое право на привилегии, выставив аббатису как никчемную личность с недозволенной тягой к роскоши, что противоречит «Правилам для дев» и особенно – ясно выраженному принципу строгого отделения монахинь от внешнего мира. Эти ее обвинения не вызвали у суда сочувствия, хотя епископы и признали, что Левбоверу заносило в сомнительные области – скажем, она играла в настольные игры или предоставила площадку для празднества в честь помолвки племянницы. Все эти вещи огорчали их не так сильно, как огорчили бы самого Кесария: он-то выступал за необычайно строгую политику затворничества, где монахиням никогда не позволялось покидать монастырь. Однако многие галльские монастыри выбирали модели устройства, не предполагающие полной изоляции. Епископы пришли к заключению, что истинные преступления совершили именно принцессы. В наказание их отлучили от церкви и назначили епитимью.

Принцессы в гневе продолжили борьбу, обвинив Левбоверу в государственной измене и заговоре против меровингского короля Хильдеберта II, и это обвинение король охотно расследовал. Но и оно, как выяснил Хильдеберт, оказалось безосновательным. Одна из принцесс попросила прощения и возвратилась в аббатство Сен-Круа. Но Хродехильда так и не вернулась туда {39}.

Историк Григорий Турский[84], поведавший нам всю эту сагу и лично вовлеченный в конфликт, поведал о еще одном последствии творившегося хаоса: за время мятежа несколько монахинь, никогда не покидавших стен монастыря, тем не менее оказались беременны. Это было грубейшее нарушение «Правил для дев» Кесария, но Григорий и прочие епископы сочли, что монахини (monachae) невиновны. Общественность так потряс бунт, что беременности не дотягивали до статуса преступлений. Рассуждения епископа подсвечивают тот оптимизм, с которым многие раннесредневековые христиане смотрели на институт монастыря: они верили, что монахи сильнее, если они часть организованного сообщества, но в то же время видели, что дурное поведение отдельных личностей может угрожать распорядку жизни, иерархии и взаимной поддержке. Увы, даже монастырь был потенциально «небезопасным местом» {40}.

После мятежа в Сен-Круа монахиня из этого аббатства по имени Баудонивия призывала сестер помнить их мать-основательницу как образец mens intenta – сознания, настойчиво тянущегося к Богу. В отличие от остальных агиографов Радегунды, Баудонивия считала крайне важным подчеркивать именно неустанную сосредоточенность Радегунды, словно, описывая ее в таком свете, надеялась переместить фокус внимания всей общины на главное {41}. Но даже самые строго организованные социальные структуры не могли решить всех проблем, связанных с недовольством и невнимательностью, и неважно, насколько продуманным был рутинный распорядок, насколько поддерживающим – руководство и насколько эффективной – система взаимного наблюдения. Чтобы трансформировать монахов, необходимо было идти еще глубже, в самые их тела.

3. Тело

Монахи стремились жить как ангелы, а жить по-ангельски означало для них нечто особенное. Люди, как и ангелы, разумные существа. Люди, как и ангелы, способны к абстрактному мышлению и обобщающим суждениям, а значит, способны оценить сложность Творения и воздать славу Творцу. Однако монахи слишком остро ощущали, что ни один человек на земле не может по-настоящему жить, как ангел, поскольку у людей есть тела, а у ангелов – нет. Ангелы не чувствуют себя неполноценными. Они не чувствуют себя отделенными от всего мира телесными, материальными границами. Они определенно не чувствуют себя грязными, сонными, взвинченными или голодными. Ангелы – это чистое сознание. Все свое время они посвящают восхвалению Бога и его творения, они полностью и непрестанно сосредоточены на этом. Люди же пребывают в темнице биологии и физики, и такое загнанное в рамки существование неизбежно ведет к рассеянности внимания.

Некоторым везунчикам перед самой смертью удавалось испытать, что значит быть ангелом – услышать наконец хвалебные песнопения в вечном исполнении неусыпно-внимательного хора, обычно недоступные человеческому уху {1}. До наступления этого момента монахи могли лишь стремиться к ангельской сосредоточенности, и в этом устремлении они выбирали что-то делать со своим телом ради своего ума, а не отрицать, что тело существует.

Сегодня, говоря о «здоровье», мы имеем в виду как тело, так и сознание, вот и монахи шли к искомому духовному благоденствию, основываясь на взаимодействии того и другого. Однако нам сейчас их подход к физической подготовке кажется, мягко говоря, не очень естественным. Они с подозрением смотрели на гигиену и сон, а ради оттачивания познавательных функций нередко отказывались мыться и конструировали приспособления, не дающие спокойно поспать. Полтора тысячелетия назад такое поведение было более понятным, но даже сами монахи не всегда сходились в том, как тут лучше действовать, ибо их целью был вечно ускользающий синтез тела и ума, который возвысил бы их над суетными мирскими вопросами.

Это означало, что в рабочую конструкцию, которую и без того трудно было постичь, требовалось внести дополнительные усовершенствования. Большинство позднеантичных и раннесредневековых христиан рассматривали себя как некое соединение материальных и нематериальных составляющих, как тело, приделанное к душе/сознанию/сердцу/духу (понятия пересекающиеся и временами функционально взаимозаменяемые). Эта анатомия излагалась с поразительным разнообразием, ибо, как заметил монах Анастасий Синаит[85] около 700 года, Библия прямых разъяснений не давала, так же, впрочем, как и медицина, а «человеческие существа суть упрямые, любопытные животные», которые никогда не перестанут задавать трудные вопросы о душе, теле и их взаимоотношениях {2}.

Одни представляли себе, что душа физически располагается в грудной клетке. Другие разделяли сознание на компоненты и в зависимости от познавательной функции распределяли их по соответствующим частям тела: рациональные мысли – в мозгу, эмоции – в сердце, физические потребности – в печени, и все это объединяется дыханием, кровью и нервами. Третьи полагали, что душа присутствует во всем теле сразу: она «привязана к внутренностям» (как выразился в середине V века Фауст Ризский[86]) и пронизывает мысли человека. Иные считали, что у сознания-души есть некое астральное тело, которое может выходить за пределы тела плотского и быть видимым для других людей. Но другие возражали, мол, душа и относящиеся к ней духовные способности абсолютно бесформенны и бестелесны, но каким-то образом подвержены влиянию физического тела вплоть до его смерти. И это всего несколько моделей из богатого ассортимента представлений {3}. Впрочем, писатели-монахи вообще редко выражали свои взгляды в понятном схематичном виде. Куда больше их занимал вопрос, как именно координировать материальную и нематериальную части себя; даже самые простые обсуждения монашеских практик строятся на идее, что две половины всегда действуют сообща.

В этом партнерстве были свои проблемы. С огорчительной регулярностью тела принуждали умы думать о мытье, сне, сексе и еде. И если тело получало все, что хотело, то его требования становились только настойчивее. Не только «мир» и окружающие люди отвлекали монахов от духовного труда – их подводили собственные тела. Физические удовольствия «затуманивают» ум, как писал Григорий Великий в конце VI века, а двумя десятилетиями ранее Авраам Кашкарский выразился еще более прямо, обращаясь к своим монахам в Изле: «Если неспокойно тело, не может быть спокойным и ум» {4}.

Некоторые монахи трактовали это как призыв к войне. По слухам, отец-пустынник Дорофей говорил о своем теле, что «оно убивает меня, а я убиваю его». Сенсационные рассказы ходили о монахах с подобными фаталистическими взглядами. В духе ли самораспятия, или покаяния, или жестокой самодисциплины, или рабского служения Богу, но они жгли себя каленым железом, истязали веревками и цепями, врезающимися в плоть, запирались в тесных клетках {5}.

Но такие персонажи – исключения из правил. Большинство монахов предпочитали борьбе сотрудничество: вместо того чтобы отвергать свою физическую природу, они пытались дисциплинировать сознание через тело, а тело через сознание. Человек представлялся глубоко соматопсихическим и психосоматическим существом. Тело обусловливало личный опыт, восприятие, мнения, а эти нематериальные субстанции в свою очередь формировали тело. То есть, при том, что тело приходилось монаху сообщником в пороке, оно в то же время являлось необходимым помощником в добродетели. «Воистину поразительно, как тело может определять и омрачать бесплотное сознание, – восклицает в VII веке Иоанн Лествичник. – И столь же потрясает тот факт, что нематериальный дух может быть очищен и облагорожен через плоть» {6}.

Все разнообразие методов, придуманных монахами для усмирения тела, сегодня обозначается условным термином «аскетизм», термином, восходящим к раннему новому времени и происходящим от греческого askesis, что могло означать физические или духовные тренировки или и то и другое вместе. Впрочем, монахи не первые разработали режим телесно-духовных тренировок в рамках более масштабной переделки личности. Они заимствовали наработки философской и медицинской традиций предшествующих веков, а кроме того, опирались на христианскую теологию, где подчеркивалось, что даже сам Бог телесно воплотился в Иисусе как в искупительном посреднике. Врачи, платоники, евреи, стоики, циники, неоплатоники и ранние христиане исходили из разных теорий о природе тела, души и божественности, но в целом все они соглашались, что тело влияет на душу, несмотря на более высокий ранг души, а потому тело следует внимательно изучать и облагораживать, сочетая медицинские, спортивные и моральные меры {7}.

Христианские монахи поздней Античности и раннего Средневековья видели четыре главные цели в сфере телесного: гигена, сон, секс и еда. Однако о практической стороне дела велись бурные споры. Иногда существенная разница в рекомендациях коренилась в противоположных космологических и теологических представлениях. Но обычно разногласия росли из разного понимания динамической конкуренции тела и ума: как именно тренировать их вместе? Возьмем гигиену. Сама по себе она кажется предметом несущественным, и вообще отвлекающим фактором, но на ее примере прекрасно видно, что монахи в принципе всегда исходили из концепции, что тело и сознание неразрывно связаны.

* * *

Во внешности монаха имелось несколько слоев, и христиане обожали истории об обманчивой наружности. В «Диалогах» Григория Великого пастухи принимают святого Бенедикта за дикое животное, потому что тот носит звериные шкуры и прячется в кустах возле своей пещеры. Некий крестьянин много слышал о святом муже Констанции[87] и отправился в город Анкону, чтобы повидать его. Но когда гость вошел в церковь и узрел старца воочию, то ужасно разочаровался, и даже когда люди подтвердили, что это и есть прославленный Констанций, крестьянин пришел к выводу, что не так уж сей человек велик, как его убеждали. Остготский король Тотила[88], впервые увидев епископа Кассия Нарнийского[89], решил, что красное лицо прелата указывает на проблемы с выпивкой, но Господь позаботился о том, чтобы опровергнуть скоропалительное суждение Тотилы. Епископ просто был румян от природы {8}.

Дело не в том, что внешность не имела значения. Григорий просто пытался научить своих читателей более осторожно судить о ней, ибо в культуре поздней Античности и раннего Средневековья наружность приоткрывала неосязаемую действительность. Стоики считали, что тело отражает состояние души – именно потому, что они взаимосвязаны. Поздние неоплатоники утверждали, что через тело проступает более глубокая истина, или, как выразился Прокл[90] в V веке, «на самом деле мы суть образы наших умственных реалий». Такой образ мыслей предполагает, что красивое тело – портрет сознания, настроенного на божественную сущность красоты: физическое состояние отражает интеллектуальное.

Через тело, манеру двигаться и говорить обнаруживались и приметы социального положения – чтобы заметить их, не надо быть неоплатоником. Большинство людей в конце Античности считали, что даже кожа, вроде бы самый верхний слой, обертка, выражает ценности и ресурсы человека. Отсюда популярность славных римских терм. Банные комплексы, повсеместно распространенные в городах и аристократических поместьях, обеспечивали не просто день в спа. Они обуздывали стихийные силы огня и воды, чтобы оздоровить тела и воссоединить их с энергией вселенной. Чистые, сияющие тела после бани говорили о свершившемся воссоединении. Столь же важно, что бани и усиливали это соединение, ибо тело – не только зеркало, но и инструмент достижения ментального здоровья. Чистота несла прояснение и укрепление личности. Это было очевидно для всех знатных любителей терм, тратящих столько времени на заботу о теле {9}.

Монашеское движение являлось частью этой культуры, но только до известных пределов. Монахи разделяли убеждение, что по телу можно судить о душе, и на него можно воздействовать, формируя себя. Однако их взгляд на эти взаимоотношения привел в результате к принципиально противоположным гигиеническим привычкам, включая мораторий на мытье. Рассказывают, что мать-пустынница Сильвания говорила: «Мне 60 лет от роду, и если не считать самых кончиков рук, то ни одной части моего тела – ни ступней, ни лица – вода не касалась». Ефрем Сирин предполагал, что «через омывание тела загрязняется душа». Фульгенций Руспийский[91] постепенно шел к монашеству, принимая аскетические практики одну за другой; и только в последнюю очередь отказался от бани. А когда монах Севир[92] стал патриархом Антиохийским, он демонстративно разобрал банный комплекс в своей резиденции {10}.

Цель была стать этаким выброшенным на сушу кораблем. «Иссушенное» без любимых ванн тело являлось как средством, так и результатом отречения от мира и сознательного устремления разума к Богу. Мужчины и женщины лишали свою физическую оболочку кратковременных удовольствий и сосредоточивались на том грядущем благоденствии, которое будет длиться целую вечность. Неряшливый вид подчеркивал и проявлял внутреннее содержание. Новообращенным – особенно новообращенным из знати – с трудом давался отказ от ванн, и из-за этого сама по себе чумазость становилась источником престижа. В конце IV века Иоанн Златоуст[93], пожив пару лет отшельником, утверждал, что аристократ, обратившийся в монашество, скорее произведет впечатление на общество теперь, чем мог сделать это в своей прежней жизни: «Он не восхищал бы всех так, как сейчас, когда он грязен и неумыт, одет в грубое рубище, не имеет слуг и ходит босым» {11}.

Однако не все разделяли эту точку зрения, что, собственно, и заставило Иоанна написать свой трактат «К враждующим против монашеской жизни». Даже сами монахи расходились во взглядах на мытье. Кто-то беспокоился, что полный отказ от бани – публичная демонстрация смирения – этакий оксюморон и что данная аскеза скорее пестует одержимость самим собой, чем уничтожает ее. Одно из возможных решений проблемы – привязать гигиенические стандарты к уровням опытности монаха: новообращенным и молодым монахам следует быть грязными и бедно одетыми, дабы их приоритеты претерпели трансформацию через телесную аскезу. (Таковая трансформация явно требовала времени и усилий: одному основателю и настоятелю монастыря приходилось постоянно напоминать своим новобранцам из знати, что в монастыре нельзя пользоваться туалетной водой.) Но когда перемена происходила, грязь надлежало смыть, поскольку неопрятность сама по себе могла отвлекать; монах, сменивший систему ценностей и переориентировавшийся на аскетическую жизнь, рисковал впасть в тщеславие по поводу собственной замызганности. Другие духовные наставники, исходя из медицинских соображений, полагали, что организмы монахов должны быть здоровы, что ванны необходимы как минимум больным аскетам и что выполнять рекомендации врача – не то же самое, что бахвалиться и козырять чистотой {12}.

Несогласие среди монастырских теоретиков и концептуальных разработчиков – одно дело. Другое – жалобы самих монахов на ограничения в личной гигиене. Одни полагали, что у них слишком дешевые или слишком поношенные одеяния, и пытались под видом благотворительности избавиться от обносков, отдав их беднякам. Других огорчали редкие стирки. В VI веке Евгиппий, аббат монастыря Лукуллов замок возле Неаполя, в какой-то момент до смерти устал от этих претензий и сказал своим монахам, что нытье по поводу внешнего вида только показывает, как далек от совершенства их вид внутренний {13}. К монастырским порядкам, очевидно, получалось приспособиться не сразу. Однако эти стычки свидетельствуют также о том, что монахи обходили вопрос четкой зависимости между внешним habitus и внутренним. Что важнее – мытье или рассеянное внимание? Может ли монах оставаться сосредоточенным на духовном и не отказываться от личной гигиены?

С волосами дело тоже обстояло непросто. В отличие от китайских коллег, которые всегда носили волосы завязанными в пучок на макушке (даосы) или брились налысо (буддисты), христианские монахи никак не могли прийти к согласию насчет прически. Некоторые отцы-пустынники отращивали длинные волосы по моде библейских пророков. Одного отшельника прославляли за то, что он никогда не стриг волос, и это считалось одновременно и признаком его глубокого послушания, и техникой достижения такового. Иные аскетичные монахини, напротив, полностью обривали головы, оставляя только короткий ежик. Но христиан тревожили обе эти крайности. Отчасти потому, что тут, как и в случае с отказавшимися от мытья монахами, присутствовала вредная для дела демонстративность. Однако они волновались и за другое: мужчины с длинными волосами и женщины с бритыми головами отрицали гендерные традиции внешнего вида, сложившиеся в Римском мире на закате империи, и многие сочли такой подход неприемлемо радикальным. Августин, к примеру, говорил, что у людей в головах и без того сложился образ женственного монаха, а длинные космы только усиливают эффект. Мужественность практически всецело определялась «миром»: у мужчины есть семья, собственность, государственная и военная служба. Так что тем мужчинам, которые от всего этого отказались, надлежит усиленно утверждать маскулинность через свой новый тяжелый труд. Длинные волосы мешали монашескому служению выглядеть мужским занятием {14}.

Правда, Августин писал в то время, когда мужская мода стремительно менялась. В конце IV и начале V веков мужчины брали за образец военных: меняли тоги на штаны и ремни, облачались в плащи с пряжками, отращивали волосы до ушей и еще длиннее. Вероятно, эти тренды изначально принесли и сделали популярными завербованные в римские легионы иммигранты с восточного берега Рейна и северного берега Дуная. Но откуда бы ни происходил солдатский стиль, он распространился по всем имперским войскам, и гражданские тоже начали его перенимать. Так что, хотя длинноволосые монахи порой карикатурно изображались в виде охолощенных варваров, многие находили эти взгляды устаревшими. Строгие рамки римской, «варварской» и солдатской идентичности расплывались, и в результате приметы мужского стиля претерпевали изменения {15}.

Шли века, менялась мода на прически, а споры христианских монахов о соотношении тела и сознания не утихали: бриться монахам налысо или выстригать тонзуру? никогда не брить лица, ноги и подмышки? стричься регулярно? не подстригать бороду вовсе или аккуратно подравнивать растительность на лице? заплетать волосы, но не слишком вычурно?

Эти, казалось бы, несущественные мелочи воспринимались всерьез, поскольку являлись частью общей физической подготовки, благодаря которой мужчины и женщины преобразовывали тела и пересматривали приоритеты сознания. В такой дискуссионной обстановке некоторые монахи не гнушались насмешками. В роскошно иллюстрированной Келлской книге, созданной в Британии или Ирландии около 800 года, Христос изображен с кельтской тонзурой: волосы сбриты с самой макушки и немного на затылке. А грешный монах подстрижен под «венец»; такую стрижку примерно столетие настойчиво продвигали католические английские реформаторы в рамках романизации британских земель, и к моменту изготовления манускрипта этот вид тонзуры уже доминировал на островах. Приверженцам «коронной» тонзуры нравилось думать, что она похожа на терновый венец Иисуса, но на рисунке в Келлской книге образ вышел не очень привлекательным: художник изобразил монаха лохматым и всклокоченным {16}.

Пока одни монахи энергично спорили о своих гигиенических привычках, другие предупреждали, что тут есть риск слишком увлечься поверхностной, приземленной стороной вопроса. Когда Пимена, излюбленного персонажа «Апофтегм», спросили, почему он моет ноги, тогда как другие монахи не моют, он ответил: «Нас учили убивать свои страсти, а не свои тела» {17}.

* * *

Получив такой совет, монахи все равно не могли выдохнуть и успокоиться. Им вообще не полагалось спокойно отдыхать, поскольку считалось, что ограничение сна усиливает способность к концентрации и проницательности. Сон, как и гигиена, рассматривался в качестве средства усмирения тела, что влекло изменение сознания. Впрочем, критики обращали внимание на несовершенство метода: можно так переутомить тело, что пострадает и сознание. Полагаясь на суждения греческих врачей и философов, многие монахи считали, что во время сна разум пребывает в своего рода параличе или плену, что он или вообще не работает, или более уязвим для всякой отвлекающей ерунды. Предполагалось, что можно достичь благоприятного эффекта и ограничить восприимчивость ума к разным мешающим грезам и демонам через сокращение часов сна или некомфортные условия сна. Кроме того, урезание времени сна позволяло выкроить дополнительные часы на ночные бдения и службы {18}.

Между сном и молитвой контраст был разительный. Монастырская молитва предполагала мышечную нагрузку, даже если речь не шла о совмещении ее с физическим трудом: на молении в храме надлежало стоять с поднятыми руками. Эта поза не давала заснуть и приводила в порядок разум. В «Наставлении» Орсисия пахомианским обителям давался такой совет: «…когда вы молитесь и не желаете быть небрежными и отвлекаться на всякие мысли, а руки ваши простерты, то не спешите опускать их, ибо через усталость и боль лишние мысли иссякнут». Физическое положение стоя, кроме задачи противостоять рассеянности, имело и другую задачу – устремлять сознание ввысь. «Давайте же будем стоять во время псалмопения, чтобы наш ум пребывал в согласии с нашим голосом», – говорилось в бенедиктинском «Уставе». «Столпники» – отшельники, устроившиеся на колоннах, – доводили эту идею до крайности. Знаменитейший из них, Симеон, прославился своим стоячим марафоном, а это была «такая вещь, самый рассказ о которой – за пределами возможностей смертных без Божьей помощи», как писал его сирийский агиограф Феодорит Кирский[94]. В житии говорится, что даже когда одна ступня Симеона серьезно загноилась от инфекции, сосредоточенность святого ничуть не пошатнулась. Иаков Серугский[95] сочинил восторженную ритмичную гомилию[96], описывающую, как Симеон отсекает зараженную стопу и продолжает стоять на одной ноге, прославляя Господа и утешая ампутированную конечность тем, что они воссоединятся в загробном мире {19}.

Но и без всяких столпов монах должен был держаться прямо в буквальном смысле слова, и в жизнеописаниях отцов-пустынников и матерей-пустынниц полно впечатляющих и вдохновляющих образцов для подражания. Цитировали преподобного Арсения[97], который будто бы говорил, что «монаху достаточно одного часа сна, если он хороший боец». Каждую субботу с вечерней зарей Арсений вставал лицом на восток, спиной к заходящему солнцу, и молился, простирая руки, пока солнце не освещало его утром в воскресенье. Его пример неизменно производил глубокое впечатление на последующие поколения монахов, говорили ли они на греческом, латыни, сирийском, арабском, грузинском, армянском или языке геэз[98]. Палестинский отче Евфимий, например, жадно поглощал истории об Арсении и в итоге решил спать не лежа, а сидя, а то и стоя, уцепившись за веревку, которую он приладил к потолку {20}.

Другие монахи изобретали собственные противосонные приспособления. Повсюду шла молва, что в пахомианской федерации люди спят на наклонных сиденьях. Так же поступали и в монастыре города Амида в северной Месопотамии. Кто-то стоял на столбах, пристегивал себя к стене или подвешивал к потолку веревочные петли, в которые продевались руки. В монастыре Картамин[99] (ныне это юго-восток Турции) предпочитали совсем уж незатейливые технологии: укладываясь, монахи все время перекатывались с боку на бок, так что их тело вообще не замирало, или же втискивались в узкие вертикальные кельи наподобие кладовок, где сесть или лечь было попросту невозможно. Преподобный Сисой Каламонский[100] укладывался на утесе таким образом, чтобы бодрствовать от страха {21}.

Правда, большинство монахов так не умели. Иногда эти подвиги даже трактовались как нежелательные: рассказывают, что ангел неоднократно отчитывал Сисоя за его трюк с утесом и велел никогда не поучать этому других людей. Макарий Александрийский[101], чтобы не засыпать, однажды пробыл на улице 20 дней, но и в конце концов прошел в помещение: если все-таки не поспать, беспокоился Макарий, то «мой мозг иссушится до такой степени, что неизбежно отвлечется на что-нибудь». Коллеги соглашались с ним: да, недостаток сна может привести в точку, где и тело, и ум становятся слабыми и рассредоточенными. Так что руководители монашеского движения чаще советовали более умеренные методы: спи, когда совсем измотался; просыпайся до того, как полностью отдохнул, и будь внимателен в отношении того, о чем думаешь, засыпая, чтобы сны не приняли плохой оборот {22}.

Большинство монахов не требовалось убеждать в том, что умеренность – это добродетель. Они просто вели элементарную борьбу с желанием спать в комфортных условиях. Монастыри не то чтобы скупились на постели; как правило, они все-таки обеспечивали монахам базовое удобство. Например, документ об основании (типикон) Студийского монастыря Святого Иоанна в Константинополе в IX веке предписывает обеспечивать каждого монаха соломенным матрасом, набитым козьей шерстью тюфяком и двумя шерстяными одеялами. Раскопки монастырских комплексов в Египте показали, что некоторые монахи спали на возвышающихся платформах, вырезанных в камне или глине (хотя любой текстиль, который они клали на свои кровати, давно истлел), а летом, чтобы не слишком изнывать от жары, – под открытым небом. В более прохладные месяцы они могли нагревать камни и жечь финиковые косточки для обогрева; по мнению археологов, именно для этого служили небольшие ниши рядом с кроватями {23}.

Однако многие обращенные полагали, что их потребности этим не удовлетворяются. Жизнеописания монахов, полностью отказавшихся от постелей, пользовались большой популярностью, но некоторые мужчины и женщины, принявшие постриг, по-прежнему желали, чтобы у них на ложе были мягкий матрас, подушки, пуховые одеяла, овчины и изящной работы покрывала. Эти запросы выдавали их недавнее привилегированное положение: в поздней Античности и раннем Средневековье выходцы из знати славились своей любовью не только к банным процедурам, но и к хорошей постели. Шенуте ругал аристократов, которые добывали одеяльца даже для своих щенков! Знаменитый своим бессонным бдением Арсений, прежде чем оказался в Египте, в Скитской пустыни, был сенатором в Риме, однако мало какие знатные тела с такой же легкостью справлялись с шоком аскетической жизни. По этой причине Августин Блаженный предлагал, чтобы новообращенным из элиты дозволялись некоторые послабления в отношении постели, иначе им не выдержать столь тяжелой для них новой жизни. Он часто отмечал, что аскетические вызовы – дело относительное, поскольку принадлежность к какому-то классу неизбежно обусловливала исходное физическое состояние {24}.

Все эти методы имели серьезные недостатки, и неудивительно, что некоторые монахи сокрушались о существовании усталости в принципе и хотели избавиться от нее навсегда. Некий монах как-то написал Иоанну Газскому[102] письмо, где спрашивал совета, как не впадать в сонливость в начале весны, когда день удлиняется и недуг рассеянности одолевает разум. Но оказалось, что и сам Иоанн страдает от того же – борьба с сонливостью и рассеянностью, увы, не ослабевала. Один раз в жизни Иоанн не нашелся что ответить {25}.

* * *

Испытания монахов в деле ограничения мытья и сна не так хорошо известны сегодня, как их нашумевшее стремление отказаться от секса. Узнай они об этом, многим было бы обидно. В риторическом диалоге между христианином по имени Закхей и философом Аполлонием, написанном между 408 и 410 годами, Закхей утверждает, что отказ от одного только секса – самый низкий уровень в игре: такие люди не просто продолжают жить у себя в доме и общаться с теми же людьми, что и раньше, но и не меняют своих привычек в одежде, сне, пище и молитве, и остальные монахи намного превосходят их {26}.

Отречение от плотских утех – одна из многих психосоматических-соматопсихических практик, имевших важное значение для монашества. И одна из многих практик, о частных аспектах которой шли нескончаемые споры, ибо, несмотря на общее согласие о том, что надо перестать заниматься сексом, монахи не могли сойтись в том, как перестать думать о сексе. Это была ключевая проблема. Возможно, именно в этом вопросе – самая наглядная выжимка проблем, происходивших от взаимной связи тела и сознания. Монахи стремились тренировать свое тело, чтобы помочь своему сознанию. Но они также стремились тренировать свое сознание, чтобы помочь телу – чтобы то в свою очередь помогло сознанию.

Историки обнаружили, что в период поздней Античности и раннего Средневековья стратегии по сексуальному воздержанию поразительно одинаковы для обоих полов. Христиане в целом пришли к выводу, что душа половой принадлежности не имеет, и, хотя мало кто из монахов верил, что возможно выйти за пределы пола, пока ты обитаешь в гендерно– и социально детерминированном теле, они не видели существенной разницы между мужчинами и женщинами, когда дело касалось духовной и физической дисциплины. Мужчины и женщины одинаково боролись с сексуальным влечением и принимали одинаковые меры для его обуздания. Мужские монастыри охотно принимали уставы, изначально написанные для женских, и наоборот. Правда, восхваляя монахинь, авторы-мужчины часто использовали сугубо маскулинные эпитеты, словно не могли и подумать о большей похвале, чем назвать героиню мужеподобной. В этом отношении язык и сама концепция добродетели целомудрия весьма скудны {27}.

Так или иначе, монахи, похоже, исходили из того, что мужчины и женщины тренируют воздержание на равных и что мужские и женские тела имеют одинаково огромный потенциал для духовного роста. Ибо, как в случае с не-мытьем и не-сном, монахи видели в отказе от секса благотворный и полезный режим, а не наказание или отрицание телесности. Эта теория намного старше, чем само монашеское движение. За столетия до того, как монахи сделали целибат частью своей системы подготовки, языческие, иудейские и раннехристианские общины уже выдвигали идеи, что половое воздержание дает медицинские, философские и духовные преимущества. Некоторые христианские сообщества вообще агитировали за отказ от секса всех крещеных людей, но господствующее мнение предлагало свести секс просто к супружескому долгу – в этом уже было достаточно умеренности. Да и большинство защитников полного обета безбрачия предполагали, что принимать его надо в зрелые годы, после рождения детей.

Тем не менее к концу III века отдельные христиане принимали решение хранить целомудрие в очень юном возрасте. Духовные лидеры христианских общин размышляли над потенциальной пользой пожизненного целомудрия, и кое-кто из них приходил к выводу, что отказ от половых связей в итоге приносит умиротворение. Под «умиротворением» понималось состояние спокойствия и равновесия, многие века превозносимое философами. Идея заключалась в том, что усмирение тела через сексуальное воздержание придавало устойчивость разуму. Высказывались предположения, что, преодолевая треволнения физического тела, девственник или девственница могли, словно ангелы, испытать райский мир в душе – еще прежде физической смерти {28}.

Кое-кто из ранних отшельников и аскетов так верил в духовную мощь целибата, что жил с представителями противоположного пола и не опасался сексуального влечения: они были убеждены, что целомудрие сделало их сознание неприступным. Однако в течение IV–V веков монахи начали терять уверенность в непоколебимости девственного умиротворения. Отчасти сомнения происходили из сложных теологических разногласий, но споры шли также и о технической стороне вопроса: многие монахи убедились, что тело и ум слишком взаимозависимы и одно не может полностью стабилизировать другое. Среди них был Кассиан, который полагал, что монаха могут отвлекать мысли о сексе даже при соблюдении обета безбрачия. Эрекция и ночная поллюция – это не просто телесные срывы, а диагностические сигналы, симптомы взволнованного и растревоженного сознания. Воздержание скорее требовало самообладания, чем продуцировало его. А посему, заключал Кассиан, истинное целомудрие – как телесную, так и умственную асексуальность – следует растить в течение всей жизни {29}.

К V веку большинство монахов сходились в том, что воздержание бросало как физический, так и духовный вызов, но продолжали разрабатывать различные планы тренировок для достижения безмятежного состояния. В числе самых спорных решений была кастрация. Зашедших так далеко монахов вдохновляли строки из Евангелия от Матфея, где Иисус прославляет тех, «которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного»[103]. Они подкрепляли свои намерения определенными медицинскими теориями в традиции Галена, утверждавшими, что дефицит спермы выкачивает из организма сексуальное влечение, а также ходившими среди аскетов поучительными афоризмами, где кастрация рисовалась приемлемой стратегией предотвращения телесной греховности. Если какая-то часть тела «ведет тебя к невоздержанности», гласило одно такое присловье, «лучше временно пожить без нее, чем пропасть целиком». Оскопление помогало монаху избежать отвлекающих факторов, которые грозили обречь его на вечные муки.

Другие монахи возражали, мол, логика самооскопления небезупречна. Евнухи, говорили они, продолжали испытывать сексуальное влечение и сохраняли способность к половому акту. Часто звучал и такой контраргумент: кастрацию надо понимать чисто метафорически. Самокастрация – не решение, а хитрая лазейка. Монах, сам отрезавший собственные тестикулы или отдавшийся на милость хирурга, как бы расписывался в недостатке самоконтроля, несмотря на всю решимость в момент операции. Это значило, что он не способен усмирить мысли – а ведь цель именно в этом {30}.

Иоанн Мосх, монах VII века, изучивший многие аскетические практики в Восточном Средиземноморье, рассуждал дальше: пусть каким-то чудесным образом сексуальные желания монаха пропали, тут нечему радоваться, ибо на самом деле в физическом, ментальном и моральном отношении монаха закаляет собственно борьба с возбуждением. Он приводил в пример священника по имени Конон, который возбуждался всякий раз, когда крестил женщину. Вместо того чтобы пытаться обуздать свою слабость, он пристыженно уходил посреди ритуала. Когда же посредством чуда сексуальное влечение Конона пропало, он снова стал проводить крестильный обряд, но Иоанн Мосх не видел в этом никакой его заслуги. Десексуализацию Конона нельзя считать победой, поскольку он не тренировал свой разум для ее достижения. Конечно, точку зрения Иоанна разделяли не все. Самооскопление было запрещено римскими законами и значимыми церковными советами намного раньше, но эти запреты далеко не всегда учитывались и исполнялись, и во времена Иоанна некоторые монахи по-прежнему прибегали к самокастрации (особенно в Египте и Палестине). Кто-то из монахов абсолютно отрицал подобные меры, но кто-то в итоге принимал в свое общество коллег-евнухов {31}.

Многие монахи стремились полностью прервать любые гетеросексуальные контакты, хотя другие все равно считали, что и такой метод демонстрирует только лишь недостаток устойчивости. Отшельники-мужчины часто гордились тем, что давали от ворот поворот посетительницам. В мужские и женские монастыри обычно был запрещен доступ людям противоположного пола, хотя иногда делались исключения для определенных мест в монастыре (приемная, храм), определенных людей (родственники, высшее духовенство) и определенных занятий (строительство, врачевание, евхаристия). В течение веков описано как минимум несколько случаев, когда монахи, при рождении записанные девочками, представлялись мужчинами и жили в мужских монастырях. Их трансгендерность (а историки настаивают, что именно это точная и подходящая характеристика) зачастую раскрывалась только после смерти, и, хотя их собратья были ошарашены таким открытием, первоначальный шок в итоге уступал место восхищению, а не гневу {32}.

Во всяком случае, именно так излагали эти идеализированные сценарии средневековые агиографы. Созданные ими образы подтверждали, что контакты между разнополыми людьми как таковые не обязательно представляют угрозу духовной собранности; монахи вполне могут это контролировать. Находились и те, кто отстаивал эти же взгляды в отношении более простых, рутинных взаимодействий. Так, многие, встретив в пути представителей противоположного пола, отводили глаза, избегая повода для искушения, но иные возражали: дескать, это поверхностная форма аскетизма, лепить и формовать надо ум, а не только тело. В одной популярной истории рассказывалось, как странствующий инок, встретив на пути группу монахинь, сошел с дороги, чтобы не встречаться с ними. Самая старшая из сестер попрекнула его этим: «Будь ты совершенным монахом, и не заметил бы, что мы женщины». Физическими ограничениями многого не добьешься {33}.

В результате житийная литература столь же насыщена историями о монахах, которые охотно взаимодействовали с противоположным полом. Apophthegmata patrum, «Церковная история» Феодорита Кирского, «Диалоги» Григория Великого – возьмем всего несколько крайне влиятельных сочинений, и в каждом обнаружим восхваления монахов, склонных к тому и другому образу действий. Даже в тесном сообществе можно было одновременно наблюдать обе тенденции. В VI веке Григорий Турский в своем «Житии отцов» рассказывает о паре настоятелей, известных как «юрские отцы»[104], и отмечает, что один из них отказывался встречаться с женщинами, а другой, напротив, тепло их привечал {34}.

Влечение к собственному полу монахи не склонны были обсуждать столь желчно, как многие их современники (заметное исключение тут составляет бывший монах Иоанн Златоуст). Как и вообще в сфере телесных тренировок, эту проблему решали очень разными аскетическими мерами. Во многих общинах взрослым монахам запрещалось взаимодействовать с молодежью, ибо вне стен монастырей довольно распространенным было такое явление, как секс с зависимыми молодыми людьми обоих полов, особенно среди мужчин, особенно среди знатных мужчин, и зачастую – женатых знатных мужчин. Во избежание плотских искушений среди взрослых во многих монастырях правила настаивали, чтобы монахи не делили ложе друг с другом. В других, впрочем, требовали делить ложе, поскольку видели в этом послушание, избавляющее монаха от привязанности к личным вещам. В V веке Шенуте безапелляционно заявлял, что возможностей подглядывать друг за другом у монахов и без того хватает – банные процедуры, туалет, переодевания и просто такие работы или движения, при которых оголялись икры и руки до локтя. В любом случае монахи гораздо чаще подчеркивали плюсы совместного проживания, чем озадачивались таящимися в нем ловушками. К примеру, живущие в парах монахи хоть и опасались возможного взаимного влечения, но верили, что очень важно противостоять плотским желаниям, а не избегать их, и что в конечном итоге товарищ-анахорет скорее будет подмогой, чем помехой {35}.

Этот социальный потенциал можно было приумножать. Как заметил историк Альбрехт Дием, начиная с VI века некоторые теоретики монашества, особенно в Галлии, так уверовали в могущество совместной деятельности, что искренне полагали, будто оно способно минимизировать уязвимые места отдельных личностей. Если монастырь как целое строго соблюдал свои тщательно выверенные правила, то общность монахов сохраняла непорочность, а их молитвы приобретали особую действенность. Даже если кто-то из монахов отвлекался на эротические мысли, общая сосредоточенность на духовном превалировала. Эта уверенность в коллективном целомудрии помогает понять, почему разнополые монастыри так долго сохраняли популярность в раннем Средневековье – особенно, видимо, галльские. Раз уж девственное тело недостаточно властно над собственным умом, то ему подсобит налаженная система общественной поддержки {36}.

Это, разумеется, не означало всеобщего преодоления трудностей в деле сосредоточенного познания Бога. Это даже не означало, что сами духовные наставники преодолели таковые трудности. Они знали, что сообщество может дать трещины – мы уже видели это, а беременные монахини из Сен-Круа остро прочувствовали на себе. Кроме того, из всех телесных вожделений секс вовсе не был главным претендентом на внимание монаха. Первое место здесь занимала самая примитивная, но неизбывная телесная потребность.

* * *

Первейшим противником в упорной борьбе монахов за самоконтроль был голод, а вовсе не секс. Палладий, автор горячо любимого всеми «Лавсаика», тайно следил за Макарием Александрийским и подслушал крики Макария. Тот кричал на демонов, как выяснилось, но и на себя самого тоже. Старцу в тот момент было почти 100 лет, и он все еще бранил свою неспособность перестать думать о еде {37}.

Иоанн Кассиан выразился очень прямолинейно: полный желудок отягощает ум, а также влечет эротические грезы. В среде врачей и монахов само собой разумелось, что переедание порождает целый каскад проблем. Шимон де-Тайбуте, монах, вероятно, обучавшийся медицине в Юго-Западном Иране в VII веке, последовательно и здраво перечисляет ужасные побочные эффекты:

«Когда каналы желудка забиты и органы, проводящие свет от мозга к сердцу, заблокированы, сердце поглощает тьма, весь дом наполняется дымом, члены немеют, воцаряется уныние, сознание приходит в смятение, душа затемняется, дар разборчивости слепнет, познание затрудняется, суждения путаются, (порочные) помыслы высвобождаются, память о благих вещах стирается из сердца, и страсти – отпрыски тьмы – получают дрова для своего огня, и пляшут, и хлопают в ладоши» {38}.

Голод был самым неумолимым отвлекающим фактором для монаха, катализатором рассредоточенности, но при этом сам процесс питания строился и использовался как часть строгого режима послушания: ежедневный пост и ограничения в продуктах постепенно могли преобразовать тело и укрепить разум. Именно поэтому Кассиан называет еду первым среди олимпийских состязаний, на которые монах обречен пожизненно: вот основа всех остальных будущих достижений. Или неудач. Обитатели федерации Пахомия иронизировали: дескать, монах, так и не обуздавший аппетит «становится подобен засыпанному колодцу, пересохшему роднику, обмелевшей реке; он становится подобен обветшалому дворцу, обобранному саду с обвалившейся оградой» {39}.

В общем, уже описанное нами беспокойство – о теле, влияющем на ум, и уме, влияющем на тело, и о социализации, влияющей на то и другое, – особенно обострялось, когда речь шла о еде, и в популярных среди монахов рассказах о героических аскетах очень много пристального внимания уделялось их пищевым привычкам. Антоний ел хлеб с солью раз в день, а иногда и этот прием пищи пропускал. Рустикула[105] ела раз в три дня. Портиан[106] намеренно вызывал у себя жажду, жуя соль на летнем солнцепеке. Георгий Хозевит[107] питался исключительно объедками со стола братьев, слепляя их в комки – своего рода клецки. Другой Георгий, Синайский[108], употреблял только дикие каперсы – такие горькие, что и верблюда бы уморили! Некий Иосиф из монастыря Бет-Кока никогда не ел ничего приготовленного. Один старец как-то возжелал маленький огурец; он подвесил его на стену и смотрел на него, но не ел, таким способом карая себя «за то, что вообще имел это желание». В «Жизни святого Илариона» Иероним прослеживает питание своего героя на протяжении 60 лет, скрупулезно отмечая, когда он исключал какие-то продукты и почему {40}.

Монастырские сообщества стремились привести эти экстремальные житийные прецеденты к своду более умеренных правил: ешь один раз в день, не перекусывай, не прячь заначки, не бери паек с собой; ешь не ради вкуса, а ради поддержания функциональности; не наедайся до ощущения сытости. Эти простые правила преследовали две цели: дать организму достаточно энергии и при этом тренировать его выдерживать голод, чтобы урчащий живот не «порабощал» ум, а полный – не «душил» и не «опустошал» его {41}.

Однако меню не было спартанским. Изучение остатков растений на руинах египетских обителей показало, что в пищу употребляли бобы фава, чечевицу, лук, оливки, дыни, петрушку, редис, морковь, пажитник, финики, виноград, инжир, гранаты, цитрусовые, ежевику, персики, миндаль и зизифус (ююбу). В заброшенной кухне монастыря Сан-Винченцо аль Вольтурно, расположенного на центральном хребте Апеннин в Италии, археологи обнаружили среди помоев косточки винограда и бузины, скорлупу грецких орехов, яиц и моллюсков, свиные и куриные кости, а также чешую нескольких видов морской и речной рыбы. Разумеется, ассортимент продуктов на столе у монахов сильно зависел от региона расположения монастыря и того, что там росло. Дальнейшее разнообразие происходило из весьма широкого спектра интерпретаций, казалось бы, четких правил. Например, многие духовные наставники считали, что монахам нельзя есть мясо, но само «мясо» определяли по-разному, а общины, изучавшие и принимавшие уставы, толковали указания на свой лад. По крайней мере, об этом говорят их выгребные ямы: археологи обнаружили кости животных и панцири моллюсков отнюдь не только в Сан-Винченцо. В каких-то случаях монахи кормили мясной едой только гостей, работников и пациентов, но в других совершенно здоровые обитатели монастыря могли питаться этой едой и сами {42}.

Стратегии монастырского питания отражали характерную для монахов смесь традиционных и радикальных побуждений. Они опирались на давно устоявшиеся медицинские и философские представления, подчеркивающие физические, духовные и моральные преимущества умеренности в еде. Они вдохновлялись гесиодовым и иудео-христианским мифописанием о том, чем питались люди, когда мир был новым и неиспорченным – этакая средневековая версия палеодиеты. И при этом начисто отвергали знаменитые модели пиров, неотъемлемую часть жизни в домах римской элиты (которыми многие из них наслаждались годами, пока не подались в монахи). В этих новых сообществах ежедневная совместная трапеза приобретала несколько противоестественный дух придорожной забегаловки: монахи собирались вместе не для того, чтобы хорошо провести время, а просто чтобы дозаправиться {43}.

Впрочем, сама общая трапеза все же считалась жизненно важной, ибо укрепляла чувство локтя. Руководители монашеского движения особенно тревожились, что солидарность общины может дать трещину, если монахи едят разную пищу. Шенуте (в V веке в Верхнем Египте) и автор «Устава Павла и Стефана» (в VI веке в Галлии или Италии) даже специально оговаривали, что монаху нельзя приносить к столу свои приправы: все должны есть в точности одинаковую еду. Монахини Белого монастыря пришли в негодование, узнав, что Шенуте примерно так же рассуждает и о размере порций. Когда он урезал им дневной рацион на тех основаниях, что стандарты послушания в его федерации одинаковы для женщин и мужчин, они возразили, что здесь, мол, есть место половым различиям. Они хотели есть больше {44}.

В том случае Шенуте не уступил, но и он, и другие наставники допускали исключения, если видели, что некоторым организмам нужно более тонкое обращение. Мало кто соглашался с Августином, дескать, новообращенным аристократам можно разрешить есть пищу повкуснее, дабы облегчить им переход в аскетизм. Но некоторые пытались поддержать, допустим, юных и старых монахов, а также тех, кто сильно уставал на сборе урожая или других тяжелых сезонных работах. Большинство теоретиков сходились на том, что особое питание необходимо также и больным, хотя, когда пациенты получали паек получше, чем остальные, их собратья часто возмущались; при этом иные болезные вместо того, чтобы есть прописанные им продукты, придерживались еще более суровой диеты. И, естественно, монахи без конца подозревали друг друга в притворных болезнях ради получения лишней порции еды {45}.

Подозрения и критические замечания угрожали всей системе телесных тренировок. Каким бы важным ни было чувство общности для личного прогресса монаха, социальное давление могло привести к эксцессам в отношении своего же тела. Вопрос питания требовал особенно тонкого подхода. Когда Иероним с высоты своего положения в Италии и Леванте устроил письменный нагоняй за переедание неизвестному монаху, монахи по всей Галлии решили, что он критикует лично их. Поэтому иногда братьям и сестрам велели не смотреть друг на друга во время еды, даже когда они сидели за одним столом. В культуре, где все тесно связано, а питанию уделяется пристальное внимание, даже шутливое замечание типа «сколько ты хлеба-то съел?» потенциально взрывоопасно {46}.

Конкуренция – одна проблема. Одержимость – другая. Учителя-аскеты Варсонофий и Иоанн Газский получили так много писем от одного монаха, озабоченного распорядком поста, что в конце концов посоветовали ему практиковать умеренность не только в еде. Третья проблема в сообществах, слишком поглощенных ограничениями в питании, – откаты и регресс. Евагрий советовал монахам не состязаться в аскетизме с Антонием, так как строгий пост задает нереалистичные ожидания от тела, и значит, они заранее обрекают себя на неудачу. Аббат Лупикин[109], вероятно, не сильно переживал насчет потенциальной потери последователей. Во время визита в один из своих монастырей в Альпах он увидел, что его монахи приготовили целое застолье из фасоли, овощей и рыбы; тогда настоятель свалил все в один котел и подал им получившийся результат. Двенадцать монахов тут же покинули обитель. (Сонастоятель Лупикина ужасно рассердился на него. Юрские отцы снова не на одной волне.) {47}

Пост мог привести даже к саморазрушению. Лупикин прямым текстом велел одному подчиненному монаху поубавить пыл в посте, потому что тот едва не угробил себя. Но экстремальные ограничения негативно влияли на способность к концентрации, даже когда голод не угрожал жизни. Отшельник Иоанн Дальятский, обитавший в горах современного северного Ирака, получал письма от монахов, которые постоянно проваливались во внезапный сон, потому что их организмы не выдерживали строгого поста. Кассиан тоже отмечал, что от чрезмерных ограничений в пище монах мог слишком обессилеть и перестать молиться, к тому же скудный паек провоцировал приступы обжорства, раскачивающие стабильность ума. Иоанн Бар-Курсус[110] в VI веке, обращаясь к братии монастыря Мар Заккаи в Сирии, писал, что заметил именно эту проблему во время мессы: монахи, которые слишком строго постились, набрасывались на хлеб и вино во время причастия. «Они пожирают своего Господа, словно жадные псы!» {48}

Теоретики монашества также проницательно замечали, что логика умеренности может привести к неоднозначным умозаключениям. Перекус иногда имеет смысл, если он помогает монаху справиться со своими мыслями и остаться в келье. В то же время мысли о перекусе могут отвлекать. Имеет смысл подкармливать монахов для поддержания сил во время сбора урожая. Но в то же время монахи могут использовать работу как предлог для переедания. Имеет смысл принимать во внимание медицинские соображения о том, что экстремальный пост калечит организм, но такой взгляд на вещи может вдохновлять монахов на эгоистичные требования: мол, нужно выпить вина для здоровья печени и селезенки или прервать пост для предотвращения болезни {49}. Некоторые монахи превосходно обходили систему в вопросах поста – и во многих других отношениях тоже.

В конечном итоге одного гарантированного метода закалки тела в отношении еды просто не могло быть, ведь монастырское послушание не предполагало ни отрицания телесности, ни концентрации на телесности. Монахов, предававшихся исключительно физическому послушанию, предостерегали от побочных эффектов, таких как: преждевременная самоуверенность, изнурение и бессилие, неизвестные ментальные расстройства, подмена приоритетов. Вместо того монахам следовало стремиться к тонко настроенному сотрудничеству ума и тела (а также других тел и умов), поскольку их целью была полная трансформация и того и другого. Лишь тогда они испытают ту глубинную сосредоточенность, которую описал один сирийский поэт V века:

Их тела – храмы Духа,

их разум – церкви;

их молитва – чистый ладан,

и их слезы – драгоценный фимиам {50}.

Монахи разработали бесчисленное количество стратегий в отношении гигиены, сна, сексуального воздержания и питания; эти стратегии произросли на почве бесчисленных теорий о том, как надо тренировать тело, чтобы изменить сознание, как тренировать сознание, чтобы изменить тело, и как надо оптимизировать устройство сообщества ради обеих целей. Но все эти разработки базировались на общем фундаменте: все соглашались, что тело, сознание и культура взаимосвязаны. Проблема заключалась в слишком тесной взаимной связи, такой, что распутать ее и выявить сколько-нибудь удовлетворительные причинно-следственные закономерности было невозможно. Какую бы важную роль ни играла телесность в деле сосредоточенности, сама по себе она не давала решения проблемы, и монахи отправлялись на поиски дальнейших инструкций к своим книгам.

4. Книги

Евагрий Понтийский все время думал о думании. Однако настолько умственную жизнь он вел не всегда. Ранее он служил диаконом в Константинополе, где едва не завел роман с замужней аристократкой. Чтобы выйти из трудного положения (рассказывают нам), он и ушел в монастырь на Масличной горе в Иерусалиме, которым тогда управлял влиятельный дуэт, состоявший из Мелании Старшей[111] и Руфина Аквилейского[112]: она – очень религиозная и очень богатая римская экспатриантка, он – ученый и монах. Все трое очень сблизились, но Евагрий покинул Иерусалим ради монастырских сообществ, процветавших к западу от дельты Нила. Там-то он и написал боˊльшую часть своих трудов. Правда, у него по-прежнему случались плохие дни. Даже книги провоцировали проблемы. «[Человек], подверженный унынию и лени (acedia), за чтением много зевает и скоро начинает клевать носом; он трет глаза и потягивается; он отводит взгляд от книги, пялится в стену и снова на некоторое время возвращается к чтению; листая страницы, он сует любопытный нос в конец текста, считает листы и вычисляет количество сшитых стопок листов, находит ошибки в написании и оформлении. Затем он закрывает книгу, кладет ее себе под голову и засыпает» {1}.

Эти страдания кажутся ужасно знакомыми. Но хотя мы и можем посочувствовать Евагрию, его личный опыт, описанный в IV веке, обладает своей спецификой, так как связан с определенной технологией поздней Античности. Книга – или, если быть точным, кодекс[113], состоящий из сложенных страниц в переплете из двух твердых обложек, – в IV веке была еще довольно новым изобретением. Монахов радовал ее потенциал в оттачивании их когнитивных привычек, но беспокоило, что и она тоже способствует рассеиванию внимания. Это напряжение приводило к спорам по поводу того, что, когда, как и сколько читать; кроме того, оно породило множество экспериментов, ставивших своей целью сделать книги более приспособленными для процесса познания.

Где-то в конце Республики или начале Империи манускрипты-кодексы впервые появились в римском Средиземноморье, но популярности не снискали. Читатели предпочитали свиток, состоявший из склеенных между собой листов папируса; он разворачивался в горизонтальной плоскости справа налево и хранился в футлярах и чехлах. Привычно и знакомо: свитки просты и долговечны, и именно на них записаны всякие серьезные вещи.

Сегодня ученые склонны думать, что одна небольшая прослойка населения Римской империи с бóльшим энтузиазмом восприняла новый формат: во II и III веках н. э. христиане охотнее прибегали к книгам, чем прочие писатели и переписчики, хотя они также продолжали изготавливать и читать свитки. Формат кодекса, как правило, использовался для заметок и черновиков, а не для чистовой работы, и он показался первым христианам очень подходящим для рассказов о Христе, которые они слышали или читали.

Последующие поколения усиленно экспериментировали с технологией (а она была крайне далека от стандартизации) даже тогда, когда сами по себе евангельские тексты выкристаллизовались в нечто более или менее устойчивое и литературное. Христиане начали использовать потенциальную способность кодекса вмещать очень большие тексты или антологии – свитки в этом случае были бы слишком громоздкими. В конце Античности и начале Средневековья «Библия» (как раз антология) обычно состояла из отдельно переплетенных книг-кодексов. Но христиане изготавливали и своего рода люкс-издания, известные как «пандекты»[114]: полный текст Библии, каллиграфически записанный на сотнях овечьих кож тончайшей выделки, переплетенный под одной обложкой в единый том. «Пандектами» мало кто владел и мало кто пользовался, но идеологически и технологически они имели большое значение: такой формат воплощал в себе христианскую идею, что Новый Завет превосходит Старый – что последнее слово за христианской Библией, а не за еврейской {2}.

