Владимир Буртовой

Беглая княжна Мышецкая

© Буртовой В.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1. Искры горючие

1

Атаман Степан Тимофеевич Разин рывком откинул полог, шагнул в шатер впереди своих соратников, снял шапку с атласным малиновым верхом и раздраженно бросил ее на ковер рядом с высокой круглой подушкой. Походный дьяк Алешка Холдеев, не ведая причины атаманова гнева, сменился в лице и проворно вскинулся на ноги у столика, за которым, переписывая, множил прелестные письма для скорой отправки с нарочными в ближние и дальние от Синбирска города и села. Степан Тимофеевич на ходу провел левой ладонью по влажным кудрявым волосам, вынул саблю в ножнах из-за пояса, правой рукой взял оба пистоля разом и прошел вглубь шатра.

– Сиди, Алешка, может статься, писать будешь! Входите, атаманы, станем лбы свои морщить, как нам далее ратное дело вести. Покудова мы озабочены половину казаков да понизовых стрельцов держать супротив синбирского острога и кремля, нам этого верткого воеводу Борятинского ни крестом, ни перстом от Волги не отогнать!

Разгоряченный вечерним сражением, атаман опустился на уютную подушку, положил по обе стороны от себя саблю и пистоли, руками охватил колени и внимательно, словно испытуя, обвел взглядом своих верных сподвижников. Темно-карие глаза атамана потеплели, когда увидел их сурово нахмуренные, но не растерянные лица. И к Лазарке Тимофееву со спросом.

– Нет ли каких вестей от наших подлазчиков в синбирский острог?

Кривоплечий и худощавый телом Лазарка боком прошел от входа, присел на ковер рядом с атамановой, обшитой голубым бархатом подушкой, взятой в памятном персидском походе, и, прежде чем ответить, досадливо дернул длинными усами.

– До сей поры в большом нетерпении жду, батько атаман. Днем из острога, вестимо, уйти хитро, вона сколько глаз на стенах порассыпано, словно гороху на току. Сиганешь в ров, а вослед тут же десяток пуль из ружей стрельнут! Но ежели и в ночь не объявятся, знать, ухватил их треклятый воевода Милославский, на дыбе ломает, – и жесткими пальцами стиснул черные деревянные ножны длинной персидской сабли-адамашки с утолщенным концом.

– Жаль будет казаков. – По уставшему лицу Степана Тимофеевича пробежала тень печали. – Пождем еще. Иного нет пока решения. Воевода Борятинский за день сражения не менее двухсот своих стрельцов да рейтар потерял побитыми до смерти и ранеными. А которые у него рейтары из татар – заметили, атаманы? – только издали палят, но с нашими казаками на сабельный размах съехаться не отваживаются, робость в душе имеют!

Лазарка Тимофеев намеревался было сказать, что и они в минувших сражениях потеряли немало добрых казаков и стрельцов, но только сжал сухие обветренные губы, не решился лишний раз печалить атамана. Да Степан Тимофеевич и сам это ведал: среди казаков весь день на коне был, а не под берегом Волги, в стругах сидел…

Атаман взглядом у входа в шатер остановил вошедшего было Яшку, сына названной матери своей Матрены Говорухи, сказал:

– Сходи, братуха, к матушке, в соседний шатер, попроси горячей каши. С голодухи все кишки перекрутило. Как поговаривают в народе – гости на печь глядят, видно, каши хотят!

Алешка со своего места, хохотнув, добавил:

– Вестимо, батько, кровушки не пивши и блоха не скокнет!

Кряжистый Яков молча поклонился атаману, подождал, пока Ивашка Москаль, зять Матрены Говорухи, занял обычное свое место стража за спиной Степана Тимофеевича, шагнул к выходу.

– Алешка, помоги Якову собрать стол, – атаман повернулся лицом к своему походному дьяку. Алешка, счастливый атамановым вниманием, сверкнул юркими синими глазами, проворно подхватился на ноги и поспешил вослед Якову.

– Сей миг будет подано, батюшка атаман. Заботливая Говоруха раза три уже наведывалась узнать, не пора ли атаманов кормить? Вы покудова усаживайтесь поплотнее вокруг стола, – и вьюном скользнул под тяжелый полог. Его звонкий голос донесся от соседнего шатра, в котором верные стряпухи под присмотром Матрены готовили еду атаману и его сотоварищам, не доверяя это важное дело случайным людям из опасения, что воеводские лиходеи могут отравить ее приемного сына, соколика Степанушку.

Через пару минут дородная в теле, седовласая Матрена своими руками накрыла на стол, подала казакам пшенную кашу на сале, дымящееся и пахучее от приправ мясо в двух деревянных мисках, два кувшина опробованного, без потравы, вина, взятого еще на Самаре у кабацкого откупщика Семена Ершова.

– Ешьте, детки мои родненькие, ешьте без опаски и досыта, – Матрена ласково оглядела казацких атаманов большими печальными глазами, встала за спиной походного атамана Романа Тимофеева, который сидел крайним к выходу. – Мало будет, Яшка еще чугун каши приволокет.

Казаки, кроме никогда не дремлющего, казалось, Ивашки Москаля, принялись за поздний ужин. Когда дошли до холодного вина и осушили по кружке в помин товарищей, погибших у стен Синбирска, за войлочными стенами шатра со стороны берега послышался строгий окрик караульного:

– Кого бесы во тьме носят? А ну, стой недвижно, покедова не пальнул в брюхо!

Издали что-то прокричали в ответ. Караульный подошел к шатру, не заходя, громко сообщил:

– Батько Степан! Кого-то из чужих детей боярских на челне к стругам привезли! Кричат, будто к тебе им дюже надобно! Что с ними делать? Пущать ли?

Лазарка Тимофеев отставил кружку с вином, оживился, вылезая из-за стола, негромко сказал:

– Должно, кто-то из наших подлазчиков воротился, батько. Дозволь самому встретить тех людей да спрос снять?

– Сюда их живо призови! – повеселел лицом Степан Тимофеевич – даже забористое вино не могло согнать с лица печать постоянной тревоги за своих доверенных людей, посланных к синбирским стрельцам с уговором не супротивничать казацкому войску. – Не под кустом же с ними говорить!

Через полминуты Лазарка Тимофеев пропустил в шатер двоих незнакомых посадских, молодых, не старше тридцати лет, оба с русыми кудрями под суконными шапками и у обоих зуб на зуб не попадал от озноба.

– Откель, гусята мокрые? – сдерживая смех, спросил атаман: с серых кафтанов ночных гостей на ковер у входа продолжала капать вода. – Говорите, как перед Господом, едину истину, иначе выть вам серыми волками за свою овечью простоту! К атаману всяк норовит влезть, иной и с ножом за голенищем! Ну!

– К тебе мы, батюшка атаман, к тебе и без злого умыслу! – оторопев от суровости атамана, поклонились разом посадские. – Дело-то как вышло! В ночь поплыли мы рыбачить на Волгу, ниже города, – начал сказ один из них, который побойчее нравом, а сам с любопытством зыркал глазами то на атамана, то на Романа Тимофеева: походный атаман высился над ними почти под купол головой. – Только сети надумали выметывать, как чу! – стрельба под кручей, у Черной Расщелины, что под острогом! Притихли мы с братом, убоялись голоса подать, а тут глядим – челн по Волге плывет, а людей в нем не видно. Словили мы тот челн, а в нем человек в доброй одежде служивого, пораненный. Нас увидел, за саблю схватился, посеку, кричит, ежели вы воеводские ярыжки! А как мы назвались посадскими, то успокоился, просил к тебе, батюшка атаман, со всей поспешностью привезти. Ну, мы и смекнули – куда дерево покляпо, туда и гни. Потому как обещал большие деньги. Да мы и так бы поспешили, без денег, – смекнув, что атаману намек на вознаграждение может не понравиться, добавил от себя посадский. – Наш челн у берега с разгону о бревно ткнулся, мы и кувыркнулись с головой в воду, но служивого спасли.

– Где тот человек? – Степан Тимофеевич нашарил левой рукой шапку. – Ведите к нему!

– Казаки на струг его отнесли. Потом позвали какого-то попа, чтоб стреляную рану перевязать, а может, и пулю вытащить.

Посадские, не надевая мокрых шапок, которые перед этим поснимали, первыми оставили шатер, за ними гурьбой вышли атамановы соратники. Алешка Холдеев зажег факел и пошел впереди, освещая крутой спуск к Волге. На берегу горели костры, высвечивая отдельные фигуры людей, которые то появлялись у огня, то пропадали, словно их глотала ненасытная тьма. Узнав атамана, сторожевые казаки, охранявшие казацкие суда, подивились, почему он не при войске, а у костров, но Роман Тимофеев коротко пояснил:

– Не полошитесь! Перебежчик из острога пришел, атаман спрос с него снимет. А вы не спите, не ровен час, воевода на своих челнах не грянул бы по Волге! Берегите струги.

– Да мы и так глаз не смеживаем, под стать лесным сычам, – отозвался старший в карауле. – Ну, казаки, марш по местам! А вы трое – на монастырскую колокольню, оттуда Волгу далече видно!

Посадские показали, на какой струг отнесли раненого служивого, получили приказ обсушиться у костра, а утром прийти к атаману за вознаграждением, и тут же поспешили греться к ближнему огню, а старший из них, поглядывая на казацкий котел, потер руки и стал напрашиваться к ужину.

– Эх-ма-а, теперь выпить бы, братцы, по чарке говядины, по фунту вина!

Степан Тимофеевич, повелев казакам накормить посадских досыта, первым ступил на сходни струга.

Длинный и темнобородый, с приметными тремя шрамами поперек лба Игнат Говорухин, прозванный в Самаре Волкодавом за свою непомерную силу, тихо постанывал, когда незнакомый чернец сноровисто перевязывал левое плечо, пробитое пулей у Черной Расщелины. Увидев Степана Тимофеевича, Игнат виновато улыбнулся, сделал попытку приподняться. Сухонький монах, врачевавший Говорухина, успев завязать последний узел, бесшумно отступил от ложа больного. У изголовья остался стоять растревоженный сотник самарских конных стрельцов Михаил Хомутов.

– Прости, Степан Тимофеевич, встать не могу, крови из меня много вытекло…

– Лежи-лежи, казак. – Атаман присел на поданный сотником Хомутовым стул, наклонился над постелью. – Где тебя подстрелили? И где твой напарник? Неужто сгиб?

– Сначала о деле… о главном, а то голова кружится, могу и вовсе потерять сознание… Помогал нам воеводский денщик Тимошка Лосев, которого ты, атаман, спосылал вместе с нами к синбирским стрельцам. Он и свел нас с ними, а более всего с Федькой Тюменевым. Прелестных писем по всему Синбирску пораскидали, большую смуту в головах стрельцов и посадских посеяли…

– Готовы ли синбирские стрельцы да казаки к нам преклониться? – живо спросил атаман, внимательно всматриваясь в бледное, потом залитое лицо Игната Говорухина: и вправду, как бы не потерял сознание, тогда и вовсе ничего не узнать!

– Готовы, Степан Тимофеевич. – Игнат делал заметное усилие, чтобы не терять нить разговора. – Более того, узнав, что воевода Милославский убирает их с северной стены…

Атаман даже привстал на полусогнутые ноги, приблизил го лову почти вплотную к лицу своего подлазчика – не начал ли бредить?

– Как это – убирает с северной стороны? Куда же?

Игнат, все чаще делая остановки в своем рассказе, пояснил:

– Он их переместит на ту стену, которая против рубленного кремля. Оттудова он не ждет вашего приступа… А супротив ваших казаков поставит… вотчинников да детей боярских…

– И много ли таких в остроге, Игнат?

– Много, батюшка атаман… что блох в мужицком тулупе. Когда мы с Никитой Кузнецовым продирались вдоль стены, то насчитывали не менее восьми человек на каждую сажень… В два ряда могут стоять и палить почти беспрестанно… потому как у каждого еще холоп за спиной с запасной пищалью…

– Эх, ты-ы, досада какая, – сокрушенно выдохнул походный атаман Роман Тимофеев, прихлопнув широченной ладонью о колено. – Густо насели боярские клопы в синбирских щелях!

– Много кипятку понадобится, чтоб их поошпарить как следует! – угрюмо буркнул скуластый Ивашка Чикмаз и лязгнул саблей в ножнах, словно прямо со струга ему идти уже на новый приступ синбирской тверди с князем и воеводой Милославским.

– Мы вот о чем уговорились… с синбирскими стрельцами, – негромко проговорил Игнат и, взглядом попросив атамана на клониться, начал шептать Степану Тимофеевичу в ухо то, о чем они порешили с Федором Тюменевым. Под конец негромко, устало закрыв глаза, сказал и о судьбе Никиты Кузнецова:

– Укараулили нас воеводские ярыжки, а средь них за вожака был самарского воеводы Алфимова холоп Афонька. Переняли нас у челна, когда возвращались к тебе, батько атаман. Я в челне уже был, Никита и провожатый наш, стрелец Титок, на берегу бились. Меня вон пуля пробила, я на дне завалился, а что с Никитой… ежели жив, то теперь у Милославского на дыбе… А может, срубили на тех камнях, вместе с Титком…

Заскрипел зубами Михаил Хомутов, на бритых скулах желваки вздулись – знал, чем грозит верному другу боярская пытошная: воевода Милославский с живого шкуру снимет, дознаваясь о единомышленниках среди синбирских стрельцов, потому со стоном прошептал:

– Прости нас, Никитушка, коль жив в сей час! Кабы мог я чем помочь тебе…

Степан Тимофеевич насупил брови над темными карими глазами, до хруста в суставах стиснул кулаки – о том, чтобы вот теперь же проникнуть в подземелья синбирского кремля и выручить своего товарища, не могло быть и речи – крепко и недреманно сидят в крепости московские стрелецкие полки, не сыскать скорого ключа к воеводской темнице… А стало быть, надо думать о главном!

– Ну что же, воевода Борятинский! Теперь ты, как ни крути, как ни мути, да норови, чтоб самому живу уйти! Поутру мы из-под тебя одну ногу-то непременно выдернем! Так ты, Игнат, говоришь, что синбирские стрельцы, чтобы сбить воеводу с толку и не вызвать до поры подозрения, будут палить по казакам одними пыжами?

Игнат облизнул сухие губы, сухощавое, заросшее темной бородой лицо покривилось от боли, когда он попытался поднять правую руку и утереть пот, набежавший на глазницы. Михаил Хомутов тут же склонился над ним и белым полотенцем промокнул ему глаза и виски, вытер лоб со шрамами – неизгладимый след давней негаданной встречи Волкодава с медведем в присамарском лесу.

– Да, Степан Тимофеевич… Иначе воевода Милославский враз смекнет об измене и тут же вышлет из кремля московских стрельцов, чтоб ударить твоим казакам в спину… А так понадеется, что, коль стрельцы дружно палят из пищалей, то и отобьют приступ… с немалым для казаков уроном… Неужто что не так умыслили? – В полуприкрытых воспаленных глазах самарского Волкодава отразилось смятение. Атаман тут же успокоил Игната, легонько похлопал его по правой руке, лежащей поверх одеяла, – мокрого Говорухина успели уже переодеть в сухое белье.

– Все правильно, Игнат. Вы свое дело сделали… ты и Никита. Теперь атаманам свое дело тако же добре сделать и побить обоих воевод: того, что в синбирском кремле сидит с московскими стрельцами, и того, что к Синбирску подступил с ратной подмогой. – Степан Тимофеевич неспешно поднялся, пообещал тут же прислать на струг своего лекаря, повернулся к соратникам: – Идемте в шатер, атаманы, будем думать ночь, чтобы не вышло у нас, как у того, который по ненастью лыко драл, по ведру лапти дома плел. Надобно одолеть воевод с великим умом и с бережением наших казаков.

Пока по ночной тьме взбирались на кручу, у Степана Тимофеевича наметился план предстоящего сражения. Когда атаманы и стрелецкие сотники пришли по его зову, Степан Тимофеевич ради бережения отослал караульных казаков на полста шагов от шатра, сел на свой походный «трон», как шутливо говорили казаки про подушку, добытую в походе по персидским городам, и тут же, повернувшись лицом к давнему верному соратнику Василию Серебрякову, отдал приказ:

– Ты у нас, Васька, сам с воробья, а сердце с кошку когтистую. Тебя и пошлем на острог. Слушайте, атаманы-молодцы, как поутру учиним. – Атаман наклонился вперед, уперев локти в колени. – Поделим войско на три ряда. Первый ряд я сам поведу супротив воеводы Борятинского и полка московских стрельцов при нем из синбирского кремля, которые стоят в поле у реки Свияги. Пущай оба воеводы видят меня и мыслят, что в побитии Борятинского на этот раз и есть наша главнейшая задача. Ты, Васька, из-за нашей спины вбежишь между острогом и кремлем да на острог и навалишься, вкупе с верными синбирскими стрельцами и посадскими. А ты, Лазарка, со своими молодцами будешь вослед Серебрякову идти ради его бережения – вдруг воевода Милославский смекнет да из кремля с московскими полками ударит по острогу! Тут бы вам их и взять в крепкие кулаки. Будь воевода Милославский хоть трижды ужом, а от казацкой сабли голову не сберечь!

– Твоя правда, батько атаман, – подал голос Боба, бритоголовый, чубатый атаман запорожцев, по привычке накручивая правый ус на толстенный в трещинках палец. – Угорит наш пан-воевода в нетопленной хате!

Атаман Разин призадумался, искоса глядя на свечи, горевшие на столе в дорогом серебряном подсвечнике, и это молчание нарушил густой голос Романа Тимофеева, который спросил:

– А мне где быть, батько, с моими конными молодцами?

Степан Тимофеевич, очнувшись, дернул бровями, словно прогоняя какие-то неотвязчивые сомнения, сказал:

– Тебе, Ромашка, стоять у северной стены, где поместные да дети боярские оборону держат. Чтоб они, убегая из острога, всем немалым скопом да не навалились мне в спину, альбо не побежали бы к берегу похватать наши струги и уйти Волгой к Казани.

– Уразумел, батько. Ну, что же, пойду к своим, – и Роман поднялся с ковра, на котором сидели и прочие атамановы сподвижники. – Утро вечера мудренее, позрим на воевод…

Оставив шатер Разина, походный атаман Тимофеев сыскал верного сотоварища и побратима Ибрагимку, который поджидал его у костра, и позвал с собой.

– Идем, братка, на берег. Там наши друзья-самаряне в печали. Пропавшего побратима Никиту оплакивают.

Горбоносый и кудрявый Ибрагим, показавший свою верность еще в памятном персидском походе, живо подхватился с чурбака, на котором сидел у сторожевого костра, поправил на поясе кривую кизылбашскую саблю.

– Идем, братка Роман. Про Никитку и я случайно слышал, сам думал тебя звать…

Самарские стрельцы с их сотником Михаилом Хомутовым стояли своим маленьким станом близ берега, почти у самой кручи, с которой просматривалась, особенно когда выходила из туч наполовину усеченная луна, полоса приречного песка, струги и темные стены каменного монастыря. Самаряне не спали, делились впечатлениями минувшего днем сражения, пересказывая подробности, которые каждый из них, естественно, не мог видеть в бою. Не скупились и на похвалу товарищам, отличившимся в драке с рейтарами и московскими стрельцами. Дорогих гостей встретили приветливо, усадили поближе к огню, предложили только что сваренной пшенной каши и принялись было дознаваться, что да как порешил Степан Тимофеевич на завтрашний день. Михаил Хомутов, удрученный до крайности потерей одного из лучших друзей, приподнял руку, негромко сказал:

– То войсковое дело, братцы, и нам походного атамана выпытывать негоже: по долгому языку атаманова сабля враз может жикнуть. А вместе с болтливым языком и голова в бурьяне очутится.

– Твоя правда, братка Михаил, – поддакнул Роман, от каши не отказался, принял глиняную миску и деревянную ложку, – как чувствует себя Игнат? Был ли у него атаманов лекарь?

– Был, – ответил Михаил, со скорбью глядя, как Ибрагим с трудом ест кашу – для него Никита Кузнецов не только друг, но и давний побратим. Ведь они спасли, каждый в свой час, друг друга в неласковой кизылбашской чужбине. Ибрагим спас Никиту от треклятой галерной каторги, помог пристать к казачьему войску Степана Разина во время похода по Хвалынскому морю[1], а Никита помог в роковой час спастись Ибрагиму от двух кровных врагов, когда те подстерегли его на тесной улочке кизылбашского города Решта. – Лекарь промыл рану, приложил к ней травы… Была бы с нами Луша, она тоже умеет раны превосходно лечить… Никитушку, кизылбашской пулей в лицо битого и брошенного за городом на съедение псам, почитай с того света, как из могилы, вынула… А теперь наш товарищ сызнова на дыбе воеводской…

И от этого напоминания черная печаль будто пологом всех накрыла. Дюжий Еремей Потапов, отворачивая от жаркого воздуха крупное в оспинках лицо, в задумчивости поворошил палкой угли, не утерпел и со злостью высказал накипевшее на сердце:

– Ништо-о, мы за Никитку пометим воеводе, пошли, Господь, три ежа ему под зад! И батюшка-атаман пометит, он Никиту не забудет! А я все же одного рейтара нынче ссек с коня, как дорвались до драки впритык! А каков в сече, братцы, Степан Тимофеевич! Видели? Куда там мне или даже тебе, Миша! Будто сказочный Еруслан, ворвался во тьму вражеского войска! Рейтары от него порснули, что тебе серые мышата от кота, павшего на них с высокой кадушки!

– А ты, Ерема, расскажи, каков рядом с атаманом скакал на тех рейтар батюшка в ризе и с саблей! – напомнил рыжебородый, обычно молчаливый Гришка Суханов, устраиваясь поудобнее спать на жесткой земле.

– То не батюшка, а истинный казак! – с восхищением отозвался Еремей Потапов. Он прилег рядом с Сухановым, облокотился на правую руку, головой к костру. – Откуда он в казацком войске? – Еремей спросил, подняв голову в сторону Романа – походный атаман ближе к Разину, должен знать многое.

– В Царицыне он пристал к нам. Помогает сочинять прелестные письма, а наш походный дьяк Алешка Халдеев переписывает их набело, – ответил Роман Тимофеев. – Я сам был неподалеку от батьки Степана, видел, как уже под вечер, когда мы напоследок кинулись гнать рейтар воеводы Борятинского, тот батюшка с саблей в руке и с большим крестом на шее пообок со Степаном Тимофеевичем скакал. И своей рукой одного сына боярского саблей сколол!

– Дивно! Батюшка, а так саблей владеет, – будто с недоверием проговорил Федька Перемыслов, зажмурив от пахнувшего в лицо дыма глубоко посаженные под лоб глаза, отчего он, казалось, всегда смотрит на людей с затаенной настороженностью. Ему с пешими самарскими стрельцами не довелось вблизи видеть боя с рейтарами. – А откуда он в Царицыне объявился? Может, давно среди казаков проживает? Мало ли что с людьми происходит…

– Того он никому не сказывал, разве что только самому батьке Степану? – пожал плечами Роман. – Может статься, сей человек, как говорят в народе, все кузни исходил, а некован воротился, искал правду у царя да у бояр, теперь вот у нас ищет…

– Видно по ухватке бывалого человека – как коня сам седлает, как с оружием сноровисто обращается, – поддакнул походному атаману Гришка Суханов.

Михаил Хомутов, лишь на миг прогнав с лица печальное выражение из-за пропавшего Никиты, проговорил, будто сам себе:

– Мне кажется, что я этого батюшку где-то видел несколько лет тому… Но где? Может статься, что и в Москве, когда лет с шесть тому назад от воеводы и князя Семена Шаховского ездил с пакетом в приказ Казанского дворца. Альбо в каком городе по той дороге в Москву, – уточнил он, улегся головой на свернутый кафтан, добавил: – Выдастся случай, спрошу как бы ненароком…

Роман и Ибрагим, простившись, ушли к себе в шатер рядом с шатром Разина, а самаряне лежали, слушали фырканье привязанных неподалеку оседланных коней, гул медленно засыпающего воинского лагеря, далекие покрики караульных: «Слушай!» И думы были о неизбежном завтрашнем, быть может, решающем сражении.

* * *

Зеленые с желтизной глаза Афоньки сверкнули так зло, что воевода князь Иван Богданович Милославский невольно поежился, подумав: «Экий зверюга вырос из холопа самарского воеводы Ивашки Алфимова! Неужто и впрямь был так предан хозяину, что и после гибели мстит неустанно?» – спросил с надеждой:

– Неужто словил воровских подлазчиков?

– Словил, батюшка воевода и князь Иван Богданович! Не обманулся намедни, их я видел в толпе переодетыми в детей боярских, их заприметил! – Афонька, будто думный дьяк наипервейший, важно пригладил знатную бороду, которой так гордился совсем еще недавно перед самарскими вдовушками. – Одна жалость – троих ярыжек побили воры до смерти. Зато один вор-стрелец из синбирян побит, другой, Никитка Кузнецов, из самарян, скручен, а третий давний самарского воеводы недруг и разинский с прелестными письмами в Самару подлазчик Игнатка Говорухин из ружья бит. Его Волга на низ унесла. Ежели пострелян не до смерти, то за ночь кровью изойдет. Должно, прибило челн где-то к берегу и воронье ему поутру глаза выклевало уже.

– Слава тебе, Господи! Остался вор Стенька без изветчиков о делах в остроге! Не зря говорят о таком простофиле – не столько намолотил, сколько цепом голову наколотил! Неумеха! Молодец, Афонька, будет тебе за верную службу награда! – Иван Богданович, довольный, что набеглый атаман не получил нужных ему сведений из острога, потер ладонями, прошел по горнице. – Попа-а-лась ворона в сеть! Пытать ее, не станет ли петь нам про умыслы воровские! Где теперь тот подлазчик?

– Я повелел ярыжкам оттащить в пытошную башню да на цепь посадить для большей надежности. Уж больно сноровист и силен тот Никитка, сумел даже из кизылбашского плена живым выйти. Как вашей милости будет досуг, поспросить с пристрастием надобно.

– Похвально, похвально. Я доволен твоей службишкой, Афоня! Вижу, пострадал! Вона, синяк какой… Не уберегся.

Афонька осторожно потрогал припухший левый глаз – синяк виден даже из-под черной повязки, которую он носил на лице ради изменения своего облика, опасаясь за свою жизнь от рук пришедших к Синбирску самарян, особенно от сотника Михаила Хомутова – ведь это он, Афонька, был с воеводой Алфимовым на подворье сотника, когда его хозяин прокрался в горницу к Аннушке Хомутовой в надежде сломить ее к блуду, да не смогши этого добиться, кинжалом заколол красавицу. Разбой этот открылся, воеводу Алфимова самаряне утопили, а Афонька счастливо сошел из Самары, но страх кары, словно тень, постоянно при нем…

– Силен и зверолют тот вор Никитка Кузнецов. Кабы не грянули из засады, не сдюжили бы мы с ними в открытой драке. С рассветом надобно бы, батюшка Иван Богданович, послать стрельцов по Волге, сыскать уплывший челн и Игнатку Говорухина. Вдруг да не до смерти бит? Знавал я его – живуч не в меру сей охотник на волков! Один раз из-под павшего на него медведя счастливо выдрался!

Иван Богданович согласно кивнул головой, пошарил в кармане, не вынимая руки, набрал пять рублей серебром, брякнул деньги на стол и указал на них пальцем:

– Возьми за старание, Афонька! Бунт воровской утишится, тебе рублики сгодятся для обустройства нового дома и семьи. А теперь иди отдыхай, а я тут поразмыслю, что далее делать.

– Прости, батюшка князь Иван Богданович, что лезу к тебе со своими глупыми советами…

– Говори, – разрешил воевода. «Ум бороды не ждет, от роду дается», – подумал Иван Богданович. Он видел, что не так уж и глуп этот холоп, послушать будет нелишне.

– Надобно того вора Никитку поспрашать безотлагательно. Может статься, что под пыткой назовет изменщиков из синбирян, ежели таковых успели сыскать эти разинские подлазчики. И отловить, покудова какой порухи великому государю и царю Алексею Михайловичу не учинили в остроге.

Иван Богданович потер пальцами залысину, признал совет Афоньки весьма дельным.

– Пошлю дьяка Лариона Ермолаева списать расспросные речи с первой пытки. Позрим, какую лживую песенку он нам придумает!

Афонька, бережно сняв рубли с воеводского стола, отпятился к двери и тихо вышел. Иван Богданович подошел к распахнутому окну в сторону острога: город спал, окольцованный сотнями факелов, которые горели по всем стенам, обозначая границу владений воеводы князя Милославского – далее вторую ночь «царствовал» набеглый атаман казацкой и понизовой вольницы…

– Эко утеснил нас аспид[2] некрещеный! Шагу не ступить от стен города! И воевода князь Юрий Никитич не в силах отогнать казаков. Надежду оба мы питаем на князя Петра Урусова, который вот-вот с подмогой от Казани поспешит к Синбирску. Но когда подступит? Тимошка, подь сюда!

На его властный покрик тут же бесшумно открылась дверь и вьюном влетел в горницу расторопный денщик Тимошка Лосев. На красивом румяном лице ни кровинки, словно он только что вынут из дикой и жутко холодной воды – омута.

– Слушаюсь, батюшка князь Иван Богданович!

Воевода в немалом удивлении уставил взор в облик денщика, которого привык видеть всегда улыбчивым и беззаботным.

– Что за вид, будто у висельника? Чем встревожен так? Я ведь отпускал тебя в канун воровского подхода к Синбирску, чтоб навестил свою молодую женушку. Так что? Аль дома не сыскал? А может, какой казак с собой в табор уволок? – пошутил князь Иван Богданович, пытаясь дознаться причины унылого вида своего любимца.

– Добра ли ждать нам, батюшка воевода Иван Богданович? Вона как обступили кругом воровские казаки…

– Ну так что – обступили? Зайца барабанным боем не выманить из леса! Тако и мы с тобой, на всякий воровской покрик с поля, из Кремля не вылезем бездумно. Покудова мы за крепкими стенами, вор Стенька нам не страшен. Царские ратники непременно придут нам в подмогу. Не дело стрельцу так в лице меняться, один день со стороны посмотрев на сражение.

– Я-то не за себя боюсь, батюшка воевода. Каково будет моей молоденькой женушке Василисе, ежели какой вор на нее алчный глаз положит… – нашелся наконец-то что ответить Тимошка, хотя душа пребывала в пятках. Не сказывать же в самом деле воеводе, что при возвращении из своей слободы в Синбирск был он ухвачен разинскими дозорами, приведен в их стан, допрошен атаманом Лазарком Тимофеевым. После искренних ответов батюшка Павел привел его к присяге на верность казацкому войску. С ним и проникли в город посланцы Степана Тимофеевича, он свел их с родственником своим Федором Тюменевым. И вот только что, возвращаясь в кремль из острога после ухода атамановых посланцев и пребывая в радости, что так ловко удалось выполнить наказ атамана, он вдруг у приказной избы носом к носу столкнулся с ярыжками, которые во главе с «Кривым» волокли повязанного и побитого в кровь Никиту Кузнецова. Как увидел, так и обмер, смекнув, что выследили-таки подлазчиков, двоих, должно, побили, а Никиту изловили и теперь до смерти запытают, дознаваясь о соучастниках сговора. А среди них и он, Тимошка, не последним был. Ведь это он, воеводский денщик, тайно провел через лаз в частоколе разинских посланцев. И клялся атаману Разину своей головой, что готов послужить казацкому войску с чистой совестью и без обмана!

«Бежать! Немедленно бежать из кремля к Степану Тимофеевичу! – была первая спасительная мысль. – Скажу, что пропали его доверенные…» – и тут же новый озноб пронзил тело – а поверит ли ему суровый атаман? Не обвинит ли в измене, скажет, что умышленно завлек посланцев в ловушку воеводы? И голову снимет…

– Не полошись раньше черного дня, – на страхи денщика ответил воевода. – Бог даст, сумеет твоя Василисушка как ни-то схорониться от воров… Теперь к службе, Тимошка. Сыщи дьяка Ларьку и спроводи в пытошную. А потом и ко мне с расспросными листами пущай спешно воротится. Беги, не мешкай, иначе дьяк уснет, из пушки его не добудиться тебе.

– Сыщу и скажу, батюшка князь Иван Богданович, – серые глаза Тимошки ожили, когда понял, что воевода самолично до поры не собирается спускаться в подземелье кремлевской пытошной башни, а дьяк Ларион не ахти какой допросчик, да еще в смрадной пытошной. Он поправил свою короткую волнистую бородку, заверил воеводу: – И опросные листы принесем к утру.

Воевода, словно повторяя Тимошку, пригладил пышные, с редкой сединой волосы, махнул рукой Тимошке, чтоб шел и исполнял повеление, а сам решил вздремнуть до света – ночь, верно, к своей серединке уже подступается, не грех и очи смежить…

Сыскать дьяка синбирской приказной избы Лариона Ермолаева было не трудно. Убрав бумаги, исписанные за день, в стол, он собирался было идти домой, да Тимошка Лосев перенял его у порога.

– Не до постели теперь, дьяк Ларион, – как равному сказал воеводский денщик, – велено нам с тобой сойти в пытошную и снять первый спрос с воровского подлазчика, которого недавно изловили у волжского берега.

У Лариона вскрученные на концах усы дернулись в удивлении – он, дьяк, ни слова о том не ведал, хотя его ярыжки, кажется, прощупали каждую складку стрелецкого кафтана, а не только переулки города. «Воевода своих людишек послал, – с обидой в душе догадался дьяк Ларион, вспомнив нового одноглазого воеводского доверенного Афоньку, который появился в кремле невесть с какой стороны. – На моих ярыжек не положился…»

– Кого же изловили? – спросил, выбирая из стола чистые листы бумаги. – Казаков пришлых?

Тимошка пожал плечами, показывая, что этого он не знает.

– По одежде, как успел заметить мельком у ворот башни, так схожи со служивыми, будто дети боярские, – ответил Тимошка, а сам напряженно думал, как бы вызволить атаманова человека из пытошной, пока его вовсе не изломали на дыбе.

– «Никита не мизгирь[3], но на дыбе и из него могут ниточку потянуть, коль жаровню под босые ноги подсунут! Коли словили на берегу, не отговорится, что вышел рыбачить! Сломается Никита – всех огласит. Тогда и мне дыбы не миновать… ежели не успею через стену кремля перепрыгнуть», – размышлял Тимошка, по крутой лестнице спускаясь в подземелье, а навстречу уже явственно долетал запах разгорающегося древесного угля жаровни – дверь в пытошную была приоткрыта, и Тимошка, глядя в сырой сруб, из-за спины дьяка успел разглядеть Никиту Кузнецова. Продолговатое, кровью испачканное лицо, длинный шрам от давней кизылбашской пули на левой скуле до уха, русая коротко стриженная бородка тоже вся испачкана кровью, а в синих уже припухших от битья глазах невольно полыхнуло удивление и негодование.

«Неужто Тимошка нас предал? – было первое, что промелькнуло в гудящей от боли голове Никиты, который висел на вывернутых затекших руках. Нестерпимо болели обе ноги после афонькиного удара ослопом там, на берегу Волги. – Не-ет, не Тимошка виновен… Это Афонька приметил нас с Игнатом, приметил в остроге и донес воеводе. По воеводскому повелению изловили… Зачем же Тимошка здесь? Должно, увериться хочет, что я не выдам Федьку Тюменева, родного брата его Василисушки, и прочих заединщиков… Ох, бедная моя Параня! Молись Господу, знать пришел мой крайний час… Вона, здешний кат звероподобный уже железные щипцы достает, на угли раскладывает… Лушенька, неужто твои заговоры на нас с Михаилом перед синбирским походом впустую сказаны были? Неужто твое нежное сердечко не чует беды, которая свалилась на мою голову?» – Никита исподлобья глянул на Тимошку, и тот сделал ему успокаивающий знак рукой, неприметный для дьяка Лариона и ката.

Дьяк прошел к грубо сколоченной табуретке около голого стола, небрежно кинул чистые листы радом с заточенными белыми гусиными перьями, уселся на стул с круглым сиденьем без спинки. Заросший черной бородищей хромоногий кат в холщовой рубахе с веревочной опояской разворошил жаровню, готовясь приступить к привычному делу – жечь пятки, грудь, бока или спину, добывая у беззащитной очередной жертвы нужные воеводе признания. А после пытошной пойдет к себе в чулан близ приказной избы, напьется до потери сознания и будет спать, пока его сызнова не поднимут…

Тимошка, от отчаяния осмелев до дерзости, решил сразу же повести дело так, как лучше для Никиты, а не для сыску.

– Не чади углями, Николка, потому как батюшка воевода велел снять первый спрос без пытки, – сказал он, усаживаясь на соседний стул рядом с дьяком Ларионом. – Князь Иван Богданович сам с рассветом спустится сюда, прочитавши первые слова подлазчика. Ему попервой знать надобно, что за человек на Волге словлен, куда и зачем из города уйти вознамерился. Один был альбо еще с кем? – Хитрый Тимошка выложил эти вопросы, показывая Никите, что воеводе о нем конкретно ничего еще не известно. Откуда ему было знать, что Афонька уже донес о подлазчиках князю и получил повеление на тайный догляд и поимку. Важно было уберечь Никиту от пытки и как-то вытащить из безжалостных лап воеводы… Но как? Саблей посечь дьяка и ката Николку? Одного срубишь – другой заголосит, стрельцов у входа всполошит, не дадут вывести…

– Ну, вор, сказывай по доброй воле, кто ты есть и зачем изменил великому государю и царю Алексею Михайловичу? – дьяк Ларион по давней привычке задал свой первый вопрос, брезгливо осмотрев побитого и кровью испачканного разинского подлазчика.

Никита облизнул опухшие губы, в минутном раздумье опустил голову. Запираться излишне нет никакого резона, потому как Афонька все равно изобличит. Поднял голову, глянул в красивое лицо дьяка Лариона, на его ухоженную бородку клинышком, подивился, что у дьяка такие ангельски-добрые глаза.

– Великому государю и царю Алексею Михайловичу присяги я не рушил, потому как понизовой люд поднялся не на государя, а на пакостных, великому государю мешающих справедливо править народом бояр. Да с нами же идет на Москву и царевич Алексей с низложенным злыми же боярами патриархом Никоном. А боярам лихим я не присягал на верность.

– Воровские речи ведешь, изменщик! – построжал голосом дьяк Ларион. – Нет у государева трона лихих бояр! Лихие людишки совокупились около воровского набеглого атамана Стеньки Разина! И царевич Алексей Божьей волей сам умер, а Никон низложен с патриаршества и заточен безвылазно в монастырь! Сказывай, кто сам и откуда в остроге синбирском объявился?

– Сам я стрелец самарский, прозван Никитой Кузнецовым.

– Та-ак, пишем: «А в расспросе показал себя самарским стрельцом Микишкой Кузнецовым…» А с тобой кто еще был при поимке? Сказывай, вор, все без утайки. Ведомо ведь, что топор своего дорубится! Подобру не оглаголишь своих сотоварищей, с пытки дознаем. Стократ тебе же будет хуже!

– Был со мной еще самарский посадский человек Игнат Говорухин да тутошний рыбак со слободы, именем Гаврюшка, а прозвище его мне неведомо. – Никита решил не называть бывшего с ними синбирского стрельца Титка, которого Федор Тюменев посылал ночью проводить Никиту и Игната до Черной Расщелины, чтобы безопасно покинуть на спрятанном там челне острог. – Да и к чему было знать, потому как сказались мы тому Гаврюшке детьми боярскими, а город, де, покидаем по приказанию воеводы Ивана Богдановича для тайного досмотра воровских стругов на Волге, чтоб те струги нечаянно пожечь… Погиб человек зря, нашими копейками не попользовался. Игнат тоже побит, сам видел, как он в челн упал, подстреленный, – Никита добавил это от себя в надежде, что воевода не кинется искать Игната на Волге.

Дьяк Ларион писал быстро, красиво, чтобы воевода не утруждал слишком очей, читая эти опросные листы.

– Кем ты, вор Микишка, был послан в острог, к кому и для какой надобности? – и дьяк поднял на Никиту внимательный, но отнюдь не грозный взгляд. Бородатый кат Николка, шмыгая жутким, с рваными ноздрями носом, возился в дальнем углу у жаровни, мучаясь бездельем – и спать не дают, и дело не движется…

Никита думал недолго – ясно дело, проник в острог не в купеческой лавке кафтан себе новый купить!

– Послан я атаманом Степаном Разиным для тайного догляда за ратной силой в остроге. Да где и как крепкие ли стены, чтоб приступ верный делать. Высмотрев, собрались было возвращаться, да нечистый попутал, на воеводских ярыжек наскочили. Знамо дело, на своем пепелище и курица бьет, в своем городе и ярыжки каждую лазею знают, вот мы и угодили к ним в руки.

– Та-ак, – протянул Ларион, записывая слова Никиты, а тот снова, поочередно, глянул на лохматого, давно в бане не мывшегося ката, на скрипящего гусиным пером дьяка, чуть заметно подмигнул Тимошке, кивнул головой в сторону, где стояло станом войско атамана Разина.

Никита напустил на себя простоватый вид, сокрушенно вздохнул:

– Про меня это не мимо сказано – некуда оглядываться, когда смерть за плечами! Не резон и мне запираться, пойманному. Проклянет нас теперь атаман, помыслит, что мы к воеводе переметнулись, – и снова мельком на Тимошку глянул, словно приказывая: «Оповести атамана, что с нами приключилось, да о замысле здешних стрельцов поведай! Иначе быть большой беде!»

Тимошка прикрыл веками глаза, давая знак Никите, что он его хорошо понял, а на слова Кузнецова попытался было шутить:

– Не тужи, стрелец, по бабе – Господь девку даст! Не тужи, что у атамана ты теперь в мыслях повешен; коль послужишь воеводе Ивану Богдановичу, то и милость получишь. Не так ли, дьяк Ларион?

– По службе и чины… – отбурчался дьяк Ларион, и снова со спросом. – К кому из здешних посадских явились? И был ли кто с вами в воровском сговоре супротив государя и царя Алексея Михайловича? – задал новый вопрос Ларион Ермолаев, хорошо знающий, что город оказался наводненным прелестными письмами от Степана Разина, ярыжки не поспевали их выхватывать из рук синбирян.

– Нам того делать было не велено, дьяк, потому как с прелестными письмами были посланы другие люди.

Дьяк живо вскинул голову, пытливо глянул в измученные болью глаза. Спросил:

– Назови, кто да кто из воров послан с теми прелестными письмами? У кого укрываются?

Не успел Никита ответить, как Тимошка, пристукнув для строгости ладонью о столешницу, задал вопрос, от которого, как он думал, можно будет впоследствии попробовать извлечь немалую пользу:

– Узнал бы ты тех воровских подлазчиков из разинского стана, ежели бы внове встретил в остроге? Говори по доброй воле, коль не хочешь поутру познаться с мастерством и сноровкой ката Николки!

Как ни болела от побоев голова, но Никита смекнул, что Тимошка подбрасывает ему надежду спастись из пытошной. Нахмурив брови, он страдальчески поморщился, глянул на дьяка Лариона, который оторвал взгляд от бумаги и с подбадривающей улыбкой ждал ответа.

– Ну, что же, не один рак назад пятится, в иную пору и умному человеку тако же сделать не грех. Тем паче, что на мне присяга великому государю и царю Алексею Михайловичу… Пиши, дьяк Ларион, что по доброй воле готов я поутру указать воеводским ярыжкам трех мне ведомых из Самары посадских, коих атаман Разин послал в острог с наказом смущать стрельцов к измене… Не велик грех ляжет на мою душу, потому как то люди холостые, один из бурлаков, а двое пришлые бобыли бездомные. На атаманово золото польстились, следом за мной и Игнашкой через потайной лаз в стене пролезли. Известите воеводу, что ежели дарует мне живота, готов услужить ему.

– Добро, вор Микишка. Теперь же поспешу к воеводе и князю, а какова будет его воля, опосля тебе известят! – Дьяк, довольный податливостью разинского подлазчика, дописал последние слова, размашисто, любуясь своей работой, подписался внизу, встал.

– Виси покудова, вор, а я воеводе твои показания снесу.

– Воды глоток бы, дьяк, нутро жжет… Как бы дотянуть до утра, а то и с воеводой поговорить не доведется, – с трудом проговорил Никита, рассчитывая больше на Тимошку, чем на дьяково сострадание. Прежде чем дьяк Ларион подумал, потакать ли вору в его просьбишке, Тимошка прошел в угол, медным ковшом нырнул в кадь с водой и из собственных рук напоил висевшего головой почти до пояса Никиту, для чего левой рукой он поддерживал голову стрельца под подбородок. Хотелось утешить и обнадежить как-то Никиту, да дьяк Ларион стоял рядом, слова лишнего не скажешь…

У выходных дверей как раз менялся караул, четверо стрельцов заступали на службу у двери в пытошную. Тимошка довольно громко сказал дьяку Лариону, а более того – для ушей караульных:

– Надобно до рассвета вора Микишку спроводить к стрелецкому голове Жукову, чтоб с его согласия ярыжки провели подлазчика по городским стенам для опознания разинских людишек.

– Скажу воеводе Ивану Богдановичу, и коль повелит… – не закончив говорить, дьяк Ларион нырнул в дверь приказной избы, чтобы отпить квасу после затхлого воздуха подземелья и уже после этого подняться к воеводе.

Тимошка подмигнул знакомому стрелецкому десятнику, который был за старшего в карауле, назидательно сказал:

– Не спите тут, Трофимка! Может статься, меня воевода пришлет за пойманным вором сопроводить его в острог… Пойду покудова хоть ноги вытянуть на часик-второй.

– Иди, Тимоха, – равнодушно отозвался пожилой стрелецкий десятник, широко зевнул ртом, заросшим рыжеватой бородой, и поднял взгляд к сумрачному, тучами укрытому небу над притихшим Синбирском. – Как бы дождя к утру с казанской стороны к нам не надуло…

* * *

Ранним утром, за час до восхода солнца, обстреляв из пушек рейтарские полки воеводы Борятинского и при нем полк московских стрельцов от воеводы Милославского, войско атамана Разина, поддержанное тремя сотнями конных казаков и стрельцов, навалилось на противника, норовя сойтись не только на близкий ружейный бой, но и на рукопашную схватку, чтобы использовать свое численное преимущество.

Одновременно отряд походного атамана Василия Серебрякова, словно отслоившись от главных сил, быстрым бегом устремился в неширокое пространство между острогом и кремлем. Не вот вдруг стрельцы на стенах кремля, да и сам взбуженный пушечной пальбой воевода Милославский сообразили, что же задумали разинцы? Неужто кинутся на высокие стены кремля вот так, с голыми руками, без штурмовых лестниц? Это все едино что головой надолбы рушить! Но разинские казаки хлынули в ров острога и кинулись к воротам верхней стены. По ним стали густо палить синбирские стрельцы, да с некоторым опозданием по команде командира стрелецкого полка Василия Бухвостова начали стрелять и со стен кремля. Густые клубы порохового дыма на какой-то миг едва ли не целиком укрыли атакующих, а когда он рассеялся, глазам воеводы предстала странная картина происходящего сражения.

– Да что же это творится, Господи?! Погибели на них, что ли, нет? Лезут, как тараканы живучие! Побитых-то во рву нет и в помине! Как же так, а? – Воевода Милославский взъярился не зря, видя, что казаки и понизовые стрельцы бесстрашно лезут на частокол острога, а те, которые добежали до ворот, навалились на них и распахнули так легко, будто они и не были изнутри заперты. Казаки, словно весенний пал по степи, хлынули в острог, а иные, ухватившись за протянутые со стен кушаки или по брошенным вниз лестницам, лезли через частокол, спеша побыстрее очутиться в остроге.

Воеводу Ивана Богдановича едва удар не хватил от увиденного. Со стоном, проговорив чуть слышно, чтобы ближние стрельцы не распознали: «Своровали! Измена!» – он отшатнулся от деревянной стены, крикнул денщика, надеясь, что он где-то рядом.

Андрей Шепелев, чьи стрельцы под утро несли караул в кремле, ответил воеводе, не скрывая своего удивления:

– Не вернулся еще ваш денщик из острога, воевода князь Иван Богданович. А теперь, надо думать, и вовсе там застрянет. Вона какая кутерьма затевается. Отобьются ли синбирские ратники?

– Да не посылал я его утром в острог! – растерянно пробормотал воевода, размышляя, не заспал ли он какого приказания своему денщику? И снова распорядился. – Притащите сюда разинского подлазчика из пытошной! Я его заместо пыжа в пушку велю забить и по ворам пальнуть. А не влезет в пушку, повесить его на высоком глаголе[4] угловой башни!

Из-за стрельцов к князю Милославскому протиснулся с повязкой на глазу Афонька, за ним четверо воеводских ярыжек. У Афоньки на лице злость вперемешку с растерянностью.

– Я только что из пытошной, батюшка князь Иван Богданович! Караульный десятник сказывал, будто по твоему приказу, ему и пакет за твоей печатью показали, денщик Тимошка Лосев, забрав двух караульных, свел Никитку Кузнецова в острог, якобы к стрелецкому голове Жукову. – И поклонился, а глазом будто спрашивал: так ли было? Или…

– Господи-и, своровал Тимошка! Своровал и разинского подлазчика свел в острог! Афонька, сыщи и приволоки его ко мне! С живого шкуру сниму, чтоб иным неповадно было!

– Коли быть собаке битой, найдется и палка! Сыщу, ежели только его в той кутерьме не порешили! – кивком головы указал на острог.

Левее воеводы кто-то из московских стрельцов громко выкрикнул, указывая рукой вниз, на город.

– Зрите, зрите! Вона, уже и тамошние синбиряне-стрельцы с боярскими детьми, будто собаки, став на дыбки, зев в зев грызутся!

– В народе, что в туче: в грозу все наружу выйдет! Переметнулись синбиряне на сторону атамана Разина!

– Тако же было и в иных городах на Волге…

– Коль нас не пошлют на острог – воровские казаки с тамошними стрельцами и с посадскими быстро сомнут поместных да детей боярских. Добро еще, что воровские казаки до Москвы не дошли…

Иван Богданович, собрав все свое мужество, тремя шагами снова подошел к краю стены, глянул сверху: словно огромная куча сухостоя, к которому поднесли пучок зажженной соломы, в городе вспыхнул пожар восстания. Казаки походного атамана Серебрякова и стрельцы кинулись к стенам сбивать прочь поместных людей и детей боярских, стреляли по ним из-за плетней и заборов, с крыш амбаров, теснили копьями и бердышами вдоль частокола, отжимая к волжской части острога, и многие из обреченных на смерть прыгали вниз, катились с кручи, предпочитая сломать себе голову, но не даться мятежникам в руки. В городе вылавливали наиболее злобных воеводских приказных ярыжек, мздоимцев дьяков и подьячих, бессердечных прижимал откупщиков и промысловиков, которые не смогли покинуть свои дома до прихода понизовой вольницы.

Полыхнули в нескольких местах языки красных вечно голодных петухов, заголосили перепуганные домочадцы, не имея возможности тушить пожары или спасать домашний скарб…

Первой мыслью воеводы Ивана Богдановича было послать полк московских стрельцов во главе с самим Бухвостовым, чтобы ударил на острог и побил вбежавших туда разинцев, но, присмотревшись, увидел, что не менее тысячи хорошо вооруженных пеших казаков и стрельцов стоят под острогом, как раз у того места, где прорвались первые отряды разинцев, и готовы выручить своих, если из кремля выйдут московские стрельцы. Бухвостов по взгляду воеводы и по той скорбной мине, которая появилась на его лице, понял, о чем думал князь воевода Милославский.

– Они только и ждут моего вывода, чтобы отсечь от кремля, князь Иван Богданович. Но, ежели прикажешь…

– Кабы Господь послушал дурного пастуха, так бы весь скот передох! Негоже и мне хвататься за первопришедшую мыслишку, всего не обдумав! Один полк у воеводы князя Борятинского, другой ты уведешь на погибель, а мне с какими силами твердь синбирскую держать? Не-ет, потеряв острог, я удержу кремль и воровское скопище подле кремля! Пусть теперь воевода Юрий Никитич озаботится, как ему сладить дело с набеглым атаманом! В поле – две воли, кому Господь поможет, не так ли, полковник?

* * *

Тяжко было детям боярским в остроге, но они бились, питая надежду на выручку из кремля либо на рейтарские полки воеводы Борятинского. Но надежды эти оказались зыбкими, как тот пороховой дым, которым встретили синбирские стрельцы атакующих острог казаков…

Не легче было и самому воеводе Юрию Никитичу. Дрогнули рейтары, не выдержали казачьего натиска, к тому же стрельцы московского полка, когда увидели, что в острог ворвались разинцы, попятились под защиту пушек кремля и обнажили правый фланг рейтарских полков. Туда ворвались конные казаки и стрельцы, с тыла налетели на обоз, прижали к телегам немногих пеших рейтар.

Сам Юрий Никитич, не сумев уйти на пораненном коне вместе со своими всадниками, был сбит на сырую землю огромным по росту конным стрельцом, который заломил ему руки за спину и привязал к тележному колесу накрепко.

– Попался, боров толстобрюхий, попался! Три ежа тебе под зад! – ликовал конный стрелец. – Коль не заупрямится воевода Милославский, так обменяем мы тебя на нашего дружка Никиту! А покудова сиди здесь смирно и не дергайся! – и рябой стрелец так двинул кулачищем в живот, что Юрий Никитич подумал от боли, что ему всадили в чрево огромный осиновый кол, какой втыкают в грудь страшным кладбищенским нечистям. Стрелец вспрыгнул в седло, ударил коня и погнал его вдогон своим дружкам, которые теснили рейтар, отходивших к берегу Свияги, подальше от Синбирска.

Вслед за конными на обоз набежали пешие разинцы, крича для собственной бодрости боевой клич казаков «Неча-ай!». Кто издали стрелял в рейтар из ружья, а кто впопыхах подхватывал брошенное врагами оружие и бежал к дерущимся у опушки глухого леса над Свиягой, окутанной утренним туманом, который густо смешивался с пороховым дымом.

Неожиданно, словно взглядом запнувшись о воеводу, перед ним остановился в добротном кафтане ратник, скорее, из детей боярских, нежели из стрельцов. Воровато оглянувшись, он ловко срезал веревку с рук воеводы и прошептал:

– Беги, князюшка Юрий Никитич! Негоже войску без головы быть в такое лихое время! Беги, вона и конь без седла – хоть охлябь[5], да верхом, все вернее будет! Только скинь свой наряд, а этот, мужицкий кафтан обозного, надень!

Воеводу князя Юрия Никитича дважды уговаривать во собственное спасение не надо было, тем паче речь шла о смерти в руках мятежной вольницы. Переодеваясь, торопливо спросил:

– Кто же ты, человече? – а сам едва успевал отдышаться после удара в живот злопакостного стрельца с рябым лицом. – И как ты у воров оказался? Своей ли волей, по неволе ли? – Торопливо просунул руки в тесноватый, пахнущий дымом костра кафтан с рваной подмышкой, рассматривая долголицего с морщинами у рта и у глаз человека. Видно было, этот человек за сохой по пашне не хаживал, да и в лесу дрова топором не валил.

– Перед тобой, князь Юрий Никитич, горемычный воевода камышинский Ефим Панов, – и поклонился еле приметно, чтоб пробегавшим мимо стрельцам не показалось подозрительным.

– Как же ты вкупе с ворами оказался, воевода? – удивился воевода Борятинский, с укором разглядывая рано поседевшего Ефима Панова – борода и виски сплошь белые, а ему едва ли сорок лет исполнилось.

– Сладка ли жизнь в неволе, князь Юрий Никитич? От горя и седой волос раньше срока созрел!

– Так давай вместе и бежим! Скакнем в кусты, да и будь здоров, атаман воровской!

– Казаки у меня дочку сманули! Ушла с их атаманишкой Васькой Серебряковым против воли родного отца! Вокруг куста ракитного венчана по казацкому обычаю! Можно ли такое снести смиренно отцу, который в ней души не чаял с малых лет? Не-ет, придет и мой час отвести искалеченную душу… Есть у меня верные люди средь бывших московских стрельцов, к Стеньке еще в Царицыне примкнувших по великой глупости. Умыслили мы Стеньку ухватить и в Москву живьем привезти. А не удастся живьем, так хоть воровскую голову в мешке… Беги, князь, авось свидемся!

– Добро же, помогай вам Бог в святом деле! Попомню я пред государем твою верную службу, – пообещал воевода Юрий Никитич, высматривая путь, как ему удобнее выбраться из обоза.

– Хотя бы имя мое анафеме не предали, будто ушел я с вором своей волей и служу ему с охотою, – попросил камышинский воевода, проворно подхватил свой бердыш – к обозу подбегали еще стрельцы из войска атамана Разина – и побежал вслед за пешими стрельцами.

Следом же, выбрав удачный момент, и воевода Борятинский верхом на голой спине лошади, переодетый в кафтан обозного возчика, неприметно поскакал в сторону от казаков.

А у разинских конников словно крылья за плечами выросли! Они настигали уходящих рейтар, раз за разом схватывались с ними, рубили, теряя в сече то одного своего сотоварища, то другого…

– Миша-а, – прокричал сбоку неутомимый Еремей Потапов, – гляди, походный атаман знаки подает!

Сотник, заметив знак атамана Лазарки Тимофеева попридержать коней, зычно крикнул своим конным стрельцам:

– Осади-и! Осади, ребята! Всем собраться под прапорец! Не зарывайтесь далее! Видите, запорожцы атамана Бобы уже поворотили от Свияги! Отходи к обозу! Нас походный атаман там ждет!

Подъехали разгоряченные боем друзья, а более всего сиял Еремей Потапов от счастья, выпавшего на его долю словить самого воеводу Борятинского. Лицо его сияло радостью, хотя и был задет рейтарской пикой в левую ногу и теперь держал кровоточащее место ладонью. Рядом с Еремеем ехал рыжий, с бесцветными бровями Гришка Суханов и настаивал, что надо спешно перевязать рану.

– Что с того – невелика! – беспокоился Гришка, светло-желтые глаза его глядели строго. – Присыпь толченым кровавником, завяжи, иначе попадет зараза, загноится!

Завидев походного атамана Лазарку, который и в седле сидел как-то боком, левым вздернутым плечом вперед – это после одной драки в крымском набеге, когда татарское копье ударило ему в спину и покалечило, – сотник Михаил Хомутов издали порадовал Тимофеева вестью, которой и Степан Тимофеевич будет несказанно рад:

– Удача, атаман Лазарка! Мой стрелец ухватил воеводу Борятинского в плен! Цел в руки дался, изверг, не посмел супротив Еремки Потапова саблей биться!

Лазарка Тимофеев весь засиял от такой новости, послал нарочного к атаману Разину с этой радостной вестью и приблизился к самарским стрельцам в окружении возбужденных, еще не остывших от конного сражения казаков.

– Где ты, сотник, воеводу видел? Как дело было? – спросил атаман Лазарка, натягивая повод, чтобы конь успокоился и не перебирал ногами.

– Да как же! – весело отозвался Михаил Хомутов, полыхая румянцем чистого лица, словно вдоволь набегался по морозному воздуху. – Погнали мы с полета поместных да детей боярских, вбили в обоз… Тут и началась сабельная сеча, кто на кого успел наскочить! Так он, Еремка Потапов, под воеводой коня копьем поранил и завалил на землю! Воевода ахнулся из седла да и угодил в лужу. Встал – хуже в аду не бывает! Еремка его вожжей к возу приторочил, а сам в седло метнулся нас догонять!

– Так ли было, стрелец? – Левый длинный ус атамана Лазарки задергался, едва радостная улыбка раздвинула жесткие, на ветрах потрескавшиеся губы – после смерти любимого меньшого брата Омельки в Астрахани, ходившего к воеводе Прозоровскому переговорщиком от атамана Разина, походного атамана редко когда видели улыбающимся.

– Да, так, атаманушка! Его грязью и себе руки измарал. Хрипел воевода от злости, да я утишил его несильным тычком в живот, сказал, что хотим поменять князя на нашего дружка Никиту Кузнецова, чтоб вызволить его из пытошной.

– Добро. Веди к тому месту. У вора ремесло на лбу не писано, да воеводскую повадку нам не в первый раз видеть, опознаем лютого зверя по клыкам!

Проехали к лесочку, в полуверсте от реки Свияги, на опушке которого у воеводы Борятинского стояла часть обоза – пожитки ратных людей и значительная часть воинского припаса были размещены в остроге, – а воеводы и след простыл! Еремей, словно громом убитый, хромая из-за раны в ноге, топтался у знакомого воза со сломанной правой оглоблей, потом поднял из грязи обрезок вожжи. Подъехал тут и атаман Разин, оповещенный о пленении воеводы Борятинского одним из самарских конных стрельцов.

– Эх, голова – два уха! – укорил обескураженного стрельца Степан Тимофеевич. – Как же ты его вязал, что он у тебя сошел беспомешно, а?

Рябое лицо Еремея покривилось от досады, он тряхнул вожжей так, будто тряс сбежавшего воеводу за ворот кафтана.

– Сам не сошел бы, батюшка атаман, три ежа ему под зад! Руки воеводе я вязал порознь колесного обода! Ножиком вожжа срезана, один конец на колесе, другой в грязь втоптан. А вон под возом и кафтан воеводы валяется. Переодетым сбежал, а помог ему лихой человечишко!

– Кто же спустил? – Атаман Разин нахмурил брови, и его красивое чернобородое лицо разом окаменело от подступившего гнева. Он резко повернулся в седле. – Лазарка, поспрошай пеших казаков, кои за твоими конными в обоз ворвались. Может, средь них изменщик укрылся? Или кого в нетчиках объявите. Еще среди пленных посмотрите, не переодетым ли сидит, затаившись мышью в хозяйском сундуке?

– Воеводу бы сразу изобличили, – досадливо махнул рукой Лазарка Тимофеев и пожал плечами, сгоняя мышечную усталость спины. – Эх, не так жаль воеводы, как жаль, что не сможем обменять нашего посланца Никиту! Да еще изменщик в стане завелся, один ли?

– А ежели он не сошел с воеводой, а тут остался, – неожиданная догадка озадачила Михаила Хомутова, и он с опаской посмотрел на многотысячную толпу пешего войска, – и злое дело какое умыслили наши недруги?

– Пустим по куреням верных послухов, дознаемся, – подал злой голос из-за спины атамана Разина Ивашка Чикмаз. – Мне бы только за волосок ухватиться, так и самой голове не уцелеть!

Лазарка Тимофеев потрепал по плечу раздосадованного Еремея Потапова, строго-настрого повелел всем молчать о конфузе с воеводой, чтобы зря не полошить казаков, заставил сотника Хомутова перевязать рану Еремею, дал знак, и конные казаки вслед за атаманом Разиным поехали к острогу. И тихо переговаривались между собой, всяк по-своему строили догадки – кто же разрезал вожжу и спустил воеводу? И коня, наверное, дал? Не пеши же Борятинский шмыгнул в кусты и так ловко ушел, пока казаки с рейтарами бились на берегу Свияги!

Под ликующие крики синбирян войско Степана Тимофеевича вошло в город, в котором все еще в пяти или шести местах продолжали гореть и дымиться дома самых ненавистных приказных и ярыжек. Навстречу атаману впереди восторженной толпы горожан вышел улыбающийся красавец-стрелец, в котором атаман признал пронырливого воеводского денщика. Тимошка с оцарапанной щекой – не иначе в сабельной сече получил первую в жизни ратную отметину! – вел за уздечку великолепного, в серых яблоках коня под дорогим седлом.

– Прими, батюшка атаман Степан Тимофеевич, этого скакуна. И пусть он несет тебя счастливо до златоглавой Москвы! – громко произнес Тимошка и поясно поклонился.

– Вот так конь! – залюбовался атаман Разин и карие его глаза от восхищения прищурились. Он лихо на затылок заломил атласную шапку, обнажив черные кудри. Не слезая со своего белого коня, похлопал нового по горячей шее – жеребец вскинул голову, косился на незнакомых людей и ржал, не видя хозяина. – Чей был красавец?

– Одного татарского мурзы, который, должно, в рейтарах служил у воеводы Борятинского, – ответил Тимошка, смело глядя в лицо головного атамана, и вдруг радостный крик из первых казацких рядов заставил многих встрепенуться:

– Никита-а, кунак! Живо-ой! – с каурого жеребца на землю соскочил высоченный Ибрагим – в толпе синбирских стрельцов он увидел протискивающегося к атаману Никиту Кузнецова.

– Где? – не веря услышанному, тут же вскрикнул Михаил Хомутов. Он с самарскими конными стрельцами стоял не в первых рядах за атаманом Разиным, потому и не видел, что делается там, где были встречающие войско синбиряне. Еремей Потапов поднялся в стременах, пытаясь различить пропавшего друга, и по суматохе, поднятой вокруг атамана и Ибрагима, понял, что каким-то неизъяснимым чудом их Никита оказался не в пытошной у воеводы Милославского, а в остроге и на воле!

– Еремка, подержи моего коня! Я к Никитке протиснусь! – Михаил соскочил на землю, протолкался среди конных казаков, и когда сияющий Никита на миг был выпущен Ибрагимом, сотник тут же стиснул его в своих объятиях.

– Живо-ой, живо-ой, братишка! – едва не в полный голос вопил Михаил, а тут и походный атаман Роман Тимофеев в своем атласном синем халате соскочил с коня, мнет Никиту, так что тот и рта открыть не может, только успевает морщиться от боли в вывернутых на дыбе плечах да одаривать сияющими взглядами верных друзей.

Степан Тимофеевич, улыбаясь, следил за этой кутерьмой из седла, потом подал и свой голос:

– Жив наш посланец – то диво! Сказывал нам Игнат, что ухватили тебя воеводские ярыжки, думал, на дыбе тебя пытают? А вышло так, что злой рок не по стрелецкую голову рыскал?

Никита Кузнецов улыбнулся, обозначив у рта две глубокие морщины, поднял на атамана синие, измученные болью, но счастливые глаза, потянул к себе за рукав смутившегося Тимошку Лосева.

– Не счастливый рок, а вот этот смелый отрок спас меня, атаман батюшка. Большой хитростью обманул караульщиков и вывел из пытошной в острог. И у здешнего нашего доброго помощника синбирского казака Федьки Тюменева укрыл до рассвета. А с началом приступа к острогу – мы вместе бились… хотя какой из меня ратник, когда руки в плечах едва слушаются, жилы все выкручены…

– Добро, хвалю, Тимошка! Был ты у воеводы денщиком, отныне беру тебя к себе вестовым! Вечером жду вас с Никитой, сотник Хомутов, в своем шатре. И того синбирского казака Федьку приведите, порасспрошу о тутошних людишках…

Никита Кузнецов не утерпел, спросил:

– Батюшка атаман, так Игнат Говорухин жив? Не побит подлыми ярыжками? – А в глазах понятное недоверие – сам же видел, как дернулся в челне Игнат и навзничь упал…

– Жив, но поранен. Навестите его, он на струге. Сотник Хомутов укажет, на каком. А это кто у приказной избы толчется? – и атаман плетью указал на толпу разномастного люда.

– Этих побрали в плен, батюшка Степан Тимофеевич, – пояснил Василий Серебряков, остановив коня напротив повязанных и понурых людей. – До трех сот детей боярских, поместных дворян да с полста московских стрельцов с ними.

Степан Тимофеевич сурово глянул на удрученных недавних супротивников, спросил всех разом:

– Где служилый голова ваш Гаврила Жуков?

– Нету его, посекли, – буркнул ближний из пленных детей боярских, придерживая выпростанную из кафтана пораненную и наспех перевязанную правую руку.

– Кто же посек вашего командира?

– Сабля посекла, батюшка атаман, – загадочно ответил за раненого Тимошка Лосев. Атаман Разин понимающе дернул черной бровью, сказал Лазарке Тимофееву, чтоб пленных свели в одно место, накормили, позвали бы к ним старух-лекарок обмыть и перевязать раненых. Да никакого насилия не чинить до особого расспроса каждого, чтоб знать, сколь кто виновен.

– Что с ними возиться! – громко сказал нетерпеливый Ивашка Чикмаз, ощерив острые, как у дикой рыси, зубы и подергивая ноздрями, словно тосковала душа ненасытная по запаху горячей крови. – Посечь им башки – и вся недолга!

Пленные в страхе ужались в плотную кучу – слух о кровавом стрелецком побитии в Яицком нижнем городке ведом был и здесь, в Синбирске. Атаман Разин сурово глянул на Чикмаза, который и руку на саблю уже наложил, готовый выхватить булат и обагрить его кровью, осадил его строгим голосом:

– Когда бой идет и враг твой с оружием бьется – тогда секи, ежели ловчее окажешься! А теперь они безоружны, сердце остыло от драки, как теперь сечь? Чать, не капуста на плечах у них! Отвыкай, Ивашка, от гулевских повадок, не на крымских татар мы налетом въехали пометить за русскую кровь! Так токмо князь воевода Прозоровский сек наших пленных казаков в Астрахани, почти год продержав в пытошных!

– И тутошние воеводы ничем не краше! И они будут нас сечь не хуже, не приведи Господь им в руки попасть! – упрямо твердил свое Ивашка Чикмаз, не понимая мягкосердечия головного атамана.

– А ты живьем в драке не давайся! – засмеялся Степан Тимофеевич и уставил удивленный взгляд на бородатого, с бельмом на левом глазу посадского, который неожиданно принародно упал на колени, под копыта атаманова коня, так что тот фыркнул и ступил назад, несколько раз мотнул головой, словно от посадского нестерпимо пахло чем-то несуразным.

– Чего тебе, борода лопатою? – удивился атаман, успокаивая коня ладонью по шее.

– Атаман – свет-батюшка! Прикажи своим казакам наших девок не губить, женок не бесчестить! – завопил посадский и бородищей ткнулся в мокрую, истоптанную конями и людьми землю.

У Степана Тимофеевича брови изогнулись дугой и скакнули вверх, он заломил шапку набок, словно это мешало ему лучше слышать, что именно говорит этот странный старик.

– Ты что мелешь, старый дурень? Богу молись, да черту не перечь, чтоб на рогах не очутиться! Где это видано, чтоб мои казаки, войдя в город, так-то бесчинствовали? Иное дело, ежели какая вдовица не против, тут и на казака запрета нет!

– Дак вот в Самаре повелел же ты воеводскую женку порохом начинить во все неназываемые вслух места да и взорвать несчастную.

– Что-о-о? – Степан Тимофеевич вдруг стал лицом белее своего коня и минуту сидел в седле с открытым ртом, словно негаданная стужа вмиг заморозила его своим ледяным дыханием. – Что-о ты сказал, козлиная твоя борода? – и рука медленно потянула из ножен саблю, еще не отмытую от крови недавней сечи.

– Не я это сказал, батюшка… не я, видит Бог! – торопливо, поняв, что смерть в трех шагах от его головы стоит с поднятой косой, закричал посадский и махнул рукой себе куда-то за спину, а сам по возможности отсунулся на коленях от копыт атаманова коня. – Торговый муж прибежал с Самары! Не далее как вчера вечером на торге принародно такие страшные слова о тебе сказывал! Еще звал синбирских посадских тебе, атаман – свет-батюшка, супротивничать, чтоб и с нашими дочками да женками такого ужаса не сотворилось… Прости, коль со страху и я не так что молвил – две дочки на выданье дома в сыром погребе схоронились, лягушек пуще твоих казаков страшатся! – и вновь трижды бородой к земле приложился.

Лицо атамана из белого стало пунцовым, от прихлынувшей в голову крови даже белки глаз покрылись красной сеткой.

– Сыскать… – только и выдохнул из могучей груди атаман и в могильной тишине площади, над которой поверх крыш и близких церковных куполов клубами валил дым недалекого пожара, остался сидеть в седле, не поднимая глаз от конской гривы.

Несколько десятков посадских со стрельцами кинулись на поиски многим знакомого самарского гостя, сыскали его на постое в трактире, скрутили и крепко помяли, пока, упиравшегося, тащили на городскую площадь к приказной избе. Атаман Разин в гнетущей тишине медленно поднимал глаза, и так же медленно валился на колени, дородный в чреве, с выпуклыми серыми глазами пышнобородый человек в дорогом кафтане.

– Скажись пред синбирским людом, подлая твоя душа, кто и откуда, чтоб они знали и плевали вослед твоим детям! – с большим трудом сдерживая себя, спросил атаман Разин. Михаил Хомутов и стоявший рядом с ним Никита Кузнецов узнали самарского торгового человека из посадских Фому Кучина.

– Прости, атаман, за Христа ради, бес попутал! – с хрипом вырвалось из горла поверженного на колени Кучина. За спиной, с саблей наголо, встал Ивашка Чикмаз, надеясь, что хоть этого злоехидного человека отдадут ему в руки.

– Как звать твоего беса? – рыкнул Ивашка и концом сабли двинул Фому в голову, отчего на землю свалилась дорогая кунья шапка.

Кучин не посмел даже руку к ней протянуть.

– Князь воевода Иван Богданович денег дал и велел на посаде нелепицу про атамана и казачье воинство сказывать… Чтоб устрашить простолюдинов и стрельцов. Каюсь, народ, прости скаредную душу, за серебро продал себя бесу…

– А теперь поведай синбирянам, как в Самаре было! – повелел атаман, понемногу отходя от приступа гнева, когда самолично едва не срубил голову этому подлому человеку.

– Лжу я вам говорил, люди! Голую лжу по наущению князя Милославского… На Самаре воевода Алфимов без женки вовсе был, зато вот у него, у сотника Хомутова, – и Фома Кучин указал на Михаила, который от этого напоминания побледнел и руки стиснул до боли, чтобы не бежать прочь от этого места, – силой хотел взять женку. Да Аннушка не далась. Тогда воевода Алфимов смерти ее предал, за что и был самарскими жителями посажен в воду. Иных детей боярских и рейтар на сражении побили самарские же стрельцы, выместив злость на них за безвинно посаженных на цепи своих стрелецких командиров… А девок и баб не сильничали… Прости, народ, прости меня, окаянного, – Фома Кучин взвыл, на коленях повернулся лицом к церкви, которая стояла напротив приказной избы, начал креститься. Из выпуклых глаз потекли обильные слезы, но жалости они у посадских не вызывали, только некоторые из стариков, из сострадания, издали крестили его, не произнося ни слова. Зато молодые посадские, обрадованные, что их женкам ничто не угрожает, ругали зло и громко:

– Каков Ирод! Хуже Иуды предал атамана!

– Послать его на виселицу! Пущай воевода Милославский порадуется, глядя на очернителя, им посланного на погибель!

– Начинить ему самому толстое брюхо порохом да и рвануть, чтоб кишки до воеводы в кремль долетели!

Степан Тимофеевич поднял руку, утишил народ. Спросил громко:

– Ведомо ли вам, люди, и вам, новоприбывшим в наше войско стрельцам синбирским, каков у нас закон, ежели казак что сворует у своего или у чужого, то без разницы, альбо утаит добычу от войскового дувана?

– Укажи и нам, батюшка атаман, на тот закон! – попросил кто-то из людей гулящих.

– А таков: рубаху задираем к голове, набиваем песком по самые уши, завязываем узлом и – гуляй по Волге до самого Хвалынского моря! Каков закон, а?

– Ох лихо! – присвистнул гулящий, ощерив крепкие зубы, и суконную шапку прихлопнул по самые уши. – Не схочешь хватать чужого калача!

– Чтоб все знали! И чтоб, сотворив поруху войску или кому из горожан, потом не открещивались неведением! Потому как встали мы, казаки донские, запорожские и яицкие, да стрельцы понизовые и поволжские супротив зловредных бояр-притеснителей, за святую веру и за великого государя и царя Алексея Михайловича, которому те злопакостные бояре мешают праведно править своим народом! И в защиту люда опального и кабального, за чернь городскую и бедноту гулящую и бездомную! Ежели что и взято нами с бою у бояр и у поместных служилых людей, так то идет в войсковую казну, казакам на жалованье, пораненным на прокорм дома. И не в том суть, что один на коне был, а другой на струге у весла сидел и в бою не был, у нас все равные. Старые казаки это знают, я новопришлым сказываю. Вот кличут бояре московские нас ворами да разбойниками, а сами грабят и разоряют крестьян и посадских похлеще лесной братии! Вам, браты синбирские, – возвысил голос Степан Тимофеевич, – земной поклон от всего великого войска Донского и Яицкого и от царевича Алексея, который в струге царском идет с нами к своему родителю с жалобой на злых бояр, умысливших погубить наследника царского престола, чтоб сызнова на Руси затеять смуту, как то было по смерти царя Федора Ивановича! Поклон вам за то, что не стали супротивничать, а своих исконных притеснителей побили и город нам сдали! Придет час, и будет держать ответ перед вами и ваш воевода Ивашка Милославский, а вы ему свои обиды будете сказывать. И вам его судьбу решать, а не нам, людям пришлым!

Синбирский люд ответил одобрительным гулом. И как бы в ответ с кремлевской стены бухнули пушки: стрелял воевода по острогу больше с досады, толку в той стрельбе было мало.

– Услыхал воевода – засвербело в носу, прочихивается!

– Ништо-о, скоро так прочихается, что голова кругом пойдет!

– Кобыла с волком тягалась – хвост да грива остались! Так-то и с нашим воеводой будет!

Степан Тимофеевич отыскал взглядом походного атамана Романа Тимофеева, велел строго:

– Сесть тебе, Ромашка, со своими казаками в остроге и за воеводой догляд иметь неустанный. Ныне войску отдых, а поутру за дело браться. Надобно узнать, далеко ли отбежал воевода Борятинский да какие силы при нем остались.

– А с этой ехидной что делать? – напомнил Ивашка Чикмаз и саблей ткнул в спину Фоме Кучину. – Снести башку?

– Он честь мою украл у народа. А я сказывал вам, люди, что делают казаки с такими татями!

– В воду татя!

– Блошливую одежонку прочь с тела в костер, пусть горит заедино с кусачей тварью!

– Смерть псу воеводскому!

Обреченного Фому Кучина мигом раздели до рубахи и с улюлюканьем потащили на волжский берег…

Михаил еще раз обнял Никиту, потом взял Ибрагима за руку.

– Идемте, братки, к моим казакам-стрельцам, соберемся в кучу, пусть Никита порасскажет, что же с ним случилось здесь, пока мы приступ делали. Вижу, не мимо нам с тобой княжна Лукерья ворожила перед синбирским походом! В который раз ты целым из беды выскочил… Как они там, в Самаре, наши милые женушки? – и смутился – впервые с языка такое сорвалось после гибели Анницы, впервые вслух назвал княжну Лушу своей женкой, хотя и не венчанной и не целованной…

2

Ранним утром, под редкое бабаханье пушек из кремля и ружейную перестрелку из острога, Михаил Хомутов, приглашенный Лазарком Тимофеевым в шатер атамана Разина, нашел там всех главных соратников уже в сборе. Алешка Холдеев в дальнем углу, дописав коротко нарезанные листки, складывал их в стопку.

– Собрались, вижу, атаманы-молодцы, – Степан Тимофеевич окинул всех строгим взглядом уставших глаз, – Ну ин славно. А слово мое такое будет – негоже двум медведям в одной берлоге зиму дожидаться! Один другого должен выгнать, хотя бы и себе пасть чужой шерстью забить до обморока!

Походные атаманы согласно поддакнули, переглянулись: чего ж тут непонятного? Надобно брать князя воеводу Милославского на копье! Нетерпеливый Василий Серебряков завозился на ковре, будто сидеть в шатре у атамана и то было в большую ему нужду. Сказал, что думал:

– Полезем ночью на стены кремля, возьмем воеводу еще жирненьким, покудова в осаде не обтощал, да куда ни то в щель клопом не утиснулся!

Степан Тимофеевич покачал кудрявой головой, усмехнулся:

– Лихой ты казак, Васька! Да кремль брать – не с кизылбашцами на реке Куме схлестываться, кто ловчее арканом чужую шею охватит! Стены-то вона какие высокие. Ежели Ромашка тебя в охапку возьмет да швырнет вверх, и до середины не долетишь!

Казаки засмеялись – воистину, на стены кремля без лестниц не влезть. Лучше бы те стены из пушек разбить или зажечь. Заспорили. Степан Разин поднял руку, утишил походных атаманов.

– Алешка, написал мой указ?

– Написал, батюшка атаман. Целую дюжину!

– Подай! Вот, братцы, пошлите конных донских казаков человек по пять с каждым указом по ближним деревням. А указ мой таков, чтоб бояр да поместных побить, надобно нам ратной силой умножиться. Потому повелел я от каждого села и деревни быть к Синбирску к девятому сентября по два человека. А тебе, Ромашка, к тому же числу собрать с уезда добрых лошадей и вести сюда же. Великая поруха вышла войску оттого, что много коней пало при переходе от Саратова до Синбирска. Будто по чьему злому умыслу пал наш табун, малое число коней уцелело! Будь у нас конных тысячи с две, вовсе не ушел бы воевода Борятинский со своими рейтарами. А пеши за ним не поспеть нам, даже если будем бежать вдогон, языки вывалив наружу.

– Соберутся мужики, кто с вилами, кто с ослопом, – пожал плечами Серебряков, – что проку от них? Вот кабы с Дону тыщи две-три казаков от Гаврилова явилось, альбо Леско Черкашенин с Донца к нам поворотил в подмогу…

– Не дело говоришь, Васька! – прервал походного атамана Степан Тимофеевич. – Дон да донские казаки – наша родимая сторонушка. Случись какая неурядица у нас здеся, куда подадимся новые силы собирать? На Дон же! А кто там поможет нам? Неужто Корнилка Яковлев? Альбо Мишка Самаренин, наши войсковые старшинские атаманы? Они на нас там давно-о плетут волосяные арканы!

– Надо было их вслед за боярином Евдокимовым в куль да в воду! И черт под старость в монахи пошел – народу-то в спокойствие, – проворчал Михаил Харитонов, – теперь душа не болела бы за спокойствие на родном Дону.

Степан Тимофеевич в раздумии крутнул головой, вразумительно пояснил соратникам:

– Всех не согласных с нами, Мишка, в Дон не пометаешь, вода из берегов полезет… А в страхе их там Гаврилов с голутвенными казаками держать будет крепко… Ну, мы о ином заспорили. Так ты о мужиках заговорил, Васька. Что с голыми руками они. А Синбирск мы для чего брали? А кузнечный ряд здеся зачем? Неужто не скуют синбиряне крестьянам бердыши? Неужто стрелецкие десятники, приняв их в свои десятки, не обучат теми бердышами половчее биться? Покудова будем готовить приступ к кремлю, наше войско, глядишь, и удвоится. Не забывайте, атаманы мои верные, что со слов Тимошки Лосева у Милославского за стенами четыре тысячи московских стрельцов! А как они биться умеют – вчерашним днем сами видели. Это не астраханские, кои нас в руки приняли и ворота открыли в своем кремле каменном, имея мало что не сто пушек!