В IV веке, когда монашеское движение стремительно эволюционировало и Евагрий описывал непрестанно отвлекающегося читателя, книга тоже находилась в активной фазе развития. Монахи энергично приобщались к новой технологии. Некоторые покупали свитки и кодексы у переписчиков, работавших на книготорговцев или состоятельных читателей. Но существовал и другой традиционный способ раздобыть книгу – взять почитать у товарища. Монахи стали брать напрокат и переписывать такое количество рукописей, что их сообщества превратились в крупные центры книжного производства в Европе, Средиземноморье и на Ближнем Востоке {3}.

Кое-какие монастыри создали библиотеки, способные соперничать с собраниями одержимых коллекционеров в крупнейших городах и сокровищницами мечетей и императорских дворцов. В грузинском монастыре Верхний Задени к концу IX века насчитывалось 110 томов. Монах по имени Симеон из Олив[115] собрал 180 книг, и после его смерти в 734 году они по завещанию отошли его монастырю в Северной Месопотамии. В VIII веке Беда имел доступ к 200 книгам в Уирмут-Джарроу, то есть к крупнейшей монастырской библиотеке в раннесредневековой Европе. К 860 году монастырь в Лорше, один из самых привилегированных и политически активных в империи Каролингов, владел примерно 470 книгами, а многие другие запускал в обращение – давал во временное пользование или копировал для друзей и патронов за комиссию. В Белом монастыре в Верхнем Египте преемники Шенуте стали свидетелями резкого роста коллекции книг – до примерно 1000 томов к началу нового тысячелетия {4}.

То были нетипично крупные библиотеки. В начале Средних веков большинство монастырских собраний, вероятно, содержали всего по несколько десятков томов. И все же каждая обитель владела книгами и делилась ими, так что даже столпники и отшельники включались в систему циркуляции текстов. Монахи, как правило, читали каждый день, ведь книги хоть могут и отвлечь мысли читателя, могут также их «прояснить», напоминал в конце VII века Шимон де-Тайбуте будущим скитникам. Чтобы проникнуть в сознание монахов и понять их подход к концентрированному вниманию, нужно понять их отношение к книгам {5}.

* * *

Отношения людей и книг, как многое другое в первых монастырях, отличались амбивалентностью. Не все монахи разделяли оптимизм в отношении технологий. Они понимали, что книги доступны не всем читателям в равной степени, и полагали, что, когда доступ к ним есть, пользование несет риски. Они возрождали сформулированные за столетия до них доводы философов касательно недостатков письменного текста в любой форме. Копии книг стоили дорого и были негодной заменой памяти. В отличие от непосредственного обучения у наставника, чтение книги (неважно, свитка или кодекса) не предполагало никакого диалога, а именно диалог – золотой педагогический стандарт древнего мира {6}.

Помимо этих дефектов, утверждали скептики, книги могут отвлекать от главного. В поздней Античности и раннем Средневековье люди обычно читали вслух, даже если делали это в одиночестве, а значит, скользить по верхам, пропускать куски или перескакивать со страницы на страницу было гораздо сложнее. И все-таки чтение могло постепенно выключить сознание, как это описал Евагрий {7}.

Строго говоря, Евагрий не считал, что подобное состояние наступало по вине собственно изобретения. Евагрий сам был ненасытным читателем. Одно время после переезда в Египет он даже работал писцом и сравнивал хорошее чистописание со вселенной, созданной Богом: и то и другое свидетельствовало о заботливости и искусности мастера. Настоящим катализатором рассеянности при чтении служило внутреннее состояние, которое Евагрий и другие монахи называли acedia – уныние, апатия, леность, праздность. Тот же самый недуг ученик Евагрия Кассиан приписывал монахам, страдающим докучливым любопытством, – токсичное сочетание беспокойной непоседливости и неудовлетворенности не давало монаху ни делать, ни думать. Книги не вызывали уныния; монах мог стать его жертвой без всяких книг. Но книги могли усугубить этот паралич. Для уже растревоженного ума само технологическое строение кодекса – исчисляемые страницы, эстетичная подача, подушкообразность – отвлекало монаха от идей, заключенных внутри его {8}.

Впрочем, монахи критиковали книги и за обратное – за слишком увлекательное содержание. Какие-то тексты оказывались неубедительными и скучными, а потому не представляли проблемы. Но что если книга захватывала читателя? «Оно входит как железо, – сказал как-то один пустынный старец, по рассказам свидетелей, – и изгоняется с трудом». Что оседает в монашеском сознании – это крайне важный момент, и потому монахи вели открытые дискуссии о потенциально приемлемом чтении. Монастырские наставники опасались «языческих» авторов – поэтов, ораторов и мыслителей, каноничных для римской образовательной системы. В целом они сохраняли античные педагогические методики, заменяя традиционные тексты библейскими. Но совсем изъять нехристианское чтение получалось редко, и они просто подходили к вопросу с осторожностью: можно было любить эти труды и в то же время не доверять им {9}.

К примеру, мужчины и женщины в Пабау и других пахомианских монашеских обителях Верхнего Египта переписывали апокрифические библейские тексты наряду с текстами Гомера, Менандра, Фукидида и Цицерона. В монастыре Кеннешре[116], расположенном на Евфрате к западу от Эдессы, двуязычные монахи переводили с греческого на сирийский труды Аристотеля по логике, чтобы глубже вникнуть в теологические и литургические споры, бурлящие по всей Месопотамии и восточному Средиземноморью. Межконфессиональное соперничество (и неразбериха), характерное для V–IX веков, также служило мощным двигателем гуманитарных наук и, как ни странно, сотрудничества: ученые мужи не стеснялись отправить посланца в конкурирующий монастырь за книгами, чтобы прочесть и переписать их. По всему Средиземноморью латиноязычные читатели выработали способы помечать подозрительные куски, не вычеркивая их, – допустим, ставили на полях своей книги F или FAB, когда натыкались на какой-нибудь эпизод (fabula), казавшийся им абсолютной выдумкой. Эти пометки делали люди, внимательно изучающие нехристианские тексты, а не отвергающие их. Некоторые примечания даже услужливо отсылали следующих читателей к книгам о древних мифах, чтобы помочь им интерпретировать эти истории как христианские аллегории. В общем, монахи хоть и с опаской относились к античным текстам, но вообще их представления о «подобающем» чтении были весьма широки {10}.

И все-таки им приходилось напоминать себе, что чтение – просто еще один способ тянуться сознанием к Богу. Погрузившись в книгу, легко упустить это из виду. Посреди оазиса Турфан (теперь это территория на северо-западе Китая) в подотчетной Церкви Востока[117] общине христиан один компилятор IX или X века составил антологию поучений разных аскетов, куда вошло и наставление Исаака Сирина Ниневийского[118], жившего в конце VII века в регионе Персидского залива и Месопотамии. Исаак предостерегал монахов – сам по-сирийски, а теперь через своего центральноазиатского переводчика по-согдийски, – от чрезмерного увлечения чтением, если у них изначально есть склонность отвлекаться. Такой человек утрачивает «господство» над собственными мыслями, тексты одолевают его и заставляют ошибочно считать себя искушенным интеллектуалом. Далеко к западу от Турфана монахов терзали те же сомнения, и это в самый разгар Средневековья: в XII или XIII веке цистерцианец из Понтиньи (Центральная Франция) утверждал, что читать в своем сердце намного важнее, чем читать содержимое любой рукописи, in corde magis quam in omni codice {11}.

Однако не все монахи любили читать. Папирусные письма, сохранившиеся от позднеантичного Египта, свидетельствуют, что многие больше интересовались развитием административных навыков, чем литературой. В VI веке Ферреол Юзесский сокрушался, что монахи после дня тяжелого труда предпочитают чтению отдых. В одной истории из «Апофтегм», дошедшей до нас на греческом, латинском и сирийском, звучит жалоба на то, что книги превратились в пылесборники: «Пророки составили Писание, Отцы переписывали его, а их последователи заучивали наизусть. Но пришло это поколение и сложило рукописи на полки, как вещи бесполезные» {12}.

* * *

Этот жалостливый плач звучал из века в век, и в нем явно сквозит ожидание, что большинство монахинь и монахов все-таки должны регулярно читать, невзирая на заключенные в чтении риски и недостаток мотивации. Практические стандарты установились в обителях Пахомия в IV веке. Его федерация в основном располагалась в Верхнем Египте, но благодаря хождению этих текстов по Нижнему Египту и всему Средиземноморью монашеские труды оттуда перевели на несколько языков. Пахомий и его преемники настаивали, что все монахи должны уметь читать. Неграмотных новообращенных надлежало обучить.

В основе лежала идея, что чтение, а также декламация и заучивание наизусть помогают монахам крепко усвоить священные тексты. Предполагалось, что все пахомианцы знают назубок Псалтирь и Новый Завет – или, по крайней мере, значительные их части. Они произносили текст вслух, читая для себя; они слушали чтение братьев или сестер; они внимали ярким речам наставников, где те искусно переплетали отрывки из Писания. В течение дня следовало постоянно цитировать эти тексты – во время работы, литургии или даже в пути. Естественно, в монашеских кругах ходили рассказы о людях, которые восприняли эти требования всерьез. Так, вспоминали монаха Иону, садовника из монастыря Тмушонс (Thmoushons). Иона никогда не спал лежа. Вместо того он сидел на табурете, плетя веревки в темноте и вслух повторяя заученные наизусть тексты. Так он и умер на табурете с веревкой в руках. Похоронить его пришлось в той же позе, поскольку братья обнаружили его, когда тело успело закоченеть {13}.

Люди вроде Ионы безостановочно читали и декламировали Писание с двумя целями: чтобы библейский мир минувших времен и пророчеств пронизывал настоящее и чтобы божественное слово наполняло самую сущность человека. В результате постоянного чтения происходил когнитивный сдвиг, одновременно большой и малый по масштабу. Монахи начинали говорить фразами из священных текстов, словно то были их слова, а не написанные кем-то. Разум же стремился поучаствовать в космической пьесе, ставшей такой знакомой и близкой. В их культуре задача библейских текстов состояла не в том, чтобы временно сориентировать внимание монаха, а в том, чтобы полностью трансформировать его {14}.

В то же время эти практики выполняли функцию репеллента против бесов, продолжавших вести войны за внимание иноков. Единой для всех тактики ответных ударов не существовало. В пахомианских монастырях установили твердый график чтения и декламации для создания системы укреплений против всяких отвлекающих вмешательств. Другие обители вводили другой распорядок: например, декламация псалмов трижды в день или семь раз в день, полночные молитвы, псалмопение по сменам. Евагрий, будучи современником первых преемников Пахомия, полагал, что нужны еще более прицельные контрмеры. Бесы могли выпустить свои стрелы в любой момент и без предупреждения. Евагрий считал, что из всего своего арсенала они предпочитают logismoi – проходные мысли, способные закрепиться в сознании, если их пропустить (к ним относится и acedia – дротик с транквилизатором). Однако правильная контрмысль могла задержать logismos на подступах к сердцу и предотвратить потенциальный вред. Евагрий настаивал: главное – действовать быстро, а это требовало другого арсенала – хорошо знакомых подходящих текстов. Допустим, демон вынудил монаха вспомнить о прекрасном родительском доме и сравнить его со своей нынешней бедной маленькой кельей; это нападение можно отразить с помощью псалма: «Желаю лучше быть у порога в доме Божием, нежели жить в шатрах нечестия[119]» {15}.

Евагрий составил целый справочник библейских стихов, специально подобранных против всякого рода сторонних мыслей, которые с большой вероятностью могли находиться на вооружении бесов. Это руководство называется Antirrhetikos – «Противоречник» или «Опровергатель». Отчасти он унаследовал убеждение стоиков в том, что заучивание наизусть максим и прочих афористичных текстов может подготовить человека к каким-то непредвиденным вызовам жизни. В то же время в этом сочинении отразилось весьма специфическое отношение Евагрия к бесам – для него это была война, и кое-кому из монахов такой подход очень понравился. Греческий оригинал не сохранился. В V веке труд перевели на латынь, но и эту версию не так много копировали, чтобы она сохранилась. Справочник перевели на согдийский и грузинский, а в поздние Средние века, если не раньше, – на армянский и арабский. Но главными поклонниками книги оказались сирийские читатели: осталось несколько копий Antirrhetikos на сирийском, и три или пять из них можно отнести к 500-м годам (Евагрий умер в 399 году). С учетом среднего процента выживаемости позднеантичных рукописей это очень много {16}.

Иные монахи возражали, что сражаться с мыслями, вдохновляемыми демонами, в лобовой атаке нецелесообразно. Затворник Варсонофий сказал как-то одному из терзаемых борьбой с демонами учеников, что чтение, декламация и молитва, прерванные ради разборок с отвлекающей мыслью, – это как раз то, чего добивается Враг. Нужно не прерываться, а воззвать к Богу и продолжить свое занятие, пусть и с трудом. Варсонофий и некоторые другие учителя подозревали, что попытки подавить мысли на самом деле приводят к фиксации на них – концепция, поразительно напоминающая современную психологическую теорию иронического процесса[120], как заметил историк Инбар Грейвер {17}.

Не всем требовалось или хотелось иметь руководство для отпугивания демонических logismoi, но тезис Пахомия и Евагрия о существенной роли текстов в психологии аскетизма стал общим местом в христианских монашеских учениях. В V веке, когда Кассиан переводил культуру египетских аскетов на язык, понятный галльской элите, он даже усилил этот тезис и провел аналогию между чтением и риторикой – учебной дисциплиной, взращивающей сильных ораторов. Ум так или иначе постоянно перемешивает какие-то мысли, так пусть уж лучше через частое чтение и глубокие размышления о библейских писаниях в переработку пойдет хороший материал. В конце концов такое чтение «вылепит» другую версию сознания. Для галльской аудитории Кассиана идея более чем ясна: аскетизм – вовсе не отвратительная эгоистическая мода, как утверждают его критики; это серьезное образование в области этичного образа жизни. Кассиан предлагал усовершенствованную модель легитимного авторитета в эпоху, когда власть в Западной Римской империи трещала по швам и иногда рвалась под напором политических конфликтов: аскетизм добавляет уважения и веса претендентам на общественно значимые позиции (епископы, военные или гражданские чиновники и прочие наделенные властью лица) {18}. Кроме того, сам Кассиан и последующие поколения монахов полностью приняли сложившееся у многих их предшественников убеждение: чтение трансформирует личность. Если наполнить свою жизнь правильными книгами, твои взгляды на жизнь и поведение изменятся. Слова на устах исходят из сердца, in corde et in ore. Книга становится железом {19}.

Поколения монахов, пришедших на смену Пахомию, Евагрию и Кассиану, уже прикипели к своим книжкам. Большинство из них не пользовались для чтения специально обустроенными библиотеками, а просто рассовывали книги повсюду, совершенно как современные книжные черви. Они держали их в церкви, чтобы почитывать на службах; они хранили их в жилых помещениях – на полках, в ящиках, шкафчиках или нишах, сделанных в стене; они берегли дорогие манускрипты в запертых сундуках. Иногда, если владения монастыря позволяли, для хранения рукописей отводилась отдельная комната. И конечно, монахи хранили книги у себя в кельях. Монастырские уставы в основном предлагали (или даже предписывали) брать книги из собрания обители. Иногда далее следовали пояснения: монахи должны обращаться с взятыми кодексами бережно и не слишком привязываться к ним, дабы не начать считать их своими {20}. (Собственнические поползновения – скользкая дорожка, ведущая к рассеянности внимания.)

Античность приняла положительную резолюцию о чтении как таковом, и раннесредневековые монахи подписались под ней, однако руководители монастырей продолжали спорить, как лучше всего интегрировать эту практику в ежедневную рутину. Часто звучала мысль, что читать лучше поутру, хотя летом время сдвигалось из тех соображений, что физический труд легче дается в утренней прохладе. Но насчет длительности чтения царили разногласия: полтора часа? три? больше? В какой момент оно становится непродуктивным? Должны ли монахи читать во время ночных служб, если они очень устали от сельскохозяйственных работ? Кто-то выступал за периодические сеансы чтения в течение всего дня, между временем работы и молитвы. Иногда чтение служило воскресной наградой. Но могло и, напротив, использоваться в качестве взыскания, если шла борьба с нечестивыми мыслями при помощи специфических текстуальных противоядий. Оно предотвращало болтовню монахов перед началом службы в храме или выполняло роль «альтернативной службы», если монах жаловался на слабость и невозможность заниматься физическим трудом. Некоторые уставы предлагали назначать монаха, который читал бы вслух своим работающим братьям. Большинство настаивали, что кто-то должен читать во время трапезы. Рот и ум жуют вместе, гласила излюбленная поговорка: вариации этой темы распространились в монастырях от Персии до Испании {21}.

Но никто не рекомендовал читать беспрерывно. Исидор Севильский, известный своей начитанностью, напоминал монахам, что им нужно заниматься и физическим трудом тоже, по примеру описанных в книгах апостолов. Физический труд являлся важной частью монашеского послушания, но дело не только в этом: монахи знали, что сконцентрироваться на чтении практически невозможно, если ты только чтением и занимаешься. Непрестанное чтение портило зрение и «искривляло» мозг, отмечал Иосиф Хаззайя (а Иосиф, переживший похищение и продажу в рабство, ничего не преувеличивал понапрасну) {22}.

* * *

Даже в грамотно выбранное время суток книги сами по себе не могли изменить монаха и его сознание. Мало кто разделял энтузиазм Епифания Кипрского, который писал, что «один лишь вид этих книг делает нас менее склонными к греху и побуждает сильнее веровать в праведность». Леандр Севильский в VI веке выразился так: дабы избежать дьявола, монахи должны удерживать крепкой хваткой (adsiduo retentaculo) чтение и молитву, но и в этом случае все висит на волоске {23}. Внимание начинало рассеиваться задолго до того, как книга превращалась в импровизированную подушку. Монахи должны работать со своими текстами, и работа требует сосредоточенности, – при этом парадоксальным образом предполагалось, что само чтение и поможет им сосредоточиться.

Поэтому монахов учили читать, действуя на упреждение негативных последствий. А это означало применение методов, существенно отличающихся от современных читательских привычек. Мы стремимся к скорочтению и скользим по поверхности, наша цель – широкий охват, а не глубина; монахам же надлежало читать медленно и вдумчиво, многократно перечитывая одно и то же. Составленный на северо-западе Испании свод монастырских распорядков под названием «Общий устав» (Regula communis) рекомендовал снова и снова читать жития святых отцов, заселяя свой ум их историями и даже вне процесса чтения представлять, что святые окружают со всех сторон. Предполагалось, что такой воображаемый «защитный слой» поможет избежать промахов на протяжении всей жизни – этакая виртуальная группа поддержки. Советы «Общего устава», написанного в середине VII века, были обращены к необычной группе населения. Его целевая аудитория – сплошь крестьяне (как мужчины, так и женщины), обратившиеся в монашество семьями, домохозяйствами и даже целыми деревнями. Похоже, владельцы земельных наделов в Галлеции формировали монастырские объединения, чтобы избежать посягательств на их землю со стороны местной знати, и использовали монашество как способ защитить собственность и сохранить общину. Составившие «Общий устав» аббаты с беспокойством взирали на такой ход событий и пытались ввести какие-то базовые монастырские правила, и одной из приоритетных задач видели развитие в этих людях послушания и сосредоточенности на Боге. Их советы в отношении книг необычны лишь тем, что раскладывают сам процесс чтения по полочкам; авторы полагали, что их аудитории подробные разъяснения не помешают {24}.

Кроме того, в процессе чтения монахи часто оставляли пометки на пустых местах в рукописях. Нас тянет предположить, что это происходило от скуки или рассеянности, – и порой так дело и обстояло. В частности, ирландские переписчики (некоторые из них – монахи, и многие из них – профессионалы) любили накалякать на полях что-нибудь совершенно не относящееся к содержанию книги: о погоде, о птичках за окном, о том, как они страдают от холода, болезни или похмелья.

Но куда чаще раннесредневековые писатели и читатели писали на полях, чтобы сохранить собранность. Они выражали одобрение или несогласие с тем, что говорилось в книге. Они подчеркивали ключевые места в основном тексте, чтобы прояснить и выявить логическое течение мысли. Они помечали отдельные пассажи, достойные того, чтобы их запомнить, перечитать или обратить на них внимание будущих читателей. Порой они оставляли обширный и тщательно продуманный комментарий по поводу содержания текста, а заодно вставляли перекрестные ссылки к другим работам или отрывкам. Например, в Галлии в середине IX века ирландский интеллектуал по имени Седулий Скотт[121] составлял учебную антологию текстов и заполировал работу своими пометками вроде «прочтите комментарий Помпония[122] к Горацию, который я читал в Лорше». Позже некто, знакомый с Седулием и его коллегами, копировал эту антологию и добавил еще больше примечаний, где, в частности, указывался автор предыдущих заметок на полях {25}.

Маргиналии приоткрывают нам мир, в котором монахи стремились к сосредоточенной работе и помогали сосредоточиваться будущим читателям. Их пометки на удивление четкие и ясные, хотя мы редко знаем имена авторов, не говоря уж о биографиях. Если они вдруг напрямую представляются, это всегда примечательный факт. В VIII веке в монастыре Спекулос («сторожевая башня» на северо-западе Сирии) один словоохотливый дьякон по имени Саба с гордостью за свое искусство чистописания отметил в переписанной им Книге Царей, что «не замарал ни одну тау» (последняя буква в сирийском алфавите). В нескольких тысячах километров к западу от Спекулоса, в восточных предместьях Парижа, около 800 года группа из десяти монахинь аббатства Шелль изготавливала трехтомную копию «Толкований псалмов» Августина. Каждая участница оставила свое имя в конце порученной ей для переписывания части. Одно из них, Гислильдис, предположительно, связано с именем аббатисы, Гизелы. А если так, то монахиня также приходилась родственницей Карлу Великому, брату Гизелы, больше известному как правитель Каролингской империи.

Но вот что точно известно о Гислильдис: она была внимательной читательницей и помечала буквами и знаками на полях те темы, которые имели особую важность в теологии Августина и бурно обсуждались при каролингском дворе. К примеру, она последовательно отметила все места в тексте, где Августин использует псалмы для выражения одной своей идеи, а именно: сначала необходимо познать себя и признать свои недостатки, ибо без этого невозможно перейти к познанию Бога. Гислильдис создавала книгу не для себя; они с сестрами выполняли заказ епископа Кельнского. Однако, по всей видимости, она ставила эти маркеры из собственного интереса и для собственной пользы, помечая наиболее ценный для себя материал и, вероятно, архивируя его в памяти {26}.

Да, мы не можем идентифицировать большинство изготовителей книг, зато способны оценить их недюжинные таланты в сфере графического дизайна. Их эксперименты украшали и обогащали процесс чтения – необязательно для того, чтобы облегчить его, но определенно чтобы сделать его более богооткровенным и завораживающим.

Некоторые выдумки создателей тех томов используются по сей день. Позднеантичные тексты, как правило, записывались однойнепрерывнойлиниейбукв, без пробелов между словами. Латинский грамматик Помпей, работавший в Северной Африке около 500 года, заметил, что такой текст с первого раза можно запросто прочесть неправильно. Он приводил пример из восьмой книги «Энеиды»: conspicitvrsvs читается как «медведь заметил» (conspicit ursus) или «свинью заметили» (conspicitur sus). Отчасти Помпей шутил: все-таки речь шла об известной сцене из известной поэмы. Но все же разбирать scriptio continua бывало трудно.

Римляне еще раньше тестировали метод пробелов между словами, но отвергли его в I веке н. э., так что честь изобретения принадлежит не позднеантичным переписчикам. Но именно они все чаще и чаще использовали пробелы, и к VIII–IX векам эта практика сделалась повсеместной. Тем временем копиисты, работающие с сирийским письмом, где вообще используются только согласные, начали вводить в тексты точки, чтобы отличать слова, которые записывались одинаково (допустим, mlk и mlk), но произносились по-разному и означали разное (malka/царь, melka/совет). К VII–VIII векам эти точки превратились в абсолютно прямые указатели гласных. Они до сих пор именно так используются в сирийской письменности.

Пунктуация – еще одно изменение в словесности, которым мы обязаны поздней Античности и раннему Средневековью. Изначально знаки препинания использовались только как ритмические подсказки в помощь публичным ораторам. Но постепенно у них появилась дополнительная функция – снабжать читателя синтаксической и семантической информацией, скажем, обозначать начало и конец мысли, что особенно полезно в случае языков с очень гибким порядком слов {27}.

В середине VI века Кассиодор[123] называл пунктуацию освещенной дорожкой, ведущей к пониманию. А этот человек съел собаку в работе с документами: он был высокопоставленным чиновником в Остготском королевстве в Италии и, исполняя разнообразные обязанности, совершал плавания через океаны бумаг. Выйдя в отставку, он основал монастырь на юге Италии, назвал его Виварий и взрастил там мощную книжную культуру. В общем, если уж опытный Кассиодор ценил пунктуацию, то легко представить, как менее образованные читатели или люди, читающие на неродном языке, ценили любые графические подсказки – пробелы, точки, знаки препинания. В Европе самыми большими энтузиастами пунктуации оказались монахи с Британских островов. В отличие от континентальных коллег, для которых латынь оставалась разговорным языком вплоть до VIII века, островитяне учили ее исключительно в школах {28}.

Но создатели книг шли дальше этих чисто лингвистических модификаций. Они экспериментировали с расположением текста на странице и создавали аналитическую графику, которую можно считать своего рода визуализацией данных (хотя до появления термина еще далеко), потому что она подсвечивала отдельные идеи и закономерности, описанные в тексте. А это в свою очередь вело к еще более серьезной цели – ненавязчиво оттачивать внимание читателя.

В идеале еще до того, как перо коснется пергамена, «данные», то есть собственно текст, следовало организовать каким-то занятным образом. Держа этот принцип в голове, составители Apophthegmata patrum собирали и пересобирали популярные легенды об отцах-пустынниках и матерях-пустынницах в различных форматах. Одни группировали вместе истории о каждом святом, а затем составляли алфавитный список действующих лиц. Другие разбивали материал по темам – бедность, терпение, преодоление мыслей о сексе. Дело в том, объяснял один из алфавитных сборников, что «повествование это, будучи трудом многих рук, запутанно, беспорядочно и отвлекает внимание читателей, ибо их разум тянется в разные стороны и не может удержать в памяти высказывания, рассеянные по всей книге. Поэтому мы попробовали собрать все в главы, дабы тем, кто хочет извлечь пользу из сего чтения, оно предстало ясным и упорядоченным, и чтобы легко находить нужное» {29}.

Переписчики тоже форматировали рукопись, чтобы помогать читателям отслеживать ход мысли. Они отмечали смену темы или части заголовком другого цвета и часто – другим шрифтом, тем самым отделяя его от основного текста. Они использовали увеличенные или украшенные заглавные буквы (инициалы) в важных местах: в начале главы, в месте перемены точки зрения или в выдающемся с точки зрения риторики пассаже. Они использовали обелюс (–, ÷, /), отделяя отрывки, не выражающие мнения автора: это было необходимо, чтобы легкомысленный читатель не принял противоречивый материал за достоверный. Они рисовали кресты, чтобы страница превращалась в портал и переносила читателя в священные места. Они рисовали сосредоточенных монахов, чтобы читатель встряхнулся, а его мысли вернулись в нужное русло {30}.

Но само богатство раннесредневековой книжной культуры вызывало тревогу, ибо читателя обескураживало изобилие доступных трудов, хотя это не идет ни в какое сравнение с доступным нам сейчас изобилием. Например, существовало бесчисленное количество толкований библейских текстов, и даже самые эрудированные монахи чувствовали, что тонут, когда садились за их изучение. Как ни забавно, излюбленное решение означенной проблемы – сделать еще больше книг, особенно компиляций; хрестоматия, обобщение и мэшап – обожаемые литературные формы в поздней Античности и раннем Средневековье.

Компиляторы отбирали тексты и составляли из них новый кодекс, чтобы усилить общее воздействие или очертить определенные темы с помощью редакторской стратегии. В ход шли даже библейские тексты: отдельные части Писания могли «скрещиваться» с житиями, пророчествами и историческими сведениями. Или эти куски верстали так, чтобы на странице помещалось толкование: пассаж из Священного Писания располагался в квадрате по центру, а записанные с сокращениями и аббревиатурами пояснения окружали его со всех сторон. Эта последняя техника зародилась в аббатстве Фульда в начале 800-х годов, а эксперименты с ней продолжились уже за пределами аббатства. К примеру, в 840-х годах монах по имени Отфрид Вайсенбургский сделал книгу-толкование с Деяниями и Посланиями Иакова, Петра, Иоанна и Иуды, применив формат из трех колонок, а также список условных обозначений, который помогал читателям переключаться с основного текста на окружающие его эгзегезы {31}.

Колонка – вроде бы скромное изобретение, но она сыграла ключевую роль в успехе некоторых грандиозных книжных предприятий и проектов по визуализации в поздней Античности. Первый в этом ряду – массивный синоптический свод, известный под названием «Гексапла» – страстный проект философа и христианского теолога Оригена[124], трудившегося в средиземноморских городах Александрии и Кесарии в первой половине 200-х годов. Ориген погрузился в работу над Гексаплой после переезда в Кесарию в 230-х годах. Похоже, одна из его целей заключалась в том, чтобы обеспечить собратьев-христиан, в это время все еще составлявших немногочисленное меньшинство, некой упорядоченной версией библейских текстов. На тот момент ходило в обращении несколько греческих переводов Ветхого Завета; если их сравнить друг с другом и с древнееврейским оригиналом, полагал Ориген, читатели-христиане получат более широкий взгляд на вещи и в идеале смогут оценить, что один конкретный перевод (Септуагинта[125]) превосходит прочие. Кроме того, он, видимо, надеялся, что эта библейская механика поможет христианам лучше защищаться в полемике с иудеями. Так или иначе, Ориген и его команда – штат переписчиков, христианские и иудейские консультанты и один очень богатый патрон – в конце концов создали нечто беспрецедентное: сравнительное издание из порядка 40 томов, где параллельными колонками располагался один и тот же текст на древнееврейском, на древнееврейском с греческой транслитерацией и несколько греческих переводов. Тысячи страниц организованного в такие таблицы текста – огромный технологический прорыв, позволивший читателям гораздо глубже погрузиться в свои священные писания {32}.

Увы, первоначальная Гексапла не дожила до наших дней. Но ответвления проекта Оригена свидетельствуют о непреходящей привлекательности примененных им книжных технологий. В 616–617 годах в монастырском комплексе Энатон[126] в пригороде Александрии появилась на свет сирийская Гексапла. Множество беженцев из Леванта и Месопотамии покидали родные места из-за римско-персидских войн, длившихся не одно десятилетие, и переселялись в эту местность. Эта Гексапла состояла из перевода греческой Септуагинты, как она была зафиксирована в изначальном труде Оригена, на сирийский с отсылками к другим греческим версиям Ветхого Завета (а также к сирийским переводам других греческих версий). Главное отличие от Гексаплы Оригена заключалось в том, что сирийские переводчики пренебрегли остальными пятью колонками оригинала, но зато они сохранили редакторские пометки Оригена, выделяющие места отличий Септуагинты от древнееврейского текста: звездочки указывали на отрывки, где Ориген предпочел другие греческие переводы, а обелюс – части, отсутствовавшие в еврейском оригинале. Пусть сирийская Гексапла включала «всего лишь» один пласт текста – если не считать вариантов, отмеченных на полях, – это все равно громадный труд. Тимофей I, патриарх Церкви Востока в конце VIII – начале IX века, участвовал в создании нескольких копий этой работы и пришел к выводу, что «ни один текст не было так трудно переписывать или даже просто читать… Я практически потерял зрение!» {33}

Менее века спустя после Оригеновой Гексаплы епископ кесарийский Евсевий последовал его примеру и создал другой вид сравнительного свода – не библейский, а исторический. Евсевий читал Гексаплу. А еще он внимательно изучил множество античных хроник, историй и хронографов (это последовательные списки правителей, высших чинов и тому подобные мирские перечни). В процессе этих штудий его поразило разнообразие систем исчисления времени: если рассматривать каждый такой документ в отдельности, то он приоткрывает лишь небольшой кусочек прошлого. Поэтому Евсевий попробовал создать обширную всеобщую историю и назвал этот труд Chronici canones. Эта работа сделала в историографии то же, что Гексапла Оригена в библейской филологии: разрозненные перечни располагались на странице в соответствии с общей хронологией, так что получалась огромная сравнительная база данных. На линии времени сообразно положенным местам располагались данные из хроник, что позволяло читателю соотносить отдельно взятое событие со множеством других, наблюдая, как разворачиваются параллельные исторические вселенные. Чтобы усилить свою идею, Евсевий продумал техническую сторону вопроса еще тщательнее, чем Ориген в Гексапле. Исключительно визуальными средствами он доказывал, что иудейские патриархи предшествуют героям греческой истории и мифологии. Евсевий, заставший первого римского императора-христианина, отнюдь не случайно привел Chronici canones к кульминации в единой линии Римской империи: все исторические дороги вели в Рим {34}.

Эта книга действительно привлекла внимание многих. На заре Средневековья читатели видели, куда клонит Евсевий, – сам формат Chronici canones не позволял пропустить главную мысль, – и некоторые предпочли демонтировать и разобрать ее. Архитекторы летописи, которая сегодня известна как «Хроника Фредегара», составленной в середине VII века в Галлии, опирались на латинский перевод истории Евсевия, сделанный Иеронимом – влиятельным монахом, которого поддерживали богатые римские покровители и который более всего известен переводом Библии на латынь (так называемая Вульгата). Но вместо того чтобы по образцу Евсевия-Иеронима сводить всю мировую историю к Риму, авторы «Хроники Фредегара» снова разворачивают ее вширь, следуя за различными траекториями народов Средиземноморья и Европы. Они делают акцент не на имперском единстве, а на политическом и этническом разнообразии, характерном для мира раннего Средневековья. Такой радикальный пересмотр труда Евсевия означал, что и первичный макет страницы должен измениться. Колонки и параллельные хронологии сошли на нет. Вместо них в «Хронике Фредегара» представлена этакая единая катушка истории, на которой отдельные нити сплетаются воедино, в единый текст. Снова сам формат подчеркивает идею {35}.

Другой эксперимент Евсевия оказался еще более популярным в истории книжного дизайна. Речь идет о сравнительной сетке новозаветных рассказов, известной сегодня как канонические таблицы (строго говоря, термин избыточный, так как само греческое слово kanon означает «таблица»). Евангелие далеко не сразу рассматривалось как четко определенный текст, состоящий из четырех нарративов, но к IV веку рассказы, приписываемые Матфею, Марку, Луке и Иоанну, уже считались каноническими, и Евсевий придумал систему перекрестных ссылок, позволявшую христианину читать четыре текста параллельно и в сравнении друг с другом благодаря указателям на те места, где описывались одни и те же события или по-своему излагались идеи. Номера фрагментов в таблице служили ключами к номерам в основном тексте, таким образом читатели могли переходить по указателю к разным Евангелиям. Таблицы также действовали как мнемоническое приспособление. Продвинутые читатели твердо запоминали данные, сжатые в одну страницу (и оформленные в виде архитектурных колонн и рядов цифр), и использовали их для скоростной навигации по собственной памяти, где хранились четыре повести Нового Завета.

Евсевий очевидно уловил нечто важное: читатели Евангелий от Эфиопии до Ирландии извлекли немалую пользу из его изобретения, в то же время дорабатывая его. Некоторые дополняли таблицы колонкой, где кратко излагался библейский эпизод, о котором шла речь (на случай, если читатели не помнили номеров фрагментов). Другие вставляли мини-таблички в подвал каждой страницы, чтобы читателям не приходилось все время возвращаться к указателю в начале книги. Они рисовали портреты или графические символы евангелистов. Они дробили фрагменты на более мелкие, добавляли числа, чтобы увеличить количество параллелей. Так или иначе, раннесредневековые читатели использовали систему Евсевия, видоизмененную или нет, чтобы обращать внимание на более широкие взаимосвязи и отношения в текстах Евангелий. Каноны еще глубже погружали их в книги {36}.

Впрочем, не только христиане экспериментировали с книжной технологией на заре Средневековья. Первые переписчики Корана придумывали самые разнообразные формы для обозначения конца стиха, даже если весь остальной текст был написан арабской вязью без всяких пробелов. Похоже, их также вдохновляли сирийские писцы, вводившие точки и отбивки в прежде двусмысленной письменности абджад (алфавит из одних согласных) {37}. Так что христианские монахи являлись частью более широкой средневековой культуры графического дизайна, царившей на Ближнем Востоке, в Средиземноморье и Европе. Они внесли в эту культуру потрясающий вклад, и всё из желания усилить эффективность отношений между читателем и книгой – сделать текст более читабельным, подчеркнуть значимые смысловые места, уложить сложный и разветвленный материал в пригодные для понимания и заучивания формы. Да, у некоторых экспериментов нашлось не слишком много поклонников, а иные предполагали разгадывание трудных ребусов. Но успехи и неудачи одинаково показывают, какой интересной была задача помочь читателю сосредоточиться на книге благодаря чисто технологическим усовершенствованиям {38}.

Современные борцы с рассредоточенностью утверждают, что надо читать больше книг, и здесь они в долгу перед монахами, приложившими столько усилий для превращения технологии в эффективное подспорье для концентрации внимания. В то же время поиск монахов выходил далеко за пределы собственно технических решений в верстке страниц и написании текста. Они также развивали особые практики, чтобы сама технология не завладела их умами: медленное чтение, совместное чтение, повторяющееся чтение. Сегодня исследователи полагают, что даже видеоигры и телешоу могут помогать концентрироваться, по крайней мере определенные игры и передачи, поданные специфическим образом, и такая точка зрения весьма похожа на монашеское отношение к технологии как таковой {39}.

Изобретения в области книжного дизайна и практики чтения создали более «дружественный интерфейс» для читателя, но они вовсе не задумывались для того, чтобы упростить содержание рукописей. Характерное для монастырской культуры устремление – искусно визуализировать текст ради того, чтобы читатель мог погрузиться в сложную тематику и оставаться сосредоточенным только на ней {40}. А чтобы фокус внимания не смещался с этих сложных тем, монахи придумали методы чтения и мышления, выходившие за пределы любого отдельно взятого кодекса. Эти методы уводили их в самые глубины памяти.

5. Память

Иоанн Кассиан очень расстраивался, что содержимое памяти отвлекало его даже во время псалмопения, молитвы или чтения, а поэзия, которой он зачитывался в молодые годы, прерывала благочестивые размышления – он говорил, что она «въелась» в его память. Как бы сильно он ни старался выкинуть из головы «глупые басни и военную историю», впитанные его мозгом из множества прочитанных стихов, герои сражений по-прежнему частично составляли ткань его памяти. Кассиан учился у Евагрия, в том числе внимательно наблюдать за отвлекающими факторами «в деле», в момент их непосредственной активности, и, как сам Кассиан признался отцу-пустыннику Нестерою[127], его наблюдения внушали ему ощущение безнадежности.

Сейчас мы часто жалуемся на провалы в памяти, а вот монахи скорее винили свою память в гиперактивности, ибо она представляла собой дополнительную угрозу их сосредоточенному вниманию. Нестерой, кстати, не бранил Кассиана за то, что тот помнит всю эту ерунду. Он просто полагал, что Кассиан подходит к проблеме не с той стороны. Нельзя полностью опустошить свой ум, как бы ни огорчало тебя его содержимое. Но можно перебрать это содержимое и реорганизовать его, заполнив сознание действительно важными вещами и обеспечив легкий доступ к ним. Он дал Кассиану несколько советов по обустройству ума, основанных на библейском образце: сознание рассматривалось как добротно обставленное, но не захламленное помещение. Помещение описывалось как ковчег с двумя каменными столами, золотой чашей, вырезанным из Иессеева дерева жезлом Аарона и двумя ангелами на страже. Эта обстановка, пояснил Нестерой, представляет в порядке перечисления непоколебимость закона, бездонную память, вечную жизнь, умственное и духовное знание. Вот так может выглядеть преобразованный ум: если очистить его от когнитивного мусора, он становится домом Бога {1}.

Для Нестероя, Кассиана и их современников сами ремонтные работы имели не меньшую важность, чем конечный продукт – именно потому, что они рассматривали память как нечто большее, чем просто набор воспоминаний, большее, чем кладовку для хранения. Да, содержание памяти важно. Воспоминания монаха или монахини всегда пребывали с ним или с ней, предоставляли пищу для размышлений, моделировали восприятие и опыт, служили точкой отсчета для этически верных поступков. Но в то же время память являлась инструментом, с помощью которого из подручного материала конструировались и возводились обновленные ментальные структуры {2}. В поздней Античности и раннем Средневековье именно на базе памяти монахи практиковали один из самых сложных видов концентрации.

Стремясь к такому результату, монахи не просто воспринимали память как некий черный ящик, к чему часто склонны мы в настоящее время, а изучали, как она работает, и, постигнув механизмы, извлекали из них практическую пользу. Они использовали эту стройку и всю строительную технику на ней для реорганизации прошлых мыслей, более глубокого погружения в мысли текущего момента и формирования когнитивных привычек на будущее. Они искали не пассивные, а, скорее, проактивные режимы мышления, чтобы включаться в работу, которая сама по себе предполагала пристальное внимание.

Монахи использовали мнемонические стратегии, улучшавшие собранность, и учились изменять назначение уже имевшихся воспоминаний – и ум все время находился в движении. Методики были сложносоставными, творческими и трудными. Как и во всех остальных аспектах монастырской культуры, соотношение пользы и рисков вызывало много споров, но, в общем, все надеялись, что работа над памятью превращает монахов в архитекторов собственного познания. Перемещая отвлекающие факторы, они готовили потенциал для их последующего полного обезвреживания.

* * *

Первый шаг в искусстве управления памятью – заметить, что именно запоминается, и систематически использовать это. Монахи знали, что воспоминания тесно связаны с местами. Священный ковчег, описанный Нестероем, один из таких примеров: он предложил Кассиану понятно устроенное пространство, в которое легко возвращаться. Аналогичным образом монахи, чтобы заякорить важные для них знания, привязать их к определенным местам, часто читали и писали в жанре географического нарратива: странствия, паломничества, космографии, снабженные картами каталоги. Двигаясь по этим местам в воображении, монах расставлял данные по порядку и легко возвращался к ним. Даже сам монастырь мог использоваться для этой цели: келья отдельно взятого монаха или другое здание в обители содержали многие слои опыта и ассоциаций разного времени и постепенно становились своего рода складами воспоминаний. Именно так учили мыслить монахов. Их методика напоминает сегодняшние «дворцы памяти»[128]: в архитектурном пространстве размещаются некие изобразительные символы, ведущие к определенным воспоминаниям – что-то вроде более вычурной и разукрашенной версии Нестероева ковчега. Монахи поздней Античности и раннего Средневековья не использовали именно это мнемоническое изобретение, они и их современники считали его слишком «громоздким и хитроумным». Однако многие их способы тоже привязывали воспоминания к пространству: идеи сопрягались с подходящими местами {3}.

Монахи также знали, что вещи в памяти сохраняются, если задействованы сразу несколько чувств. Кассиан и Нестерой использовали сенсорные термины, передавая опыт запоминания: застревавшие в сознании идеи можно было видеть, трогать, они вкусно пахли, были сладостными и оживленными. Это не столько метафоры, сколько описание возникающих ощущений, когда образ входит в память и когда возвращаешься к нему. В мультисенсорной культурной среде позднеантичных и раннесредневековых монастырей много что можно было воспринять через чувства. Особенно это относится к храмам: во многих обителях стремились к тому, чтобы освященные пространства затрагивали все органы восприятия витальностью и красотой.

Возьмем зрение. Игра оттенков и света, сплетение поверхностей и материалов – такова была эстетика храмовых интерьеров. Все восхищало человеческий глаз и одновременно дестабилизировало этот канал восприятия. Богато украшенные поверхности заставляли взгляд непрерывно перемещаться. Текстильные элементы были покрыты вышивкой с металлическими деталями и драгоценными камнями. Мрамор и мозаики выглядели как картины. Росписи на тканях как бы смягчали каменные поверхности под ними. Внутреннее убранство превращалось во внешний мир через изображения природы и тонкие указания на мир небесный. Такие пространства могли «поразить человеческие глаза с ужасной силой», как выразился один комментатор VI века. Предполагалось, что в сознание хлынет энергия, но при этом оно замрет от потрясения.

В Красном монастыре в Верхнем Египте с конца V и в течение VI века мастера ярко расписали каждый квадратный сантиметр церкви. Итог вышел в духе позднеантичной эстетики изобилия. Сообщество входило в федерацию Шенуте, и примерно век спустя после смерти отца-основателя монахи возвели этот монастырский комплекс – в том же монументальном стиле, что и Белый монастырь самого Шенуте. Красный монастырь – лучший сохранившийся образец архитектурной росписи позднего римского мира: многие другие постройки, включая Белый монастырь, лишились своего красочного убранства, когда маятник вкусов качнулся к простому и белому. Росписи Красного монастыря избегли этой судьбы, так как целые столетия провели скрытыми от глаз под слоем глиняной обмазки и кирпичей. Сейчас с конх и из ниш отреставрированной базилики на нас взирают широко распахнутые глаза настоятелей, святых и библейских персонажей в окружении обманных архитектурных элементов, переплетенных с настоящими, и все это создает причудливый танец пестрых поверхностей из мрамора, текстиля, растительности и геометрических узоров. Церковь отвечает позднеантичным вкусам по части смешивания цветов и орнаментов, дабы «увеличивать по экспоненте разнообразие визуальных стимулов», как выразилась искусствовед Элизабет Болман {4}. Предполагалось, что эти стимулы не отвлекают, а захватывают и затягивают зрителей, увеличивая вероятность запоминания опыта.

Красный монастырь, конечно, – особый случай. Большинство монастырских храмов по размаху и рядом не стояли с базиликами Шенуте и его последователей. Кто-то не имел средств для столь масштабных украшений, другие не хотели делать этого из принципа. Пахомий беспокоился, что разум монаха начнет «спотыкаться» от всей этой красоты, если обращать на нее слишком много внимания, а цистерцианцы XII века, как известно, настаивали на абсолютно голых поверхностях в храме, дабы легче было размышлять, используя образы духовные. Глубоко вникнуть в эстетику монастырских церквей очень сложно, поскольку совсем немногие сохранили изначальный вид, да и в принципе монастыри с трудом идентифицируются археологами. Раннесредневековые церкви часто перестраивались и расширялись в последующие века, многие погибли или были частично разрушены в пожарах, землетрясениях, военных действиях, перепланировках, экологических бедствиях, а многие оказались просто заброшены.

И все-таки археологам удается немного заглянуть в это прошлое. Монастырская церковь в Хирбет эд-Деир вырезана в скальной пещере в нескольких милях к юго-западу от Вифлиема, и весь пол покрывают мозаичные «ковры», и яркие фрески соседнего монастыря Хирбет эль-Кунейтира проглядывают кое-где на тех фрагментах, переживших набег грабителей. В церквях двойного аббатства Уирмут-Джарроу, обиталище Беды в Северной Англии, сохранились фрагменты скульптуры, штукатурки и витражного стекла. Создается впечатление, что эти пространства были богато украшены в динамичном стиле, который парой столетий ранее вполне нашел бы отклик у монахов Красного монастыря. Уже после завоевания Иберийского полуострова Омейядами одна монашеская община строила церковь в Толедо (Санта-Мария-де-Мельке). Они восприняли левантийский архитектурный стиль, принесенный новой правящей прослойкой, но в некоторых отношениях сохранили верность предшествующим традициям, так что до недавнего времени археологи на основании сохранившихся кусочков внутреннего убранства относили постройку к более раннему времени, настолько точно она соответствовала господствовавшему в предыдущие века стилю {5}.

Зрение играло критическую роль в когнитивных практиках монахов, но не стоило сбрасывать со счетов и другие чувства. Ритуалы, происходившие в этих самых церквях, использовали разные мощные стимулы – звуковые, обонятельные, двигательные и даже вкусовые. Эти сенсорные стимулы задействовали не просто для красоты – они играли важную роль в партнерском взаимодействии ума и тела. Переплетение чувственных воздействий вплотную приближало участника ритуала к многогранности Бога и сотворенной им вселенной. Кроме того, с их помощью происходящее врезалось в память {6}.

Аналогично и тексты создавались с тем расчетом, чтобы порождать межсенсорный опыт, пусть даже в большинстве своем они лишь намекали на ощущения, а не вызывали их физически. Кассиан и другие монахи жаловались, что не могут выкинуть из головы кое-какие истории, но они все же не считали, что увлекательное повествование – это плохо, ибо уважали древний анагогический принцип: практика представления абстрактных концепций в доступной чувственной форме помогает усваивать и запоминать сложные комплексные идеи. Христиане же проявили особенный интерес к тому, как именно сенсорную суггестивность в текстах можно использовать для трансформации сознания {7}.

Эти представления, описанные одним историком как «нутряное видение» и «плотское воображение» поздней Античности, превосходно отражены в житиях. Вне зависимости от того, были то жития общины Ближнего Востока, Средиземноморья или Северо-Западной Европы, все агиографы придерживались одной стилистической стратегии: встраивать теологические, политические и этические тезисы в рассказ о человеке или людях, способных вызвать отклик у читателей и слушателей. Многие житийные нарративы разворачиваются как живое представление: здесь и бодрый экшен, и минималистичные, но запоминающиеся декорации и бутафория, и сильные монологи, здесь комедия, конфликт и «чернуха». Авторы жизнеописаний намеренно отходят на задний план, словно то, что они выкладывают перед читателем, происходит совершенно без их участия {8}.

Один из образчиков такого незабываемого яркого стиля, изначально написанный на греческом в VII веке, знакомит нас с одной святой глазами некоего монаха по имени Зосима в момент, когда тот странствует по Палестинской пустыне:

После 20 дней пути он однажды приостановился и, обратившись на восток, стал петь шестой час, исполняя обычные молитвы[129]: во время своего подвига он, приостанавливаясь, пел каждый час и молился. Когда он так пел [псалмы], то увидал с правой стороны как будто тень человеческого тела. Испугавшись и думая, что это бесовское наваждение, он стал креститься. Когда страх прошел и молитва была окончена, он обернулся к югу и увидел человека, нагого, опаленного до черна солнцем, с белыми, как шерсть, волосами, спускавшимися только до шеи. Зосима побежал в ту сторону с большою радостью…

Когда этот человек издали увидал, что Зосима приближается к нему, то поспешно побежал вглубь пустыни. Но Зосима как будто забыл и свою старость, и утомление от пути и бросился догонять беглеца. Тот поспешно удалялся, но Зосима бежал быстрее и когда нагнал его настолько, что можно им было услышать друг друга, то возопил со слезами:

– Зачем ты, раб Бога Истинного, ради Коего поселился в пустыне, убегаешь от меня, грешного старца? Подожди меня, недостойного и немощного, надежды ради воздаяния за твой подвиг! Остановись, помолись за меня и ради Господа Бога, Который никем не гнушается, преподай мне благословение.

Так восклицал Зосима со слезами. Между тем они достигли ложбины, как бы русла высохшей реки. Беглец устремился на другую сторону, а Зосима, утомленный и не имевший сил бежать дальше, усилил слезные мольбы свои и остановился. Тогда бежавший от Зосимы наконец остановился и сказал так:

– Авва Зосима! Прости меня ради Бога, что не могу предстать перед тобой: женщина я, как видишь, нагая, ничем не прикрытая в своей наготе. Но если ты хочешь преподать мне, грешной, свою молитву и благословение, то брось мне что-нибудь из своей одежды прикрыться, и тогда я обращусь к тебе за молитвой.

Страх и ужас объял Зосиму, когда он услышал свое имя из уст той, которая никогда его не видала и о нем ничего не слыхала.

«Если бы она не была прозорливой, – подумал он, – то не назвала бы меня по имени» {9}.

Этот эпизод рассказан как история внутри истории (агиограф повествует об опыте Зосимы), однако он все-таки разворачивается как последовательное действие. Погоня происходит на фоне некоего ландшафта. Припекает полуденное солнце. Мы слышим прямой диалог, где проявляются стремление, стенания, стыд, мурашки и шок. Образы постоянно меняются: смутная, уловленная периферийным зрением тень становится черно-белым существом, которое становится обнаженной женщиной, кричащей через сухое русло реки. В этом построении два неожиданных сюжетных поворота: «тень» и «существо» на самом деле женщина, и эта женщина знает Зосиму, хотя никогда раньше не встречалась с ним. И эти виражи подчеркивают более общий тезис – идентичности непостоянны. Вскоре мы узнаем, что эта женщина, Мария, бывшая любительница секса, пришла к осознанию себя как шлюхи и затем ушла в пустыню почти на 50 лет, где боролась со своими страстями. Ко времени встречи с Зосимой пустыня и самодисциплина сделали ее кожу темной, тело – более мужеподобным, а ее саму – святой {10}. И все это скомпоновано в одну яркую сцену. Художественные достоинства этой истории поразительны, но не уникальны: в раннесредневековой литературе полно рассказов, где сложные аргументы сконцентрированы в красочной картине, помогающей аудитории понять и запомнить их.

* * *

Жития и другие нарративные тексты раннего Средневековья иллюстрировались редко, отчасти именно потому, что сама манера изложения уже была энергичной и красочной. Роскошные кодексы с сопроводительными картинками существовали, но в основном то были разные части Библии, чаще всего – четыре Евангелия и Книга Бытия. Однако изображения в них применялись не ради одной только красоты, и даже не только ради облегчения запоминания. Они визуально транслировали идеи текста и приглашали зрителей поучаствовать в том, как их понял и выразил на странице художник. Художественные образы помогали читателям сосредоточиться, подталкивали их к более глубоким размышлениям о том, что они уже знали и помнили {11}.

Возьмем одну страницу из Келлской книги. Она изготовлена в Британии или Ирландии около 800 года и состоит из четырех Евангелий. Мы видим две фразы из Евангелия от Марка: erat autem hora tertia[130] (15:25) и et crucifigentes eum diviserunt vestimenta eius[131] (15:24). В них говорится о том, как солдаты, распявшие Иисуса, делят его одежду поздним утром. Историк искусства Бенджамин Тилгман обнаружил следующее: страница оформлена таким образом, чтобы читатель осознал всю сложность и многозначность этих пассажей и благодаря переплетению текстуальной и визуальной форм смог удержать это осознание в памяти.

Анализируя иллюминации, Тилгман рассказывает, что христиане иногда ассоциировали одеяние Иисуса с другим текстильным изделием из другой части Библии – с покрывалами скинии (Исх. 26:1), синими, пурпуровыми и червлеными, дважды окрашенными. Они видели эту связь, потому что само покрывало иногда понималось как плоть Христова и потому что и покрывала, и одежды Христа были разорваны во время пыток и казни (согласно евангельским рассказам). Поэтому на странице доминируют цвета покрова скинии, причем «пурпуровый» заливает «червленый» текст, где говорится о дележе одеяния Иисуса.

Ассоциация подкрепляется двумя ромбами в центре симметричных золотых рамок. Ромбы заполнены пурпурно-алым узором, который другие раннесредневековые художники иногда использовали для изображения покрывал, тогда как сама геометрическая фигура – знакомый всем символ нимба (гало) Христа и самого космоса, как бы говорящий, что Иисус трансцендирует за пределы земного измерения.

Четыре идеально симметричных прямоугольника отсылают к другой ветви толкований: разделение одежд Иисуса ассоциируется с его плотью и – в более символическом смысле – вообще с христианской церковью, которая укрепится во всех четырех сторонах мира. Сам Иисус рассечен этими прямоугольниками: его голова появляется над верхним правым, а стопы, обернутые в пурпур скинии, – под нижним левым. Он разделен, но не мертв {12}.

Столь много вложено в одну страницу. И все же образы – отнюдь не скорая дорожка, не легкий путь. Они скорее вдохновляют читателя вдуматься в их трудные, но притягательные загадки и в процессе обогатиться идеями и воспоминаниями, к которым легко вернуться, даже когда рукописи нет под рукой.

Графика также помогала монахам упорядочить все заученное, чтобы на базе воспоминаний обучаться новому. Раз образы можно использовать для соединения разных идей, как поступили создатели Келлской книги, то, наверное, их также можно использовать для сортировки по группам. Античные и средневековые аналитики памяти знали, что намного легче извлекать воспоминания, если они поделены на разделы. Таким образом монахи использовали как настоящие рисунки, так и словесные описания образов не только чтобы связать идеи, но и чтобы разграничить их.

Например, они любили изображать лестницу (типа стремянки), перекладины которой представляли разные моральные выборы, один возвышеннее и тяжелее другого. Несколько монастырских уставов именно в таком духе обсуждали процесс самоотречения, распределяя 12 актов смирения по 12 перекладинам. Или вот еще более знаменитая история: в 600-х годах один синайский игумен написал сочинение «Лествица Божественного восхождения», которое приобрело такую популярность в Восточном Средиземноморье, что его автора так и прозвали Klimakos – Иоанн Лествичник. Труд Иоанна полон афоризмов, агиографических виньеток и хитроумных метафор, а еще он прекрасно запоминается: все это наставление в аскетизме структурировано в последовательность из 30 шагов или монашеских практик, и такая структура помогала удерживать в голове всю систему послушания целиком, постепенно преодолевая вызовы, возникающие на каждой новой ступеньке {13}.

С XII века и далее ученые и наставники с особым энтузиазмом прибегали к образам деревьев, ангелов и прочей мнемонической графики, служившей их целям. Деревья и ангелы ассоциировались с памятью уже во времена Нестероя, включившего их в свой духовный ковчег семью столетиями ранее. Но историки предполагают, что в Высоком Средневековье они сделались особенно манящими из-за расцвета высшего образования, вновь породившего ощущение перегруженности информацией. Образы помогали студентам университетов и ученым разбивать на части доступный им теперь объемный материал, анализировать его и удерживать в памяти благодаря стратегически выверенной системе хранения.

Возьмем пример из этой категории образов: стандартное ангельское мнемоническое приспособление происходило из библейского пассажа, где пророк Исайя видит шестикрылого серафима (6:1–2). Этот «идеальный образец сенсорной активации» (как описал его один ученый) оставлял мощный след в памяти монахов. Сам ангел служил как бы организационным аватаром: фигура с шестью крыльями, в каждом крыле определенное количество перьев (как правило, пять-шесть, для оптимального запоминания), и каждое перо можно разделить на более мелкие подпункты. «Шесть крыл» – текст, опирающийся на такую модель, написан в Англии в 1100-х годах. Его автор, вероятно, монах Климент Ллантонийский[132], предназначил каждое крыло для отдельного способа духовного очищения (исповедь, покаяние, очищение плоти, чистота разума, любовь к ближнему и любовь к Богу), при этом каждое перо воплощало подкатегорию (допустим, на крыле «очищение плоти» перья означали ограничения в области пяти чувств).

Другие люди переделывали этот шаблон под другие формы знания и толкований. Как мнемоническое подспорье ангел был не столько предметом познания, сколько стропилами. Эти стропила возводились внутри сознания, и с их помощью рассуждающий глубже проникал в тему рассуждений и составные части этой темы. Проповедники с особенным удовольствием пользовались этой моделью, составляя свои поучения. Ангел помогал им выстроить порядок пунктов в речи, а кроме того, если в процессе какое-то из перьев выпадало из памяти, можно было перейти к следующему, не запнувшись и не потеряв общей нити. Иногда они прямо описывали своих ангелов непосредственно во время проповеди, чтобы слушатели могли использовать ту же упаковку для переноса идей в собственную память {14}.

Ангелы и прочие «устройства памяти» лишь изредка изображались в книгах. Их симметричная и схематичная структура считалась легкой для воображения и легкой для воссоздания разумом – особенно если человек сперва потрудился сконструировать образ в голове, а не полагался на готовую картинку. Это относится ко всем мнемоническим фигурам Высокого Средневековья. Так же обстояло дело и в предыдущие века, монахи все время подчеркивали, что важно играть активную роль в формировании собственной памяти {15}.

* * *

Казалось бы, античные и средневековые техники запоминания – утраченное искусство, однако сегодня их оживляют для практических и соревновательных нужд. Например, журналист Джошуа Фоер написал о современном типаже «атлетов памяти», один из которых – Эд Кук – пошел дальше и стал сооснователем Memrise, платформы для изучения языков, сочетающей древние и современные технологии запоминания {16}. Впрочем, нынешние приложения скорее заточены под зубрежку, и это в корне отличает их от античных и средневековых практик. Монахов куда больше интересовало, что делать с воспоминаниями, когда они уже осели в голове. В их глазах системы элементарного заучивания не выглядели столь заманчиво, как они выглядят в наших: монахи и без того знали об их эффективности. Гораздо больше их интересовало, как использовать заученное в благочестивых размышлениях.

Они называли это meditatio или melétê. В их случае речь не идет о состоянии покоя и отсутствии мыслей. Судя по метафорам самих монахов, meditatio – сплошное движение. Медитирующий, то есть размышляющий, разум разминается, прыгает, тянется, напрягается. Выстраивая когнитивные связи, он собирает цветы, изготавливает лекарства или конструирует что-то из утиля. Размышлять можно было и во время чтения, и отложив книгу. Основной смысл meditatio заключался в запоминании. Однако на более продвинутом уровне этой практики монахи соединяли разные воспоминания воедино и по ходу дела «вспоминали» что-то новое {17}.

Исследователи, сравнивавшие практики медитации в разных духовных традициях, предположили, что любую ее форму можно описать как технику направления внимания на внутреннюю трансформацию, но они также заметили, что этих самых форм довольно много. Буддисты раннесредневекового Китая медитировали в надежде на зрелищные видения, каковые служили методом диагностики духовных достижений. Их христианские коллеги, напротив, рассматривали медитацию-размышление как структурированный аналитический режим. Для монахов-христиан эта практика предполагала определенную смесь директивных методов и тематических структур (как их называют современные ученые): то есть у их размышлений были четкие цели, они требовали концентрации внимания и работали подобно памяти – через ассоциации {18}. Чтобы помедитировать на некую концепцию, поразмышлять о сути или значении некой темы, монах перебирал свои воспоминания в поисках, связанных с темой вещей, а затем все дальше и дальше выстраивал ассоциативный ряд. Цель состояла в постепенном сборе воспоминаний, которые вместе эволюционировали во что-то куда более глубокое, чем любой однобокий взгляд на эту тему. Процесс мышления шел в духе испытаний и проб. С одной стороны – молитва, но при этом исследовательский и созидательный акт. Это был способ дотянуться сознанием ближе к Богу, потому что глубже постигать мир означало расшифровывать послания, которые он постоянно отправлял. Кроме того, такая тактика шевеления мозгами не позволяла этим самым мозгам болтаться без цели.

Христианская литература изобилует примерами того, как должно выглядеть благочестивое размышление, ибо написанные монахами тексты сохраняют структуру, которая, собственно, и привела к сформулированным на письме мыслям. Таков, скажем, пролог к «Правилам Учителя» (Regula magistri), составленным в VI или VII веке. Анонимный автор разъясняет, почему он назвал этот труд regula – измерительная палка, линейка, правило. Сам термин – отправная точка для размышления, и она вызывает у него в памяти пассаж из послания Павла коринфянам. Павел объясняет жителям Коринфа, что он вовсе не самонадеянный, самовозвысившийся руководитель. Уверенность в своей власти ограничивается «в меру того удела [regula], который отмерил нам Бог»[133]. И уже в этой первой связке двух разных значений одного и того же слова наименование «учитель» начинает определять его «Правила»/«меру». Далее автор предполагает, что, как и Павел, он был послан Богом как наставник, учитель, чтобы авторитетно высказываться ради спасения душ. Кивок в сторону Апостола, как его обычно называли, как бы намекает, что основные идеи «Правил» основаны на прецеденте Павла {19}.

Размышление продолжается, автор рассуждает о том, как заставить людей соблюдать эти правила, и приходит к выводу, что нужно использовать сочетание страха и любви. Он завершает пролог подборкой библейских цитат, взаимосвязанных ключевыми словами и этимологией:

Как сказал пророк, «Пасти их будешь жезлом железным», что значит – силой страха. И как апостол подобное рек: «Чего вы хотите? с жезлом прийти к вам, или с любовью и духом кротости?»[134] И как рек пророк: «…жезл [virga] правоты – жезл царства Твоего[virga regni tui: regnum – однокоренное с regula]. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие»[135]. И Господь вновь произнес: «посещу жезлом беззаконие их»[136] {20}.

Сегодняшний читатель «Правил учителя» легко поддается искушению пропустить подборки библейских цитат, столь характерные для монастырской литературы, они представляются всего лишь производными, вторичными, не имеющими исторической специфики. Однако в любом таком размышлении и любом наборе цитат из Писания присутствует кураторский выбор и его мотивы. Этот конкретный фрагмент – оригинальная сборка пассажей с общими для всех них элементами (жезлы, пасти, правота), сделанная без указателей и поиска по словам. Некоторые толкователи Библии уже связывали отдельные стихи из приведенных выше, но эта комбинация воплощает нечто новое. Она сплетает воедино библейские мотивы и, косвенным образом, традиции их интерпретации, чтобы представить сами «Правила» как сочинение авторитетное, апостольское, образовательное, воспитательное, беспристрастное и божественное {21}.

Разумеется, для изначальной целевой аудитории, принадлежащей к тесной субкультуре, эта аргументация путем подбора была намного прозрачнее, чем для более далеких от контекста и канона читателей. Но даже монахам требовалось замедлиться, чтобы постичь сложную взаимосвязь идей, будь то короткая вставка-размышление в «Правилах учителя» или иные пассажи из других книг. В 721 году или около того Беда Достопочтенный записал, что двое монахов в аббатстве прямо-таки проглотили Евангелие от Иоанна – читали со скоростью одна десть в день (около 16 страниц). Правда, так вышло, потому что один из монахов был при смерти, и они стремились закончить весь текст за неделю! С этакими сроками, сокрушается Беда, в чтении не может быть исследования, а одна только сплошная прямолинейность.

Но и у практики благочестивых размышлений имелись свои изъяны. Монахи, которые не торопились, обнаруживали, что от поглощенности до отвлеченности один шаг, ибо Писание представляет собой свод глубинных текстов с бесконечными возможностями перекрестных отсылок и сочетаний. Размышления широко применялись как способ познания тайных слоев мира, однако монахи рисковали утонуть в море вероятностей. Как выразился в VII веке Шимон де-Тайбуте, «если глаза сознания открыты, во всяком слове заключена книга». Практика могла до такой степени поглотить монаха, что в итоге отвлекала его от еще более важных занятий. Критики полагали, что монахам следует пристально всматриваться внутрь себя, а не слоняться мыслью по пространству и времени {22}.

Ведь в сущности такое медитативное странствие не ограничивалось анализом монашеских вопросов. Любая тема могла оказаться в фокусе внимания при данном способе чтения и размышления – в игру вступала вся вселенная. Таков был замысел сборника «Загадки» (Aenigmata), сочиненного настоятелем Альдхельмом Малмсберийским[137] в VII или в начале VIII века. Альдхельм структурировал свои стихи в виде серии ребусов-загадок, где различные составляющие мироздания – пузыри, страусы, подушки, созвездия, – описывают сами себя, заныривая под поверхностную атрибутику к более глубоким слоям восприятия. Литературовед Эрика Уивер подчеркнула, что этот «герменевтический стиль» помогал развивать внимательность читателя: «Загадки» «блуждают» по мудреной лексике, играют со словами, меняют точки зрения, – и все для того, чтобы склонить читателя к непростым, удивительным размышлениям {23}.

Похожий принцип лежит в основе одного из самых исчерпывающих справочников раннего Средневековья – «О природе вещей» Рабана Мавра[138]. Примерно 250 000 слов включены в эту энциклопедию библейских персонажей, физических свойств земли и форм жизни, астрономии и антропологии (включая отсчет времени, спорт, ремесла, урбанистику, устройство жилищ и прочее). При этом сочинение Рабана служило также руководством по осмыслению сущностного значения всех этих явлений. Через благочестивые размышления автора читатель приходил к собственным размышлениям и сосредоточивался на божественной логике, сшивающей ткань творения.

Проект Рабана опирался на многие другие книги. Мы знаем, что средневековые писатели порой делали заметки на обрывках пергамена по ходу чтения, но не мене часто они полагались на собственную память. Когда Рабан принялся за «Природу вещей», у него за плечами уже имелись десятилетия чтения и медитативных рассуждений. Свое начинание он предпринял после 60, а до этого почти всю жизнь провел в Фульдском монастыре (ныне Центральная Германия), библиотека которого к моменту его переезда в 842 году[139] считалась одной из лучших в Европе. Но весь его труд – не просто образец личных рассуждений, это своего рода когнитивный трамплин для читателей {24}.

Для нас это не то чтобы очевидно; современным читателям тяжело сфокусироваться на петляющих пассажах «Природы вещей». Но монахи принадлежали к той же культурной среде, что и Рабан, знали те же тексты и те же истории, использовали те же методы чтения и запоминания и потому легко входили в режим благочестивого размышления. Они воспринимали сочинение Рабана не как хаотичный коллаж, а как калейдоскоп сменяющих друг друга знакомых цитат и тем. Впрочем, здесь, как и вообще в практике размышления, существовал риск, что исследование превратится в рассеянность, отвлечет от сути. Текст Рабана и иные подобные рассуждения на первый взгляд виляют и перескакивают с одного на другое, но в действительности являются попыткой проложить адекватные тропы через необъятный мир сведений – тропы, по которым хорошо подготовленные читатели шли легко и непринужденно.

Приглядимся, например, к тому, что говорит Рабан о домашних свиньях: мы увидим, что он выявляет лингвистические связи и проводит концептуальные параллели. Разбирая пласты текстов и воспоминаний и сличая их значение, автор ведет читателей к концентрированной мысли о божественной коммуникации, пронизывающей все вокруг:

Свинья (sus) названа так потому, что роет (subigat) землю на пастбище, то есть ищет пищу, выкапывая ее из земли. Кабан (verres) назван так потому, что обладает большой силой (vires). Порося (porcus) происходит от слова «грязная» (spurcus), ибо она обжирается отбросами, погружается в нечистоты и пачкается в склизкой мути. Гораций говорит: «И свинья дружит с грязью»[140]. Наши термины, означающие мерзость (spurcitiam) и незаконнорожденное потомство (spurios) – также происходят от этого слова… {25}

Свиньи (sues) означают грешников, нечистых и еретиков, и поскольку у них раздвоенные копыта и они не жуют жвачку (ruminant), Закон [Моисея] установил, что правоверные не должны прикасаться к их мясу (carnes). Это люди, которые, может, и приняли Закон и Евангелие, но из-за того, что они не размышляют, не пережевывают (ruminant) духовную пищу, они нечисты. Также и люди, которым нет дела до раскаяния, то есть такие, которые вновь делают те же вещи, о которых когда-то сокрушались, как Петр говорит в своем послании: «Пес возвращается на свою блевотину и: вымытая свинья идет валяться в грязи»[141] {26}.

Когда пес блюет, то изрыгает пищу, давящую ему на желудок; но когда он возвращается к своей блевотине, он снова заглатывает то, что только что изверг. Так и люди, которые сожалеют о том, что сделали: исповедуясь, они изрыгают свои внутренние пороки, которыми обожрались так, что те давят изнутри; но после исповеди они снова устремляются к тому же злу и снова поглощают его. Помоешь дочиста свинью после того, как она барахталась в грязной луже, а она в итоге перемажется еще больше (sordidior). Так и человек, который сожалеет о содеянном зле, но не прекращает его делать, берет на себя все более серьезную вину, отвергая то самое прощение, которое мог бы получить через слезы [раскаяния]. Посему это как если бы человек валялся в слякоти, ибо пока он иссушает жизненную чистоту из слез, он самые эти слезы делает грязными (sordidas) в глазах Бога {27}.

Свиньи-«пороси» (porci) также означают нечистых или испорченных людей. В Евангелии: «Если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней»[142]. И также в этом месте: «Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями[143] (porcos)». Подобным образом «свинья» означает дух нечистого человека. В Писании: «Послал его на поля свои пасти свиней»[144]. «Свинья» также означает грешников и нечестивых, и о них сказано в Псалтири: «Сокровища Твои земные поглощают нечестивые; богаты они porcina и оставят [relinquentur] наследие внукам своим»[145]. Он говорит здесь, что евреи сыты нечистыми вещами, «сокровищами земными» – другими словами, тем, о чем известно, что Господь это запретил. Porcina относится к тому, что испорчено, потому что среди прочих заповедей Ветхого Завета свинина обозначена как нечистая еда. Но грешники также передают другие остатки (reliquias) потомкам, когда восклицают: «Кровь Его на нас и на детях наших»[146]. Подобным образом «свинья» (sus) у Соломона – заведомый грешник, предающийся излишествам: «Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и – безрассудная»[147]. Подобным образом «свинья» означает грязные мысли (sordidae) или плотские вещи (carnalium). Порочные действия происходят из таких мыслей, словно бы изжаренных до готовности. Исайя: «[народ]… ест свиное мясо (carnem suillam), и мерзкое варево в сосудах у него»[148] {28}.

Это размышление и оригинальное, и нет. Рабан основывает его на целом своде толкований IV–VIII веков, происходящих из Северной Африки, Италии, Испании, Галлии и Англии, и, строго говоря, корни его рассуждений уходят еще глубже, так как у его источников были свои источники. Так работала средневековая экзегетика: при толковании священных текстов необходимо ссылаться на авторитеты, которые в свою очередь тоже опирались на авторитеты. Как сказал один монастырский писатель, нельзя просто взять и подогнать Библию под свой взгляд на мир {29}. Однако оставить личный след в комментаторской традиции можно, что и сделал Рабан и многие другие экзегеты.

Например, он вплел в свое рассуждение нить антииудейской полемики (его источники вовсе не напирали на это), предположив (через Кассиодора), что едоки свинины из Псалма 16 и контрагенты Понтия Пилата из 27 стиха Матфея говорят об одном и том же: евреи передали порок в наследство своим детям. К началу Средних веков типичный христианский толкователь внимательно изучал Ветхий Завет, выискивая знаки недостаточно хорошего служения Богу еврейского народа, ибо через этот аргумент христианство утверждалось в качестве истинного пути спасения. Впрочем, в период написания «Природы вещей» в 840-х годах голос Рабана звучал очень сдержанно на фоне современников. Каролингские императоры, патроны Фульдского аббатства и правители большей части Западной и Центральной Европы, строили свое королевство на идее избранного народа по аналогии с народом Израилевым и весьма недвусмысленно поддерживали своих еврейских подданных. Иудеям покровительствовали при дворе и даже ввели особую должность – что-то вроде специалиста по еврейско-христианским отношениям. Императоры намеренно противопоставляли эти меры яростным протестам – дескать, иудеи и христиане должны вести строго раздельный образ жизни. Как раз Рабана критиковали за чтение и цитирование иудейского историка Иосифа Флавия и вообще за интерес к еврейской экзегетике {30}.

Приведенный фрагмент также отражает краеугольную цель Рабана – показать, что даже простые на вид компоненты вселенной можно интерпретировать многими способами. Все вещи из его книг и окружающего его материального мира – даже свиньи – не так просты и прямолинейны, как кажется, они перевоплощаются, они многолики. Соответственно, тут требовался гибкий подход к изучению. Конечно, в размышлении Рабана метафоры свалены в кучу, а его этимологические изыскания по сегодняшним меркам не выдерживают никакой критики. Он берет примеры из биологии, истории и теологии, ни одну из этих дисциплин толком не зная. Но его увесистый труд – всего лишь отправная точка, а точнее, скопище отправных точек. Всегда остается поле для дальнейших исследований по любому из затронутых им предметов. Рабан не исчерпал все возможности даже со свиньями: тремя веками ранее газские отшельники Варсонофий и Евфимий обменялись письмами, где сопоставили несколько из приведенных выше библейских цитат с совсем другими пассажами о свиньях, причем их благочестивое размышление было посвящено проблеме нежелательных мыслей {31}.

Вселенная слишком велика, чтобы какой-то один текст или одно благочестивое размышление могло охватить ее целиком, и какой бы логический порядок ни навязывал человек миру, эта логика никогда не была абсолютной. Мыслители поздней Античности и раннего Средневековья понимали это. Аналитический стиль meditatio отличался беззастенчивой субъективностью. Снизошедшие на аналитика откровения формировались в зависимости от избранных им путей познания {32}.

Кроме того, практика благочестивых размышлений была предприятием коллективным. Это применимо к любой культуре в принципе: ресурсы в нашем распоряжении и вопросы, которые мы ставим, всегда будут зависеть от окружающего нас мира. Но особенно это применимо к монастырям, где было принято думать сообща. Гертруда, вместе со своей матерью Иттой основавшая аббатство Нивель и ставшая там настоятельницей, выучила наизусть почти всю Библию и немалое количество сложной экзегетики. И сделала она это затем, подчеркивает автор ее жизнеописания, чтобы передать все свои знания подопечным монахиням. Аббаты и аббатисы не всегда превращали личные библейские изыскания в повод для обучения, но многие монахи и монахини в любом случае делились друг с другом вопросами и идеями.

Длительные дискуссии, происходившие на таких сессиях, зачастую превращались в тексты, сохранившиеся до наших дней. Очевидный пример – консультации Кассиана и Германа со своими египетскими наставниками. Друг Кассиана Евхерий Лионский[149] написал два невероятно влиятельных сочинения о толковании библейских текстов, и оба они – плод многих обсуждений, накопленных за время его монашеской и епископской жизни. Важные комментарии Григория Великого к Книге Иова имеют похожее происхождение. Даже монастырские уставы Василия Кесарийского появились в IV веке как ответ на вопросы, поставленные перед ним монашеским сообществом за десять лет. Мы приписываем эти тексты конкретным авторам, но их содержание оттачивалось в том числе через идеи и воспоминания собеседников. Группы выступали проводниками на путях благочестивых размышлений. Каким бы личным ни ощущался труд по достижению концентрации, он также порождал глубоко социальную оптику восприятия и характеристики мира {33}.

* * *

В конечном итоге практика благочестивого размышления должна была вылиться в состояние непрерывной внимательности. «Священное размышление в твоем сердце никогда не должно прерываться», – сказал Кесарий Арелатский в 534 году. Пока тело трудится или отдыхает, сознанию следует продолжать свои умственные упражнения, двигаться по просторам памяти, особенно по выученным наизусть каноническим текстам, чтобы лучше понимать Бога. Два века спустя в Нубии (сейчас это пограничная зона между Египтом и Суданом) монах по имени Феофил преобразил свою келью в напоминание о необходимости «умственных упражнений»: надписи на коптском языке, заключенные в прямоугольные рамки, как страницы кодекса, и украшенные миниатюрами, покрыли все стены целиком. В его подборку вошли начальные строки Евангелий, Никейский Символ веры, список имен святых, истории из Apophthegmata patrum и магические тексты. Стенная роспись как память. Оформление как сконцентрированное внимание {34}.

В 738 году Феофил закончил свой проект. А вот память любого монаха оставалась вечной стройплощадкой, где можно возводить монументальное здание, постоянно что-то подновлять и расширять, не привязываясь к книге или проекту. Кульминацией такого способа мышления стало одно руководство, строго говоря, не монастырское и не раннесредневековое – «Небольшая книга об устройстве Ноева Ковчега» (Libellus de formation arche), написанная между 1125 и 1130 годами Гуго Сен-Викторским[150]. Гуго был каноником-августинцем, то есть входил в многочисленную группу священников при парижской церкви Сен-Виктор, ведущих образ жизни, будто бы предписанный Святым Августином. В каком-то смысле викторинцы (как прозвали Гуго и его собратьев) шли в авангарде нового средневекового мира, встраиваясь в культуру городских школ, гражданских обязанностей и схоластической теологии. Но при этом они оставались наследниками монашеского движения ранних Средних веков и очень серьезно относились к преподанным им урокам. «Небольшая книга» Гуго – превосходный пример того, как монахи научились управлять сознанием в процессе практики благочестивых размышлений {35}.

В своем сочинении Гуго (или записывающий его лекции ученик) разъясняет аудитории, что толкование Писания похоже на строительство собственной, подогнанной под индивидуальный запрос версии Ноева ковчега. Возможно, Гуго нарисовал свое сложное изобретение в виде фрески на стене аббатства Сен-Виктор, но в его книге говорится, что ковчег может плавать далеко за пределами этих стен, и ни одна из многих сохранившихся копий этого текста не иллюстрирована. Отчасти это связано с тем, что для изображения ковчега лучше подходил крупный формат, чем маленькие страницы кодекса. Но в любом случае лучше всего было опираться на память как таковую, и средневековые читатели были достаточно подготовлены, чтобы усвоить это упражнение без готовых визуальных подпорок.

Гуго избрал именно ковчег, так как монахи вообще любили подчеркнуть смысл имени Ной, נּוח‬: на иврите это значит – «отдых», «передышка». Они понимали Ноев ковчег из Книги Бытия как своего рода обитель: и монастырь, и ковчег – убежища, где можно найти духовный покой и устойчивость. Ковчег служил шаблоном, но помимо этого – метафорой монашеской сосредоточенности {36}.

Однако в «Небольшой книге» самое большое значение имеет именно шаблон. Гуго начинает из самой сердцевины и описывает весь художественный процесс, чтобы помочь будущим читателям самостоятельно построить его в воображении. Сперва, рассказывает автор, он рисует маленький квадрат внутри квадрата побольше, так что получается квадрат, обрамленный по периметру тонкой полоской. Внутри меньшего из квадратов он располагает крест, его перекладины упираются во внутреннюю кромку полоски. Он закрашивает крест золотым. Он также заполняет цветом промежутки между углами меньшего квадрата и сгибами креста: два верхних становятся огненно-красными, а два нижних – сизыми, как тучи. Теперь в полоске, обрамляющей квадрат, он пишет по одной букве на каждой стороне: сверху – альфа, означающая начало, снизу – омега, означающая конец, справа – хи, слева – сигма. Хи и сигма – первая и последняя буквы в слове «Христос» (Χριστός), к тому же они напоминают римские числительные X и С, где десять символизирует Десять заповедей, а сто – совершенство, доступное нееврейским народам после того, как они наконец получили истинную веру. Он заполняет полоску двумя цветами: зеленая линия идет по внутренней стороне, пурпурная – по внешней. А в центре всего, прямо на кресте, он располагает агнца. Этот жертвенный агнец – сам Христос, начало и конец, Старый и Новый закон. Пурпурный воплощает его кровь, зеленый – вечную жизнь. Красный и синий – огненные и облачные столпы Бога, направляющие народ Израилев во время исхода из Египта.

Гуго продолжает строительство. Он окружает обрамленный квадрат с крестом и агнцем прямоугольником намного большего размера. Это основание ковчега. Затем он «вытягивает» центральный квадрат вверх, как бы вытаскивая его со страницы или с плоскости, так что теперь это квадратное навершие высокой колонны. Гуго переходит к сооружению крыши: брус из каждого угла прямоугольника-основания доходит до пурпурно-зеленого периметра центрального квадрата. Если посмотреть сбоку, то сооружение выглядит как прямоугольная в основании пирамида, у которой обрезана острая верхушка, а на этом срезе стоит агнец. Далее автор разделяет пирамиду на три уровня, и основной каркас ковчега закончен {37}.

Но Гуго только приступил к делу. В его ковчеге – бесконечный простор для дальнейших усовершенствований. К примеру, он решает, что две плоскости – от носа ковчега до верхушки колонны и от колонны до кормы – должны представлять ход священной истории, и Гуго заполняет их целой вереницей иконографических изображений библейских персонажей и пап, оставляя пустое место для грядущей истории. Для воплощения этой задумки автору нужно выбрать, кого включать в процессию и как разделить эти родословные, чтобы они осмысленно сочетались с геометрией сооружения. Так происходит каждая фаза строительства. Гуго добавляет стропильные балки и объясняет, что они значат. Он красит боковины ковчега в горизонтальную полоску разных цветов и подводит основания под свой выбор. Он приставляет лестницы-стремянки к каждому углу каждого уровня, всего их 12: на одни сложены все книги, составляющие Библию, другие он наполняет избранными стихами, разбитыми на части и выделенными цветом. Он персонифицирует различные состояния и ставит их на стремянки или около них, где те занимаются своими делами: Невежество разбивает некий сосуд, Размышление собирает осколки, Внимательность склеивает их обратно в целое. Он пишет слова на разных поверхностях. Он придумывает, как три уровня связаны друг с другом, и пристраивает к внешней стене каждого уровня небольшие дополнительные отсеки, каждый из которых – отдельный географический объект. Он расписывает стены внутри ковчега, добавляя еще отсеков, то есть еще разных мест, и ковчег расширяется до пределов земли. Он окружает ковчег сферой, олицетворяющей мир, и располагает по ее контурам четыре времени года, ветра, зодиакальные созвездия, рай и ад, в то время как Бог восседает на троне в вышине, заключая все это в свои объятия.

«Небольшая книга о сооружении Ноева ковчега» представляет собой виртуозное воплощение мнемонических и мыслительных техник. Гуго применяет уже знакомые нам стратегии пространственной организации данных и разбивки их на части, он задействует сенсорные стимулы, и все это для того, чтобы сконструировать новые воспоминания через в высшей степени увлекательное благочестивое размышление. Соорудив ковчег в своем уме (и отнюдь не в виде плоской фрески), он может вернуться к нему в любой момент, рассматривать его под разными углами, недоступными в случае двухмерного изображения, приближать и удалять образ, оснащать его новыми атрибутами и ставить новые вопросы о его характеристиках. Как выразился сам Гуго в другом своем сочинении, meditatio «любит пробежаться на воле» {38}. Один из лучших способов дисциплинировать ум – дать ему попробовать того, что хочется.

Многосложные монашеские практики благочестивых размышлений и богатые внутренние миры, которые они выстраивали в процессе, сейчас кажутся нам особенно экстравагантными. Мы-то, как правило, не пытаемся концентрироваться через ключевые слова, образы и самодельные панорамы. Однако не стоит из-за этого недооценивать увлекательность meditatio. Я провожу занятия для первокурсников, где учу их применять различные средневековые когнитивные методики, – это помогает новичкам справиться с первым годом в университете. Больше всего мои студенты любят размышление по образцу «Небольшой книги» Гуго. Они выбирают некую достойную изучения концепцию из любого курса – это может быть что-то из органической химии, скажем, или программирования, или поэзии, – и возводят для нее воображаемую строительную площадку. Для строительства им необходимо включить ассоциативное мышление, спросить себя, как одна часть согласуется с другими, сильная это связь или слабая, нужно ли что-то еще проанализировать и достроить. Вся эта работа, в общем-то, сводится к интенсивному изучению предмета, только она не внушает страха и не наводит скуку, а больше напоминает захватывающее приключение. К тому же в процессе все превосходно откладывается в памяти, что неизменно ценится студентами в дни экзаменов.

Впрочем, как и в случае со многими другими монашескими методиками, когнитивное движение здесь влечет за собой риски. Кассиан выявил опасность в начале V века: масштабное размышление могло выйти из-под контроля. Один из его учителей, авва Исаак (Сирин), предложил соблюдать незамысловатую и ясную меру предосторожности. Чтобы управлять своими мыслями, говорил Исаак, нужно ухватиться за спасательный трос в виде одной-единственной строчки из Псалтири: «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне»[151]. Исаак сказал Кассиану и Герману, что им следует думать об этом всякий раз, когда они борются с чем-то отвлекающим. А еще лучше – повторять про себя эти фразы безостановочно, даже – и особенно – во время работы, путешествий, еды, сна и омовения {39}.

Эта формула должна была напоминать монаху или монахине, что Бог всегда рядом и готов помочь, и вообще эта помощь необходима для поступательного движения к цели, а бесконечное ее повторение, как предполагалось, отталкивает потенциальные отвлекающие факторы. Но Герман и Кассиан хорошо знали собственный разум и понимали, что этот метод не вырвет первичную проблему с корнем. Они вопрошали: «А как нам твердо держаться именно за этот стих?» Исаака, похоже, расстраивала сама постановка вопроса, но он все же признавал, что в итоге получается замкнутый круг: чтобы удерживать эту формулу в сознании, все-таки надлежало тренироваться – молиться, участвовать в ночных бдениях и размышлять!

Позднеантичная и раннесредневековая психология медитации-размышления – еще один пример того, что монашеское движение примечательно не только самоограничениями. Это правда, что монахов призывали не болтать попусту и не высказывать бессмысленную ерунду, дабы она не застревала в памяти собратьев. Как-то Пахомий услышал, что один монах упомянул сезон сбора винограда, и разразился тирадой: «Некоторые невежественные люди, услышав, как ты назвал этот плод, будут мучиться от желания отведать его!» {40} Но сосредоточенная умственная работа также предполагала и изобилие. Спустя полвека после виноградной вспышки Пахомия Нестерой заметил, что гораздо легче наполнить ум новыми воспоминаниями, чем пытаться изгнать уже существующие, а поразительные инженерные проекты, создаваемые монахами на базе памяти, абсолютно ясно показывают, насколько живой и наполненной энергией была их концепция благочестивых медитаций-размышлений. Мироздание и пронизывающее его духовное измерение многогранны – есть что рассмотреть поближе. Значит, пора в путь.

6. Разум

Все дальше углубляясь в свои мысли, монахи сталкивались с самым странным из свойств ума: он может обрабатывать информацию и в то же время наблюдать за тем, как это происходит. Сейчас мы склонны рассматривать рефлексию как назойливое вмешательство, но монахи видели в ней дар. В их восприятии думание о думании – совсем не отвлекающий фактор, а непревзойденный способ стабилизации личности. Так что они создали множество способов залезть в собственную голову.

Уже знакомые нам монашеские стратегии – их методы странствия по миру, по своим сообществам, телам, книгам и воспоминаниям – похожи на расходящиеся от центра круги, где центр – это их разум. Но, даже укрепив его, монахи продолжали отвлекаться. Хуже того: хорошо подготовленному монаху все труднее становилось распознавать отвлекающие факторы именно как отвлекающие факторы! Когда деятельность высокофункционального мозга что-то прерывало, это могло оказаться и озарением, и сбоем. Григорий Великий и Исаак Сирин (один писал в конце VI века, а другой – столетием позже) отмечали, что и уводящая в сторону мысль, и откровение выглядели поразительно похожими. И то и другое ощущалось как потеря контроля. И то и другое вызывало состояние, напоминающее опьянение. Чтобы отличить когнитивное «соскальзывание» (как выразился Григорий) или «заикание» (как выразился Исаак) от внезапного и невероятно захватывающего концептуального открытия, разум должен был обратиться за ответом к себе, пристально всмотреться в себя {1}.

В общем, метапознание, то есть осознавание своего мыслительного процесса, стало одной из жизненно важных практик для мужчин и женщин в поздней Античности и раннем Средневековье. Методики варьировались от элементарных до продвинутых, потому что «скрытая личность» монаха, как выразился около 600 года Авраам Натфарский[152], «начинает свой путь как младенец» {2}. Ум должен был развить младенческое агуканье во внутренний диалог, который бы глубоко анализировал деятельность сознания и нейтрализовал отвлекающие факторы. Это означало, что, постепенно усложняя упражнения, надлежало учиться наблюдать за собственными мыслями, оценивать, оживлять и расширять их и в конечном итоге на краткое время заставлять их замирать в неподвижности.

* * *

Сначала закладывался фундамент: монахам следовало приобрести привычку наблюдать за собственными мыслями по мере их появления. Василий Кесарийский просил взрослых монахов, присматривающих за юными, спрашивать, о чем те сейчас думают, – и почаще. В процессе молодежь постигала разницу между хорошими и плохими мыслями, старалась концентрироваться на хороших и приучалась всегда автоматически отслеживать происходящее у себя в голове. Более пяти веков спустя, в IX–X веках, монастырские наставники в Англии ставили те же цели в своем курсе обучения, хотя методы и поменялись: они вовлекали детей-послушников в разнообразные театральные занятия – например, ставили сценки, где происходил диалог между учителями и рассеянными учениками, и это помогало новичкам развивать бдительность в отношении себя {3}.

Одни относились к этой когнитивной привычке более серьезно, другие – менее. Монахи, обитающие по берегам Красного моря, любили пересказывать байку об отце-пустыннике, который использовал две корзины для ежедневного отслеживания мыслей. Заметив у себя мысль добрую, он клал камень в корзину справа, а отловив скверную – в корзину слева. Если к ужину левая корзина наполнялась больше правой, он наказывал себя отказом от еды {4}.

Его продуманная скрупулезная система выглядела необычайно привлекательно. Но большинство монахов, даже взрослых, не отличались подобной организованностью. Им все так же требовалось напоминать о наблюдении за своими мыслями и растолковывать, почему это важно. Шенуте внушал своим монахам, что Бог «ходит по обитаемому миру ежедневно (и) часто, но всегда втайне». Так он призывал братьев упорядочивать свои умы в предвкушении Господня посещения. После смерти Шенуте в 465 году сразу несколько его монахов в жизнеописаниях игумена высказали предположение, что тот и сам мог проникать в их мысли. Свежие воспоминания о великолепном настоятеле дополнительно подталкивали к тренировке самонадзора {5}.

Другие монастырские наставники предпочитали передать инициативу рядовым монахам и разработали методики, помогающие тем самим отслеживать то, что их отвлекает. В VI веке Дорофей Газский рекомендовал своим подопечным ежедневно заполнять своеобразную ментальную анкету (упражнение наподобие ведения дневника): был ли я внимателен во время псалмопения? задерживался ли на беспокойных мыслях (logsimon empathon)? внимал ли божьему слову при чтении? прерывал ли я псалмопение и уходил ли из церкви раньше положенного? В конце VII века Шимон де-Тайбуте изобрел еще один способ. Он предложил намеренно разрешить своим мыслям блуждать как попало – пусть разбредаются, словно скот на выгоне, а ты «затем рьяно и неожиданно набрасываешься на них и, применяя разборчивость, слушаешь, рассматриваешь и изучаешь, о чем они думают и рассуждают». Если в ходе облавы выясняется, что ум занят мыслями о делах, поездках или других людях, то явно надо усилить тренировочную нагрузку, чтобы в другой раз, когда его отпустят на вольный выпас, он с большей вероятностью выбирал благие мысли {6}.

«Разборчивость» здесь – рабочий термин, и не только для Шимона, но для многих монахов от Ирана до Ирландии. Наблюдение за собственными мыслями – только начало метапознания. Далее монаху надлежало исследовать отвлекающие мысли и определить их источник, и вся эта детективная работа обозначалась техническим термином «разборчивость», «умение различать» (diakrisis, discretio, purshana). Концепция выросла из психологических выкладок Евагрия Понтийского, который в IV веке популяризовал теорию о том, что мысли входят в сознание из разных мест. Некоторые зарождаются в самом человеке. Другие может вложить в разум монаха Бог. Но на это способны и демоны. А значит, случайные мысли человека представляют проблему отнюдь не в равной степени. Одни хорошие, вторые плохие. Работа монаха – отделить одни от других.

Евагрий сочинил свое руководство по препирательству с бесами, Antirrhetikos, чтобы человек мог отгонять те мысли, которые распознал как демонические. Монахи делились историями о героических старцах, столь громко боровшихся со своими дурными мыслями, что их слышали случайные прохожие. Но такие сражения начинались только в случае, если монах умел различить вражеского лазутчика. Этот предварительный отбор и описывался термином «разборчивость». Журналист The New York Times Кевин Руз, специализирующийся на технологиях, утверждает, что «охрана внимания» и «цифровая разборчивость», то есть умение адекватно оценивать информацию, обрушивающуюся на нас с экранов, – это жизненно важные умения, необходимые людям для благополучной жизни в эпоху искусственного интеллекта и автоматизации. Однако охрана внимания и разборчивость считались навыками выживания уже более полутора тысяч лет назад, задолго до того, как мы начали бояться, что роботы и алгоритмы поработят человечество {7}.

Уже в конце Античности разборчивость требовала усилий, ибо предполагала неустанное использование критического мышления. Монахи должны были проверять содержание и характер каждой мысли, пришедшей им на ум, и выискивать контекстуальные подсказки, помогающие сделать выбор: принять эту мысль или отвергнуть.

Взять добродетельную на первый взгляд идею – например, желание поститься. Во многих случаях пост полезен, но и он не всегда на благо: если некоему монаху пришла мысль поститься в Пасху вместо того, чтобы вместе с братьями участвовать в праздничной трапезе, то его разборчивость должна отметить эту мысль как неподобающую. И потом, мысли ведь временами приводят еще и к дурным действиям, так что монахам рекомендовалось безостановочно тренировать этот навык. Дорофей Газский занимался врачеванием в монастыре Тавата и повстречал там монаха, который настолько не следил за своими мыслями, что подозрения исказили его чувственное восприятие: он полагал себя свидетелем преступлений, которые братья вовсе не совершали. Кассиан тоже делился похожей поучительной историей, услышанной от преподобного Моисея Мурина. В ней рассказывается о монахе, пытавшемся убить своего сына: монах вообразил, что ему в голову эту идею вложил сам Бог, вроде того, как Он повелел Аврааму убить Исаака. Короче говоря, непроверенные мысли бывали предательски опасны. Даже те, которые на поверхностный взгляд казались благодетельными и невинными, следовало тщательно анализировать {8}.

Дорофей называл разборчивость Божьим даром: сотворяя людей, Господь вложил в них божественное семя или искру, «чтобы очистить дух и позволить ему различать добро и зло». При этом Дорофей не имел в виду, что монах непременно должен стать этаким детективом-одиночкой. Нужно обращаться за помощью к Богу, как советовал делать младший современник Дорофея Колумбан своим монахам, когда они пытались разобрать мысли на благие и скверные. Еще можно просить совета у наставников. Собственно, это одна из главных причин, почему монахам предписывалось регулярно поверять свои мысли аббату или аббатисе: те могли помочь подопечным с анализом, без которого нет разборчивости.

Авторитетные учителя все же пытались предложить общие практические приемы, помогающие разобраться с мыслями на месте, тут же, как они пришли в голову. Но их советы звучат весьма неоднозначно, ведь они прекрасно знали, что на обобщениях далеко не уедешь. В VI веке один мирянин, постепенно обращавшийся в монашество, вступил в активную переписку об этом с Газским старцем Варсонофием. Варсонофий научил его одной технике определения, можно ли доверять той или иной мысли: допустим, размышляя, ты признал что-то за благо, а потом передумал, – помолись. Если после молитвы ты все же решаешь, что это благо, скорее всего, так и есть. Однако собеседник Варсонофия не был полностью удовлетворен: а что если ты подумал о чем-то как о благе, но подтверждающая это мысль так и не пришла? Тогда мысль, которая кажется незамутненным благом, на самом деле дурная? Варсонофий отказался отвечать ему прямо. Невозможно во всех случаях сказать наверняка. Снова и снова – крайне важно посовещаться с Богом (или с кем-то еще) {9}.

Корреспондент Варсонофия может показаться нам неоправданно замороченным параноиком. Но его подозрения не слишком далеко ушли от современных гипотез о симуляции реальности: вопрос, не направляет ли демон наши мысли в дурное русло, и вопрос, не живем ли мы в цифровой вселенной, уходят корнями в стремление убедиться, что мир, который, как нам кажется, мы знаем, не управляется кем-то без нашего ведома {10}. Технофилософы утверждают, что вероятность существования реальностей-симулякров – вопрос довольно нетривиальный, без четкого ответа. Вот и средневековые монахи относились к распознаванию и различению мыслей в высшей степени серьезно, ибо отвлекающий фактор, вызывающий гносеологические подозрения, мог повлечь за собой много вреда. Намного хуже, если тебя отвлекло нечто, не являющееся тем, чем кажется, и ты угодил в ловушку и направил внимание на обманчиво благое, в то время как на самом деле оно дурное.

Так что монахи верили в необходимость постоянных усилий для обретения ясности и считали нужной вечную перекрестную проверку трех компонентов: собственная совесть, Бог и наставники. В отличие от прочих форм послушания вроде поста, чтения или социализации, в случае разборчивости монахи никогда не предполагали, что с ней можно переборщить. Если у монаха наблюдались какие-то симптомы одержимости, например фиксация на какой-то одной навязчивой мысли или ощущение пойманности в сети каких-то мыслей на протяжении долгого периода, то ему не ставили диагноз «перебрал с разборчивостью», скорее дело было в том, что он не умеет адекватно разбираться в своем уме. Монахи определенно не переживали насчет «аналитического паралича»[153] {11}.

Сама разборчивость просто не могла быть проблемой в глазах монахов, так как она задерживала проблемы, или, по выражению нейроспециалиста Адама Газзали, выполняла функцию вышибалы. Строго говоря, Газзали употребил это выражение по отношению к высшим психическим функциям в префронтальной коре головного мозга, а не к разборчивости, но средневековым монахам понравилась бы эта метафора. Особенно важно было задержать (или выкинуть из бара) нежелательные мысли в момент возникновения, ведь, по мнению монахов, они самовоспроизводятся – «гнездятся» или «прорастают» в сердце. Кроме того, они могут обладать аллелопатическими[154] свойствами: дурные помыслы, подобно пестицидам (или, как выразился Ферреол Юзесский, «составу из искусственных ингредиентов»), убивали зерна добрых. Чем дольше мысль задерживалась в уме и в сердце, тем труднее ее было оттуда изгнать. Преимущество развитой разборчивости заключалось в том, что она не давала отвлекающей мысли плотно осесть, распространить свое злокачественное влияние и в конечном итоге причинить настоящий вред {12}.

В этом деле большое значение имела скорость: нельзя было допустить эволюционирования отдельной мысли во вредоносную психологическую проблему. В комментарии к «Уставу» cв. Бенедикта, написанном Хильдемаром из Чивате в IX веке, говорится, что даже мелкую бесовскую мыслишку нужно разбивать вдребезги, как только она обнаружена, ибо иначе та вырастет, станет мощнее, и на ее изъятие потребуется огромное количество сил. Дорофей тоже указывал, что незначительные вроде бы мысли, если не обратить на них внимание, могут привести к суровой моральной халатности. Он также настаивал, что разборчивость развивается гораздо хуже, если монах не тренирует ее регулярно. В таком виде спорта, как метапознание, вполне возможно потерять форму {13}.

Евагрий утверждал, что уже сам акт идентификации демонической мысли имел обезоруживающий эффект. Предположим, у монаха в мозгу вдруг возникает образ золота. Такому монаху надо не просто отметить отвлекающий фактор, но еще спросить себя, что именно в нем особенно обеспокоило: отвлекало само золото или, скорее, импульс к накоплению богатства? Если он разглядел алчность как движущую силу мысли, то ее бесовское происхождение несомненно, ведь всем известно, что алчность враждебна человечеству и Богу. Как только выстраивались все эти логические связи, нечистый помысел истаивал: «Пока ты производишь этот внимательный осмотр, мысль разрушается и рассеивается в своем же истолковании, а демон бежит, когда твой интеллект возносится ввысь с помощью знания». Чтобы побеждать бесов и не давать бесовским мыслям оседать, монаху требовалось всего лишь разоблачать их {14}.

Итак, от монахов ожидали постоянного самонадзора и бдительности, что может показаться тягостной обязанностью. Однако многие находили странное утешение в неустанном бдении. Практика разборчивости позволяла монаху дистанцироваться от собственных мыслей, как только они их заметили, так что не приходилось строго судить себя всякий раз, когда случайные мысли оказывались дурными. В греческом мире монахи даже завели себе привычку говорить о помыслах как о самостоятельно действующих субъектах, а о себе – как об объектах, на которые эти помыслы прямо или косвенно воздействуют. Ремарки вроде «мысль говорит мне», «мысль расстраивает меня», «мысль поглощает меня» или «мысль предлагает мне» подкрепляли идею, что монаху не обязательно идентифицироваться со всякой ерундой, забредшей в сознание.

Иоанн Апамейский[155] похожим образом утешал монаха Исихия в V веке. Дурные мысли, которые «плавают на поверхности ума», нетрудно отмести. У Бога считается только то, чему ты позволил укорениться в сознании. Даже повторяющиеся мысли не имеют последствий, если с ними поступать должным образом. Рассказывали, что отец-пустынник Пимен, придумавший множество метафор для разборок с отвлекающими факторами, как-то раз дал максимально четкую инструкцию в разговоре с одним сильно удрученным монахом: «Каждый раз, когда тебе в голову приходит эта мысль, говори: «Это дело меня не касается, оставь себе свое богохульство, Сатана, ибо моя душа не желает его». А все, чего душа не желает, надолго не задерживается» {15}.

* * *

Предполагалось, что думание о думании продолжалось и во время молитвы. Точнее, предполагалось, что монахи прибегают к тактике метапознания, когда молитва не ладится.

Монахам часто предписывали молиться как можно больше. «Если монах молится лишь тогда, когда встает на молитву, – написал один из анонимных авторов, участвовавших в составлении Apophthegmata, – то он вообще не молится». Молитва по сути своей считалась идеальным состоянием внимательности. Монах мог по-разному классифицировать молитвы – хвала, благодарность, прошение, беседа с Богом, но это в любом случае был акт коммуникации и контакта, через который сознание тянулось к божественному. А потому монахи стремились молиться постоянно, исходя из той логики, что непрерывная молитва вытеснит все остальные мысли и накрепко прикует к себе внимание. Но в процессе наблюдений за собой во время молитвы они выясняли, что внимание все-таки уплывает, и это не просто раздражало, это изматывало. Как подметил Иоанн Лествичник, «именно отвлекая нас, дьявол пытается сделать наши молитвы бесполезными» {16}.

Собственно, опыт рассредоточенности во время молитвы и привел монахов к столь пылкому резонерству насчет рассеянного внимания. Философ и теолог Ориген может служить некоторой точкой отсчета. Последующие поколения сочли труды Оригена противоречивыми (он творил в III веке), однако он оставил мощный отпечаток и на монастицизме, и на христианстве вообще. При этом Оригена не тревожил вопрос рассеянного внимания. Он знал, что христианам трудно сохранять сосредоточенность во время молитвы: например, он не советовал молиться в спальне, чтобы не думать о сексе, и он неодобрительно отзывался о христианах, которые молятся, глядя на какой-нибудь красивый природный вид из-за того, что это «более привлекательно, чем смотреть в стену». Ориген исходил из того, что любой молящийся человек знаком с опытом случайных мыслей, уводящих внимание от Бога. При этом его гораздо больше занимала задача убедить собратьев-христиан, что молитве прежде всего обязательно выделять отдельное время, и тогда, уверял он, если отнестись к молитве как к некому практическому занятию, требующему искренних усилий, то сама собой придет сосредоточенность.

В этом отношении взгляды Оригена были относительно конвенциональными для своего времени, даже вне христианства. Допустим, неоплатоников в Александрии и других местах, как и Оригена, совершенно не беспокоили риски рассеянного внимания. Эти философы (называвшие себя не нео-, а просто платониками) полагали, что все живые существа имеют единое божественное происхождение, и стремились возвыситься и удержаться в точке этой вышней сингулярности, в том числе через практику молитв. Между собой они не могли прийти к согласию насчет того, что требуется для успешной молитвы: одни подчеркивали значимость ритуала, другие напирали на важность собственно канала связи в душе, – все были одинаково уверены, что у них достаточно экипировки для успешной встречи с божественным единством {17}.

Однако целый век спустя того, как Ориген дал свои рекомендации, монахи с огромным огорчением обнаруживали, что отвлекающие мысли по-прежнему преследовали их, а ведь они сделали концентрацию и молитву делом всей своей жизни. С их точки зрения лучше всего было молиться из любви ко всему благому, то есть сосредоточиваться на Боге просто потому, что они любят его {18}. Но приходилось признать, что на практике большинству монахов требуется дополнительная помощь. Тогда, руководствуясь соображениями об ограничениях человеческой природы, теоретики монашества разработали целый ряд метафор и упражнений для воображения, чтобы помочь разуму молиться, не отвлекаясь. Здесь монахи тоже прибегли к вроде бы противоестественной мере – думать о думании ради сохранения фокуса внимания.

Одно из простейших метапознавательных упражнений для нерушимости молитвы – вообразить, как ум созывает мысли в некий загон, то есть «отовсюду собирает вместе мысли наших умов», как написал в VII веке сирийский автор Сахдона; и это служило подготовительной стадией концентрации. Если мысли можно выпустить на вольный выпас, как это описал Шимон, их также можно и загнать обратно. Иоанн Лествичник поделился со своими читателями той же стратегией после визита в монастырь неподалеку от Александрии, где он приметил одного монаха, полностью поглощенного молитвой. Иоанн настоятельно просил его поделиться способом достижения столь глубокой погруженности, и монах рассказал следующее: «В моем обычае в самом начале [молитвы] собрать воедино помыслы, разум и душу. Я призываю их, выкрикивая: «Явитесь! Воздадим хвалу и склонимся перед Христом, нашим Царем и Богом!» {19}

Другой вид разминки – осознанное целеполагание. В IV веке Василий Кесарийский писал: ремесленники, принимаясь за работу, ставят перед собой определенную задачу, и монахи могли бы извлечь для себя пользу из подобной целеустремленности. Скажем, кузнец, изготавливая топор или косу, представляет себе заказчика и заказ; аналогично некая цель может придать конкретный ход мыслям монаха, пока он трудится молитвой или иным способом. Цитировали и похожее место из Антония: «если кто-то бьет молотом по куску железа, тот сперва решает, что он желает получить из него – косу, меч или топор. Так же и мы должны настраивать наш ум на то, какую добродетель мы хотим выковать, или же труд наш пропадет втуне».