Помолчали, видя, что Степан Тимофеевич ночь не спал, многое передумал. Атаман поднял взгляд на Максима Осипова, одного из самых верных своих помощников, сказал:

– Возьми, Максимка, тридцать своих казаков, садитесь на коней. И с прелестными письмами езжайте по селам, сбирайте вокруг себя мужиков, а как обрастете достаточной силой, так и под Нижний Новгород идите, прежде попытав силушку у города Алатыря! Тебе, Мишка, – Степан Тимофеевич посмотрел на хмурого Харитонова, – тако же взять казаков с полета и идти на запад, в сторону Москвы. Да так тряхнуть окрестных бояр и поместных дворян, чтоб у них отпала всякая охота нашим отрядам супротивничать! Будет у вас достаточный успех, Москва боярская не скоро соберется с ратной силой сюда, под Синбирск. Возьмешь всю Корсунскую засеку, и к тебе доброе пополнение из засечных стрельцов и казаков придет, будет с кем супротив воевод идти. Да и сюда пришлешь несколько сот обученных ратников, нам в подмогу!

За шатром послышались приглушенные голоса, кто-то явно порывался видеть атамана Разина.

– Ромашка, выдь, узнай, кто там шум устроил не ко времени?

В шатре все смолкли, прислушиваясь, вскоре вернулся Роман Тимофеев, на скулах желваки ходят.

– Ну-у, сказывай! – нетерпеливо прикрикнул Степан Тимофеевич. – Что там стряслось? Со стругами что?

– Струги все целы, батько, да измена объявилась!

– Кто? – взорвался атаман и за саблю схватился, словно изменщики уже рядом и вот-вот ворвутся в шатер. – Повесить перед всем войском!

– Камышинский воевода Панов, батько! Подговорил тридцать бывших у воеводы Лопатина московских стрельцов, которые к нам у Царицына примкнули, и ночью с ними бежал!

– Куда ушел? По Волге?

– Нет, батько. Струг, на котором они были, на месте. Должно, мне думается, побегут по Корсунской засеке к Москве, покудова она еще нами не занята.

– Теперь и без сыска ведомо, кто воеводу Борятинского с вожжи отпустил! – тут же подал реплику сотник Михаил Хомутов. – Его ратники были с теми, кто после конных вбежал в обоз!

– Должно, прав ты, сотник, – согласился атаман Разин, всем телом повернулся к Михаилу Харитонову. Лицо налилось такой злостью, что походному атаману стало не по себе, словно это его уличили в пособничестве изменщикам.

– Поспеши, Мишка, на засеку! Каждый пень переверни, а тот камышинский оборотень не должен уйти! Я ему жизнь даровал, он икону в церкви целовал, что не будет иметь злого умысла, а сам сбег! Да еще и стрельцов подговорил! Найди его, Мишка!

– Найду, батько, от моей сабли не уйдет![6]

– Теперь иной вопрос, – немного успокоившись, заговорил атаман Разин, – чем нам такое войско кормить? Дня на четыре, думаю, нам запасов в обозе Борятинского оставлено, поклон ему за это, – пошутил Степан Тимофеевич. На жестких губах атамана пробежала улыбка и тут же пропала под густыми усами. – А далее чем будем питаться?

– Нешто в Синбирске все амбары пусты? – удивился Серебряков.

– Нешто здесь до нас люди не жили? – насмешливо переспросил атаман. – Да и нам не завтра, думаю, отсюда уходить. Что хотел сказать, сотник? – Степан Тимофеевич приметил, что Михаил Хомутов выжидательно смотрит на него, а прервать не решается.

– Знаю, у здешнего рыбного промысловика Степана Трофимова в амбарах соли напасено более десяти тысяч пудов. А это в деньгах тысяча триста рублев, – подсказал Михаил, довольный, что может хоть чем-то помочь казацкому войску в трудный день.

– Ай да сотник – голова! – подхватил Степан Тимофеевич и распорядился походным атаманам, которые должны были отправляться в дальние походы: – Тую соль грузить в возы и брать вам с собой для обмена на харчи. И в ближние села и деревни везти да менять на харч! А у кого на дому деньги будут, то менять и на деньги! А на те рубли покупать харч же! А опосля еще что-нибудь сыщется в обмен, но силой у пахотных и курицы не брать! Не приведи Бог узнаю – спуску не дам! Негоже, чтобы о нас и вправду дурная слава пошла по Руси как о разбойниках! Скажут, что атаман Разин схож с тем портняжкой, который по большим дорогам шьет дубовой иглой! Ну а теперь, атаманы-молодцы, идите к полкам своим. Здеся останьтесь ты, Максимка, – Осипов, который хотел было выйти из шатра, снова сел на ковер, – и ты, сотник, – Михаил Хомутов поклонился атаману. – К вам у меня будет еще повеление. Максимка, тебе на север идти, так ты заедино возьми с собой знатного мурзу Асана, что вчера приехал в наш стан со своими немногими людьми. Я сыскал толмача, и мы на их языке написали письмо. Сейчас того мурзу покличут в шатер. Алешка, выдь посмотреть, не приехал ли?

– Иду, батюшка атаман, – Алешка выскочил из шатра, должно быть, сразу приметил нужного человека, потому как громко крикнул:

– Мурза Асан! Тебя атаман кличет!

Полог откинулся и, изрядно склонившись головой из-за высокого роста, в шатер вошел приглашенный, поклонился, приложив руки к груди, и замер, ожидая атаманова слова[7].

Михаил Хомутов, пока Степан Тимофеевич, позвав Алешку, держал в руке лист бумаги, с немалым удивлением разглядывал Асана, знатного татарина, который принял для себя важное решение – встать заедино с казацким войском!

– Приветствую тебя, Асан. Вот, изготовлено тебе письмо, с ним и поедешь к Казани в отряде походного атамана Максима Осипова. Да мне отписывай, верно ли казанские стрельцы да посадские сидеть в осаде от моего войска не будут, потому как тамошний каменный кремль своей крепостью ведом всему свету – не зря же царь Иван Грозный об него зубы столь долго ломал!

Асан еще раз поклонился, с сильным коверканием слов проговорил, глядя прямо в глаза атаману Разину:

– Наша Казань живи умный татарин! Зачем ему жадный московский бояр? Ему воля нужен подавать!

– Кому надо собаку ударить, мурза, тот и палку должен найти! Так же, Асан, и волю ту надобно саблей добывать. Ну, чти, Алешка, наше послание. Тот список, что нашим языком писан, а то я по-ихнему мало какие слова знаю.

Алешка неспешно, чтобы понятно было Асану, начал читать:

– «От великого войска, от Степана Тимофеевича, буди вам ведомо, казанским посадцким бусурманам и абызом[8] начальным, которые мечеть держат, бусурманским веродержцам, и которые над бедными сиротами и над вдовами милосердствуют. Икшею мулле, да Мамаю мулле, да Ханышу мурзе, да Москову мурзе, и всем абызом, и всем слободцким и уездным бусурманам, от Степана Тимофеевича в сем свете и в будущем челобитье. А после челобитья, буде про нас спросите, мы здоровы, и вам бы здравствовать. Слово наше то для Бога и пророка и для войска – быть вам заодно, а буде где заодно не будете, и вам бы не пенять после, Бог тому свидетель, ничево вам худова не будет, и мы за вас радеем. Да вам было бы ведомо: я, Асан Айбулатов сын, при Степане Тимофеевиче, и вам бы нам в том поверить, я, Асан, в том вас наговариваю. И буде мне поверите, и вам худобы не будет. Да у всех вас прошаю, за нас Богу помолитесь, а от нас вам челобитье. К сей грамоте печать свою приложил».

Алешка опустил грамоту-челобитье, посмотрел на Степана Тимофеевича, который повернулся к гостю лицом.

– Все ли верно писано, Асан Айбулатов сын? Так ли, как мы с тобой вчера вечером беседовали?

Асан снова, прижав руки к груди, поклонился атаману.

– Все правылно, бачка атаман. Давай грамота, Казань еду.

Атаман Разин трижды обнял знатного мурзу, отдал грамоту и напутствовал в дорогу:

– Коль сам пришел, не с бою взят, то служи, Асан, честно! Ходи под Богом, и он тебя защитит, а я о тебе озабочусь, когда собьем с Москвы зловредных бояр и поместных! Ну, Максимка, давай на лихой случай и мы простимся! Храни тебя Бог, а пуще того сам стерегись шальной пули и предательского удара сабли…

Атаман обнял Осипова, тот отступил на шаг, поклонился, и они с Асаном вышли из шатра. Более встретиться им так и не дал Господь случая…[9]

Проводив их, атаман будто вспомнил о сотнике Хомутове, улыбнулся дружески. Темно-карие глаза и то, показалось Михаилу, посветлели.

Видно было, что рад Степан Тимофеевич первой удаче под Синбирском, рад переходу на его сторону синбирского острога со стрельцами, рад, что ширится общее противобоярское движение. Атаман присунулся поближе к Хомутову, дружески похлопал его по плечу, поблагодарив, таким образом, за помощь во взятии Синбирска. Потом все с той же теплотой, по-домашнему, с открытой улыбкой, негромко сказал то, о чем, похоже, думал не только что:

– Вона, сотник, видишь, откель народ к нам службу править сходится? Скоро вся Русь черная на боярство вздыбится!

– А отчего это, Степан Тимофеевич, у Асанки щека рублена?

– Сказывает, служил он в рейтарах, а как ехал к нам со своими содругами, черемисы его отряд в лесу подстерегли. Покудова разобрались, его и хватили саблей. Малость голову вовсе не срубили! Так что я тебе хотел сказать, Мишка? Твои пешие самаряне славно воевали, помогли Синбирск добыть, а теперь пущай на своем струге плывут к Самаре.

Михаила Хомутова даже в жар кинуло! Он удивленно поднял глаза на Степана Тимофеевича, и голос даже дрогнул:

– Отчего же… Неужто чем не потрафили, батюшка атаман? Скажи, поправим дело!

– Не о том ты подумал, сотник! – успокоил его атаман. – Через день-два у меня здеся, под Синбирском, будет и десять, и пятнадцать тысяч, а то и поболе. А Самара за спиной одна и в малом числе ратных людишек, ты это возьми в разум! Да не на печке сидеть я их отсылаю. А надобно взять сотню стрельцов добрых и в Усолье крепкий стан устроить. Да заодно и тамошних жителей до того стана собрать, солеваров тех же, и обучать их ратному делу без мешкотни, потому как мне надобен крепкий тыл за спиной! А кого из Самары послать на Усолье – смотри сам, ты тамошних командиров лучше знаешь. Уразумел, Мишка?

Михаил Хомутов успокоился после недавнего испуга, подумал и предложил своего доброго сотоварища:

– Тогда пошлем сотника Ивашку Балаку с его стрельцами. Добрая закваска будет для солеваров и работных людей с окрестных промысловых угодий Макарьевского Желтоводского монастыря. Немало крепких молодцев и на починках[10] теперь работает.

– Видишь, ты и сам все враз ухватил, – улыбнулся снова атаман. – Тут твои самаряне затеряются в таком многотысячном скопище, а там они каждый на виду будут. Сам с конными покудова оставайся, конных у меня мало. А пеших ныне же и отправь. И пущай тот Ивашка… как, бишь, его кличут?

– Ивашка Балака, батюшка атаман, – напомнил Михаил.

– Тот Ивашка Балака пущай тут же почнет крепить острог в Усолье. Да за Переволокой доглядывать надобно. Ежели будут нарочные с Дона альбо из Астрахани, чтоб держал подменных лошадей, слать к нам гонцов.

– Ныне же все исполним, батюшка атаман, – Михаил поднялся на ноги. – А за Усолье будь спокоен, встанем на Жигулях и у Переволоки крепко, – он поклонился атаману и вышел из шатра.

В стане, а самаряне разместились в углу города, близ частокола, его с расспросами встретили самарские стрельцы – всем хотелось знать, что надумал атаман на нынешний день?

– На нынешний день тебе, брат Игнат, – обратился Михаил Хомутов к Говорухину, который немного поправился от ранения благодаря стараниям лекаря, присланного атаманом Разиным, – на своем струге с нашими пешими самарянами плыть к дому. Так повелел Степан Тимофеевич.

Все разом смолкли, не веря ушам своим. Игнат опомнился первым, поморщился от боли в плече, крякнул:

– Не лягается надолба[11], да и не везет! Что-то я в ум не возьму, Миша, отчего так Степан Тимофеевич повелел?

Михаил Хомутов пояснил, что есть атаманово поручение укрепить Усолье как ближний тыл всего войска под Синбиром. Лица у самарян прояснились, атаман доволен их службой и доверяет столь важное дело.

– Это разумно! Не худо, что просвира[12] с полпуда, поднатужимся да и сладим! – улыбнулся через силу Игнат Говорухин. – Сказывал мне дед, что словом и комара не убьешь, надобна дубинка! Вытешем мы в подмогу атаману добрую дубинку и на Усе ею почнем помахивать. Так нынче нам и идти?

– Да, – подтвердил Михаил, – лучше теперь же, перекусив на берегу, да и сплывайте. А нам, кто на конях, покудова Степан Тимофеевич повелел оставаться при войске. Ты, Игнат, передай Ивашке Балаке атаманово слово, чтоб радел он со старанием! И скажи ему, что атаман велел быть Ивашке Балаке на Усолье за старшего. А сам покудова лечись, на ноги вставай да в Самаре за местными знатными людишками догляд держи, чтоб какой порухи нашему делу не случилось. В подмогу тебе там будут Аникей Хомуцкий с товарищами. Да вот еще просьба – передай нашим женкам, что мы живы и здоровы, а про пленение Никиты Паране не сказывай, убиваться с горя станет. Это ей при детишках ни к чему.

– Передам, Миша. Плечо бито пулей, но голова не дырявая, – пошутил самарский Волкодав. И к своим пешим стрельцам: – Теперь в час обед сготовить и – в струги! – Игнат осторожно вздохнул – возвращаются они в родной город, а шестерых товарищей оставили на здешнем погосте. И то хорошо, что местный священник сотворил над ними глухую исповедь, а то впору хоронить как нехристей, без соборования по православному обычаю…

* * *

После обеда Михаил Хомутов вместе с Никитой Кузнецовым, проводив отплывающий струг самарских пеших стрельцов, постояли над обрывом, глядя на Волгу, на чаек, которые носились над волнами, на струг с поднятым парусом – дул ветер, хотя и не в корму, но парусом самаряне ухватили его. Вспомнили домашних, малость взгрустнули оба.

– Параня теперь печалится, – проговорил Никита, стиснув на груди до сих пор ноющие после дыбы руки, – только из одного похода воротились, да сразу же в другой! А перед тем долгий кизылбашский плен. Малые дочурки вовсе меня в лицо не знают. Параня ругает: «Есть ли у меня муж, ай нету его вовсе?» – А я ей: «А от кого у тебя детишки завелись? Ежели от домового – избу спалю, чтоб его прогнать вон от чужой жены!» – А она же в ответ: «Палил уже Еремка! Мало согрелся у одного пожарища, на новом еще хочешь спину погреть?» – Ну что ты ей в ответ скажешь? Кругом виноват, она правду говорит, житье стрелецкое, особенно в такое смутное время, не одни пряники в руки идут, иной раз и куст крапивы приходится голыми руками хватать… Какое счастье, что и на этот раз удачливо из пытошной Тимошка меня вытащил! А что лицо в синяках, так до Самары заживет!

Михаил улыбнулся, глаза повеселели, сказал с нежностью в голосе, какой Никита давно уже не слышал от своего кума: сотник крестил у него первенца, сына Степку.

– А у меня в доме тоже свой «домовой», в юбке, правда, завелся, – и глянул сбоку на Никиту, – не иначе твоя Параня ей присоветовала ко мне пойти в жилички?

Никита и сам об этом думал, но вслух сказал иное, чтобы не обидеть сотника:

– Да куда же ей, бедолаге, было деваться, Миша? Только из такого же почти кизылбашского плена вырвалась с казаками Степана Тимофеевича, от дома за тысячу верст, да еще беглая из монастыря. Душа у нее светлая, к добру отзывчивая, и ей еще жить да жить на белом свете. Авось и счастье к вам придет, детишки народятся. А с детишками, что и с тараканами, в дому покою не видать! Вона мой малец Стенька, твой крестник, ежели я дома, на шаг не отстает. Параня иной раз, видя, что я на двор по нужде пошел, хватает Стеньку за рубаху, вопрошает: «Ты куда, пострел?» А пострел ей в ответ: «Где тятька, там и я!»

Михаил погрустнел лицом, негромко отозвался на веселые слова друга, вновь выказал свою печаль по рано погибшей Аннушке:

– До детишек покудова далеко у нас, Никита… Знаешь, Луша славная и душой сугревная, а гляжу ей в лицо, и оно будто двоится передо мною… рядом другое всплывает, Аннушки покойной. Да и Луша, мне кажется, иной раз смотрит на меня, а будто и нет меня рядом с нею… Может, о доме своем тоскует, о когда-то брошенных родичах. Как знать, может, у нее на сердце уже был кто-то близкий, любимый… А иной раз и мне чудится в ее глазах тоска по мужской ласке, и в ту пору… – и, не договорив, Михаил Хомутов вдруг резко повернулся: от стругов у волжского берега к острогу склоном, опираясь на толстый посох, поднимался батюшка Ларион, тот, которым Михаил так интересовался.

– Погоди-ка, Никита, я с батюшкой поговорю. Неужто обознался я? Ты побудь здесь, его не смущай. Может, он не схочет, чтоб его опознавали все, потому так скрывает свое прошлое!

– Иди, Миша, я тут на травке посижу, погрущу о детишках, – негромко ответил Никита. Он все еще смотрел на уходящий струг да слушал, как изредка за спиной из кремля равномерно била одинокая пушка, словно воевода Милославский не из осады отстреливался, а часы сверял по пушечной стрельбе.

Михаил Хомутов спустился навстречу батюшке, которого все здесь звали попом Ларионом, подошел, поклонился и негромко сказал:

– Благослови перед сражениями меня, батюшка Павел, авось роковая пуля и мимо свистнет.

У батюшки на посохе рука резко дернулась, серые глаза зорко глянули в лицо сотника, густые брови сдвинулись к тонкому переносью. Он сделал было движение перекинуть посох из руки в руку…

«Пистоль выхватить хочет», – догадался Михаил и упредил батюшку, чтоб не случилось какого недоразумения:

– Не полошись, батюшка Павел, не от боярского альбо от синодского сыска я здесь. Как ехал по делам службы из Самары в Москву, видел вас, батюшка, в Коломенском соборе в бытность вашу тамошним епископом. В Коломне у сродственников на отдых останавливался. В Преображеньев день господень был в соборе к торжественной службе. Потому и запомнил, хотя и признал не сразу. Но некоторые в стане казаков знают вас, батюшка, не под именем Лариона, а под настоящим именем. Так, бывший воеводский денщик Тимошка, сказывая, что вы приводили его к присяге, назвал вас истинным именем… А я здесь у Степана Тимофеевича в сотниках над самарянами.

Батюшка Павел успокоился, кивнул головой, благословил Михаила крестным знамением и дал поцеловать большой крест.

– Зрил и я тебя, сыне, на битве с боярскими псами! Приметил, потому и поверил, что не от сыску синодского ты здесь. Но моего имени никому не открывай, потому как только сам атаман его знает, да его самые доверенные люди.

Михаил Хомутов очень удивился такому предупреждению.

– Отчего же, батюшка… Ларион? И что с вами такое приключилось, что из епископов…

– В воровского попа преобразился, аки пес бешеный с саблей ношусь по полю и детей боярских секу своеручно? Так ты хотел сказать, сын мой? – и бывший коломенский епископ снова нахмурил полуседые брови.

Михаила Хомутова даже в краску бросило от слов священника, и он отрицательно покачал головой.

– Нет, не воровским попом я вас хотел назвать, батюшка Ларион! Потому как и себя я отношу не к воровским сотникам! Но достойным человеком, вставшим за честь воеводой погубленной женки! Стало быть, и у вас, батюшка, были к тому важные причины, что пошли вы супротив боярства и церковной власти? Но коль то тайна, нешто могу я о том допытываться?

Батюшка Павел склонил голову с длинными, наполовину седыми волосами, медленно огляделся, нет ли кого поблизости, сказал:

– Давай и мы сядем, аки твой друг вона на бережку сидит, за стругом вослед мыслями поспевает к родному очагу… Вот так, а то и ноги покой просят по старости лет моих…

И рассказал батюшка Павел неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы припомнить что-то или нечто опустить:

– Я был обучен на церковных книгах старого письма, а потому нововведения патриарха Никона не восприемлю всем разумом. К тому же и сам Никон куда как не святостью полон, мыслями из одной крайности в другую метался. Сам он, будучи митрополитом Новгородским, а потом и первое время патриархом, тако же крестился двумя перстами! А ныне фигой тычет себе в лоб! – выкрикнул, не сдержавшись, батюшка Павел, но тут же умолк, малость притушил в себе гнев.

– О том я ему не единожды укоры ставил, вот он и осатанился на меня до истинного безумства! А еще невзлюбил он меня, что встал я за отцовские святыни! Наши предки, святые отцы, так молились, как в старых книгах писано, и тем спаслись от ухищрений диавола, Господу стали угодниками, прославились на Руси дивными чудесами! А теперь со слов Никона мирянам говорят, что надобно им молиться не так! Неужто им сызнова восстать со смертного ложа и почать молиться, аки Никон наущает? – Батюшка Павел пожал плечами и негромко рассмеялся, словно святые всей Руси и вправду встали, вышли из своих каменных склепов и белой вереницей неспешно побрели к собору, на ходу под звон колоколов осеняя себя троеперстными крестами.

– Потому все истинно верующие и приняли муки, встав за веру, преданную Никоном и его лизоблюдами! Истинным православным христианам подобает умирать за един «аз», его же окаянный Никон выбросил из символа в том месте, где же глаголется о Сыне Божием Иисусе Христе: «Рождена, а не сотворена!» – и батюшка Павел посохом ткнул в землю у ног, утверждая словами сказанное: – Велика зело сила в сем «аз» и сокровенна! За един «аз» подвижники-монахи на бой встали в Соловецком монастыре! Да Господь не дал им силы одолеть дьявола, великое испытание наложил на паству свою, в очищающие муки окунул…

И надолго задумался бывший коломенский епископ, словно бы и позабыл, что рядом с ним тихо сидит служивый человек. Михаил Хомутов понял: быть может, за долгие мучительные годы принужденного молчания впервые заговорил о себе и своей боли человек, и негоже встать и уйти, не зная, обо всем ли он сказал, что наболело на мятежной душе.

– Когда патриарх Никон был в большой чести у молодого царя Алексея Михайловича, куда как высоко о себе возомнил и сам себя возвеличил, како духовному лицу и не в приличие, – снова заговорил батюшка Павел, следя взглядом за чайкой, которая кружила неподалеку над крайними стругами – кто-то из гребцов в шапке с малиновым верхом бросал ей в воду кусочки хлеба.

– Удумался же! Писал в грамотах себя «великим государем»! Тако же когда-то писался патриарх Филарет, но он писался не как патриарх, а как отец малолетнего царя и соправитель! А Никон? Пишет, бывало, так: «От великого государя, святейшего Никона, патриарха Московского и всея Руссии… указал государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Руссии и мы, великий государь…» Оно и понятно, почему, войдя в возраст, великий государь Алексей Михайлович и воспротивился такому величанию, указал Никону его место! А того гордыня уже всего разъедала! Давно на миру известно, что волк по утробе вор, а человек – по зависти. Тако и Никон в непомерном тщеславии добился, что сверг его вселенский приговор на патриаршем суде… – И снова умолк батюшка Павел, вздохнул о чем-то, должно быть, вспомнил про муки пережитые, про далекие, но по годам и не столь уж давние события, самовидцем и участником которых ему пришлось быть.

– А как, за что же вас-то судьба так крутнула, батюшка Павел? И по чьей злой воле? – поинтересовался Михаил, опасаясь, что батюшка встанет и уйдет, недосказав, быть может, самого главного.

Бывший коломенский епископ медленно поднял глаза на расстроенного служивого, горестно усмехнулся поблекшими губами.

– Да все по воле того же Никона! У нас ведь завсегда так: на деле ты прав, а на дыбе виноват будешь! Ан отомщен и я за свои мучения, не столь телесные, сколь душевные. Когда читали вселенский приговор Никону, тамо и обо мне говорено Никону в великий укор!

– Что же? – удивился Михаил Хомутов, все еще не в силах связать воедино таких разных людей – бывшего патриарха Никона и нынешнего, похоже что беглого епископа Павла. Хотя, если верить слухам, теперь и бывший патриарх Никон на струге со Степаном Тимофеевичем! Воистину, как говорят святые книги, неисповедимы пути Господни и его свершения над людьми!

– Как дознался я через верного человека, – ответил батюшка Павел, – вселенский приговор укорил Никона, написавши ему так: «Архиерея один сам собою низверг; по низложению с Павла, епископа коломенского, мантию снял и предал на лютое биение, архиерей тот сошел с ума и погиб безвестно, зверями ли заеден, или в воде утонул, или другим каким-нибудь образом погиб…»

– А вы, батюшка Павел, скрылись из тех мест, да?

– Да, сын мой. Бежал я из Коломны на юг, в верхние донские городки, облик крестьянина приняв. И долго был в разных работах, а как прослышал, что средь воинства атамана Разина объявился бывший патриарх Никон, так и поспешил сюда. Хотел упредить атамана, чтоб стерегся козла спереди, коня сзади, а злоехидного Никона со всех сторон… А довелось бы как нечаянно встретиться… – батюшка Павел вдруг прервал свои раздумья на полуслове, умолк, глядя в неохватную даль укрытого лесами левобережья Волги.

Михаила Хомутова в самое сердце пронзила острая догадка, даже ладони взмокли, и он нервно вытер их о штаны. Подумал: «Неужто самолично решил поквитаться с бывшим патриархом? А теперь случай ищет на патриарший струг проникнуть с ножом в руке?»

Должно быть, эти тревожные мысли отразились на лице впечатлительного Михаила, и бывший епископ прочитал их без труда.

– Порешил ты, сын мой, что я Никона погубить умыслил? – батюшка Павел вскинул на сотника удивленный взгляд, тихо рассмеялся, головой отрицательно покачал из стороны в сторону. – Не утаю, была такая у меня задумка… покудова Никон в патриархах сидел. А теперь и он тако же низвержен до простого монаха-затворника, како и аз, грешный. Просто хотелось подойти так близко, чтобы в очи глянуть да спросить: «Зачем, аки зверь лютый, на избиение холопам своим отдал тело мое, коль из него душу вынул?» Вот сколь хожу сюда, к стругам, но на тот, с черными коврами на палубе, не допускают. Да никто днем на той палубе и не объявляется, окромя стрельцов. Ночью же не разглядеть, кто выходит…

Помолчали с минуту, потом легко, не по годам, поднялся с травы бывший коломенский епископ, добавил, прощаясь:

– Пойду. Тамо меня пораненные ждут, врачую я их травами лечебными. Да помни слово, сотник, нет епископа Павла, а есть батюшка Ларион, не от мира здесь, а от Бога. Доведись в руки боярам попасть, и вовсе никакого имени у меня не выпытают.

Михаил Хомутов рукой до земли поклонился великому мученику, и они распрощались. И видел его под Синбирском почти весь срок осады кремля, а потом куда он делся – Бог весть[13].

Подошел Никита Кузнецов, посмотрел на уходящего вверх по волжскому склону батюшку, спросил:

– Чудной он, правда?

– Жизнь чудная порою бывает, брат Никита! Ну, идем к нашим стрельцам, глядишь, как бы снова бою не быть в степи под кремлем. Атаман Разин, должно, выяснил уже, далеко ли отбежал от Свияги воевода Борятинский. Ну, как в ночи к нему свежие полки подошли, он и кинется на нас, будто волк голодный из кустов на роковую овцу, пастухами оставленную без должного присмотра.

3

Воевода и князь Юрий Никитич Борятинский отбежал от Синбирска в Тетюши и в грязной от осенней слякоти низкой съезжей избе диктовал своему доверенному подьячему – не чужим бы ушам всего того слышать! – донесение о своем неудачном приступе на выручку осажденного Синбирска. Взмокший под дождем подьячий Вахрушка Семенов, втянув голову в остренькие плечи, весь внимание – упаси Господь что не так исписать, живо поротый будешь ночь лежать в конюшне на куче навоза или, в лучшем случае, на объедках! – ловил старательно каждое слово.

Юрий Никитич, тяжело топая по зыбким половицам, прошел от стола к низковатой крестьянской печке, снял с колышка холстовый рушник, утер от влаги отвислые щеки, старательно высушивая, покрутил русую пышную бороду в краях рушника, малость поразмыслил, прислонившись мокрым кафтаном к белой печке, начал диктовать свое послание великому государю и царю Алексею Михайловичу:

– Пиши, Вахрушка, тако: «В нынешнем, государь, во 179-м году[14] сентября в четвертый день пришел вор Стенька Разин с своими единомышленники ворами под Синбирск стругами. И ночью обошел Синбирск[15], и стал выше Синбирска за полверсты до города, и в отдачу часов вышел из стругов и хотел иттить к городу на приступ. И я, холоп твой, против ево зашел с своим полком, сажен с 10 не допуская к городу, прискакали к нему на дула пищальное, стрельба такая быть попалась, беспрестанно, и к городу приступить не дал. – Воевода глянул себе под ноги – с грязных сапог на деревянный пол натекло, а от ходьбы туда-сюда грязь разнеслась по горнице. Проворчал с затаенной обидой: – Кабы князюшка Иван Богданович… да ты не пиши этого, Вахрушка! Сия думка для меня одного, а не в донос государю на его сродственничка! Кабы князюшка, думается мне, в ту ночь не отсиделся в кремле, а вышел бы в поле всеми своими полками к волжскому берегу, то б, ополчась заедино, могли бы вора Стеньку и назад в струги вбить! Да как о том великому государю пропишешь? А ну как прогневается? – и воевода усмехнулся, копошилось давнее. Был он тогда в Малороссии под Киевом и при измене государю Юрия Хмельницкого, который переметнулся к полякам, получил он от воеводы боярина Василия Борисовича Шереметева предписание оставить малороссийские города. Да на что и ответил, ничтоже сумняшеся: «Я повинуюсь указам царского величества, а не Шереметева: много в Москве Шереметевых!» Тот боярин Шереметев и угодил в октябре 1660 года к полякам в плен, сидя у города Чуднова! Да князюшка Милославский не боярин Шереметев, на него хулу не возведешь! – Воевода и князь Юрий Никитич, уткнувшись в угол под худым, без серебра, иконостасом, не оборачиваясь к подьячему, малость постоял после воспоминаний, собираясь с мыслями, повелел писать далее так:

– «И они, воры, государь, поворотясь всеми своими силами от города, нас многих переранили, и самарца Любима воры убили до смерти. И тот, государь, день бились мы, холопы твои, с утра и до вечера и приступать им к городу не дали. И ничего нам не учинили, и стоял я, холоп твой, полком всем на одном поле с ним сутки, и на меня, холопа твоего, вор Стенька не смел приходить. И того ж, государь, дни в вечеру приходили на меня, холопа твоего, часу в третьем ночи[16]. А я, холоп твой, стоял в поле, ополчась, и бой у нас ночью был великий. И на том, государь, бою убили Дементия Ворыпаева да алатарца Куроедова да рейтара Андреева из полку Чюбарова. И у них, государь, на обеих боях многих побили. И на утрея, за полчаса до свету, почели приступать воры к городу, говоря и сослався с синбирены: на котором месте стояли синбирены, против тех прясел[17] воры и пришли; и стреляли синбирцы по них пыжами и в острог впустили. И хто в остроге был, всех посекли казаки, почели приступать к городу, а синбирены почели сечь людей боярских, хто тут был. А людей, государь, боярских я поставил по стенам с пищальями. И в остроге, государь, было людей на всякой сажени по осьми человек, и бились люди боярские много времени, а телеги всех ратных людей и лошеди были в остроге».

Воевода вновь умолк, принудил слова укора князю Милославскому утонуть в своей душе: «Кабы в тот час, когда воры к острогу кинулись с верхней стены, князюшка Иван Богданович сделал вылазку хотя бы одним полком московских стрельцов да ударил бы ворам в затылок! Глядишь, отшиб бы воров от острога и вызволил бы детей боярских! Ан нет! Государев сродственник опять же о себе пекся, себя пуще города оборонял! Эх, не в моей он тогда был власти, князюшка Иван Богданович, он бы у меня по полю впереди рейтар скакал бы…» Вздохнул воевода – что толку после срока локотки кусать себе, теперь впору самому о себе озаботиться. Прибежал в Тетюши гол как сокол, без обоза, без провианта и снаряжения, все Стеньке Разину досталось трофеем! Ладно, самого воровской изменщик вызволил. Бывший камышинский воевода сказался, к ворам пристал по принуждению, из страха смерти да из-за дочки, которая ушла с разинским атаманишкой… А не утек бы – теперь, поди, вороны играли бы моими мелкими косточками, очи выклевали бы. Альбо в мешок да в воду посадили!

Воевода Юрий Никитич с трудом подвигал озябшими плечами, весь передернулся, представив себе такую бесславную кончину…

– Пиши, Вахрушка, далее так: «А я, холоп твой, со своими ратными людьми к ним приступал и они меня, холопа твоего, без пехоты не допустили к городу, и сели по крепким местам и пушки привели, и беспрестанно по нас стреляли. И многую, государь, им помешку в приступе не учинили». Прописал?

– Прописал, батюшка воевода и князь Юрий Никитич, – не вставая из-за стола, быстро проговорил подьячий Вахрушка, еще ниже склонился к столу, чтобы скрыть ехидную ухмылку: «Как же, воевода, ты к городу подступал с выручкой, когда тебя самого воровские казачишки гнали, с коня сбили да малость живота не лишили? К войску охлябь прискакал в мужицком кафтане, так что рейтары, не узнавши, едва на копья не подняли. Благо завопил громко, по голосу и спознали своего воеводу! Хитришь пред великим государем, хитришь, князюшка!»

– Пиши еще, Вахрушка, так: «А татаровя, государь, которые в рейтарах и в сотнях, служить худы, служить с ними не с кем, и ненадежны с первого бою, и с тех боев многие утекли в дома свои, и нельзя на них на бою надеетца, и денег, государь, им не для чего терять, чтоб им быть в рейтарах. А начальные, государь, люди после того, как я, холоп твой, писал к тебе, великому государю, живут все по деревням своим. А окольничий Иван Богданович Милославский сел в Малом Городке, а с ним головы стрелецкие с приказы и Агеева полку солдаты и иных чинов люди. И Малый, государь, городок крепок, вскоре взять его ворами не чаю, только безводен, колодцев нет, и они до тех мест воды навозили много…»

– Навозили много, – повторил негромко Вахрушка, поднял голову, повинился: – Дозволь, батюшка воевода Юрий Никитич, перья заново исчинить. Куда как много уже писано.

– Займись, да не мешкай! Нам опосля великого государя еще и князю Петру Семеновичу Урусову писать надобно будет.

И пока Вахрушка готовил новые перья, воевода, устав туда-сюда ходить по горнице, грузно присел у небольшого слюдяного оконца, захлестанного противным осенним дождем, покомкал влажную бороду, вздохнул: «Эх, ты, горе-то! Не зря говорят в народе, что за добрыми делами находишься досыта, а худое само навяжется! Так и у меня на государевой службе вышло теперь под Синбирском! Как дело выправить – ума не приложу! А тут еще измок весь, теперь бы в баньку да в свежее бельишко передеться, да в теплую пуховую перину лечь навзничь. Да слушать бы из святого писания какое ни то чтение, а не эту брань мокрых и злых рейтар за окном, да усердное сопение простуженного Вахрушки… Ох-ох, да будет ли у меня еще домашняя сытая жизнь в Москве, в своем теплом домишке…»

– Изготовил, батюшка воевода князь Юрий Никитич, – подал голос подьячий. – Извольте далее речить!

– Не подгоняй, – насупил кустистые брови над серыми круглыми глазами. – Ишь, затаскали, что повивальную бабку… Да и то разуметь надо, что на печи промыслов не водят. – Воевода сказал это себе в разумение сетований на свою ратную жизнь, а Вахрушка, не поняв, к чему речь, только согласно поддакнул. – Пиши далее: «А я, холоп твой, с твоими, великого государя, ратными людьми отошел в Тетюши и дожидаюся кравчего и воеводы князя Петра Семеновича Урусова, чтоб нам, холопам твоим, пойтить опять в Синбирск; а будет Иван сидеть – чтоб ево от осады свободить, а будет, государь, Ивана взяли, а нам выйти на него, вора Стеньку Разина. А у него, государь, не многолюдно, больше пяти тысяч нет худова и доброго. А ныне у него на боях и на приступе безмерно побито лутчих людей много, и о том вор к памяти не придет. Не только бы, государь, что кравчий и воевода князь Петр Семенович к тому бою поспел, хотя бы у меня, холопа твоего, было две тысячи пехоты, и он бы совсем пропал, не только бы, государь, приступать к Синбирску, и к берегу бы не приступил! – воевода и князь не утерпел-таки, и хотя бы вот в таком образе, вскользь уязвил князя Милославского, что не дал полки московских стрельцов отбить Стеньку Разина с берега к стругам. Должно, поймет этот намек великий государь, на князя Ивана Богдановича кинет суровый взор, а его, холопа Юрия Никитича, глядишь, приласкает лишний раз. – А то рассмотрел, вор Стенька, что у меня нет пехоты, так он и учинил, а кабы сошлись вместе под Синбирск, и вор Стенька Разин был бы в руках или убит, и все бы пропали…»

Воевода с кряхтением встал с лавки, боясь тронуть на себе все мокрое, прошелся по горнице, остановился у стола в раздумье, постучал пальцами – писать ли о таких пустяках к государю, но потом все же решился.

– Отпиши, Вахрушка, и о моих порухах тако: «Стоял я, холоп твой, в обозе под Синбирском, и вор Стенька Разин обоз у меня, холопа твоего, взял и людишек, которые были в обозе, посек и лошеди отогнал и тележенки, которые были, и те отбил, и все платьишко и запас весь побрал без остатку. Милостивый государь царь и великий князь Алексей Михайлович, пожалуй меня, холопа своего, вели, государь, мне дать судно и гребцов, на чем бы людишек и запасишко ко мне, холопу твоему, прислать. Царь государь, смилуйся, пожалуй».

Ушла в Москву, к великому государю, бумага, посланная с нарочным рейтаром; достигла ушей великого государя Алексея Михайловича слезная просьба воеводы и князя Юрия Никитича, и двадцатого сентября великий государь «пожаловал, велел дать судно из Большого приходу, а гребцов из Ямского приходу».

Однако скорее, чем царская милость к воеводе Борятинскому, со всей округи пошли к Москве страшные известия о том, что заполыхала земля окрест Синбирска мужскими восстаниями. Десятки, сотни маленьких вспышек неповиновения, а потом и открытого бунта ширились, соединялись между собой, превращаясь в одно огромное пространство пожарища крестьянской войны с четко обозначившимся направлением на север, северо-запад и на запад, к первопрестольной Москве.

Заволновался и великий государь Алексей Михайлович – разве усидишь покойно в горнице, когда вокруг занялись огнем все дворовые постройки?

Глава 2. Еще не крах, казаки

1

Михаил Хомутов после удачного приступа к синбирскому острогу и взятия города Синбирска пользовался особым доверием у атамана, и по его просьбе подыскать ему доброго человека для отправки и приема нарочных от походных атаманов посоветовал взять к себе Никиту Кузнецова.

– Это который в Синбирске у Милославского в гостях был? – улыбнувшись, уточнил Степан Тимофеевич.

– Он, батюшка атаман, – ответил Михаил. – Не глуп, да и храбрости ему не занимать.

– Добро, быть ему за старшего над командой нарочных при моей походной канцелярии. Пущай десяток коней отберет и казаков добрых. Можно из твоих конных стрельцов. Да к ним еще казаков с засечной черты до Уреня. Они тутошние места куда как добре знают, не будут блукать сутками по лесу, как слепые кроты. В паре можно будет и спосылать за вестями о воеводе Борятинском и с нашими указами к походным атаманам.

Степан Тимофеевич, а разговор шел в горнице приказной избы, где обосновался атаман со своей походной канцелярией, прошел к окну, через верхнее толстое стекло посмотрел в сторону кремля: туда по его приказу из соседних сел и деревень шли телеги с дровами, старым сеном для предстоящего штурма.

– Тебе, Мишка, покудова со своими стрельцами в кашу не кидаться, а пахотных мужиков, которые в наш стан прибывают, верстать бы в казаки. И по возможности скорей обучать ратному делу. Через малое время кинемся на кремль. – Степан Тимофеевич задумался, взъерошил волнистые волосы со лба к темени, размысливая о предстоящем сражении, предвидя немалые потери. – Полезут на стены худо обученные, куда как больше поляжет. А коль научатся копьем да саблей пристойно владеть, ино дело будет. Всех тебе, вестимо, не охватить. Тогда отбирай кто помоложе да на коне верхом скакать сноровист. Будут в подспорье донским да запорожским казакам в сражении с конными рейтарами. Уразумел, сотник?

– Уразумел, Степан Тимофеевич, – ответил Михаил Хомутов, в известной доле гордый добрым к себе расположением атамана. – Мешкать в таком деле негоже, иду я к своим стрельцам и ныне же начну отбор в конные ратники из новоприбывающих.