На эту тему рождалось немало вариаций. Collationes Кассия – отчет обо всех его и Германа консультациях с их наставниками – начинается с совета преподобного Моисея: каждому монаху надлежит ясно видеть свои краткосрочные и долгосрочные цели. Отец-пустынник Диоскор[156] приобрел известность своими «новогодними обещаниями»: допустим, не разговаривать или избегать приготовленной пищи. Другой старец, говорят, учил одного разочарованного монаха, что тот должен представить «финишный шест» – еще одна метафора, позаимствованная из мира римского спорта {20}.

Другие техники предполагали еще более широкий взгляд на вещи. Кто-то визуализировал не только свои мысли, но также и себя в процессе думания этих мыслей, чтобы переосмыслить молитву и предотвратить блуждание ума. (Эта методика в общих чертах напоминает современное психологическое упражнение, известное как «дистанцирование»[157].) Один популярный в поздней Античности и раннем Средневековье метод предполагал сравнение абстрактного акта молитвы с конкретными повседневными действиями. Представьте, что вы разговариваете с кем-то. Как вы будете чувствовать себя, если собеседник не обращает внимания на ваши слова? А что, если вы беседуете с кем-то, наделенным властью, – готовы ли вы проявить неуважение, пропуская их слова мимо ушей? Или вообразите, что защищаетесь в суде. Станете отвлекаться? Эти гипотетические сценарии повторяли из раза в раз, предполагая, что рассеянность происходит от недостатка воображения. Неспособный сосредоточиться монах в действительности просто не осознавал, что Бог находится прямо перед ним {21}.

Дело могло быть и в недостатке чувства: бесчувственный человек не ощущал, что Всевышний достоин такого же внимания в молитве, какое запросто проявлялось в более приземленных ситуациях. Вследствие этой концепции слезы стали одним из наиболее ценных симптомов сосредоточенности на Боге. В основе подобной диагностики лежало убеждение, что монах, по-настоящему проникшийся творением Бога, его жертвой и способностью к прощению, просто не может удержаться от слез вины и благодарности. Технический термин для описанного состояния – «сокрушение» (katanyxis, compunctio). «Сокрушенный» монах, разумеется, не отвлекался. Он был заперт во вселенских моральных координатах и своем месте внутри этого космоса. Или, если использовать более средневековую метафору, он был как раз отперт: Шимон де-Тайбуте говорил, что «ключ-отмычка, открывающий двери всем добродетелям, – это сокрушенное, разбитое покаянием сердце». А без такого разбитого сердца монах «не освободится от блуждания мыслей». Слезы – вот что фокусировало ум.

Сокрушение было настолько критичным признаком сосредоточенности на Боге, что не чувствовавшие его люди пытались искусственно вызвать ощущение, которое вообще-то должно было приходить спонтанно. Один отец-пустынник предложил монахам с недостатком сокрушенных слез сначала думать о чем-нибудь другом, что заставляло их плакать (здесь мы видим нечто вроде системы Станиславского), или причинить себе физическую боль, а потом уже перенаправить поток слез на более возвышенные мысли и молитву. Однако другие считали, что так «срезать путь» не годится. Авва Исаак сказал Кассиану и Герману, мол, принудительные слезы не то же самое, что естественные, и предположил, что суетиться ради ощущения сокрушения – тактика, обреченная на провал. Или, как видел это Варсонофий, монах именно потому и не может почувствовать сокрушение, что слишком озабочен самим собой {22}. Освоение навыка концентрации предполагало парадоксальный процесс одновременной саморефлексии и самоудаления: сначала нужно было углубиться в свой разум и настроить его таким образом, чтобы потом выйти за его пределы – и тогда сосредоточенность приходит сама по себе, интуитивно.

Еще один вид техник, повсеместно распространенный в раннесредневековом монастицизме, строился вокруг феномена смерти, в частности вокруг мыслей о своей собственной смерти и ее последствиях. По сути, смертоцентричные практики, как и прочие практики заострения внимания на молитве, – метапознавательный метод перенаправления мыслей и чувств. Корнями он уходил в сильную античную традицию memento mori/melétê thanatou, особенно принятую у стоиков в качестве средства быть внимательным к себе. Кроме того, он как бы продолжал знакомые всякому школяру Римской империи уроки, где требовалось вообразить себя на месте трагических героев в момент крайней опасности и сочинять речи от их имени. Домашние задания выглядели так: ответьте на вопрос, какие слова мог бы произнести Одиссей, наблюдая, как Циклоп пожирает его товарищей.

Но размышления о смерти являлись не просто наследием ранних традиций. Христианские интеллектуалы поздней Античности придали этой практике эсхатологический привкус, связав идею смертности с вопросом о вечных последствиях. Человек должен думать о своей смерти, чтобы пересмотреть свою жизнь, но, кроме этого, нужно думать и о жизни после смерти, учитывая в долгосрочных расчетах божественную систему возмездия {23}.

Многие христиане начали рассуждать в этом духе, но монахи использовали характерный для них когнитивный подход к проблеме. Вглядываясь в грядущую смерть и Божий суд, они пришли к выводу, что даже мимолетные мысли могут повлиять на участь души. Так что они напоминали друг другу и побуждали друг друга думать о думании, ибо то был вопрос жизни и смерти. Кассиан, к примеру, цитировал своим читателям отче Феону[158], дескать, нужно представлять, что идешь по натянутому канату на огромной высоте, где любой отвлекающий фактор может стать фатальным. Некто Бабай советовал монаху по имени Кириак воображать себя на острие меча над пропастью. В конце VII века Дадишо Катрайя предлагал монахам рисовать в уме ангела у себя справа и демона слева, а во время молитвы поворачивать голову то туда, то сюда, переключаясь между собой, ангелом, демоном и, наконец, останавливаясь на мысленном образе распятого Бога {24}.

Эти упражнения также напоминали монахам, что, раз они однажды умрут, следует получше подготовиться к тому, что ждет впереди. Иоанн Лествичник – настоятель, рассматривавший «всё вокруг монаха в категориях смерти», как заметил один историк, – утверждал, что Бог намеренно сделал смерть непредсказуемой именно для того, чтобы люди лучше себя вели: будь им известна загодя дата смерти, они бы откладывали свое исправление до последней минуты. Таким образом, монахи старались постоянно сохранять духовную и моральную бдительность на случай неожиданного пресечения линии жизни. Вот и Евагрий усвоил тот же урок от своего учителя: «Монах должен всегда быть предельно готовым – как если бы ему умирать завтра» {25}.

Естественным продолжением этой практики было обдумывание будущего души в загробном мире. Монахи представляли себя в раю, чтобы почувствовать прилив энергии и прояснить цели. Один монах делился: «Когда я падаю духом, то возношусь на небо и созерцаю чудесную красоту ангелов». Рассказ об этом приеме входил в популярную историю о 12 отшельниках, которые встречаются и делятся личным опытом, полученным в затворничестве, – озарениями и методами тренировки. Кое-кто заходил еще дальше: во время многочисленных случаев, когда Пахомию приоткрывались небеса, он успел узреть там прекрасные города, населенные святыми, вечно плодоносящие деревья, идеальную погоду и никогда не кончающийся день. А в «Правилах учителя» среди подробных инструкций по обустройству монастырской жизни выписана маячащая впереди панорама такого места, где всегда весна, где еда всегда такая, какой тебе хочется, и где нет несварения – а точнее, вообще нет пищеварения! {26}

Но бывали дни, когда монахов одолевали думы о плохом раскладе. Один монастырский пекарь постоянно заглядывал в печи и размышлял о «грядущем негасимом пламени». Монах по имени Симеон из скита в Каппадокии выцарапывал рассуждения о смерти на стенах своего жилища, напоминая себе, в частности, что «за нами гонится огонь смерти – смерти, которая отправляет нас в другой мир нагими». Кроме того, Симеон написал эпитафию на собственной могиле, загодя выкопанной в часовне. В отсутствие готовых могил монахи импровизировали. Иоанн Лествичник, всегда готовый поделиться околосмертными соображениями, советовал своим читателям представлять, что их постели – это могилы: «Тогда вы не будете слишком долго предаваться сну» {27}.

Некоторые наставники подталкивали подопечных визуализировать ужасы вечного проклятия, чтобы усилить сопротивление грехам. Впрочем, люди и без помощи настоятелей отлично справлялись с тем, чтобы воображать душераздирающие сцены. Один монах во сне оказался на Страшном суде и с ужасом обнаружил там свою мать, которая наорала на него за то, что он недостаточно постарался для собственного спасения – и это после всех пережитых ею мук, когда он бросил ее ради монашества {28}.

Монахи вольны были мысленно посещать рай или ад или же просто тщательно обдумывать факт физической смертности, лишь бы, выполняя все эти упражнения, они ни в коем случае не чувствовали одну вещь – уверенность. Исаак Ниневийский, скажем, в качестве поучительного примера предлагал историю одного почтенного монаха, которому его мысли сообщили, что он счастлив и достоин похвалы. Благодаря навыкам разборчивости монах понимал, что этим идеям следует сопротивляться, счастье преждевременно, а уж гордость – вообще запретное чувство для монахов, их учили распознавать ее как «рыболовный крючок», на который они попадались внутри себя. Поэтому монах ответил своим мыслям: «Почему вы нарекаете меня счастливым, когда я все еще жив? Я ведь не знаю, что случится со мной до смерти».

Уверенность в спасении влечет много рисков, Иоанн Апамейский обозначил один из них: «такая идея вызовет ослабление вашей сосредоточенности». Монах по имени Фома объяснил Иоанну Эфесскому, что потому-то он и негодует, когда прерывают его работу: вся человеческая жизнь – это собрание книг, внимательно просматриваемых Богом, говорил Фома, и одна только мысль о Божьем суждении пронимает его, Фому, до самого нутра и заставляет «действенно контролировать свои мысли и собирать воедино свой ум, направляя его к Богу… а посему он остерегается, ужасается и боится потратить напрасно даже один час» {29}.

Обозреватель и журналист The Guardian Оливер Беркман предположил, что сама конечность человеческой жизни – в среднем 4000 недель – должна заставить нас фокусироваться на вещах для нас важных и значимых, и таким образом возвратился к традиции memento mori/melétê thanatou {30}. В его совете отсутствует эсхатологическая обусловленность, в которой коренилось серьезное отношение монахов к процессу познания, как они понимали его полторы тысячи лет назад, но мораль та же: Иоанн записал разговор с Фомой именно потому, что его поразила духовная дисциплина, достигнутая через размышления о собственной смерти. Этот метакогнитивный аспект и делает Фому образцом для подражания. Неизбежность смерти и Божьего суда помогала монахам направлять свой ум к Богу в молитве и во всех остальных занятиях.

* * *

Мысли о смерти и видения загробного мира очевидно имели мотивационный потенциал. Они формировали такой взгляд на вещи, который помогал монахам сохранять внимание к настоящему, особенно в момент обращения к Богу. Но кроме того, это было приключение: помыслы забрасывали монахов далеко за пределы привычных горизонтов ума, предлагали украдкой узреть божественную логику, структурирующую мироздание. Метапознание вовсе не означало, что ум замыкается сам на себе. Напротив – оно в действительности выводило монахов далеко за личные границы разума, памяти, книг, тел, сообществ, земного мира вообще, и охватывало всю вселенную в ее целостности.

Одно из самых знаменитых космических переживаний такого рода – видение Бенедикта Нурсийского, описанное Григорием Великим в его «Диалогах». Однажды глубокой ночью Бенедикт подошел к окну спальни для молитвы и, выглянув в окно своей башни, узрел весь мир, залитый светом, а еще своего коллегу Германа Капуанского, возносящегося на небеса в сопровождении ангелов. (Позже Бенедикт узнал, что именно в этот момент Герман умер.) Когда Григорий пересказал эту историю своему дьякону, Петру, тот пожелал узнать, как вообще можно было охватить взглядом землю. Григорий отвечал, что зрение имеет относительную природу: для души, способной узреть своего Творца, само творение покажется миниатюрным. Когда некто, подобно Бенедикту, переживает такое видение, объяснял Григорий, «спираль его ума разворачивается в прямую» (mentis laxatur sinus) и простирается над всем мирозданием. Мир не уменьшился; выросло сознание Бенедикта {31}.

Добротное монашеское поле видимости имело одновременно и микроскопический, и макроскопический аспекты. Оно помогало монахам увидеть, как самый незначительный из поступков может аукаться за пределами физического мира и влиять на их судьбу. В VII веке монахиня по имени Гибитруда[159], горя в лихорадке, перенеслась на небо, где Господь велел ей прекратить застарелую вражду с тремя коллегами-сестрами. В 670-х годах монах Баронт[160] временно попал на небеса и обнаружил, что обитателей вышних сфер заботят вовсе не три его брака и многочисленные романы – с этими изъянами он вполне разобрался, отрекшись от своей аристократической жизни и приняв монашество. Вместо этого один из умерших братьев отругал Баронта за то, что тот не уследил за свечами в монастырской церкви, а святой Петр лично сообщил, что, дескать, главная его оплошность – оставленные в личной собственности после ухода в монастырь 12 золотых монет, и от них надо избавиться.

Видения, впрочем, не всегда были такими недвусмысленными. Аббатиса Садальберга узрела рай, но не узнала никого из обитавших там знакомых, и им пришлось представляться ей снова! Григорий Великий рекомендовал монахам практиковать разборчивость и в грезах тоже: иногда «видения» возникали попросту от переедания или порождались какой-нибудь излишней тревожностью, а то и бесами. Порой действительно случались божественные откровения, но разуму следовало сохранять бдительность, ибо стоит неверно истолковать происхождение видения, и будет неверно истолковано заключенное в нем послание {32}.

Григорий давал этот совет, зная, что его читатели и без того рассматривают видения как ценную навигационную систему. Монахи охотно рассказывали и пересказывали истории о своих озарениях – в том числе поэтому мы и знаем о них. Один монах в приорате Уэнлок (сейчас это восточная часть Мидлендс в Англии) пережил подобное видение, вероятно, в начале VIII века; рассказ о его видении дошел до настоятельницы другого монастыря, та передала его монаху, занимавшемуся миссионерской деятельностью на другом берегу Ла-Манша, а он в свою очередь изложил его письменно в послании другой английской аббатисе. Опыт человека, пережившего озарение, завораживал и захватывал каждое звено передаточной цепи (а также, вне всякого сомнения, множество монахов и монахинь в их окружении). Монах делился ощущениями: тебя выносит из собственного тела, шелуха «непроницаемого покрытия» (densissimo tegmine) привычного чувственного восприятия спадает, со сверхчеловеческой ясностью охватываешь взором целый мир и параллельную ему сферу посмертного существования. Почему такие истории широко расходились? Потому что, замечали китайские современники наших монахов, их коллеги-буддисты, для толкования видений требовалась помощь. Какие бы потрясающие картины ни открывались монаху, их смысл был ясен далеко не всегда, даже при хорошо развитой разборчивости {33}.

Мы видим рост случаев подобных смертоцентричных видений в христианской монашеской культуре начиная с VI века и далее, то есть с тех самых пор, как христиане принялись бурно обсуждать способы помочь душе в пути после смерти тела. Откровения Баронта или уэнлокского монаха, где душа странствовала по загробному миру, помогали читателям разобраться в выборах и силах, влияющих на их дальнейшую участь. Пусть у разных людей складывались разные картины возможного и разумного, суммарно их взгляды формировали такой панорамный вид человеческой жизни, где подчеркивалась связь малого и монументального, прошлого и будущего. Метапознавательный подход не только прокладывал разуму путь к цели, но и мотивировал монаха быть внимательным и не сходить с избранной тропы {34}.

В эпоху раннего Средневековья космические поля видимости манили столь сильно, что невозможно было удержать этот импульс в границах переживания смерти или предсмертного опыта покидающей тело души. Некоторые монахи испытывали подобное в состоянии сознания, которое сами они именовали «чистая молитва», то есть в самом продвинутом молитвенном состоянии из всех возможных.

Чистая молитва – или, как ее еще называли «неотвлеченная молитва» – умственное детище Евагрия, остроглазого теоретика IV века, оставившего глубокий след в монашеской когнитивной культуре. Последователи Евагрия привносили в его концепцию новые вопросы, традиции и знания, преображая и видоизменяя ее. В VII–VIII веках феномен чистой молитвы с беспрецедентным энтузиазмом исследовали и описывали говорящие на сирийском монахи, особенно в регионе Персидского залива и Месопотамии {35}.

Мы почти ничего не знаем об этих людях, нам остались только их письменные труды. Похоже, куда больше, чем внешняя жизнь, их интересовала жизнь внутренняя, а потому, несмотря на интимные и живые тексты, про прочие стороны их жизни нам неизвестно практически ничего. Дошедшую до нас малость мы извлекаем из кратких биографических справок, большая часть которых сделана столетия спустя. Впрочем, даже из этих до обидного скудных сведений ясно, что раннесредневековые восточно-сирийские монахи были невероятно хорошо образованны и вовлечены в тесные социальные взаимодействия, простиравшиеся далеко за пределы их келий. То есть они знали о спорах касательно траектории души после смерти – спорах, которые так занимали Григория Великого и многих других в Европе, Средиземноморье и на Ближнем Востоке. В этой дискуссии восточно-сирийские монахи склонялись к той точке зрения, что душа зависит от тела и его возможностей восприятия, и, значит, после смерти тел все души пребывают в глубоком сне до самого Судного дня. В этом «анестезированном» (по выражению одного историка) состоянии душа не способна к когнитивным откровениям. В общем, монахи Церкви Востока и не особенно интересовались посмертными видениями души. Они исследовали космические горизонты сознания через молитвенный процесс {36}.

Труды этих авторов не для новичков. Чистая молитва – практика для экспертов {37}. Сирийские теоретики склонялись к мысли, что чистая молитва доступна лишь отшельникам, полностью отказавшимся от жизни в обществе и проводившим недели или даже годы в полном одиночестве. Только анахореты, уже постигшие науку самонаблюдения и самодисциплины в более примитивных формах монашества, могли освоить эту самую продвинутую из техник. Но и получали они больше, чем просто вид сверху на все мироздание: достигшие этих высот монахи переносились за пределы мироздания, в состояние тотальной концентрации.

Монахи, сформулировавшие концепцию чистой молитвы, считали ее высшей познавательной и духовной стадией молитвы в более общем смысле слова. Только хорошо подготовленный монах мог последовательно пройти все предшествующие стадии. Что есть молитва? Это акт коммуникации с Богом «не по-писаному», идея разговора с Ним «не по сценарию». Но произносимый текст не должен состоять из того, что просто взбрело монаху в голову. Молитва становилась тем качественнее, чем больше монах тренировался в физическом, социальном, книжном и духовном смысле. Такого мнения придерживалось большинство монахов. Григорий Великий, пересказывая видение Бенедикта, настаивал, что выйти за пределы написанного возможно только в том случае, если ты сперва достаточно изучил написанное. Чтение Писания в сочетании с экзегетским обычаем многослойных толкований помогали читателю узреть глубины вселенной. И тут Исаак Ниневийский вновь согласился бы с Григорием. Исаак – родившийся в Катаре и трудившийся на юго-западе Ирана и в Северной Месопотамии, необычайно влиятельная фигура среди говорящих на сирийском христиан, – полагал, что монахи могут постепенно отрываться от книг и благочестивых размышлений по мере усвоения материала. И наоборот: взявшись за молитву, не почитав как следует и не поразмыслив глубоко, вы обрекали разум на то, что его путь к небесам будет куда более смутным и туманным {38}.

Только достаточно подготовленные монахи могли достичь более сложных уровней молитвы и говорить с Богом о пронизывающих творение концептуальных и моральных системах и в процессе иногда обозревать мир целиком. В начале V века некто Астерий воскликнул, обращаясь к монаху по имени Ренат, что «даже если отставить в сторону награду в последующей жизни, сколь же прекрасно твердо стоять ногами на земле, пока ум странствует среди звезд по небесному своду!» У монахов в распоряжении имелся большой выбор таких головокружительных образцов. Возьмем Apophthegmata: «Рассказывают об одном великом старце, что он жил в Порфиритах и что когда он поднимал глаза к небесам, то видел все, что там есть, а когда смотрел вниз и обращал внимание на землю, то прозревал бездны и все, что в них». Восточно-сирийские авторы с еще большим воодушевлением описывали эти продвинутые стадии, так как видели в них важный опыт на пути к чистой молитве. Иоанн Дальятский в VIII веке писал, что монах способен уйти выше неба, глубже морей и пропастей – иногда на час, а то и на целый день. Иосиф Хаззайя, принадлежащий к следующему за Иоанном поколению, утверждал, что монах, успешно отбивший атаки бесов во время молитвы, будет вознагражден «созерцанием двух миров» – то есть существующего сейчас и «Нового Мира» (сирийский оборот, означающий «небеса»). Когда столько пространства открывалось взору монаха, расширялось и время. Вознесшийся разум, говорил Шимон де-Тайбуте, способен узреть все события, случившиеся в прошлом, и все, что происходит сейчас. Иосиф Хаззайя шел еще дальше и предполагал, что монах в продвинутом молитвенном состоянии видит и будущее {39}.

Упоение метапознавательными моментами, когда сознание воспринимало себя во вселенной, отчасти возникало от внезапной ясности, порожденной созерцанием целого мира единовременно. Всё как на ладони, но разум при этом устойчив, не мечется. Восточно-сирийские монахи особенно любили подчеркнуть этот поразительный контраст между единством и множественностью. По наблюдениям Иоанна Дальятского монах достигал столь широкого обзора творения через собственное умиротворенное сердце: неохватность мироздания заключалась в самом человеке. Мар Шамли[161] из своей одинокой кельи в горах Карду (теперь это Иракский Курдистан) отправил одному из своих учеников письмо, где описывал похожее ощущение: ум приходит в состояние полного спокойствия, а сердце расширяется до такой степени, что внутри него помещаются и небо, и земля.

В этой градуированной системе взглядов на работу сознательного внимания изучение даже крошечной части вселенной могло дать доступ ко всей его полноте. Любой кусочек материального мира мог оказаться когнитивным ключом к великой, тщательно продуманной Богом системе. Восприимчивость подобного рода была свойственна как восточно-сирийским монахам, так и христианам с далекого запада. Ирландский настоятель Колумбан в своей проповеди в Милане в начале VII века вообще заявил, что по-другому смотреть на вещи попросту безответственно: «Какой человек станет изучать небесные явления, покуда ничего не знает о земных?» Однако монахам следовало не теряться в разных кроличьих норах, куда они заныривали, а синтезировать эти «отдельные реальности» или «подробности», как их назвал Исаак Ниневийский, в «единое видение», где они воспринимаются «совместно». Бехишо Камульский[162], один из многих страстных читателей Исаака в VIII веке, описывал, как такие когнитивные связи начинают формироваться в голове монаха: «Когда он всматривается в то, как устроена природа творения, его понимание [или сознание, madʿa] на мгновение простирается над всем творением Божьим и быстро, как вспышка молнии, возвращается обратно» {40}.

Бехишо считал, что все люди могли так смотреть на мир до грехопадения Адама. Григорий Великий (среди прочих) тоже так думал. Монахи просто пытались починить сломанное. Вселенную, расколотую на части в их сознании, следовало снова сделать целой. Парадоксальным образом чем у́же становился фокус монашеского зрения, тем больший простор открывался их взору {41}.

Столь головокружительные упражнения являлись предпоследней частью пути. Все эти концептуальные скачки между большим и малым и постепенная интеграция всех кусочков космоса в единое целое вели к еще более потрясающему опыту – опыту неподвижности. Вот оно наконец – состояние чистой молитвы. Оно вообще не предполагало, что человек что бы то ни было «видит». Евагрий настаивал, что разум не достигнет состояния чистой молитвы, «если не выйдет за пределы всех ментальных представлений, связанных с объектами», хотя сначала надо как раз всесторонне обдумать «разнообразие тел и миров». Иосиф Хаззайя описывал это так: зрение духа поднимается на такие высоты, что возвышается даже над «восприятием материальных вещей». В результате всё творение становится неявным {42}.

Итак, самый концепт воплощения в материальности растворялся в этом состоянии; то же происходило с ограниченным восприятием себя. Нормальные пределы человеческого существования исчезали. Варсонофий Газский так описывал монахов, достигших молитвенного пика: они «становятся целиком интеллект, целиком зрение, целиком жизнь, целиком свет, целиком совершенство, целиком боги». Испытавшие это монахи, по их же словам, забывали себя, и такое забвение, как объяснял в начале VI века Филоксен из Маббуга, приводило к тому, что они «полностью поглощены [Богом], полностью смешаны с ним в его целости». Иосиф Хаззайя полагал, что на данной финальной стадии молитвы личность полностью стирается и сознание становится неотделимым от божественного света и истины. В такие моменты, писал Иоанн Дальятский, душа и Бог настолько залиты светом, что душа видит свое подобие Богу и абсолютно сливается с этим божественным светом. Ни один отчет о подобном переживании не повторяет другой в точности, ибо, как заметил Исаак Ниневийский, этот опыт нельзя передать словами хоть сколько-нибудь достоверно. «Точные термины можно подобрать лишь для земных материй» {43}.

В этой точке предельная сосредоточенность могла напоминать рассеянность – одну форму ментального опьянения нетрудно спутать с другой, причем не только потому, что пережившие этот опыт люди чувствовали себя выбитыми из колеи, но и потому, что остолбеневшие монахи не могли ни работать, ни участвовать в богослужениях. При таком раскладе они иногда получали советы, противоречащие всему предыдущему монашескому обучению: их не заставляли делать приоритетами декламацию и строгое расписание – их вовсе от этого освобождали. Если кто-то из монахов приближался к постижению чистой молитвы, даже обязательная монастырская работа рассматривалась как отвлекающий фактор. По крайней мере, так рассуждали Иоанн Дальятский и Иосиф Хаззайя, однако с ними соглашались не все. Снова не было ясного ответа – как лучше {44}.

Впрочем, на этой стадии вопросы разборчивости и каких-то разбирательств становились иррелевантными. Монахи, глубоко думавшие о думании, считали, что человек, достигший наивысшей точки в молитве, уже на самом деле и не молился. В состоянии чистой молитвы глаголы теряли смысл. Исаак Ниневийский полагал, что тут и существительные-то уже вводят в заблуждение: «Там, где нет мыслей, можно ли продолжать говорить о молитве – или о чем-либо другом?» Разум достигал такой неподвижности, что останавливалось само мышление. Сознание продвигалось дальше того, что мы бы сегодня назвали «потоком»; быть в потоке – значит естественным образом погрузить в него свой ум, но ум там все равно движется. Чистая молитва, напротив, – состояние незамутненного покоя.

Метапознание также было невозможно на этой стадии. Акты самонаблюдения, критически важные для монашеского духовного послушания, прекращались, ибо вместе с растворением личности растворялась и способность к рефлексии. Вот как выглядел этот процесс со слов Бехишо: тело и ум успешно справляются со всеми вызовами, после чего ум наконец протискивается через дверцу в самый потаенный уголок сердца, где монах встречается с образом себя и своей души. Но это только промежуточная стадия. В предельной точке чистой молитвы наблюдения второго порядка – рефлексия о рефлексии – невозможны. В VIII веке Иосиф Хаззайя сформулировал это так: «Интеллект в этом состоянии объединяется с происходящими в нем действиями, и всё это становится едино. Интеллект воистину неотделим от того моря, в котором дрейфует». Разум полностью сливается с тем, что он осмысляет {45}.

К сожалению, чистая молитва не длилась вечно. Как сказал преподобный Павел Кассиану и Герману несколькими веками раньше, никто не в состоянии постоянно удерживать Бога в поле зрения. Сознание монаха неизбежно возвращалось назад – рассудок шатался, падал, соскальзывал, обрушивался, его уводило в сторону. Виной тому ущербная природа человека. Монахи видели здесь знак, что для переживания подобных экстатических мгновений в принципе необходимо божественное ускорение – жест, который они называли благодатью. Исаак Ниневийский взывал непосредственно к Богу: «Без силы Твоей благодати я не способен войти в себя, познать свои изъяны и, узрев их, суметь замереть и не поддаться великому отвлечению» {46}.

Сирийские авторы щедро делились советами по достижению чистой молитвы и поддержкой на этом пути, но не скрывали фрустрации, потому что за теми безупречными мгновениями внимание так рассеивалось, что это приводило в полное отчаяние прекрасно образованных и опытных монахов, прошедших через подобный опыт. Иосиф Хаззайя предупреждал, что именно после состояния полного покоя разум особенно уязвим для «демона рассредоточенности» – мягкое напоминание, что сей огорчительный ментальный кульбит испытывали даже самые продвинутые из монахов. Отшельник Мар Шамли (возможно, ученик Иосифа) в письме своему ученику описал видение Бога в момент чистой молитвы. Но закончил он послание не на этой возвышенной ноте, а продолжил описанием опустошающего чувства, охватившего его по возвращении в нормальную реальность. Когда к его скиту стали вновь приходить паломники, Мар Шамли сказал, что он будто «вдова, похоронившая возлюбленного [мужа]». Шимон де-Тайбуте сочувственно сравнивал перемены в настроении монаха со сменой погоды: иногда словно солнце светит в твоем сердце, иногда печаль затмевает его, словно большая туча. Такие чувства были абсолютно нормальны и преходящи – но расстраивали не меньше, поэтому Шимон рекомендовал коллегам побольше читать об опыте любимых монахов-героев, ибо это утешает. На самом деле и сам Шимон опирался на опыт предшественников: он писал, что позаимствовал свои атмосферные образы у преподобного Макария, а тот был одним из самых прославленных учеников Антония {47}.

Какими бы запредельными ни были эти переживания, углубившиеся в тему чистой молитвы восточно-сирийские монахи обитали в такое время и в таком месте, где эта тема привлекала особое внимание и вызывала особые споры. Кому-то из них приписывали мнение, что личный опыт чистой молитвы делает ненужными прочие формы авторитета и обучения, и за это их осуждали. Сами осужденные, пожалуй, не согласились бы с такой характеристикой, но они понимали точку зрения других христиан: те не верили, что феномен Бога возможно воспринять или пережить в земном существовании. Восточно-сирийские мистики также осознавали, что любая попытка описать подобный опыт человеческим языком означает наложить ограничения на то, что изначально безгранично. «Силы чернил и книжных слов жалки, – сокрушался Исаак Сирин, – ими невозможно выразить то самое!» Возможно, тут кроется одна из причин его писательской плодовитости.

В христианских сообществах с интересом читали восточно-сирийские труды, но не знали, как их расценивать. Например, один (или одна) из читателей Шимона попытался смягчить авторские смелые концепции божественности, приписав разные оговорки в своей копии текста. Или вот более общеизвестный факт: труды Иоанна Дальятского и Иосифа Хаззайи были осуждены патриархом Церкви Востока в 786 или 787 году. (Речь о патриархе Тимофее I, том самом, который жаловался на напряжение в глазах при работе с сирийской версией Гексаплы Оригена.) Столетие спустя один из преемников Тимофея снял запрет, но еще до этого крутого разворота работы Иоанна стали так популярны у западносирийских христиан, что они прозвали автора Саба, Святой Старец, хотя, строго говоря, восточные и западные сирийцы должны были видеть друг в друге еретиков {48}.

История отношения к работам Иоанна и Иосифа – еще одно напоминание о неоднородности и дискуссионности христианской культуры в поздней Античности и раннем Средневековье, а также о проницаемости наружных межконфессиональных границ для союзов и симпатий. Да, ученые штудии молитвенных состояний были адресованы самым компетентным монахам и особенно расцвели в тех землях, где говорили по-сирийски, но все же они являлись частью намного более широкой монастырской культуры, где сознание рассматривалось как место предельного послушания и предельного вознаграждения.

Кроме того, они – часть культуры, где стремительные переключения между макро– и микровидами вселенной увлекали христиан-мирян не меньше, чем монахов. Августин, проповедуя перед своей северо-африканской конгрегацией, «инсценировал» ситуацию смерти, чтобы прихожане в быстрой последовательности увидели себя в других местах, с других точек зрения, в разные моменты времени. Василий Кесарийский проповедовал о чудесах материального мира и призывал своих прихожан прозревать Божий замысел в мельчайшей из деталей мироздания, а когда он случайно пропустил тему птиц, слушатели в толпе принялись жестами подавать ему сигналы, дабы он не пренебрег своим излюбленным предметом. Возьмем еще меньший масштаб: среди предметов позднеантичного египетского искусства, известных как коллекция Стадлера (ее собрала семья, владеющая александрийской конфетной империей), есть превосходно вырезанная шпилька для волос, которую венчает крошечный храм на земном шаре. Это своего рода иконографическая кодировка: христианский космос в миниатюре примостился на изящной шпильке из слоновой кости, закрепленной в волосах женщины {49}.

А вот что было присуще исключительно монашескому способу созерцанию вселенной, так это роль такового созерцания как ключевого элемента когнитивной программы, нацеленной на полную, тотальную сосредоточенность на божественном. По мере продвижения в монашеском послушании от уровня к уровню даже самые закаленные из них искали поддержки и подмоги, ибо труд направленного внимания неуловимо парадоксален. И дело не только в том, что, как выразился эссеист и писатель Джошуа Коэн, «осознать внимание означает создать внимание. Осознать внимание означает разрушить внимание». Монашеский парадокс внимания имел свою исключительную специфику: парадокс монашеского внимания заключался в том, что монах одновременно был заключен в космосе и исключен из космоса. Попытки сфокусировать внимание на Боге одновременно и оттачивали личность, и стирали ее. Тонкая, выверенная работа по изучению и изменению себя позволяла им выйти за пределы себя и воссоединиться с изначально неразделенным/неделимым божественным {50}. Но добытые тяжким трудом и Божьей милостью мгновения целостности с единым длились недолго. Разум – такая же сотворенная вещь, как прочие сотворенные вещи, а значит, его удел – снова и снова расщепляться.

Заключение

Исчезнут ли когда-нибудь мухи, разбойники и штормы рассеянности? Монахи не были оптимистами в этом вопросе. Отвлекающие факторы подстерегали даже после смерти. По крайней мере, один сирийский поэт[163] так себе это представлял:

В великой скорби и печали[164]

Бывает душа,

Когда влекут ее

Туда и сюда,

Принуждая идти.

Демоны хотят,

Чтобы с ними шла она в геенну;

Ангелам желательно,

Чтобы с ними достигла она обители света.

Душа, покинувшая тело,

Страдает сильно,

Горести полна;

Ее влечет и тянет,

Туда, сюда

К какому-то концу;

Ибо злые духи желают,

Чтобы она следовала за ними,

В геенну самую;

Но ангелы тоже хотят,

Чтобы отправилась она с ними,

В царство света {1}.

Но не только требования демонов и ангелов раздирают душу. Ритмичный гимн продолжается рассуждением о том, что растерянность души произрастает из ее противоречивых чувств. Она грустит о расставании с телом, которое любит ее, и она все еще любит близких, которые остались среди живых. Но она также отказывается от мира, а еще боится наказания за свои грехи. Вот почему «she is distracted… as to her destination». Она не может решить, куда идти.

В когнитивной культуре раннехристианского монашества проблему рассеянного внимания окончательно решает только возвращение к Богу. Внимательность души длится недолго, если душа остается отдельной сущностью во вселенной, пребывающей в вечном движении и колебании, во вселенной, полной избирательности, различий и изменчивости.

Мы предполагаем, что наши трудности с невнимательностью симптоматичны для XXI века с его требованиями и искушениями, но христианские монахи поздней Античности и раннего Средневековья возразили бы, что рассеянность – неотъемлемая часть человеческого опыта, пусть даже сущность отвлекающих факторов разнится от культуры к культуре. Они, вероятно, не слишком удивились бы, узнав, что их коллеги даосы и буддисты боролись с теми же трудностями в те же века: китайские и центральноазиатские монахи тоже отвлекались от молитв и богослужений, время от времени не могли устоять перед алкоголем и сексом и беспокоились о непреднамеренных побочных эффектах их физических и ментальных тренировок. (Множество китайских уставов, комментариев и трудов по медитации свидетельствуют, что эти позднеантичные монастырские культуры также очень увлекались экспериментами с традицией для решения проблем, актуальных в их сообществах.) {2}

Жизнь средневековых монахов, разумеется, существенно отличалась от нашей, и они производили свою рассеянность совсем из других источников, чем мы. Современные исследователи винят в ослаблении концентрации (среди прочего) плохой сон, скуку, скверную культуру рабочего пространства и технологические триггеры, тогда как христианские монахи в конечном итоге винили в этом демонов, собственные недостатки, волю и первородное отщепление человечества от божественного. Но что у нас общего, так это зацикленность на проблеме внимания (спасибо, и немаленькое, тем самым монахам, которые изначально и изобразили проблему как некий моральный кризис), а также убежденность, что наши предшественники справлялись с ней лучше. Говорят, в VII веке настоятель одного из самых престижных монастырей в Иудее как-то сказал, что «во времена наших отцов было очень важно избегать рассредоточенности. А нами правит кастрюля с едой да ручной труд» {3}. Эти вздохи о наступившем упадке по меньшей мере столь же древние, сколь христианское монашеское движение. Мы слышим эти стенания в рассказах, прославляющих Пахомия, который игнорировал бесов, Симеона, который продолжал стоять на инфицированной ноге, Сару, которая не глядела на свою реку, Элпидия, который раздавил скорпиона, не прерывая рецитации. Среднестатистические монахи чувствовали, что недотягивают до планки в сравнении с этими образцами, когда бежали наперегонки к церкви, засыпали во время чтения или зло отзывались друг о друге. Но не только они. Даже эксперты в монашеском деле сетовали друзьям на недостаточную эффективность: так сокрушался о своей нерадивости Иоанн Дальятский и скорбел о скоротечности чистой молитвы Мар Шамли.

Да, примеры из прошлого обескураживали и пугали, однако монахи решили извлечь из них пользу. Они прикинули, что тщательное изучение достижений предшественников поможет им усовершенствовать себя, и в частности свою способность сохранять сосредоточенность. Это одна из важных причин, почему монахи так увлеченно читали и почему мы обнаруживаем связующие нити одинакового опыта в их разнородном и неоднозначном мире. Монахов объединяла воедино, пусть и не слишком крепко, вселенная общих историй. Отцы-пустынники, населявшие Apophthegmata patrum, и герои других традиционных нарративов стали хорошо знакомыми и любимыми монашескими учителями во всем Средиземноморье, на Ближнем Востоке и в Европе, невзирая на разделявшие их столетия. Многие из монашеских наставлений, неоднократно появлявшиеся в этой книге, также разошлись очень широко. Об этом свидетельствуют более поздние цитаты, аллюзии и даже фрагментарные следы рукописей: к примеру, письма Антония, оказавшиеся на Кавказе, трактат Евагрия в христианском форпосте Испании или остроумные замечания сирийских мистиков, переведенные на согдийский в оазисе Турфан {4}.

В конце концов, монашеский труд по достижению предельной сосредоточенности никогда не рассматривался в каком-то одном ключе. Монахи видели сразу много измерений рассеянности – психологическое, физическое, социальное, культурное, космическое, а их задачи в этой работе отличались разнообразием и широтой. Они верили, что сфокусированный разум лучше приспособлен для связи человека с божественным, и наносили на карту этический путь по мирозданию. Помимо личной пользы для самих монахов, сражения с отвлекающими факторами благотворно влияли на сообщества, которые поддерживали их и верили в них. Неважно, как выражались победы в этих битвах – через работу в городских тюрьмах, исцеление беговых лошадей или заступничество за другие души с помощью молитвы. Хотя самих монахов никогда полностью не удовлетворяли их успехи в концентрации, для прочих они служили примером – пусть им не подражали в точности, но все равно видели в них доказательство, что познание имеет моральную значимость.

Существуют данные, что в первом тысячелетии новой эры монашеский режим размышлений о мыслях вышел за пределы собственно монашеской аудитории. Мы видим это в императорах, которые приехали в монастырь Санкт-Галлен, находящийся под их покровительством, и пришли в восторг от того, что не могут отвлечь монахов от молитвы; видим это в Цие, чей брат Франге искал одиночества в фараоновой гробнице, полагаясь на ее набожность и готовность поддерживать его; мы видим это в александрийской вдове, которая произвела большое впечатление на отцов-пустынников своим самообладанием перед лицом несносной постоялицы. Впрочем, не только благоволящие императоры, родственники и состоятельные вдовы с избытком свободного времени вдохновлялись монашескими когнитивными примерами. Раввины Сасанидской империи составили из разных высказываний о внимательности «Вавилонский Талмуд», где, обращаясь к своим иудейским сообществам в Западной Персии, пересказали то, что узнали из христианских монашеских трудов. Еще один пример: в VII веке один мирянин спросил Анастасия Синаита, как можно молиться безостановочно, если живешь в миру, имеешь дом и детей, о которых нужно заботиться? Когнитивная этика занимала умы не одних только монахов. Анастасий утверждал, что с методами познания так же – их может применять любой. Для постоянной молитвы не обязательно становиться монахом, говорил он: направляй все внимание сердца на повседневные действия, и эффект будет похожий {5}.

Монахи вдавались в мельчайшие подробности когнитивных практик и спорили обо всех практических и этических деталях, начиная от методики благочестивого размышления и заканчивая распорядком дня и видом одеяла. В результате получился поразительный ассортимент стратегий, и одни были стандартными для всех, а другие – подогнанными под индивидуальные мерки: вспомним монаха с двумя корзинками мыслей-камней или как Мар Йонан обратился и сбежал от родителей по пути на медицинскую практику, вспомним комментарии Гислильдис к рукописям и Феофила, превратившего стены кельи в страницы кодекса.

Мы могли бы опробовать на себе некоторые из этих стратегий. Монахи со временем выясняли, что многие из них сами по себе рискуют отвлечь внимание, но все же для нас, скорее всего, результат окажется лучше, чем если не пробовать совсем ничего. Можно пересмотреть свой день и определить, когда мы больше отвлекаемся, а еще понаблюдать за приходящими в голову мыслями и применить разборчивость – стоят они нашего времени или нет. Можно иногда задумываться о своей смертности, чтобы держать в фокусе внимания самое важное, или хотя бы ставить себе цели и задавать направление. Можно создавать в памяти смысловые образы и присоединять к уже существующим конструкциям новые идеи или внимательно размышлять, связывая разрозненные концепции в нечто более масштабное, и распределять их по слоям. Можно читать что-то значимое для нас и делать это в удерживающем наше внимание формате. Можно формировать новые привычки в отношении технологий. Можно тренировать тело, чтобы оно поддерживало наше сознание (вряд ли ради этого стоит урезать сон и душ, но это не отменяет актуальности монашеского курса на умеренность). Можно установить распорядок дня, где будут сбалансированы разнообразие и постоянство. Можно регулярно рассказывать значимому и уважаемому человеку о том, что нас отвлекает. Можно поменьше думать о себе. Можно даже завести две корзины для мыслей-камней!

Монахи, впрочем, посоветовали бы нам смотреть на вещи более структурно, тогда и толку от всех этих индивидуальных стратегий будет больше, а значит, и контакт выше. Они-то знали, что рассеянное внимание – не проблема отдельной личности; оно обусловлено общей деформацией мира. Бороться с отвлекающими факторами означает бороться с конкурирующими требованиями семьи, работы, правительства и общества – вот почему многие люди, преданные идее концентрации на божественном, в меру возможностей вообще отказывались от мира и создавали альтернативные сообщества и связи.

В конечном итоге, возможно, именно системный взгляд монахов на проблему рассеянности – самое полезное для нас сегодня. Все они более-менее сошлись на некоторых общих принципах. Краеугольный камень в деле борьбы с рассеянностью – определить то самое, что стоит полной сосредоточенности, то есть определить то, ради чего вообще ведется эта война. Если бы в центре всего не стояло стремление постичь божественный порядок, то предельная внимательность и не стала бы моральной необходимостью, не служила бы целью их культуры конфликта и контроля. Монахи понимали этическое познание как отношения личности и системы (в их терминологии – души и Бога), а потому внимательность для них представлялась как парадокс состояния и масштаба: стабильность достигалась через движение, широта обзора – через сужение фокуса.

Внимательность также сплавляла личное и окружающее. Отсюда техничность монашеской познавательной этики: сознание следовало оценивать в контексте окружения, социальных групп, физического воплощения, среды, воспоминаний, эмоций и метапознавательной маневренности. Вот почему для достижения концентрации нужны были множественные пересекающиеся стратегии, а не какое-то одно всеобъемлющее решение. Отречься от мира и уйти в глушь – достойное, но не обязательное начало. «Мир» на самом деле – просто эвфемизм, обозначающий все физические и ментальные феномены, отвлекающие от Бога. Как один инок VII века сказал другому, монаха делает монахом тропос, а не топос – способ бытия, а не место обитания. Важно не то, где монах живет, а как. Совет Анастасия замотанному родителю был как раз в духе таких представлений {6}.

Наконец, монахи полагали, что труд по достижению предельной концентрации не имеет конца, ибо разум всегда пребывает в движении, да и вселенная, к которой он привязан, изменчива и текуча. Вызовы жизни будут возникать опять и опять, найдутся новые поводы расстраиваться. Так что даже профессионалам нужна была моральная поддержка. Что это значило на практике? Радоваться даже небольшим победам, соглашаться с тем, что и святым порой приходится нелегко; признавать неисчерпаемость проблемы. Именно в этом смысл одной истории, записанной в XI веке персидским биографом Абу Нуаймом: аскет-мусульманин однажды попросил христианского монаха преподать ему урок; не такой уж редкостью были подобные встречи, но аскет (и Абу Нуайм) решили, что ответ этого монаха стоит зафиксировать. Монах сказал, что мир и все населяющие его тела постоянно меняются, а потому «всегда остается множество уроков для вас и для нас, даже если мы усвоили все другие уроки» {7}. Как и многие другие уроки монашества, этот – одновременно очень прямой и закольцованный. Монахи знали, как поддержать друг друга в этой борьбе. Они с таким оптимизмом смотрели на способность сознания к преображению, что сами постоянно искали эти «уроки» – даже когда усвоили все остальные, даже когда казалось, что конца отвлекающим факторам нет и не будет никогда.

Благодарности

У двоих моих друзей особенно хорошо получается не только отвлекать меня от работы, но и поддерживать интерес к ней, и я написал эту книгу, потому что Генри Каулс и Клаудио Сонт постоянно твердили, что мне надо попробовать нечто иное, а Генри даже прочитал все это. Я смог напечатать ее, поскольку Дэн Герсл (мой редактор) и Лиза Адамс (мой агент) очень серьезно отнеслись к средневековой истории. Тест-драйв некоторых сложных когнитивных техник из этой книги производили студенты курса «Средневековые игры разума» в Университете Джорджии, а сотрудники Межбиблиотечного абонемента в университете просто спасали меня. Крис Шэннон хохотал над историями моих монахов – но только над хорошими. Питер Браун с такой теплотой читал рукопись, что мне казалось, мы вовсе не живем в разных штатах во время пандемии. Мне помогали многие историки и археологи, и я хотел бы сказать особое спасибо вам, Бетси Болман, Ина Айхнер, Дар Хедстром, Андреас Копулос, Майкл Лауэрс, Этьенн Луи, Мария Моссаковска-Гауберт и Джозеф Патрих, за помощь с поиском изображений. Наконец, я благодарен Дэну Силверу, моему учителю по кларнету в Университете Колорадо в Боулдере. В бытность студентом мне приходилось много работать, так что времени на занятия инструментом всегда было меньше, чем хотелось бы. Дэн научил меня, что два часа могут сделать очень много при условии некоторой дисциплины. Такова моя история обращения. Это изменило мою жизнь.

Аббревиатуры

AP = Apophthegmata patrum

AP/G = Apophthegmata patrum, Alphabetical Collection

AP/GN = Apophthegmata patrum, Anonymous Collection

AP/GS = Apophthegmata patrum, Systematic Collection

AP/PJ = Apophthegmata patrum, Pelagius and John’s Latin Collection

AP/S = Apophthegmata patrum, Enanisho’s Syriac Collection

CCCM = Corpus Christianorum Continuatio Mediaevalis

CCSL = Corpus Christianorum Series Latina

CSCO = Corpus Scriptorum Christianorum Orientalium

CSEL = Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum

MGH = Monumenta Germaniae Historica

PL = Patrologia Latina

PO = Patrologia Orientalis

RB = Regula Benedicti

RM = Regula magistri

SC = Sources Chrétiennes

Примечания

ВВЕДЕНИЕ

1. Spreen P.-L., Mørch Mønsted B., Hövel P., Lehmann S. Accelerating Dynamics of Collective Attention // Nature Communications. 10. 2019; Hari J. Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention and How to Think Deeply Again. New York: Crown, 2022, poll noted at P. 171–172. XIX век: Smith C. Disciplines of Attention in a Secular Age // Critical Inquiry. 45. 2019. P. 884–909.

2. Последствия рассеянности: Gazzaley A., Rosen L. D. The Distracted Mind: Ancient Brains in a High-Tech World. Cambridge, MA: MIT Press, 2016. P. 123–141; Newport C. A World without Email: Reimagining Work in an Age of Communication Overload. New York: Portfolio/Penguin, 2021; Danckert J., Eastwood J.D. Out of My Skull: The Psychology of Boredom. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020. P. 42–43, 148–157; Lang J. M. Distracted: Why Students Can’t Focus and What You Can Do about It. New York: Basic, 2020; Cohen J. Attention: Dispatches from a Land of Distraction. New York: Random House, 2018. P. 5–8; Hari, Stolen Focus, esp. 13–14.

3. E.g., Hari. Stolen Focus, 10; более тонко в Cybulski D. How to Live Like a Monk: Medieval Wisdom for Modern Life. New York: Abbeville, 2021. P. 73.

4. Достигающий: Isaac of Nineveh. Discourses 1.22 // Brock. Syriac Fathers, P. 261. Пламя: Cassian. Collationes 9.18. Чистота: Cassian. Collationes 9.2. Строительство: Cassian. Collationes 9.2–3; см. также chap. 5. Любовь: Hildemar. Expositio 52. Рыба: Ephrem the Syrian. Hymns on Faith 20.5 // Brock. Syriac Fathers. P. 34; John of Dalyatha. Letters 15.7. Корабль: Cassian. Collationes 10.8; Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 19. Гончар: Rufinus. Regula Basilii 58.3. Кот: John Climacus. Klimax 27. Высиживание яиц: Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 4.

5. AP/S 1.8.254 (Hor); AP/G Sarah 3; Gregory the Great. Dialogi 3.16.4 (Martin); Gregory of Tours. Liber vitae patrum 11.1 (Caluppa); Vita Landiberti 6; Theodoret. Historia religiosa 21.13 (James); Bohairic Life of Pachomius 21 // Pachomian Koinonia 1:44–45. Статуи: AP/G Anoub 1 (так же как у Isaiah. Asketikon 6.2); Gerontius. Vita Melaniae 44; Theodoret. Historia religiosa 5.6.

6. John of Dalyatha. Letters 10.1/ trans. Hansbury. P. 46.

7. AP/PJ 11.14 (John); AP/GS 11.39 (John Colobos).

8. Gregory. Dialogi prol.5 («in naui mentis tempestatis ualidae procellis inlidor»).

9. Antony of Choziba. Bios Georgiou 8.35 / trans. Vivian and Athanassakis. P. 65.

10. Basil. Great Asketikon, LR 5.1.74 / trans. Silvas. P. 174; Ibid. SR 295 (определение Василия по поводу рассеянности мыслей).

11. Змеиная кожа: Isaac of Nineveh. Discourses 2.8.16. Мухи: Leander. De institutione virginum, lines 6–7. Мясной рынок: John Climacus. Klimax 1. Облако пыли: Athanasius. Vita Antonii 5 / trans. Gregg. P. 33. Волосы: John Climacus. Klimax 27. Мыши: AP/GN, N 535. Лес: Pseudo-Macarius. Logoi 6.3 (collection 2); RM 7.12; Eugippius. Regula 18.12. Болото: Pseudo-Macarius. Logoi 4.2–4 (collection 2). Канал: Isaac of Nineveh. Discourses 1.37.288. Грабители: Barsanuphius and John. Letters 448. Буря: Philoxenus of Mabbug. Excerpt on Prayer // Brock. Syriac Fathers. P. 128. Груз: AP/G Syncletica 24. Захватчик: Isaiah. Asketikon 7.11. Лошади: Cassian. Collationes 24.5. Воры: John of Apamea. Letter to Hesychius 7 // Brock. Syriac Fathers; Babai. Letter to Cyriacus 40, ibid.; Dadishoʿ Qatraya. Commentaire 3.12; Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 181a. Рыба: John of Dalyatha. Memre 1.7. Мысль как выкидыш: Isaac of Nineveh. Discourses 1.18 // trans. Brock. Syriac Fathers. P. 250; Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 194a.

12. AP/S 1.8.370 / trans. Budge. P. 108 (а также вариации, присутствующие в арабской и грузинской версиях; плюс AP/GS 2.24; AP/ PJ 2.12, приписывается скорей Пастору, чем Пимену; AP/G Poemen 14 (охранник), 20 (одежда), 21 (бутыль), 111 (кухонный котел). Эта книга содержит только избранные варианты различных версий и разновидностей историй Апофлегматы, чтобы составить полную картину, см. Monastica database на сайте Университета Лунда: https://monastica.ht.lu.se/.

13. Метафоры войны и спорта встречаются повсеместно: см. например Cooper K. The Fall of the Roman Household. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 17–19, 30–37; Foucault M. Les aveux de la chair // Histoire de la sexualité / еd. F. Gros. Vol. 4. Paris: Gallimard, 2018. P. 224–230. Бывший борец: Anthony of Choziba. Bios Georgiou 4.15–19. Бывшие солдаты: Sulpicius Severus. Vita Martini 4; больше примеров в Caner D. The Rich and the Pure: Philanthropy and the Making of Christian Society in Early Byzantium. Oakland: University of California Press, 2021. P. 17, 246 n. 25. Но обратите внимание на случай императора Валента, который не пользовался подобными метафорами и заставлял монахов служить в армии и работать в шахтах в 370-е годы: Lenski N. Valens and the Monks: Cudgeling and Conscription as a Means of Social Control // Dumbarton Oaks Papers 58. 2004. P. 93–117.