И Михаил Хомутов взялся помогать походному атаману Лазарке Тимофееву пополнить войско способными к сражению людьми. По прибытии новичков их перво-наперво опрашивали, кто он да откуда, да с кем пришел, да каким оружием доводилось владеть? И если оказывалось, что человек этот с засечной стороны, да ежели поселялся на жительство из стрельцов, из пушкарей, из казаков, то таких Михаил Хомутов отбирал отдельно и ставил на смотр Лазарке Тимофееву. И особенно радовался Степан Тимофеевич, когда Лазарка приводил к нему поселенцев с Дона или с Днепра, самолично расспрашивал, кто и из каких мест, и отсылал к Роману Тимофееву в конное войско, которого набиралось уже и за две тысячи. Новичков из черносошенных[18] или из монастырских крестьян, посадских или гулящих, или из бурлаков Михаил, поделив на десятки, день-деньской обучал за городом в поле, как из пищали стрелять, да как строй держать, и как конных рейтар встречать плотно, бердышами отбиваясь и голову свою сберегая от длинного копья.

Помогали своему сотнику и его товарищи, особенно Еремей Потапов, Гришка Суханов, Федор Перемыслов, братья Василий да Иван Пастуховы, сыновья самарского стрелецкого сотника Михаила Пастухова, погибшего от рук майора Циттеля при восстании в городе накануне прихода в Самару передового отряда разинцев во главе с атаманом Романом Тимофеевым.

Стояли самаряне за городом со своими малооружными и не обученными еще новобранцами и смотрели, как вел Степан Тимофеевич первый штурм кремля. Под гром пушек с обеих сторон казаки запустили в ров сотни телег, обмотанных и нагруженных сеном, соломой, хворостом, затем забросали ров факелами. Черными клубами взвился едкий дым, нестерпимо горячее пламя метнулось вдоль бревенчатых прясел вверх, где наизготовку стояли московские стрельцы да лучшие поместные дворяне. Затрещали бревна кремлевской стены. Но обидно мало оказалось растопки, фукнуло пламя столбом да и быстро угасло, а когда прогорело, казаки кинулись в ров с лестницами. Умолкли пушки воеводы Милославского – враг во рву, ядрами его уже не достать. Пушки атамана бьют из острога, да незадача – ядра не могут разбить толстых бревен. Зато московские стрельцы почти беспомешно сшибали штурмующих новоизбранных казаков с лестниц, а те лезут вверх не так сноровисто, как хотелось бы атаману.

– Быстрее, быстрее, братцы! – кричал Степан Тимофеевич со стены острога, словно за громом пушек и пищалей его могли услышать там, в адовом преддверии, во рву и у стен. – Эх, зацепились бы только за стену в одном месте, а там матерые казаки возьмутся за дело, как надобно!

К Степану Разину подбежал есаул донских казаков Левка Горшков. Усы дергались от злости и ярости, черные раскосые глаза, словно грозовая туча, метали молнии.

– Дозволь, батько, мне со своей сотней казаков метнуться на стену! Дорвемся до сабельной драки, там легче дело пойдет! Дозволь. Жаль мужиков, перебьют всех.

И не хотелось Степану Тимофеевичу, видел это Михаил Хомутов, кидать в пекло лучших своих казаков-донцов, да понял: новоизбранным не одолеть высоты по шатким лестницам, должного навыка нет, а тут еще сверху летят камни, бревна, хлопают пищали…

– Иди, есаул! Ухватись за стену и пробивайся к воротной башне, вот к той, что воротами к острогу! А мы постараемся к воротам пробиться снизу!

С яростным криком «Неча-ай!» сотня донских казаков скатилась в ров, к тысячам тех, кто уже там был, мигом проскочила к лестницам, оттеснила на время вчерашних посадских да черносошенных. С ловкостью кошек устремились казаки вверх, зажав в зубах обнаженные сверкающие сабли.

– Донцы-ы, донцы лезут! – пронеслось по верху стен. Догадались стрельцы, что теперь дело придется иметь с бывалыми воинами, кинулись встать поплотнее к тем пряслам, где лезли на штурм казаки с их бесстрашным есаулом Левкой Горшковым.

Казаки не просто лезли наобум, до первого удачного со стены выстрела, а подстраховывали огнем из пистолей переднего, передавая заряженные пистоли вверх, а незаряженные вниз, и делали это на ходу, быстро. Вот уже наиболее сноровистые достигли верха, осталось уже еще три-четыре ступеньки… Но падают на землю храбрейшие, стрельцы отталкивают баграми лестницы от стены, опрокидывают в ров. Мелькнул почти с самого верха голубой кафтан бесстрашного есаула… и Степан Тимофеевич дал команду отойти в острог и в город, подобрав всех своих, кто поранен или убит…

Отыскался и есаул Горшков. С простреленной ногой он ухнул вниз вместе с падающей лестницей, да, к счастью, угодил на воз с сырым сеном, которое не успело догореть. Оттуда его в затлевшем кафтане вынули свои казаки, перевязали рану белой холстиной и принесли к атаману Разину.

– Жив, Левка? – нервное лицо с дергающимися губами атамана склонилось над есаулом. – Каково тебе, больно?

– Жив, батька! А что больно, так сердце болит! Эх, кабы не стрелецкая пуля, был бы я на стене! Веришь?

– Верю, Левка! Ты молодцом лез на эту треклятую стену! Ништо-о, погодь трохи, воевода. Пойдут еще гулять избы по горницам, а сенцы по полатям! Не весь наш разум изошел этим днем! Добудем мы тебя из-за стены! Свинья не боится креста, а боится кнута! Не миновать тебе, Милославский, казачьей плети по жирной заднице! Поправляйся, Левка, не последняя у нас с воеводой сеча!

И верно, второй приступ повел атаман Разин в ночное время. И на этот раз осаждавшие несли с собой дрова и вязанки хвороста, чтобы завалить ров, а навалив, зажечь, используя для этого порох, паклю.

Но и второй приступ московские стрельцы отбили с немалым для штурмующих уроном.

– Кой черт нам кидаться и далее снизу вверх! – почти кричал Степан Тимофеевич, тяжело вышагивая по скрипучим половицам приказной избы. Собравшиеся к нему на совет походные атаманы, словно чувствуя за собой тяжкую вину, в молчании поопускали головы.

– Как же его достать-то, треклятого воеводу? – в недоумении пожал плечами Василий Серебряков. – В поле он выходить не хочет. И на вылазку опасается, что от ворот можем его отсечь!

Степан Тимофеевич за тяжкими раздумьями, казалось, впервые увидел Серебрякова, долго смотрел на него, что-то решая, и вдруг твердо произнес, всем на удивление:

– Вот что, Васька! Максимка Осипов днем гонца пригнал с известием, что поворотил с Корсунской черты на Нижний Новгород, побрав у воевод перед этим ряд городков. Войско его велико становится, а атаманов добрых нет. Тебя просит к себе в подмогу. Пойдешь под его руку? – и, словно испытуя верного походного атамана, с прищуром глянул ему в лицо: пойдет из-под его начала или останется здесь, где гораздо труднее?

Василий Серебряков от радости даже ладонями хлопнул о колени.

– Пойду, батько! Это дело по мне – добрый конь да вольный простор! А тут эти чертовы стены… хоть головой о бревна бейся, а только голодом можно выманить клятого Милославского. Да дюже долго ждать того дня!

Атаман Разин поджал губы, стараясь скрыть невольную досаду – сам же предложил, теперь на попятную идти неудобно, негромко напомнил походному атаману, что и там есть города, и немалые: Алатарь, Курмыш, Мурашкино да Арзамас. Но Серебряков не без резона возразил на такие опасения:

– Так-то так, батько, да в тех городах сидят не сквозь московские стрельцы, а свои с посадскими людишками. Глядишь, отворят ворота, как синбиряне.

– Добро, ныне же выедешь, – решил-таки отпустить Серебрякова Степан Тимофеевич. – Знамо дело – кошку бьют, а невестке намеки дают! Бей и ты поместных дворян, чтоб московские бояре от страха тряслись в своих каменных палатах! От Максимки прибыл гонцом казак Васька Семенов, с ним и воротитесь к Осипову. – И к остальным с прерванным разговором: – Ну, давайте думать, казаки, как нам руку дотянуть до верхушки кремлевской стены да воеводу крепко за бороду ухватить…

И наутро, к великому удивлению осажденных, с казанской стороны под кремлем начались твориться странные дела. Несколько сот работных на телегах под стрелецкими со стен пулями подвозили землю, бревна, доски, колья. Другие принялись что-то сооружать. Атаман Разин, средь иных забот о пополнении войска, часто наезжал в это место и поторапливал работающих, иной раз здесь его и находил Никита Кузнецов с новыми нарочными, которые день ото дня привозили добрые вести с засечной черты: Михаил Харитонов к середине сентября занял всю засечную черту с конечным городом Корсунь, Максим Осипов и Василий Серебряков до 20 сентября взяли Алатырь, двинулись на Арзамас. Через несколько дней ими взяты города Атемары, Саранск и Инсарский острог. Ходили боем на город Курмыш и, как доносили атаманы в своих рапортах, «курмышеня жилецкие всяких чинов люди город им здали, пошли на Мурашкино…»

Читал атаман Разин эти победные реляции походных атаманов, радовался, что супротив ненавистного боярства поднялось столько черного люда! И огорчался заодно своим принужденным сидением под синбирским кремлем с воеводой Милославским!

– Эх, Никита! – вздыхал иной раз Степан Тимофеевич, выслушав очередное послание. – Тяжким камнем на ногах у всего войска сей кремль с упрямым воеводой! Ну да ништо, сколь яблоку ни висеть, а людских зубов не миновать!

– Твоя правда, Степан Тимофеевич, – соглашался Никита Кузнецов, видя переживания атамана из-за принужденной задержки под Синбирском. – Ежели яблоко само не упадет, казаки, озлясь, на дерево влезут и тряхнут ветки как следует. А зубы у нас давно уже наточены, чтоб вгрызться! – Никита видел, что ратные заботы гнетут атамана Разина до головной боли, потому и говорил эти слова в утешение предводителю, а сам с неменьшей тревогой думал о своей печали: «Удастся ли нам живу домой воротиться? Мне – к Паране с детишками, а куму Мише – к княжне Луше… Убиваются теперь, наверное, по нас, истины не зная – живы ли?»

Шли дни, и поначалу несуразное строение под стенами кремля стало приобретать нечто рельефное, а когда воевода Милославский со страхом узрел – да воры строят кусок вала под стать кремлевской стене! – забеспокоился не на шутку. Вот и две башни по бокам строения обозначились – крепчайшие, с бойницами для пушек. А вот поутру и пушки с криками втащили, и из двух башен, расстоянием одна от другой на сорок сажень, в упор по кремлю ударили пушки осаждавших под ликующие крики всего разинского войска.

И тут к атаману Разину пришло тревожное послание из-под Пензы, от Михаила Харитонова: взятые в плен дети боярские в один голос показали, что государь Алексей Михайлович, сам сделав смотр войскам, спешно отправил из Москвы большое войско под командование давнего казацкого недруга Юрия Долгорукого. Тот воевода захватил Арзамас, сделал его своим центром и гоняется теперь за отрядами, которые действуют в ближней округе. Выслана подмога и в Тетюши к воеводе Юрию Борятинскому. Зато воевода Петр Урусов крепко сидит под Казанью, отбиваясь от войска Максима Осипова. Осипову с его пятнадцатитысячным войском, в котором было всего до сотни донских казаков, сдался город Темников, откуда едва успел сбежать тамошний воевода Челищев. В городе Курмыше казаки стояли недолго и выступили на Ядрин, где жители всем миром «одобрили» своего воеводу и ему сохранили жизнь. Затем взяли Васильев, Козьмодемьянск, вступили в Лысков и вышли к Волге – на том берегу стоял притягательный для казаков богатый Макарьевский Желтоводский монастырь. Под угрозой был и Нижний Новгород, что и заставляло воеводу Петра Урусова задерживаться со спешным походом под Синбирск.

Но атаман Разин знал – рано или поздно и Долгорукий, и Урусов с Борятинским пробьются-таки сюда, на помощь осажденному Милославскому, а потому и поторопился начинать третий приступ кремля, хотя не все еще и было готово к таковому.

– Упредили бы нас в нужное время атаманы о движении тех воевод, – беспокоился Степан Тимофеевич, внимательно присматриваясь к окутанному пороховым дымом кремлю – палят стрельцы из пушек и пищалей, не берегут зелье, знать, запасено его вдоволь. А он должен считать едва ли не каждый выстрел!

К вечеру того же дня Никита Кузнецов привел к атаману Разину черного вестника. Донской казак есаул Оброська Кондак примчал с изустным донесением. Проводив Оброську до горницы атамана, Никита хотел было выйти, но Степан Тимофеевич удержал его:

– Подожди здеся, может, сразу сгодишься…. Вижу, Оброська, худые вести привез, – атаман Разин прошел к столу, за которым сидел усердный Алешки Холдеев и сочинял какое-то новое послание. – Садись, сказывай. Алешка, принеси есаулу кружку кваса.

Оброська снял шапку, пригладил длиннющие с сединой усы, перекрестился на образа, прошел к лавке, одним махом выпил квас, поданный Алешкой. Прежде чем начать разговор, помялся в нерешительности, искоса глянул на уставшее лицо атамана, с хрипотой поведал:

– Побили нас, батько. И побил воевода Борятинский. Умножился он изрядной ратной силой, пушками и пехотой. Да и рейтар у него более чем вдвое против прежнего.

– Где ты его встретил? – уточнил атаман Разин, чтобы знать, далеко ли тот Борятинский и сколько времени его ждать под Синбирском?

– В день двадцатого сентября напал он на наш отряд, а в нем мало было наших казаков, все более татаровя, чюваши, черемисы и мордва. Все худо вооруженные, а числом более трех тысяч, конных и пеших. Встали мы на речке Свияге под сельцом Куланчи, дожидаясь того воеводы, он и явился. Перво-наперво начал нас пушками от берега отбивать, пехоту пустил. Мы тех солдат атаковали пеши и конно, а он, перейдя Свиягу выше нас, рейтаров погнал, чтобы нас к реке придавить да всех и перетопить.

– Сумели счастливо уйти? – с беспокойством спросил Степан Тимофеевич, озаботясь, чтобы не было в людях большого урона.

– Отбежали, огрызаясь, как та собака, которой в пасть палкой тычут, – горестно усмехнулся Оброська Кондак. – Стрелец Ефимка Проваторхов со своей сотней прикрыл. Нас прикрыл, а сам в руки Борятинского попал. Да с ним более шестидесяти человек наших, – и умолк, закомкал промокшую под дождем суконную шапку, опустив взгляд к ногам, словно то была его вина, что малой силой не смог одолеть войско воеводы Борятинского.

– Что с ними… с нашими казаками стало? – уточнил атаман Разин, хотя и сам отлично понимал, что ждало его ратников, попадись они в руки воеводы.

– Посек их всех воевода да перевешал, батько! – тихо ответил есаул, – Тут же, на месте, где ухватил… А Ефимку расчетвертовал и на колья рассажал, чтоб все село видело… Люди в страхе в погреба забились: нешто можно такое видеть и не содрогнуться!

Атаман Разин ахнул кулаком по столу так, что Алешка Холдеев подскокнул на лавке и едва ухватил чернильницу, чтобы она не слетела на пол.

– Как в воду глядел Ивашка Чикмаз, говоря, что упьется Борятинский нашей кровью, ежели мы ему в руки дадимся! – Атаман нервно прошелся по горнице, заложив руки за спину, потискал хрустнувшие пальцы в суставах, встал около есаула. Тот хотел было подняться на ноги, но атаман положил на плечо руку. – Сиди. Мишка Ярославец цел остался при войске?

– Бог сберег походного атамана, хотя кафтан пробила солдатская пуля по левому боку, малость кожу ожгла.

– Добрый походный атаман из него будет! Пущай бережет себя, от меня так скажи ему. Да и сам голову свою паси, зря не губите себя. Сколь возможно, окорачивайте того воеводу, чтоб не шибко широко шагал сюда. Ну а мы днями на приступ пойдем, должны взять треклятого Милославского… А опосля всей силой кинемся на Борятинского. Он умножился, да и мы теперь в числе не менее двадцати тысяч! Ну, давай обнимемся, есаул, да езжай к Ярославцеву, ему одному там трудновато приходится, знаю, а теперь вот и Ефимку потерял… Ступай. – И, когда Оброська Кондак был уже у порога, еще раз напутствовал: – Людишек сберегайте, вот так головой не кидайтесь в огонь под пушки, словно пьяный мужик очертя кидается в темный омут. Наскоком, из засады, рубите засеки из деревьев, чтоб побольше хитрости у вас было. Уразумел, есаул?

– Уразумел, батько, прощай! – ответил есаул и тихо прикрыл за собой дверь.

– Никита, покличь ко мне мурзу Ахпердю, где-то на приступках крыльца сидит, – так же тихо попросил атаман Разин, отошел к окну глянуть, что делается в кремле.

И вновь тоска даванула атаманово сердце – жаль, мало зелья у него припасено для войска! Прорыть бы подкоп под угловую башню, закатить пяток бочек да и рвануть бы! И пусть воевода Милославский летел бы прямиком, без соборования, к черту в ад! Опрашивал он, да не сыскалось в войске людей, знающих, как такие подкопы делать, да как в них кровлю возводить, чтобы не рухнула земля на землекопов… Но, ежели и новый приступ не удастся, да если воевода Борятинский не помешает своим скорым прибытием, придется как-то думать и о подкопе под кремль, только бы тот кремль не оказался построенным на скалистом месте…

Никита быстро воротился с мурзой Кильдибяком, лет сорока, смуглолицым, с живыми черными глазами и с усищами ниже подбородка, будто два конских хвоста висят по обе стороны рта. Пришел, смело протянул руку атаману, раздвинул усы в улыбке.

– Звал, бачка атаман? Дела давай, на драка давай, воевода воевать давай!

Степан Тимофеевич улыбнулся, у глаз собрались мелкие морщинки, которых Никита еще неделю назад вовсе не замечал.

– Сколько молодцев привел с собой, Ахпердя?

– Три ста батыр привел и еще мала-мала больше, – ответил мурза. – Мала тебе, бачка атаман, да?

– Мало, друг мурза, мало! Воевода Борятинский уже у Куланчи два дня назад был, теперь еще ближе. Скоро драка будет самая трудная, у него много рейтар собралось, да детей боярских на конях. Надо еще добрых конников, и тысячу надо, и две, и три! За Борятинским и Долгорукий воевода идет на нас. И его побить надо, мурза. Без конницы нам и мечтать нечего на Москву идти!

– Будем собирать, бачка атаман! В наша Цывыльска уезда много батыр к тебе айда-айда хотят. Поехал моя сюда тащить всех!

Атаман Разин скупо улыбнулся на эту горячность непоседливого мурзы, повернулся к Алешке Холдееву, спросил:

– Вы сочинили письмо с отцом Павлом, как я просил по прибытии мурзы в наш стан?

– Да, батюшка атаман, сочинили. Вот, пущай берет. Надобно только войсковую печать тиснуть.

Степан Тимофеевич под концом письма тиснул печать, протянул грамоту мурзе Ахперде.

Мурза покачал головой и для большей убедительности руками перед собой замахал.

– Не понимая я, бачка атаман, эти буквы! Ты мне читай, я слова в голову складывай, как дрова, а дома я этими словами говорить буду, без всякий помешка!

Атаман Разин, а за ним и Никита Кузнецов с Алешкой расхохотались, причем походный атаманов дьяк смеялся до слез, так что и на лавку завалился боком. Степан Тимофеевич протянул грамоту Алешке, сквозь смех приказал:

– Сам писал, сам и вгоняй слова ему в голову, поленце к поленцу, да ровненько, чтоб дрова от тряски не рассыпались!

Отсмеявшись, причем и мурза Ахпердя с ними посмеялся вволю, Алешка поднес грамоту к лицу поближе – на улице наступали вечерние сумерки – и неспешно, чтобы мурза успевал собрать слова себе в голову, начал читать:

– «От донских и от яицких атаманов молодцов, от Степана Тимофеевича и от всего великого войска Донского и Яицкого память Цывильского уезду разных сел и деревень черне русским людям и татарам и чюваша, за дом пресвятой богородицы и за всех святых, и за великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича, и за благоверных царевичев, и за веру православных христиан. А как из Цывильска к вам, к черне, русские люди и татаровя и чюваша и мордва, высыльщики в Цывильский уезд по селам и по деревням будут и станут загонять в осад стоять в Цывильску, и вам бы, черне, в осад в Цывильск не ходить, потому что над вами учинет обманом, всех в осаде вас перерубят. А тех бы вам цывильских высыльщиков ловить и привозить в войске под Синбирск. А которые цывиленя дворяня и дети боярские и мурзы и татаровя, похотев заодно тоже стоять за дом Пресвятой Богородицы и за всех святых и за великого государя и за благоверных царевичей, и за веру православных крестьян, и вам бы, чернь, тех дворян и детей боярских и мурз и татар ничем не тронуть и домов их не разорять. А в войсковой памяти вам, чернь, списывать давать списки по селам церковным причетникам дьячкам слово в слово. И, списывая, отдавать их по разным волостем и по селам и по деревням сотцким и старостам и десяцким, чтоб они, уездные люди, все в сию высокую память знали. К сей памяти войсковую печать атаман Степан Тимофеевич приложил».

Окончив читать, Алешка Холдеев с улыбкой посмотрел на мурзу, словно бы спрашивая, все ли он уяснил с первого раза?

– Все понимал моя, бачка атаман, будет воевода людей в Цывильск собирать сидеть осада, как медведя в берлога зимой, тех посыльщиков не слушать, палками бить! Так, да? Нада всем идти к бачка атаман к этот город, да? А меня спросил кто – где этот бамашка брал, я что скажу? Лесу нашел, да? Не поверят! Ты, батыр Алешка, пиши – атаман давал мне сам! Вот так, в руку давал!

Атаман Разин согласно кивнул несколько раз головой, похлопал мурзу по широкому крепкому плечу, повелел Алешке:

– Он прав, походный дьяк! Допиши ниже моей печати тако: «А с сею войсковою памятью послан наш войсковой казак Ахпердя мурза Килдибяков, и вам бы, чернь, ево во всем слушать и спору не держать. А буде ево слушать ни в чем не станете, и вам бы на себя не пенять». Приписал? Вот так-то оно вернее будет. Бери, брат Ахпердя, грамоту, бери десять своих батыров и езжай в свой уезд собирать большое войско нам в подмогу!

– Еду, бачка атаман. Коня мала-мала кормил и еду.

Проводив мурзу, атаман Разин, поразмыслив малость, повелел Никите сыскать синбирянина Федьку Тюменева и сказать, чтоб в ночь навезли скрытно от воеводского глаза к острогу и к новому насыпному валу возможно больше бревен и хвороста вязанками. Да чтобы приготовили длинные плахи – настелить потом поверх дров и по тем плахам, как по мостам, с насыпного вала перебежать на кремлевскую стену и наконец-то грудь в грудь сойтись с засевшими там московскими стрельцами на сабельную сечу… Близок уже был решающий час.

* * *

– Пусти, Лазарка, срублю-ю!

Взвизгнула вылетевшая из ножен атаманова сабля, вспыхнули неистовой злобой потемневшие глаза.

– Секи, Степан! – Лазарка Тимофеев, дергая покривившимися от гнева губами, рванул на груди кафтан. – Секи! И тебя там ссекут на третьем шагу! А на кого их оставишь? Гляди – их тысячи за твоей спиной! Погибнешь, и им погибель неминучая! Зачем мужиков поднял, чтоб в первой сече самому лечь?

Взлетевшая над головой Лазарки сабля свистнула мимо, рубанула бревно и, погудев чуть, замерла.

– Что же делать, Лазарка? И на сей раз чертов воевода неуязвимым от нас выскочил! Доколь такое терпеть можно?..

С вечера по приказу атамана Разина войска колонной выстроились за насыпным валом, где с противоположной от кремля стороны были сооружены удобные ступеньки из досок. Когда был дан сигнал, с боковых рубленых башен ударили по кремлю казацкие пушки и тысячи казаков, недавно набранных в атаманово войско, по центру насыпного вала устремились вверх. Каждый на себе тащил вязанку хвороста или наколотых дров. Поднявшись, они под пулями московских стрельцов бросали свои дрова за вал, заполняя ров и пространство между валом и кремлевской стеной. Освободившись, сбегали боковыми проходами вниз, за новой вязанкой. Сбегали, да не все, иных московским стрельцам удавалось подбить, и тогда мертвого или раненого подхватывали и спешно, чтобы не останавливать движения, сносили вниз, где местные лекарки принимались их лечить, делая перво-наперво перевязки, чтобы остановить кровь.

– Растет, растет наш мост! – ликовал атаман Разин, сидя в седле впереди конных казаков. Сотник Михаил Хомутов был со своими стрельцами за спиной походного атамана Лазарки Тимофеева и очень хорошо видел все происходящее.

– Еще валите, казаки! Побольше валите! По мосту мы живо доберемся до треклятого воеводы! Всех посечем псов воеводских! Молодец, Ромашка! Славно тузит воеводу из башни пушками!

Вот уже ров завален, гора дров растет и растет…

И тут, видимо, воевода Милославский наконец-то понял, что задумал Степан Разин! Спохватившись, он распорядился зажечь и кидать на дрова все, что может гореть. Вниз полетели пучки соломы, пуховики, бочки с жиром. Раскачав, швырнули вниз бочонок пороха, сбив с него почти все обручи. Ударившись, порох рассыпался между дровами, огонь лизнул – ахнуло вверх столбом пламя!

– Да что же он, гад замогильный, творит, а? – взъярился атаман Разин, видя, что огонь сводит на нет все усилия и жертвы армии. – Неужто опять его верх выйдет? – И возвысил голос, стараясь заглушить пушечную пальбу и пищальный треск. – Казаки-и! Вали гуще, чтоб не поспевал воевода наши дрова палить! Заваливай огонь землею! Мочите бревна в воде!

Выбиваясь из сил, рвались казаки вверх по ступенькам, а иные не в силах уже были подниматься, останавливались с разинутыми ртами и дышали, словно рыбы на горячем песке. Роман Тимофеев выскочил из левой башни без кафтана, в белой рубашке, закричал с насыпного вала вниз:

– Не бегать более! Становись цепью, передавай бревна друг дружке с рук на руки! Жива-а!

Быстро разобрались в десяток цепочек, и дрова сплошной вереницей потекли вверх, а наиболее крепкие казаки, приняв на валу, с уханьем швыряли связки вниз, как можно ближе к кремлевской стене. Один ухал, а иной с оханьем, а то и безмолвно, с простреленной головой, валился на насыпную землю.

– Давай, давай, казаки! Наша берет! Не успевает воевода наши дровишки палить, не успевает! – ревел с натугой Роман Тимофеев, который возглавил казаков на насыпном валу и которому атаман Разин повелел первым кинуться на кремль.

И вот вроде бы дело пошло на лад! Гора дров заметно пошла вверх, атаман Разин распорядился послать бывших в подспорье у казаков посадских в острог ломать не до конца погоревшие дома и амбары побитых или бежавших к воеводе его служилых людишек да детей боярских, чтобы было больше бревен, досок, всякого хлама.

– Вона-а, пошло, пошло! Не поспевает воеводский огонь жрать казацкое угощение! Уже наполовину дело сделано, братцы! Еще пару амбаров разберем, и тогда можно будет за сабли браться! – Атаман Разин повернулся в седле, чтобы отдать еще какое-то приказание Федору Тюменеву, который был старшим над командой посадских…

И тут вдруг вновь ухнуло столбом пламя раз, другой! Рвануло так, что походный атаман Роман Тимофеев, хорошо видимый из-за белой рубашки, кувыркнулся с вала, его едва успели ухватить ближние казаки и поднять на ноги, оглушенного, мотающего головой.

– Дьявол! Что он творит! – вскрикнул в неистовой ярости атаман Разин, а Михаил Хомутов с содроганием подумал, что бы мог сейчас натворить этот страшный в гневе человек, ворвись он с саблей к воеводе в кремль…

– Лампадное масло, не иначе, в бочках бросил на дрова! Да вдогон два бочонка с порохом! Вот оно и бабахнуло пламенем до небес! – Это сказал на выкрик атамана Разина походный атаман Лазарка Тимофеев, начав сознавать, что и этот штурм, похоже, будет неудачен, как и два предыдущих. Стало быть, надо что-то еще думать!

И тут-то Степана Тимофеевича словно самого взорвало изнутри:

– За мной! Казаки, хватай лестницы! На штурм! – Он спрыгнул с коня на землю…

– Куда, Степан? – сначала не поверил своим ушам Лазарка. – Ты что? Смотри, что там творится! Люди же погорят, не успев и лестниц к стене поставить!

– Пусти-и! Срублю-ю!..

Пелена дурманной ярости медленно сходила с глаз Степана Тимофеевича, он снова осмысленно кинул взор на ненавистные черные стены кремля и вновь оживился.

– Добро, казаки! Валите дрова, покудова тот толстый боров сам не загорится! Ай да славно воевода придумал! Видел я дураков всяких, но таких, чтоб сами себя поджаривали, попервой вижу! Валите, братцы, не жалейте! Половину синбирского острога спалим в кострище, а жареного воеводу на завтрак себе добудем!

– Только бы успеть до прихода воеводы Борятинского! – эта тревожная мысль постоянно билась в голове Михаила Хомутова, который переживал и за казаков на валу под стрелецкими пулями, и за своих стрельцов-самарян, которым с часу на час предстоит биться с рейтарскими полками настырного князя Борятинского.

Казаки взбодрились словами любимого атамана – коль так не получается, батько решил взять воеводу по-иному! И снова потекли вверх вереницы бревен, досок, связки разного хлама, который может гореть. Пламя в промежутке между валом и кремлем вздыбилось настолько, что стало лизать сосновые стены, задымились нижние комли, еще малое время – и полыхнет кремль, как полыхает в лесу костер, сложенный опытной рукой промысловика пушниной.

На стене кремля забегали. Стрельцы кричали что-то, свешиваясь глянуть вниз, а казаки тут же стали ловить их на прицел и бить из пищалей. Вновь заработали пушки в боковых башнях, две из них, перекалившись, рванули и покалечили пушкарей. Роман Тимофеев, с опаленными на голове кудрями, чудом остался жив.

– Ага-а! Запахло жареным! – не сдерживая радости, выкрикивал атаман Разин, горячил коня, словно настал уже миг пустить в сражение отборную казацкую конницу, в которой, к сожалению, тоже было так много новоизбранных ратников.

Со стен на бревна стали лить воду, а потом, притащив невесть откуда добытые огромные парусиновые куски, свесили их со стены и принялись беспрестанно поливать, чтобы не затлелись бревна. Степан Тимофеевич поднял глаза к небу, потом обернулся – на востоке уже алело, еще малость – и наступит светлый день. Ну, что же, и день не помеха поджаривать воеводу в его кремле!..

С правой стороны показались три верхоконных. Они гнали по темной дороге, не жалеючи ни себя, ни лошадей.

«Неужто?» – нехорошая догадка резанула сердце Михаила Хомутова и он тихо шепнул Никите:

– Позри, вона от Свияги скачут.

– Вижу! Ты думаешь, от атамана Мишки Ярославцева?

– Не иначе. Вона, Степан Тимофеевич навстречу Лазарку послал.

Действительно, гонцов уже заприметили и тут же к ним поскакал не кто иной, как ближайший помощник атамана Разина Лазарка Тимофеев. Съехались, поговорили, не слезая с запаленных коней, потом все вместе приблизились к Степану Тимофеевичу.

– Борятинский к Свияге подходит, батько, – негромко сообщил Лазарка. – Он уже в десяти верстах от нас. Что делать будем? Как бы рейтарскими полками не ударил по стану прямо с ходу.

– Эх, черти его принесли опять не к часу! Чтоб ему на день задержаться! – и к вестникам повернулся, а на их лицах пыль залепила все морщины, так что и распознать трудно, кто какого возраста. – Всей силой подходит?

– Атаман Ярославцев велел сказать, что впереди идут конные рейтары, пешие в телегах едут, весьма поспешно, должно, прознал воевода Борятинский о приступе к кремлю.

– Старая лиса! Он словно чует, где ему быть надобно! – Степан Тимофеевич поискал глазами, нашел Михаила Хомутова. – Сотник, пошли Никиту на насыпной вал передать Ромашке Тимофееву, чтоб бросал того Милославского и людей бы укрыл в острог. Надобно спешно идти встречь Борятинскому. Скверно получится, ежели он к кремлю проскочит. Московские стрельцы за месяц, поди, крепко поизъелись и припасами потратились, долго не устояли бы супротив войска нашего! – Проследив немного за побежавшим на вал Никитой Кузнецовым, подал знак казакам отойти от кремля и накормить овсом коней.

Дождавшись возвращения с вала Никиты, Михаил Хомутов поспешил со своей полусотней конных стрельцов на постоянное место в полевом стане, поближе к круче над Волгой, чтобы должным образом изготовиться к решающей битве.

Наступило утро субботы 1 октября 1670 года.

2

Из отписки полкового воеводы П. Урусова в приказ Казанского Дворца о действиях войск под командой князя Ю. Борятинского:

«…И сентября ж де в 23 день пришел он к реке Карле, и у реки собрався встретили ево воровские казаки и татаровя, и чюваши, и черемисы, и мордва, учинили с ним бой. И на том бою тех воровских казаков побил и языков взял 18 человек, и тех языков велел посечь и перевешать.

Да сентября ж в 24 день, перешед Карлу речку под татарскою деревнею Крысадаки, воровские казаки и татаровя, и чюваши, и черемисы, и мордва, учинили с ним бой. И он тех воров побил и языков взял 18 человек.

Сентября ж в 27 день под мордовскою деревней Поклоуш, собрався, воры учинили с ним бой. И на том бою тех воровских людей и казаков побил, и языков взято 38 человек, и велел их посечь.

Да сентября в 29 день пришол он к черте в городок Тогаев, и из Тогаева де все люди выбежали к вору Стеньке Разину в Синбирск. И из того городка пошел он во Мшанск, а изо Мшанску пошел к Синбирску по Крымской стороне октября в 1 день, и пришол к Свияге реке до Синбирска за 2 версты. И вор Стенька Разин, собрався с ворами с донскими казаками, и с астраханцы, и с царицинскими и с саратовскими, и с самарскими ворами, и с изменники с синбирскими, и по черте изо всех городов с ворами из разных городов, с татары, и с чувашею, и с черемисою, и с мордвою, с великими силами почел на него наступать. И он де со всеми ратными людьми разобрався и устроясь против вора Стеньки Разина пошел и с ним сшелся сажень в 20-ти, и учинили бой…»

Нервный спазм скрутил спину Михаилу Хомутову, когда он увидел, как по знаку атамана Разина походный атаман Лазарка Тимофеев выхватил саблю, крутнул ею над головой и с криком «Неча-ай!» кинул коня на стену вражеской конницы.

– Неча-ай! – тут же подхватил боевой клич донцов Михаил Хомутов, взмахнул несколько раз саблей над головой, словно разминая мышцы тела, и, не оглядываясь на своих конных стрельцов, следом погнал жеребца, набирая скорость. И сшиблись! Заискрилась от звонких ударов сталь о сталь, захлопали торопливые пистолетные выстрелы почти в упор, когда каждый старается опередить своей пулей пулю врага, и кони, словно озверевшие псы, вставали на дыбы и грызлись, настолько ярость людей передавалась их верным боевым товарищам – коням. Почти в упор бабахнул пистоль, около щеки жикнула пуля, в лицо ударило пороховой гарью, Михаил, не успев охнуть, отбил саблю молодого драгуна, и по этому полуробкому удару понял – новичок в седле, быть может из московских посадских, а может, из даточных черносошенных крестьян по прибору послан в войско.

– Куда лезешь, зелень огородная! – закипая злобой сечи, выкрикнул Михаил – и все же пощадил незнакомого ему человека, сдержал смертельный удар, плашмя огрел по голове, отчего вчерашний малолеток кулем свалился из седла.

Слева и справа, прикрывая своего сотника, секлись Никита Кузнецов, рядом с Никитой сущим бесом в седле вертыхался побратим Ибрагим.

– Та-ак-сяк! Т-а-ак-сяк! – непонятно к чему выкрикивал во всю глотку смуглолицый и горбоносый кавказец и сек тяжелой адамашкой направо и налево. Рейтары норовили уклониться от встречи с его длинной замашистой адамашкой, но не всякому удавалось проскочить мимо страшного в сече горца.

– Миша, смотри! Лазарку обходят! – подал знак беды Никита, а сам так некстати схлестнулся с усатым рейтаром в железной шапке. Никита в седле черту подобен, но и поединщик ему достался бывалый, хлещет саблей с бока на бок, не дает Никите перехватить инициативу. Тут и подоспел Еремей Потапов, скакнув на полконя вперед Кузнецова, он сбоку жиганул усатого по незащищенной шее. Слетела голова в медной шапке, а туловище осталось какое-то время в седле, потом рухнуло под конские копыта.

– Лазарка, держись! – во всю мочь горла закричал Михаил Хомутов, опасаясь, как бы походный атаман, не видя близкой помощи, не дрогнул под натиском насевших трех рейтар.

– Держусь! Не взять им запросто донского казака! – отбиваясь саблей и стреляя левой рукой из пистолей, откликнулся Лазарка, не обращая внимания на кровь, – пулей, кем-то выпущенной справа, ему сорвало кожу на подбородке. – Руби боярских прихвостней!

Михаил Хомутов поддал коню в бока, догнал Лазарку Тимофеева и за пять шагов, опасаясь опоздать, из пистоля жахнул в высокого ростом, ловко управляющего конем ротмистра, который уже обходил походного атамана с правого бока – еще бы несколько секунд…

– Нечай! – ревел за спиной сотника всегда сдержанный и молчаливый Гришка Суханов. У него с головы кто-то ухитрился сбить шапку, и он своими рыжими волосами так резко выделялся среди всадников, которые в невероятной сутолоке вертелись друг около друга, выискивая удобный случай нанести роковой удар саблей.

– Секи-и воеводских псов!

– Бей воров! Бей изменщиков!

Яростная конная сеча шла не более десяти минут, а Михаилу Хомутову казалось, что день уже клонится к вечеру, столь давно носилась смерть над его головой. И вдруг тупой удар в левый бок едва не оказался роковым – только отбил саблю спереди, а тут чья-то прицельная пуля, намеченная ему в живот, ударила в пистоль, сунутый за пояс, срикошетила и ожгла тело.

– Сядь на землю! – медведем рявкнул наскочившему на сотника рейтару Никита Кузнецов и саблей, уже обагренной кровью, наискось полоснул по мундиру. И к Михаилу с тревогой: – Ранен? Тяжело?

– Пустяк, кожу рвануло! Смотри, что это рейтары растекаются надвое? Задумали какую хитрость?

И в самом деле, рейтары, должно быть, не выдержали удара конницы разинцев, подались назад, подставив беззащитные спины разгоряченным сечей казакам. Казаки с радостными криками погнались, но через полверсты рейтары резко отвернули в обе стороны.

– Сто-ой! Сто-ой! – как можно громче закричал Лазарка Тимофеев, таким образом пытаясь остановить разогнавших коней казаков.

– Сто-ой! – заорал не своим голосом Михаил Хомутов, ранее других заметив, как из густых зарослей приречного кустарника плотными рядами начали выходить пешие солдаты иноземного строя – новое войско, для обучения которого царь Алексей Михайлович пригласил иностранцев. Вслед за солдатами на открытое место выкатили пушки.

– Назад! Отходи быстрее! – командовал Лазарка, и сотники конных казаков поспешно поворачивали своих людей прочь от опасности.

Казачья лава начала осаживать коней, поворачивать назад, от реки Свияги… И здесь грянул адский по силе залп пушек и пищалей. Михаил Хомутов непроизвольно вскинул к лицу правую руку с саблей, словно так можно было защититься от смертоносного свинца. Вокруг него повалились на землю несколько всадников, кто именно, он разглядеть не успел, не до того было, другие крутили коней на месте, как бы раздумывая, слушать команду походного атамана или кинуться на железную, казалось, стену солдат в колонтарях[19] и с железными шапками. И десятка три отчаянных казаков, видя, что при развороте конной лавы они все равно окажутся сзади всех и новый залп из пушек сметет их на землю, кинулись к пушкам, чтобы постараться изрубить пушкарей или хотя бы помешать им спешно зарядить орудия, да каких-то двадцати саженей не хватало – ударил повторный залп пищалей, и полегли казаки на землю, почти все вместе с боевыми конями, только три коня, высоко вскидывая головы, помчались прочь вдоль приречных зарослей тальника…

Вымчались из леса свежие рейтары, кинулись на смешавшиеся казацкие ряды, и попятились казаки, оставив под пушечными ядрами и пищальными пулями многих своих товарищей.

– Батька! Батька-а идет! – возликовали конные разинцы, когда увидели, казалось, несметное казацкое войско, идущее под звон литавр с пушками, со знаменами. Это пешее войско, не останавливая шага, осадило воеводских конников плотным залпом, дало возможность конным казакам отойти на фланги, привести себя в порядок и перестроиться для новой атаки лавой.

Бабахнули пушки с той и с другой стороны, ударили пищали, били почти в упор, а потом в яростном остервенении, словно потеряв присущее человеку чувство страха, сошлись в неистовую рукопашную схватку. Сошлись так, как еще ни разу не сходились, положив все без остатка в эту последнюю, казалось бы, резню. Будто не будет не то что дня, но и часа на роздых, на раздумье. Били прикладами, бердышами, били кулаками, секли саблями, полосовали друг другу грудь и живот кинжалами и засапожными ножами, рвали в нечеловеческой злобе горла и глаза, за что удавалось схватить словно закаменевшими от напряжения пальцами. Дрались наверху конные, дрались посередине пешие, добивали друг друга внизу упавшие, и над огромным полем боя стоял неописуемый, как при конце света, должно быть, будет, гул из выстрелов, ржания коней, человеческих криков, проклятий и предсмертных стонов.