14. Метафоры: Cobb M. The Idea of the Brain: The Past and Future of Neuroscience. New York: Basic Books, 2020. esp. P. 207–365; Cowles H. Peak Brain: The Metaphors of Neuroscience // Los Angeles Review of Books. November 30, 2020. Касательно рассмотрения подхода монахов к работе ума с точки зрения современных исследований по нейропластичности см. Graiver I. Asceticism of the Mind: Forms of Attention and Self-transformation in Late Antique Monasticism. Toronto: Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 2018. P. 177–183.

15. Gazzaley A., Rosen L. The Distracted Mind, esp. P. 1–98. Сравнение йогических, даоистских и буддистcких практик: Eifring H. Spontaneous Thoughts in Meditative Traditions // Meditation and Culture: The Interplay of Practice and Context / ed. Eifring. London: Bloomsbury, 2017. P. 200–215; Kohn L. Guarding the One: Concentrative Meditation in Taoism // Taoist Meditation and Longevity Techniques / ed. Kohn, Yoshinobu Sakade. Ann Arbor: Center for Chinese Studies at the University of Michigan, 1989. P. 125–158; Yamabe N. An Examination of the Mural Paintings of Visualizing Monks in Toyok Cave 42: In Conjunction with the Origin of Some Chinese Texts on Meditation // Turfan Revisited: The First Century of Research into the Arts and Cultures of the Silk Road / ed. D. Durkin-Meisterernst et al. Berlin: Reimer, 2004. P. 401–407; Yamabe. Practice of Visualization and the Visualization Sūtra: An Examination of the Mural Paintings at Toyok, Turfan // Pacific World: Journal of the Institute of Buddhist Studies, 3rd ser., vol. 4. 2002. P. 123–143, at 130–134; см. также Greene E. M. Chan before Chan: Meditation, Repentance, and Visionary Experience in Chinese Buddhism. Honolulu: Kuroda Institute and University of Hawai’i Press, 2021. P. 181–182 (по поводу демонического вмешательства в Great Vaiputya Dahāranī Scripture). Восточносирийское христианство в Турфане: Fitzgerald Johnson S. The Languages of Christianity on the Silk Roads and the transmission of Mediterranean Culture into Central Asia // Empires and Exchanges in Eurasian Late Antiquity: Rome, China, Iran, and the Steppe, ca. 250–750 / ed. N. Di Cosmo, M. Maas. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 206–219. По поводу развития христианской этики внимательности в раннее Новое и Новое время см. Jütte D. Sleeping in Church: Preaching, Boredom, and the Struggle for Attention in Medieval and Early Modern Europe // American Historical Review. 125. 2020. P. 1147–1174; Marno D. Death Be Not Proud: The Art of Holy Attention. Chicago: University of Chicago Press, 2016; Smith. Disciplines of Attention in a Secular Age.

16. См. в частности Sorabji R. Emotion and Peace of Mind: From Stoic Agitation to Christian Temptation. Oxford: Oxford University Press, 2000; также Inwood B. Ethics and Human Action in Early Stoicism. Oxford: Clarendon, 1985. P. 42–101, 127–181; Foucault M. Les aveux de la chair. P. 106–145; Hadot P. Exercices spirituels, Exercices spirituels et philosophie antique, 2nd ed. Paris: Études Augustiniennes, 1987. P. 13–58; Graiver. Asceticism of the Mind. P. 52–57, 83–89; по поводу технической стороны вопроса, как именно стоики понимали нерассеянное сознание/aperispastos, см. Balch D. L. 1 Cor. 7:32–35 and Stoic Debates about Marriage, Anxiety, and Distraction // Journal of Biblical Literature. 102. 1983. P. 429–439.

17. Plutarch. Peri polypragmosynes 11, 12, 15; Van Hoof L. Plutarch’s Practical Ethics: The Social Dynamics of Philosophy. Oxford: Oxford University Press, 2010. esp. P. 176–210.

18. Cassian. De institutis coenobiorum 10.6–16. Концепция уныния у Кассиана возникает благодаря Евагрию Понтийскому: Bunge G. Akedia: Die geistliche Lehre des Evagrios Pontikos vom Überdruß. Cologne: Luthe, 1989. Это состояние очень похоже на описание скуки в современным исследованиях: Danckert J., Eastwood J.D. Out of My Skull: The Psychology of Boredom. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020. P. 7–8. За различными вариациями диагноза см. Crislip A. The Sin of Sloth or the Illness of the Demons? The Demon of Acedia in Early Christian Monasticism // Harvard Theological Review. 98. 2005. P. 143–169. По поводу критики стоиков, отказавшихся от мысли о внутреннем конфликте, см.: Inwood. Ethics and Human Action in Early Stoicism. P. 132–139.

19. Cassian. Collationes 7.7–15; похоже у Evagrius. Peri logismon 37; Shenoute. A Beloved Asked Me Years Ago // Discourses. P. 181; из Evagrius. On Thoughts 33 / trans. Sinkewicz. P. 176; Brakke D. Demons and the Making of the Monk: Spiritual Combat in Early Christianity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006; Graiver. Asceticism of the Mind; Stewart C. Evagrius Ponticus and the «Eight Generic Logismoi»// In the Garden of Evil: The Vices and Culture in the Middle Ages / ed. R. Newhauser. Toronto: Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 2005. P. 3–34.

20. Cassian. De institutis coenobiorum 7.3–4 (carnis motus, detorquere), с некоторыми отсылками к Евагрию: Stewart C. Evagrius Ponticus and the Eastern Monastic Tradition on the Intellect and Passions // Modern Theology 27. 2011. P. 263–75, на с. 269–271; в более общем виде Stewart. Cassian the Monk. New York: Oxford University Press, 1998. Плотность социальных взаимосвязей Евагрия: Clark E.A. The Origenist Controversy: The Cultural Construction of an Early Christian Debate. Princeton: Princeton University Press, 1992. P. 20–38, 60–61, 188–191. Наблюдатель: Isaac of Nineveh. Discourses 2.3.3.92 (= Centuries on Knowledge 3.92). Экзаменующий: Bitton-Ashkelony B. Pure Prayer and Ignorance: Dadishoʿ Qatraya and the Greek Ascetic Legacy // Studi e materiali di storia delle religioni. 78, 1. 2012. P. 200–226, цитирует письмо Dadishoʿ P. 202. Для детального анализа того, как, казалось бы, традиционный монашеский текст может радикально отойти от своего изначального смысла, см. Diem. The Pursuit of Salvation: Community, Space, and Discipline in Early Medieval Monasticism. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021. В особенности P. 243–345.

21. Dadishoʿ Qatraya. Shelya 32a–34a; Barsanuphius and John. Letters 250 (среди многих других); Brown P. The Body and Society: Men, Women, and Sexual Renunciation in Early Christianity. New York: Columbia University Press, 1988. P. 224–235; Bitton-Ashkelony B., Kofsky A. The Monastic School of Gaza. Leiden: Brill, 2006. P. 152–153; Zecher J. L. The Role of Death in The Ladder of Divine Ascent and the Greek Ascetic Tradition. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 167–172.

22. Pseudo-Macarius. Logoi 15.25 (collection 2) / trans. Maloney. P. 118; Brakke. Demons, esp. P. 21–22; Graiver. Asceticism of the Mind. P. 45–47. По поводу различных интерпретации того, как эгоистичные мысли в самом деле привели к грехопадению, см.: Brown. Body and Society. P. 220, 326–327, 408–427; Shaw. Burden of the Flesh. P. 175–176. Эти воззрения отстоят в стороне от противоположной точки зрения Евагрия, что падение уже имело место, когда интеллект был отделен от Господа, до начала творения материи: Clark. Origenist Controversy. P. 71–74.

23. Cox Miller P. The Corporeal Imagination: Signifying the Holy in Late Ancient Christianity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2009. P. 19, 24–27, 31; Dysinger L. Psalmody and Prayer in the Writings of Evagrius Ponticus. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 27–31, 172–195; Stewart C. Imageless Prayer and the Theological Vision of Evagrius Ponticus // JECS 9. 2001. P. 173–204, P. 176.

24. AP/GS 16.25; AP/PJ 16.16; AP/S 1.6.185 (в этой версии не упоминается одежда первого встреченного монаха). В греческой и сирийской версиях второй монах одет как ливиец – кто-то, кто родился за пределами Римской империи. В латинской версии применен термин «rusticus genere», деревенщина. О преемственности классической дисциплины и монашеской самодициплины см. Smith Z. B. Philosopher-Monks, Episcopal Authority, and the Care of the Self: The Apophthegmata Patrum in Fifth-Century Palestine. Turnhout, Belgium: Brepols, 2017. P. 171–280.

25. Consultationes Zacchei 3.4. Разнообразие: Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / еd. A. I. Beach, I. Cochelin. Cambridge: Cambridge University Press, 2020, в особенности Rapp C., Diem. The Monastic Laboratory: Perspectives of Research in Late Antique and Early Medieval Monasticism. 1:19–39.

26. По поводу эволюции сирийского термина ihidaya см. Griffith S. H. Monks, «Singles», and the «Sons of the Covenant»: Reflections on Syriac Ascetic Terminology // Eulogema: Studies in Honor of Robert Taft, S.J. / ed. E. Carr et al. Rome: Centro Studi S. Anselmo, 1993. P. 141–160. Староанглийские термины впервые появляются в X веке: Foot S. Veiled Women. Vol. 1. The Disappearance of Nuns from Anglo-Saxon England. Aldershot, England: Ashgate, 2000. xiii. P. 26–30.

27. См. обзоры в Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / еd. Beach and Cochelin, vol. 1; La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe–Xe siècle), vol. 1, L’état des sources / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2015; Monachismes d’Orient: Images, échanges, influences. Hommage à Antoine Guillaumont / еd. F. Jullien, M.-J. Pierre. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011.

28. Социальные взаимосвязи монашества: Watts E. J. Riot in Alexandria: Tradition and Group Dynamics in Late Antique Pagan and Christian Communities. Berkeley: University of California Press, 2010. P. 95–130. Благотворительность, церковные вклады, церковные службы: см. след. главу. Земельные владения и финансы: Kaplan M. Aumônes, artisanat, domaines fonciers: Les monastères byzantins et la logique économique (Ve–Xe siècle) // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe–Xe siècle), vol. 2, Questions transversales / еd. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2019. 2:359–371; Monastic Estates in Late Antique and Early Islamic Egypt: Ostraca, Papyri, and Essays in Memory of Sarah Clackson / еd. A. Boud’hors et al. Cincinnati: American Society of Papryologists, 2009; Devroey J.-P. Monastic Economics in the Carolingian Age // Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / trans. M. Webb, ed. Beach, Cochelin, 1:466–84. Жертвователи – нехристиане: Tannous J. The Making of the Medieval Middle East: Religion, Society, and Simple Believers. Princeton: Princeton University Press, 2018. P. 381. Интеллектуальные центры: см. гл. 4 и 5. Посетители-мусульмане: Campbell E. A Heaven of Wine: Muslim-Christian Encounters at Monasteries. PhD diss., University of Washington, 2009; Mourad S.A. Christian Monks in Islamic Literature: A Preliminary Report on Some Arabic Apophthegmata Patrum // Bulletin of the Royal Institute for Inter-Faith Studies 6. 2004. P. 81–98; Chialà S. Les mystiques musulmans lecteurs des écrits chrétiens: Quelques échos d’Apophtegmes // Proche-Orient Chrétien 60. 2010. P. 352–367. Насилие: Shaw B. D. Sacred Violence: African Christians and Sectarian Hatred in the Age of Augustine. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. esp. 247, 472, 780; Watts. Riot in Alexandria, 19 (“shock troops”); Lenski. Valens and the Monks. P. 114. Миротворчество: Díaz P. C. Social Plurality and Monastic Diversity in Late Antique Hispania (Sixth to Eighth Century) // Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / trans. S. González Knowles, ed. Beach and Cochelin, 1:195–212. P. 197.

1. МИР

1. Адам: Asterius. Liber ad Renatum 3–4. Моисей: Rapp C. Holy Bishops in Late Antiquity: The Nature of Christian Leadership in an Age of transition. Berkeley: University of California Press, 2005. P. 112–114, 128–138; Bitton-Ashkelony, Kofsky. The Monastic School of Gaza. P. 62–81. Действия: Brown P. Through the Eye of a Needle: Wealth, the Fall of Rome, and the Making of Christianity in the West, 350–550 AD. Princeton: Princeton University Press, 2012. P. 167–172; Leyser C. Authority and Asceticism from Augustine to Gregory the Great. Oxford: Clarendon, 2000. P. 8–12, 45–47; Sahner C. C. Islamic Legends about the Birth of Monasticism: A Case Study in the Late Antique Milieu of the Qur’ān and Tafsīr // The Late Antique World of Early Islam / ed. R. G. Hoyland. Princeton: Darwin Press, 2015. P. 393–435. Множество оригинальных историй: Goehring J. E. Ascetics, Society, and the Desert: Studies in Early Egyptian Monasticism. Harrisburg, PA: Trinity Press International, 1999. esp. P. 13–35, 137–161; Rubenson S. The Letters of St. Antony: Monasticism and the Making of a Saint. Minneapolis: Fortress Press, 1995.

2. Моисей: Palladius. Historia Lausiaca 19. Аполлон: AP/G Apollo 2. Бар-Сахда: Ishoʿdenah of Basra, Ktaba d-nakputa 77. Павел: Historia monachorum in Aegypto 24.1; Palladius. Historia Lausiaca 22.7.

3. Исключение, подтверждающее правило: монах Северин до такой степени тщательно умалчивал о своем месте рождения и предыстории, что его агиограф почувствовал необходимость дать пространное объяснение отсутствия этих данных в своем повествовании: Eugippius to Paschascius, in Vita Severini, P. 2–3.

4. Благость творения: Basil. Great Asketikon, SR 92, а комментарии к книге Бытия по этому поводу см. у Василия, Hexaemeron 4.6–7, 5.4; Ambrose of Milan. Exameron 2.5, 3.9; Augustine of Hippo. De Genesi ad litteram 2.6, 8.6, 8.13–16; Eucherius. Instructiones 1.11; Intexuimus, lines 249–51; Bede. In principium Genesis 1.18, 2.9, 2.16–17. Примеры списков неясностей и темных мест биографии: Basil. Great Asketikon, LR 8 (семья, друзья, увлечения, труды, привычки); AP/GN, N. 739 (друзья, юридические споры, собственность, сельское хозяйство, домашний скот); Babai. Rules 16 (истории/ahādīth и новости/akhbār) // Vööbus, Syriac and Arabic Documents. P. 181.

5. Basil of Caesarea. Great Asketikon, LR 6, quotation 6.1.99 / trans. Silvas. P. 178–179; Hildemar. Expositio, prologue (“in uno homine duas intentiones esse non posse”); то же у Isaiah. Asketikon 11.82. Невозможность многозадачности: Gazzaley A., Rosen L. D. The Distracted Mind: Ancient Brains in a High-Tech World. Cambridge, MA: MIT Press, 2016. P. 60–62, 72–73, 76–79.

6. См., например, Rebillard É. Christians and Their Many Identities in Late Antiquity, North Africa, 200–450 CE. Ithaca and London: Cornell University Press, 2012; Schwartz S. Were the Jews a Mediterranean Society? Reciprocity and Solidarity in Ancient Judaism. Princeton: Princeton University Press, 2012; Cameron A. The Last Pagans of Rome. Oxford: Oxford University Press, 2011; Payne R. E. A State of Mixture: Christians, Zoroastrians, and Iranian Political Culture in Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 2015; BeDuhn J. Augustine’s Manichaean Dilemma, vol. 1, Conversion and Apostasy, 373–388 C.E. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010; Tannous J. The Making of the Medieval Middle East: Religion, Society, and Simple Believers. Princeton: Princeton University Press, 2018.

7. History of Mar Yawnan 3; Vita Wandregiseli 4, 7. Контексты: Payne R. Monks, Dinars and Date Palms: Hagiographical Production and the Expansion of Monastic Institutions in the Persian Gulf // Arabian Archaeology and Epigraphy 22. 2011. P. 97–111; Kreiner. The Social Life of Merovingian Hagiography in the Merovingian Kingdom. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 67–69, 208–209. О развитии брака как христианского этического обязательства: Cooper K. The Fall of the Roman Household. Cambridge: Cambridge University Press, 2007; Foucault M. Les aveux de la chair // Histoire de la sexualité / ed. F. Gros, vol. 4. Paris: Gallimard, 2018, esp. P. 268–280. Политика в отношении женатых кандидатов в монахи: Basil. Great Asketikon, LR 12; Cassian. Collationes 21.1–10; Fulgentius of Ruspe. Letters 1.14 (женатому/замужней необходимо разрешение второго супруга даже для того, чтобы воздерживаться от секса); So-Called Canons of Maruta 54.30, 54.32, in Vööbus, Syriac and Arabic Documents; Ishoʿ Bar Nūn. Canons 16–17, 19, in ibid.; Barsanuphius and John. Letters 662. См. также дело Бенедикты, жених которой подал на нее в суд за разрыв помолвки (но она выиграла суд): Vita Fructuosi 15.

8. John Moschos. Pratum spirituale 60; Dossey L. The Social Space of North African Asceticism // Western Monasticism ante litteram: Spaces of Monastic Observation in Late Antiquity and the Early Middle Ages / ed. H. Dey, E. Fentress. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011. P. 137–157, at 140–146 (citing Augustine’s Ep. 15* at 141); Elm S. Virgins of God: The Making of Asceticism in Late Antiquity. Oxford: Clarendon, 1994. P. 50–51, 158; Diem. The Gender of the Religious: Wo/Men and the Invention of Monasticism // The Oxford Handbook of Women and Gender in Medieval Europe / ed. J. Bennett, R. Karras. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 432–446, esp. 437–439; Vuolanto V. Children and Asceticism in Late Antiquity: Continuity, Family Dynamics and the Rise of Christianity. London: Routledge, 2015, демография на с. 95–129; также см. Brown P. The Body and Society: Men, Women, and Sexual Renunciation in Early Christianity. New York: Columbia University Press, 1988. P. 266–268 о подлинной тяге духовного товарищества между мужчинами и женщинами. О привилегии времени и преданности делу: Rubenson S. Early Monasticism and the Concept of a «School» // Monastic Education in Late Antiquity: The transformation of Classical Paideia / ed. L.I. Larsen, S. Rubenson. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 13–32, at 16–20.

9. Домохозяйства и члены семьи: Shenoute. Rules 37–41, 73, 258, 587; Regula sanctorum patrum 2.35; Leander. De institutione virginum 22; RB 69; Regula monasterii Tarnatensis 1.14–15, 12.9–11; Vita Fructuosi 3; Jonas of Bobbio. Regula cuiusdam ad virgines 23; Díaz P.C. Regula communis: Monastic Space and Social Context // Western Monasticism ante litteram/ ed. Dey, Fentress. P. 117–135; Vuolanto. Children and Asceticism. P. 147–176. Дети: Jong M. de. In Samuel’s Image: Child Oblation in the Early Medieval West. Leiden: Brill, 1996; Papaconstantinou A. Notes sur les actes de donation d’enfant au monastère thébain de Saint-Phoibammon // Journal of Juristic Papyrology. 32. 2002. P. 83–105; Giorda M. C. Children in Monastic Families in Egypt at the End of Antiquity // Children in Everyday Life in the Roman and Late Antique World / ed. C. Laes, V. Vuolanto. London: Routledge, 2017. P. 232–246; Schroeder C. Children and Egyptian Monasticism // Children in Late Ancient Christianity / ed. C. B. Horn, R. R. Phenix. Tübingen, Germany: Morh Siebeck, 2009. P. 317–338. Друзья: Rapp C. Brother-Making in Late Antiquity and Byzantium: Monks, Laymen, and Christian Ritual. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 88–179. Dígde. Aithbe damsa bés mara; Callan M. Líadain’s Lament, Darerca’s Life, and Íte’s Ísucán: Evidence for Nuns’ Literacies in Early Ireland // Nuns’ Literacies in Medieval Europe: The Kansis City Dialogu / ed. V. Blanton, V. O’Mara, P. Stoop. Turnhout, Belgium: Brepols, 2015. P. 209–227, at 209–213.

10. Boud’hors, Heurtel. Les ostraca coptes de la TT 29. По поводу интересa монахов к гробницам фараонов см. O’Connell E.R. transforming Monumental Landscapes in Late Antique Egypt: Monastic Dwellings in Legal Documents from Western Thebes // Journal of Early Christian Studies 15. 2007. P. 239–273; Brooks Hedstrom D.L. The Monastic Landscape of Late Antique Egypt: An Archaeological Reconstruction. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 115–116, 237–245, 284–289.

11. John Climacus. Klimax 1 / trans. Luibheid, Russell. P. 79.

12. Евангелия: Jerome. Vita Hilarionis 25; AP/G Theodore of Pherme 1; AP/GN, N. 392, 566; AP/PJ 6.5. Августин: Brown. Through the Eye of a Needle. P. 177–183; Nehring P. Disposal of Private Property: Theory and Practice in the Earliest Augustinian Monastic Communities // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 2, Questions transversales / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2019. P. 393–411; аналогичные опасения в Barsanuphius and John. Letters 571–72. Собственность курии: Laniado A. The Early Byzantine State and the Christian Ideal of Voluntary Poverty // Charity and Giving in Monotheistic Religions / ed. M. Frankel, Y. Lev. Berlin: De Gruyter, 2009. P. 15–43. Передача по хартии (уставу): Shenoute. Rules 243, 593, 595; Caesarius of Arles. Regula ad virgines 6; Caesarius. Regula ad monachos 1; Aurelian of Arles. Regula ad virgines 2; Aurelian. Regula ad monachos 3–4, 47; Donatus. Regula 7; cf. the Galician Consensoria monachorum 9, где монахи обязаны подписаться в книге, содержащей правила монастыря о собственности!

13. Частная собственность: Krause M. Die koptischen Kaufurkunden von Klosterzellen des Apollo-Klosters von Bawit aus abbasidischer Zeit // Monastic Estates in Late Antique and Early Islamic Egypt: Ostraca, Papyri, and Essays in Memory of Sarah Clackson / ed. A. Boud’hors et al. Cincinnati: American Society of Papyrologists, 2009. P. 159–169; Wipszycka E. Les ressources économiques des communautés monastiques en Égypte aux IVe – VIIIe siècles // La vie quotidienne des moines / ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2:347–358, P. 348–349; Hedstrom. Monastic Landscape of Late Antique Egypt. P. 133–137. Подработка на стороне: Cassian. De institutis coenobiorum 7.7, 7.14; см. также Shenoute. Rules 14, 17, 88, 288–289, 294, 376, 592; Rule of Naqlun 32; Donatus, Regula 9; Typikon of Pantelleria 16 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents.

14. Pseudo-Macarius. Logoi 14.3 / trans. Maloney. P. 106 (мой акцент), то же в Logoi 45.1 и Cassian. Collationes 10.11.1 (отказ ума от «богатства и обширных ресурсов всех своих мыслей»). Также см. Brock S. P. Radical Renunciation: The Ideal of Msarrqûtâ // To Train His Soul in Books: Syriac Asceticism in Early Christianity / ed. R. Darling Young, M. J. Blanchard. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2011. P. 122–133.

15. Притяжательные местоимения: Cassian. De institutis coenobiorum 4.13; Shenoute. Rules 472; Aurelian of Arles. Regula ad monachos 25; RB 33; Fructuosus of Braga. Regula 11. Одежда: Augustine. Praeceptum 5.1 (shared closet); Eugippius. Regula 1.99 (определенная, меняемая между всеми одежда); RB 55.1–12 (определенная одежда); Regula Pauli et Stephani 27 (определенная одежда); So-Called Canons of Maruta 54.22 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents (подписанная именами одежда); Babai. Rules 14, in ibid. (одежда взаймы). Кружка Огхильды: Louis É. Espaces monastiques sacrés et profanes à Hamage (Nord), VIIe – IXe siècles // Monastères et espace social: Genèse et transformation d’un système de lieux dans l’occident medieval. Turnhout, Belgium: Brepols, 2014. P. 435–472, at 462.

16. Замки: Precepts 107 // Pachomian Koinonia 2:162; Cassian. De institutis coenobiorum 4.15.1; Caesarius of Arles. Regula ad virgines 9, 51; Caesarius. Regula ad monachos 3; Aurelian of Arles. Regula ad virgines 6; Aurelian. Regula ad monachos 6; Regula monasterii Tarnatensis 2.1; Donatus. Regula 11.1; Isidore. Regula 19; Sogliani F. Proposte di ricostruzione dell’arredo di alcuni ambienti monastici fra IX e XI secolo sulla base dei nuovi risulatati di scavo nel monastero volturnense // Monasteri in Europa occidentale (secoli VIII–XI): topografia e strutture / ed. F. de Rubeis, F. Marazzi. Rome: Viella, 2008. P. 523–550, at 335–338 (замки и ключи в Сан-Винсенцо). Припрятывание вещей в кровати: RB 55.16–19. Отдельные кровати: см. гл. 3.

17. Vuolanto. Children and Asceticism. P. 45–80. Родительский дом: Evagrius. Antirrhetikos 3.22. Помышления о друзьях: Hildemar. Expositio 19.7. Ночные кошмары: John Climacus. Klimax 3. Родственники в одном и том же монастыре: e.g., Gregory. Life of Theodora of Thessalonike 25–30 // Talbot. Holy Women in Byzantium.

18. Cassian. De institutis coenobiorum 4.16.2; Shenoute. Rules 597; Caesarius of Arles. Regula ad virgines 25; Caesarius. Regula ad monachos 15; Aurelian of Arles. Regula ad virgines 3–4; Aurelian. Regula ad monachos 6; RB 54; Regula monasterii Tarnatensis 19.1–4; Donatus. Regula 53; Rules for Nuns 9 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents.

19. Празднования: Canons which are necessary for the monks 8 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Rules attributed to Rabbula 28, in ibid.; Rule of Naqlun 30; Donatus. Regula 53.3; Jacob of Edessa to Johannan the Stylite. 49.14 // Vööbus. Synodicon 1:231. Свадьбы: Regula monasterii Tarnatensis 13.1–3. Крещение, крестные: Caesarius of Arles. Regula ad virgines 11; Caesarius. Regula ad monachos 10; Aurelian of Arles. Regula ad virgines 16; Aurelian. Regula ad monachos 20; Ferreolus of Uzès. Regula 15; Donatus. Regula 54.1; Rules for Nuns 8 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Canons which are necessary for the monks 6; Rules attributed to Rabbula 28; Jacob of Edessa to Johannan the Stylite. 49.14; Theodore Studites. Testament 8 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents. Но также см. John Moschos. Pratum spirituale 3 (крещение в Халкидонском монастыре). Чествование святых: Rules for the Nuns 2; Jacob of Edessa to Johannan the Stylite. 49.14; Jacob of Edessa. Canons 8 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents.

20. Запрет посещений: Rabbula. Admonitions for the Monks 13 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Rule of Naqlun 9, 11. Посещения: Boud’hors, Heurtel. Les ostraca coptes, no. 252 (Франге); Gregory the Great. Dialogi 2.33–34 (Бенедикт); Palladius. Historia Lausiaca 39.1–2 (Пиор); Jonas of Bobbio. Vita Columbani 2.5.

21. Опасения и ограничения относительно поездки или выхода из кельи: Rabbula of Edessa. Admonitions for the Monks 2–3 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Evagrius. Ad monachos 55; Cassian. De institutis coenobiorum 10.3, 10.6, 10.17–25; Cassian. Collationes 1.20.5; AP/G Arsenius 11; Isaiah. Asketikon 10.4, 10.75–80; Canons of Mar Mattai 1 // Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient 3:173; Shenoute. Rules 215, 290; RM 57.7– 12 (дорожные дощечки); RB 67.7; Regula monasterii Tarnatensis 2.2, 3.1; Ferreolus of Uzès. Regula 20; Columbanus, Regula coenobialis, 219B; Donatus. Regula 31.4; John of Dalyatha. Memre 5. Настоятели и настоятельницы: см., e.g., Harrington C. Women in a Celtic Church: Ireland 450–1150. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 54–63; Diem. Gregory’s Chess Board: Monastic Conflict and Competition in Early Medieval Gaul // Compétition et sacré au haut Moyen Âge: Entre médiation et exclusion / ed. P. Depreux, F. Bougard, R. Le Jan. Turnhout, Belgium: Brepols, 2015. P. 165–191, 169. Путешествующие писцы: Lebenswelten des frühen Mittelalters in 36 Kapiteln / ed. P. Erhart. St. Gallen, Switzerland: Stiftsarchiv, 2019. P. 37. Разговоры о путешествиях: Statuta patrum 15–16; RB 67.5. Разглядывание людей: AP/GN, N. 161; Augustine. Praeceptum 4 (замечать представителей противоположного пола); Hildemar. Expositio 67 (подслушивание неуместных разговоров). Секс и рынок: AP/GN, N. 179 (= AP/GS 5.31; AP/PJ 5.27).

22. Рай: Regula sancti Macharii 6. Глаза, опущенные долу: e.g., John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints 21, at 2:563; Chialà S. Les mystiques musulmans lecteurs des écrits chrétiens: Quelques échos d’Apophtegmes // Proche-Orient Chrétien 60. 2010. P. 352–367, 365. Также см. гл. 3 об обязанности монахов хранить свой взор, даже находясь дома. Метафора «взгляд на приз»: Cassian. Collationes 1.5.1.

23. Макрина: Elm. Virgins of God. P. 39–47, 78–91. Сыны и дочери завета (or Resurrection): Rabbula of Edessa. Commands and Admonitions to the Priests and the Benai Qeiāmā // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Vööbus. The Institution of the Benai Qeiama and Benet Qeiama in the Ancient Syrian Church // Church History 3. 1961. P. 19–27; Brown. Body and Society. P. 101–102, 204, 329; Griffith S.H. Monks, «Singles», and the «Sons of the Covenant»: Reflections on Syriac Ascetic Terminology // Eulogema: Studies in Honor of Robert Taft, S.J. // ed. E. Carr et al. Rome: Centro Studi S. Anselmo, 1993. P. 141–160. Папирусы: Schroeder C. T. Women in Anchoritic and Semi-Anchoritic Monasticism in Egypt: Rethinking the Landscape // Church History 83. 2014. P. 1–17.

24. RM 1, 7.22–45; RB 1; Leander of Seville. De institutione virginum 26. (“Pro lege eis est desideriorum uoluntas, cum quicquid putauerint vel elegerint” присутствует в RM 1.8–9 и RB 1.8–9.) Apotaktikoi: Goehring J.E. Ascetics, Society, and the Desert: Studies in Early Egyptian Monasticism. Harrisburg, PA: Trinity Press International, 1999. P. 53–72; Wipszycka. Moines et communautés monastiques. P. 308–316. Нил: Folger Caner D. Wandering, Begging Monks: Spiritual Authority and the Promotion of Monasticism in Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 177–190. По поводу термина «Sarabaite», который используется в RM и RB – вслед за Кассианом – для описания монахов, которые «творят, что им вздумается»: Caseau B. L’image du mauvais moine: Les remnuoths et les sarabaïtes de Jérôme et de Cassien // Zbornik Radova Vizantološkog Instituta/Receuil des Travaux de l’Institut d’Études Byzantines 46. 2009. P. 11–25. «Монах» как термин легализации: Brakke D. Heterodoxy and Monasticism around the Mediterranean Sea // The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / ed. A.I. Beach, I. Cochelin. Cambridge: Cambridge University Press, 2020, 1. P. 128–143.

25. Странствующие монахи: Caner. Wandering, Begging Monks. В особенности РР. 199–205. Домашний аскетизм женщин: Goehring. Ascetics, Society, and the Desert. P. 53–72; Schroeder. Women in Anchoritic and Semi-Anchoritic Monasticism; Elm. Virgins of God; Brown. Body and Society. P. 259–284; Magnani E. Female House Ascetics from the Fourth to the Twelfth Century // Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / trans. L. Brouillard, ed. Beach, Cochelin, 1:213–31; Bowes K. Private Worship, Public Values, and Religious Change in Late Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 71–99, 152–157; Bailey L.K. The Religious Worlds of the Laity in Late Antique Gaul. London: Bloomsbury, 2016. P. 38–42; Harrington. Women in a Celtic Church. P. 35–36, 112–118. Иероним: Cain A. The Letter Collections of Jerome of Stridon // Late Antique Letter Collections: A Critical Introduction and Reference Guide / ed. C. Sogno, B. K. Storin, E. J. Watts. Oakland: University of California Press, 2017. P. 221–338; Caseau. L’image du mauvais moine. И в более позднее время монахи продолжали улавливать гендерный подтекст этой критики: e.g., Coon L.L. Dark Age Bodies: Gender and Monastic Practice in the Early Medieval West. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010. P. 77–79, 111–112.

26. John Rufus. Vita Petri 11 / trans. Horn, Phenix. P. 13; John of Ephesus. Lives 31; Cassian. Collationes 18.14 (Пиамун).

27. Caseau. L’image du mauvais moine. По поводу обычая монахов критиковать альтернативные модели поведения см. Diem. Gregory’s Chess Board. P. 165–169. Об идее полной отстраненности см., e.g., Historia monachorum 1.36, 1.44. Критику см. у Cassian. Collationes 24 (который тем не менее выступает против «домашнего монашества»).

28. Brooks Hedstrom D. L., Dey H. The Archaeology of the Earliest Monasteries // Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West/ ed. Beach, Cochelin, 1:73–96; Brooks Hedstrom. The Monastic Landscape of Late Antique Egypt. P. 198–273; Western Monasticism ante litteram / ed. Dey, Fentress; Monasteri in Europa occidentale/ ed. De Rubeis, Marazzi; Caballero Zoreda L. El conjunto monástico de Santa María de Melque (Toledo). Siglos VII–IX (Criterios seguidos para identificar monasterios hispánicos tardo antiguos) // Monjes y monasterios hispanos an la Alta Edad Media / ed. J. A. García de Cortázar, R. Teja. Aguilar de Campoo: Fundación Santa María le Real – Centro de Estudios del Románico, 2006. P. 99–144; Destefanis E. Archeologia dei monasteri altomedievali tra acquisizioni raggiunte e nuove prospettive di ricerca // Post-Classical Archaeologies 1. 2011. P. 349–382; Ćurčić S. Architecture in the Balkans: From Diocletian to Süleyman the Magnificent. New Haven: Yale University Press, 2010. P. 142–146; Patrich J. Recent Archaeological Research on Monasteries in Palæstina Byzantina: An Update on Distribution // La vie quotidienne des moines/ ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2. P. 77–106, цистерны с граффити P. 83–84; O’Connell. Transforming Monumental Landscapes in Late Antique Egypt. Росписи на стенах Р. 251. Македоний: Theodoret. Historia religiosa 13.2.

29. Св. Саба: Patrich J. Monastic Landscapes // Recent Research in the Late Antique Countryside / ed. W. Boden, L. Lavan, C. Machado. Leiden: Brill, 2003. P. 413–445, P. 428. Харк: Steve M.-J. L’Île de Khārg: Une page de l’histoire du Golfe Persique et du monachisme oriental. Neuchâtel: Recherches et Publications, 2003. P. 85–153. Hamage: Louis. «Espaces monastiques sacrés et profanes». Punta de l’Illa: epitaph of Justinian in Inscriptiones Hispaniae Christianae / ed. E. Hübner, Supplement. Berlin: Reimer, 1900, no. 409 (“Hic miro maris insolam munimine saepsit / In qua maris circumfluentibus undis”).

30. Patrich. Monastic Landscapes. P. 428–433; Goehring. Ascetics, Society, and the Desert. P. 89–109; Brooks Hedstrom. The Monastic Landscape of Late Antique Egypt. P. 157–164; Ashkenazi J. Holy Man versus Monk – Village and Monastery in the Late Antique Levant: Between Hagiography and Archaeology // Journal of the Economic and Social History of the Orient 57. 2014. P. 745–765; Delouis O. Portée et limites de l’archéologie monastique dans les Balkans et en Asie Mineure jusqu’au Xe siècle // Vie quotidienne des moines, vol. 1, L’état des sources / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2015. P. 251–274, 257 (бани).

31. Payne R. E. A State of Mixture: Christians, Zoroastrians, and Iranian Political Culture in Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 2015. P. 59–92 (Йедзин и Петион); Riera Rullan M. El monasterio de la isla de Cabrera (Islas aleares, siglos V–VIII D.C.). Testimonios arqueológicos de los monjes reprobados por el pap Gregorio Magno // Hortus Artium Medievalium 19. 2013. P. 47–61; Rosselló M. El conjunto monástico de la Punta de l’Illa de Cullera // Los orígenes del cristianismo en Valencia y su entorno / ed. A. Ribera i Lacomba. Valencia: Ajuntamenta de València, 2000. P. 143–150.

32. Palladius. Historia Lausiaca 34.4 / trans. Wortley. Р. 79; AP/G Syncletica 19 / trans. Ward. P. 234; Brooks Hedstrom D. L. The Geography of the Monastic Cell in Early Egyptian Monastic Literature // Church History 78. 2009. P. 756–791, 762–763, 779–791 («келья в сердце»).

33. So-Called Canons of Maruta 47 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents.

34. Jerome. Vita Hilarionis 11.

35. Первичная статья Brown P. The Rise and Function of the Holy Man in Late Antiquity // Journal of Roman Studies 61. 1971. P. 80–101; см. также Brown. Treasure in Heaven: The Holy Poor in Early Christianity. Charlottesville: University of Virginia Press, 2016. P. 51–70 (цитата P. 51); John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints 4; Syriac Life of Saint Simeon Stylites 59. Но обратите внимание на мнение Иакова Эдесского в VII веке: столпники должны меньше говорить, чтобы не отвлекаться от своих молитв. Если они хотят вмешиваться в мирскую жизнь, им следует сойти со своих столпов! (49.5 в Vööbus. The Synodicon in the West Syrian Tradition.)

36. Dossey. The Social Space of North African Asceticism. P. 148–152; Brown. Treasure in Heaven. P. 71–108. Женщины-посетительницы: Historia monachorum 1.4–9, 1.12; AP/G Arsenius 28. Шенуте из Атрипе, во всем выдающийся настоятель, гораздо более активно вмешивался в политику труда и землевладения, мало чем отличаясь от сирийских коллег: López A. G. Shenoute of Atripe and the Uses of Poverty: Rural Patronage, Religious Conflict, and Monasticism in Late Antique Egypt. Berkeley: University of California Press, 2013. P. 37–66, 96–127.

37. Cassian. Collationes 9.2–3 (авва Исаак); Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient, 3:39, цитирует мемру Ефрема «On Solitaries and Mourners».

38. Caner D. The Rich and the Pure: Philanthropy and the Making of Christian Society in Early Byzantium. Oakland: University of California Press, 2021, 24 (Юстиниан) и 180 (Симеон); Ferreolus. Regula, prologue; Ferrandus. Vita Fulgentii 10 (“distracted” trans. Eno. P. 26). Вклады за душу и молитвы профессионалов: Brown. Ransom of the Soul. P. 149–211 (remedium as “protection” at 166); Caner. The Rich and the Pure. P. 192–228; Helvétius A.-M. Le sexe des anges // De la différence des sexes: Le genre en histoire / ed. Michèle Riot-Sarcey. Paris: Larousse, 2010. P. 110–121; Diem. Das monastische Experiment: Die Rolle der Keuschheit bei der Entstehung des westlichen Klosterwesens. Münster: LIT, 2004. P. 173–185, 200–202, 208–214, 310–321; Muschiol G. Famula dei: Zur Liturgie in merowingischen Frauenklöstern. Münster: Aschendorff, 1994. P. esp. 178–191; Jobert P. La notion de donation: Convergences. P. 630–750. Paris: Belles Lettres, 1977. P. 205–225.

39. Церкви, закрытые для посещения: Rosenwein B. Negotiating Space: Power, Restraint, and the Privileges of Immunity. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997. P. 59–73; Mayke de Jong. Monastic Prisoners or Opting Out? Political Coercion and Honour in the Frankish Kingdoms // Topographies of Power in the Early Middle Ages / ed. Jong and Franz Theuws. Leiden: Brill, 2001. P. 291–328; Diem. Das monastische Experiment. esp. P. 191–193, 255–257, 314–316; Kreiner. Social Life. P. 220–222; Diem. The Pursuit of Salvation: Community, Space, and Discipline in Early Medieval Monasticism. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021. P. 265–331, 376–377. Каср-эль-Банат: Brenk B. La progettazione dei monasteri nel Vicino Ori ente, ovvero quello che i testi non dicono // Monasteri in Europa occidentale / ed. de Rubeis, Marazzi. P. 21–37, P. 25–26. Граффити: Anghel S. Early Rock-Carved Monasteries in the Northwestern Balkans // Western Monasticism ante litteram / ed. Dey, Fentress. P. 239–272. Медицинские и социальные службы: Brown. Treasure in Heaven. P. 89–108; López. Shenoute; Crislip A. T. From Monastery to Hospital: Christian Monasticism and the transformation of Health Care in Late Antiquity. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2005. P. 100–142; Marx-Wolf H. Religion, Medicine, and Health // A Companion to Religion in Late Antiquity / ed. J. Lössl, N. J. Baker-Brian. Hoboken: Wiley, 2018. P. 511–528; Caner D. The Rich and the Pure. P. 35–70. Покаяние: Geltner G. Detrusio, Penal Cloistering in the Middle Ages // Révue Bénédictine 118. 2008. P. 89–108.

40. Вещи гостей: So-Called Canons of Maruta 51.10 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. Хвастовство: John Climacus. Klimax 4, 22. Вопросы, общение: Isaiah. Asketikon 12.9; Barsanuphius and John, Letters 309–312. Carolingian nostalgia: Coon. Dark Age Bodies, 128. Carolingian obligations: e.g., Janneke Raaijmakers. The Making of the Monastic Community of Fulda, c. 744–c. 900. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 53. Bad thoughts and travelers: Sims-Williams. An Ascetic Miscellany, E28/66. P. 169.

41. Bolman E.S. «The Possessions of Our Poverty»: Beauty, Wealth, and Asceticism in the Shenoutean Federation // The Red Monastery Church: Beauty and Asceticism in Upper Egypt / ed. Bolman. New Haven: Yale University Press, 2016. P. 17–25; López. Shenoute. P. 67–95.

42. Gregory. Dialogi 3.14.2–5; Brown. Treasure in Heaven. P. 72, цитирует Zosimos. Historia nova 5.23; в более общем виде Brown. Through the Eye of a Needle; Wood I. The transformation of the Roman West. Leeds: ARC Humanities Press, 2018. P. 91–108; Schachner L. A. Economic Production in the Monasteries of Egypt and Oriens, AD 320–800. PhD diss., Oxford University, 2005–2006. P. 84–99; Charanis. The Monks as an Element in Byzantine Society. P. 83, со ссылкой на труды V. G. Vasilievsky; по поводу минимального обращения средств см. Shaw B. Charity and the Poor in Roman Imperial Society // Religion in the Roman Empire 6. 2020. P. 229–267, P. 257–263. Поскольку пожертвования всегда делались местно (централизованных пожертвований Церкви не было), некоторые монастыри были не слишком хорошо обеспечены и не просуществовали долго: e.g., Kaplan M. Aumônes, artisanat, domaines fonciers: Les monastères byzantins et la logique économique (Ve – Xe siècle) // La vie quotidienne des moines / ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2:359–71.

43. Shenoute. Rules 247, 250, 267, 316–317, 323, 378, 404, quotation no. 522 / trans. Layton at P. 315. См. также Rabbula. Admonitions for the Monks 25 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Augustine. Ordo monasterii 8; Isaiah. Asketikon 11.52–53. По поводу того, как Шенуте представлял сам себя, см. López. Shenoute. P. 37–66.

44. Ekkehard IV. Casus sancti Galli 14 (Конрад I, пытавшийся заставить молодых монахов обернуться к соблазнительным яблокам), 146 (Оттон I, который намеренно бросил свой посох в тихой церкви); So-Called Canons of Maruta 50.6 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. P. 131.

45. Епископы: Rapp C. Holy Bishops in Late Antiquity: The Nature of Christian Leadership in an Age of transition. Berkeley: University of California Press, 2005. P. 100–152; Brown. Through the Eye of a Needle. P. 423–428. Изгнание: Herrin J. Changing Functions of Monasteries for Women during Byzantine Iconoclasm // Byzantine Women: Varieties of Experience, 800–1200 / ed. L. Carland. Aldershot, England: Ashgate, 2006. P. 1–15; Jong. Monastic Prisoners; для широты контекста см. Hillner J. Prison, Punishment and Penance in Late Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 194–274.

46. Vita patrum Iurensium 1.10–12; см. также Gregory of Tours. Liber vitae patrum 1.3 (где тот же аббат Роман выражает аналогичную озабоченность).

2. СООБЩЕСТВО

1. Fortunatus. Vita Paterni, esp. P. 9.29.

2. John Climacus. Klimax 8. Different abilities: Basil. Great Asketikon, LR 7; Cassian. De institutis coenobiorum 5.4; Columbanus. Regula Columbani 10; John Moschos. предисловие к Pratum spirituale. О современной экономике внимания, которая нуждается в коллективных действиях: Hari J. Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention–and How to Think Deeply Again. New York: Crown, 2022. esp. P. 143–170.

3. Basil. Great Asketikon, LR 7. Дикие звери: e.g., AP/GN, N. 516. Ефрем: Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient: A Contribution to the History of Culture in the Near East. Leuven: CSCO, 1960. 2:94–95.

4. John Climacus. Klimax 25 / trans. Luibheid and Russell. P. 222; Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique 3.66. Продвинутая молитва в изоляции: Bitton-Ashkelony B. The Ladder of Prayer and the Ship of Stirrings: The Praying Self in Late Antique East Syrian Christianity. Leuven: Peeters, 2019. P. 168–169 (Евагрий Понтийский и Иоанн Дальятский о дельфинах); Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 186b / trans. Mingana. P. 46 («When the waters are quiet and clear, the dolphins fly»). Поиск внимания: Cassian. De institutis coenobiorum 1.2.1, 1.2.3–4; Regula monasterii Tarnatensis 1.25; Isidore. Regula 19.

5. Cassian. Collationes 19.4–6. Касательно туризма в пустыню и литературы о пилигримах: Brakke D. Demons and the Making of the Monk: Spiritual Combat in Early Christianity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 127–156; Frank G. The Memory of the Eyes: Pilgrimages to Living Saints in Christian Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 2000.

6. Patrich J. Monastic Landscapes // Recent Research in the Late Antique Countryside / ed. W. Boden, L. Lavan, C. Machado. Leiden: Brill, 2003. P. 413–445; Cramp R. Monastic Settlements in Britain in the 7th–11th Centuries // Monasteri in Europe occidentale (secoli VIII–XI): Topografia e strutture / ed. F. de Rubeis, F. Marazzi. Rome: Viella, 2008. P. 113–133, Lindisfarne P. 117; Ringrose K. M. Monks and Society in Iconoclastic Byzantium // Byzantine Studies / Études Byzantines 6. 1979. P. 130–151. Izla: Dadisho. Canons 13 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Babai. Rules 7, in ibid. Kellia: Henein N. H., Wuttmann M. Kellia: L’ermitage copte QR 195, vol. 1, Archéologie et architecture. Cairo: Institute Français d’Archéologie Orientale, 2000; Kasser R. Le site monastique des Kellia (Basse Égypte): Recherches des années 1981–1983. Louvain: Peeters, 1984.

7. Впечатления со стороны: Cassian. De institutis coenobiorum 7.13; RM 24.20–25. О разнообразии правил, приведенных в латинских рукописях, см. Albrecht Diem’s Monastic Manuscript Project, earlymedievalmonasticism.org. О разнообразии литературы раннего периода монашества: Alciati R. The Invention of Western Monastic Literature: Texts and Communitiesn// The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / ed. A. I. Beach, I. Cochelin. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. 1:144–162; Diem., Rousseau P. Monastic Rules (Fourth to Ninth Century) in ibid., 162–194; Boud’hors A. Production, Diffusion et usage de la norme monastique: Les sources coptes // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 1, L’état des sources / ed. O. Delouis, M.Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2015. P. 69–79; Diem. Monastic Rules; Diem. Inventing the Holy Rule: Observations on the History of Monastic Observance in the Early Medieval West // Western Monasticism ante litteram: Spaces of Monastic Observation in Late Antiquity and the Early Middle Ages / ed. H. Dey, E. Fentress. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011. P. 53–84.

8. Vita Ceolfridi 5–6; Bede. Vita abbatum 11; Bede. Vita Cuthberti 16 (сравните с анонимной «Жизнью» в редакции Пламмера или переводе Уэбба); Ferreolus. Regula, предисловие («mentium cervices» P. 126).

9. Zacharias Scholasticus. History of Severus. P. 52 (Захария и был другим студентом); Hildemar. Expositio 48; Augustine. De opere monachorum 14.15; далее см. MacCormack S. The Virtue of Work: An Augustinian transformation // Antiquité Tardive 9. 2001. P. 219–237. Устав Бенедикта: Diem. Inventing the Holy Rule. P. 72–76; Diem. The Pursuit of Salvation: Community, Space, and Discipline in Early Medieval Monasticism. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021. P. 331–345.

10. Palladius. Historia Lausiaca 5.3 (Александра), похожее у Enanisho. The Book of Paradise. P. 139; Theodoret. Historia religiosa 2.5; Cassian. De institutis coenobiorum 3, по поводу чего далее см. Jeffery P. Psalmody and Prayer in Early Monasticism // Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / ed. Beach and Cochelin, 1. P. 112–127.

11. AP/G Antony 1; Pseudo-Matthei Evangelium 6.2 (распорядок Марии), 9.1 («in mente tua deo habitaculum praeparasti»). Современные аналогии: Lucas J. Focus Mode: Can «Distraction-Free» Writing Devices Reconcile Writers and Computers? New Yorker, December 20, 2021.

12. Caesarius. Regula ad virgines 19; Caesarius. Regula ad monachos 14; Eugippius. Regula 1.10–11; Isidore. Regula 5.

13. John Climacus. Klimax 20. Якорь: Cassian. De intitutis coenobiorum 2.14. Тело и ум: Rules of Abraham of Kaškar 1 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. Работа помогает молитве: Caesarius. Regula ad virgines 15; Aurelian of Arles. Regula ad monachos 29; Regula monasterii Tarnatensis 6.5, см. также 10.1–3. Молитва помогает работе: Isidore. Regula 5. Освобождение ума: RM 50.3–5, 50.38; Regula Pauli et Stephani 34. По поводу монастырского ручного труда в общем см. Caner. Wandering, Begging Monks. P. 38–47.

14. Brown P. Treasure in Heaven: The Holy Poor in Early Christianity. Charlottesville: University of Virginia Press, 2016. P. 51–108; разновидности труда приведены в Caner D. The Rich and the Pure: Philanthropy and the Making of Christian Society in Early Byzantium. Oakland: University of California Press, 2021. P. 167–171.

15. Ferreolus. Regula 28 (рабочие задания), 34 (собака). Василий ожидал подобных отказов от работы: Basil. Great Asketikon, SR 69.

16. Regulations of Horsiesios 15 // Pachomian Koinonia 2:202; Shenoute. Rules 52. P. 554; AP/GN, N. 118 (пожар); Isaiah. Asketikon 8.18–19, 8.24; Statuta patrum 11–16 (разрушение); Regula orientalis 5, 22 (также метафора разрушения/destruere); Regula sanctorum patrum (оба варианта) 5.4; RM 9.42; Caesarius. Regula ad virgines 10; Regula monasterii Tarnatensis 8.6–7, 9.4, 13.4, 24 (незрелость), 29; Canons which are necessary for the monks 15 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Columbanus. Regula coenobialis, 217D; John Climacus. Klimax 12, 28; Jonas. Regula cuiusdam ad virgines 9 (разнузданность ума); Fructuosus. Regula 5, 6; Donatus. Regula 28; Isaac of Nineveh. Discourses 1.16 (поздние заморозки и пламя). См. также Diem. On Opening and Closing the Body: Techniques of Discipline in Early Monasticism // Körper er-fassen/ ed. K. Schnegg, E. Grabner-Niel. Innsbruck: StudienVerlag, 2010. P. 89–112, 96–103; Leyser C. Authority and Asceticism from Augustine to Gregory the Great. Oxford: Clarendon, 2000. P. 95–128; и о монастырской акустике более общее см. Haines-Eitzen K. Sonorous Desert: What Deep Listening Taught Early Christian Monks and What It Can Teach Us. Princeton: Princeton University Press, 2022.

17. Tabennesi: The Story of Anastasia 3 // Brock, Harvey. Holy Women of the Syrian Orient, 144. Садальберга: Vita Sadalbergae 25 («alacris in colloquio»). Клюни: Bruce S. G. Silence and Sign Language in Medieval Monasticism: The Clunaic Tradition, c. 900–1200. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 71–72 об ограничении возможности использования языка жестов.

18. Rabbula of Edessa. Admonitions for the Monks 16 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Isidore. Regula 5 («Nihilque operis aput fratrem remaneat, ne sollicitudinis eius cura mentem ab intentione contemplationis auertat»). Немедленное прекращение работы: Cassian. De institutis coenobiorum 4.12; Statuta patrum 31; Regula sancti Macharii abbatis 14; Regula orientalis 12; Regula et instituta patrum 6; RM 7, 55.1–4; RB 43.1–3; Aurelian. Regula ad virgines 24; Aurelian. Regula ad monachos 30; Donatus. Regula 12.1–3; Hildemar. Expositio 43 (с учетом исключений). Студенты, отвлекающиеся на перемещения: Lang J. M. Distracted: Why Students Can’t Focus and What You Can Do about It. New York: Basic, 2020. P. 228–231.