Если бы небеса могли не только слышать, но и чувствовать!

И вот, когда чаша весов стала уже клониться на сторону более многочисленного и более яростного в драке войска атамана Разина, случилось то, чего никто не мог даже и предположить. Чей-то душераздирающий крик, словно кнутом не по телу, а по обнаженному сердцу полоснул:

– Батьку уби-и-ли!

И этот крик враз, будто злой рок, вырвал неминуемую победу из рук казацкого войска[20].

Михаил Хомутов, услыхав этот вырвавшийся из чьей-то пронзенной болью души вопль, ударил коня и сквозь дрогнувшие свои же ряды стрельцов кинулся в ту сторону. А там, где с коня упал Степан Тимофеевич, во всю силу кипела резня, ибо то, что здесь творилось, трудно было даже боем назвать. На выручку нежданно сраженного атамана кинулись донские казаки, запорожцы атамана Бобы, Лазарка Тимофеев с ближними к нему казаками, конные татары с Мишкой Ярославцевым и Оброськой Кондаком. Туда же со своей полусотней конных стрельцов врезался и Михаил Хомутов, отбивая рейтар в сторону, давя взбешенными, как и люди, конями пеших солдат и стрельцов воеводы Борятинского: каждому хотелось лично ухватить казачьего атамана и тем получить от государя невиданную для ратника награду.

И пронесся над войском повторный, радостный теперь крик:

– Жив батька! Жив! Сбрехали гады, что батьку убили! Неча-ай!

Но дальние, не зная самой истины, уже дрогнули и начали отходить к острогу, а едва только оторвались от противника, тут сказалось его преимущество в огненном бое: на каждое ружье у казаков воевода имел втрое больше. И пушки, захваченные рейтарами, уже не сдерживали напора воспрянувших духом солдат.

Огрызаясь, раненное в самое сердце несчастьем с любимым атаманом, которого, думалось, и сабля не рубит и пуля не берет, войско частью укрылось в остроге, а частью в обозе, который был заранее, по казацкому обычаю, обнесен неглубоким рвом и валом с частоколом поверху. Не много казаков попали в руки воеводы Борятинского, всего сто двадцать человек, большинство из них раненые или контуженные пушечной стрельбой. И почти всех, оставив только стрельцов из понизовых городов, воевода тут же, на виду товарищей, приказал посечь саблями…

Атаманов есаул Оброська Кондак сыскал Михаила Хомутова среди самарских конных стрельцов, негромко обсуждавших перипетии минувшего сражения, взял за руку и отвел подальше от посторонних ушей – а стояли они теперь на верхней стене против кремля, недалеко от все еще тлеющей и дымящей груды дров под стенами.

– Лазарка Тимофеев мне на тебя указал, сотник, как на человека, готового за атамана голову положить, – а сам смотрит испытующе острым взглядом и будто в раздумье шевелит длинными черными усищами: не исключено теперь, когда атаман тяжело ранен, кому-то от страха захочется и в сторону отбежать, пока жареным не запахло!

– Не только я, но и вся полусотня… – начал было уверять есаула Михаил Хомутов, готовый на любое дело ради атамана.

– За всех не ручайся, сотник. Предают не чужие, свои же, – довольно резко прервал его Оброська Кондак. – Атаману худо от ран, он то и дело теряет сознание, а очнувшись, саблю ищет и в сечу норовит кинуться сызнова… Крестная его матушка Матрена Говоруха теперь хлопочет около него, а ей в подмогу сын ее Яшка да зять Ивашка Москаль, чужих никого и близко не подпускают. Так вот, порешили походные атаманы Лазарка да Ромашка с Ярославцевым отнести Степана Тимофеевича на его струг, там же продолжить лечение.

– Уходим из Синбирска? – удивился Михаил Хомутов. Несмотря на неудачу минувшего дня, он чувствовал, что сражение еще можно выиграть, сил для того достаточно. Да если, к тому же прослышав о приходе к Синбирску воеводы Борятинского, сюда днями подойдет со свежими отрядами с засеки Василий Серебряков или и от походного атамана Харитонова помощь грянет тысяч в десять казаков, то быть воеводе опять битому!

– Не уходим, сотник, а в ночь сызнова запалим дрова и будем жечь кремль. Перебежчики сказывали, что не много у воеводы Милославского в городе воды припасено, там один всего худой колодец, скоро нечем будет на стену поливать. Тут мы и кинемся на кремль. Ну а случись какая негаданная неудача? В сутолоке сражения не просто будет Степана Тимофеевича на носилках из острога на берег выносить. Казаки увидят и вовсе духом упадут, подумают, что атамана спасают донцы, а их хотят бросить на волю воеводам.

– Что мне делать? – нетерпеливо спросил Михаил, готовый выполнить любое поручение, лишь бы облегчить участь войска и атамана, а сам с тоской на сердце успел подумать: «Только бы выжил Степан Тимофеевич, иначе войско и в самом деле страхом наполнится, робость в души войдет».

– Тебе и твоим стрельцам выстроиться цепочкой вдоль волжской кручи и стеречь, чтобы никто не лез к речному спуску до стругов. И чтобы никто не прознал о переносе атамана. Начнут толковать по-всякому, а дурной и вовсе заорет, что атаман войско кинул!

– Когда идти в охрану? – уточнил Михаил Хомутов, в уме прикидывая, хватит ли его полусотни стрельцов закрыть нужное место?

– А как кинутся казаки на приступ кремля или учнут хорошенько поджаривать воеводу, так и понесем атамана в закрытых носилках. С ним в охране будут верные донцы с Мишкой Ярославцевым. Походные атаманы будут с войском кремль добывать и воеводу Борятинского к городу не допускать, чтоб приступу не мешал.

– Уразумел. Сей же час выведу своих стрельцов конно из острога к берегу. Когда изготовитесь переносить Степана Тимофеевича, дайте знак людей выстроить.

На том и разошлись. Созвав своих стрельцов, Михаил Хомутов вышел с ними из острога и расположился недалече, так что виден был и острог, и насыпной вал с башнями, и горы вновь заготовленных дров для примета к кремлю, и струги, ткнувшиеся носами в песок, под стать несчетной гусиной стае, подплывшей к берегу подкормиться. Быстро сгущались сумерки, из острога пошли к насыпному валу и встали за ним тысячи казаков, готовые к последнему – это уже все понимали – приступу. На башни подняли оставшиеся в войске пушки. Ударили первые залпы, и по знаку Лазарки Тимофеева по цепочкам потекли приметные туры – тугие пучки соломы, в которые были заложены порох и сухие щепки для лучшего воспламенения. Теперь уже сами казаки, пометав часть дров в туры, кинули вслед за турами зажженные факелы, вызвав под стенами новое пожарище. Со стены кремля вниз плескали ведрами воду, какие-то мокрые полотнища, стараясь притушить все растущее и растущее пламя, – шла борьба не на жизнь, а на смерть, это понимали обе стороны.

Близилась полночь, когда дозорные казаки вывели из мрака к острогу какого-то человека. Михаил Хомутов тут же подъехал узнать, кто и зачем явился средь стана – казаки держали рейтара, и тот, признав в Хомутове сотника стрельцов, огорошил его:

– Доставьте меня к Степану Тимофеевичу! Государево, то бишь, атаманово слово и дело!

Обыскав рейтара, Михаил Хомутов усадил его на коня и с Никитой Кузнецовым быстро доставил к приказной избе. Степан Разин был еще здесь в окружении казаков, присланных к нему для охраны и посылок. При атамане безотлучно был Левка Горшков с костылем, Ивашка Чикмаз, Мишка Суздалец и Алешка Холдеев для письменных дел. У изголовья, словно две степные каменные бабы древних скифов, стояли с саблями наголо Яков Говоруха и Иван Москаль, а в уголке, около небольшого столика, чем-то занималась сама Матрена Говоруха.

– Кого, сотник, привел? – Степан Тимофеевич лежал на широкой лавке на подушках, чтоб видно было людей. На бледном от потери крови лице лихорадочно горели темно-карие глаза, кудрявые волосы – в легкой испарине. Видно было, что атаману сильно недужилось, хотя Матрена Говоруха и старалась всеми силами травами помочь раненому, подавая разные снадобья.

– Похоже, перебежчик, атаман, – ответил Михаил Хомутов и провел рейтара поближе к постели, следя за каждым его движением: кто знает, вдруг кинется на Степана Тимофеевича? Теперь и доброго удара кулаком по рубленой голове будет достаточно для казацкого предводителя…

– Батюшка атаман, из московских посадских я! Ждем мы тебя, батюшка, на Москве как избавителя от боярской неволи! Многим из нас памятны и восстание во Пскове двадцать лет тому назад, и еще недавние московские бунты «соляной» да «медный»! Не все тогда бунтовавшие повымерли[21]. Но здесь я прибежал упредить тебя, батюшка атаман, что воевода Борятинский выслал полковника Андрея Чюбарова с полком и велел ему, обойдя твой стан, выйти к монастырю и оттуда грянуть на струги. Без струг, дескать, воровскому войску придет погибель, так ругался воевода. А я с поводом полковничьего коня стоял неподалеку, слышал.

– Вышел уже тот полковник?

– С полчаса минуло, как двинулся тот полковник вдоль Свияги. Я в темноте поотстал, да и своротил к вашему стану.

Степан Разин пытался было шевельнуться, но нареченная матушка Матрена, сверкнув на рейтара гневным взглядом, тут же шикнула на атамана тихим, но строгим голосом:

– Не моги ворошиться! Кровища опять хлынет! Пущай хоть малость затянется битое место!

– Мишка, – Степан Тимофеевич подозвал к себе Ярославцева, – не мешкая, собери донских казаков, кои в моем резерве стоят, и мечись к стругам! Буде тот полковник кинется от Свияги к монастырю, секите нещадно… Кто там еще? – забеспокоился атаман, прослышав чьи-то поспешные шаги в сенцах.

В комнату почти вбежал Лазарка Тимофеев, сорвал с головы шапку, глотнул из ковша холодной воды, выпалил одним махом:

– Батька! Воевода Борятинский лезет к городу с Крымской стороны! Там его солдаты иноземного строя! А конных рейтар целит в обход кремля, где наш насыпной вал! – увидел перебежчика, с удивлением двинул только что нахлобученную измятую шапку от вспотевшего лба к темени. – А сей рейтар что здесь делает? Подослан?

Узнав, что перебежчик известил о марше полковника Чюбарова к монастырю, Лазарка шагнул к постели и строгим тоном заявил:

– Тебе, батька, более здесь быть не мочно! Солдаты и рейтары с московскими стрельцами могут ворваться в острог, – и к Михаилу Ярославцеву: – Положите атамана на носилки и живо на струг! Сотник Хомутов, ты знаешь, что тебе делать?

– Да, иду! – коротко ответил Михаил Хомутов, где-то в душе начиная сознавать, что наступил роковой час если не всего похода казацкого войска, то теперешнего сражения за Синбирск. В таком смятении он и вышел на подворье. Под кремлем, будто из адского зева, полыхало пожарище, с южной стороны города уже шла перестрелка с солдатами воеводы Борятинского и с московскими стрельцами, которые вышли из кремля и соединились с пришедшими им на помощь полками. По самому острогу, теперь уже не жалея пороха, били пушки осажденного воеводы Милославского.

– Идемте, други, – созвал Михаил Хомутов Никиту и Еремея, который не выдержал ожидания и приехал тоже к своему сотнику. – Похоже, теперь мы со всех сторон в осаде, так усилился войском воевода Борятинский? И теперь нам не до сдобных калачей, и черному ржаному сухарику будем рады-радешеньки!

– Эко у нас вдруг получилось! – сокрушенно вздохнул Никита, одним махом взлетая в седло. – Как у того упрямого воеводы в присказке, который кричит своему дьяку: «Не делай своего хорошего, а делай мое худое!» Тако и мы – не делаем своего боя, а как воевода нам навяжет. А это чертовски плохо, братцы!

– Вот-вот, – в тон Никите невесело пошутил и Еремей, во тьме чертыхаясь из-за неровной дороги, отчего конь то и дело спотыкался. – Разверстали, да на прежнем и стали! Будто и не бились целый месяц под клятым кремлем!

Михаил, стараясь ободрить друзей, высказал свое соображение:

– Не совсем здесь по-прежнему, дружище Ерема! Месяц назад мы одни подошли к Синбирску с немногими силами, а теперь наши походные атаманы вона куда залетели! Мало не под Москвой бьются!

– То так, – согласно поддакнул Никита, а в голосе чувствовалось сильное разочарование теперешним состоянием войска. – Да кабы они в эту ночь сюда слетелись атаману в подмогу! Эх и настрогали бы мы из здешних воевод тонких лучинок!

Быстро расставив своих конных стрельцов так, чтобы перекрыть голое место от острога до спуска к Волге, Михаил ждал, когда на носилках пронесут атамана. Через десять минут прошла с корзинами снадобий сгорбленная, вся в черном Матрена Говоруха, ей помогал нести корзинки сын Яшка, затем прошли десятка два самых доверенных атамановых донцов, которые были с ним еще в знаменитом персидском походе, за ними четверо казаков пронесли носилки – атамана укрыли рядном, так что со стороны и не приметишь, кого несут. За атаманом пронесли еще десятка два пораненных, в том числе и Левку Горшкова. Правда, этих рядном не укрывали. Спустя малое время несколько сот конных казаков наметом ушли к монастырю и пропали в темноте.

К Михаилу Хомутову подъехал Оброська Кондак, нервно осмотрелся по сторонам, задержав взгляд на насыпном валу, где шла яростная пальба из пищалей с обеих сторон, и передал повеление от Лазарки Тимофеева:

– Спускайтесь к монастырю. Чу – там пальба началась, похоже, полковник Чубаров и в самом деле уже на подходе к стругам! Будем всем войском отводом отходить к стругам. Поспешайте!

– За мной! – негромко сказал Михаил Никите и Еремею и поскакал вдоль цепочки своих стрельцов, забирая их с собой, чтобы уже пеши спуститься по круче к волжскому берегу.

А за спиной в зареве пожарища под кремлевской стеной разгорелось кровавое сражение. Солдаты воеводы Борятинского штурмом ворвались через частокол в острог, били залпами из пищалей по плохо вооруженным казакам, не давая им возможности приблизиться большим числом и ввязаться в рукопашную драку. Воспрянули духом и обозленные голодным сидением в осаде стрельцы воеводы Милославского. Не заботясь теперь более об удержании Синбирского кремля, они отворили ворота и хлынули через ров к острогу, забросав его зажигательными бомбами. А со стороны Казанской дороги по казакам, изготовившимся к приступу кремля от насыпного вала, ударили конные рейтарские полки. И всякий раз, когда во главе своих походных атаманов казаки кидались в рукопашную сшибку, рейтары тут же отходили, стрельцы Милославского били залпами, не допуская до себя близко. Вдобавок ко всему за спиной войска у монастыря тоже вспыхнула жестокая перестрелка – это полк Чубарова наступал на казацкие струги.

И дрогнуло малооружное, почти не обученное казацкое войско. Поначалу организованно, а потом разрозненными группами потекли в разные стороны – из острога стали пробиваться на запад, к засечной черте, от насыпного вала хлынули к берегу, а кто оставался в остроге, те, охваченные со всех сторон огнем, гибли в драке со стрельцами; горел частокол, горели подожженные стрельцами дома и дворовые постройки.

Видя, что рейтары густо бегут от темного в ночи монастыря, сбивая слабые казацкие заслоны, и вот-вот достигнут берега, и тогда им всем погибель, Михаил Хомутов громко крикнул своим стрельцам:

– Всем в струги! Быстро! Хватай весла! Никита, все, кто с пищалями, на корму живо! Пали по рейтарам, чтоб не вязались!

Самаряне вскочили в ближний струг, к ним уже успели впрыгнуть с десяток чужих казаков, разобрали весла и ударили ими по воде. Кто-то охнул и с пулей в голове ткнулся лицом в палубу, кто-то в ответ пустил в освещенных луной рейтар ответные пули… Оторвавшись от береговой кромки, погнали вслед другим стругам, подстегиваемые частой и уже не опасной на расстоянии стрельбой вослед.

Лукавил против истины в своей отписке полковой воевода Петр Урусов, лукавил, конечно, со слов воеводы князя Юрия Никитича Борятинского, что, прознав о движении полка Чубарова к монастырю, близ которого у берега стояли струги, Степан Разин «в память не пришел и за 5 часов до свету побежал в суды с одними донскими казаками. И астраханцев, и царицынцев, и саратовцев, и самарцев покинул у города и их обманул, а велел де им стоять у города и сказал им, будто пошел на твоих, великого государя, ратных людей, которые были с князем Юрием Никитичем Борятинским. И как он, вор Стенька, побежал от Синбирска в судах, и он де князь Юрий Никитич, с конными людьми вышел на поле и стал около города, а пехоту пустил на обоз вора Стеньки Разина и в острог. А окольничий и воевода Иван Богданович Милославский со всеми твоими великого государя ратными людьми вошел в острог же, и воров и изменников, которые под городом были в остроге, побил наголову да языков взял более 500 человек. А которые де пробивались к судам, и тех в Волге всех потопил. А было де с вором Стенькою воровских людей и казаков с черты и из уездов с 20 000…».

Лукавство воевод объяснимо желанием очернить атамана предательством, чтобы впредь ему на слово веры не было среди простого люда. В своем показании очевидец и участник этих боев Г. Трофимов, сообщивший сведения о перебежчике рейтаре в канун решающего сражения, на спросе сказал: «И вор де Стенька пометался в струги с лехкими людьми. А остальные шли к стругам отводом…»

Другой свидетель показал, что на Самаре Степан Разин оставил «пристальных людей», стало быть, не одни донские казаки ушли из-под Синбирска, но и те, кто к нему «пристал», т. е. те же самарские, саратовские, царицынские и других городов стрельцы и посадские. А иные ушли со Степаном Тимофеевичем и дальше, до Царицына и до Астрахани.

3

– На атамановом струге вздыбили парус! – крикнул с кички синбирянин Федька Тюменев, который, сам того не ведая, вместе с Тимошкой Лосевым и Герасимом Константиновым ночью вскочили в один струг с самарянами и немало тому порадовались – все же знакомцы, не совсем чужие.

– Сотворить тако же! – тотчас повелел Михаил Хомутов, и стрельцы, свободные от весел, сноровисто подняли парус, который поймал не сильный, но все же попутный ветер, и струг пошел быстрее.

Пока была ночь и мрак густо укрывал землю и Волгу, струги плыли, как придется, иной раз обгоняя друг друга, даже не окликая: боялись воеводской погони – на берегу у Синбирска, около монастыря, было в спешке оставлено не менее ста стругов, в том числе и струг якобы бывшего с ними патриарха Никона. Но к рассвету уразумели, что погони за казаками нет. Должно быть, воевода и князь был настолько увязшим в продолжавшемся сражении, что ему было не до бежавшего вниз по Волге атамана Разина и его немногочисленного теперь воинства. Так оно вскоре и оказалось – из-под Синбирска ушли немалые сила повстанцев, и воевода уже 9 октября кинулся усмирять их по Синбирско-Корсунской линии крепостей. И князь воевода Милославский не отважился оставить кремля, пока вся округа еще полыхала огнем восстания…

С восходом солнца казаки огляделись и без какой-либо команды выстроились за атамановым стругом, выказывая этим, что они готовы следовать за ним по его воле. Рядом со стругом атамана Разина плыл струг царевича Алексея. Только песен и смеха не слышно, всяк думал о недавнем ночном сражении, тревожились за жизнь атамана. И у всех была одна и та же печаль – неужто крах всему? Неужто это конец великого дела и не найдут они больше силы собраться на новый поход против злоехидного боярства?

Плыли за атаманом, не зная, каков он, кто из верных сподвижников с ним. А может быть, и вовсе в живых уже нет верных атамановых есаулов? Как расправляется воевода Борятинский с попавшими в его руки казаками, воочию видели после боя на реке Свияге под Синбирском!

Ближе к полудню с атаманского струга передали по цепочке команду – сообщить, кто в струге за начального и сколько людей, да сколько оружных и раненых? Впереди идущие струги прокричали о себе, а потом и Михаил Хомутов подал весть:

– Струг самарского сотника Хомутова! А людей самарян тридцать восемь, да саратовских пятеро, да синбирян трое! Все оружны, а раненых несильно четверо!

Потом кричали с идущих позади стругов и узнавали понемногу, что не совсем пустые струги плывут за ними, а с силой – не с такой, конечно, как вверх по Волге шли, но и не совсем порожние.

– Ништо-о! – стараясь приободрить друзей, проговорил веселым голосом Никита и подмигнул хмурому Еремею Потапову. Чудом выбравшийся из темницы синбирского кремля и теперь уверовавший во всесильные заговоры княжны Лукерьи, Никита осторожно потрогал под кафтаном вскользь задетое пулей рейтара левое плечо. – Ежели перекликает атаман свое войско, знать, о новых сражениях думает! – И криво усмехнулся, вспомнил от стариков прежде слышанное: – Пообедав да перекрестившись, теперь не сунемся вторично к столу – научены крепко![22]

– Только бы Степан Тимофеевич побыстрее оклемался! – сокрушенно выговорил Еремей Потапов, словно и в этом, как и в побеге воеводы Борятинского, была и его существенная доля вины. – Надо же такому случиться – совсем наш верх выходил, а не уберегли казаки атамана…

– Далеко вперед вымчал на коне, неуемный! – буркнул за спиной сотника Хомутова старый Перемыслов, осуждая атамана. И тоже вздохнул сокрушенно, с тоской в голосе. – Сколь добрых людей посечено да в лапы воеводы ухвачено! Возликует теперь жадная к крови человеческой душа воеводская!

– Правда твоя, Федор. И наши вот не все здесь. Может, на другие струги, которые впереди плывут, вскочили, – согласился Еремей Потапов, не видя рядом дружка Гришку Суханова.

Федор Перемыслов держал подле себя одного сына, Ивашку, а второй, Васька, невесть где, потому и хмурился старый стрелец, поглядывая вперед. Да со струга на струг не перескочишь, чтобы отыскать сына. Зато оба брата Пастуховы, сыновья в Самаре убитого майором Циттелем стрелецкого сотника Михаила Пастухова, рядом, гребут веслами вместе с иными самарянами, помогая парусу. Истинное положение прояснилось, когда через двое суток беспрестанного хода приблизились к устью реки Ахтушки, свернули в протоку, которая на расстоянии двух верст проходила от реки Усы около Усолья. Атаманов струг, убрав парус, повернул к берегу. Иные струги ткнулись рядом, по правому берегу протоки. С головного струга приметили конный дозор из пяти всадников, дали знак приблизиться.

И какова была радость самарян, когда в начальнике дозора они признали сотника Ивашку Балаку! Уверовав, что в Усолье пришли струги атамана Разина, а не воеводы Борятинского, Балака тут же подъехал к атаманову стругу и по сходням взбежал на палубу. Степан Тимофеевич лежал на переносном топчане, обложенный подушками, и по тугим желвакам на скулах видно было, что терзают его сердце не только муки от сознания поражения под Синбирском, но и боли телесные – на белой повязке с виска и до щеки просачивалась кровь, правда, уже не таким широким пятном, как днем раньше, и это вселило веру, что снадобья матушки Говорухи скоро вовсе поправят атаманово здоровье.

– Ты, сотник, дюже не кричи, – предупредил Ивана Балаку походный атаман Лазарка Тимофеев. – Говори ровным голосом. У батьки голова и без того звенит внутри, видишь, рублен он саблей. Сказывай, как у вас тут, в Усолье? Крепко стоите? И нет ли поблизости воеводских рейтар альбо солдат, в угон за атаманом посланных? Что слышно о конфузе под Синбирском?

– Стоим на реке Усе мы крепко, батюшка атаман, – адресуясь к Разину, ответил вполголоса Иван Балака. Он понимал, в каком душевном смятении пребывал атаман, потому без лишних слов сказал о том, что больше всего могло порадовать Степана Тимофеевича. – А вчера вечером к нам в Усолье пригнал походный атаман Роман Тимофеев! Да с ним не менее четырех сот казаков, кто в седле, а кто и пешком! А важно, что все оружие при себе имели доброе, не с пустыми руками ушли от Синбирска!

У атамана Разина глаза вспыхнули радостным огоньком. Стараясь не сильно напрягаться, он сказал, обращаясь ко всем, кто был на палубе:

– Слыхали, атаманы и есаулы? Слава тебе, Господи! Жив мой головной атаман Ромашка! Где он? Видеть его желаю! – И к Лазарке Тимофееву с наказом: – Поставь дальние дозоры за Волгой глядеть. И вели казакам котлы на берег нести. Ежели запасов мало по стругам, должно, у сотника в Усолье сыщется какое ни то съедобное пропитание? Ась? Не пожадничаешь, сотник?

– Сыщется, батька атаман! Как не сыскаться пропитанию? У нас тут каждый день улов не улов, а обрыбиться можно! А тебе, батюшка атаман, сей же час приведем добрую корову, парным молоком да свежим медом отпоим! За два-три дня исправишься и в седле сидеть будешь крепче прежнего! А за дозоры не заботься! По всем приречным горам верст на пятьдесят вверх стоят по пяти человек конных. Ежели узрят воеводскую погоню – загодя известят. Только б здоровьишко тебе подправить скорее да поставить ногами на землю! Ты уж не перечь сильно лекарям, добро?

– Ты, сотник, будто моя нареченная матушка, одинаково поешь о здоровье, – улыбнулся атаман Разин и ласково погладил руку Матрене Говорухе, которая сидела у атаманова изголовья в черном наряде и с озабоченными светло-синими глазами. И все на струге увидели: добрая весть о спасении Романа Тимофеева с частью войска порадовала атамана. Вона даже легкий румянец на щеках появился!

Будет! Скоро будет в седле батько! И будут у них еще громкие-громкие победы над притеснителями-боярами!

– Скачи, сотник, в Усолье, покличь ко мне Ромашку да кто там еще из начальных людей при нем. А будет вина где сыщется, то и вовсе было бы хорошо. Без вина что за радость от встречи?

– Расстараемся, батюшка атаман! – с улыбкой откланявшись, Иван Балака издали поздоровался с Михаилом Хомутовым – дескать, потом потолкуем! – и без мешкотни сбежал на берег, взял с собой двоих, остальным велел быть при атамане для посылок, вскочил в седло и умчался по лесной дороге в недалекое отсюда Усолье.

Со стругов повеселевшие казаки – а новость тут же стала всем известной – потащили на берег котлы, застучали топоры, срубая сухостой, задымились десятки костров. Варили, поделив на всех, что сыскалось в закромах, и благо, что за месяц осады Синбирска не подъели до крайности запасы круп и сала. Тут и там случался смех, слышались уверенные голоса:

– Даст Бог, братцы, в недельку поправится батько, кликнет с Дона свежие силы!

– И Астрахань! Неужто Василий Родионов не поспешит к нам со своими стрельцами и казаками? И пушек в Астрахани не счесть!

– Наш атаман Васька Ус не станет долго дуть в усы, назавтра будет около Степана Тимофеевича! – подал голос кто-то из астраханских понизовых стрельцов.

– А с Яика неужто не поспешат к нам походный атаман Григорий Рудаков да с ним отважный Максим Бешеный? Как только прознают они о том, что батьке тяжко, мигом примчат на Волгу!

Едва забурлила в котлах каша, как у струга атамана Разина с отрядом человек в пятьдесят – то были конные стрельцы Ивана Балаки, – прихрамывая, сошел с коня улыбающийся, в своем неизменном синем кафтане Роман Тимофеев. Взойдя на палубу струга, он издали глянул в лицо Степана Тимофеевича, увидел в глазах боль и радость одновременно, вскинул над головой руки и громко, будто дьякон у соборной паперти, грянул:

– Велик Господь! Ты спас нашего батьку!

Атаман Разин рукой подозвал к себе походного атамана, участливо спросил, всматриваясь в глаза Романа:

– Отчего шкандыбаешь, Ромка? Поранен?

– Зазорней того, батько! – Роман оглядел начальных людей, которых атаман собрал к себе на струг, скорчил покаянную мину на лице, хитро подмигнул голубыми глазами, правой рукой пригладил лихие в отлет усы. – Кувыркнулся в овраг! Да впотьмах о камень трахнулся. Должно, и вы со стругов видели, как у меня из глаз искры пучками сыпанули!

– Не до того нам в тот час было, Ромашка! У каждого свои искры сыпались! Поведай, как уцелел? Много ли ушло казаков из-под Синбирска? – с нетерпением спросил атаман Разин. Мысль о том, что полегли если не все, то чрезвычайно многие, гнетуще давила на сердце. От той печали и голова болела, наполняясь тугим звоном, словно превратилась в тяжелый литой язык соборного колокола, и так – бум-м, бум-м! – беспрестанно бьется теперь то об один край колокола, то о другой…

– Когда кинулись московские стрельцы через частокол острога, а конные рейтары отсекли нас от Волги, – неспешно, по знаку Матрены Говорухи утишив голос, начал рассказывать Роман Тимофеев, – нас на насыпном валу и около него стояло тысяч с шесть, наверное. Да многие-то были худо оружные, они метали приметы к городу. Так они с тем дрекольем и кинулись крушить рейтарских коней по головам! А то и самих рейтар били, ежели ослоп до железной шапки доставал. А я уразумел, что осталась хоть малая, да лазея к спасению казаков – по рву между острогом и кремлем на Крымскую сторону, откуда солдаты воеводы Борятинского ушли, ворвавшись в острог. Тут и крикнул я казакам: – Неча-а-ай! – возвысил было голос Роман, да увидел сухонький кулачок Матрены Говорухи, повинился, снова утишил голос. – Вали, кричу, братцы, за мной! Смекнули казаки, что нашла мышь нору, чтобы от когтистой кошки шмыгнуть, и повалили следом! Воротная стража кремля, убоявшись, что мы на них всем скопом падем, проворно захлопнула ворота, со стен да из острога палили из пищалей. Но остановить нас уже ничто не могло. Как вырвались из той лазеи, то и растеклись на две части. Иные на мой крик побежали в южную сторону, а большая часть, которые с засечной черты и ближних уездов, потекли в свои края, на линию крепостей по засеке.

– Много ли ушло? – снова спросил атаман Разин, ибо именно это теперь занимало все его помыслы.

Роман думал недолго, почти тут же уверенно ответил:

– Да, думаю, поболее пяти тысяч ушло на засеку. И около меня утром объявилось сот до семи, да часть отпросилась к своим же, на реку Урень. И я не стал их удерживать, поразмыслил: чем дольше воевода Борятинский будет за ними гоняться – а тамошние казаки в своих краях куда как сноровисто будут драться! – тем больше у нас будет времени собраться с силами. Чуток больше четырех сотен привел я на Усолье, помня, что здесь мы загодя готовили место на случай какой нужды. Вот оно и сгодилось, батько.

– Сгодилось, – негромко проговорил атаман Разин, продолжая думать о том, как вселить в души казаков уверенность в свои силы, чтобы поверили, что пришел трудный, но не крайний час…

Атаман запорожских казаков Боба, широченный в плечах, с длинным чубом и с усищами на толстых щеках, уверенно сказал:

– Як гутарют умные мужики, був бы бык, а мясо будет! Тако же и у нас теперь, хлопцы! Есть около атамана гарное ядро, а стрелецкой да посадской силушкой снова обрастем!

– Молодец, брат Боба! – Атаман Разин потянулся и похлопал верного друга с Запорожья по широкому колену, благо сидел тот на стульчике совсем рядом. – Умно сказал! В поле – две воли: кому Бог поможет! Не так ли, робята? А нам еще в подмогу наша казацкая отвага! Да вера крепкая, что вершим добро бедняцкому люду! Воевода Борятинский не иначе отписал царю, что бежал, дескать, Разин вниз по Волге, себя от страха не помня! Ан мы не так уж сильно испугались, уже и ныне готовы встретить его рейтар и солдат! Давайте, казаки, выпьем поминальную чашу за тех, кто сгиб от боярских собак той клятой ночью, кого нет более с нами. Да будет родная мать-земля им мягкой постелью. Выпьем!

Матрена Говоруха сунулась было с протестом, что атаману пить вино опасно, но Степан Тимофеевич сдвинул брови, строго урезонил свою названую матушку:

– Поминальную чашу да не выпить по погибшим сотоварищам? Да кем же я опосля этого буду? Известно всем, что казачья кровь и без того наполовину из красного вина делается!

Начальные люди обнажили головы, перекрестились, встали и молча осушили емкие чаши.

– Вот и славно, братки! Ешьте, что наготовлено, да думу будем думать, что и как далее делать станем! На всякую беду страха не напасешься, а на трусливого, ведомо то вам, собак много! И нам мало чести головы вешать от первой неудачи!

Матрена Говоруха и помогавший ей стряпать синбирянин Герасим Константинов – он и в Синбирске был у Говорухи в помощниках – убрали порожнюю посуду. Атаман Разин попросил молчаливого, крепкого телом и с настороженными серыми глазами Якова Говоруху подложить под спину еще подушку, чтобы сидеть поровнее, спросил:

– Ну, так каковы наши силы ратные на сей день, атаманымолодцы? Сколь насчитал ты, Лазарка, по стругам?

– По стругам, батько, выходит за тысячу и еще шестьсот казаков. Из них около трехсот пострелянных пулями и саблями сечены, кто сильно, а кто не дюже. Как с ними быть? Можно ли возить с собой и дальше?

– Их лечить надобно, чтобы опосля можно было в строй ставить или по домам отпустить, коль к строю непригодны будут. – Немного поразмыслил и далее сказал: – А лучшего места, нежели Самара, ближе и не сыскать нам. Так что всех крепко пораненных надобно отправить в Самару на отдельном струге да и раздать на руки тамошним жителям, пообещав добрую плату за уход.

– В Самаре немало женок, кои могут врачевать, – с готовностью подтвердил Михаил Хомутов и добавил, словно атаман мог передумать: – Там и с прокормом казаков трудности не будет!

– Вот и славно! – Атаман Разин кинул на сотника ласковый взгляд, радуясь, что не ошибся в нем, когда брал с собой в поход на Синбирск. – Тебе, Ромашка, быть в Усолье за походного атамана. Только сойдешь с нами до Самары, возьмешь там две-три пушки, зелье… Бежали мы из Синбирска без пушек и оставшиеся после осады бочки с порохом не ухватили, столь негаданно налетел на нас в ночи хитрюга Борятинский, офрунтил со всех сторон. Не так ли, казаки? Сплоховали мы в чем-то, не устерегли воеводу, однажды битого, не из пугливых он оказался!

Казаки смутились от обвинительного взгляда, потупили глаза, Роман, скорбно улыбаясь, за всех ответил в шутливом тоне:

– О себе скажу, батько! Можно было бы голову скинуть для легкости, так и ее бы с плеч долой, не думавши… Но впредь такого не будет! Добро, батько, сойду до Самары. А ты, Степан Тимофеевич, где будешь станом? В Самаре?

Атаман Разин помолчал, осторожно почесал лоб пониже белой повязки, глянул на настороженно ждущего вопроса сотника Хомутова, как бы еще раз проверяя стрельца, спросил:

– Ты, Мишка, добре знаешь свои места на Волге. Присоветуй, где нам всего сподручнее встать войском? Здесь, на Усе, альбо еще где? Ну-тка, помозгуй хорошенько!

Михаил Хомутов прикрыл глаза, вспоминая Волгу, ее протоки, подумал и уверенно высказал свое мнение:

– Лучшего места, атаман, чем ниже Самары за Сосновым островом в заводи под названием Тихие Воды, не сыскать. И от Самары недалече, и от переволоки – тоже. На переволоке надобно конный стан держать постоянно для посылок на Усолье, и из Усолья важные вести прямо к Тихим Водам пересылать.

Атаман Разин моргнул воспаленными веками как бы в знак согласия с предложением самарского сотника, поудобнее положил на подушку раненную в бедро ногу. Некоторое время атаман лежал молча, что-то обдумывая, потом вскинул осторожно голову, огляделся.

– А где мой походный дьяк? Кажись, я видел его на своем струге. Неужто сиганул за борт и самолично в Астрахань поплыл?

Из-за начальных людей высунулся остроглазый, бывший подьячий астраханской приказной избы Алешка Холдеев.

– Тут я, батюшка атаман. И таперича писать будем?

– Бери бумагу, дьяк казацкий! Будем писать наши приказные грамоты походным атаманам. Перво-наперво Максимке Осипову под Макарьевский Желтоводский монастырь. Затем пишем к Мишке Харитонову под Пензу, опосля пошлем нашу грамоту Ваське Серебрякову, Семену Свищеву под Мамлеево да Алешке Васильеву, что воюет под Троицко-Сергиевским монастырем. Пиши, Алешка, этим атаманам одинаково – слать нам на Усолье сильные команды оружных казаков, а буде и пушки есть, то и с пушками и с зельем! Да по дороге пущай коней из боярских конюшен берут. Кони добрые нам крайне нужны.

– А на Дон кого пошлем, батько? – озабоченно спросил Лазарка Тимофеев и глянул на Холдеева строгим взглядом, словно не доверяя этой приказной душе: хорош был, покудова атаман в силе стоял, а каков будет теперь, когда от великого войска осталась самая малость? – На Дон надобно способного казака посылать!

Атаман Разин лишь на минуту снова прикрыл уставшие и красные от боли глаза и тут же решил:

– А на Дон со станицей ты поедешь, Лазарка! Как встанем в тех Тихих Водах, что сотник Хомутов нам присоветовал, так и пойдешь на струге до Царицына. Там коней возьмете и на Дон спешно. Тамо с Янкою Гавриловым все и обмозгуете, сколь силы можно взять сюда без особой порухи нашего дела там, на Дону.

– Добро, батько! – ответил Лазарка и не без тревоги добавил: – Только бы мне туда поспеть прежде, чем черная весть докатится до вражины Корнея Яковлева! То-то возрадуется вкупе со своей зажравшейся волчьей стаей!

– Думаю, Янка Гаврилов им волчьи клыки-то повышибает, ежели какую измену казакам умыслят! – уверенно сказал атаман Разин, вздохнул устало, легонько махнул рукой. – Ну а теперь ступайте, командиры, к вашим казакам. Да разберитесь в отрядах, на стругах в порядке сядьте, каждый сотник со своими. Ночью-то перемешались, сигали кто куда… И еще, – неожиданно добавил атаман Разин, – снесите на струг царевича Алексея Алексеевича котел с кашей, ему и его страже, чтоб подкормились.

– Что же царевич сам к атаманскому столу не идет? – полюбопытствовал Михаил Хомутов, которому давно хотелось увидеть царевича, о котором столько разговоров в войске.

– Не можно ему людям объявляться ранее прихода на Москву, – ответил уклончиво Степан Тимофеевич. – Мало ли кто может оказаться среди войска, вдруг да злоумышленник какой послан царевича извести? Ну, братки-казаки, ступайте, мне роздых нужен, в голове с натуги сызнова звон начался…

Михаил Хомутов вернулся к своему стругу и нашел самарян в радости – с других стругов пришли еще четверо своих, а среди них Гришка Суханов и второй сын Федора Перемыслова.

– Все меньше слез будет на Самаре, – с явным удовольствием сказал Никита Кузнецов, встретив сотника у трапа струга. И тут же полюбопытствовал, видя сосредоточенный взгляд старшего товарища на восток, в сторону Волги. – Скоро снимаемся?

– Да… Спустимся к Самаре, а потом – как атаман решит, – ответил Михаил, а про себя подумал, чувствуя, как от тяжкой неизбежной доли всем им у него сжимается сердце: «Что ждет нас в Самаре, а потом и там, о чем теперь загадывает главный казацкий предводитель?»

* * *

К Самаре атамановы струги пришли пополудни, их еще издали встретили колокольным звоном, а под Вознесенской слободой на берегу собрались едва ли не все самарские жители. В домах остались сидеть лишь бывшие под присмотром дети боярские да мужи торговые, которым не хотелось лишний раз являться пред очами грозного атамана. Прознали-таки в Самаре ранее прихода стругов о тяжком поражении казацкого войска под Синбирском, потому и стояли самаряне в безмолвии, не зная, плакать ли от той неудачи, или приветствовать войско радостными криками…

«Какая тут радость?» – думал каждый про себя, поглядывая на струги, которые тыкались носами в берег, а с кормы кидали якоря. Вот с головного струга спустили на песок сходни, и на берег сошел походный атаман Лазарка Тимофеев, поклонился самарянам и громко объявил, видя нерадостные лица встречающих:

– Поклон вам, самаряне, от атамана Войска Донского и Яицкого Степана Тимофеевича! А сам он не может сойти покудова – поранен в ногу и в голову. Но кто пожелает видеть атамана с поклоном, того батько наш примет на струге с великой радостью!

От самарских посадских и городовых жителей выступил городничий Федор Пастухов, родной брат погибшего стрелецкого сотника Михаила Пастухова и тесть нового сотника Ивана Валахи. Щекастый и с черными пристальными во взгляде глазами он степенно поклонился в сторону атаманова струга рукой до песка, ответил походному атаману:

– Скорбим премного ранам славного атамана Степана Тимофеевича, молить Господа будем, чтоб раны те зажили сколь возможно быстрее. Готовы принять на постой казаков и самого атамана и лучших лекарей со снадобьями пришлем.

– О том сам Степан Тимофеевич решит, городничий, он и скажет о нуждах войска, – пояснил Лазарка. – А теперь, самаряне, встречайте своих сродственников. – Повернулся к стругам и дал знак Михаилу Хомутову первым сойти на берег.

Самарские стрельцы вслед за своим сотником поодиночке спускались на песок и тут же попадали в руки родственников. Сам Михаил, отступив на несколько шагов от Никиты Кузнецова, которого вмиг облепили орущие от радости детишки, хотел идти к дому в одиночестве, как вдруг сбоку чьи-то горячие руки обвили его шею, потянули вниз.

– Миха-ась, родненький мой, воротился… – простонала с придыхом княжна Лукерья, а сама горько плачет, то ли с какого горя, то ли от большой радости. – Вернулся, цел, соколик мой, вернулся…

Смутившись, Михаил невольно обнял тонкий стан княжны Лукерьи, неумело привлек к себе и робко, будто первый раз в жизни, поцеловал мокрую соленую щеку.

– Что ты, Луша? Что ты? Живой я, даже не ранен сильно. Господу слава. Ты-то как здесь, а? Не обижали тебя здешние жители, чужую?

– Я-то что? В меня пулями не палили, на меня саблей не замахивались… А вы там с Никитушкой… Вы-то со стрельцами под смертью ходили… Крепко бились, вижу. У Никиты старые синяки на лице, словно после кулачных боев на Масленицу! Ну, идем, Михась, идем к дому… Мы еще в утро прознали от сторонних людей, в Саратов сплывших со всякой поспешностью, что приключилось под Синбирском. Готовились… А к чему готовиться, коль не знали, живы все аль кто головушку положил… Что ни делаешь, все из рук валится. А Никита, вижу, побит, но тоже цел, то нам всем в радость…

– Никита у воеводы Милославского на пытке был в подземелье, оттого и синяки. Да в сече легко ранен. Думается, твои вещие заговоры спасли Никиту от виселицы… Но есть, Луша, и среди самарян побитые, восемь человек под Синбирском осталось… – Михаил обнял княжну Лукерью за плечи и пошел было с нею к дому. – Так что не все счастливо воротились, есть по кому в помин свечи ставить и в церкви поминать…

– Я извелась вся, о вас ничего не ведаючи, – снова всхлипнула княжна Лукерья, подняла на Михаила красивые серо-синие, полные слез глаза. На смугловатом лице появилась легкая улыбка счастья. – Более я тебя одного не отпущу в поход, стократ легче с вами рядом быть, нежели вот так, не знаючи, каждый час казниться думами.

– Луша, а нас с кунаком Ибрагимом нешто не поцелуешь ради встречи, а? – раздался рядом голос Романа Тимофеева и он, здоровенный, оружный саблей и двумя пистолями за алым кушаком, голубоглазый, в голубом кафтане, с детской радостью улыбался княжне Лукерье. Она засмеялась, непринужденно кинулась великану на шею, сестринским поцелуем чмокнула в щеку, потом и смуглокожего кавказца Ибрагима наградила такой же ласковой улыбкой и невинным поцелуем. Видно было, что обоим рада искренне, потому как в недавних еще мытарствах оба они были ей истинными друзьями-побратимами. Такое не забывается и не предается!

– Ну вот, – проговорил Роман, смущенно поглядывая на сотника. – А то, гляжу, кругом всех целуют, а мы с Ибрагимом будто чужие с худого боку прилепились…

Михаил Хомутов знал, что в годы совместного пребывания в войске атамана Разина, до прихода на Самару, Роман делал робкие попытки ухаживать за княжной Лукерьей, но та почему-то позволяла только искреннюю дружбу, должно быть, сердце ее было кем-то занято очень крепко, и он подозревал, что княжна полюбила Никиту Кузнецова еще там, когда выхаживала его в кизылбашской неволе…

– Ох, что ты, Рома! Идемте к нашему столу! Идем, кунак Ибрагим, братки вы мои милые! Ты не против, Михась?

Михаил вскинул руки, обнял друзей за плечи – на голову оба выше сотника! – попытался подтолкнуть обоих вперед.

– Да как же мне не радоваться, Луша! Ведь под одними ядрами, пулями скакали, вместе и раненого батьку Степана у рейтар отбивали. Кабы не лихость Ромашки, уволокли бы псы боярские Степана Тимофеевича. Ромашка того рейтара, что стащил с коня раненого атамана, левой рукой за шею охватил да саблей голову напрочь и снес!

– Наперед бы знать такое горе да не отходить бы от атамана ни на шаг!.. Ну, что было, того не переделаешь, не в нашей то воле, а Господа! Идемте, братки, пообедаем, да еще раз горькой чаркой помянем погибших, – сказал Роман Тимофеев, сам сгреб сильными руками друзей за плечи. – A-а, смотри, сотник! К тебе твои знакомцы спешат навстречу!

К ним торопливо, вскидывая носками сапог приречный песок, шли сотник Алешка Торшилов, пятидесятник Аникей Хомуцкий, их давние друзья и соседи Ивашка Чуносов с семьей, стрельцы, оставшиеся по приказу атамана Разина стеречь Самару от воеводского нападения, жали руку, радуясь, что цел воротился к дому, скорбели о погибших, о ранении Степана Тимофеевича.

– Идемте с нами, други, всем места хватит, горница большая. Параня вот поможет мне со столом управиться, покудова вы в бане париться будете, – с улыбкой приглашала всех княжна Лукерья, и они шумной толпой повалили на подворье сотника Хомутова…

Вслед за самарянами на берег сошли из стругов казаки. Тяжелораненых снесли на руках, их тут же разобрали посадские и городовые жители, развозили на пригнанных повозках, провожали под руки тех, кто мог передвигаться самостоятельно. После раненых сошли и прочие казаки отобедать на берегу горячего, попариться в банях – Бог весть, когда еще выпадет такой случай.

Кому-то из донских казаков попался на глаза добротный, с важным чревом кабацкий откупщик Семка Ершов, его тут же ухватили за кафтан серого сукна, завертели в руках, словно давно пропавшую ценную вещицу.

– Эге-е, мил человечек, дорогой наш целовальник! А где то вино, что мы летом у тебя пивали? Нут-ка, вороти нам его для повторного пития, да живо! Иначе не сносить тебе трезвой никудышной головы, хотя она и покрыта славной бараньей шапкой с меховой опушкой! Чего молчишь, аль бабка повитуха при рождении вместо пуповины язык напрочь отрезала?

Целовальник Семка обмер в страшных казацких руках, ни жив ни мертв, не зная, что и вымолвить. Потом нашелся-таки, ответил с вымученной улыбкой на закаменевшем лице:

– Эхва-а, ух! Ну, напужали до мокроты всего нижеспинья! Были и у воеводы кости, да легли на погосте тем же летом! Аль запамятовали, казачки вы мои родненькие? Что летом за борт булькнуло, то и потонуло! Зато новое вино наготовлено, извольте, братцы, в кабак на угощенье, помянуть усопших да убиенных… Только чур, не творите, Христа ради, разору государеву кабаку!

– О том не печалься, не во вражеский город боем ворвались, – успокоил кабацкого откупщика есаул Мишка Ярославцев, обнял Ершова за мягкие, словно пуховые подушки, плечи и подтолкнул. – Все не выпьем, а помянуть братков – святой наш долг перед павшими.

Городничий Федор Пастухов, едва народ отхлынул от берега к посаду, степенно взошел на палубу атаманова струга, прошел к корме, где в небольшой, но светлой каюте на кровати полулежал атаман Разин в распахнутом просторном персидском халате с синими и светло-розовыми крупными цветами. Под халатом – белая рубаха, красные суконные портки. На ногах, чтобы не тяжело было – легкие кожаные чувяки. У кровати – столик, на нем питье с запахом мяты, в глиняной облитой синего цвета миске – алые яблоки, в кувшине, накрытом чистым рушником, стоял мед – его аромат вместе с мятой наполнял всю каюту, едва легкий ветерок с Волги переставал проветривать помещение. На кудрявой голове вместо шапки – белая толстым слоем повязка, так что видны были только уши атамана. Два верных телохранителя, Яков Говоруха да Иван Москаль, сидели в ногах атамана на низких стульях, при саблях и по два пистоля заряженных у каждого за пояс ткнуты.

«Эко! Что псы сторожевые – рукой дернуться не дадут, враз пристрелят! Оно и понятно, многим бы хотелось тако услужить государю Алексею Михайловичу… Да что толку в награде, когда срубят тебе голову, а тело собакам бродячим на помойку выволокут…» – подумал Федор Пастухов, отбивая атаману глубокий и неспешный поклон, какой и прежде не отбивал спесивому воеводе Алфимову.

– Батюшка атаман, Степан Тимофеевич, осмелился прийти к тебе с ласковым словом от всего самарского люда. Скажи о нуждах своих и, что посильно будет, все исполним, хотя бы и последнюю деньгу на ребро поставить пришлось бы! Говори, батюшка атаман. Хотя и стар я, да голова еще не прохудилась, упомню каждое твое слово, сегодня соберу пожиточных самарян, в завтрашний день все и снесем к стругам.

– Добро, городничий, коль так делаешь по доброй воле, то казакам будет в радость. – И атаман Разин неторопливо перечислил Пастухову все нужды войска – надобно пополнить запасы муки и круп всяких, соли обязательно. Сало и мясо солонина тоже сгодятся, а лучше бы полем перегнать вниз по Волге приличное стадо коров и овец для казацкого пропитания. Еще бы снасти для рыбной ловли, чтобы и свежей ухой разговеться иной раз…

У кабацкого откупщика моим именем изыми вино и казну напойную – теми деньгами оплати стадо и иное пропитание, насколько казны хватит, – повелел атаман Разин и совсем неожиданно заговорил о другом, чего городничий никак не мог даже предугадать. – А еще непременно сыщи где ни то подданного калмыцкого тайши Аюки. Мне к нему надобно грамоту со своим нарочным послать весьма спешно, чтоб встал на мою сторону и прислал добрых конников и табун коней для казаков!

Федор Пастухов помотал седыми кудрями, выказал сомнение:

– После летнего разбойного набега тех калмыцких ханов совокупно с воровскими башкирцами на Самару и иные приволжские города поопасится тайша Аюк к Волге сызнова приблизиться.

– Так калмыков били не мои казаки! Били их боярские стрельцы да наемные рейтары. А я кличу их аккурат супротив бояр московских!

Улыбнулся не без доли опаски Федор Пастухов, осмелился напомнить, что под Царицыном атаман и сам хаживал в степи, отбивал у калмыков изрядные табуны.

– Ишь ты, борода лопатою! Сведущ про понизовые дела, – усмехнулся без гнева атаман Разин. – Не впрок пошли нам те кони, почти все пали по дороге к Синбирску… А калмыка мне все же сыщи.

– Сыщу, батюшка атаман. А не будет сыскан, так и своего человека доверенного можно найти да погнать к тайше Аюке!

– Там видно будет, голова. А теперь ступай да делай, что на пользу войска. Мне обедать пора да снадобья пакостные пить. Ох и гадость те снадобья, скажу тебе по секрету. Оно и водка горька, а приемлется несравненно легче, – засмеялся атаман и легким поклоном головы отпустил Пастухова…

Два дня простояло казацкое войско под Самарой. Отмылись, чинили снасти на стругах, оружие, кому надо было. Пополнили запасы, подзажили легкие раны у побитых под Синбирском и сплыли по Волге вниз к Сосновому острову, а потом вошли в удобную заводь Тихие Воды, где у невысокого левого берега довольно просторная поляна версты на две. Далее – лесистые ерики, холмистые степи, укрытые смешанными лесами.

Атаман Разин со струга осмотрел место и остался им весьма доволен, чего не счел нужным скрывать от своих есаулов.

– Место и впрямь доброе, сухое, без болотин, – похвалил он заглазно сотника Хомутова. – Случись какая поруха, можно в степь метнуться, на Яик к своим же казакам. Покличьте Ромашку Тимофеева, да велите казакам причаливать к берегу, сгружаться.

Походный атаман Роман Тимофеев со своего струга перебрался на атаманский, присел около изголовья Разина.

– Слушаю тебя, батько. Что повелишь?

– Порешено мною – здесь встанем лагерем. По дальним ерикам от случайных набегов калмыков или воеводских рейтар плетнем огородимся да караулами секретными. А с верху Волги ты нас своими дозорами оберегай. И нас, и Самару. Как начнут сходиться к Усолью отряды от походных атаманов, извещай меня без мешкотни, чтоб знал я, какой силой в какой день располагаю. Да стерегись присылки стрельцов посуху от воеводы Борятинского. Прознают, что осели мы здесь, могут и берегом грянуть, а не только на стругах, чтоб не дать времени нам сызнова силой обрасти великой, боярам в страх! Ну, Ромашка, дай обниму тебя. А теперь ступай к своим казакам и стрельцам самарским. Сотнику Хомутову передай мое доброе слово за выбор места для лагеря, весьма доволен я его радением войску!

Старые друзья обнялись. Роман уже и шапку надел, встал на ноги, как с крайнего струга от стремнины Волги послышался покрик:

– Кто-то сюда в челне гонит! Да спешно, весла гнет дугою!

Сотни голов повернулись к юркому суденышку, которое под веслами и треугольным парусом довольно быстро шло к Тихим Водам. Когда челн приблизился, различили на нем стрельцов, подивились, откуда их нечистая сила принесла? Но потом разобрались – нарочные от сотника Ивашки Балаки! А за старшего у них Янка Сукин, пятидесятник, щербатый детина поболее сажени ростом!

– Где батько атаман Степан Тимофеевич? – издали загудел басовитым голосом Янка, вздымаясь в челне едва ли не на половину мачты ростом.

– Чево полошишь людей, ревун? – отозвались с ближнего к челну струга. – Аль дурная весть какая?

– Дурную весть я бы молчком, под шапкой тайно вез к атаману, дурни усатые! – хохотнул в ответ Янка Сукин. – А сию весть на всю Волгу горланить надобно! Чтоб все приречные воеводы от такой вести в возки прыгали и утекали к Москве!

– Ну, тогда правь в середку! Вона-а, с прапорцем на мачте атаманов струг!

Раскачивая челн, Янка прошел на нос и, едва ткнулись в борт струга, ухватился руками за верх, рывком поднялся на палубу. Бывшие здесь донские казаки ахнули от удивления.

– Ого, стрелец! Тебе бы кизылбашские корабли на абордаж брать! Вона как взлетел на палубу, и веревочной лестницы не понадобилось!

– Что же с собой не взяли, когда на море собирались! – отшутился Янка. – В другой раз не забудьте покликать. Где батька атаман? Добрые вести с нарочным в Усолье пришли!

– Иди следом, – позвал Сукина Лазарка Тимофеев, провел к каюте, дверь которой была открыта – атаман Разин через дверной проем видел и стрелецкого молодца, и казаков около него.

Приказал:

– Выволоките меня на свет Божий! Видите же, этот медведь в стрелецком кафтане локтями мне всю каюту может развалить по досточкам, вона как взбаламучен!

Улыбаясь в усы, бережно на руках казаки вынесли атамана и опустили на удобный топчан с высоким изголовьем – в Самаре сделали специально для него. Умостившись поудобнее с простреленной ногой, атаман Разин подозвал стрелецкого пятидесятника, спросил:

– Ну, молодец, какие и откуда вести пришли? Да не кричи громогласно, что тот Соловей-разбойник из сказки, у которого от покрику деревья в лесу падали, – снова улыбнулся атаман, словно оттягивая минуту получения хоть каких-то добрых вестей…

Янка Сукин осторожно опустился на палубу около топчана, чтобы атаману не задирать голову, ответил, сияя улыбкой на все широкое и бородатое лицо:

– Походный атаман Харитонов прислал нарочного казака из взятой им Пензы…

– Как? Из Пензы? – переспросил атаман Разин, боясь, что ослышался. – Повтори сызнова!

– Да, батька атаман! Из самой Пензы! И сообщает тебе атаман Харитонов, что его войском в дни седьмого, восьмого да девятого октября взяты у бояр города Верхний и Нижний Ломов, Инсар да сама Пенза! И на Пензе тамошнего воеводу Елисея Лачинова за его многие вины пензяки казнили, а все посадские и иные стрельцы притулились к атаману!

– Слава тебе, Господи! – Атаман Разин, просияв лицом, перекрестился, и казаки, бывшие тут же, последовали его примеру.

– И от Максимки Осипова примчал нарочный, еле жив, отлеживается теперь в Усолье…

– А там что за новости? – насторожился атаман Разин. – Неужто какая оплошка вышла у походного атамана?

– Попервой у Осипова не получилось взять каменный Макарьевский Желтоводский монастырь. Отбились тамошние людишки со стрельцами. Да твой есаул Янка Никитинский вдругорядь напал и захватил-таки! Пожитки окрестных поместных дворян, свезенные в монастырь, раздуванили, а монастырского ничего не тронули. Осипов сказывает, что из Нижнего Новгорода к нему во второй раз явились горожане с приглашением прийти – чернь город сдаст и бояр всех побьет! Осипов готовится идти к Нижнему всем войском!

– Слава! Слава! – громкое радостное величание прокатилось со струга на струг. Атаман Разин, сияя широко раскрытыми темно-карими глазами, обнял большую голову Янки Сукина, поцеловал, словно сына, в высокий лоб, засмеялся:

– Атаманскую чарку вина доброму вестнику! Живо! Ну вот, братцы казаки! А мы было хвосты под брюхо поджали от первой оплошки! Битый завсегда умнее небитого! Наши атаманы еще не так покажут себя, когда и мы в подмогу им из Усолья на Москву выступим с новым войском! Так что, браты-казаки, тот конфуз под Синбирском, что пал на нашу голову, еще не крах! Малость очухаемся и пойдем сызнова крушить боярскую силу, выводить из Москвы злоехидное племя! Гоже так, казаки!

– Гоже, батько! Так тому и быть!

– Погибель на голову нашим притеснителям! В куль да в воду всех Милославских да Борятинских!

Казаки ответили громкими криками, славя победное войско походных атаманов, да и своего батьку Степана Тимофеевича.

Окрыленные добрыми известиями, три струга походного атамана Романа Тимофеева с сотней самарских стрельцов Михаила Хомутова, с двумя пушками и двумя бочками пороха, взятыми в Самаре, пошли вниз к переволоке, чтобы укрепиться в Усолье – там собираться новому войску для новых походов.

Глава 3. Горькая разлука

1

Походный атаман Роман Тимофеев в тесной горнице бежавшего из Усолья земского старосты принимал вновь прибывающих к войску ратников. Уже три дня, как он с самарскими стрельцами Михаила Хомутова прибыл в Усолье, и всякий час караульные казаки ведут к нему одиночных, а то и по три – пять человек, которые на окрик казаков у дальних подступов отвечали, что идут к атаману Разину, полагая, что он и сам стоит здесь со своими донскими казаками. Приходили окрестные солевары с порченными солью руками и с белыми лицами от тяжкой работы, приходили бобыли, не сыскавшие из-за смутного времени обычной на Волге бурлацкой горькой доли, шли с Жигулей с «починок» мужики. Эти объясняли свой приход просто:

– Доведись боярским псам верх взять над атаманом Разиным, так и нашим «починкам» на свободных землях недолго быть без их тяжкой лапы – сыщут в потаенных уголках Жигулей и податями удушат. А то и того хуже – похолопят всех под свое ярмо!

– Ну, добро. Оружайтесь покудова чем можете, хотя бы и тяжким дубьем, а там, глядишь, и пищали да сабли вам добудем, – отправляя новоизбранных к сотнику Ивану Балаке для обучения, говорил им так в напутствие Роман Тимофеев.

Приходили и те, кто, бежав из-под Синбирска, укрывался по лесам или в крестьянских дворах, на гумнах или в омшаниках, подальше от пытливых глаз сотских да пятидесятских. Прослышав, что атаман Разин объявился в Усолье, тайком пробирались к нему.

Оська Путиловец привел с собой четыре десятка ратников, половина из них служили казаками на засечной черте и уже были под Синбирском в сражениях. Поклонился Роману Тимофееву, тряхнул крупной с проседью головой, в покатых плечах чувствовалась изрядная сила бывалого ратного человека. О себе неспешно сказал так:

– Служил я, атаман, в стрельцах конных более семнадцати лет, а как быть Степану Тимофеевичу по весне на Волге, так я к нему из Астрахани и сошел без отпуска…

– Сбежал, стало быть, от службы, стрелец? – усмехнулся Роман Тимофеев, распрямляя уставшие ноги, – худосочен был старостишка усольский, стол себе сготовил низковат, так что и ноги некуда коленями всунуть.

– Сказал сослуживцам на случай какого сыска, что пошел в Казань постригаться в монахи, – хохотнул Оська, и лицо его покрылось морщинами, со щек уходящими в долгую с сединой бороду. – В Саратове дождался атамана Разина, там и пристал к казакам, в отряд Лазарки Тимофеева. И на бой со стрельцами и рейтарами воеводы Борятинского ходил под Свиягу. А после боя того три дня скрывался в подполе у одного добросердечного мужика в Конной слободе, что под Синбирском. Девятого числа октября воевода Борятинский сошел из Синбирска на засечную черту, а я ночью побежал на юг, разумея потом у переволоки на чем ни то сплыть на Понизовье. А тут тайный слушок пошел между мужиков, что жив-де Степан Тимофеевич и стан имеет в Усолье. Собрал я тех, кто к нам прилепился по дороге, да и пришел сюда, готов служить казацкому войску со всей моей возможностью.

– Добро, Оська! Быть тебе в сотниках над новоизбранными казаками, – решил Роман Тимофеев, радуясь, что пришли не просто мужики, а готовые к сражениям ратники. – Потому как обученных казаков у нас немного, и это весьма печалит Степана Тимофеевича. Для начала бери к себе в сотню тех, кто с тобой пришел, а остальных я к тебе буду присылать. Вместе с самарянином Ивашкой Балакой станете новых казаков учить строю и воинским навыкам – не ровен час, что и ближними днями может случиться здесь какое сражение с воеводскими присыльщиками, так чтоб быть готовыми.

В дверь просунулась бочком княжна Лукерья, одетая в черный кафтан и в малиновых казацких шароварах, улыбнулась мужчинам:

– Братка Роман, обед готов, идем-ка, покудова щи не простыли, а кашу сороки не расклевали – им тоже время подкрепиться, на ближних деревьях расселись, ждут остатки, стрекочут немилосердно!

– Иду-иду, Луша! Без обеда и казак не вояка! Ну, Оська, ступай и ищи себе место для постоя, ройте землянки, покудова сухо. В жилых домах и мои казаки уже не помещаются. Дожди польют – по грязи куда как хуже жилье строить. Прокорм какой есть при себе? Сказывай, не стесняйся, поможем.

– Дня на три будет, – ответил Оська Путиловец, довольный своей предусмотрительностью – к себе принимал ратных людишек по деревням, заранее упреждая озаботиться харчами не менее чем на неделю, чтоб не грызть березовую кору с голодухи!

– Добро! За это время что-нибудь придумаем, на войсковой кошт поставим.

Проводив Оську Путиловца, Роман Тимофеев с княжной Лукерьей прошли в соседний домишко, где в двух комнатках порознь жили самарские сотники – Хомутов с Лукерьей и Иван Балака в другой. Столовались давние друзья вместе у Хомутовых, благо княжна Лукерья службой не была обременена, разве что какой казак по неосторожности наносил себе рану при учении или набивал изрядный синячище, тогда бежали к княжне Лукерье лечиться.

Прихлебывая щи, Роман нет-нет да и поглядывал на Никиту Кузнецова, которому извечно надо было куда-то мчаться, на Еремея Потапова – этот крошки на стол зря не уронит, бережлив в еде, зато Гришка Суханов, засматриваясь на княжну Лукерью, не один раз сунул ложкой в бороду мимо рта. И только Ибрагим улыбался, шевелил смоляными усищами, нахваливал Лушины щи:

– Ах, вкусно! Домой вернусь – научу свою женку щи варить!

Михаил Хомутов, оставя ложку, удивился:

– Отчего же? Неужто прежде щей не пробовал?

– На Кавказе щи не варят. На Кавказе барана резал, мяса варил, вино пил!

– Эх, вы, человеки, – посмеялся Никита. – Надо же, век живут, а щей варить так и не научились!

– Домой воротится – женку свою научит, – проговорил Еремей.

Помолчали, ибо кто мог сказать наверняка, попадет ли теперь домой когда-нибудь отважный кунак Ибрагим, которого жизнь забросила с прекрасных родных гор в леса далекой России! Роман Тимофеев сменил тему разговора:

– Добро, что слух о нас ширится среди окрестных мужиков. Но слух этот рано или поздно докатится и до воеводских ушей, вот что надобно нам иметь в виду, сотники.

– Дня через два докатится, так я думаю, – уронил Иван Балака и на немой взгляд Романа Тимофеева пояснил: – Ныне уведомил меня тутошний скупщик соли, что ночью неведомо куда пропали два у него бывших работника при соляных амбарах.

– Сыск послан? – походный атаман явно встревожился этой вестью: был от него приказ всем здешним жителям домов своих тайно не покидать, а при нужде куда-нибудь отъехать – уведомлять его непременно! И вот первое явное ослушание!

– Послал казаков окрест обшарить, жду вестей, – ответил Балака и сам же усомнился в успехе своего приказа. – Да лих его знает, в какую сторону метнулись. Ежели здешние, так не сыскать, потаенные места знают, как сверчок свое запечье, до малой трещинки!

– Неужто с изветом пошли к воеводе на Синбирск? – не сразу поверил такому Никита Кузнецов. – Работные ведь люди, не псы боярские. Неужто и вправду говорят, что рысь пестра сверху, а человек лукав изнутри!

– Темна душа иного нашего брата, поди узнай, что в ней притаилось, – вздохнул Иван Балака. – Ну да бес с ними! Горячих углей далеко за пазухой не унести, так и нам здесь потай долго не усидеть, всему миру объявимся. Только бы батька Степан скорее от ран оправился. А все же, бережения ради, Роман и сотники самарские, отведите своих стрельцов в Теплый Стан. Тамо есть конюшни и изрядные дворовые постройки, амбары с клетями. Сказывают, что усольского Савы Сторожевского монастыря строения. Разместитесь там со всяким бережением, да за дальними караулами. К вам я и буду отсель наиболее обученных казаков отсылать. Это на случай негаданного воеводского прихода под Усолье.

– Пожалуй, он прав, как ты думаешь, Роман? – согласился Михаил Хомутов. – Это как мой дед, бывало, говаривал: коль вор ушел, по пустому месту хоть обухом бей!

– Твой дед, должно, бывалый молодец был, – засмеялся Роман Тимофеев. – Да оно и у нас тако же получается: гоняется за нами царский воевода, как черт за христианской душой. Надобно иной раз и остеречься. Ныне в ночь, Миша, сведем с тобой в Теплый Стан обе стрелецкие сотни, да сотню казаков, уже бывавших в сражении под Синбирском. А ты, Балака, покудова в Усолье, как и прежде, будь и новых пришлых встречай. Ежели кто за нами догляд имеет, чтоб не сразу разобрались, куда мы лучших ратных отсюда убираем.

На том порешив, начальные люди, отобедав, разошлись по своим отрядам, а самарские стрельцы и казаки бывалые потихоньку начали сборы – в ночь им выступать.

* * *

– Спирька, кой леший тако шумит? Не съезжая здесь изба, чтоб ночь-полночь колготиться! Выдь, прикрикни моим именем! – Иван Богданович Милославский, воротясь от службы в приказной избе к своему дому, только облачился в домашний халат, на пышные с сединой волосы надел легкий чепец: к миске склонишься, а они на лицо падают, пищу не видно толком…

Холоп Спирька, успев подать князю Ивану Богдановичу нагретые черевьи с обрезными голенищами, шмыгнул проворно – при своих-то крупных размерах! – за дверь и выбежал на крыльцо. Малость побыв там, возвратился, это воевода к немалой досаде по шагам понял, не один. Открылась дверь, и всунулась голова с бородой клином, с закрученными вверх усами. «Ишь, до крещенских морозов еще жить, а у моего дьяка щеки алыми сполохами сияют!» – с завистью подумал князь Иван Богданович. Хотел было прикрикнуть, что и дома покою нет, да смотрел на него Ларион Ермолаев такими святыми глазами, что не сошли с губ бранные слова.

По молчаливому взмаху руки – входи, дескать, не торчать же твоей башке в дверях до следующего утра! – дьяк просунулся весь, прикрыл за собой дверь и негромко, словно боясь тайных подслухов, как великую тайну, сообщил насторожившемуся воеводе:

– Из Белого Яру голова стрелецкий Офонька Козинский белоярского посыльщика с товарищи пригнал, Ивашку Ореха.

– Какие новости объявились? – тут же вскинулся на ноги от стола с яствами Иван Богданович, а в душу закралась вполне объяснимая тревога – неужто вор Стенька Разин, отбежав от Синбирска битый, метнулся к Белому Яру, да в осаду взял?

– Белоярский голова прислал из Надеинского Усолья двух работных с важными вестями, – с поклоном в пояс доложил дьяк Ларион.

– Где они? В приказной избе? Позвать без мешкотни! Разинские воры на всякую пакость сноровисты!

– Уже призваны пред твои светлые очи, воевода князь Иван Богданович. Дозволь ввести для самоличного спроса?

– Давай тех злопакостных людишек живо! – от нетерпения Иван Богданович потер ладонями, чтобы скрыть невольное беспокойство – вдоволь натерпелся он за этот месяц от вора Стеньки, до конца жизни будет что вспоминать наяву и в кошмарных снах! «Неужто еще не конец этим треволнениям? Экая жалость, что сошел вор и разбойник крепко битым, но живым! Не словили под кручей Волги – лови его теперь по всей Руси! И, дьявол его знает, в какой конец он метнется со своими бесшабашными казаками! – с такими тревожными мыслями князь выжидательно упер сумрачный взгляд в дубовую светло-голубую дверь. – Ну, срок придет, объявится где ни то: живой не без места, мертвый не без могилы, таково и этому атаману будет».

Толкаясь в дверном проеме – каждый норовил первым пасть на колени перед суровым и безжалостным воеводой – об этом уже успели понаслышаться вдоволь! – ввалились два мужика, заросшие нечесаными бородищами, оба в потрепанных армяках с веревочными опоясками, с путаными на голове волосами, а в глазах проскальзывали и страх перед грозным воеводой, и невесть какая потаенная надежда на благоприятный исход задуманного мероприятия.

«Плуты! – сразу же определил Иван Богданович. – Ежели вздеть на дыбу, то и скажутся беглыми холопами откуда-нибудь из-под Тамбова, а то и из первопрестольной матушки Москвы. Хваткие ребята, на свои руки топора не уронят! Ну, да это опосля, при нужде…»

– Кто вы, воры-разбойники? – враз и наотмашь ударил словами воевода добровольных вестников, чтоб опасались в словах юлить, подобно гадюке под вилами. – И куда это вас вор Стенька Разин с тайными поручениями спровадил? Должно, прелестные письма от атамана в Синбирск за пазухой пытались протащить, а?

Мужики ахнули разом, да с раскрытыми ртами – бухбух! – о пол лбами, истово закрестились, и тот, что глазами пошустрее, затараторил, будто с цыганом на базаре за коня торговался, спеша переговорить словоплута чернобородого:

– Ох, батюшка воевода и князюшка, свет наш Иван Богданович! Да какие же мы пред тобой воры-разбойники? – а сам крестится, и товарища своего локтем в бок двинул: крестись, дескать, а то задрыгаешь ногами на дыбе, когда поднесут к ступням для острастки красных угольков! – Бобыли мы безземельные, батюшка князь. Бобыли, господином нашим князюшкой Одоевским Никитой Ивановичем отпущены для ради прокормления на Волгу в разные работы…

– Опосля разберусь, много ли вы, бобыли, себе на Волге чего добыли! – прервал мужика князь Иван Богданович. – Говори путнее, с чем прибежали с Белого Яра?

– Жили мы, батюшка воевода и князюшка, я, Ивашка Федоров, да односелец мой Игошка Иванов, – и он локтем ткнул соседа, на что тот поспешно кивнул головой и перекрестился, – на Белом Яру в работе без малого год, аль того чуток более, не упомню. А как воровские казаки Стеньки Разина учали воровать на Волге, да сентября в четвертый день подходили под Белый Яр в десяти стругах для промыслу, не побьют ли, дескать, белоярские стрельцы своих начальников, да не заворуют ли с ними заедино, то и смекнули мы, батюшка воевода и князюшка, что надобно нам с Белого Яру бежать…

– И чего же бежать, ежели вор Стенька не взял Белого Яру? – прервал говорливого бобыля князь Иван Богданович, пытаясь поймать плутов на слове.

– Да по хилому своему разумению подумали, а ну как еще раз воротится вор да и влезет в крепость? Что тогда? Посекут казаки до смерти. Вот и бежали в челне в Надеино Усолье, думая там себе работу при соляном промысле отыскать.

– Вот и заврался ты, Ивашка! – вскинулся снова на ноги Иван Богданович, в душе радуясь, что изобличил во лжи плутовских подлазчиков от атамана Разина. – Сам себя оговорил, что бежал ты из Белого Яру, где ворам был отпор, в Надеино Усолье, где стояла, ведомо то мне, воровская застава! Ворам служить вознамерились, а?

– Батюшка воевода и князюшка, – чуть ли не в слезы бросило мужиков от этих страшных обвинений. – Да кабы знали мы о том допрежь приходу в Усолье! – Ивашка Федоров истово закрестился. – Как пред святым духом клянусь – думали, чисто в Усолье от воров. Их тамо и вправду поначалу не много было, малость окрестных мужиков да с Самары стрельцы сотника Ивашки Балаки пришли переволоку стеречь и за Волгой досмотр иметь, – и заговорил о сущем. – Зато ныне там, воевода и князюшка Иван Богданович, после побития твоей милостью вора Стеньки под Синбирском, – подольстил хитрый мужик воеводе и князю, – тамо тьма воров копится!

– Ну-тка, сказывай толком, – построжал голосом Иван Богданович: вдруг жарко ему стало в горнице, вынул платок, вытер лоб и широкие залысины, прошел к столу, сел на удобную со спинкой скамью, покачал головой. «Вот тебе и пасхальные куличи на Ильин день! – с досадой поморщился князь Иван Богданович. – Князь Борятинский ушел на Уреньскую черту и два московских стрелецких полка из Синбирска увел с собой! А я теперь сам себе друг! Воротится вор Стенька, а кремля оборонять-то и некому!» – И строго к посыльщикам со спросом. – Велика ли сила накопилась в Усолье? И где теперь сам разбойный атаман Разин хоронится, ежели только жив остался после крепкого ранения?

– А как побил ты, князюшка Иван Богданович, вора Стеньку, так и побежал он вниз по Волге. Да недалече убежал, до Самары. А в Самаре, оставя пулями стреляных да саблями рубленных, спустился ближе к переволоке. Сказывали на Усолье казаки, что станом стоит пониже Соснового острова в Тихих Водах! – смекалистый мужик быстро понял, что вести эти в диковинку синбирскому воеводе, стало быть, без дыбы дело обернется, а опосля и о награде можно будет челом бить, авось не откажет за верную службу.

– А в Надеином Усолье, батюшка воевода и князюшка, – продолжал вещать бобыль, а на губах, вона, уже и улыбка поползла, обнажая мелкие острые зубы, – за тамошнего атамана встал вор Ромашка Тимофеев с товарищи, с воровскими казаками, а в сборе у него уже с пять сот человек, да каждый день число их множится беспрестанно. А как придут вскоре к вору Стеньке со степи калмыки с табунами многочисленными…

– Какие еще калмыки? – воевода и князь от удивления едва не вскочил из-за стола, но тут же взял себя в руки, сел, пальцы стиснул до боли в суставах. – Неужто и калмыцкие тайши с ним в воровстве? Быть того не может, Ивашка! Не заврался ли ты часом сверх всякой меры, а?

– Хвастал один подпивший изрядно казак, что как подойдут к вору Стеньке воровские партии из-под разных городов с пушками, да калмыки, коих он к себе призывает, то и пойдет сызнова вверх степью на реку Урень к уреньским воровским казакам, которые показали свою верность атаману под Синбирском. И по Волге-реке поплывут для воровства и разорения, потому как посланы атаманы от Разина в Астрахань и на Дон за новыми тысячами воровских казаков, – окончил сказ Ивашка Федоров, и оба проворно – бух-бух! – лбами о пол, да так, на коленях, с непокрытыми головами и застыли, ожидая воеводского решения своей участи.

Князь Иван Богданович в раздумье погладил бороду раз, другой, потом снизу через пальцы пропустил, пытливым взглядом покосился на вестников, на дьяка Лариона Ермолаева – и этот ждет воеводского приговора холопам, а верный Спирька у двери ногами растопырился шире плечищ аршинных, в руках крутит плеть со свинцовыми шариками на конце, словно не терпится ему усердие свое перед хозяином выказать да из мужицких армяков летнюю пыль выколотить как следует!

– Места тамошние вам хорошо ведомы, окрест Усолья, плуты сермяжные? – неожиданно громко после долгого молчания спросил воевода, теперь накручивая правый ус на толстый палец.

– Наиотлично ведомы, батюшка воевода и князюшка! – тут же ответил с поклоном, все так же, на коленях, пребывая Ивашка Федоров, догадавшись, что за этим спросом последует важное поручение. А его товарищ Игошка Иванов не утерпел, впервые вступил в разговор с воеводой. Покашляв в кулак, он неспешным тоном поведал:

– С местными отроками не един раз по грибы ходили вокруг усолья. Знаемы все тропки и овражки с ежевикой, истинный бог!

– Добро, коли вам тамошние овражки хорошо ведомы, – решил что-то князь Иван Богданович и ладонями о столешницу несильно прихлопнул, словно печатью закрепил свое решение. – Ларион, отпиши стрелецкому голове Офоньке Козинскому, чтоб ныне же, по получении моего повеления, со всеми своими стрельцами, с теми, которые прибежали к нему с Самары, да еще с теми, что я дам ему в подмогу, наскочить скрытно на тех воровских казаков и побить всех, чтобы не разбежались опять по лесам! Всякому нужен гроб, да никто на себя не строит! Не угомоним битого вора Стеньку, обрастет силой и сызнова по наши души грянет из тех усольских урочищ!

– Слушаюсь, батюшка князь Иван Богданович, – дьяк Ларион склонился в поклоне поясно, острой бородкой едва не в колени ткнул. – А этих бобылей куда прикажешь, батюшка князь? В темницкую?

– А эти бобыли еще воли от моей руки себе не добыли, – с усмешкой пошутил князь Иван Богданович, да так, что у мужиков кожу будто крещенским морозом сквозь драные армяки скукожило. – Будет статься, не врут – награжу по заслугам, ежели своровали – велю кожу наизнанку с пят на голову завернуть, пущай и таким способом по земле побегают! Спирька, поедешь с ними для догляда, чтоб не сошли безнаказанно, случись по их вине какая поруха! Ступайте, мне пора Господу помолиться, да и на боковушку… Голова трещит от всех этих воровских дел и волнений! – И князь Иван Богданович со скорбным лицом, так и не поужинав толком, скрылся в боковой спаленке, утонув в пуховой перине…

Был поздний вечер восемнадцатого октября… А спустя три дня, под утро на двадцать первое, в густом тумане, павшем на Волгу, в протоку у Надеина Усолья неслышно, без плеска веслами, вплыли струги. С носового струга тихо сошли пятеро человек в серых кафтанах и безмолвно, не шебурша гравием, крадучись, пошли вверх и чуть наискось по берегу, забирая вокрут мыска, место которого указывала лишь высоченная сосна, верхушкой торчавшая из молочной пелены рокового утра. Пятеро по еле приметной тропе взобрались по откосу вверх и по мокрой от росы траве пошли к мысу. Ни звука, ни голоса, и костер, разложенный под сосной, давно потух.

Огромный детина ухватил одного из спутников за рукав армяка, взглядом спросил – здесь ли, дескать, тайный дозор притаился? А тот согласным кивком головы подтвердил – здесь. И все пятеро снова двинулись к мысу так же тихо, стараясь не хрустнуть ненароком сухой валежинкой. И все же шагов за десять не убереглись – что-то хряснуло под сапогом, и от сосны тут же испуганный окрик:

– Кто таков? Назовись, а то пальну из пищали!

– Не полошись, менять вас идем, – ответил Спирька, надвигаясь на караульных, словно медведь, вставший на задние лапы.

– A-а, это ты, Янка? Чего в такую рань, еще и солнышко не вскинулось над окоемом, зги не видно из-за тумана… Ой, братцы, это же не Янка Сукин?! Кара…

Крикнуть «караул!» ему не дали – Спирька ткнул саблей в живот, и стрелец из сотни Ивана Балаки, в тумане принявший рослого Спирьку за своего пятидесятника Янку Сукина, кулем свалился на утоптанную у костра траву, и его два товарища из пришлых с засеки казаков не успели ухватиться за ружья для споловшего выстрела, сморила их в тиши туманной коварная предутренняя дрема.

Спирька трижды поухал филином, и со стругов на берег, стараясь не шуметь, посыпались стрельцы Афанасия Козинского и три сотни московских стрельцов, присланных из Синбирска на стругах в подкрепление белоярскому гарнизону. Спирька с двумя бобылями да с тремя особо доверенными ярыжками от приказной синбирской избы сбежали с мыска, доложили старшему в походной команде:

– Готово, стрелецкий голова! Дозор воровской убаюкали до смерти, раньше Страшного суда не опомнятся! Можно теперь и под Усолье крадучись идти, пока воровское становище не проснулось!