19. John Climacus. Klimax 19 / trans. Luibheid, Russell. P. 195; Palladius. Historia Lausiaca 48.2.

20. Tota mentis intentione: Regula communis 10. Выпадание (vacare) во время службы: Isidore. Regula 17. Глазение по сторонам: Pachomian Precepts 7 and Regulations of Horsiesios 11, 20 // Pachomian Koinonia 2. P. 146, 200, 204; Columbanus. Regula coenobialis, 217C; Sahdona. Book of Perfection 2.8.27 // Brock. Syriac Fathers. Беготня: RM 55.9–14; Eugippius. Regula 20. Болтовня: Canons which are necessary for the monks 9 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Precepts 8 // Pachomian Koinonia 2. P. 146; Rules attributed to Rabbula 25 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; John of Apamea, Letter to Hesychius 35 // Brock. Syriac Fathers; Caesarius. Regula ad virgines 10; Regula monasterii Tarnatensis 6.3; Regula Pauli et Stephani 9; Columbanus. Regula coenobialis, 222B; Sahdona. Book of Perfection 2.8.31; Rule of Naqlun 25; Donatus. Regula 17.8. Хихиканье: Precepts 8 // Pachomian Koinonia 2:146; Columbanus. Regula coenobialis, 217C; Isidore. Regula 17; Donatus. Regula 17.10. Шум: RM 47.21–24, 48.6–9; Columbanus. Regula coenobialis, 217C, 222B; Sahdona. Book of Perfection 2.8.32. Громкая молитва: Cassian. Collationes 9.35.3; RB 52.4; Caesarius. Letter to Caesaria 7.5; Donatus. Regula 16.4. Невнимательное биение поклонов: Typikon of Pantelleria 12 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents. Торопливость: Cassian, De institutis coenobiorum 2.7.1, 2.11.1, 3.5.1; Sahdona. Book of Perfection 2.8.29–35. Ерзать, сидеть, уходить со службы до ее окончания: Shenoute. Rules 447; Statuta patrum 32; Vita patrum Iurensium 3.6 (хвала монаху, который не уходит со службы рано); Regula monasterii Tarnatensis 6.1–2; Regula Pauli et Stephani 4; Gregory. Dialogi 2.4; Sahdona. Book of Perfection 2.8.29. P. 32–34. Безделье: Cassian. De institutis coenobiorum 4.16; Shenoute. Rules 328; Eugippius. Regula 1.25, 37.11. Шум на выходе из церкви: RB 52.2–3; Donatus. Regula 16.2–3.

21. Запрет входить опоздавшим: Cassian. De institutis coenobiorum 3.7.1; Statuta patrum 31; Regula sancti Macharii abbatis 14; Regula monasterii Tarnatensis 5.1; Typikon of Pantelleria 8 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents. Опоздавшим можно входить: RB 43.4–6; Donatus. Regula 13.4–6; Jonas. Regula 8. Одновременный вход: Ferreolus, Regula 13. Заснуть на службе: So-Called Canons of Maruta 51.16 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Statuta patrum 37; Regula Pauli et Stephani 8; Sahdona. Book of Perfection 2.8.31, 33; Aurelian of Arles. Regula ad monachos 29; Aurelian of Arles. Regula ad virgines 23. Другие тексты по поводу опозданий: Caesarius. Regula ad virgines 12; Caesarius. Regula ad monachos 11.2; Columbanus. Regula coenobialis, 222B; John Climacus. Klimax 19. Спать до рассвета (или нет): Bohairic Life of Pachomius 59 // Pachomian Koinonia 1:79 (рваный сон); RM 33.15–26 (в защиту, основываясь на тщательно продуманном психосоматическом обосновании); Aurelian. Regula ad monachos 28 (против). Краткие ночные службы: Cassian. De institutis coenobiorum 2 (включая вариации в 2.2.1); Jonas of Bobbio. De accedendo ad Deum 26. Время отхода ко сну: Regula monasterii Tarnatensis 4.7–8. Спать одетыми: RM 11.120; то же в RB 22.5; Donatus. Regula 65.5. Cf. Vita Landiberti vetustissima 6, где аббат Ставло-Мальмеди находится в ярости из-за звука башмака, свалившегося посреди ночи.

22. Cassian. Collationes 2.11–15 (советник); Cassian. De institutis coenobiorum 4.8 (mortificare). Послушание и «ампутация»: Zechner. The Role of Death. P. 128–135, 167–172.

23. Novatus. Sententia 64–81 (72: «non cogitas unde uiuas, quia nec debes cogitare»); AP/G Mark 2; Cassian. Collationes 4.24 (Иоанн Ликопольский).

24. Распределение работы: Basil. Great Asketikon, LR 38, 41 и SR 117; Shenoute. Rules. P. 287, 389–390, 399, 465–466, 547–548; Regula sanctorum patrum 3.16–17; Caesarius. Regula ad virgines 8; Caesarius. Regula ad monachos 8; Aurelian. Regula ad virgines 19; Aurelian. Regula ad monachos 23; Regula monasterii Tarnatensis 9.4, 10.4–5, 12.7–8; The Canons of the Persians 2 // Vööbus, Syriac and Arabic Documents; Dadisho. Canons 19, ibid.; Babai. Rules 25, ibid.; Columbanus. Regula Columbani 10; Fructuosus. Regula 5. Следование приказаниям: Basil. Great Asketikon, LR 52; Statuta patrum 40–45; RM 7; Caesarius. Regula ad monachos 11.2; Aurelian. Regula ad virgines 28; Aurelian. Regula ad monachos 38; Regula monasterii Tarnatensis 5.2–3; Ferreolus. Regula 7; The Canons of the Persians 15 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Columbanus. Regula Columbani 1; Columbanus. Paenitentiale A9; Regula communis 5.

25. Dilley P. C. Monasteries and the Care of Souls in Late Antique Christianity: Cognition and Discipline. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 98–105 (касательно Пахомия); Columbanus. Regula Columbani 6 (размышления); Columbanus. Paenitentiale A2 (per cogitationem peccaverit); Columbanus. Paenitentiale B30 (commotiones animi); John Climacus. Klimax 4. Прямо сейчас: Cassian. De institutis coenobiorum 4.9, 4.37; RM 15, 61–65; RB 4.50, 7.44–48. Периодически: Gerontius. Life of Melania the Younger 23; Isidore. Regula 7; Fructuosus. Regula 2, 12; Donatus. Regula 23.1–3; Regula communis 5; Jonas. Regula 6.20–22 (трижды в день!). Поверить свои помышления старшему в менее официальной обстановке: Isaiah. Asketikon 5.11, 8.27, 11.63, 15.76.

26. Eugippius. Regula 18.49–52, 18.55 (мученичество), 25, 32 и см. следующую главу, чтобы узнать об очевидных опасениях монахов Евгиппия по поводу своей одежды; RB 2.6–7, 2.26–35; Valerius. De genere monachorum 8–9; also RM 2.6–9, 2.32–40. Похожие, хотя и более сдержанные, замечания об ответственности см. Caesarius. Regula ad virgines 35.10; Ferreolus. Regula 2; Donatus. Regula 4.4; Jonas. Regula 1.18–19. Наставничество и раскрытие информации: Brown. Body and Society. P. 224–35; Foucault M. Les aveux de la chair. P. 106–145. Disregarding former social status: RM 2.16–222; RB 2.16–22; Donatus. Regula 1.15–18. Персональные предписания: Ferreolus. Regula 37; также см. John Climacus. Klimax 26. Влияние на общество монахов: Regula monasterii Tarnatensis 8.1–4; John Climacus. Klimax 4.

27. Gregory. Dialogi 2.3.4, 2.3.10.

28. RM 11.40–68, 11.75–84. Любовь: Diem. Disimpassioned Monks and Flying Nuns: Emotion Management in Early Medieval Rules // Funktionsräume, Wahrnehmungsräume, Gefühlsräume: Mittelalterliche Lebensformen zwischen Kloster und Hof / ed. C. Lutter. Vienna: Böhlau, 2011. P. 17–39; Diem. The Pursuit of Salvation. P. 399–406, 538–554. Пахомианские иерархии: Watts E. J. Riot in Alexandria: Tradition and Group Dynamics in Late Antique Pagan and Christian Communities. Berkeley: University of California Press, 2010. P. 100–103. Белый монастырь: Krawiec R. Shenoute and the Women of the White Monastery: Egyptian Monasticism in Late Antiquity. Oxford: Oxford University Press, 2002.

29. Отчеты о братьях-монахах: Basil. Great Asketikon, LR 46; Shenoute. Rules. P. 108, 116, 134–136, 139–140, 142–145, 147, 455; Columbanus. Regula coenobialis, 218B–C; Donatus. Regula 29.2. Указание на ошибки братьев им персонально: Novatus. Sententia 82–90 (“debetis et uos uobis abbates esse”); Shenoute. Rules 552; AP/GN, N. 478; Eugippius. Regula 1.84–90; Columbanus. Regula coenobialis, 222D; Consensoria monachorum 6. Защита: Testament of Horseisios 24 // Pachomian Koinonia 3:188–189; Shenoute. Rules 405; RB 69; Donatus. Regula 74; Jonas. Regula 23. Различные степени столкновений правил монастыря, власти настоятеля и взаимоподдержки братьев: Diem. Disimpassioned Monks and Flying Nuns.

30. Варсонофий и Иоанн. Letters 301, 331–333 – и сравните более социально ориенированные советы, которые Дорофей позже дал своим монахам, будучи настоятелем (Didaskalia 4.54, 9.97–100); Augustine. Praeceptum 4.8 (и см. Leyser. Authority and Asceticism, 26–32), парафраз в Caesarius. Regula ad virgines 24.5–6 и Donatus. Regula 51.4–7; Columbanus. Regula coenobialis, 218A.

31. Колумбанские конфликты: Fox Y. Power and Religion in Merovingian Gaul: Columbanian Monasticism and the Frankish Elites. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 219–251. Недовольство вмешательством братьев: Basil. Great Asketikon, SR 43–44. Еда: см. следующую главу. Конкуренция: Palladius. Historia Lausiaca 18.12–16; Theodoret of Cyrrhus. Saint Simeon Stylites 5; Antonius. The Life and Daily Mode of Living of the Blessed Simeon the Stylite. P. 6–8; The Syriac Life of Saint Simeon Stylites. P. 17–22, 25; Cyril of Scythopolis. Life of Euthymius 9 // Bioi. Несанкционированые физические наказания: Shenoute. Rules. P. 400, 582; RB 80; Aurelian of Arles. Regula ad virgines 11; Aurelian of Arles. Regula ad monachos 13; Ferreolus. Regula 21; John Climacus. Klimax 8. Против исправления братьев: Mark the Monk. Peri ton oiomenon ex ergon dikaiousthai 166 // Traités (= 4.166 in Vivian and Casiday’s translation); The Canons of the Persians 15 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Rules of Abraham of Kaškar 12, ibid.; Babai. Rules 17, ibid.; Isaac of Nineveh. Discourses 2.3.2.39 (= Centuries on Knowledge 2.39).

32. Evagrius. Antirrhetikos 5.6 (брань), 5.10 (подозрения), 5.11 (клевета), 5.14, 5.35 (негодование), 8.37 (элитизм); Shenoute. Rules 141 (дьявол), 276 (тупой служка), 403 (видения); Rules for Nuns 12 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents (нарицание имен); Rules attributed to Rabbula 10, in ibid. (развлечение монаха); Rule of Naqlun 23 (insults); Regula cuiusdam patris ad monachos 10 (распускать язык за спиной собрата); Cassian. Collationes 16.18 (пассивная агрессия).

33. Basil. Great Asketikon, LR 7.4.30; Evagrius. Ad monachos 13–15; Cassian. Collationes 16.15–19. Eph. 4:26: Theodoret. Historia religiosa 4.11; Aurelian. Regula ad virgines 10; Aurelian. Regula ad monachos 12; Ferreolus. Regula 39.34–47.

34. E.g., Regula sanctorum patrum 5.2–3; RB 23–30, 44; Aurelian. Regula ad monachos 34; Regula monasterii Tarnatensis 5.4; Isidore. Regula 18; Regula communis 14. По культуре совместного жития см. Krueger D. Between Monks: Tales of Monastic Companionship in Early Byzantiu // Journal of the History of Sexuality 20. 201. P. 28–61; Rapp C. Brother-Making in Late Antiquity and Byzantium: Monks, Laymen, and Christian Ritual. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 88–179.

35. Shenoute. Rules 340, то же в 364. Авторитеты: Basil. Great Asketikon, LR 36; Ishoʿ Bar Nun. Canons 74 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. Еда и одежда: Aurelian. Regula ad virgines 29; Aurelian. Regula ad monachos 54; So-Called Canons of Maruta 48.3 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. О контрпродуктивности плохого питания при коллективных трапезах см. пример «Большого скачка» в Китае: Watson J. L. Feeding the Revolution: Public Mess Halls and Coercive Commensality in Maoist China // Handbook of Food and Anthropology / ed. J. A. Klein, Watson. London: Bloomsbury, 2016. P. 308–320.

36. Palladius. Historia Lausiaca 33, повторяется в ʿEnanishoʿ’s Syriac compilation, The Book of Paradise. P. 218–219; другие неприглядные изображения федерации приводятся в Palladius. Historia Lausiaca 18.12–16 (обида на Макария), 32 (содержание свиней). Dadisho. Canons 26 и вступление к ним// Vööbus. Syriac and Arabic Documents (цитата Р. 167); по правилам Дадишо см. Chialà S. Les règles monastiques syro-orientales et leurs caractère spécifique // Le monachisme syriaque / ed. F. Jullien. Paris: Geuthner, 2010. P. 107–122, P. 118–119. Ishodenah of Basra. Book of Chastity. P. 22, 27–29, 32 упоминает конфликт и дезертирство в Изле после смерти отца-основателя.

37. Жизнь Радегунды на редкость хорошо документирована по стандартам раннего Средневековья: см. Caesaria of Arles’s. letter to Richild and Radegund; Gregory of Tours. Historiae 3.4, 3.7, 6.34, 9.2, 9.39–40, 9.42 (полная цитата одного письма Радегунды); Fortunatus. Carmina 8.5–10; Fortunatus. Vita Radegundis; Gregory of Tours. Liber in gloria confessorum 104; Baudonivia. Vita Radegundis. Хродехильда и Басина были внучками Лотаря I, мужа Радегунды. Их матери были сестрами и также приходились двоюродными сестрами Радегунде: Лотарь был женат на всех трех женщинах (Gregory. Historiae 3.4, 4.3).

38. Gregory of Tours. Historiae 9.39–43 (quotation 9.39), 10.15–17, 10.20. О явной незаинтересованности епископов в несоблюдении Левбоверы требований строгой изоляции: Dailey E. T. Queens, Consorts, Concubines: Gregory of Tours and Women of the Merovingian Elite. Leiden: Brill, 2015. P. 64–79. Об особом требовании Кесария к изоляции см. Diem. Das monastische Experiment. P. 173–185. Схематическое изложение основных причин монашеских восстаний в латинском мире (включая возмущение монахов благородного происхождения): Patzold S. Les révolts dans la vie monastique médiévale // Revolte und Sozialstatus von der Spätantike bis zur Frühen Neuzeit / ed. P. Depreux. Munich: Oldenbourg, 2008. P. 75–92.

39. Gregory of Tours. Historiae 10.16. See Caesarius, Regula ad virgines 23 (no checking out men), 36–37 (no men in the monastery). “Unsafe space”: Diem. The Pursuit of Salvation, 297–303 (on Jonas of Bobbio’s critiques of the Caesarean model).

40. Baudonivia. Vita Radegundis 2, 5, 8, 9, 13, 16, 19.

3. ТЕЛО

1. См., например, про Иону из Боббио, Vita Columbani abbatis discipulorumque eius 2.13, 2.14, 2.16, 2.17, 2.20. Созерцание ангелов: Kreiner. Legions of Pigs in the Early Medieval West. New Haven: Yale, 2020. P. 69–76.

2. Anastasios of Sinai. Eratopokriseis 19 / trans. Munitiz. P. 89.

3. Lockett L. Anglo-Saxon Psychologies in the Vernacular and Latin Traditions. Toronto: University of Toronto Press, 2011. P. 54–109, 179–227; Berti V. L’Au-delà l’âme et l’en-deça du corps: Approches d’anthropologie chrétienne de la mort dans l’Église syro-orientale. Fribourg: Academic Press Fribourg, 2015. P. 47–109; Büttner W. «Gottheit in uns»: Die monastische und psychologische Grundlegung der Mystik nach einer überlieferten Textkollektion aus Werk des Šem’on d-Taibuteh. Wiesbaden: Harrassowitz, 2017. P. 234–254, 277–298; Markschies C. God’s Body: Jewish, Christian, and Pagan Images of God / trans. A. J. Edmonds. Waco: Baylor University Press, 2019. P. 100–126, цитирует Faustus’s Epistula 3 at P. 108.

4. Gregory. Dialogi 4.38.5 (nebula, obscurat); Rules of Abraham of Kaškar 1 (приписывает шутку Mark the Monk), trans. Vööbus // Syriac and Arabic Documents. P. 155.

5. Palladius. Historia Lausiaca 2.2 (Дорофей) / trans. Wortley. P. 10. Дебаты о самоистязаниях: Theodoret of Chyrrhus. Historia religiosa 26.5; Antonius. Bios Symeon 4–8; Syriac Life of Saint Simeon Stylites 21 (веревка); Fortunatus. Vita Radegundis 25 (кандалы и цепи), 26 (каленое железо); сравним с Baudonivia. Vita Radegundis 8, которая лишь косвенно намекает на эти практики; Ashbrook Harvey S. Asceticism and Society in Crisis: John of Ephesus and The Lives of the Eastern Saints. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 16–17, 45–46; Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient: A Contribution to the History of Culture in the Near East, vol. 2. Louvain: CSCO, 1960. P. 97–100, 277–278 (включая подвесную клетку), 292–300.

6. John Climacus. Klimax 14 // trans. Luibheid and Russell. P. 169. Телесно-духовная тренировка: Brown P. The Body and Society: Men, Women, and Sexual Renunciation in Early Christianity. New York: Columbia University Press, 1988. P. 213–240; Foucault M. Les aveux de la chair //Histoire de la sexualité vol. 4 / ed. Frédéric Gros. Paris: Gallimard, 2018. P. 106–145, 206–245; Kasumi Clements N. Sites of the Ascetic Self: John Cassian and Christian Ethical Formation. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 2020.

7. Shaw T. M. The Burden of the Flesh: Fasting and Sexuality in Early Christianity. Minneapolis: Fortress, 1998. P. 27–78; Brown. Body and Society; Hadot P. Exercices spirituels antiques et «philosophie chrétienne»// Exercices spirituels et philosophie antique, 2nd ed. Paris: Études Augustiniennes, 1987. P. 59–74; Pevarello D. The Sentences of Sextus and the Origins of Christian Asceticism. Tübingen: Mohr Siebeck, 2013. P. esp. 192–200; Koenig Y. Place et rôle de l’Écriture dans la prière individuelle des moines d’Égypte (IVe – Ve siècle) // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 2, Questions transversales / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2019. P. 239–252, esp. P. 239–240. По поводу точки зрения, что «аскетизм» не являлся единственным вариантом этики или практики: Diem. The Limitations of Asceticism // Medieval Worlds 9. 2019. P. 112–138.

8. Gregory. Dialogi 1.5.4 (Констанций), 2.1.8 (Бенедикт), 3.6 (Кассий).

9. Shaw. Burden of the Flesh. P. 39–40 (стоики); Miller. Corporeal Imagination. P. 32–35, цитирует Прокла Eclogae de Philosophia Chaldaica 5.10–11 (я поменял перевод eikones у Раппе на «образы»); Gleason M. W. Making Men: Sophists and Self-Presentation in Ancient Rome. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 55–102 (язык и голос тела); Brown. Through the Eye of a Needle. P. 197–199 (бани).

10. Palladius. Historia Lausiaca 55.2 (Сильвания)/ trans. Wortley. P. 122; Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient, 2:275–276 (Ефрем и Севир, цитата P. 275); Ferrandus. Vita Fulgentii 2, 28. Другие ограничения омовений: Shenoute. Rules 70–71.

11. Chrysostom. Adversus oppugnatores vitae monasticae 2.6 / trans. Hunter. P. 108. «Иссушенный»: John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints 42 / trans. Brooks, 2:656; см. также Dorotheus. Didaskalia 10.10, о ваннах как средстве регидратации своего переутомленного тела в студенческие годы.

12. Молодые и опытные монахи: Isaiah. Asketikon 10.63–65; RB 36.8. Туалетная вода: Ferreolus of Uzès. Regula 32. Ванна по показаниям здоровья: Eugippius. Regula 1.114–16; RB 36.8; Leander. De institutione virginum 20; Donatus. Regula 12.12.

13. Попытки «пожертвовать» одежду: Eugippius. Regula 8. Ограничения на стирку одежды и постельного белья: Augustine. Praeceptum 5.4; Regula Pauli et Stephani 28; Eugippius. Regula 1.113. Habitus pun: Eugippius. Regula 1.105 («hinc uos probate quantum uobis desit in illo interiore sancto habitu cordis ornatus, qui pro habitu corporis litigates»). Необходимое мытье фактически служило метафорой духовного поддержания себя в форме: Ashbrook Harvey S. Housekeeping: An Ascetic Theme in Late Antiquity // To Train His Soul in Books: Syriac Asceticism in Early Christianity / ed. R. Darling Young, M. J. Blanchard. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2011. P. 134–154, 143–145.

14. Kohn L. Monastic Life in Medieval Daoism: A Cross-Cultural Perspective. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2003. P. 189–190; Heirman A., Torck M. A Pure Mind in a Clean Body: Bodily Care in Buddhist Monasteries of Ancient India and China. Ghent: Academia Press, 2012. P. 137–164; Greene E. M. Chan before Chan: Meditation, Repentance, and Visionary Experience in Chinese Buddhism. Honolulu: Kuroda Institute and University of Hawai’i Press, 2021. P. 198–199; Doerfler M. E. «Hair!»: Remnants of Ascetic Exegesis in Augustine’s De opere monachorum // Journal of Early Christian Studies 22, no. 1. 2014. P. 79–111; Oltean D. Les origines de la tonsure monastique: Les sources grecques // Byzantion 82. 2017. P. 259–297, P. 267–281; Elm S. Virgins of God: The Making of Asceticism in Late Antiquity. Oxford: Clarendon, 1994. P. 108–110, 219; AP/ GN, N. 418 (монах, который никогда не стриг волос).

15. Rummel P. von. Habitus barbarus: Kleidung und Repräsentation spätantiker Eliten im 4. und 5. Jahrhundert. Berlin: De Gruyter, 2007. P. 160–163, 215–225; про «варварские» тренды в римской армии см. Halsall G. Barbarian Migrations and the Roman West, 376–568. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 101–110.

16. Никаких длинных волос, кроме как у отшельников: Rabbula. Admonitions for the Monks 5 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. Бритье голов: So-Called Canons of Maruta 59.5, ibid. Тонзура: Aurelian. Regula ad monachos 4. Ничего не брить без особого разрешения: Shenoute. Rules 91, 452, 509. Регулярно стричься и подравнивать бороду: Gregory of Tours. Liber vitae patrum 20.3; Canons of Qyriaqos 52.26 // Vööbus. The Synodicon in the West Syrian Tradition, 2:27 (короткие стрижки для женщин). Запрещено подравнивать бороду: Regula monasterii Tarnatensis 4.6. Волосы подвязаны: Caesarius. Regula ad virgines 56 (включая рукописные варианты с точными измерениями), повторяется в Donatus. Regula 64. См. также Isidore. Regula 12: все должны иметь точно такую же стрижку! Дебаты вокруг тонзуры: James E. Bede and the Tonsure Question // Peritia 3. 1984. P. 85–98; Jullien F. Monachisme en Perse: La réforme d’Abraham le Grand, père des moines de l’Orient. Lou vain: Peeters, 2008. P. 119–124; Mossakowska-Gaubert M. Official Garb of Egyptian Monks and Nuns (4th–8th Century AD): Appearance, Production and Role as a Social Marker // Orientalia Christiana Periodica 87. 2021. P. 71–128, P. 98–101; McCarthy D. Representations of Tonsure in the Book of Kells // Studia Celtica 51. 2017. P. 89–103, обсуждение изображения с тонзурой-венцом P. 100–102.

17. AP/G Poemen 184 / trans. Ward. P. 193.

18. В общем см. у Metteer C. J. Distraction or Spiritual Discipline: The Role of Sleep in Early Egyptian Monasticism // St Vladimir’s Theological Quarterly 51. 2008. P. 5–43; Dossey L. Watchful Greeks and Lazy Romans: Disciplining Sleep in Late Antiquity // Journal of Early Christian Studies 21. 2013. P. 209–239; Diem. The Pursuit of Salvation: Community, Space, and Discipline in Early Medieval Monasticism. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021. P. 478–498.

19. Instructions of Horsiesios 6.3 // Pachomian Koinonia 3 / trans. Veilleux. P. 144; Shenoute. A Beloved Asked Me Years Ago // Discourses. P. 180; RB 19.7, повторяется у Donatus, Regula 17.7; Syriac Life of Saint Simeon Stylites 44 / trans. Doran. P. 128; Theodoret of Cyrrhus. Historia religiosa 26.23; Jacob of Sarug. Homily on Simeon the Stylite // Wimbush. Ascetic Behavior in Greco-Roman Antiquity / trans. S. Ashbrook Harvey. P. 20–23. См. также Shenoute. Rules 236–237; Isaac of Nineveh. Discourses 2.14.12–26; Dadishoʿ Qatraya. Shelya, 54a–55a; Dadisho. Compendious Commentary 46–49. Cf. руководство по коленопреклонению Columbanus. Regula coenobialis, 221A; Donatus. Regula 34; Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 11, 14. Портрет Асклы: Clédat J. Le monastère et la nécropole de Baouît / ed. D. Bénazeth, M.-H. Rutschowscaya. Cairo: Institut Français d’Archéologie Orientale du Caire, 1999.

20. AP/G Arsenius 15, 30, quotation trans. Ward, p. 11; AP/GS 12.1; AP/PJ 12.1; AP/S 1.6.105; другие версии AP см. в Monastica database at https://monastica.ht.lu.se/; Cyril of Scythopolis. Life of Euthymius 21 // Bioi. См. также Isaac of Nineveh. Discourses 1.80.562–63; Dadisho. Compendious Commentary 169.

21. Пахомианские монастыри: Greek Life of Pachomius 14 // Pachomian Koinonia 1:307; Precepts 87 // Pachomian Koinonia 2:160. Амида: John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints 35, 2:642. Картамин: Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient, 2:265. Сисой: AP/G Sisoes 33.

22. Макарий: Palladius. Historia Lausiaca 18.3 / trans. Wortley. P. 39. Другие критики: Meteer. Distraction or Spiritual Discipline. P. 13–16. Умеренные советчики: John of Apamea. Letter to Hesychius 61 // Brock. Syriac Fathers; Cassian. Collationes 14.10; Babai. Letter to Syriacus 39 // Brock. Syriac Fathers; Columbanus. Regula Columbani 10; Isidore. Regula 13; John Climacus. Klimax 20; Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 13.

23. Rule 37 of St. John Stoudios of Constantinople, no. 4 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents; Mossakowska-Gaubert M. Alimentation, hygiène, vêtements et sommeil chez les moines égyptiens (IVe – VIIIe siècle): L’état des sources archéologiques et écrites // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 1, L’état des sources / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2015. P. 23–55, P. 32–33; Eichner I. The Archaeological Evidence of Domestic Life in the Monasteries of Western Thebes: The Example of Deir el-Bakhit // La vie quotidienne des moines / ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2. P. 25–36, P. 30–31.

24. Без постельного белья: e.g., Fortunatus. Vita Paterni 9.28; Antony of Choziba. Bios Georgiou 4.19. Шенуте: López A. G. Shenoute of Atripe and the Uses of Poverty: Rural Patronage, Religious Conflict, and Monasticism in Late Antique Egypt. Berkeley: University of California Press, 2013. P. 97. Запреты на подушки и роскошные постельные принадлежности: Precepts 81 // Pachomian Koinonia 2:159; Caesarius of Arles. Regula ad virgines 44–45; Dorotheus of Gaza. Didaskalia 3.45; Aurelian of Arles. Regula ad monachos 27; Isidore. Regula 13; Fructuosus. Regula 11; Donatus. Regula 53.5. Augustine. Praeceptum 1.5–7, 3.3–4, повторено в Regula Eugippii 1.59–63; Brown P. Through the Eye of a Needle. P. 175–77.

25. Варсонофий и Иоанн. Letters 452.

26. Consultationes Zacchei 3.10–16.

27. Helvétius A.-M. Le sexe des anges // De la différence des sexes: Le genre en histoire / ed. M. Riot-Sarcey. Paris: Larousse, 2010. P. 101–130, 246–251; Betancourt R. Byzantine Intersectionality: Sexuality, Gender, and Race in the Middle Ages. Princeton: Princeton University Press, 2020. P. 96–106; Doerfler. «Hair!». 98–101; Diem. The Gender of the Religious: Wo/Men and the Invention of Monasticism // The Oxford Handbook of Women and Gender in Medieval Europe / ed. J. Bennett, R. Karras. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 432–446, esp. P. 437–440; Diem. The Pursuit of Salvation. P. 191–194; Krawiec R. Shenoute and the Women of the White Monastery: Egyptian Monasticism in Late Antiquity. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 92–119; Réal I. Tâches et gestes quotidiens des moniales en Gaule franque (VIe – Xe siècle): Fragments de vie domestique // La vie quotidienne des moines / ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2:203–236, esp. P. 224–226; Shaw. Burden of the Flesh. P. 235–246; Foucault M. Les aveux de la chair. P. 188–189; Brown. Body and Society. P. 366–386.

28. Brown. Body and Society. P. 5–209; Foucault M. Les aveux de la chair. P. 149–245.

29. Elm. Virgins of God. P. 184–223, 336, 373–383; Markschies. God’s Body. P. 182–319; Foucault M. Les aveux de la chair. P. 228–230; Clements. Sites of the Ascetic Self; Brakke D. The Problematization of Nocturnal Emissions in Early Christian Syria, Egypt, and Gaul // Journal of Early Christian Studies 3. 1995. P. 419–460, P. 446–453; о необходимости покоя и одиночества для борьбы с половым искусом см. Cassian. De institutis coenobiorum 6.3, в более общем виде De institutis coenobiorum 6 and Collationes 12. Некоторые теоретики считали, что женщины также могут видеть похотливые сны: Donatus. Regula 33.

30. Sidéris G. Ascètes et moines eunuques en Égypte et Palestine byzantines (IVe – VIIe siècle) // La vie quotidienne des moines /ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2:301–320; Caner D. F. The Problem and Practice of Self-Castration in Early Christianity // Vigiliae Christianae 51. 1997. P. 396–415; Pevarello. The Sentences of Sextus. P. 62–67 (цитата Sentences 13 в переводе Edward and Wild); Doerfler. «Hair!» P. 84–97; Szabo F. Non-Standard Masculinity and Sainthood in Niketas David’s Life of Patriarch Ignatios // trans and Genderqueer Subjects in Medieval Hagiography ed. A. Spencer-Hall, B. Gutt. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2021. P. 109–129. Cf. Более оптимистичный взгляд Ролана Бетанкура на евнухов как на тех, кто «предоставляет пространство для маневра трансмонахам и другим небинарным людям» в силу своего социального положения – не только внутри монашества, но и при императорском дворе: Byzantine Intersectionality, 119.

31. John Moschos. Pratum spirituale 3; cf. Позитивное прочтение Палладием очень похожего инцидента: Historia Lausiaca 29.

32. Отшельники, избегающие женщин: Brown. Body and Society. P. 241–248. Запрет на прием монахов другого пола: Rabbula. Admonitions for the Monks 1 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Regula et instituta patrum 4; Babai. Letter to Cyriacus 26, 52 // Brock. Syriac Fathers; Caesarius. Regula ad monachos 11.1; Aurelian. Regula ad monachos 15; Johannan Bar Qursos. Canons 11.6 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Rules for Nuns 7, ibid.; Rules of Jacob of Edessa 11, ibid.; Canons of the Persians 26, ibid. Исключения: Shenoute. Rules 425 (чрезвычайные ситуации); Caesarius. Regula ad virgines 36 (священнослужители и поставщики); Ferreolus. Regula 4 (контакты происходят за стенами, со свидетелями); Regula monasterii Tarnatensis 4.1 (родственники), 20 (часовня и странноприимный дом); Aurelian. Regula ad virgines 14 (церковь и получение приюта), 15 (поставщики и подрядчики); Aurelian. Regula ad monachos 14 (получение комнаты), 19 (поставщики); Canons which are necessary for the monks 4 (мать или сестра больного монаха); Donatus. Regula 55 (священнослужители и поставщики), 56–57 (выбор разместить гостей у входа или в приемной, см. больше в Talbot A.-M. Women’s Space in Byzantine Monasteries // Dumbarton Oaks Papers 52. 1998. P. 113–127; Muschiol G. Time and Space: Liturgy and Rite in Female Monasteries of the Middle Ages // Crown and Veil: Female Monasticism from the Fifth to the Fifteenth Centuries / ed. J. F. Hamburger, S. Marti, trans. D. Hamburger. New York: Columbia University Press, 2008. P. 191–206; Betancourt. Byzantine Intersectionality. P. 91–96, 102–106; Bychowski M. W. The Authentic Lives of transgender Saints: Imago Dei and imitatio Christi in the Life of St. Marinos the Monk // trans and Genderqueer Subjects in Medieval Hagiography / ed. Spencer-Hall, Gutt. P. 245–265.

33. Цитата: AP/GN, N. 154 / trans. Wortley. P. 105. Следить за взглядом: Augustine. Praeceptum 4; Isaiah. Asketikon 5.23, 10.14, 10.68; Caesarius of Arles. Regula ad virgines 23; Cyril of Scythopolis. Life of Saba 47 // Bioi; Regula monasterii Tarnatensis 18.13; On the Order of the Novice-Brothers 35 // Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient: A Contribution to the History of Culture in the Near East, vol. 3. Leuven: CSCO, 1988. P. 189; Donatus. Regula 50; John of Dalyatha. Letters 18.2, 18.17, 18.22, 18.28.

34. Gregory of Tours. Liber vitae patrum 1.2, 1.6. Для примеров и той и другой модели поведения см. e.g., AP/G Arsenius 28, Longinus 3; Theodoret. Historia religiosa 8.13, 11.4. Gregory. Dialogi 2.19, 3.16.5. См. также Diem. Das monastische Experiment. P. 86–91.

35. Shenoute. Rules 47; по поводу его озабоченности отдельными личными грехами, пятнающими всю общину см. Schroeder C. T. Monastic Bodies: Discipline and Salvation in Shenoute of Atripe. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2007. P. 54–89. Дети: Isaiah. Asketikon 5.2; Shenoute. Rules 4, 11, 59, 395–96, 504, 508, 513–516, 563, 566, 574; Rule of Naqlun 4, 5, 16; On the Order of the Novice-Brothers 39 // Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient, 3:189. Постели: Isaiah. Asketikon 5.2 (отдельные постели, за некоторым исключением), 10.8 (без исключений); Shenoute. Rules 1–2, 94; RB 22.1; Ferreolus. Regula 33; Isidore. Regula 17; Donatus. Regula 65.1; Jonas of Bobbio. Regula cuiusdam ad virgines 14 (общие постели); John of Dalyatha. Letters 18.11, 18.35. Проблемы однополых отношений: Harper K. From Shame to Sin: The Christian transformation of Sexual Morality in Late Antiquity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. P. 22–30, 141–158; Schroeder C. Children and Egyptian Monasticism // Children in Late Ancient Christianity / ed. C. B. Horn, R. R. Phenix. Tübingen: Morh Siebeck, 2009. P. 317–338, 319–321, 336–337; Giorda M.C. Children in Monastic Families in Egypt at the End of Antiquity // Children in Everyday Life in the Roman and Late Antique World / ed. C. Laes, V. Vuolanto. London: Routledge, 2017. P. 232–246, P. 237–338; Krueger D. Between Monks: Tales of Monastic Companionship in Early Byzantium // Journal of the History of Sexuality 20. 2011. P. 28–61.

36. Институциональная эффективность: Diem. Das monastische Experiment. P. 131–321; с тонкими отличиями в Diem. Pursuit of Salvation. P. 265–327. Монастыри смешанные: Beach A. I., Juganaru A. The Double Monastery as a Historiographical Problem (Fourth to Twelfth Century) // Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / ed. Beach, Cochelin, 1. P. 561–578; Gerchow J., Bodarwé K., Marti S., Röckelein H. Early Monasteries and Foundations (500–1200): An Introduction // Crown and Veil/ ed. Hamburger, Marti. P. 13–40, на странице 16 изображение 115 смешанных монастырей в Галлии меровингского периода.

37. Palladius. Historica Lausiaca 18.26.

38. Cassian. De institutis coenobiorum 5.6, 6.23; Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 179b / trans. Mingana. P. 35–36; в более общем виде Shaw. Burden of the Flesh. P. 53–64.

39. Cassian. De institutis coenobiorum 5.11–20; Fragment 5.2 // Pachomian Koinonia 3:88 / trans. Veilleux.

40. Athanasius. Vita Antonii 7; Florentius. Vita Rusticulae 7; Gregory of Tours. Liber vitae patrum 5.1 (Портиан); Antony of Choziba. Bios Georgiou 3.12; Anastasios of Sinai. Diegeseis peri tou Sina 1.18 (Георгий Арселаит); Ishoʿdenah of Basra. Ktaba d-nakputa 65 (Иосиф); AP/GN, N. 152 (trans. Wortley. P. 152); Jerome. Vita Hilarionis 5.

41. Перекусы: Augustine. Praeceptum 3.1; Cassian. De institutis coenobiorum 4.18; Canons of Mar Mattai 14 // Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient 3:174; Eugippius. Regula 38; Rules attributed to Rabbula 17 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Caesarius. Regula ad virgines 30.2–3; Ferreolus. Regula 35; Donatus. Regula 24. Остатки еды: Pachomius. Precepts 38, 78 // Pachomian Koinonia 2:151, 159; Shenoute. Rules 193, 195–197, 242. Еда навынос/уличная еда: Rules attributed to Ephrem 2 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Shenoute. Rules 526; Eugippius. Regula 1.20; Regula Tarnatensis 9.14. Функциональная/вкусная еда: Cassian. De institutis coenobiorum 5.8, 5.23; Columbanus. Regula Columbani 3. Против сытости и обжорства: Basil. Great Asketikon, LR 19; Cassian. De institutis coenobiorum 5.6; Isaiah. Asketikon 11.44; Rule of Naqlun 52; On the Order of the Novice-Brothers 4, 15 // Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient, 3:187–188; Columbanus. Regula Columbani 3; Columbanus. Paenitentiale A6, B12. Порабощенные утробой: RM 53.26–33. Опустошенные: Smaragdus. Expositio 4.36. Голод-душитель: Columbanus. Regula Columbani 3.

42. Mossakowska-Gaubert M. Les moines égyptiens el leur nourriture terrestre (IVe – VIIIe siècle) // La vie quotidienne des moines / ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2:145–183, P. 149–156; Carannante A., Chilardi S., Fiorentino G., Pecci A., Solinas F. Le cucine di San Vincenzo al Volturno: Ricostruzione funzionale in base ai dati topografici, strutturali, bioarcheologici e chimici // Monasteri in Europa occidentale (secoli VIII–XI): Topografia e strutture / ed. F. de Rubeis, F. Marazzi. Rome: Viella, 2008. P. 498–507. Никакого мяса: Canons of the Persians 23 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; So-Called Canons of Maruta 59.2, ibid.; Ishoʿ Bar Nun. Canons 16 (арабская версия), ibid.; Rule of Naqlun 20; Caesarius, Regula ad monachos 24 (только больным); RM 53.31–33 (исключение – в пасхальный и рождественский периоды); RB 39.11 (относительно мяса четвероногих, за исключением больных); Caesarius. Regula ad virgines 71 (кроме курицы, разрешенной больным); Aurelian. Regula ad monachos 51 (кроме рыбы в праздничные дни и цыплят, разрешенных больным); Aurelian. Regula ad virgines 34–35 (кроме рыбы по исключительным случаям и цыплят для больных); Leander. De institutione virginum 24; Isidore. Regula 9 (кроме небольшого числа праздничных дней); Jonas. Regula 10.4; Fructuosus. Regula 3 (кроме рыбы и птицы для высоких гостей, больных или странствующих монахов); Donatus. Regula 12.13–14 (кроме больных); Rule 29 of Stoudios // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents (рыба разрешена). Cf. Basil. Great Asketikon, LR 18 (любая еда хороша, ибо ее создал Господь!).

43. Raga E. Partage alimentaire et ascétisme dans le monachisme occidental: Les normes alimentaires aristocratiques en toile de fond de la construction des normes cénobitiques (IVe – VIe siècle) // La vie quotidienne des moines / ed. Delouis, Mossakowska-Gaubert, 2:185–202; Shaw. Burden of the Flesh. P. 161–219. См. следующую главу о чтении за едой.

44. Shenoute. Rules 186; Regula Pauli et Stephani 19; Krawiec. Shenoute and the Women of the White Monastery. P. esp. 43–46, 100–106.

45. Augustine. Praeceptum 3.3–4; то же Regula monasterii Tarnatensis 16. Возраст: Shenoute. Rules 175. Тяжелый ручной труд: Shenoute. Rules 178; Regula monasterii Tarnatensis 9.11; Typikon 4 of Pantelleria // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents. Больные монахи: Shenoute. Rules 33, 156, 157, 158, 160–161, 176–177, 189 (симуляция болезни и подозрение относительно других монахов по поводу симуляции); Eugippius. Regula 1.57–58 (негодование); Crislip A. T. From Monastery to Hospital: Christian Monasticism and the transformation of Health Care in Late Antiquity. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2005. P. 68–99.

46. Галльские монахи: Sulpicius Severus. Gallus 1.8.4. Наблюдение за товарищем/обсуждение за едой: Cassian. De institutis coenobiorum 4.17; Shenoute. Rules 500 (цит. пер. Layton, p. 307); Jonas. Regula 10.12; Isaac. Life of Samuel 42. См. также политику Шенуте против принуждения постящихся монахов к еде: Rules 207–208, 331, 498, 501; и гл. 2 по поводу соревновательных постов.

47. Варсонофий и Иоанн. Letters 151–63 (155 на другие формы умеренности); Evagrius. Peri logismon 35; Gregory. Liber vitae patrum 1.3.

48. Vita patrum Iurensium 2.4; John of Dalyatha. Letters 20.2; Cassian. De institutis coenobiorum 5.9 (mentis labefacere constantiam), то же самое в Collationes 1.21; Johannan Bar Qursos. Rules for the Monastery of Mār Zakkai 48 //Vööbus. Syriac and Arabic Documents / trans. Vööbus. P. 61. Другие медицинские опасения по поводу чрезмерно постящихся: Crislip A. «I have chosen sickness»: The Controversial Function of Sickness in Early Christian Ascetic Practice // Asceticism and Its Critics: Historical Accounts and Comparative Perspectives / ed. O. Freiberger. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 179–209; Shaw. Burden of the Flesh. P. 96–112.

49. AP/GN, N. 394 (преимущества перекусов); Basil. Great Asketikon, SR 17 (честные муки голода против отвлекающих мыслей о перекусах); Cassian. De institutis coenobiorum 10.2.2 (желание перекусить как отвлекающий фактор); Evagrius. Antirrhetikos 1.22 (печень и селезенка), 1.54 (желание фруктов в сезон сбора урожая), 1.59 (болезнь); Vita patrum Iurensium 1.13 (переедание в сезон сбора урожая).

50. On Hermits and Desert Dwellers, строки 97–100 / trans. Amar. P. 70. По поводу тела как строения см. Ashbrook H. Housekeeping. О молитвах как жертвоприношениях (здесь они обозначены ладаном и дымом) см. Perrone L. La preghiera secondo Origene: L’impossibilità donate. Brescia: Morcelliana, 2011. P. 513–545, 571–572.

4. КНИГИ

1. Evagrius. De octo spiritibus malitiae 6.15 / trans. Sinkewicz. P. 84. Предыстория Евагрия подробно освещена в Palladius’s Historia Lausiaca (38.2–9), аккаунт и тревелог об известных аскетах Египта, которые велись около 420 г., спустя примерно 20 лет после смерти Евагрия.

2. Larsen M. D. C., Letteney M. Christians and the Codex: Generic Materiality and Early Gospel Traditions // Journal of Early Christian Studies 27. 2019. P. 383–413; Grafton A., Williams M. Christianity and the transformation of the Book: Origen, Eusebius, and the Library of Caesarea. Cambridge, MA: Belknap, 2006; Humfress C. Judging by the Book: Christian Codices and Late Antique Legal Culture // The Early Christian Book / ed. W. Klingshirn, L. Safran. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2007. P. 141–158; Gamble H. Y. Books and Readers in the Early Church: A History of Early Christian Texts. New Haven: Yale University Press, 1995 P. 42–81; Roberts C. H., Skeat T. C. The Birth of the Codex. London: Oxford University Press, 1983.

3. Haines-Eitzen K. Guardians of Letters: Literacy, Power, and the transmitters of Early Christian Literature. Oxford: Oxford University Press, 2000; Gamble. Books and Readers. P. 82–143; Lundhaug H., Jenott L. Production, Distribution and Ownership of Books in the Monasteries of Upper Egypt: The Evidence of the Nag Hammadi Colophons // Monastic Education in Late Antiquity: The transformation of Classical Paideia / ed. L. I. Larsen, S. Rubenson. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 306–325; Kotsifou С. Books and Book Production in the Monastic Communities of Byzantine Egypt // The Early Christian Book / ed. Klingshirn, Safran. P. 48–66; Vööbus. History of Asceticism in the Syrian Orient: A Contribution to the History of Culture in the Near East, vol. 2. Leuven: CSCO, 1960. P. 389–393.

4. Mahé J.-P. Les pères syriens et les origines du monachisme géorgien d’après le nouveau manuscrit sinaïtique // Monachismes d’Orient: Images, échanges, influences. Hommage à Antoine Guillaumont / ed. F. Jullien, M.-J. Pierre. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011. P. 51–64, Zedazadeni at 62 n. 68; Debié M. Livres et monastères en Syrie-Mésopotamie d’après les sources syriaques // Le monachisme syriaque / ed. F. Jullien. Paris: Geuthner, 2010. P. 123–168, Simeon at 155; Lapidge M. The Anglo-Saxon Library. Oxford: Oxford University Press, 2005, Bede at 36–37; Becker J. Präsenz, Normierung und transfer von Wissen: Lorsch als «patristische Zentralbibliothek»// Karolingische Klöster: Wissentransfer und kulturelle Innovation / ed. Becker, T. Licht, S. Weinfurter. Berlin: De Gruyter, 2015. P. 71–87; Orlandi T. The Library of the Monastery of Saint Shenute at Atripe // Perspectives on Panopolis: An Egyptian Town from Alexander the Great to the Arab Conquest / ed. A. Egberts, B. P. Muhs, J. van der Vliet. Leiden: Brill, 2002. P. 211–231; Lundhaug H., Jenott L. The Monastic Origins of the Nag Hammadi Codices. Tübingen: Mohr Siebeck, 2015. P. 207–233; Walker J. T. Ascetic Literacy: Books and Readers in East-Syrian Monastic Tradition // Commutatio et contentio: Studies in the Late Roman, Sasanian, and Early Islamic Near East / ed. H. Börm, J. Wiesehöfer. Düsseldorf: Wellem, 2010. P. 307–345; Tannous J. The Making of the Medieval Middle East: Religion, Society, and Simple Believers. Princeton: Princeton University Press, 2018. P. 181–198; Mundell Mango M. The Production of Syriac Manuscripts, 400–700 AD // Scritture, libri e testi nelle aree provinciali di Bisanzio / ed. G. Cavallo, G. de Gregorio, M. Maniaci. Spoleto: Centro Italiano di Studi sull’Alto Medioevo, 1991. P. 161–179; Destephen S. Quatre études sur le monachisme asianique (IVe – VIIe siècle) // Journal des Savants. 2010. P. 193–264, P. 232–233; Fowden G. Alexandria between Antiquity and Islam: Commerce and Concepts in First Millennium Afro-Eurasia // Millennium-Jahrbuch 16. 2019. P. 233–270, P. 245–249; Calvo Capilla S. The Reuse of Classical Antiquity in the Palace of Madinat al-Zahra’ and Its Role in the Construction of Caliphal Legitimacy // Muqarnas 31. 2014. P. 1–33, P. 12–15, 22–23.

5. Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 8.

6. Rydell Johnsén H. The Virtue of Being Uneducated: Attitudes towards Classical Paideia in Early Monasticism and Ancient Philosophy // Monastic Education in Late Antiquity / ed. Larsen, Rubenson. P. 219–225.

7. Различия между чтением вслух и молча: Fichtenau H. Monastisches und scholastisches Lese // Herrschaft, Kirche, Kultur: Beiträge zur Geschichte des Mittelalters. Festschrift für Friedrich Prinz zu seinem 65. Geburtstag / ed. Georg Jenal (Stuttgart: Hiersemann, 1993. P. 317–337, 318; Walker. Ascetic Literacy. P. 311–315, 320; и см. совет Варсонофия Газского монаху, как следует читать и медитировать вслух, чтобы предотвратить рассеяние внимания (Letters 431).

8. Каллиграфия как творение: Rapp C. Holy Texts, Holy Men, and Holy Scribes: Aspects of Scriptural Holiness in Late Antiquity // The Early Christian Book / ed. Klingshirn, Safran. P. 194–222, 215. Образование Евагрия в контексте: Stefaniw B. The School of Didymus the Blind in Light of the Tura Find // Monastic Education in Late Antiquity / ed. Larsen, Rubenson. P. 153–181. Уныние и леность: Bunge G. Akedia: Die geistliche Lehre des Evagrios Pontikos vom Überdruß. Cologne: Luthe, 1989. P. esp. 51–68.

9. AP/GN, N. 185, trans. Wortley. P. 131 («становится железом» – аналогия сексуальных мыслей/порнографических фантазий c книгами, поскольку от того и другого трудно удержаться). Резюме: Stefaniw. The School of Didymus the Blind; Chin C. M. Grammar and Christianity in the Late Roman World. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2008; Leclercq J. The Love of Learning and the Desire for God: A Study of Monastic Culture / trans. C. Misrahi. New York: Fordham University Press, 1961. P. 58–60, 139–184; Medieval Grammar and Rhetoric: Language Arts and Literary Theory, AD 300–1475 / ed. R. Copeland, I. Sluiter. Oxford: Oxford University Press, 2009.

10. Lundhaug H. The Dishna Papers and the Nag Hammadi Codices: The Remains of a Single Monastic Library? // The Nag Hammadi Codices and Late Antique Egypt / ed. Lundhaug, L. Jenott. Tübingen: Mohr Siebeck, 2018. P. 329–386; Tannous. The Making of the Medieval Middle East. P. 160–180, 187–197, 210–215; Vocino G. A Peregrinus’s Vade Mecum: MS Bern 363 and the «Circle of Sedulius Scottus»// The Annotated Book in the Early Middle Ages: Practices of Reading and Writing / ed. M. Teeuwen, I. van Renswoude. Turnhout, Belgium: Brepols, 2017. P. 87–123, 97–100.

11. Труды Исаака в Турфане: Sims-Williams. An Ascetic Miscellany, E28/12. P. 25, выдержки из Isaac. Discourses 2.1. Понтиньи: Leclercq. The Love of Learning and the Desire for God. P. 316, цитирует Auxerre. Bibliothèque municipale 50, fol. 139v; см. также Walker. Ascetic Literacy. P. 316–324.

12. Ferreolus. Regula 19. Административные устремления: Bagnall R. The Educational and Cultural Background of Egyptian Monks // Monastic Education in Late Antiquity / ed. Larsen, Rubenson. P. 75–100. Непрочитанные книги: AP/GS 10.191; AP/PJ 10.114; AP/S 1.8.250, цитата слегка изменена в переводе Баджа на с. 73; другие варианты AP на арабском, эфиопском и славянском в Monastica database at https://monastica.ht.lu.se/; также см. Pachomian Prophecy of Apa Charour, процитировано в Lundhaug and Jenott, Monastic Origins of the Nag Hammadi Codices, 166.

13. Требуемое чтение: Precepts 139–140, 142 // Pachomian Koinonia 2:166; Regulations of Horsiesios 16 // Pachomian Koinonia 2:202. Для понимания простейшего способа обучения чтению см. Larsen L. I. «Excavating the Excavations» of Early Monastic Education // Monastic Education in Late Antiquity / ed. Larsen, Rubenson. P. 101–124. Текст и слух: Dilley P. C. Monasteries and the Care of Souls in Late Antique Christianity: Cognition and Discipline. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 110–147; Wortley J. How the Desert Fathers «Meditated» // Greek, Roman, and Byzantine Studies 46. 2006. P. 315–328. Иона: Paralipomena 29–30 // Pachomian Koinonia 2:53–55.

14. Dilley. Monasteries and the Care of Souls. P. 144–145; Koenig Y. Place et rôle de l’Écriture dans la prière individuelle des moines d’Égypte (IVe – Ve siècle) // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 2, Questions transversales / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2019. P. 239–252.

15. Пахомианское упорядочивание: Brakke. Demons and the Making of the Monk. P. 92, следуя Veilleux A. La liturgie dans le cénobitisme pachômien au quatrième siècle. Rome: Herder, 1968. P. 262–275. Литургические альтернативы: Jeffery P. Psalmody and Prayer in Early Monasticism // The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / ed. A. I. Beach, I. Cochelin. Cambridge: Cambridge University Press, 2020, 1:112–127. Богатый родительский дом: Evagrius. Antirrhetikos 3.22 (Ps. 83:11/84:11). О подходе Евагрия к самовоспитанию посредством священных текстов: Dysinger L. Psalmody and Prayer in the Writings of Evagrius Ponticus. Oxford: Oxford University Press, 2005.

16. Стоическое сопротивление мыслям: Sinkewicz R. E. Evagrius of Pontus: The Greek Ascetic Corpus. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 145–146; Hadot P. Exercices spirituels et philosophie antique, 2nd ed. Paris: Études Augustiniennes, 1987. P. 20–27, 66–68. Демонололгия Евагрия: Brakke D. Demons and the Making of the Monk: Spiritual Combat in Early Christianity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 48–77. Традиции манускриптов: Brakke, introduction to Antirrhetikos. P. 1–6, 41–44; Gressmann H., Lüdtke W. Euagrios Pontikos // Zeitschrift für Kirchengeschichte 35. 1914. P. 86–96; в более общем виде у Géhin P. D’Égypte en Mésopotamie: La réception d’Évagre le Pontique dans les communautés syriaques // Monachismes / ed. Jullien, Pierre. P. 29–49. Похожее (но более длинное) руководство, распространенное в сирийской традиции, Isaiah’s Akestikon: см. Logos 16 в редакции Draguet.

17. Barsanuphius. Letters 427; Graiver I. The Paradoxical Effects of Attentiveness // Journal of Early Christian Studies 24. 2016. P. 199–227.

18. Cassian. Collationes 1.17 (сознание в роли мельницы), 14.10 (formet). Контекст аргументов Кассиана: Leyser C. Lectio divina, oratio pura: Rhetoric and the Techniques of Asceticism in the Conferences of John Cassian // Modelli di santità e modelli di comportamento: Contrasti, intersezioni, complementarità / ed. G. Barone, M. Caffiero, F. Scorza. Turin: Rosenberg & Sellier, 1994. P. 79–105; cf. Krawiec R. Monastic Literacy in John Cassian: Toward a New Sublimity // Church History 81. 2012. P. 765–795.

19. Jeffery P. Monastic Reading and the Emerging Roman Chant Repertory // Western Plainchant in the First Millennium: Studies in the Medieval Liturgy and Its Music / ed. S. Gallagher, J. Haar, J. Nádas, T. Striplin. Aldershot, England: Ashgate, 2003. P. 45–103, 53–63; Puzicha M. Lectio divina–Ort der Gottesbegegnung // Erbe und Auftrage: Monastische Welt / ed. B. Archabbey. Beuron, Germany: Beuroner Kunstverlag, 2011. P. 245–263; Muehlberger E. Moment of Reckoning: Imagined Death and Its Consequences in Late Ancient Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 119–129; Kasumi Clements N. Sites of the Ascetic Self: John Cassian and Christian Ethical Formation. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 2020. P. 118–122; AP/GN, N. 185 (книга «становится железом» – также цитируется в n. 9 в этой главе). In corde/ore: RM 7.71; RB 5.17; Baudonivia. Vita Radegundis 8, 19 (среди множества прочих примеров).

20. Fichtenau. Monastisches und scholastisches Lesen. P. 325–329; Steve M. J. L’Île de Khārg: Une page de l’histoire du Golfe Persique et du monachisme oriental. Neuchâtel: Recherches et Publications, 2003. 106–108. Проверка книг: Precepts 25 // Pachomian Koinonia 2:149; Shenoute, Rules 245–46; Augustine. Praeceptum 5.9–10; Eugippius. Regula 1.123– 24; RB 48.15–16; Regula monasterii Tarnatensis 22.2–3; Isidore. Regula 8; monastery of St. John Stoudios, Rule 26 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents; и агиографический пример Bar-ʿIdta в его время в Изле: Abraham. History of Rabban Bar-ʿIdta, lines 146, 168–193. P. 173–176. Повреждение: Isidore. Regula 17. См. также Cassian. Collationes 1.6.2, 4.21 о владении книгами.

21. Различные подходы к чтению: Augustine. Ordo monasterii 3; Regula orientalis 24; Regula et instituta patrum 5; RM 50; Eugippius. Regula 1.10; So-Called Canons of Maruta 54.23 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Caesarius. Regula ad virgines 19; Caesarius. Regula ad monachos 14; Aurelian. Regula ad monachos 28; Regula monasterii Tarnatensis 9.5, 9.7; Ferreolus. Regula 19, 26; Isidore. Regula 5; Fructuosus. Regula 4; Donatus. Regula 20.1; Regula communis 10; Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 11; Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique 3.74–76, 3.83. Чтение во время заутрени: Hildemar. Expositio 10, его рекомендации базируются на той доле монахов, которая пыталась это делать! Переключение между чтением и работой/молитвой: Leander of Seville. De institutione virginum 15; Fructuosus. Regula 6. Воскресные дни: RM 75; RB 48. Обязательное к исполнению чтение: RM 15.28–37. Чтение против болтовни: Rules of Abraham of Kaškar 8 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents. Замена работы: Ferreolus. Regula 28. Чтение в процессе работы: Caesarius of Arles. Regula ad virgines 20; Leander of Seville. De institutione virginum 15; Donatus, Regula 20.7. За трапезой: Augustine. Ordo monasterii 7; Augustine. Praeceptum 3.2; Cassian. De institutis coenobiorum 4.17; RM 24; Eugippius. Regula 1.16; RB 38; Caesarius. Regula ad virgines 18; Caesarius. Regula ad monachos 9; Aurelian. Regula ad virgines 32; Aurelian. Regula ad monachos 48–49; Regula monasterii Tarnatensis 8.10–12; Regula Pauli et Stephani 18; Isidore. Regula 9; Fructuosus. Regula 3; Donatus. Regula 33.1–5; Jonas of Bobbio. Regula cuiusdam ad virgines 9.13–14; The Canons of the Persians 13 // Vööbus. Syriac and Arabic Documents; Dadisho. Canons 4, ibid.; Babai. Rules 6, ibid.; monastery of St. John Stoudios, Rule 28 // Thomas, Hero. Byzantine Monastic Foundation Documents.

22. Isidore of Seville. Regula 5; то же у Columbanus. Regula coenobialis, 223D, касательно того, чтобы не читать, если собираешься делать при этом что-то еще; Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique 3.68.

23. AP/G, Epiphanius of Cyprus 8 / trans. Ward. P. 58; Leander of Seville. Regula 15 (lines 542–545 in the Latin ed. of Campos Ruiz).

24. Regula communis 10 (lines 315–318 in the Latin ed. of Campos Ruiz). По поводу контекста см. Díaz P. C. Regula communis: Monastic Space and Social Context // Western Monasticism ante litteram: Spaces of Monastic Observation in Late Antiquity and the Early Middle Ages / ed. H. Dey, E. Fentress. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011. P. 117–135.

25. Аннотации: Steinová E. Notam superponere studui: The Use of Annotation Symbols in the Early Middle Ages. Turnhout, Belgium: Brepols, 2019; The Annotated Book in the Early Middle Ages / ed. Teeuwen, Renswoude; Linardou K. An Exercise in Extravagance and Abundance: Some Thoughts on the marginalia decorata in the Codex Parasinus graecus 216 // Graphic Devices and the Early Decorated Book / ed. M. P. Brown, I. H. Garipzanov, B. C. Tilghman. Woodbridge, UK: Boydell, 2017. P. 218–242. Седулий: Vocino. A Peregrinus’s Vade Mecum. P. 94–97. По поводу рисунков 11–12: Plummer C. On the Colophons and Marginalia of Irish Scribes // Proceedings of the British Academy 12. 1926. P. 11–44; McManus D. A Guide to Ogam. Maynooth, Ireland: An Sagart, 1997. P. 133 (похмелье); Hellmann M. Tironische Tituli: Die Verwendung stenographischer Marginalien zur inhaltichen Erschließung von Texten des frühen Mittelalters // The Annotated Book / ed. Teeuwen, Renswoude. P. 263–283, P. 271 (пример тиронской стенографии).

26. Саба: Mango. The Production of Syriac Manuscripts. P. 178; Wright W. Catalogue of Syriac Manuscripts in the British Museum Acquired since the Year 1838. London: Gilbert and Rivington, 1870, 1:15–17. Гислильдис: Mayr-Harting Н. Augustinus von Hippo, Chelles und die karolingische Renaissance: Beobachtungen zu Cod. 63 der Kölner Dombibliothek // Mittelalterliche Handschriften der Kölner Dombibliothek: Drittes Symposion. Cologne: Erzbischöfliche Diözesan– und Dombibliothek, 2010. P. 25–36; см. также Bischoff B. Die Kölner Nonnenhandschriften und das Skriptorium von Chelles // Mittelalterliche Studien: Ausgewählte Aufsätze zur Schriftkunde und Literaturegeschichte. Stuttgart: Hiersemann, 1961. 1:16–34; McKitterick R. Nuns’ Scriptoria in England and Francia in the Eighth Century // Francia 19, no. 1. 1989. P. 1–35, P. 2–4.

27. Parkes M. B. Pause and Effect: An Introduction to the History of Punctuation in the West. Berkeley: University of California Press, 1993. P. esp. 9–29; Everett N. Literacy from Late Antiquity to the Early Middle Ages, c. 300–800 AD // The Cambridge Handbook of Literacy / ed. D. Olson, N. Torrance. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 362–385; Gamble. Books and Readers in the Early Church. P. 48, 74, 203–204; Kiraz G. E. Dots in the Writing Systems of the Middle East // Near and Middle Eastern Studies at the Institute for Advanced Study, Princeton: 1935–2018 / ed. S. Schmidtke. Princeton: Gorgias Press, 2018. P. 265–275, esp. 268–271. Помпей: Parkes. Pause and Effect. P. 10.

28. Cassiodorus. Institutiones 1.15.12 (“quaedam viae sunt sensuum et lumina dictionum”). Лингвистическая обстановка на средневековом Западе: Wright R. A Sociophilological Study of Late Latin. Turnhout, Belgium: Brepols, 2002; Smith J. M. H. Europe after Rome: A New Cultural History, 500–1000. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 13–50.

29. AP/G / trans. Ward, xxxvi.

30. Пробелы, рубрикация, буквы, выделяющиеся размером: Parkes. Pause and Effect; Comparative Oriental Manuscript Studies: An Introduction / ed. A. Bausi et al. Hamburg: Comparative Oriental Manuscript Studies, 2015. esp. Р. 84–85, 148, 168–169, 202–205, 259–262. Перемена шрифтов и риторика: Kreiner. The Social Life of Hagiography in the Merovingian Kingdom. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 282–286. Обелюс: Renswoude I. van. The Censor’s Rod: Textual Criticism, Judgment, and Canon Formation in Late Antiquity in the Early Middle Ages // The Annotated Book / ed. Teeuwen, Renswoude. P. 555–595. Крестики: Hahn C. The Graphic Cross as Salvific Mark and Organizing Principle: Making, Marking, Shaping // Graphic Devices / ed. Brown et al. P. 100–126. Вдохновляющие рисунки: Palazzo É. Graphic Visualization in Liturgical Manuscripts in the Early Middle Ages: The Initial ‘O’ in the Sacramentary of Gellone // ibid. P. 63–79.

31. Слишком много чтения: Braulio of Saragossa. Vita Aemiliani 1; Bede. prefatory letter to Acca, In principium Genesis, lines 18–24 (p. 66 in Kendall’s translation); Hrabanus Maurus. preface to De rerum naturis, cols. 11–12; более общо в Blair A. M. Too Much to Know: Managing Scholarly Information before the Digital Age. New Haven: Yale University Press, 2010. P. 11–61. Библейские компиляции: Tischler M. M. Bibliotheca: Die Bibel als transkulturelle Bibliothek von Geschichte und Geschichten // Die Bibliothek–The Library–La Bibliothèque / ed. A. Speer, L. Reuke. Berlin: De Gruyter, 2020. P. 559–580. Отфрид и комментарии в столбик: Grifoni C. Reading the Catholic Epistles: Glossing Practices in Early Medieval Wissembourg // The Annotated Book / ed. Teeuwen, Renswoude. P. 705–742.

32. Grafton, Williams. Christianity and the transformation of the Book. P. 22–132; Crawford M. R. The Eusebian Canon Tables: Ordering Textual Knowledge in Late Antiquity. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 57–74.

33. Law T. M. La version syro-hexaplaire et la transmission textuelle de la Bible grecque // L’ancien Testament en syriaque / ed. Fr. Briquel Chatonnet, P. Le Moigne. Paris: Geuthner, 2008. P. 101–120; Комментарий Тимофея приведен в Ep. 71*// A Brief Outline of Syriac Literature / trans. Brock. P. 246.

34. Grafton, Williams. Christianity and the Book. P. 132–177; Burgess R. W., Kulikowski M. Mosaics of Time: The Latin Chronicle Traditions from the First Century BC to the Sixth Century AD, vol. 1, A Historical Introduction to the Chronicle Genre from Its Origins to the High Middle Ages. Turnhout, Belgium: Brepols, 2013. P. 119–126.

35. Reimitz H. History, Frankish Identity and the Framing of Western Ethnicity, 550–850. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 222–231.

36. Crawford. Eusebian Canon Tables; Carruthers. The Book of Memory. P. 174; McKenzie J., Watson F. The Garima Gospels: Early Illuminated Gospel Books from Ethiopia. Oxford: Mana al-Athar, 2016. P. 145–186.

37. Nees L. Graphic Quire Marks and Qur’anic Verse Markers in Frankish and Islamic Manuscripts from the Seventh and Eighth Centuries // Graphic Devices / ed. Brown et al. P. 80–99, P. 91–99; Nees. «Merovingian» Illuminated Manuscripts and Their Links with the Eastern Mediterranean World // East and West in the Early Middle Ages: The Merovingian Kingdoms in Mediterranean Perspective / ed. S. Esders, Y. Fox, Y. Hen, L. Sarti. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 297–317; Gilliot C. Creation of a Fixed Text // The Cambridge Companion to the Qur’ān / ed. J. Dammen McAuliffe. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 41–57, P. 47–48.

38. Непопулярные технологические усовершествования: Renswoude. The Censor’s Rod. P. 578; Mango. The Production of Syriac Mansucripts. P. 172. Странности: Reimitz. History, Frankish Identity and the Framing of Western Ethnicity. P. 226.

39. Телешоу: Hari J. Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention – and How to Think Deeply Again. New York: Crown, 2022. P. 89. Видеоигры: Gazzaley A., Rosen L. D. The Distracted Mind: Ancient Brains in a High-Tech World. Cambridge, MA: MIT Press, 2016. P. 89–92, 194–199.

40. O’Sullivan S. Reading and the Lemma in Early Medieval Textual Culture // The Annotated Book / ed. Teeuwen, Renswoude. P. 37–196.

5. ПАМЯТЬ

1. Cassian. Collationes 14.9–13, quotation 14.12 (“nunc mens mea poeticis illis uelut infecta carminibus illas fabularum nugas historiasque bellorum”). Также см. ibid. 7.4.2 (Серен о построении разума с помощью тщательно накопленных воспоминаний). Нестерой описал это пространство на основе описания, приведенного в Hebrews 9:4–5 о Ковчеге Завета и его содержимом; этот текст, в свою очередь, был адаптацией описания, приведенного в Hebrew Bible (e.g., Exodus 16:18, 25:18; 3 Kings 6:23–28).

2. Carruthers M. The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture, 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. esp. 217– 27 (этика и память); Carruthers. The Craft of Thought: Meditation, Rhetoric, and the Making of Images, 400–1200. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. (по поводу роли монахов в развитии мнемоники в раннем Средневековье).

3. Carruthers. Book of Memory. P. 153–194, quotation 153; Fitzgerald Johnson S. Literary Territories: Cartographical Thinking in Late Antiquity. Oxford: Oxford University Press, 2016; Merrills A. Geography and Memory in Isidore’s Etymologies // Mapping Medieval Geographies: Geographical Encounters in the Latin West and Beyond / ed. K. D. Liley, D. Birkholz. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 45–64; Brooks Hedstrom D. L. The Geography of the Monastic Cell in Early Egyptian Monastic Literature // Church History 78, no. 4. 2009. P. 756–791; Sennis A. Narrating Places: Memory and Space in Medieval Monasteries // People and Space in the Middle Ages, 300–1300 / ed. W. Davies, G. Halsall, A. Reynolds. Turnhout, Belgium: Brepols, 2006; Carruthers. Craft of Thought. P. 6–59, 272–276; Lauwers M. Constructing Monastic Space in the Early and Central Medieval West (Fifth to Twelfth Century) // The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / trans. M. Mattingly, ed. A. I. Beach, I. Cochelin. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. 1. P. 317–339, esp. P. 330; Cohen A. S. Monastic Art and Architecture, c. 700–1100: Material and Immaterial Worlds // ibid. P. 519–541, P. 525–533.

4. Bolman E. S. Late Antique Aesthetics, Chromophobia, and the Red Monastery, Sohag, Egyp // Eastern Christian Art 3. 2006. P. 1–24, quotation at 20; The Red Monastery Church: Beauty and Asceticism in Upper Egypt / ed. Bolman. New Haven and London: Yale University Press, 2016, esp. Bolman. A Staggering Spectacle: Early Byzantine Aesthetics in the Triconch. P. 119–127, 122 (Paul Silentiarios, “irresistible force”).

5. Hirschfeld Y. The Early Byzantine Monastery at Khirbet ed-Deir in the Judean Desert: The Excavations in 1981–1987 // Qedem 38 (1999): i–xii, 1–180, at plate IV and P. 107–112, 133–134; Cramp R. Wearmouth and Jarrow Monastic Sites, vol. 2. Swindon: English Heritage, 2006, esp. P. 163–166; Caballero Zoreda L. El conjunto monástico de Santa María de Melque (Toledo): Siglos VII–IX (Criterios seguidos para identificar monasterios hispánicos tardo antiguos) // Monjes y monasterios hispanos an la Alta Edad Media / ed. J. Angel García de Cortázar, R. Teja. Aguilar de Campoo, Spain: Fundación Santa María le Real–Centro de Estudios del Románico, 2006. P. 99–144, P. 121–138; Caballero. Un canal de transmission de lo clásico en la alta Edad Media española: Arquitectura y escultura de influjo omeya en la península ibérica entre mediados del siglo VIII e inicios del siglo X (1) // al-Qantara 15 (1994). P. 321–348, P. 339–342. Различные точки зрения на рабочие пространства монахов: Beat B. Klosterbaukunst des ersten Jahrtausends: Rhetorik versus Realität // Annali della Scuola Normale Superiore di Pisa: Classe di Littere e Filosofia, ser. 4, vol. 5. 2000. P. 317–342, esp. 330–336. Пахомий: Paralipomena 32 // Pachomian Koinonia 2:55–56 / trans. Vieilleux at p. 56. Цистерианцы: Carruthers. Craft of Thought. P. 84–87, 257–261.

6. Palazzo É. L’invention chrétienne des cinq sens dans la liturgie et l’art au Moyen Âge. Paris: Cerf, 2014; Pentcheva B. V. Hagia Sophia: Sound, Space, and Spirit in Byzantium. University Park: Pennsylvania State University Press, 2017; Carruthers M. The Experience of Beauty in the Middle Ages. Cambridge: Cambridge University Press, 2013; Carruthers. Craft of Thought. P. 116–170.

7. Анагогия: Dronke P. Imagination in the Late Pagan and Early Chrisian World: The First Nine Centuries A.D. Florence: SISMEL/Edizioni del Galluzzo, 2003. P. 5–24.

8. Cox Miller P. The Corporeal Imagination: Signifying the Holy in Late Ancient Christianity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2009. esp. P. 81–115 («интуитивное зрение», описанное Джеймсом Элкином, на с. 104); Kreiner. A Generic Mediterranean: Hagiography in the Early Middle Ages // East and West in the Early Middle Ages: The Merovingian Kingdoms in Mediterranean Perspective / ed. S. Esders, Y. Fox, Y. Hen, L. Sarti. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 202–217; Martínez Pizarro J. A Rhetoric of the Scene: Dramatic Narrative in the Early Middle Ages. Toronto: University of Toronto Press, 1989.

9. Life of St. Mary of Egypt 10–12 // Talbot. Holy Women of Byzantium / trans. M. Kouli. P. 76–77. См. Также анализ Ирины Думитреску латинской и староанглийской версий этого текста: The Experience of Education in Anglo-Saxon Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 129–156.

10. См. в особенности Betancourt R. Byzantine Intersectionality: Sexuality, Gender, and Race in the Middle Ages. Princeton: Princeton University Press, 2020. P. 1–14.

11. Например: Kitzinger B. The Cross, the Gospels, and the Work of Art in the Carolingian Age. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 99–196; McCloskey L. E. Exploring meditatio and memoria in Ireland through the Book of Durrow: Manuscript Illumination as the Intersection of Theological and Artistic Traditions // Eolas: The Journal of the American Society of Irish Medieval Studies 11. 2018. P. 32–59; Coon. Dark Age Bodies. P. 216–246. Обзоры: Weitzmann K. Late Antique and Early Christian Book Illumination. New York: George Braziller, 1977. P. 15–24, 73–127; Nees L. Early Medieval Art. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 153–171, 195–211.

12. Tilghman B. C. Patterns of Meaning in Insular Manuscripts: Folio 183r in the Book of Kells // Graphic Devices and the Early Decorated Book / ed. M P. Brown, I. H. Garipzanov, B. C. Tilghman. Woodbridge, UK: Boydell, 2017. P. 163–178.

13. RM 10; Eugippius. Regula 28; RB 7; John Climacus. Ladder of Divine Ascent. Первые три текста соотносятся с лестницей Иакова в книге Бытия Gen. 28:12; Иоанн добавляет к этому образ восхождения по ступеням в Ps. 83:6 (Ladder 30). См. также Zecher J. L. The Role of Death in The Ladder of Divine Ascent and the Greek Ascetic Tradition. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 36–48. Средневековый принцип разделения: Carruthers. Book of Memory. P. 99–152.

14. Palazzo. L’invention chrétienne des cinq sens, quotation at 42; Carruthers M. J. Ars oblivionialis, ars inveniendi: The Cherub Figure and the Arts of Memory // Gesta 48. 2009. P. 99–117; Bolzoni L. The Web of Images: Vernacular Preaching from Its Origins to St Bernardino da Siena / trans. C. Preston, L. Chien. Aldershot, England: Ashgate, 2004. P. 126–135. «Шесть крыл» переведены B. Balint в The Medieval Craft of Memory / ed. Carruthers, Ziolkowski. P. 82–102 (там текст приписывается Алану Лилльскому).

15. Исскуство запоминания в высоком Средневековье: Carruthers. Book of Memory. P. 153–194, 274–337.

16. Foer. Moonwalking with Einstein: The Art and Science of Remembering Everything. New York: Penguin, 2011; Foer. How I Learned a Language in 22 Hours // The Guardian, November 9, 2012, https://www.theguardian.com/education/2012/nov/09/learn-language-in-three-months.

17. Carruthers. Craft of Thought, esp. P. 77–81, 116–133; Fulton R. Praying with Anselm at Admont: A Meditation on Practice // Speculum 81. 2006. P. 700–733; Puzicha M. Lectio divina–Ort der Gottesbegegnung // Erbe und Auftrage: Monastische Welt / ed. B. Archabbey. Beuron, Germany: Beuroner Kunstverlag, 2011. P. 245–263; Robertson D. Lectio divina: The Medieval Experience of Reading. Collegeville, MN: Liturgical Press, 2011. Цветы, лекарства и переосмысленные воспоминания – метафоры Алкуина (но не только его одного): Cavadini J. C. A Carolingian Hilary // The Study of the Bible in the Carolingian Era / ed. C. Chazelle, B. Van Name Edwards. Turnhout, Belgium: Brepols, 2003. P. 133–140, P. 133; Carruthers. Craft of Thought. P. 117–120.

18. См. таксономии в Eifring H. Types of Meditation // Asian Traditions of Meditation / ed. Eifring. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2016. P. 27–47; Eifring H., Holen A. The Uses of Attention: Elements of Meditative Practice // Hindu, Buddhist, and Daoist Meditation: Cultural Histories / ed. Eifring. Oslo: Heremes Academic Publishing, 2014. P. 1–26. Медитация буддиста ca. 400–700 CE: Greene E. M. Chan before Chan: Meditation, Repentance, and Visionary Experience in Chinese Buddhism. Honolulu: Kuroda Institute and University of Hawai’i Press, 2021. esp. P. 110–158.

19. См. поздние античные античные комментарии, вызванные чтением 2 Cor. 10:13: Ambrosiaster, In epistulas ad Corinthios, P. 276–77; Pelagius. Ad Corinthios II, P. 287–88. По поводу возможности датировки RM седьмым веком см. Diem. The Pursuit of Salvation: Community, Space, and Discipline in Early Medieval Monasticism. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021. P. 273, 326, 331–345.

20. RM, prologue, quoting Ps. 2:9, 1 Cor. 4:21, Ps. 44:7–8, Ps. 88:33. RM цитирует псалмы из версии Библии Vetus Latina, поэтому я внес несколько незначительных изменений в перевод Дуэя Реймса Чаллонера (основанный на Вульгате).

21. См. в особенности Илария из Пуатье, Tractatus super Psalmos 2.34–38. P. 61–63 (пасторальное чтение девственницы); Jerome. Commentarioli in Psalmos 2. P. 181–182 (следование Господу); Augustine. Enarrationes in psalmos 44:17–18, P. 505–506 in Dekkers and Fraipont’s Latin ed. (управление как дисциплина, жезл как Христос); Pelagius. Ad Corinthios II, P. 150 (с отсылкой на антигероев монашества Анания и Сапфиру); Arnobius the Younger. Commentarii in Psalmos 44, P. 62–65 (отречение); Cassiodorus. Expositio psalmorum 2.10, 88.33, vol. 1, P. 46–47 (сила и справедливость) and vol. 2, P. 813 (различные формы божественного послушания) in Adriaen’s Latin ed.

22. Bede. Vita Cuthberti 8; Shemʿon d-Taybutheh. Mystical Works 169b / trans. Mingana. P. 20. Экзегетическая медитация как отвлечение: Bitton-Ashkelony B. Pure Prayer and Ignorance: Dadishoʿ Qatraya and the Greek Ascetic Legacy // Studi e materiali di storia delle religioni 78, 1. 2012. P. 200–226, P. 214–218; Chialà S. Les mystiques syro-orientaux: Une école ou une époque? // Les mystiques syriaques / ed. A. Desreumaux. Paris: Geuthner, 2011. P. 63–78, P. 72–76.

23. Weaver E. Premodern and Postcritical: Medieval Enigmata and the Hermeneutic Style // New Literary History 50.1. 2019. P. 43–64, «изумление» P. 53; Aldhelm, Aenigmata 41 (подушка), 42 (страус), 62 (пузырь), constellations passim.

24. Заметки: Schiegg M. Source Marks in Scholia: Evidence from an Early Medieval Gospel Manuscript // The Annotated Book in the Early Middle Ages: Practices of Reading and Writing / ed. M. Teeuwen, I. van Renswoude. Turnhout, Belgium: Brepols, 2017. P. 237–261, P. 238, 243; Cevolini A. Making notae for Scholarly Retrieval: A Franciscan Case Study // ibid. P. 343–367, P. 351; Carruthers. Book of Memory. P. 3–8, 243–257. Больше о Рабане и его играх ума: Coon L. L. Dark Age Bodies: Gender and Monastic Practice in the Early Medieval West. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010. P. 13–41, 216–246. Библиотека Фульда при Рабане: Raaijmakers J. The Making of the Monastic Community of Fulda, c. 744–c. 900. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. Р. 189–198.

25. Выдержка из Рабана Мавра, De rerum naturis, 206–207. Источник Рабана для этого параграфа – Исидор, Etymologiae 8.1.25–26 (в который также включен отрывок из Горация: Послания 1.2.26).

26. Источник Рабана для этого параграфа: Clavis sanctae scripturae 12.2.15 (отсылка к Левиту 11:7); ibid. 12.2.17 (цитируя 2 Peter 2:22), с небольшими отличиями.

27. Источник Рабана для этого параграфа: Bede. In epistolas VII catholicas, P. 275–76 (само по себе краткое извлечение из Григория Великого, Regula pastoralis 1.30).

28. Источники Рабана для этого параграфа: Clavis sanctae scripturae 12.2.16 (Matthew 7:6, 8:31); ibid. 12.2.18 (Luke 15:15); ibid. 12.2.20 (Psalm 16:14); Augustine. Enarrationes in psalmos 16 (Psalm 16:14 and Matthew 27:25); Cassiodorus. Expositio psalmorum 16.14 (Psalm 16:14 and Matthew 27:25); Clavis sanctae scripturae 12.2.19 (Proverbs 11:22); ibid. 12.2.21 (Isaiah 65:4). Также см. Shachar I. The Judensau: A Medieval Anti-Jewish Motif and Its History. London: Warburg Institute, 1974. P. 8–10.

29. E.g., “Caueat lector bonus ne suo sensui obtemperet scripturas, sed scripturis sanctis obtemperet sensum suum”: Regula cuiusdam patris ad monachos 1 (перекликается с Cassian. De institutis coenobiorum 7.16).

30. Рабан в контексте каролингской религиозной полемики: Verstrepen J.-L. Raban Maur et le Judaïsme dans son commentaire sur le quatre livres des Rois // Revue Mabillon 68. 1996. P. 23–55; Albert B.-S. Adversus Iudaeos in the Carolingian Empire // Contra Iudaeos: Ancient and Medieval Polemics between Christians and Jews / ed. O. Limor, G. Stroumsa. Tübingen: Mohr Siebeck, 1996. P. 119–142; Albert B.-S. Anti-Jewish Exegesis in the Carolingian Period: The Commentaries on Lamentations of Hrabanus Maurus and Pascasius Radbertus // Biblical Studies in the Early Middle Ages / ed. C. Leondari, G. Orlandi. Florence: SISMEL/Edizioni del Galluzzo, 2005. P. 175–192; Heydemann G. The People of God and the Law: Biblical Models in Carolingian Legislation // Speculum 95. 2020. P. 89–131.

31. Варсонофий и Иоанн. Letters 60 (где Евфимий отождествляет себя с гадаринской свиньей в синопических евангелиях, уподобляя свои мысли демонам, вселившимся в стадо свиней).

32. Субъективность: Fitzgerald Johnson S. Literary Territories, esp. P. 1–16, 29–60; Kreiner. Legions of Pigs in the Early Medieval West. New Haven: Yale University Press, 2020. P. 69–77.

33. Eucherius of Lyon. Instructionum libri duo, preface; Silvas A. M. Введение к The Asketikon of St Basil the Great. Oxford: Oxford University Press, 2005; Long M. Monastic Practices of Shared Reading as Means of Learning // The Annotated Book in the Early Middle Ages / ed. Teeuwen, Renswoude. P. 501–528 (Григорий Великий, Алкуин, Рудольф из Фульда – ученик Рабана); Fox M. Alcuin the Exegete: The Evidence of the Quaestiones in Genesim // The Study of the Bible in the Carolingian Era / ed. Chazelle, Edwards. P. 39–60; Lundhaug H. Memory and Early Monastic Literary Practices: A Cognitive Perspective // Journal of Cognitive Historiography 1. 2014. P. 98–120. Моменты обучения: Ferrandus. Vita Fulgentii 24; Isidore. Regula 8; Vita Geretrudis 3.

34. «Meditatio sancta de corde non cesset»: Caesaerius of Arles. Regula ad virgines 18; повторяется у Aurelian of Arles. Regula ad virgines 20; Aurelian, Regula ad monachos 24. Подобные построения в Isidore. Regula 3; Jonas of Bobbio. Regula cuiusdam ad virgines 12.10–11. Феофил: Godlewski W. Monastic Life in Makuria // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 1, L’état des sources / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2015. P. 81–97, P. 83–85.

35. Текст Гуго: Libellus de formatione arche. Викторинская историография: Crossnoe M. «Devout, Learned, and Virtuous»: The History and Histories of the Order of St. Victor // A Companion to the Abbey of St. Victor in Paris / ed. H. Feiss, J. Mousseau. Leiden: Brill, 2018. P. 1–51; Vones-Liebenstein U. Similarities and Differences between Monks and Regular Canons in the Twelfth Century // The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West / ed. Beach, Cochelin, 2:766–782. В защиту аргумента, что текст Гуго представлял собой серию лекций о реальном изображении: Conrad R. The Mystic Ark: Hugh of St. Victor, Art, and Thought in the Twelfth Century. New York: Cambridge University Press, 2014. В защиту аргумента, что это чисто ментальное построение: Carruthers. Craft of Thought. P. 243–246; Carruthers. Book of Memory. P. 293–302.

36. Ной: Leclercq J. Otia monastica: Études sur le vocabulaire de la contemplation au Moyen Âge. Rome: Pontificium Institutum S. Anselmi, 1963. P. 87–88. По поводу ковчега как решения проблемы нестабильности: Hugh. De arca Noe 1.1 – парный текст к его Libellus.

37. В модели Рудольфа (The Mystic Ark) покрыт только верхний этаж строения. Но бревна, идущие от самых дальних и нижних углов ковчега до края столба, создают плоскости, напоминающие наклонные стены или крышу: см. Libellus de formatione arche. P. 124–126 in Sicard’s Latin ed.

38. Hugh of St. Victor. Didascalion 3.10: “delectatur enim quodam aperto decurrere spatio.”

39. Cassian. Collationes 10.8–14 (Ps. 69:2/70:2); см. также Leyser C. Lectio divina, oratio pura: Rhetoric and the Techniques of Asceticism in the Conferences of John Cassian // Modelli di santità e modelli di comportamento: Contrasti, intersezioni, complementarità / ed. G. Barone, M. Caffiero, F. Scorza. Turin: Rosenberg & Sellier, 1994. P. 79–105, P. 88; Bitton-Ashkelony B., Kofsky A. The Monastic School of Gaza. Leiden: Brill, 2006. P. 168–174, 176–182.

40. Bohairic Life of Pachomius 105 // Pachomian Koinonia 1:146. Пртивоположные точки зрения в AP/G Theodora 8; AP/PJ 11.13 (John the Short).

6. РАЗУМ

1. Gregory, Dialogi 2.3.5–9 (cogitationis lapsum at 2.3.9); Isaac of Nineveh. Discourses 2.3.4.65 (= Centuries on Knowledge 4.65)// Syriac Fathers / trans. Brock, p. 267. Рассеяние как опьянение: Cassian. Collationes 4.2, 10.13; Isaac of Nineveh. Discourses 2.5.4. Усиленная концентрация как опьянение: Pseudo-Macarius. Logoi 8.4 (collection 2); Isaac of Nineveh. Discourses 2.10.35; John of Dalyatha. Letters 7.1; Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique 3.94. Последняя метафора повсеместно встречается в восточно-сирийской мистической литературе, хотя тема мистического опьянения восходит к еврейскому философу Филону Александрийскому: см. Lewy H. Sobria ebrietas: Untersuchungen zur Geschichte der antiker Mystik. Giessen, Germany: Töpelmann, 1929.

2. Abraham of Nathpar. On Prayer 4 // Syriac Fathers / trans. Brock. P. 194; также Behishoʿ Kamulaya. Memre 3, p. 295 (= 54a).

3. Basil. Great Asketikon, LR 15.3; Weaver E. Performing (In)Attention // Representations 152. 2020. P. 1–24.

4. ʿEnanishoʿ. Book of Paradise 2.21. P. 390; Dadishoʿ Qatraya. Compendious Commentary 60–61; похожее у Geʿez version, Filekseyus 30.

5. Andrei Sala T. Eyes Wide Shut: Surveillance and Its Economy of Ignorance in Late Antique Monasticism // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle) / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert, vol. 2, Questions transversales. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2019. P. 283–300, цитата из Шенуте Р. 289 (= Canons 3, ZC 302–303).

6. Dorotheus. Didaskalia 11.120; Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 191a / trans. Mingana. P. 54.

7. E.g., AP/GN, N. 56, 227; AP/S 1.8.249; Roose K. Futureproof: 9 Rules for Humans in an Age of Automation. New York: Random House, 2021. e.g., P. 168, 172–175. О семантическом диапазоне слова «разборчивость» см. Rich A. D. Discernment in the Desert Fathers: Diakrisis in the Life and Thought of Early Egyptian Monasticism. Bletchley, England: Paternoster, 2007.

8. Dorotheus. Didaskalia 9.99; Cassian. Collationes 1.19–21, 2.5 (по поводу важности контекста; см. также 21.11–17), 2.7 (Авраамические заблуждения).

9. Dorotheus. Didaskalia 3.40; Columbanus. Regula Columbani 8; Barsanuphius and John. Letters 407–408. О неопределенности как неотъемлемой части проницательности см. в особенности Perrone L. «Trembling at the Thought of Shipwreck»: The Anxious Self in the Letters of Barsanuphius and John of Gaza // Between Personal and Institutional Religion: Self, Doctrine, and Practice in Late Antique Eastern Christianity / ed. B. Bitton-Ashkelony, Perrone. Turnhout, Belgium: Brepols, 2013. P. 9–36. Наставничество: см. гл. 2, и также Rich. Discernment. P. 189–202.

10. Философ David J. Chalmers провел подобное сравнение в Reality+: Virtual Worlds and the Problems of Philosophy. New York: Norton, 2022. P. 51–55, 452–453.

11. Семейное сходство демонических каверз и современной одержимости см. Graiver I. Asceticism of the Mind: Forms of Attention and Self-transformation in Late Antique Monasticism. Toronto: Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 2018. P. 129–162. «Парализован анализом»: Kross E. Chatter: The Voice in Our Head, Why It Matters, and How to Harness It. New York: Crown, 2021. P. 27.

12. Вышибала: Hari J. Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention – and How to Think Deeply Again. New York: Crown, 2022, интервью с Газзали на с. 43–44. Гнездование: John of Apamea. Letter to Hesychius 41–42 // Brock. Syriac Fathers. Прорастание: Cassian. Collationes 4.3. Пестициды: Ferreolus. Regula 9 («ne in mente sua bonum semen sparsum enecet adulterina permixtio»).

13. Hildemar. Expositio, prol.28; Dorotheus. Didasaklia 3.42.

14. Evagrius. Peri logismon 19 / trans. Sinkewicz. P. 166; см. также Foucault M. Les aveux de la chair / ed. F. Gros, vol. 4 of Histoire de la sexualité. Paris: Gallimard, 2018. P. 140–142.

15. John of Apamea. Letter to Hesychius 41 / trans. Brock. P. 91; AP/G Poemen 93 / trans. Ward. P. 180 (метафора Пимена приведена во введении); Graiver I. The Paradoxical Effects of Attentiveness // Journal of Early Christian Studies 24. 2016. P. 199–227, P. 216–227; Graiver. «I Think» vs. «The Thought Tells Me»: What Grammar Teaches Us about the Monastic Self // Journal of Early Christian Studies 25. 2017. P. 255–279.

16. AP/GN, N. 104 / trans. Wortley. P. 76–77; John Climacus. Klimax 4 / trans. Luibheid, Russell. P. 113. Скученность: Evagrius. Ad monachos 14, 37, 98; Isidore. Regula 6; Leyser C. Authority and Asceticism from Augustine to Gregory the Great. Oxford: Clarendon, 2000. P. 95–100.

17. Origen. Peri euches 31–32, цитата P. 32 / trans. Greer. P. 168; Perrone L. La preghiera secondo Origene: L’impossibilità donate. Brescia: Morcelliana, 2011. esp. P. 51–122, 321–322, 530–545 (о столь же платонической уверенности Климента Александрийского); Bitton-Ashkelony B. The Ladder of Prayer and the Ship of Stirrings: The Praying Self in Late Antique East Syrian Christianity. Leuven: Peeters, 2019. P. 21–51. Не то чтобы неоплатоники никогда не отвлекались: философ Порфирий считал исключительным то, что его учитель Плотин – ведущий представитель позднеантичного платонизма – не отвлекался от своих сокровенных мыслей во время бесед с другими людьми («Жизнь Плотина 8»). Но беседы и другие формы рабочего дня философа, конкурирующие с созерцанием, не были тем же самым, что ум, борющийся во время молитвы. Cassian. Collationes 11.6–8.

18. Sahdona. Book of Perfection 2.8.3 // Syriac Fathers / trans. Brock. P. 202; John Climacus. Klimax 4 / trans. Luibheid, Russell. P. 104–105 (см. Ps. 95:6).

19. Basil. Great Asketikon, LR 5.3.82–93; AP/G Antony 35 / trans. Ward. P. 8; Cassian. Collationes 1.4–5; AP/G Dioscorus 1; AP/GN, N. 92 / trans. Wortley. P. 73.

20. Разговор: Sahdona. Book of Perfection 2.8.25 // Brock. Syriac Fathers. Люди при власти, судьи: Basil. Great Asketikon, SR 21. P. 201, 306; Pseudo-Macarius. Logoi 15.19 (collection 2); Cassian. Collationes 23.6.2; Theodoret. Historia religiosa 21.33; Gerontius. The Life of Melania the Younger 42; RB 20; Donatus. Regula 18; On Prayer // Brock. Syriac Fathers. P. 175; Hildemar. Expositio 52. Эта стратегия может происходить из Origen. Peri euches 8.2: см. Perrone. La preghiera secondo Origene. P. 160–163. Дистанцирование: Kross. Chatter. P. 51–61.

21. Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 171b / trans. Mingana. P. 23; Shemʿon. Profitable Counsels 20 / trans. Kessel, Sims-Williams. P. 293 (см. также P. 285); AP/GN, N. 548 (“graft” trans. Wortley, p. 373); Cassian, Collationes 9.27–32; Barsanuphius and John. Letters 237.

22. Hadot P. Exercices spirituels // Exercices spirituels et philosophie antique, 2nd ed. Paris: Études Augustiniennes, 1987. P. 13–58, 37–47; Muehlberger E. Moment of Reckoning: Imagined Death and Its Consequences in Late Ancient Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2019, классическая педагогика с. 129–142, цитата 132 (= Libanius. Progymnasamata 24); Zecher J. L. The Role of Death in The Ladder of Divine Ascent and the Greek Ascetic Tradition. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 52–79.

23. Cassian. Collationes 23.9; Babai. Letter to Cyriacus 55 // Brock. Syriac Fathers; Dadisho. Shelya, 54a–55a.

24. John Climacus. Klimax 6; то же у Anastasios of Sinai. Eratopokriseis 17; Zecher. The Role of Death. P. 217; Evagrius. Praktikos 29 / trans. Sinkewicz. P. 102–103. В более общем см. Bernstein A. E. Hell and Its Rivals: Death and Retribution among Christians, Jews, and Muslims in the Early Middle Ages. Ithaca: Cornell University Press, 2017. P. 67–98.

25. Ангелы: AP/GN, N. 487 / trans. Wortley. P. 319 (подобное у Isaiah. Asketikon 2.9 и Dadishoʿ Qatraya. Commentaire du livre d’abba Isaïe 2.10); Bohairic Life of Pachomius 114 // Pachomian Koinonia 1:167–168; RM 10.92–120 (drawing on Passio Sebastiani 13, in PL 17:1027). См. в более общем виде Leclercq J. The Love of Learning and the Desire for God: A Study of Monastic Culture / trans. C. Misrahi. New York: Fordham University Press, 1961. P. 65–86.

26. John Climacus. Klimax 4 (печь), 7 (постели) / trans. Luibheid, Russell. P. 96, 138; Jolivet-Lévy C. La vie des moines en Cappadoce (VIe–Xe siècle): Contribution à un inventaire des sources archéologiques // La vie quotidienne des moines en Orient et en Occident (IVe – Xe siècle), vol. 1, L’état des sources / ed. O. Delouis, M. Mossakowska-Gaubert. Cairo and Athens: Institut Français d’Archéologie Orientale and École Française d’Athènes, 2015. P. 215–249, Симеон P. 291–320.

27. AP/GN, N. 135. См. также: Dilley P. C. Monasteries and the Care of Souls in Late Antique Christianity: Cognition and Discipline. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 148–185; Zecher. The Role of Death. P. 104–109.

28. Isaac of Nineveh. Discourses 1.58.407 / trans. Wensinck. P. 273; Antony of Choziba. Bios Georgiou 1.5 / trans. Vivian, Athanassakis. P. 38 (рыболовный крючок); John of Apamea. Letter to Hesychius 68 / trans. Brock, Syriac Fathers, 97; John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints 13 / trans. Brooks, 1:202.

29. Burkeman O. Four Thousand Weeks: Time Management for Mortals. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2021. esp. P. 57–69.

30. Gregory. Dialogi 2.35. О влиянии стоиков и неоплатоников см. Courcelle P. La vision cosmique de saint Benoît // Revue d’Études Augustiniennes et Patristiques 13. 1967. P. 97–117. О значении ночного времени см. Basilius Steidle. Intempesta noctis hora: Die mitternächtliche ‘kosmische Vision’ St. Benedikts (Dial. 2,25.2) // Benediktinische Monatschrift 57. 1981. P. 191–201.

31. Visio Baronti 11, 13; Jonas. Vita Columbani 2.12; Vita Sadalbergae 26; Gregory. Dialogi 4.50.6.

32. Boniface. Letters 10 (quotation p. 8 in Tangl’s Latin ed.). Другие призывы к разборчивости во снах и видениях: Rich. Discernment. P. 184–188. Раннесредневековый Китай: Greene E. M. Chan before Chan: Meditation, Repentance, and Visionary Experience in Chinese Buddhism. Honolulu: Kuroda Institute and University of Hawai’i Press, 2021. esp. P. 57–109.

33. Об увеличении объема визионерской литературы в раннем Средневековье: Carozzi C. Le voyage de l’âme dans l’Au-delà d’après la littérature latine (Ve–XIIIe siècle). Rome: École Française de Rome, 1994. P. 13–297; Dal Santo M. Debating the Saints’ Cult in the Age of Gregory the Great. Oxford: Oxford University Press, 2012. esp. P. 21–148; Kreiner. Autopsies and Philosophies of a Merovingian Life: Death, Responsibility, Salvation // Journal of Early Christian Studies 22. 2014. P. 113–152; Brown P. The Ransom of the Soul: Afterlife and Wealth in Early Western Christianity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015. esp. P. 65–79, 158–167, 197–204. Прецеденты в поздней Античности: Muehlberger. Moment of Reckoning. P. 147–182.

34. Bitton-Ashkelony. The Ladder of Prayer; Bitton-Ashkelony B. Pure Prayer and Ignorance: Dadishoʿ Qatraya and the Greek Ascetic Legacy // Studi e materiali di storia delle religioni 78, 1. 2012. P. 200–226, «внимательно молящийся» P. 204; Perrone. La preghiera. P. 564–587; Stewart C. Imageless Prayer and the Theological Vision of Evagrius Ponticus // JECS 9. 2001. P. 173–204.

35. Berti V. L’Au-delà de l’âme et l’en-deça du corps: Approches d’anthropologie chrétienne de la mort dans l’Église syro-orientale. Fribourg: Academic Press Fribourg, 2015. P. 73–135, цитата на с. 123. Образование и обмен знаниями: Chialà S. Les mystiques syro-orientaux: Une école ou une époque? // Les mystiques syriaques / Ed A. Desreumaux. Paris: Geuthner, 2011. P. 63–78.

36. Дадишо Катрайя имел свою точку зрения по данному вопросу: Bitton-Ashkelony. Pure Prayer and Ignorance. P. 209–214.

37. Isaac of Nineveh. Discourses 3.9.9–11, 3.9.15. Григорий и экзегетическое видение: Leyser С. Authority and Asceticism from Augustine to Gregory the Great. Oxford: Clarendon, 2000. P. 181–185. По поводу подобных взглядов Евагрия и Кассиана см. Dysinger L. Psalmody and Prayer in the Writings of Evagrius Ponticus. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 59–60, 62–103.

38. Asterius. Liber ad Renatum 9.19 («Ut de praemio futurae uitae taceam, quam magnum est huic solo fixis haerere uestigiis, et animum per caelum cum sideribus ambulare!»); AP/GN, N. 371 / trans. Wortley. P. 241; John of Dalyatha. Memre 6.16, 8.8; Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique 4.140; Shemʿon d-Taybutheh. Book of Medicine 166a; Joseph Hazzaya. On Spiritual Prayer // Brock. Syriac Fathers. P. 316–317.

39. John of Dalyatha. Memre 1.3; Mar Shamli. Letter 9; Columbanus. Sermones 1.4 («Qui enim, rogo, terrena ignorat, caelestia cur scrutatur?»); Isaac of Nineveh. Discourses 3.5.6 / trans. Chialà P. 44, Hansbury P. 321; Behishoʿ Kamulaya. Memre 3 / trans. Blanchard. P. 306–7 (68a); также см. Stewart C. Cassian the Monk. New York: Oxford University Press, 1998. P. 51–54, о прогрессивном созерцании согласно Евагрию и Кассиану. По поводу датировки трудов Бехишо концом VIII века см. Chialà S. La Lettre de Mar Šamli à un de ses disciples: Écrit inédit d’un auteur méconn // Le Muséon 125. 2012. P. 35–54, P. 40–45. О семантическом диапазоне madʿa в тот период: Büttner W. «Gottheit in uns»: Die monastische und psychologische Grundlegung der Mystik nach einer überlieferten Textkollektion aus Werk des Šem’on d-T· aibuteh. Wiesbaden: Harrassowitz, 2017. P. 210–216, 286–298.

40. Behishoʿ Kamulaya. Memre 3, p. 309 (72a); Gregory. Dialogi 4.1.1.

41. Evagrius. Peri logismon 40 / trans. Sinkewicz. P. 180; Evagrius. Scholia on the Psalms 8 on Ps. 138:16 // Psalmody and Prayer / trans. Dysinger. P. 175, и в более общем виде P. 172–184; Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique 5.142.

42. Philoxenus of Mabbug. Excerpt on Prayer // Brock. Syriac Fathers. P. 129; Barsanuphius and John. Letters 207 / trans. Chryssavgis, 1:215; Bitton-Ashkelony. The Ladder of Prayer. P. 198 (Иосиф Хаззайя); John of Dalyatha. Memre 6.15; Isaac of Nineveh. Discourses 1.22 // Syriac Fathers / trans. Brock. P. 257.

43. Ступор (temha) и прекращение молитвы: Beulay R. L’enseignement spirituel de Jean de Dalyatha, mystique syro-oriental du VIIIe siècle. Paris: Beauchesne, 1990. P. 215–239.

44. Isaac of Nineveh. Discourse 2.32.5 / trans. Brock. P. 143; Behisho. Memre 4. P. 326–327 (91a); см. также Bitton-Ashkelony, Ladder of Prayer, 88–101 (Исаак Ниневийский), 174 (Джон Дальятский), 197–203 (Иосиф Хаззайя); Joseph Hazzaya. Letter 49 // John of Dalyatha, Letters / trans. Hansbury. P. 298. Евагрий не обсуждает пределы разума в состоянии чистой молитвы: Bitton-Ashkelony B. The Limit of the Mind (nous): Pure Prayer according to Evagrius Ponticus and Isaac of Nineve // Zeitschrift für antikes Christentum 15, no. 2. 2011. P. 291–321. Концепт потока был впервые разработан физиологом Mihaly Csikszentmihalyi: Beyond Boredom and Anxiety: The Experience of Play in Work and Games. San Francisco: Jossey-Bass, 1975, со ссылкой на Isabella Csikszentmihalyi.

45. Cassian. Collationes 23.5.7–9 (labere, decidere, lubricis cogitationibus, conruere, abducere); Isaac of Nineveh. Discourses 2.5.4 / trans. Brock. P. 7.

46. Mar Shamli. Letter 13; Joseph Hazzaya. Letter 49 // John of Dalyatha. Letters; Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell 17 (см. также Isaac of Nineveh. Discourses 1.72.495, тоже цитирующего Макария).

47. Isaac of Nineveh. Discourses 2.3.2.18 (= Centuries on Knowledge 2.18); Büttner. Gottheit in uns. P. 132–134, 299–300; Beulay. L’enseignement spiritual. P. 423–464; Khayyat, введение к John of Dalyatha. Les homélies I–XV. P. 13–23; Bitton-Ashkelony. The Ladder of Prayer. P. 159–188.

48. Basil. Hexaemeron 8.2. Августин: Muehlberger. Moment of Reckoning. P. 65–104 («симуляция смерти» P. 68). Шпилька: Kirin A., Marsengill K. Modernism Foretold: The Nadler Collection of Late Antique Art from Egypt. Athens, GA: Georgia Museum of Art, 2020. P. 59, 194–195 catalog no. 52. О склонности позднеантичного и раннего Средневековья к скалярному мышлению: Kreiner. Legions of Pigs in the Early Medieval West. New Haven: Yale University Press, 2020. P. 44–77.

49. Brown P. The Body and Society: Men, Women, and Sexual Renunciation in Early Christianity. New York: Columbia University Press, 1988. P. 235–240; Foucault M. Les aveux de la chair. P. 106–145; Cohen J. Attention: Dispatches from a Land of Distraction. New York: Random House, 2018. P. 558.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

1. The Parting of Body and Soul // Necrosima / trans. Burgess. P. 29.

2. В оригинале:

The soul having left the body,

Is in great suffering,

And feels much grief;

And she is distracted

Hither and thither,

As to her destination;

For the evil spirits desire

That she should go with them

Into the midst of Gehennah;

And the angels also,

That she should journey with them,

To the region of light

Kohn L. Monastic Life in Medieval Daoism: A Cross-Cultural Perspective. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2003. P. 185 (отвлеченные слушатели и литургии); Greene E. M. Chan before Chan: Meditation, Repentance, and Visionary Experience in Chinese Buddhism. Honolulu: Kuroda Institute and University of Hawai’i Press, 2021. P. 159–160, 174–176 (пьянство и секс); Greene. The Secrets of Buddhist Meditation: Visionary Meditation Texts from Early Medieval China. Honolulu: Kuroda Institute and University of Hawai’i Press, 2021. P. 61–69, 81–86 (физические и психические риски). Распространение источников: Kohn. Monastic Life in Medieval Daoism, esp. P. 203–225; Greene. Chan before Chan; Heirman A., Torck M. A Pure Mind in a Clean Body: Bodily Care in Buddhist Monasteries of Ancient India and China. Ghent: Academia Press, 2012. (монашеские правила/vinayas).

3. Moschos. Pratum spirituale 130 / trans. Wortley. P. 108. Современная диагностика: см., e.g., Hari J. Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention and How to Think Deeply Again. New York: Crown, 2022; Gazzaley A., Rosen L. D. The Distracted Mind: Ancient Brains in a High-Tech World. Cambridge, MA: MIT Press, 2016; Danckert J., Eastwood J. D. Out of My Skull: The Psychology of Boredom. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020. esp. P. 42–43, 90–100, 148–157; Newport C. A World without Email: Reimagining Work in an Age of Communication Overload. New York: Portfolio/Penguin, 2021.

4. Rubenson S. The Formation and Re-Formation of the Sayings of the Desert Fathers // Studia Patristica 55. 2013. P. 3–22; Smith Z. B. Philosopher-Monks, Episcopal Authority, and the Care of the Self: The Apophthegmata Patrum in Fifth-Century Palestine. Turnhout, Belgium: Brepols, 2017; Bitton-Ashkelony B., Kofsky A. The Monastic School of Gaza. Leiden: Brill, 2006. P. 99–100; Chialà S. Les mystiques syroorientaux: Une école ou une époque? /// Les mystiques syriaques / ed. A. Desreumaux. Paris: Geuthner, 2011. P. 63–78, P. 70–72; Lusini G. Le monachisme en Éthiopie: Esquisse d’une histoire, Jullien F. Types et topiques de l’Égypte: Réinterpréter les modèles aux VIe – VIIe siècles // Monachismes d’Orient: Images, échanges, influences. Hommage à Antoine Guillaumont / ed. Jullien, M.-J. Pierre. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011. P. 133–147, 151–163; Rubenson S. The Letters of St. Antony: Monasticism and the Making of a Saint. Minneapolis: Fortress Press, 1995. P. 14–34; Leclerq J. L’ancienne version latine des Sentences d’Évagre pour les moines // Scriptorium 5. 1951. P. 195–213; Sims-Williams. An Ascetic Miscellany.