Афанасий Козинский, человек бывалый и воевавший в недавнюю польскую кампанию, не попер на вооруженный лагерь казаков прямо, поделил свой отряд на две части, поставил в проводники по бобылю и скрытно подступился к Надеиному Усолью.

И если бы не брехливые собаки, которые были при караульных казаках на ближних заставах! Учуяли в тумане чужих, лай подняли такой, что хоть святых из церкви выноси! Тут и караульные всполошились, толком не разглядев еще сквозь пелену тумана противника, ударили из ружей, почти не целясь, да и метнулись к стану, укрываясь за плетеную изгородь на невысоком валу.

– Сполох, казаки! За мной! – Иван Балака с теми, кто был с ним в одной избе, схватил заряженное с вечера ружье, сунул за кушак саблю и пистоль и выскочил на улицу – а туманище такой, хоть глаза коли, в двадцати шагах ничего не разглядеть – то ли надолба торчит, то ли враг хитрющий так вытянулся! Кинулся Иван на выстрелы к восточной стороне, решив наверняка, что воеводские стрельцы подступили от протоки, да навстречу ему уже бежали чужие, а кто-то громко и, похоже, радостно кричал:

– Здесь их начальный сотник! А здесь сам воровской атаман Ромашка! Имайте воровских заводчиков!

– Ах, ты, изменщик! – выкрикнул в ярости Иван Балака, догадавшись, кто навел тайно на Усолье воеводских стрельцов. – Лови награду, иуда!

Бабахнул выстрел, и один из бобылей кувыркнулся под ноги набегающим, ближнего стрельца Балака остановил из пистоля, но огромного роста стрелец ухватился уже за саблю, вскинул ее резко, норовя одним ударом развалить дюжего стрельца надвое. Балака отпрянул, успел краем глаза увидеть, что вокруг закипела уже невыгодная для казаков свалка, крикнул:

– Уходите, казаки-и! Уходите к атаману-у! Тамо воеводским псам несдобровать! – и свою саблю выхватил, схлестнулся со Спирькой, который вбежал в стан разинцев одним из первых.

А крики понеслись и со стороны южного края Усолья, и оттуда ударили нападающие. Ахнули залпом пищали, а потом покатилось воинственное стрелецкое «ура-а!» – пошли на приступ казацкого стана.

– Не выпускай воров из села! – кричал неподалеку от бившихся на саблях Балаки и Спирьки стрелецкий голова Козинский. – Хватайте и секите, а уходить не давайте!

– Накось, хватай, пес воеводский! – кричал Иван Балака, отбиваясь от Спирьки, а тот медведем лез, саблей легче, чем деревянным черпаком, размахивал, зубы оскалил в ярости – рычит, сечет саблей с плеча на плечо и прет напропалую, будто и страх смерти ему вовсе неведом!

– Посторонись, Иван, я его в перехват возьму! – неожиданно из-за угла избы вылетел с оглоблей в руках Янка Сукин. Не успел Спирька понять всю для себя опасность, как, коротко прогудев в воздухе, ударила звонкая оглобля. Спирька лишь плечо успел вскинуть, прикрывая голову, охнул, но на ногах устоял – крепок был медведище, к Янке развернулся, да тут Иван Балака не сплоховал, мазнул его саблей наискось сбоку, а куда рубанул, времени разглядывать не было вовсе. – Уводи, Янка, казаков к атаману! Гуртуй вокруг себя и уводи спешно! Упреди Романа, что стрельцы нагрянули…

– И сам-то беги! Не мешкай! Стрельцы лезут со всех сторон! Поопасись! – И пробегавшим мимо казакам, которые отступали от южных изб села, успел крикнуть: – За мной, казаки, не отставай! Держись кучно, так легче прорвемся на волю, к атаману Ромашке! Бей и руби собак воеводских!

А на них еще одна толпа стрельцов навалилась, и вокруг Ивана Балаки – новая свалка, и он рубился, пока чем-то тупым не ударили со спины в голову. Полыхнула красная зарница в глазах, ноги подкосились, и он без памяти упал на чье-то тело…

Очнулся от того, что его волокли за ноги. Должно быть, застонал, потому как тащившие остановились, негромко заговорили между собой, а один из них то и дело кашлял надрывно:

– Живого человека, кха-кха, схоже, тащим, а?

– Надо же, думали, мертвого волокем! Закопали бы живого без соборования! Что делать станем, Фролка?

Издали кто-то раздраженно прокричал:

– Чево там встали, лодыри несусветные! Работайте живее!

– Дык не помер человече! Не до смерти бит!

– Ну, так што? Не нынь, так опосля умрет! Тащите в яму, да зарывайте живее! Стрельцы скоро уходить будут!

– Грешно живого без соборования! – настаивал тот, кого товарищ назвал Фролкой. – У меня и без того по жизни грехов прорва! Скажи стрелецкому голове, куда его деть? Скажет, в яму, так на нем и кара божья будет неминучая за погубленную душу! – твердил упрямый мужик, должно быть, из жителей Усолья.

– Дьявол тебя возьми, козел упористый! Тащите его к обозу!

Ивана опять подхватили под руки, куда-то потащили ногами по земле, потом плюхнули в лицо студеной воды, да так ретиво, что вода хлынула через нос в горло и он закашлял, а от боли голову словно клещами раскаленными стиснуло.

– Во-о, не с того света чих раздается! – словно бы обрадовался кто-то рядом. – Волоките на струг его, стрельцы! Опознали в нем воровского сотника, в кремль к воеводе сведем для пущего спроса!

Тоска подступила к сердцу, Иван сквозь нетерпимую боль подумал: «Почему не до смерти бит, Господи? Теперь воевода пытать да тешиться моими стонами будет…»

Открыл глаза, а над ним небо на диво чистое, и тумана уже нет над селом. Чуть видно, если с трудом повести глазами вбок, стоящие как бы в воздухе вершины высоких сосен, рядом чужие голоса и чей-то несдерживаемый стон… Это он сам стонал, не осознавая этого в полузабытьи.

2

Княжна Лукерья вздрогнула, тревожно натянула повод, останавливая коня, – во тьме раннего утра, в укутанном густым осенним туманом лесу ей почудилось чье-то с трудом сдерживаемое напряженное сопение.

«Неужто медведь? – забеспокоилась княжна Лукерья и положила руку на пистоль. – Тогда конь почему не всхрапывает? Лихие люди здесь быть не могут, близ большого казацкого войска».

С полчаса тому назад княжна Лукерья, заботясь о раненых в Надеином Усолье, как всегда, чуть свет поднялась, чтобы сделать им повязки, напоить лечебными отварами, и потом уже весь день со спокойной совестью заниматься хозяйственными делами, заботясь о милом Михасе и его друзьях.

– Луша, возьми кого-нибудь в охрану, – в который раз просил Михаил, подведя коня к землянке, в которой они уютно разместились вдвоем. После тех душевных потрясений, перенесенных под Синбирском, поняв, насколько непредсказуемой может быть их личное счастье, Михаил вдруг почувствовал себя таким одиноким и брошенным, что в одну ночь, проснувшись от тоскливой боли сердца, протянул руку под занавеску, которой была перегорожена землянка на две горницы, нашел горячую грудь Луши и понял – она тоже не спит, ждет, ждет своего счастья…

– Ну, что ты, милый Михась, кого мне бояться? Да и при оружии я – вот, два пистоля у пояса, сабля, в сапоге кинжал… Аннушкин. Я живо обернусь, с восходом солнца ворочусь и сготовлю тебе что-нибудь вкусное, с грибочками. – Княжна Лукерья нагнулась из седла, они на миг затаили дыхание в жадном поцелуе, Михаил хлопнул коня по боку, махнул на прощание рукой.

– Поклон Ивашке Балаке и Янке Сукину от нас!..

В ста саженях от Надеина Усолья, которое ранними дымами из печных труб угадывалось за поворотом дороги, ее вдруг остановило чье-то уставшее сопение.

«Должно, дальний караул казацкий», – старалась успокоить себя княжна Лукерья, тронула коня пятками, заставляя идти вперед.

Баба-ах!

Этот дальний, от Волги сполошный выстрел, как звонкий удар пастушечьего кнута над задремавшим овечьим стадом, будоражил лес по обе стороны дороги.

– Хватайте казака-а!

– Дорогу закро-ой! Назад не пущай!

Из темных, неясных по очертанию кустов близ дороги с треском под ногами вывалились чужие стрельцы, размахивая перед собой бердышами, копьями, саблями, а в глазах ближнего стрелецкого десятника неподдельная радость, что именно ему в руки пал воровской гонец к атаману, не иначе.

Княжна Лукерья вздыбила коня, чтобы повернуть его и умчаться к Теплому Стану, но дорогу уже перекрыла плотная стена набегающих ратников.

«Стрельцы московские! – ужаснулась княжна Лукерья. – Стрельцы под Надеиным Усольем». Она проворно выдернула пистоль, взвела курок, зная, что порох там уже присыпан, и не целясь – главное, дать казакам сполошный знак! – выстрелила в сияющего десятника.

– Има-ай! Уйдет!

– Арканом лови-и!

– Коня стреляйте, вали его с коня!

Свистнул над головой аркан, но конь успел сделать бросок, и жесткая петля скользнула по спине княжны Лукерьи. Она стегнула коня плетью – теперь только в Надеино Усолье, успеть поднять казаков, упредить и дать возможность взяться за оружие, иначе побьют их сонными…

За спиной ударили несколько пищальных выстрелов, пули профырчали над головой, конь вдруг споткнулся, заржал и перешел на медленную рысь, а потом и вовсе остановился. Княжна Лукерья живо слетела с седла, намереваясь броситься в спасительные кусты, но чьи-то руки уже схватили за плечи.

– Ага-а, попался воровской казачишка, теперича висеть тебе на высоком суку!

– Эге-е, шибко брыкается! Угомонись, а то как дам по башке, что к воеводе тело довезу, а за душу не ручаюсь!

Княжна Лукерья успела выхватить второй пистоль, взвела курок прежде, чем ее свалили на землю. Выстрел прозвучал глухо, словно рядом хрупнула под ногой сырая веточка, десятник, а это был именно он, взревел дурным голосом и повалился, увлекая за собой и княжну Лукерью. Падая, она крутнулась из грубых рук, откатилась к обочине дороги, но встать на ноги ей не удалось – трое или четверо московских стрельцов в малиновых кафтанах ухватили ее за руки. С головы слетела казацкая шапка, и один из нападавших, молоденький стрелец, завопил словно бы от радости:

– Братцы-ы! Да это же девка! С косой длиннющей!

– Ну-у? – загудело вокруг княжны Лукерьи. – Кой черт? Неужто ведьму ухватили?

– Точно! Не иначе, как с ночного шабаша к себе возвращалась! К стрелецкому голове тащить, альбо к местному попу?

– Эй, чего встали? Вали вперед на село! Руби воровскую шайку! Сотник уже туда побег!

– Пятидесятник, тут бабу словили!

– Какую еще бабу? Сказано – вали на село, окружай воровской стан, чтоб не утекли по лесам!

– Да бабу в казацком кафтане! Десятника Наума Докучая из пистоля застрелила!

– Не до бабы теперь! Пошли на село! А бабу пускай кто-нибудь следом волокет! Да повяжите ее покрепче, чтоб не сбежала куда!

Вокруг Надеина Усолья, а вскоре и в самом селе, разгорелась отчаянная схватка. Гремели выстрелы, стоял сплошной рев дерущихся людей, кричали женщины, стараясь укрыть перепуганных ребятишек от возможных случайных пуль. Княжну Лукерью за руки волокли к селу следом за наступающими стрельцами, да она и сама не сопротивлялась, понимая, что в противном случае ее оглушат чем-нибудь по голове, и тогда вовсе ей не спастись. А так, в суматохе боя, полагаясь на кинжал в сапоге, который не догадались поискать сопровождавшие ее стрельцы…

«Попалась! Ах ты, Господи, попалась стрельцам в лапы! В Теплом Стане атаман не ждет беды, казаков в Надеином Усолье порубят…» Княжна Лукерья стонала не от боли в руках, которые сжимали крепкие мужские пальцы, стонала от понимания, какой негаданной опасности подвергаются ее Михась и их друзья.

На окраине Надеина Усолья большая толпа дерущихся накатилась на княжну Лукерью и двух стрельцов при ней. Она хотела было подать голос, но при первых же звуках: «Казаки…» – ей захлопнули рот потной шапкой, сбили на землю и сверху навалились. Княжна Лукерья, задыхаясь, слышала, как мимо бежали какие-то люди, стреляли, кричали: «Руб-и! Держи-и! Секи в капусту боярских собак!»

Скоро гвалт драки переместился в гущу леса и постепенно затих. Княжна Лукерья надрывно закашляла, шапку от лица убрали, и она поднялась на ноги.

– Иди, ведьма клятая! Шагай вперед! Сколько кобылке ни прыгать, а быть в хомуте! Ишь, упирается, словно пень лесной!

Село трудно было окинуть взглядом – густой предрассветный туман смешался с дымом возникших в нескольких местах пожаров, по улицам бегали десятками стрельцы, заглядывали в избы, шарили по чердакам и погребам, полошили овец и свиней в дворовых постройках, и поросячий визг нередко на миг заглушался выстрелами…

Белоярский стрелецкий голова Афанасий Козинский, высокий, с реденькой, будто выщипанной, бородкой, со злыми глазами распекал бранью своих сотников – зачем не усмотрели и дали уйти из села в лес изрядной толпе казаков.

– Те воры на нас большой кучей да в одном месте навалились, ведомые своими походными атаманами. Стрельцов бердышами изрубили, из пистолей постреляли, – оправдывался начальный над самарскими стрельцами в Белом Яру сотник Григорий Аристов. – Когда московские стрельцы к тому месту добежали, воров и след в лесу пропал. – Переминаясь с ноги на ногу, он с досадой поглядывал на козлобородого Козинского, которого в этом жестоком бою что-то не было видно среди первых рядов атакующих стрельцов.

– Здешние кулиги казакам хорошо ведомы, а нам и заблудиться в тумане нетрудно, – поддакнул Аристову голова казанских стрельцов Тимофей Давыдов, чувствуя и за собой долю вины, что упустили разинцев.

– Воевода князь Милославский опалу на нас положит, что спустили атамана Ромашку, – вздохнул Афанасий Козинский и неожиданно умолк, округлив глаза. – А это что за ряженые не к празднику?

Двое стрельцов привели к нему княжну Лукерью, которая уже знала, как ей вести себя, чтобы и в самом деле не угодить здесь, в Надеином Усолье, на костер, ежели и этот стрелецкий командир скажет страшное слово «ведьма».

– В лесу словили ведьму, да и… – Стрелец, державший правую руку княжны Лукерьи, на время отпустил ее, чтобы поправить на себе головной убор и воинское снаряжение, и тут же ойкнул от крепкой затрещины – княжна Лукерья хлестко ударила бородатого стрельца по угрястой щеке и с гневом высокомерно крикнула:

– Убери руки прочь, вонючий холоп! Я сама прикажу вздернуть тебя на первом сухом дубе, чтоб неповадно было хулу возводить на княжескую дочь! Прочь с глаз!

Второй стрелец опешил, сам отпустил княжну Лукерью, отпятил на два шага. Сотник Григорий Аристов вытянул длинную шею из воротника кафтана, раскрыл рот и во все глаза смотрел на княжну Лукерью – он узнал ее по Самаре, узнал как подругу или полюбовницу походного атамана Романа Тимофеева, но то, что сейчас она сказала о себе – было для него новостью, хотя повадка у нее и в самом деле не простолюдинки.

– Ступайте! – приказал не менее сотника Аристова удивленный Афанасий Козинский стрельцам. – Я сам разберусь, кто она и что в этих диких местах делает.

Тут же к крыльцу вновь приблизился отошедший было недалече голова казанских стрельцов Тимофей Давыдов и его пятидесятник Назарка Васильев. «Длинноногий кузнечик», как звали заглазно стрельцы Тимофея Давыдова, с удивлением проводил взглядом простоволосую девицу, которая вслед за стрелецким головой Козинским вошла в горницу хорошо знакомого княжне Лукерье дома старосты. За ним молча последовал и пятидесятник Васильев, не в силах побороть далеко не праздное любопытство – не каждый день на поле сражения встречаются княжеские дочери в столь странном казацком наряде да еще и при оружии…

– Та-ак, княжеская дочь, сказываешь? – медленно начал спрос Афанасий Козинский, усаживаясь на лавку под иконостасом, но княжна Лукерья тут же прервала его властным голосом.

– Не честь тебе, стрелецкий голова, зрить меня простоволосую. Повели принести мне либо шапку казацкую, в лесу упавшую с моей головы, либо добыть приличное мне одеяние!

Афанасий Козинский прищурил большие выпуклые глаза, хмыкнул.

– Допрежь приказаний мне изволь назваться, кто сама есть!

Княжна Лукерья вскинула голову и неспешно, чтоб враз дошло до сознания всех присутствующих, проговорила:

– Я дочь князя Мышецкого, бывшего воеводой в Вильне и там убитого по злодейскому приказу короля Яна-Казимира!

– О-о, – выдохнул Тимофей Давыдов и невольно поклонился княжне Лукерье. – О князе Даниле я хорошо сведущ. В шестьдесят первом году, будучи молодым еще стрельцом, участвовал в польской войне в войске князя Хованского. При Кушликах, мнится, имели мы неудачное многими потерями сражение с литовским войском Жеромского, немногие из нас уцелели тогда и укрылись в Полоцке… Как же ты, дочь княжеская, оказалась в воровском стане, да еще и в казацком наряде?

– Найдите мне шапку! – повторила свое приказание княжна Лукерья. – Неужто государевым служилым людям не стыдно, я стою здесь с непокрытой головой?

Тимофей Давыдов подтолкнул Назарку к двери, сказав при этом:

– Сыщи непременно женскую шапку поприличнее, а не бабий очепок[23], обидный для княжны Мышецкой.

Пятидесятник Васильев левым плечом открыл дверь, вышел, на ходу сгоняя со скуластого лица удивленную улыбку. Афанасий Козинский привстал, пригласил княжну Лукерью сесть на лавку к столу.

«Кажись, теперь вот так запросто не станут кричать: “ведьма!” – а там, Бог даст, как ни то выкручусь и к милому Михасю ворочусь», – порадовалась первой удаче княжна Лукерья, села на лавку, спокойным взглядом осмотрела горницу и стрелецких командиров, толпившихся у двери, поправила уложенную на затылке в кольцо косу, решила говорить правду, опасаясь, что могут сыскаться люди, которые видели ее гораздо раньше, в Астрахани или даже в Самаре, где она жила довольно долго в доме сотника Хомутова.

– После казни моего родителя в Вильно мы с братом Иваном недолго жили при матушке, которая вскоре умерла. Меня отдали в Москву, постригли в монашки. Однажды, возвращаясь в свой монастырь поздним уже вечером, я нечаянно была похищена какими-то людьми, которые с месяц держали меня в глухом чулане, должно быть, пережидая, пока меня не перестанут искать. Потом тайно, закрыв рот, в телеге с мешками овечьей шерсти вывезли из Москвы и проселочными дорогами, минуя большие города, свезли к реке. В какой город, не знаю, но там посадили на большой струг и вместе с иными девицами, человек с десять, нас долго везли до Астрахани. В Астрахани, не завозя в город, в глухом месте ночью же перевели на челн, и поутру мы были на кизылбашском корабле.

– Неужто вас продали в неволю? – поразился Тимофей Давыдов, сжимая и разжимая длинные пальцы рук, словно готовился к крепкой кулачной драке с нехристями. Он и раньше слышал, что кизылбашские тезики готовы были платить большие деньги за русских невольниц. А за такую как эта сероглазая смуглянка, княжеская дочь, любой из них мог отсчитать большие деньги!

– Да. Меня купил у похитителей тезик Али, увез к себе, хотел на мне жениться, да я отказалась принять басурманскую веру. Он дал сроку мне три месяца, а затем пригрозил продать в гарем своего молодого государя.

– Как же на Волге очутилась? – с недоверием спросил Афанасий Козинский, ибо хорошо знал, что попавшим в неволю, тем более девице, уйти из лап кизылбашцев дьявольски трудно, разве что сам Господь придет на помощь! Он боялся грубостью оскорбить нечаянную гостью – а вдруг и на самом деле княжеская дочь, тогда головы на плечах не сносить! – и боялся хитрости воровской казачки, случись, что она заодно с атаманом Разиным.

– Когда Степан Разин возвращался из похода на Хвалынское море, казаки захватили корабль тезика Али. На том корабле была и я, за неделю перед этим упросила своего хозяина взять в Астрахань, чтобы помолиться в православном храме, якобы в последний раз перед принятием мусульманской веры. Меня ухватил казацкий атаман Ромашка Тимофеев, назвал своей добычей и увез в свой лагерь. Узнав, что я – княжеская дочь, поначалу намеревался возвратить родичам за большой выкуп. Но батюшки моего уже не было в живых, и родимая матушка Анна Кирилловна померла. Братец мой князь Иван Данилович был в войске далеко… К тому же и атаман Ромашка польстился на мою красу, захотел иметь меня в любовной связи, для чего и повез с собой. И я не противилась, ждала случая убежать.

– Чего же билась крепко со стрельцами? Десятника Наумку Докучая постреляла до смерти? – спросил Афанасий Козинский, почти поверив в историю княжны Лукерьи. Вот только причины, отчего она до сего дня не оставила воровское войско…

– Я была оставлена Ромашкою поначалу в Самаре под постоянным присмотром пушкаря Ивашки Чуносова, а после побега казаков из-под Синбирска атаман перевез меня на переволоку быть при тамошнем стане. Для того случая, если придется ему бежать на Понизовье, так и меня бы с собой забрать, не извращаясь в Самару. – Княжна Лукерья говорила неспешно, подробно, сама с надеждой в душе подумала: «Мне бы только этих мужланов уговорить живу оставить, а уж старого князя Милославского, если до того времени не удастся как-то сбежать от стражи, и вовсе вокруг пальца обведу. Он, должно, помнит меня… малолетнюю девочку при живом еще батюшке».

Вошел Назарка Васильев, а в руках аккуратная меховая из зайца шапка женского покроя, подал княжне Лукерье с почтительным поклоном и с какой-то скрытной улыбкой, будто ведал о княжне что-то тайное, да помалкивает, себе на уме. Княжна Лукерья встала, перекрестилась на образа с иконой Божьей Матери в центре, как бы прося прощения, что сидела перед чужими мужчинами с непокрытой головой, а теперь еще и надеется на ее помощь в избавлении от возможной новой неволи. Надела шапку – чуть тесновата на толстую косу, да не беда, будет случай, другой обзаведется.

– На Переволоке этой ночью, переодевшись казаком, с помощью Господа, добыла коня у караульных, уснувших у костров, да и пустилась в дорогу. Хотела мимо Надеина Усолья проехать на Синбирск, да ваши стрельцы из кустов накинулись. Порешила, что на разинских стрельцов вновь наскочила… Не зря говорят, что молодые по выбору мрут, а старые поголовно, пыталась отбиться, чтобы волю обрести, не знаючи истины, и десятника из пистоля застрелила. Молить Господа буду, чтоб простил невольное убийство государева ратника… – Княжна Лукерья умолкла, снова перекрестилась, как бы отметая прочь возможные еще какие-нибудь сомнения у стрелецкого головы, со вздохом проговорила: – Теперь поесть бы да поспать – всю ночь в седле провела.

– Поесть сыщется что, дочь княжеская, – ответил уже более приветливым тоном Афанасий Козинский. – А спать недосуг – уходим на стругах в Белый Яр. А ухваченных разбойничков свезут в Синбирск на спрос к воеводе князю Милославскому. – Стрелецкий голова встал, отдал приказание Тимофею Давыдову с московскими стрельцами возвращаться в Синбирск, а сам он со своими стрельцами и с самарскими Аристова возвращается в Белый Яр.

– Не словили атамана Ромашку – будет гнев от воеводы на мою голову, – сокрушенно проговорил Афанасий Козинский, вылезая из-за непокрытого скатертью стола, желтого от постоянной скоблежки ножом для пущей чистоты. – Так лучше тот гнев княжеский слушать издали, когда он будет читать мою отписку о минувшем сражении. А ты, Тимофей, объясни, что за большим туманом не было возможности всех воров перехватать, окромя тобою привезенных… Пущай теперь сам гоняется за казаками по лесным чащобам, аки волкодав за волчьей стаей! Просил я у него тысячу стрельцов московских, он дал мне три сотни всего, вот и не было силы ратной накрепко офрунтить воровское становище. – И повернулся к пятидесятнику Васильеву. – Назарка, сведи княжью дочь в какую-нибудь избу, чтоб покормили наскоро. К обеду уходим из этого змеиного логова! Здесь каждый отрок на нас злой рысью смотрит, мало зубы не оскаливает!

Когда княжна Лукерья вышла вслед за Назаркой, Афанасий Козинский глянул в нахмуренное маленькое личико усатого казанского стрелецкого головы, криво усмехнулся и с каким-то ехидством сказал в напутствие:

– Свези эту княжну до князя Ивана Богдановича бережно, с рук на руки передай, чтоб не вышло какой порухи государеву делу. Пущай сам князь решает, как дальше с ней быть – на правеж ставить альбо к белой ручке губами прикладываться. Они легче опознают друг дружку по запаху – одной масти.

– Ручка у княжны Мышецкой крепкая, до сих пор тот стрелец, должно, холодной водой к щеке примочки делает, – усмехнулся Тимофей Давыдов, про себя отметив, что стрелецкий голова Козинский не очень-то ласково отзывается о княжеском роде. Он изрядно наклонился, чтобы не стукнуть головой о притолоку в дверях, вышел на заросшую травой улицу с колеями от телег – стрельцы, похватав все, что было в скудном казацком обозе, потянулись из Надеина Усолья к волжской протоке, где их ждали на струги…

* * *

Проводив княжну Лукерью, Михаил Хомутов с минуту стоял и слушал удивительную предутреннюю тишину окрестного леса. Из соседней землянки вышел Никита Кузнецов, с хрустом потянулся, словно медведь после долгой зимней спячки.

– Чисто рай земной, – проговорил тихо Никита. – Даже птицы еще не встряхнулись ото сна. И тебе не спится? Привиделось что во сне?

– Луша уехала в Усолье раненых перевязывать, – пояснил Михаил и неожиданно прислушался. Никита перестал выворачивать собственные руки в плечах, повернул всклокоченную со сна бородатую голову в южную сторону, весь обратился в слух.

– Скачет верхоконный. Должно, нарочный от Переволоки, – определил на звук Никита и подергал бровями. – Такую рань…

– Неужто у Степана Тимофеевича что стряслось, нас упреждает? Ты побудь здесь, я кафтан накину, в одной рубахе свежо.

Когда поспешно накинул кафтан и опоясал себя, не забыв сунуть за пояс саблю и пистоли, прибывший всадник уже остановил коня неподалеку от срубовой избы, в которой разместился походный атаман Роман Тимофеев и неразлучный с ним верный кавказец Ибрагим.

– Что там? – спросил Михаил у Никиты, снова выйдя из теплой землянки на свежий лесной воздух.

– Так и есть – нарочный с Переволоки. От пятидесятника Федора Перемыслова его меньшой сын Ивашка. Вошел к походному атаману незванно. Стало быть, весьма срочно. Взбужу наших стрельцов, а ты, Миша, зайди к Роману, прознай, что там стряслось.

Не успел Никита договорить, как на стареньком крыльце избы показался высокий и кудрявый Ибрагим в одном халате, наброшенном на плечи. На ногах вместо сапог широкие обрезные валенки.

– Братка Миша, зови всех начальников к атаману Ромашка! Плохой нам новость батька Степан пригнал!

У Михаила затылок похолодел, подумалось, что с самим атаманом что случилось, потом успокоил себя – если сам новость прислал, знать жив, а остальное перетерпеть можно.

– Никита, взбуди Оську Путиловца, пойдем к атаману спешно, – Михаил на ходу уже надвинул шапку на лоб, на котором от недавнего испуга даже капельки пота выступили, мимо Ибрагима прошел по шаткому крылечку, толкнул рукой полуоткрытую дверь в сенцы. Навстречу Михаилу бесшумной кошкой прошмыгнула стройная девица – сотник от неожиданности даже отпрянул спиной к стене, потом вошел в маленькую уютно прибранную горенку.

Походный атаман Роман Тимофеев, головой под потолок, в синем кафтане, но без оружия за поясом, стоял у оконца, закрытого белой занавеской. Увидев вошедшего сотника, смущенно подергал себя за длинные усы, глянул в глаза Михаила, как бы извиняясь, пробормотал:

– Это Иринка, дочь синбирского посадского Максима Леонтьева. Никита как-то приводил меня к своему знакомцу, в Реште они виделись, – напомнил Роман, не переставая тянуть себя за правый ус. – Иринка на стол накрывала, ну… мы и приглянулись друг дружке. Вчера вечером самовольно из Синбирска прибежала. Отчаянная девица, под стать твоей Луше, не так ли?

Михаил улыбнулся понимающе, дружески ткнул походного атамана кулаком в бок, пошутил:

– Кого черт рогами под бока не пырял, а? Не мимо нас, брат, сказано – был бы лес, а топор сыщется, был бы атаман, а красная девица сама найдется!

– Не на всякого атамана, не на всякого, – ответил Роман, перестав теребить себя за усы. – Вот на Степана Тимофеевича в Астрахани сколь девиц да вдовушек зарились? Да названая матушка Матрена Говоруха живо всех спровадила от атаманова шатра!

– Чего же так? Аль верность супруге велит блюсти?

– Женка у Степана Тимофеевича знатная, да у нее сынок Офонька малый, его батька Степан дюже полюбил… Пуще всего страшится Матрена Говоруха, чтоб злоехидное боярство не подослало какую девку с умыслом отравить атамана, как, по слухам, поляки сотворили с гетманом Богданом Хмельницким в Чигирине.

– И то, – тут же согласился Михаил и несколько раз, как бы сокрушаясь такой возможности, покачал головой. – С бояр все может статься, тут Матрена правильно делает, что батьку Степана из своих рук кормит. Береженого Бог бережет.

Роман взял Михаила за локоть, попросил:

– Ты, Миша, Луше не сказывай про Иринку, мне неудобно перед ней… Как-нибудь сама узнает.

– Пустое, брат Ромашка, – отозвался Михаил, сам смутился, доверительно сообщил самое сокровенное в душе своей: – Луша только третьего дня стала моей женушкой. А до того – ни-ни… между нами ничего не было, хотя столько прожили в одном доме.

– А-а. – Роман вскинул брови, синие глаза подернулись невольной печалью. – Я рад за тебя, брат Миша… И за Лушу рад, счастья вам полную чашу. Надо было вас обвенчать в Самаре. Ну да ничего, сыщем попа…

– Чего гонец примчался в такую рань? – перешел к делу Михаил, в душе довольный, что у походного атамана появилась сердечная подруга, не будет тосковать по Луше, видя ее рядом с ним.

– Еще не ведаю. В горницу не пустил его Ибрагим, покудова Иринка одевалась, в прирубе усадил, квасу дал выпить. Вот, идут Оська да Никита, велю призвать нарочного.

Известие, которое выложил молоденький безусый и розовощекий Ивашка Перемыслов, потрясло казаков и стрельцов:

– Повелел батька атаман Степан Тимофеевич уведомить тебя, походный атаман Роман Тимофеев, что отплывает он с частью войска на Дон…

Не успел Ивашка закончить свой сказ, как нетерпеливый и горячий Ибрагим вскочил с лавки, головой уперся в низкий потолок.

– Как так отплыл? Почему отплыл?

– Сядь, кунак, сохрани спокойствие и слушай гонца! – резко оборвал названого брата походный атаман, махнул рукой Перемыслову – говори, дескать, дальше.

– Отплыл на Дон, потому как пришли гонцы из Черкесска с вестью о том, что казацкая верхушка умыслила учинить нападение на голутвенных казаков, которые держат сторону Степана Тимофеевича, побить их и тем самым лишить батьку атамана возможности иметь помощь с Дона. А всему тому заговору завотчики атаман Корнила Яковлев да его сподручник Мишка Самаренин. Чтоб побить домовитых да отвадить их от заговоров, и отплыл ныне поутру столь спешно Степан Тимофеевич со своими ближними людьми, бывшими с ним в новом становище в Тихих Водах.

– А мне каков наказ? – хрипло выговорил походный атаман, комкая в руках баранью шапку с голубым верхом.

– Тебе, Роман, велено крепко стоять на Волге, держать Самару, Усолье и собрать под свою руку малые отряды, которые разошлись по линии крепостей от Синбирска и до Корсуня. И тем укрепить тыл атамана Разина и иным атаманам, которые бьются под Пензой, Нижним Новгородом, Арзамасом и в иных местах. Да и синбирского воеводу держать в постоянном страхе, чтоб из своего кремля не отваживался высылать стрельцов на Самару и на Саратов, а тем паче, чтобы не пустился в угон по Волге за стругами батьки атамана. Фу-у, кажись, все высказал и ничего не забыл… Да-а, иное сладко проглотить, да горько выплюнуть, такова и эта весть всем нам, – Ивашка от напряжения даже взмок лицом и теперь, смущенно улыбаясь – исполнил наказ Степана Тимофеевича! – откинулся на спинку широкой лавки, которую так и не успел мастер покрасить в какой-нибудь цвет, и рукой провел по кудрявым русым волосам…

С минуту в тесной горнице стояла удручающая тишина – буквально всех это известие тяжким бременем придавило к лавке: не только помощи им с Дона не ждать, но и самому атаману Разину пришлось спешно уходить туда и там вершить неотложные дела!

– Та-ак, завозились клопы, повылазили из щелей, – первым нарушил томительную тишину Никита Кузнецов и прикусил губу, сдерживая душевную боль, чтобы не вырвалась бранными словами в адрес домовитых казаков, которые, похоже, дождались своего часа.

– Должно, весть о конфузе под Синбирском быстрее стрижа долетела до Черкасска, – согласно отозвался Роман Тимофеев. – Одних опечалила, а в других вселила надежду погубить нашего батьку и тем способом выслужиться перед московскими лихими боярами.

– Ну ничего, казаки! Бог даст, лиса придет и курица раскудахчется, – уверенно проговорил Оська Путиловец и поскреб затылок. – Степан Тимофеевич живо нагонит страху на домовитых казаков, чтоб оставили думку пакостить казацкой бедноте!

Михаил Хомутов завозился на лавке у края стола, стащил шапку, хлопнул ею о колено:

– К этому известию с Дона надо ждать нам и других нерадостных событий. С уходом Степана Тимофеевича воспрянут духом окрестные воеводы и поместные дворяне. Быть крепкой драке, братцы…

– Погоди, Михаил! Что за шум в стане? – походный атаман поспешно вылез из-за стола, направился было к двери, а на пороге – некое подобие огородного пугала: в порванной рубахе, без головного убора, но с голой саблей в руке Янка Сукин, со лба на левый глаз и щеку стекала кровь, и пятидесятник вытирал ее ладонью, чтобы не пачкала бороду и рубаху.

Все разом вскочили на ноги, но первым спросить, что там случилось, ни у кого не повернулся язык – в таком виде с победными вестями не прибегают!

– Московские стрельцы в Надеином Усолье! Офрунтили село да навалились скопом. Навели их тайными тропами беглые мужики, о которых вам уже ведомо… – Янка выпалил разом, тяжело шагнул и почти упал на лавку рядом с Михаилом, так что тому пришлось малость подвинуться, и далее был не в силах вести скорбную речь.

– Много… мужиков сгибло? – спросил Роман Тимофеев, бледнея при одной мысли, что его не было там, в Усолье, чтобы защитить мало обученных пришлых в войско крестьян и бурлаков.

– Добро, хоть вы лучшие сотни увели сюда, в Теплый Стан! – ответил Янка Сукин и в очередной раз ладонью смазал кровь со щеки. – Погибли бы и эти, потому как стрельцов было много и напали они негаданно, в утреннем тумане побили наших сторожевых у протоки подлой изменой бежавших мужиков… Ивашка Балака сгуртовал часть людей около себя, бился в селе, а мне с остальными повелел пробиваться в Теплый Стан и тебя, походный атаман, об угрозе уведомить, чтоб тако же нечаянно не свалились скопом!

– Что сталось с Иваном? – негромко спросил Михаил Хомутов, а внутри все комом сжалось от страха – ведь там оказалась Луша! Не приведи Бог подвернуться под стрелецкую пулю или саблю! Ведь она в казацком платье, а не в княжеском убранстве! «И почему я не остановил ее? Почему?» – запоздало укорял теперь себя Михаил, отлично понимая, что княжну Лукерью никакие слова не остановили бы, коль скоро она обещала раненым приехать поутру и осмотреть их раны.

– Про Ивана, братцы, ничего не знаю. Может, и он отбился от стрельцов, а может, лег под саблей. А вот твою женку, Миша, ухватили стрельцы московские близ околицы…

– Неужто ухватили? Как прознал? – Это уже выкрикнул не закаменевший от ужаса Михаил Хомутов, а Никита, видя, что у сотника горло будто сама смерть костлявой рукой перехватила.

– Голос ее различил среди общего мужского крика и воплей, – пояснил Янка Сукин, вскинув на сотника скорбный взгляд и отлично понимая, что лишает боевого товарища последней, быть может, надежды на счастливый случай для княжны Лукерьи. – Как пробились мы к околице, уже близко к лесу, на стрельцов наткнулись, которые с другой стороны село окружили. Так вот, княжна Лукерья из их толпы крикнула довольно громко: «Казаки…» – а что далее хотела сказать – не слышно было, должно, рот прикрыли ей… Знаю, Миша, о чем ты сейчас подумал, – качнул всклокоченной и влажной от пота головой Янка и с огорчением пожал плечами. – Если бы и кинулись на ее голос, то не одолели бы стрельцов: одни были за спиной, а московские плотными рядами спереди. Сгубил бы с полсотни казаков без всякой пользы… Прости, брат Миша, так вышло. Княжна Лукерья жива, даст Бог, как ни то выпутается, не робкого десятка девица, иному казаку в отваге не уступит…

– Нешто я укоряю… – Михаил в ответ только с трудом одолел спазм в горле, развел руками – на все, дескать, воля Господа. – Тому несчастью никто не повинен… Потом что-нибудь придумаем в ее спасение. О деле сказывай дальше. Стрельцы за вами угоном пошли? Далеко ли они теперь от Теплого Стана?

Никита Кузнецов во время этого разговора взял с гвоздя чистый холстовый ручник, смочил его в горячей воде, которая была в чугунке у печной заслонки, и осторожно начал обтирать кровь с лица Янки Сукина. Тот морщился, когда Никита притрагивался ко лбу, кривил губы в горькой усмешке и пояснял:

– Ладно бы след от стрелецкой сабли или пули, а то, как пьяный лесоруб, в лесу на сломанную ветку впотьмах наткнулся. Заживет, как на бродячей собаке. О стрельцах скажу лишь так – заняв село, скорее всего, остались там искать укрывшихся в домах. Если сведущи о Теплом Стане – пойдут сюда вскоре же, а то могут задержаться на несколько дней, чтобы обшарить все ближние овраги и чащобы, вылавливая разбежавшихся новопришлых к нам мужиков. Я поставил с десяток караулов по три человека на всех приметных тропках поодаль от Теплого Стана, а человек с шестьдесят привел сюда с собой, пересчитывать некогда было… Иные могут еще сюда прийти сами по себе или с Ивашкой Балакой, ежели он жив остался. Пождем до обеда, тогда станет ясно, каковы намерения стрелецкого командира, который напал на Усолье.

– Тому так и быть! – решил удрученный новыми нерадостными известиями походный атаман Роман Тимофеев. – Казакам спешно позавтракать и быть со своими командирами десятками и при оружии. Тебе, Оська, проследить, чтоб ни одна душа из лагеря тайком не ускользнула! Хватит с нас и тех двоих солеваров, что бежали к воеводе с доносом да стрельцов навели на Усолье! – Потом повернулся к Ивашке Перемыслову с приказанием: – Возвращайся на Переволоку к отцу, пусть стан свой у Волги не снимает ни в коем случае, разве что только стрельцы начнут окружать. Нам от батьки атамана могут быть гонцы и с Дону. Так чтоб и мы были оповещены о всех тамошних событиях. Нужда будет – спешно кинемся Степану Тимофеевичу в подмогу. А ты, Миша, проверь самолично караулы и, бережения ради, постарайся узнать, что творится теперь в Усолье, там ли стрельцы, а может, на наше счастье, уже убрались восвояси! А теперь идем к казакам, братцы. Все скажем честно, чтоб кривотолки разум не помутили! – и первым шагнул из горницы к крыльцу. Перед избенкой кучно стояли самарские стрельцы сотников Ивана Балаки и Михаила Хомутова, рядом же были новопришлые казаки, кто с ружьем, кто с бердышом или с самодельным в местной кузнице копьем или рогатиной. Суровое молчание повисло над Теплым Станом. Но не уловил походный атаман в том молчании ни горького упрека в случившемся поражении в Усолье, ни растерянности или отчаяния – лишь узнать правду и услышать ободряющее слово своего походного атамана.