5. Anastasios. Eratopokriseis 24. См. далее Haldon J. The Works of Anastasius of Sinai: A Key Source for the History of Seventh-Century East Mediterranean Society and Belief // The Byzantine and Early Islamic Near East, vol. 1, Problems in the Literary Source Material / ed. A. Cameron, L. I. Conrad. Princeton: Darwin Press, 1992. P. 107–147, 131–132. Учителя: Bar-Asher Siegal M. Early Christian Monastic Literature and the Babylonian Talmud. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 77–86.

6. Топос/тропос: Антоний Хозевит пересказывает Георгию Хозевиту комментарии к нему: Bios Georgiou 8.33.

7. Abu Nuʿaym. Hilyat al-awliya 10:136–47 // «Christian Monks in Islamic Literature: A Preliminary Report on Some Arabic Apophthegmata Patrum». Bulletin of the Royal Institute for Inter-Faith Studies 6. 2004 / trans. S. A. Mourad. P. 81–98, 92. Разум в движении: Cassian. Collationes 1.18; John Climacus. Klimax 4; Isaac of Nineveh. Discourses 2.15; Beh Isho. Memre 6. Небольшие победы: e.g., AP/GN, N. 211; Isaac of Nineveh. Discourses 2.1.

Античные и средневековые источники

Для удобства читателей-неспециалистов я отдал приоритет переводам на английский или другие современные языки, хотя переводы в тексте принадлежат мне, если не указано иное. Ученые знают, где найти первоисточники.

1. Abraham. The History of Rabban Bar-ʿIdta // The Histories of Rabban Hormizd the Persian and Rabban Bar-‘Idta / trans.E. A. Wallis Budge. vol. 2. London: Luzac, 1902.

2. Aithbe damsa bés mara / ed. and trans. D. Ó hAodha. The Lament of the Old Woman of Beare // Sages, Saints and Storytellers: Celtic Studies in Honour of Professor James Carney / ed. D. Ó Corráin, L. Breatnach, and Kim McCone. Kildare, Ireland: An Sagart, 1989.

3. Aldhelm of Malmesbury. Aenigmata // Saint Aldhelm’s Riddles / trans. A. M. Juster. Toronto: University of Toronto Press, 2015.

4. Ambrose of Milan. Exameron // Saint Ambrose: Hexameron, Paradise, and Cain and Abel/ trans. J. J. Savage. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1961.

5. Ambrosiaster. In epistulas ad Corinthios // CSEL 81.2. / ed. H. J. Vogels. Vienna: Hölder-Pichler-Tempsky, 1968.

6. Anastasios of Sinai. Diegeseis peri tou Sina and Diegemata psychophele / ed. and trans. A. Binggeli. Anastase le Sinaïte: Récits sur le Sinaï et Récits utiles à l’âme. PhD diss., University of Paris–Sorbonne, 2001.

7. Eratopokriseis // Questions and Answers / trans. J. A. Munitiz. Turnhout, Belgium: Brepols, 2011.

8. Antonius. Bios kai politeia tou makariou Symeon tou Stylitou / trans. R. Doran. The Life and Daily Mode of Living of the Blessed Simeon the Stylite // The Lives of Simeon Stylites. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1992.

9. Antony. Letters // The Letters of St. Antony: Monasticism and the Making of a Saint /ed., trans. S. Rubenson. Minneapolis: Fortress Press, 1995.

10. Antony of Choziba. Bios kai politeia tou en hagiois patros hemon Georgiou // The Life of Saint George of Choziba and the Miracles of the Most Holy Mother of God at Choziba / trans. T. Vivian, A. N. Athanassakis. San Francisco: International Scholars Publications, 1994.

11. Apophthegmata patrum. Alphabetical Collection [AP/G] // The Sayings of the Desert Fathers / trans. B. Ward. Rev. ed. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1984.

12. Anonymous Collection [AP/GN] // The Anonymous Sayings of the Desert Fathers: A Select Edition and Complete English translation / ed., trans. J. Wortley. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

13. Systematic Collection [AP/GS] // Les Apophtegmes des pères: Collection systématique. 3 vols. / ed., trans. J.-C. Guy. SC 387, 474, 498. Paris: Cerf, 1993–2005.

14. Pelagius and John’s Latin Collection [AP/PJ]. PL 73:851–988. Paris: Migne, 1849.

15. ʿEnanishoʿ’s Syriac Collection [AP/S] // The Wit and Wisdom of the Christian Fathers of Egypt: The Syrian Version of the Apophthegmata patrum by ʿÂnân Îshôʿ of Bêth ‘Âbhe/ trans. E. A. Wallis Budge. London: Oxford University Press, 1934.

16. Arnobius the Younger. Commentarii in Psalmos / ed. K.-D. Daur. CCSL 25. Turnhout, Belgium: Brepols, 1990.

17. Asterius. Liber ad Renatum monachum // Scriptores “Illyrici” minores / ed. S. Gennaro. CCSL 85. Turnhout, Belgium: Brepols, 1972.

18. Athanasius of Alexandria. Vita Antonii / Bios kai politeia tou hosiou patrios hemon Antoniou // The Life of Saint Antony/ trans. R. C. Gregg, New York: Newman Press, 1980.

19. Augustine of Hippo. Enarrationes in psalmos // Expositions of the Psalms. Part 3, vols. 15–20 of The Works of Saint Augustine: A translation for the 21st Century / trans. M. Boulding, ed. J. E. Rotelle. Hyde Park, NY: New City Press, 2000.

20. De Genesi ad litteram. «The Literal Meaning of Genesis» // On Genesis. Part 1, vol. 13 of The Works of Saint Augustine: A translation for the 21st Century. / trans. E. Hill. Brooklyn, NY: New City Press, 2002.

21. De opere monachorum. «The Work of Monks» // Saint Augustine: Treatises on Various Subjects / trans. M. S. Muldowney, ed. R. J. Defarri. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1952.

22. Ordo monasterii // Augustine of Hippo and His Monastic Rule / trans. G. Lawless. Oxford: Oxford University Press, 1987.

23. Praeceptum // Augustine of Hippo and His Monastic Rule / trans. G. Lawless. Oxford: Oxford University Press, 1987.

24. Aurelian of Arles. Regula ad monachos. PL 68:385–395. Paris: Migne, 1847.

25. Regula ad virgines. PL 68:399–406. Paris: Migne, 1847.

26. Barsanuphius and John of Gaza. Letters / trans. J. Chryssavgis. 2 vols. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2006–2007.

27. Basil of Caesarea. Great Asketikon// The Asketikon of St Basil the Great / trans. A. M. Silvas, Oxford: Oxford University Press, 2005.

28. Hexaemeron // Homélies sur l’Hexaéméron. 2nd ed. / ed., trans. S. Giet. SC 26. Paris: Cerf, 1968.

29. Baudonivia. Vita Radegundis. «Radegund: II» // Sainted Women of the Dark Ages / trans. J.A. McNamara, J. E. Halborg, E. Gordon Whatley. Durham, NC: Duke University Press, 1992.

30. Bede. In epistolas VII catholicas / ed. M. L. W. Laistner. CCSL 121. Turnhout, Belgium: Brepols, 1983.

31. In principium Genesis // On Genesis / trans. C. B. Kendall. Liverpool: Liverpool University Press, 2008.

32. Vita beatorum abbatum Benedicti, Ceolfridi, Eosterwini, Sigfridi, atque Hwaetberhti. «Lives of the Abbots of Wearmouth and Jarrow»// The Age of Bede / trans. J. F. Webb. London: Penguin, 1998.

33. Vita Cuthberti // Two Lives of Saint Cuthbert / trans. B. Colgrave. New York: Greenwood, 1969.

34. Behishoʿ Kamulaya. Memre // Discourses on the Monastic Way of Life. PhD diss / ed., trans. M. J. Blanchard. Catholic University of America, 2001.

35. Boniface. Letters / trans. E. Emerton. New York: Columbia University Press, 1940.

36. Braulio of Saragossa. Vita Aemiliani. «The Life of Aemilian the Confessor» // Lives of the Visigothic Fathers / trans. A. T. Fear. Liverpool: Liverpool University Press, 1997.

37. Brock S. P. A Brief Outline of Syriac Literature. Kottayam, India: St. Ephrem Ecumenical Research Institute, 1997.

38. The Syriac Fathers on Prayer and the Spiritual Life. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1987.

39. Holy Women of the Syrian Orient. Updated ed. / trans. S. P.Brock, S. Ashbrook Harvey. Berkeley: University of California Press, 1998.

40. Boud’hors A., Heurtel C. Les ostraca coptes de la TT 29: Autour du moine Frangé. 2 vols. Brussels: Centre de Recherches en Archéologie et Patrimoine, 2010.

41. Caesaria of Arles. Letter to Richild and Radegund // Sainted Women of the Dark Ages / trans. J.A. McNamara, J. E. Halborg, E. Gordon Whatley. Durham, NC: Duke University Press, 1992.

42. Caesarius of Arles. Letter to Caesaria // Oeuvres pour les moniales /ed., trans. A. de Vogüé, J. Courreau. SC 345. Paris: Cerf, 1988.

43. Regula ad monachos // Oeuvres pour les moines / ed., trans. A. de Vogüé, J. Courreau. SC 398. Paris: Cerf, 1994.

44. Regula ad virgins // Oeuvres pour les moniales / ed., trans. A. de Vogüé, J. Courreau. SC 345. Paris: Cerf, 1988.

45. Cassian, John. Collationes // The Conferences / trans. B. Ramsey. New York: Newman Press, 1997.

46. De institutis coenobiorum // The Institutes / trans. B. Ramsey. New York: Newman Press, 2000.

47. Cassiodorus. Expositio psalmorum // Explanation of the Psalms. 3 vols. / trans. P. G. Walsh, New York: Paulist Press, 1990–1991.

48. Institutiones // Institutions of Divine and Secular Learning/ trans. J. W. Halporn, Liverpool: Liverpool University Press, 2004.

49. Chrysostom, John. Adversus oppugnatores vitae monasticae. «Against the Opponents of the Monastic Life» // Two Treatises by John Chrysostom / trans. D. G. Hunter. Lampeter, Wales: Edwin Mellen Press, 1988.

50. Clavis sanctae scripturae // Patres antenicaeni. Vol. 2 of Analecta sacra spicilegio Solesmensi parata / ed. J.-B. Pitra. In Paris: Typis Tusculanis, 1884.

51. Clement of Llanthony. De sex alis. «On the Six Wings of the Seraph» // The Medieval Craft of Memory: An Anthology of Texts and Pictures /trans., B. Balint, ed. M. Carruthers, J. M. Ziolkowski. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002.

52. Columbanus. Paenitentiale // Sancti Columbani Opera / ed., trans. G. S. M. Walker. Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies, 1970.

53. Regula coenobialis // Sancti Columbani Opera / ed., trans. G. S. M. Walker. Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies, 1970. Мои примечания относятся к латинской версии, обнаруженной в PL 80:216–224 (Paris: Migne, 1850), которая ближе к рукописной традиции.

54. Regula Columbani // Sancti Columbani Opera / ed., trans. G. S. M. Walker. Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies, 1970.

55. Sermones // Sancti Columbani Opera / ed., trans. G. S. M. Walker. Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies, 1970.

56. Consensoria monachorum. «Monastic Agreement» // Iberian Fathers, vol. 2 / trans. C. Barlow. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1969.

57. Consultationes Zacchei christiani et Apollonii philosophi // Questions d’un païen à un chrétien / ed., trans. J.L. Feiertag, W. Steinmann. SC 401–2. Paris: Cerf, 1994.

58. Cyril of Scythopolis. Bioi // Lives of the Monks of Palestine / trans. R. M. Price. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1991.

59. Dadishoʿ Qatraya. Commentaire du livre d’abba Isaïe // CSCO 327/ trans. R. Draguet. Leuven, Belgium: CSCO, 1972.

60. Compendious Commentary // Dadishoʿ Qatraya’s Compendious Commentary on the Paradise of the Egyptian Fathers in Garshuni / trans. M. Kozah, A. Abu-Husayn, S. Mourad. Piscataway, NJ: Gorgias Press, 2016.

61. Filekseyus [Geʿez version of the Compendious Commentary]. «Introduction to Selections from the Geʿez Filekseyus: Questions and Answers of the Egyptian Monks» // Kozah et al. An Anthology of Syriac Writers from Qatar / trans. R. Kitchen.

62. Shelya. «A Treatise on Solitude» // Early Christian Mystics = Woodbrooke Studies 7/ ed., trans. A. Mingana. 1934: 70–143 (ET), 201–247 (Syriac).

63. Donatus of Besançon. Regula ad virgines. «The Rule of St. Donatus of Besançon» // Vox Benedictina 2 / trans. J.A. McNamara, J. E. Halborg. 1985: 85–107, 181–203.

64. Dorotheus of Gaza. Didaskalia // Oeuvres spirituelles / ed., trans. L. Regnault, J. de Préville. SC 92. Paris: Cerf, 1963.

65. Ekkehard IV. Casus sancti Galli // St. Galler Klostergeschichten / ed., trans. H. F. Haefele, E. Tremp, F. Schnoor. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2020.

66. ʿEnanishoʿ. The Book of Paradise / trans. E. A. Wallis Budge. 2 vols. London: Drugulin, 1904.

67. Eucherius of Lyon. Instructionum libri duo / ed. C. Mandolfo. CCSL 66. Turnhout, Belgium: Brepols, 2004.

68. Eugippius of Castellum Lucullanum. Regula / ed. F. Villegas, A. de Vogüé. CSEL 87. Vienna: Hölder-Pichler-Tempsky, 1976.

69. Vita Severini. The Life of Saint Severinus / trans. G. W. Robinson. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1914.

70. Evagrius of Pontus. Ad monachos. To Monks in Monasteries and Communities // Evagrius of Pontus: The Greek Ascetic Corpus / trans. R. E. Sinkewicz. Oxford: Oxford University Press, 2003.

71. Antirrhetikos // Talking Back: A Monastic Handbook for Combating Demons / trans. D. Brakke. Collegeville, MN: Liturgical Press, 2009.

72. De octo spiritibus malitiae / Peri ton okto logismon. Eight Thoughts // Evagrius of Pontus: The Greek Ascetic Corpus / trans. R. E. Sinkewicz. Oxford: Oxford University Press, 2003.

73. Praktikos // Evagrius of Pontus: The Greek Ascetic Corpus / trans. R. E. Sinkewicz. Oxford: Oxford University Press, 2003.

74. Peri logismon. On Thoughts // Evagrius of Pontus: The Greek Ascetic Corpus / trans. R. E. Sinkewicz. Oxford: Oxford University Press, 2003.

75. Ferrandus of Carthage. Vita Fulgentii. Life of the Blessed Bishop Fulgentius // Fulgentius: Selected Works / trans. R. B. Eno. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1997.

76. Ferreolus of Uzès. Regula. La Regula Ferrioli: Texte critique // Revue Mabillon 60 / ed. V. Despre. 1982. P. 117–148.

77. Florentius. Vita Rusticulae sive Marcia abbatissae Arelatensis // MGH Scriptores rerum Merovingicarum 4 / ed. B. Krusch. Hanover and Leipzig: Hahn, 1902.

78. Fortunatus. Venantius. Carmina// Poems / ed., trans. M. Roberts. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017.

79. Vita Radegundis. Radegund: I. // In Sainted Women of the Dark Ages / trans., J.A. McNamara, J. E. Halborg, E. Gordon Whatley. Durham, NC: Duke University Press, 1992.

80. Vita Paterni // MGH Auctores Antiquissimi 4.2/ ed. B. Krusch. Berlin: Weidmann, 1885.

81. Fructuosus of Braga. Regula. Rule for the Monastery of Compludo // Iberian Fathers, vol. 2 / trans. C. Barlow. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1969.

82. Fulgentius of Ruspe. Letters // Fulgentius: Selected Works / trans. R. B. Eno. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1997.

83. Gerontius. Vita Melaniae iunioris. The Life of Melania, the Younger / trans. E. A. Clark. New York and Toronto: Edwin Mellen Press, 1985.

84. Gregory the Great. Dialogi / De miraculis patrum italicorum. Saint Gregory the Great: Dialogues / trans. O.J. Zimmerman. New York: Fathers of the Church, 1959.

85. Gregory of Tours. Historiae. The History of the Franks // trans. L. Thorpe. New York: Penguin, 1974.

86. Liber in gloria confessorum. Glory of the Confessors. Corr. ed. / trans. R. Van Dam. Liverpool: Liverpool University Press, 2004.

87. Liber vitae patrum. Life of the Fathers. 2nd ed. / trans. E. James. Liverpool: Liverpool University Press, 1991.

88. Hilary of Poitiers. Tractatus super Psalmos // CCSL 61/ ed. J. Doignon. Turnhout, Belgium: Brepols, 1997.

89. Hildemar of Civate. Expositio in regulam Sancti Benedicti / ed., trans. Hildemar Project. http://hildemar.org.

90. Historia monachorum in Aegypto. The Lives of the Desert Fathers / trans. N. Russell. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1981.

91. History of Mar Yawnan// Kozah et al. An Anthology of Syriac Writers from Qatar / trans. S. Brock.

92. Hrabanus Maurus. De rerum naturis/De universo. PL 111: 9–614. Paris: Migne, 1852.

93. Hugh of St. Victor. De arca Noe // CCCM 176/ ed. P. Sicard. Turnhout, Belgium: Brepols, 2001.

94. Didascalion / ed. C.H. Buttimer. Washington, DC: Catholic University Press, 1939.

95. Libellus de formatione arche // The Mystic Ark: Hugh of St. Victor, Art, and Thought in the Twelfth Century / trans. C. Rudolph. New York: Cambridge University Press, 2014.

96. Intexuimus. The Visigothic Commentary on Genesis in Autun 27 (S. 29) // Recherches Augustiniennes et Patristiques 30 / ed. M. Gorman. 1997. P. 167–277.

97. Isaac of Kalamun. The Life of Samuel of Kalamun / ed., trans. A. Alcock. Warminster, England: Aris & Phillips, 1983.

98. Isaac of Nineveh. Discourses 1 // Mystic Treatises by Isaac of Nineveh / trans. A. J. Wensinck. Amsterdam: Koninklijke Akademie van Wetenschappen, 1923.

99. Discourses 2.1–2. St Isaac the Syrian: Two Unpublished Texts // Sobornost 19 / trans. S. Brock. 1997. P. 7–33.

100. Discourses 2.3 [= Centuries on Knowledge/Kephalaia gnostica/Rīšē dīdaʿtā]. Isacco di Ninive: discorsi spirituali. 2nd ed. / trans. P. Bettiolo. Magnano, Italy: Edizioni Qiqajon, 1990.

101. Discourses 2.4–41 // Isaac of Nineveh: «The Second Part», Chapters IV–XLI. CSCO 555/ trans. S. Brock. Louvain: Peeters, 1995.

102. Discourses 3. «Isaac the Syrian: The Third Part»// Kozah et al. An Anthology of Syriac Writers from Qatar /trans. M. Hansbury.

103. Discourses 5. «Two Discourses of the Fifth Part in Isaac the Syrian’s Writings» // Kozah et al. An Anthology of Syriac Writers from Qatar / trans. M. Hansbury.

104. Isaiah of Scetis. Asketikon // Les cinq recensions de l’Ascéticon syriaque d’Abba Isaïe. CSCO 293–94 / trans. R. Draguet. Louvain: CSCO, 1968.

105. Ishoʿdenah· of Basra. Ktaba d-nakputa. Le livre de la chastité / ed., trans. J.-B. Chabot. Rome: École Française de Rome, 1896.

106. Isidore of Seville. Etymologiae sive origins// Etymologies / trans. S. A. Barney, W. J. Lewis, J. A. Beach, O. Berghof. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

107. Regula. The Rule of Isidore // Monastic Studies 18 / trans. A. W. Godfrey. 1998. P. 7–29.

108. Jerome. Commentarioli in Psalmos // CCSL 72/ ed. D. Germain Morin. Turnhout, Belgium: Brepols, 1959.

109. Vita Hilarionis. Life of Hilarion // / Early Christian Lives / trans. C. White. New York: Penguin, 1998.

110. John Climacus. Klimax / Plakes pneumatikai // The Ladder of Divine Ascent / trans. C. Luibheid, N. Russell. Mahwah, NJ: Paulist Press, 1982.

111. John of Dalyatha. Memre // Les Homélies I–XV. Antelias, Lebanon: Centre d’Études et de Recherches Orientales / ed., trans. N. Khayyat. Hadath, Lebanon: Université Antonine, 2007.

112. Letters / trans. M. T. Hansbury. Piscataway, NJ: Gorgias Press, 2006.

113. John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints / ed., trans. E. W. Brooks. PO 17–19. Paris: Firmin-Didot, 1923–1926.

114. John Moschos. Pratum spiritual // The Spiritual Meadow / trans. J. Wortley. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1992.

115. John Rufus. Vita Petri Iberi. The Life of Peter the Iberian / ed., trans. C. B. Horn, R. R. Phenix Jr. Atlanta: Society of Biblical Literature, 2008.

116. Jonas of Bobbio. De accedendo ad Deum // The Pursuit of Salvation: Community, Space, and Discipline in Early Medieval Monasticism, with a Critical Edition and translation of the Regula cuiusdam ad uirgines / ed. trans. A. Diem. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021.

117. Vita Columbani abbatis discipulorumque eius. Life of Columbanus and His Disciples / trans. A. O’Hara, I. Wood. Liverpool: Liverpool University Press, 2017

118. Regula cuiusdam ad virgins // The Pursuit of Salvation / ed., trans. A. Diem. Turnhout, Belgium: Brepols, 2021.

119. Joseph Hazzaya. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / ed., trans. P. Harb, F. Graffin. PO 45.2. Turnhout, Belgium: Brepols, 1992. В книге цитируется это издание; есть также английский перевод Гуннара Олиндера, A Letter of Philoxenus of Mabbug Sent to a Friend. Gothenburg: [Wettergren and Kerber], 1950.

120. An Anthology of Syriac Writers from Qatar in the Seventh Century / ed. M. Kozah, A. Abu-Husayn, S. Shaheen Al-Murikhi, H. Al Thani. Piscataway, NJ: Gorgias Press, 2015.

121. Leander of Seville. De institutione virginum. The Training of Nuns and the Contempt of the World // / Iberian Fathers, vol.1/ trans. C. Barlow. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1969.

122. The Life of Simeon of the Olives / ed. R. Hoyland, K. Brunner, trans. S. Brock. Piscataway, NJ: Gorgias Press, 2021.

123. Mark the Monk. Traités / ed., trans. G.-M. de Durand. SC 445, 455. Paris: Cerf, 1999–2000. В книге приведены номера разделов этого издания; есть также английский перевод Тима Вивиана и Августина Кэсидея, Counsels on the Spiritual Life. Crestwood, NY: St Vladimir’s Seminary Press, 2009.

124. Mar Shamli. Letter. «La Lettre de Mar Šamli à un de ses disciples: Écrit inédit d’un auteur méconnu» // Le Muséon 125 / ed., trans. S. Chialà. 2012. P. 35–54.

125. Necrosima // Select Metrical Homilies of Ephrem Syrus / trans. H. Burgess. London: Blackader, 1853.

126. Novatus. Sententia. «Les Sentences pour les moines de Novat le Catholique» // Revue Bénédictine 86 / ed. F. Villegas. 1976. P. 49–74.

127. Origen. Peri euches. On Prayer / trans. R. A. Greer. New York: Paulist Press, 1979.

128. Pachomian Koinonia. 3 vols. / trans. A. Veilleux. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1980–1982.

129. Palladius. Historia Lausiaca. The Lausiac History / trans. J. Wortley. Collegeville, MN: Liturgical Press, 2015.

130. Pelagius. Ad Corinthios II // Expositions of Thirteen Epistles of St. Paul / ed. J. Armitage Robinson. Cambridge: Cambridge University Press, 1926.

131. Plutarch. Peri polupragmosunes // Plutarch’s Moralia 6. Loeb Classical Library / ed., trans. W. C. Helmbold. London: Heinemann; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1939.

132. Porphyry. Life of Plotinus // Loeb Classical Library 440/ trans. A. H. Armstrong. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1969.

133. Pseudo-Macarius. Logoi // The Fifty Spiritual Homilies and the Great Letter / trans. G. A. Maloney. New York: Paulist Press, 1992.

134. Pseudo-Matthei. Evangelium // Corpus Christianorum Series Apocryphum 9. Libri de nativitate Mariae / ed., trans. J. Gijsel. Turnhout, Belgium: Brepols, 1997.

135. Regula Benedicti [RB]. The Rule of Benedict / trans. B. L. Venarde. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

136. Regula communis. General Rule for Monasteries // Iberian Fathers, vol. 2 / trans. C. Barlow. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1969.

137. Regula cuiusdam patris ad monachos. «La “Regula cuiusdam Patris ad monachos”: Ses sources littéraires et ses rapports avec la “Regula monachorum” de Colomban» // Revue d’Histoire de la Spiritualité 49 /ed. F. Villegas. 1973. P. 3–36.

138. Regula et instituta partum // Les règles des saints pères / ed., trans. A. de Vogüé. SC 298. Paris: Cerf, 1983.

139. Regula magistri [RM]. The Rule of the Master / trans. L. Eberle, Kalamazoo: Cistercian Publications, 1977.

140. Regula monasterii Tarnatensis. «La “Regula Monasterii Tarnatensis”: Texte, sources et datation» // Revue Bénédictine 84 / ed. F. Villegas. 1974. P. 7–65.

141. Regula orientalis // Les règles des saints pères / ed., trans. A. de Vogüé. SC 298. Paris: Cerf, 1983.

142. Regula Pauli et Stephani. The Rule of Paul and Stephen // American Benedictine Review 58, no. 3 / trans. H. Hagan. 2007. P. 313–342.

143. Regula sancti Macharii abbatis // Les règles des saints pères / ed., trans. A. de Vogüé. SC 297. Paris: Cerf, 1982.

144. Regula sanctorum patrum Serapionis, Macharii, Pafnutii, et alterius Macharii // Les règles des saints pères / Edited and translated by Adalbert de Vogüé. SC 297. Paris: Cerf, 1982.

145. Regula sanctorum patrum Serapionis, Macharii, Paunuti, et alii Machari. Edited and translated by Adalbert de Vogüé // Les règles des saints pères. SC 298. Paris: Cerf, 1983.

146. Rufinus. Regula Basilii. The Rule of Saint Basil in Latin and English / trans. A. M. Silvas, Collegeville, MN: Liturgical Press, 2013.

147. Rule of Naqlun. La version de Règles et préceptes de St. Antoine vérifiée sur les manuscrits arabes // Études sur le christianisme dans l’Égypte de l’antiquité tardive / trans. M. Breydy, ed. E. Wipszycka. Rome: Institutum Patristicum Augustinianum, 1996.

148. Severus, Sulpicius. Gallus: Dialogi de virtutibus sancti Martini // Dialogues. Fathers of the Church 7 / trans. B. M. Peebles, Washington, DC: Catholic University of America Press, 1949.

149. Vita Martini. Life of Saint Martin of Tours // Soldiers of Christ: Saints and Saints’ Lives from Late Antiquity and the Early Middle Ages /trans. F. H. Hoare, ed. T. F. X. Noble, T. Head. University Park: Pennsylvania State University Press, 1995.

150. Shemʿon d-Taybutheh. On the Consecration of the Cell. «Discours sur la cellule de Mar Syméon de Taibouteh» // Collectanea Cisterciensia 64 / trans.A. Louf. 2002. P. 34–55.

151. Book of Medicine. Mystical Works of Simon of Taibutheh // Early Christian Mystics = Woodbrooke Studies 7 / ed., trans. A. Mingana. 1934. P. 1–69 (English), 281–320 (Syriac).

152. Profitable Counsels. «The Profitable Counsels of Šemʿōn d-T· aibūtēh: The Syriac Original and Its Sogdian Version» // Le Muséon 124 / ed., trans. G. Kessel, N. Sims-Williams. 2011. P. 279–302.

153. Shenoute of Atripe. Discourses //Selected Discourses of Shenoute the Great: Community, Theology, and Social Conflict in Late Antique Egyp / trans. D. Brakke, A. Crislip. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

154. Rules // The Canons of Our Fathers: Monastic Rules of Shenoute / ed., trans. B. Layton. Oxford: Oxford University Press, 2014.

155. An Ascetic Miscellany: The Christian Sogdian Manuscript E28 / ed. Sims-Williams, Nicholas. Turnhout, Belgium: Brepols, 2017.

156. Smaragdus of St. Mihiel. Expositio in regulam sancti Benedicti. Commentary on the Rule of Saint Benedict / trans. D. Barry. Kalamazoo: Cistercian Publications, 2007.

157. Statuta partum // Les règles des saints pères / ed., trans. A. de Vogüé. SC 297. Paris: Cerf, 1982.

158. The Syriac Life of Saint Simeon Stylites // The Lives of Simeon Stylites/ trans. R. Doran. In Kalamazoo: Cistercian Publications, 1992.

159. Holy Women of Byzantium: Ten Saints’ Lives in English translation / ed. M.-A. Talbot. Washington, DC: Dumbarton Oaks, 1996.

160. Theodoret of Cyrrhus. Historia religiosa / Philotheos historia // A History of the Monks of Syria / trans. R. M. Price. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1985.

161. Byzantine Monastic Foundation Documents: A Complete translation of the Surviving Founders’ Typika and Testaments. Vol. 1. / ed. J.-P. Thomas, A. Constantinides Hero. Washington, DC: Dumbarton Oaks, 2000.

162. Valerius of Bierzo. De genere monachorum // Valerio del Bierzo: Su persona, su obra / ed., trans. M. C. Díaz y Díaz. León: Caja España de Inversiones; Archivio Histórico Diocesano de León, 2006.

163. Visio Baronti // In Christianity and Paganism, 350–750: The Conversion of Western Europe. Rev. ed. / trans. by J. N. Hillgarth. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1986.

164. Vita Ceolfridi abbatis. The Anonymous History of the Life of Ceolfrith // The Age of Bede / trans. J. F. Webb. London: Penguin, 1998.

165. Vita Fructuosi. The Life of Fructuosus of Braga // Lives of the Visigothic Fathers / trans. A. T. Fear. Liverpool: Liverpool University Press, 1997.

166. Vita Geretrudis. Gertrude, Abbess of Nivelles // Sainted Women of the Dark Ages / trans. J.A. McNamara, J. E. Halborg, E. Gordon Whatley. Durham, NC: Duke University Press, 1992.

167. Vita Landiberti vetustissima // MGH Scriptores rerum Merovingicarum 6/ ed. B. Krusch, W. Levison. Hanover and Leipzig: Hahn, 1913.

168. Vita patrum Iurensium // The Life of the Jura Fathers / trans. T. Vivian, K. Vivian, J. Bur ton Russell. Kalamazoo: Cistercian Publications, 1999.

169. Vita Sadalbergae. Saint Sadalberga // Sainted Women of the Dark Ages / trans. J.A. McNamara, J. E. Halborg, E. Gordon Whatley. Durham, NC: Duke University Press, 1992.

170. Vita Wandregiseli // MGH Scriptores rerum Merovingicarum 5 / ed. B. Krusch, W. Levison. Hanover and Leipzig: Hahn, 1910.

171. The Synodicon in the West Syrian Tradition. 4 vols. / ed. and trans. A. Vööbus. CSCO 367–368, 375–376. Louvain: CSCO, 1975–76.

172. Syriac and Arabic Documents Regarding Legislation Relative to Syrian Asceticism. Stockholm: ETSE, 1960.

173. Ascetic Behavior in Greco-Roman Antiquity: A Sourcebook / ed. V. L. Wimbush. Minneapolis: Fortress Press, 1990.

174. Zacharias Scholasticus. History of Severus. Vie de Sévère, par Zacharie le Scholastique / ed., trans. M.-A. Kugener. PO 2.1. Paris: FirminDidot, 1903. В книге приведены номера страниц из этого издания; есть также английский перевод Лены Амбьерн, The Life of Severus by Zachariah of Mytilene. Piscataway, NJ: Gorgias Press, 2008.

Вкладка

Монашеская община Келлия (археологический памятник). Основанная в IV веке, община столетиями расширялась: к IX веку она насчитывала свыше 1500 зданий общей площадью примерно 40 квадратных километров. Каждый из окруженных стеной комплексов имел все необходимое монаху или монахам для жизни: кухонную зону, мастерскую, одну или несколько спален, приемную зону, туалеты, сад и пространство для молитвы.

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 3.0 / Geo24

Лавра Саввы Освященного (Палестина, V в.).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Andrew Shiva

Фрагмент росписи церкви Красного монастыря (Коптская православная церковь), второй уровень северного нефа. Абстрактная архитектурная роспись сделана около 500–525 годов, портреты написаны позднее в том же веке. В нише изображены (слева направо): святые Шенуте, Пжоль и Псой (Сохаг, Египет, IV в.).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Ctschroeder

Фрагмент «Грамматических наставлений» (Institutiones Grammaticae) Присциана (V–VI вв.).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 3.0 / Sailko / Библиотека Лауренциана (Флоренция)

Модифицированные таблицы канонов Евсевия в Евангелии Рабулы (Сирия, VI в.). Колонки расположены справа налево в соответствии с направлением сирийского письма.

© Wikimedia Commons / Библиотека Лауренциана (Флоренция)

Христос с «кельтской» тонзурой. Безволосое темечко едва выглядывает из-под аккуратно уложенных локонов. Келлская книга (ок. 800).

© Wikimedia Commons / Библиотека Тринити-колледжа (Дублин)

«Хроника Евсевия» (IV в., манускрипт VII в.). Греческий оригинал не сохранился. В конце IV века «Хроника» была переведена на латинский язык святым Иеронимом. Во второй части, «Хронологических канонах», даны параллельные истории ассирийцев, евреев из Иудина колена, израильских евреев, афинян, латинян, спартанцев, коринфян и египтян.

© Wikimedia Commons / Burgerbibliot hek Bern

Версия третьего и четвертого канонов Евсевия из Евангелия Гаримы, созданного в Эфиопии в VI или VII веке. Ссылки здесь оформлены списком, а не сеткой, которую можно также читать горизонтально. Эфиопские христиане видели в таблицах не столько указательную систему, сколько, как они верили, наглядное свидетельство чудесных совпадений в различных рассказах об Иисусе. Роскошная заставка, увенчанная стайкой голубей и уток, усиливает это чувство божественного присутствия.

© Wikimedia Commons / Abba Garima Monastery (Adwa)

Сложная визуальная интерпретация двух пассажей из Евангелия от Марка (15:24–25). Келлская книга (ок. 800).

© Wikimedia Commons / Библиотека Тринити-колледжа (Дублин)

Отрывок из «Анналов Инишфаллена» (Ирландия, XI–XII вв.). Текст написан латинскими буквами (сверху) и огамическим (древнекельтским) письмом (снизу). В отрывке сказано: «Деньги в почете, никого не любят без денег».

© Wikimedia Commons / Бодлианская библиотека (Оксфорд)

Бенедикт Нурсийский (480–547). Ганс Мемлинг (1487).

© Wikimedia Commons / Галерея Уффици

Аврелий Августин (354–430). Антонио Родригес (XVII в.).

© Wikimedia Commons / Национальный музей искусства (Мехико)

Сноски

1

Британско-швейцарский журналист, писатель, публицист. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Концепция американки Шошаны Зубофф: корпорации устанавливают надзор за потребителем и управляют им с помощью интернет-технологий.

3

Meditation – в отношении христианских монахов переведно как благочестивое размышление, это подробно разбираемая в книге прицельная умственная практика. Для буддистов и даосов оставлено медитацией.

4

Пахомий Великий (ок. 292–346/348 гг.) – египетский монах, основатель киновитного монашества. Далее в тексте – просто Пахомий.

5

Автор использует в тексте слово «demon» – демон; в переводе встречается как такой вариант, так и традиционный для русскоязычной агиографической традиции «бес». По сути и функциям они есть одно.

6

Иоанн Дальятский (ок. 690–790 гг.) – он же Иоанн Саба, Иоанн Сава.

7

Арамейское слово, означающее «отец». Так часто называли старцев-отшельников, настоятелей и старших монахов в обители.

8

Иоанн Колов (Colobos) – египетский монах, авва, почитается в чине преподобных, умер в первой трети V века.

9

Григорий Великий (540–604 гг.) – папа римский в 590–604 гг., автор «Диалогов», святой.

10

Цит. по: Святитель Григорий Двоеслов. Собеседования о жизни Италийских отцов. М.: Сибирская Благозвонница, 2012. С. 12. За основу данного издания взят текст дореволюционного перевода: Святаго отца нашего Григория Двоеслова епископа Римскаго. Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души. Казань, 1858. Перевод был отредактирован по современному изданию

Gregoire le Grand. Dialogues. T. 1 // Sources chritiennes/ ed. par A. de Vogue. № 251. Paris, 1978; № 257, 265 (включая нумерацию глав и параграфов), откуда также были заимствованы некоторые комментарии, карты и разбивка текста для удобства на небольшие главы с нумерацией.

11

Антоний Хозевит (первая половина VII в.) – византийский агиограф, монастырь Хозива.

12

Василий Кесарийский (ок. 330–379 гг.) – в русской традиции Великий, архиепископ Кесарийский, богослов.

13

Большой Аскетикон, Вопрос 5. О собранности мыслей. Творения: в 2 т. / свт. Василий Великий, архиеп. Кесарии Каппадокийской. М.: Сибирская благозвонница, 2008–2009. – (Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе). / Т. 2: Аскетические творения; Письма. 2009. 1230 с. / Правила, пространно изложенные в вопросах и ответах. С. 149–222.

14

Пимен Великий (340–450 гг.) – египетский монах. В тексте просто авва Пимен, чтобы не путать его с русским патриархом.

15

Газали А., Розен Л.Д. Рассеянный ум. Как нашему древнему мозгу выжить в мире новейших цифровых технологий. М.: Бомбора, 2019.

16

Иоанн Кассиан Римлянин (ок. 360–435 гг.) – один из основателей монашества в Галлии (на своем египетском опыте). В тексте часто просто Кассиан. В русской традиции значится как Касьян, день поминовения – 29 февраля, Касьян-високос.

17

Герман Дакийский, преподобный – старший друг и соратник Кассиана, они вместе путешествовали по египетским обителям, вместе общались со старцами, вместе были в Константинополе.

18

Шенуте, Сеннуфий/Синуфий Знаменосец, он же Шенуте Великий, Шенуте Атрипский, Шенуда Архимандрит (ум. ок. 465 г.) – коптский монах, глава крупного монастырского объединения в Египте.

19

Евагрий Понтийский (ок. 345–399 гг.) – отец-пустынник, богослов, византийский монах.

20

Келлия – монашеская община в Египте, в дельте Нила.

21

Дадишо Катрая, Катарский (VIII в.) – восточносирийский писатель и монах.

22

Антоний Великий, преподобный (ок. 251–356 гг.) – один из основоположников монашества. В тексте часто просто Антоний.

23

Неизвестный христианин, от которого остался письменный диалог с философом Аполлонием.

24

Астерий (ум. 431 г.) – митрополит Амасии Понтийской. Сохранились его проповеди и беседы.

25

Деян. 4:32.

26

Моисей Мурин, Эфиоплянин (330–405 гг.) – египетский святой, монах.

27

Сахдона, Мартирий Сахдона, он же Бар-Сахда (VII в.) – епископ области в Персии.

28

Хильдемар из Чивате (IX в.) – аббат монастыря Сан-Пьетро-аль-Монте близ Чивате в Ломбардии.

29

Мар Йонан (ок. IV в.) – о нем есть житие «История Мар Йонана», жил где-то на берегу Персидского залива, на русском сведений практически нет.

30

Вандриль, Вандрегизель в миру (ум. 688 г.) – галльский отшельник и аббат монастыря Фонтенель. Происходил из очень знатной семьи, служил при дворе Дагоберта I, женился, но жил с женой в воздержании, потом вел крайне аскетичный образ жизни.

31

Аврелий Августин, Блаженный (354–430 гг.) – богослов, философ, отец церкви. Епископ Гиппонский, поэтому в английском тексте он часто обозначен как Августин of Hippo.

32

Иоанн Мосх (550–619 гг.) – византийский монах грузинского происхождения.

33

Иоанн Лествичник (VII в.) – богослов, игумен Синайского монастыря.

34

Святой Бенедикт Нурсийский (480–547 гг.) – реформатор западного монашества, автор знаменитого устава.

35

Пиор Нитрийский (IV в.) – египетский монах-пустынник, ученик Антония.

36

Он дал обет не переступать порог родного дома и не видеться с родными, поэтому при встрече стоял на пороге и разговаривал с закрытыми глазами.

37

Иона из Боббио (VII в.) – итальянский монах, писатель.

38

Святая Макрина Младшая (IV в.) – сестра Василия Кесарийского и Григория Нисского.

39

Григорий Нисский (335–394 гг.) – каппадокийский философ, богослов, епископ, брат Василия Кесарийского.

40

Раббула Эдесский (V в.) – епископ Эдессы.

41

Нил Анкирский, Постник, Синайский (ум. 450 г.) – египетский отшельник, святой, писатель.

42

Анонимный труд (лат. Regula magistri), на который опирался Бенедикт.

43

Леандр Севильский (540–600 гг.) – епископ Севильи, святой.

44

Флорентина Севильская (VI в.) – преподобная, сестра Леандра Севильского.

45

Оксиринх – греческое название египетского города Пемдже.

46

Иероним Стридонский (345–420 гг.) – иллириец, писатель, составитель Библейского канона.

47

Иоанн Руф (V–VI вв.) – епископ Маюмский, писатель, арабского происхождения.

48

Иберия – в данном случае территория Восточной Грузии, не Испания.

49

Иоанн Эфесский, Монофизит (VI в.) – епископ Асийский, писатель, историк.

50

Пиамун, авва – египетский старец-пустынник.

51

Савва Освященный (439–532 гг.) – монах, создатель Иерусалимского устава.

52

Гертруда Нивельская (626–659 гг.) – настоятельница Нивельского монастыря, основанного ее матерью, святая из дома Каролингов.

53

Йездин (V в.) – персидский монах. Упоминается вместе с Петионом как житель скита на скале Бехистун, вероятно, является его дядей.

54

Петион (V в.) – персидский мученик.

55

Юстиниан Валенсийский (VI в.) – испанский епископ.

56

Синклетикия Александрийская, амма (мать) (ум. 350 г.) – мать-пустынница.

57

Маруфа/Марута Майферкатский, Мартиропольский, Месопотамский (ум. 420 г.) – епископ Тагритский. Скорее всего, это работа, которую Маруфе приписывают.

58

Иларион Великий (291–371 гг.) – святой, отшельник из Палестины, проповедник монашества.

59

Марон Столпник (IV–V вв.) – монах-отшельник, жил на вершине горы.

60

Авта́рки́я (от др.-греч. αὐτάρκεια – самообеспеченность; самодостаточность) – система замкнутого ведения хозяйства, с минимальной зависимостью от обмена с внешней средой. – Прим. ред.

61

Ефрем Сирин, Сирийский (306–373 гг.) – богослов, один из отцов церкви, преподобный.

62

Ферреол Юзесский (530–581 гг.) – епископ, святой.

63

Зосим (V в.) – византийский историк, противник христианства.

64

Эккехард (980–1057 гг.) – монах-бенедиктинец аббатства Св. Галла, хронист, автор истории Санкт-Галлена.

65

Патерн (480–565 гг.) – епископ Авраншский, святой монах-отшельник.

66

Концепция, согласно которой главный дефицит на рынке – внимание людей, и за него идет экономическая борьба.

67

Бенедикт Бископ, Бископ Бадукинд (628–690 гг.) – основатель монастыря Уирмут-Джарроу в Нортумбрии.

68

Беда Достопочтенный (672–735 гг.) – монах Уирмут-Джарроу, богослов.

69

Катберт Линдисфарнский, святой (634–687 гг.) – монах-отшельник, епископ.

70

Иулиан Сава (300–380 гг.) – сирийский отшельник, подвижник.

71

Кесарий Арелатский (470–543 гг.) – он же Цезарий, также Арльский, епископ.

72

Исидор Севильский, Исидор Младший (560/770–636 гг.) – отец церкви, епископ, Вестготское королевство в Испании.

73

Садальберга (VII в.) – основательница и настоятельница монастыря в Лионе, Галлия.

74

Марк Пустынник, Подвижник, Аскет (IV–V вв.) – египетский монах.

75

Иоанн Ликопольский, Прозорливый, Египетский (IV в.) – монах-затворник.

76

Святой Колумбан (540–615 гг.) – ирландец, монах, просветитель, миссионер.

77

Валерий Бергиденский (VII в.) – монах, отшельник, писатель, жил в вестготской Испании.

78

Иосиф, авва Панефосский (IV – начало V вв.) – египетский отшельник, видимо, наставник Пимена.

79

Ефес. 4:26

80

Авраам Кашкарский Великий (VI в.) – богослов, святой, аскет, основатель монастыря на горе Изла.

81

Радегунда Тюрингская, святая (518–587 гг.) – жена Хлотаря I, королева франков, монахиня, аббатиса.

82

Кесария Арльская, Старшая (475–527 гг.) – сестра Кесария Арелатского.

83

Хродехильда (конец VI в.) – родственница Радегунды, принцесса, монахиня в обители Сен-Круа, предводительница бунта.

84

Григорий Турский (ум. 597 г.) – историк, епископ Тура, святой.

85

Анастасий Синаит (VII в.) – святой, игумен Синайского монастыря.

86

Фауст Ризский (V в.) – святой, епископ из Галлии.

87

Констанций Анконский (VI в.) – итальянский монах.

88

Тотила – король остготов, правивший в 541–552 гг.

89

Кассий Нарнийский (ум. 558 г.) – епископ Нарнии (Умбрия).

90

Прокл Диадох (412–485 гг.) – философ-неоплатоник.

91

Фульгенций Руспийский (468–533 гг.) – епископ Руспы.

92

Севир Антиохийский, Северий (465–538 гг.) – сначала монах, жил в строгой аскезе, потом патриарх Антиохийский.

93

Иоанн Златоуст (347–407 гг.) – архиепископ Константинопольский, богослов, один из учителей церкви.

94

Феодорит Кирский – епископ, богослов, жил в первой половине V в.

95

Иаков Серугский, Мар Иаков (451–521 гг.) – сирийский поэт и подвижник, младший товарищ Ефрема Сирина (тот – «духовная арфа», а этот – «духовная флейта»).

96

Гомилия – аналитико-экзегетическая форма проповеди. Литературное наследство Иакова – это подобные гомилии. А поскольку он был поэт, то его гомилии имеют стихотворный метр, размер, ритм.

97

Арсений Великий (354–449 гг.) – отшельник, подвижник.

98

Эфиопский, в том числе литургический.

99

В русскоязычной традиции известен как монастырь Мор-Габриэль (Св. Гавриила).

100

Сисой Великий, Каламонский – коптский монах, Египет, умер в 429 г.

101

Макарий Александрийский, Городской (295–395 гг.) – монах, аскет, писатель.

102

Иоанн Пророк, Газский, преподобный (VI в.) – ученик и сподвижник Варсонофия, монах в Палестине.

103

Мат. 19:12.

104

Юрские отцы – Лупикин и Роман Кондатские.

105

Рустикула, Марция (556–632 гг.) – святая, настоятельница монастыря в Арле.

106

Портиан Артоннский (ум. ок. 533 г.) – святой.

107

Георгий Хозевит (ум. ок. 625 г.) – грек, монах.

108

Георгий Арселаит, Синайский (VII в.) – игумен Синайского монастыря, преподобный.

109

Лупикин Кондатский (ум. 480 г.) – один из «юрских отцов», вместе с Романом, братом, был настоятелем монастыря Кондат.

110

Иоанн Бар-Курсус, Телльский (483–538 гг.) – сириец, епископ Теллы, богослов, связан с монастырем Мар Заккаи.

111

Святая Мелания Старшая (350–410 гг.) – римлянка, уехала в Палестину, основала монастырь с Руфином Аквилейским.

112

Руфин Аквилейский (345–410 гг.) – римский церковный писатель, ученый, сооснователь монастыря на Елеонской (Масличной) горе.

113

Кодекс – форма книги, представляющая собой блок отдельных, сфальцованных листов, скрепленный (склеенный, прошитый и тому подобное) со cтороны сгиба. Как правило, заключен в обложку или переплет. Материалами служат пергамен, папирус, кора дерева, кожа, бумага, ткань. – Прим. ред.

114

Утвердившееся в современной историко-филологической науке название некоторых византийских церковно-канонических и аскетических сборников. – Прим. ред.

115

Симеон из Олив (ум. 734 г.) – сирийский святой, монах монастыря Св. Гавриила (Картмин). Епископ Харрана.

116

Орлиное гнездо (араб.). Монастырь в Западной Сирии.

117

Она же Несторианская или Персидская.

118

Исаак Сирин Ниневийский (640–700 гг.) – аскет, писатель, епископ Ниневии.

119

Псал. 83:11.

120

Речь идет об «эксперименте Вегнера». Дэниел Вегнер изучал, как сознание реагирует на запрет думать о чем-то. В экспериментах это был запрет думать о белом медведе. Выяснилось, что в случае запрета не думать о медведе невозможно.

121

Седулий Скотт (IX в.) – ирландский поэт, писатель, богослов, грамматик.

122

Помпоний Порфирион (III в.) – римский грамматик, известный комментариями к Горацию.

123

Кассиодор Сенатор (ок. 490–590 гг.) – римский чиновник при остготском короле Теодорихе, писатель, историк, экзегет.

124

Ориген Адамант (ок. 185–253 гг.) – греческий философ, теолог, создатель Гексаплы.

125

Буквально «семьдесят», перевод Ветхого Завета на древнегреческий, сделанный в III–I вв. до н. э. якобы 70 толкователями.

126

Буквально – Девятый (греч.), потому что девятый верстовой столб от Александрии. Существовал до V века. Точное местонахождение неизвестно.

127

Нестерой, или Нистерой, Великий, авва, преподобный (IV–V вв.) – жил в Скитисе, отшельник, предположительно был другом Антония, о нем известно от Кассиана.

128

Они же «Чертоги разума».

129

Цит. по: Житие преподобной Марии Египетской. Русский перевод не совсем точно совпадает с английским.

130

Был час третий… (лат.)

131

Распявшие Его делили одежды Его… (лат.)

132

Климент Ллантонийский (середина XII в.) – настоятель приората Ллантони в Уэльсе, богослов.

133

2Кор., 10:13.

134

1Кор. 4:21.

135

Псал. 44:8.

136

Псал. 88:33.

137

Альдхельм Малмсберийский (639–709 гг.) – писатель, настоятель, епископ.

138

Рабан Мавр, Храбан Магнетий (780–856 гг.) – немецкий богослов и писатель, аббат, архиепископ, деятель Каролингского возрождения.

139

Рабан был назначен архиепископом Майнцским.

140

Гораций. Послания. 1.2.26.

141

2Пет. 2:22.

142

Мат. 8:31.

143

Мат. 7:6.

144

Лук. 15:15.

145

Псал. 16:14.

146

Мат. 27:25.

147

Прит. 11:22.

148

Исаи. 65:4.

149

Евхерий Лионский (380–449 гг.) – епископ, святой, писатель. Галлия.

150

Гуго Сен-Викторский (1096–1141 гг.) – французский схоластик, богослов, писатель.

151

Псал. 69:2.

152

Авраам Натфарский – отшельник, монах, проповедник. Пишут, что жил в VI – начале VII вв., но при этом встречаются сведения о том, что его родители погибли во время гонений IV в. Скорее всего последнее ошибочно, поскольку Авраам Натфарский должен быть современником Авраама Кашкарского.

153

Явление личного или группового характера, невозможность принять какое-то решение из-за переизбытка обсуждений и обдумывания.

154

Аллелопа́тия (от др.-греч. ἀλλήλων (allelon) – взаимно и πάθος (pathos) – страдание) – свойство одних организмов (микроорганизмов, грибов, растений, животных) выделять химические соединения, которые тормозят или подавляют развитие других. – Прим. ред.

155

Иоанн Апамейский, Отшельник (IV – начало V вв.) – сирийский автор.

156

Диоскор Ермопольский (ум. 403 г.) – отец-пустынник, ученик аввы Памвы, епископ Ермопольский.

157

Конкретно – дистанцирование от проблемы.

158

Феона, авва, преподобный (IV в.) – затворник, отец-пустынник.

159

Гибитруда (VII в.) – монахиня из аббатства Эбориак, Франкское королевство.

160

Баронт Лангоретский (вторая половина VII в.) – монах, известен только своим «Видением».

161

Мар Шамли (ок. IV в.) – сирийский отшельник, видимо, ученик Иосифа Хаззайи. От него сохранилось только одно письмо.

162

Бехишо Камульский (VIII в.) – сириец, мистик.

163

Стих из сборника Necrosima, авторство неизвестно. «Сирийские литургические рукописи» сохранили множество мадраш, подписанных именем преп. Ефрема Сирина, однако почти наверняка принадлежащих авторам V, VI и последующих столетий. К числу таковых относится сборник «Надгробные песнопения» (Necrosima), в которых большое внимание уделено теме победы Христа над адом и смертью. Подлинное авторство этого цикла мадраш установить трудно. Текст песнопений был перепечатан Ж. Ассемани из сирийских богослужебных книг, в которых мадраши, как правило, приписываются преп. Ефрему. Некоторые песнопения цикла почти дословно воспроизводят подлинные произведения Ефрема, другие достаточно далеки от творений Ефрема по стилю и содержанию. Очевидно, мы имеем дело с компиляцией литургического материала, сделанного кем-то из позднейших подражателей Ефрема.

164

Перевод, приписанный Ефрему Сирину, цитируется по: Творения / Святой Ефрем Сирин. – [Репринт. изд.]: Свято-Троицкой Сергиевой Лавры: В 8 томах. М.: «Пасад»; «Отчий дом», 1993–1995. / Т. 4. 1995. 533 с. / Надгробные песнопения. С. 366–533.

Content

Джейми Крейнер
Блуждающий разум: Как средневековые монахи учат нас концентрации внимания, сосредоточенности и усидчивости

Введение

1. Мир

2. Сообщество

3. Тело

4. Книги

5. Память

6. Разум

Заключение

Благодарности

Аббревиатуры

Примечания

Античные и средневековые источники

Вкладка

Сноски