– Братцы стрельцы и казаки! – заговорил Роман Тимофеев спокойно, неторопливо, чтобы слова дошли до сердца каждого. – Уведомил нас батько атаман Степан Тимофеевич, что пошел он на Дон укоротить руки домовитым казакам Корнилы Яковлева, которые вознамерились изменить казацкому делу и воткнуть нож в спину всем нам! А покудова он будет вершить суд над домовитыми изменниками, нам велено крепко стоять на Волге и на Уреньской засечной черте, чтоб тутошние воеводы не знали покоя ни днем ни ночью! И чтоб ни один стрелецкий полк не был послан в угон за нашим атаманом, который, собравшись с новою ратью, скоро поспешит к нам и возьмет все войско под свою крепкую руку. Прошу вас, братцы казаки и стрельцы, не думать плохо, службу нести зорко, потому как в Усолье объявлялись воеводские стрельцы. Иных наших товарищей побили полураздетыми, но большинство, я думаю, спаслись от воеводских псов и днями сызнова пристанут к нам. А собравшись с силами, порешим, что и как нам далее нести ратную службу. Службу во имя нашей воли и избавления от нестерпимого боярского лиха. Теперь всем завтракать, больших костров не разводить, держаться десятками и сотнями рядом со своими командирами.

Стрельцы и казаки молча поклонились походному атаману и разошлись, в утреннем тумане затрещали невысокие костры. Готовился немудреный походный завтрак…

3

Синбирский воевода князь Иван Богданович шел от своей опочивальни в рабочий кабинет длинным темным переходом, хмурил лоб в тяжком раздумье. Худо, весьма худо вышло у белоярского стрелецкого головы Афоньки Козинского в Надеином Усолье – спустил важного воровского атаманишку Ромашку с казачишками! Наказать бы нерадивого, да тот Афонька в своей отписке вона как хитро извернулся! Дескать, он счастливо обложил воровское становище и к селу подошел впритык беспомешно, да воров там оказалось не меньше числом, ежели не больше! Вот и недостало у Афоньки ратной силушки удержать всех казаков в горсти, многие разбежались по лесам и буеракам, в чащобах укрылись. А съестного припаса у него с собой не было, чтобы надолго задержаться в Усолье и ловить тех воров неделю или даже месяц! Кого живу взяли, того от Белого Яру к Синбирску в стругах привезли повязанными. Да еще какую-то девку притащили.

«Бараны! Остолопы! – ругал про себя стрелецких командиров князь Иван Богданович. – Уверовали в сказку, будто сыскалась какая-то княжеская дочь в воровском скопище! Княжьи дочери по теремам сидят, с золотых блюд пряники кушают, да редкостным на Руси китайским черным напитком запивают, который не так давно привезен был из Китая впервые в подарок царю Алексею Михайловичу. А эта самозванка по лесам носилась, подобно кикиморе одноглазой! В радость будет мне потешиться смехом над этим лихом из-под коренья!»

Иван Богданович ногой пихнул плотно закрытую дверь, вошел в рабочий кабинет, принюхался – в открытое окно со стороны порушенного и полусгоревшего острога тянуло дымом – так долго тлеют обвалившиеся срубы.

– Хорошего бы теперь дождичка, так все притушило бы водицей, – пробормотал воевода, хлопнул створками окна, из которого за частоколом острога видны были кучки понурых синбирян. – Ишь, изменили великому государю, переметнулись к набеглому атаману, а теперь бродят по пепелищам, подобно бездомным собакам! Ништо-о, в науку вам всем пойдут эти мучения! Лютая зимушка уже не за горами, того и гляди, первый снежок упадет на голое темя! Не каждому под силу в малый срок срубить себе новый домишко! Утеснитесь по родственникам кучками, как тараканы запечные!

Прерывая княжьи злые рассуждения, всунулась в дверь кудлатая голова дьяка Лариона, лицо светилось блаженной улыбкой. Дьяк, скаля зубы, с каким-то ехидством спросил:

– Так прикажете звать, князь воевода Иван Богданович?

Князь не сразу уразумел, кого именно он приказывал к себе звать: сотников, бывших под Надеином Усольем, или еще кого-то?

– О ком речь, Ларька? Кого именно привел под мой порог? – воевода сел в просторное кресло, огладил зеленое сукно на столешнице, вопрошающе поднял тяжелый взгляд на стоящего у двери дьяка.

– Да я о той девице, шемаханской царице, которая в лесу словлена, батюшка князь Иван Богданович.

– А-а, – князь Иван Богданович усмехнулся, огладил бороду, сделал несколько взмахов широкой кистью руки, как бы подзывая гостью к себе поближе. – Приведи, Ларька, приведи! Чему ты-то радуешься, дьяк? Кабы это твою дочку из басурманского полона вызволили, тогда сиял бы от счастья! Словили лесную шишигу, да и носитесь с ней, словно дурень со ступой!.. Если эта клятая девка и слышала что-то краем уха о многочисленной родне князей Мышецких, а может, у кого и служила, так своего мужицкого рыла ей ни под какими румянами не спрятать! Порода, Ларька, она и в грязи порода! Золото не испачкать никакой навозной жижей!

Дьяк загадочно хмыкнул, тут же исчез за дверью, оставив ее полуоткрытой, а через малое время тяжелые шаги дьяка Лариона послышались в переходе сызнова, но теперь одновременно с его топотом чуткое ухо князя Милославского еле уловило легкое и дробное постукивание мягких сапожек.

Впереди дьяка Лариона в кабинет вошла в изящном казацком наряде стройная девица, смугловатая лицом, с чуть насмешливой улыбкой на полных ярких губах и – это поразило князя Ивана Богдановича больше всего! – без страха и смущения во взоре! Более того – это «лихо одноглазое» глянуло на воеводу так знакомо, словно они распрощались не позднее чем вчера после обильного застолья!

– Здравствуй, князь Иван Богданович! – громко, но приветливо проговорила гостья, лишь слегка, как равному по положению, кивнула головой! И голос, тон, которым были произнесены эти слова, показались князю Милославскому такими знакомыми, хотя и давно слышными, с мягким южным оттенком. – Не чаял свидеть меня в Синбирске, в глуши, не так ли? И я не знала до поры, что государь доверил тебе службу в таком важном месте, воеводой на Волге!

Нешто позволила бы себе «клятая девка» так тонко уязвить близкого родственника царского тестя Ильи Даниловича Милославского, как это сделала княжна Лукерья Мышецкая!

«Теперь и я узнал тебя, дочь княжеская! – мысленно ахнул пораженный случившимся князь Иван Богданович. – Десять лет, поди, минуло, как был я у князя Данилы Мышецкого проездом через Вильно, когда по указу государя Алексея Михайловича узнавал нужды ратных людишек в государевом войске! Те же дерзкие, продолговатые серо-синие глаза, та же улыбка уголками рта. И только фигура не худого подростка, а вполне оформившейся девицы!»

– Силы небесные! Да может ли такое быть? – князь Иван Богданович был так потрясен, что не мог скрыть своего удивления и некоторого разочарования – надеялся посмеяться над самозванкой, а теперь поспешил вылезть из-за стола встретить гостью посреди кабинета. – Боже мой! Дочь князя Данилы – в таком обличии?! Что с тобой приключилось, княжна? Можно подумать, скоморохи тебя выкрали из родительского дома и заставили заодно с ними на базарах скоморошничать! Садись сюда, на мягкий стул, и я рядом.

Дьяк Ларион у двери так и застыл с полуоткрытым ртом, потом вздрогнул, когда гостья повелительным тоном, даже не удосужившись спросить на то разрешения у хозяина, гордо приказала:

– Дьяк, повели сыскать приличную одежду и обувь! Негоже мне и далее носить сей постыдный наряд!

Дьяк Ларион перевел взгляд на князя Милославского, и тот, потешаясь над растерянным видом Лариона, добавил от себя:

– Пошарь, Ларька, в сундуках моего семейства! Чаю, не все побрали, когда спешно отъезжали из Синбирска в Москву. Прикажи экономке Просковьюшке подобрать одежонку княжне Лукерье и приготовить для нее светелку моих дочерей. После беседы она воротится в опочивальню, там и переоденется. Да, вот еще что, Ларька, прикажи баню истопить для княжны, горячей водой пройти «очищение», – и затаенный с хитринкой взгляд на гостье, как она воспримет этот скрытый намек, но княжна даже глазом не моргнула, словно разговор шел только о помывке, а не о скрытых грехах перед Господом и государем. – Ступай-ступай, нечего глаза-то пялить на гостью! Нам разговор предстоит долгий.

Дьяк Ларион бережно, будто хрустальную, прикрыл дверь в кабинет воеводы и отошел столь тихо, что даже обычно тяжелых его шагов князь Иван Богданович не услышал.

– Неужто пакостное ухо к двери притулил? – с негодованием проворчал Иван Богданович и на носках прокрался к порогу, сильно – обеими руками! – толкнул дверь от себя. Чаял услышать испуганный вскрик прибитого дьяка, ан за дверями никого не оказалось. Князь широко разулыбался, довольный своей выходкой, пояснил княжне Лукерье: – В диво же, что этот прохвост не остался подслушать наш разговор – не в меру любопытен дьяк. – Князь Иван Богданович присел на стул рядом с княжной, пытливо, будто в смрадном подземелье преступнику, заглянул ей в лицо. – Сказывай, голубушка княжна, какое лихо занесло тебя в разбойное полчище?

– Должно, знает князь Иван Богданович, каким способом погиб мой батюшка князь Данила в замке литовского города Вильно, будучи изменою выдан польскому королю Яну-Казимиру? – спросила князя княжна Лукерья, решив разговор начать издали, чтоб подготовить князя к основным фактам исподволь.

– Да, княжна Лукерья, про то стало ведомо из духовной князя Данилы, привезенной в Москву одним монахом. Тот же монах привез государю и великому царю Алексею Михайловичу приговор храброму воеводе, который был ему читан перед казнью…

– Знаю я ту лживую польскую сказку! – с гневом прервала князя Милославского княжна. – Объявлял польский король, что казнит князя Мышецкого не за то, что он был добрый кавалер и государю своему служил верно, столицы литовской не сдал, а якобы был он жестокий тиран, будто людей рубил на куски и из пушек ими стрелял! Будто беременных женщин за ребра на крюках вешал, отчего несчастные рожали до срока! Ни единому сему слову не верю! Батюшка мой был верующий, любил людей, а его посмертно вознамерились очернить и выказать этаким антихристом! Неужто горожане не восстали бы и не открыли ворота города польскому королю, будь мой батюшка и в самом деле таким извергом? А казнил он единственно изменников, которые известили польского короля, что в замке у князя Данилы осталось всего семь десятков солдат…

Князь Милославский ласково похлопал княжну по руке, успокаивая, сказал отечески заботливо:

– Великий государь и царь Алексей Михайлович и на полушку не принял в веру тот лживый извет, что пытался возвести на твоего родителя польский король! Полтора года держал князь Данила осаду в Вильне, пять сильных приступов отбил – это и есть его величайшая заслуга! Но скажи, княжна Лукерья, что с тобой было после? До меня дошли слухи, что тебя тетушки отдали в Вознесенский монастырь на Боровицком холме в Москве? Верно ли?

– Так оно и было, князь Иван Богданович. Только недолго просидела птаха в тесной клетке, куда определили меня мои тетушки помимо моей воли, как я ни упрямилась их желанию совершить надо мной постриг. Тебе ведомо, князь Иван Богданович, что молодых монашек часто отправляют собирать пожертвования на святую обитель. Ходила по Москве и я, вся черная, да ликом недурна! Вот и приглянулась злым людям, обманно завлекли в чужой дом, якобы за богатым подношением монастырю, да и похитили. С месяц, пока меня искали, прятали в темном холодном погребе вместе с мерзкими лягушками, а потом вывезли в крытом возу с какими-то товарами, запихав в большую бочку из-под вина. А чтобы не кричала, рот холстом завязали. Так очутилась в Астрахани, где на тайном кизылбашском торге меня выкупил тезик Али. Приглянулся и мне тот смуглолицый и черноокий молодец – богат, собой пригож, да еще обещал веру свою оставить, принять христианство и обвенчаться в Астрахани. Там мы и жить собирались, тем паче, что возвращаться в тесную монастырскую келью мне по молодости ну никак не хотелось. А на Волге и вправду голова кругом пошла от воли!

– Вот егоза так егоза! – воскликнул князь Иван Богданович и ладонями прихлопнул о колени. И не понять было сразу, восхищается ли он смелостью княжны, или осуждает за непростительное легкомыслие и отказ от монашества, обрекая себя быть причисленной к беглой из монастыря. – И что же тот персидский купчишка? Сдержал свое обещание альбо схитрил по обыкновению?

– Кабы сдержал, глядишь, моя жизнь не покатилась бы таким кувырком, будто перекати-поле по холмистой степи. Правда, пришлось бы отказаться от княжеского звания, но коль любишь… Обманул меня тезик: увез в свой Решт, что на Хвалынском море, стал принуждать отречься от своего Бога и принять мусульманство. Но и я оказалась упрямой, живо ему рога показала! А он стал грозить продать меня в султанский гарем, откуда и вовсе выбраться было бы невозможно. Так мы с тем тезиком и бодались, покудова в Решт не занесло русского стрельца из Самары Никиту Кузнецова…

– Погоди-ка, княжна! – воскликнул князь Иван Богданович и лоб наморщил, силясь вспомнить забытое имя. – Чем-то мне этот стрелец уже знаком, а вот чем, выпало из головы… Ну да Бог с ним, говори, что дальше-то было?

Княжна Лукерья не стала напоминать князю, что тот Никита Кузнецов сидел у него в пытошной, а потом счастливо избежал дыбы. Лучше бы она и вовсе его имени не называла…

– Тот стрелец на морском струге служил в Астрахани и нес с товарищами службу на Учуге. Бурей его прибило к персидскому берегу. Персами до полусмерти побитого, подобрала я Никиту, выходила, сердцем к нему прикипела… да он уже обвенчан был на своей Паране и детишек у него полон дом. Тогда уговорила я тезика Али свезти Никиту тайно в Астрахань, отдать воеводе, иначе персы, его сыскав, предали бы тяжкой смерти за то, что он, выйдя на берег со своего струга, побил двух шахских гонцов, переоделся в персидское платье и таким образом пытался выбраться из чужбины домой. Да на го́ре, в том Реште был изобличен, крепко бился, но подстрелили его из пистоля, думали, что до смерти. Тезик обещал мне, что свезет Никиту в Астрахань. Я и успокоилась, стала обдумывать, как жить дальше, коли на родину возврата нет… После ухода атамана Разина с Хвалынского моря на Дон упросила тезика Али свезти меня в Астрахань, будто бы для последней прощальной молитвы в православной церкви, перед принятием мусульманства, а сама лишь ждала бы случая уйти из-под его присмотра. Тезик согласился, взял меня в Астрахань. Там-то и раскрылся обман перса – не отвез он Никиту Кузнецова в Россию, а продал выгодно в тяжкие галерные работы. Стрелец, перед этим освободившись с помощью казаков Разина из тяжкой неволи, случайно ветретил Али в Астрахани, опознал и малость не изрубил обманщика в куски.

– Удивительная история, княжна! Будто сказку от старого деда слушаю про былинные времена! – Князь Иван Богданович от нетерпения завозился на стуле, отчего стул под ним жалобно проскрипел, предупреждая, что может и рассыпаться ненароком, не удержав дородного воеводу на своих гнутых ножках. – Что же далее с тобой приключилось? Сказывай, голубушка Лукерья, сказывай!

– А далее было и вовсе невероятное. В Астрахани о ту пору находилось еще войско атамана Разина, он какие-то переговоры вел с воеводой Прозоровским. Один из его дружков, некто походный атаман Ромашка Тимофеев, увидел меня и повелел казакам силой выкрасть и увезти в свой стан, так что я не успела даже повидаться с воеводой Прозоровским и попросить помощи, чтобы добраться до Москвы и воротиться домой. И держал меня под караулом нуждно, однако воли страсти своей не давал, все уговаривал полюбовно обвенчаться в церкви астраханской. Я упорствовала, отговаривалась тем, что без родительского благословения замуж не выйду, тем паче, что я пострижена в монашки и надо добиться разрешения великого государя патриарху на расстрижение из монашек, а это не так-то просто. Тогда он мне и говорит: «Пойдет скоро атаман Степан Тимофеевич на Москву, чтобы оттуда злых бояр повыбить, а у трона государя и царя Алексея Михайловича посадить тех бояр, которые казакам да мужикам добрые! Сыщем на Москве твоих родителей да и получим от них благословение, с их помощью и тебя в обратную расстричь можно!». С тем решением, пойдя в поход по Волге, и меня с собой силком потащил. Когда подступал Разин к Синбирску, в ту пору меня на Самаре оставил, в доме вдовца Хомутова, да велел Ромашка Тимофеев за мной догляд иметь постоянный, чтоб куда ненароком не сбежала…

– Стало быть, ты видела, как казнили самарского воеводу Ивана Алфимова? – уточнил князь Милославский.

– Видела, батюшка Иван Богданович. Его судил сход городских жителей, изобличили в убийстве женки стрелецкого сотника Хомутова, которую воевода Алфимов силой понуждал ко греховной связи… И в иных винах оговорили, как то в пытках невинных стрелецких командиров, которые возвратились тогда из астраханского похода, а он их облыжно оговорил в сговоре с воровскими казаками. И в ином лихоимстве был обвинен.

– Утопили воеводу? – не то спросил, не то утвердительно выговорил со вздохом воевода Иван Богданович, а про себя подумал не без содрогания в душе: «Так же и мне было бы… плавать по Волге с мешком на голове, кабы одолел меня сей набеглый атаман… Слава тебе, Боже, не допустил до страшного смертоубийства…»

– Утопили, князь Иван Богданович. Самаряне же и утопили. Казаки в тот суд не встревали, им воевода Алфимов был вовсе неизвестен, не то что астраханский воевода Прозоровский, который казнил казацких переговорщиков, за что и сам был сброшен с высоты раскатной башни. Я и это своими глазами видела.

– Та-ак. – Иван Богданович что-то прикинул про себя, должно быть, мысленно перекрестился при вспоминании об астраханском воеводе, уточнил: – Как же от казаков сошла, коль была под присмотром?

Княжна Лукерья решила быть предельно осторожной. Она знала, что могут быть у князя Милославского и другие свидетели ее пребывания в войске Степана Тимофеевича, потому и говорила так, чтобы потом не пришлось излишне изворачиваться.

– Как побил ты, князь Иван Богданович, того казацкого атамана Разина, сошел он к Самаре с уцелевшим войском, тут день-два стоял, гонцов в разные края от себя посылал за ратной подмогой от походных атаманов, а потом сошел вниз по Волге, недалече, до Переволоки. Тогда-то и забрал сызнова меня Ромашка Тимофеев с собой, в Надеином Усолье поместил. По причине многих больных дозволял за ними ухаживать, лечить разными травами, чему я в монастыре успела обучиться. Эти поездки из военного стана в село, хотя и под охраной каждый раз, и позволили мне бежать от Ромашки Тимофеева. В то раннее утро, когда стрельцы нагрянули в Усолье, я с одним охранным казаком выехала в село. По дороге я обманно сказала, что у меня ослабла подпруга седла, могу упасть. Казак соскочил с коня, полез было под мою лошадь… Тут уж я не сплоховала, крепко стукнула его по голове тупым концом плети, подхватила уздечку его коня… Да и была такова! Только, на беду, не удалось мне проскочить через село, чтоб далее к Синбирску ехать, в кустах на меня из тьмы тумана непроглядного выскочили какие-то ратные люди. Со страху я решила, что это самарские стрельцы Разина, кого-то постреляла из пистоля… – Лукерья умолкла, как бы раздумывая, о чем еще говорить ей, а может, и этого уже достаточно.

Решение принял сам князь Милославский.

– Так или иначе, а ты в Синбирске, княжна Лукерья, как о том думалось. И каковы твои помыслы на будущее? Ведь по всем статьям надобно тебе возвращаться в монастырь, чтоб не объявили тебя беглой монашкой и не возобновили сыск по всей России. А может, побежишь теперь в другой край, в Архангельск? – Князь Иван Богданович хитро улыбнулся, как бы показывая, что не очень-то и верит рассказам княжны, что не своей волей покинула обитель в Москве.

Княжна Лукерья уловила скрытый смысл в этой шутке, но решила вида не показывать, ответила также полушутя:

– Сама не побегу – там студено, телу неуютно, а северные торговые мужи, насколько мне ведомо, русских девок не умыкают, как это делают кизылбашцы. Помыслы мои – добиться расстрига по определению патриарха, чтобы снять с себя монашеского сана, и увольнения из ведомства духовного в светское. Причина та, что была я определена в монашеские послушницы еще в малолетнем возрасте, несмышленой. Да за время пребывания в чужой стране и среди казаков набралось столько грехов, что и всем монастырем не замолить. Опосля расстрига хочу воротиться в родительский дом, где теперь за старшего братец мой Иван Данилович. Хочу дать душе покой и забвение от всего пережитого. А потом, если такое будет желание по воле Господа во мне самой, можно и в монастырь заново податься… на склоне лет.

Князь Иван Богданович засмеялся, но необидно, а по-отечески ласково, поблескивая искорками в глазах:

– Эхе-хе, княжна Лукерья, что не варится, того в горшок не кладут! Так и с тобой – если и потянет в монастырь, то не на своих ногах, а на расписных дрожках, когда не только душа, но и тело почти бренным станет… Ну да ты сама сказала – на все воля Господа. Теперь, – князь Иван Богданович встал, за ним неспешно поднялась и княжна Лукерья, – идем в дом мой, гостьей будешь. А как малость окрест утихнет мятеж, отправлю тебя, княжна, до Москвы с надежными гонцами ради бережения. А от Москвы ты спокойно домой доедешь, в тех краях мужики живут мирно, и казаки не разбойничают.

– Благодарствую, князь Иван Богданович, за ласковый прием, за твою заботу. И буду рада по успокоении в царстве нашем видеть тебя снова в родительском доме. У нас под Калугою места дивные, даже государь Алексей Михайлович по молодости однажды приезжал к нам на заячью охоту.

– Помню тот случай, потому как был в свите великого государя. Идем, княжна Лукерья, примешь баньку, переоденешься, да и к обеденному столу прошу. Думаю, тебе есть что еще порассказать из своей чудной жизни. Особливо мне хочется узнать побольше о воровском атамане Стеньке. Надо же, как тряхнул Московским царством!

Проводив княжну Лукерью до ее светелки, князь Иван Богданович прошел снова в свой кабинет, где с тысячью вопросами на кончике языка поджидал его дьяк Ларион. Князь Иван Богданович, хмуро отмахнувшись от возможных расспросов, повелел:

– Покличь ко мне холопа покойного воеводы Алфимова Афоньку! Он в свое время сказывал мне что-то про девицу при походном атамане Ромашке. Не о княжне ли Лукерье речь? По нынешним смутным временам никому нет веры на слово, без доброго сыску. Ступай, Ларька! Не вышло бы и у нас с княжной какого срама, иначе скажет обо мне великий государь Алексей Михайлович: воистину говорят, дурак с дураком сходятся, друг на друга дивятся! В диво сказка княжны Лукерьи, да не на грош ли правды в ней?

Вечером отдохнувшая и успокоившаяся за себя княжна Лукерья долго молилась перед иконой Божьей Матери, тихо, шепотом просила заступницу помочь ей как-то ускользнуть из-под твердой руки воеводы Милославского, чтобы снова вернуться к любимому мужу Михасю, чтобы снова увидеть синеглазого заботливого Никиту Кузнецова, самарских стрельцов, отважного преданного побратима Романа Тимофеева и Ибрагимку, а ночью ей привиделся красочный и какой-то вещий сон…

Видит она себя как бы со стороны. Вот едет молодая княжна Лукерья по длинной березовой аллее, и солнце, вставая из-за горизонта, слепит глаза, играет дивными бликами в золотых царских палатах, а она уже не на коне, а в карете, одета в роскошный наряд, в драгоценных украшениях покойной матушки княгини Анны Кирилловны, вот она неспешно идет в окружении царских ближних на прием к царю Алексею Михайловичу. Распахиваются резные двери, и она видит царя на троне… Прошло много лет, а Алексей Михайлович все такой же, как и тогда, в их имении, когда еще при жизни князя Данилы приезжал на охоту: темно-русый с красивой, сединой тронутой бородой, широк в плечах, с румяными щеками, и только большой живот придавал царю вид грузного, тяжелого на подъем человека, которому еще далеко до старости…

– О чем хлопочешь, княжна Лукерья? О чести ли покойного родителя, о месте ли службы брату Ивану? Сказывай, – и улыбнулся ласковыми добрыми глазами.

Княжна Лукерья с бьющимся от страха сердцем хлопочет о помиловании:

– Спаси, батюшка царь Алексей Михайлович! Спаси от виселицы неминучей… – и на колени падает перед троном, лица государя не видит, только из-под парчового наряда видны шитые золотом сафьяновые голубые сапожки государя.

– Да кого же, княжна Лукерья? Кого спасти, сказывай, голубушка! Отказа тебе не будет ни в чем!

Кого спасти? Княжна Лукерья силится вспомнить – за кого, за чью жизнь пришла хлопотать – и не может! Знает – дорогому человеку грозит лютая беда, но кому именно? В надежде вспомнить, она осматривается вокруг и среди бояр в злаченых одеждах вдруг видит Афоньку. Лукерья с тем Афонькой ни разу не виделась, но по рассказам самарян хорошо представляла себе бывшего воеводы Алфимова холопа – высокий детина, с бычьей шеей, с усами, но без бороды, со злыми желто-зелеными глазами. И злорадный, как у вурдалака, оскал крупных редких зубов. Холоп стоит, левой рукой подбоченясь, стоит с недоброй ухмылкой, правую руку на рукоять большого топора оперши. И вдруг воеводский холоп, невесть как попавший в царские хоромы, выступает из боярского ряда на два шага и кричит громовым голосом, оглушая княжну и самого государя, который даже уши прикрыл ладонями:

– Хватайте беглую монашку! Она в воровской шайке Стеньки Разина на видном месте сидела!

Княжна Лукерья вскрикивает, с неимоверным усилием бежит к распахнутому окну. За спиной тяжелый топот грубых сапог холопа и его радостный крик:

– Не уйде-ешь! Попалась, воровская пташка! Отольются вам горькие слезы моего батюшки – воеводы Ивана Назаровича!

И вдруг из-за колонны навстречу Афоньке метнулся кто-то в стрелецком кафтане, за своей спиной княжна Лукерья слышит звон стальных клинков, она вскакивает на мраморный подоконник и кидается вниз, издав вопль отчаяния… Упасть не успела – проснулась с трясущимися руками, с мокрым от пота лбом.

– Ох, Господи! Привиделось такое… – Княжна Лукерья поднялась с горячей постели, краем одеяла вытерла лицо, шею. – К чему такой вещий сон? И кого я просила у царя помиловать? Ведь никто из моих друзей не попал в руки палачей? Надо же, приснился холоп Афонька, которого я и в глаза не видела. – Силилась вспомнить, кто, спасая ее, набросился с саблей на воеводского доглядчика, как будто это имело для нее теперь какое-то значение. Но лица своего защитника она и во сне не видела. Посидев на постели с минуту, княжна Лукерья снова откинулась на подушку, сон быстро смежил ее уставшие заплаканные глаза.

* * *

Михаил Хомутов натянул повод, попридержал коня, рядом с ним остановился и Никита Кузнецов, а позади десяток их давних друзей – самарских стрельцов.

– Почудилось, аль вправду кто-то лесом шел, от Надеина Усолья? Послушаем, может, воеводский дозор где-то притаился, – и сотник спешно снял со спины пищаль, изготовился к стрельбе. Осенний лес, оставленный перелетными птицами, безмолвный и осиротевший, с полуголыми от листопада деревьями, похоже, как и люди, весь насторожился, а потому так чутко реагировал и на одинокое в отдалении воронье карканье, и на звонкий треск сухостоя под ногами крадущегося в кустах человека.

Молчаливый, острый на слух Гришка Суханов вытянул правую руку чуть вперед и в сторону от тропы, негромко обронил:

– Там, неподалеку, слышали, опять хрустнуло.

– Я сейчас погляжу, а вы ждите тут настороже, – дюжий Еремей Потапов слез с коня, взял пищаль в руки и пошел в кусты, обходя встречные толстые деревья и поваленный валежник. Через минуту, не более, послышался его густой бас:

– Стой! Куда метнулся? От пули не убежишь!

В ответ чей-то надтреснутый от испуга хриплый голос:

– Побойся Бога, служивый! Нешто я злодей, чтоб от стрельца бежать! По нужде с тропы сошел…

– А нужда приспичила, как только топот наших коней услышал, верно говорю? Подвяжи портки и идем. Врать учнешь, казацкой плетки отведаешь, сам спознаешь, что кнут не мука, а наперед наука! Живее ногами переступай, не к могилке своей покудова ведет эта тропинка тебя, мужичок! Ежели не воеводский доглядчик, то вешать на кривом вязе не станем!

Вновь послышался треск сухого валежника, и впереди Еремея показался небольшого росточка мужик с нечесаной рыжей бороденкой, в сером потертом кафтане, опоясанном новой бечевкой. Завидев Михаила Хомутова, мужик проворно сдернул с облысевшей и взмокшей от ходьбы головы суконную мурмолку, поклонился, не дожидаясь спроса, заговорил первым, то и дело покашливая в черный от работы на земле кулак:

– Признал я тебя, сотник, признал… К тебе и спешил в Теплый Стан из Усолья с горькими вестями.

– Говори, – приказал Михаил Хомутов, невольно сжимаясь в комок – наверняка о Луше что-то знает! И он признал Фадея – тот жил почти в соседях, через два двора от домика, где размещался в Усолье он с Лушей.

– Видел я, как белоярский стрелецкий голова Козинский увел твою женку Лукерью на струг. А до того долго говорил с ней о чем-то. По его же повелению для Лукерьи взамен утерянной в лесу искали женскую шапку, так моя Пелагея ей свою заячью шапку отдала. Когда проходил тот стрелецкий голова с твоей Лукерьей мимо моей изгороди, слышал я, как он сказал ей: «Не страшись, княжна Лукерья, с великим бережением отвезут тебя в Синбирск, там и предстанешь перед князем Иваном Богдановичем». На что Лукерья ответила: «Он видел меня десятилетней девочкой, аль чуток постарше. Но уверена, признает во мне дочь князя Данилы Мышецкого, поможет возвратиться в Москву…» Фадей прикрыл озябшую голову мурмолкой, поскреб заросшую щеку, умолк – сказал все, что знал и с чем шел к стрелецкому сотнику: княжна Лукерья, проживая в Надеином Усолье, успела вылечить его сынишку от надоедливых гнойников, которые почти сплошь усыпали лицо несчастного парнишки, так что он не мог хлебать даже молочную лапшу, не в силах широко раскрывать рот.

– Много ли, Фадей, воеводских стрельцов в Усолье? – уточнил Михаил Хомутов, словно с десятью друзьями можно было напасть на стрелецкого голову Козинского и отбить Лушу.

– Ни одного! – с готовностью доложил Фадей. – Повоевав с вашими казаками, Козинский и двух часов в Надеином Усолье не стоял. Должно, опасался, что вы с атаманом Романом, оправясь от ночной неразберихи, пойдете с ответным боем. Как только воеводские людишки пошли на берег Волги к стругам, так я к вам побежал. Услышал конский топот, поостерегся, вдруг это уходят дальние дозоры Козинского, чтоб не опоздать им к отъезду в Белый Яр.

– Хорошо, Фадей, возвращаемся в Надеино Усолье. Может, еще кого сыщем из живых или пораненных.

– Никого уже не сыщете, – угрюмо проговорил Фадей, снова снял головной убор и трижды перекрестился. – Твоего друга Ивашку Балаку, я сам видел, крепко пораненного, почти под руки сволокли к берегу. И еще десятка два казаков, которых воеводские стрельцы сумели повязать, увезли с собой. Остальные – кто побит до смерти, а кто убежал в лес… Эти скоро объявятся. – Полузаросшей травой дорогой Фадей привычным скорым шагом шел впереди коня Михаила Хомутова и говорил, не оборачиваясь к сотнику. – В диво мне, как дальние дозоры у протоки не приметили воеводских стругов и не подняли сполох! Прямо к околице успел подступить Козинский, тем и верх взял. Мы семьей еще спали, как вдруг под окнами пальба учинилась, едва успели детишек в погреб запихать!

В селе царил переполох, какой бывает при сильном пожаре, да не в одном, а в нескольких местах. Горело изб пять или шесть, голосили перепуганные ребятишки, бегали с ведрами мужики и молодые бабы. Напротив церкви по обочине дороги лежали несколько десятков побитых казаков, в основном недавно прибывших в отряд походного атамана Романа Тимофеева. По примеру сотника, все его стрельцы сняли шапки и перекрестились, всматриваясь в лица погибших – нет ли кого из знакомых?

– Надо позвать попа да отпеть казаков. Фадей, озаботься этим. Возьми вот рубль серебром, отдай батюшке да мужикам, которые будут предавать тела земле, – распорядился Никита Кузнецов.

– Ты прав, братка, негоже им лежать так, солнце уже припекает, – согласился Михаил Хомутов. – Поехали искать батюшку, должно, до сей поры в темном чулане хоронится…

Друзей по оружию похоронили в общей могиле на краю сельского кладбища, в погромленном трактире помянули чаркой водки и щами, собрались ехать в Теплый Стан. Никита отозвал Михаила в сторону, чтобы чужие уши не прознали о его замысле, взял побратима за локоть, доверительно заговорил, заглядывая Михаилу в глаза:

– Знаю, о чем твои думы, братка! И у меня из головы не идет княжна Луша. Что с ней? Как поступит воевода Милославский, если прознает, что она была с нами заедино? Хочу поехать в Синбирск, может, случай представится увидеть и словечком перекинуться. А ежели воевода отправит ее в Разбойный приказ под охраной, попытаюсь сделать все, чтобы выручить из-под стражи.

У Михаила брови поднялись от удивления, по лицу пробежали легкие судороги, покривив губы в страдальческой улыбке:

– Да ты что, Никита? Мыслимо ли такое делать? Только что сам из лап Милославского счастливо выбрался, а теперь сызнова к нему своей волей? Холоп Афонька, едва столкнетесь ненароком, в один миг опознает и схватит!

– Схватит ли? – сквозь зубы процедил со злостью Никита и кулак сжатый выставил в сторону Синбирска. – Скорее пулю словит! И, клянусь Богом, на этот раз не увернется, как увернулся тот раз под обрывом, когда перехватили меня и Говорухина, не дав уйти из Синбирска беспомешно. Луша спасла мне жизнь в проклятом Реште, неужто я не позабочусь спасти ее от пытошной Разбойного приказа? Ты на службе в командирах, тебе войско оставлять негоже. Иное дело – я, простой казак в стрелецком кафтане.

Михаил Хомутов и здесь не хотел уступать опасной затее друга.

– Луше покудова смерть не грозит, мне думается. Она и мне как-то говорила, что доводилось ей видеть князя Милославского в доме родителя своего Данилы Мышецкого… А как оправдаться, что была в нашем стане, сумеет. Одного боюсь, узнают, что она – беглая монашка, так сызнова заточат в монастырь. Ты же знаешь, чтобы свершить расстриг, надобно, чтобы патриарх послал прошение великому государю! А захочет ли патриарх этого расстрига? Да как на это посмотрит родная тетушка княжны Лукерьи, которая сама же и отдала племянницу в монастырь и добилась насильственного пострига? Трудно будет нашей Лушеньке, ох как трудно будет возвратиться к мирской жизни! Но и в беглых княгинях весь век быть – невелика радость, не стрелецкая она дочь – княжеская! – Михаил Хомутов помолчал, заглушая томную боль в груди, о другом заговорил. – Жалко казаков с Ивашкой Балакой! Вызверится на них царев родственник, показнит люто. Но сил у нас мало, чтобы отбить друзей из-под стражи московских стрельцов.

– И все же рискну я пробраться в Синбирск, хотя бы в острог, в кремль к князю не полезу, ну его к лешему, – усмехнулся Никита, чтобы сгладить тягость этого разговора. – Теперь вокруг тьма людишек разных бродит, войной со своего места спугнутых. Переоденусь нищим, авось, Бог поможет… Тебе, Миша, повторяю, от войска и походного атамана отбиваться нельзя, а мне – можно.

Видя упорство Никиты, да и сам в душе одобряя его решение помочь Лукерье ускользнуть от страшного спроса в застенках Разбойного приказа, Михаил вдруг вспомнил:

– Сказывал мне наш синбирский друг Тимошка Лосев, что в Лаишеевской слободе, которая от города верстах в семи стоит, оставлена Василиса, младшая сестрица синбирского стрельца Федьки Тюменева, а тому Тимошке невеста или женушка, уже не помню точно. Попробуй по темному времени сыскать двор родителей Тимошки, передай им добрую весть, что их сын жив и сошел на Дон вместе с атаманом Степаном Тимофеевичем. У них и обрядишься в нищеброда. К Федьке Тюменеву на двор не лезь с известием, что Тимошка жив, наверняка дом его под присмотром воеводских ярыжек глазастых. Послать с тобой кого-нибудь в подмогу?

– Ежели Еремка согласится, взял бы его, – малость поразмыслив, высказал свое пожелание Никита. – Хотя и у него трое детишек…

– У кого их нет, детишек, – выговорил Михаил и тут же с горечью добавил: – Разве что у меня одного, да еще у безусых Васьки и Ивашки Перемысловых. – Михаил повернулся в седле, подозвал Еремея Потапова. Тот молча подъехал, внимательно выслушал сотника, который негромко сказал: – Надо ехать в Синбирск, Ерема. Вдруг какой способ сыщется выручить Ивашку Балаку да иных казаков. Согласен ли?

– Чего же не съездить, Миша? – простовато ответил Еремей, словно отправлял его командир не к воеводе в пасть, а на Усу порыбачить ради вечерней свежей ушицы. – Когда собираться?

– Да прямо сей же час. Вот, с Никитой вместе, – пояснил Михаил, кивком головы показывая на друга.

– A-а, с Никитой! – обрадовался Еремей и тут же добавил, хитро прищурив чуть выпуклые серые глаза, а по оспой съеденному лицу расплылась добродушная улыбка: – С Никитой я и на Москву к тамошним боярам охотно поеду, по три ежа им всем под зад! Готов!

Михаил Хомутов снабдил друзей в путь продуктами, щедро заплатив за них Фадею, и попросил его молчать об этом, затем выехал со своими стрельцами из Надеина Усолья и только потом, когда село скрылось за лесом, остановил свой маленький отряд.

– Ну, братцы, храни вас Господь. О чем проведаете в Синбирске, сообщите нарочным в Теплый Стан походному атаману. Да берегите себя, без причины головой в петлю не лезьте! – О Луше Михаил даже Еремею не сказал ни слова – пусть не думает стрелец, что сотник посылает его на столь опасное дело ради известий о своей жене. – Дольше двух недель не оставайтесь в Синбирске. К тому времени, глядишь, и от атамана Разина будет какая ни то весточка с Дона. С Богом, да возвращайтесь оба во здравии!

Друзья обнялись, и Никита с Еремеем повернули коней вправо, через лес, чтобы стороной объехать Надеино Усолье и попасть на глухую, малоезжую лесную дорогу до Синбирска. И в ту минуту, когда спины друзей пропали за частоколом стволов осеннего леса, необъяснимая тревога вдруг подкатила к сердцу Михаила, словно видел он побратимов в последний раз.

«Может, зря уступил настоянию Никиты, да и Еремея с ним отправил, – запоздалое раскаяние не покидало сотника всю обратную дорогу до Теплого Стана. – Полезли в Синбирск, словно к проснувшемуся после спячки голодному медведю в берлогу…»

* * *

По рассказам Тимошки Лосева подворье его родителя Максима стояло чуть на отшибе от слободы, дальней оградой прямо у леса, с двумя приметными березами, высоченными и в обхват толстыми, росшими по обе стороны от ворот. Об этом Никита вспомнил, когда в густых вечерних сумерках подъехали к слободе и с небольшого пригорка осмотрелись – тихо, даже собаки не брешут, умаялись за день.

– Брр, дюже гадко быть мокрому на ветру, – проворчал Никита, чувствуя, как стынет левая щека, порченная кизылбашской пулей на базаре далекого персидского города Решта.

– Твоя правда, Никита. Это не на печке бока греть, – пробасил глухим с холода голосом большой и незлобивый – пока как следует не разозлили! – Еремей Потапов. – Кажись, во-он та изба, с левого конца слободы! Видишь, улица с заборами и две березы приметные. Попробуем постучать в те ворота. А не откроют, я их вместе со столбами из земли выну! Такое есть желание неистребимое разогреться после ветренного дождя.

Днем, на подъезде к слободе верст за десять, их накрыла холодная осенняя туча, вымочила до ниточки и основательно расквасила дорогу – и то благо, что дорога травой проросла из-за того, что по смутному времени по ней мало кто ездить отваживается.

– Ворота ломать не станем, Ерема, хозяину изрядные хлопоты причиним, – поостерег Никита друга – знал, что Еремей, попроси его об этом, и в самом деле может завалить ворота, если они не совсем новые. – Лучше со стороны леса давай подкрадемся, через загородку из жердей перелезем, пройдем неслышно к дому. Торкнемся в окно, чтоб на всю слободу не сотворить собачьего переполоха.

– Ну, ин пусть по-твоему будет, Никита, – тут же согласился Еремей, левой рукой похлопал по шее коня, который пофыркивал, торопясь в теплую конюшню.

На бережливый стук в ставни ответили не сразу – пожилой мужик, уже успевший повидать первый сон, хрипло и боязливо спросил:

– Кого Бог принес в такую пору? Нут-ко, назовись! – и для острастки пристукнул в толстую дверь чем-то тяжелым.

– Из-под Самары мы, Максим, с доброй вестью от твоего сына Тимошки. Впусти и укрой двух от недоброго глаза, – Никита ответил как можно тихим голосом, но его за дверью расслышали. Громыхнула тяжелая задвижка поперек двери, потом звякнул железный крюк – и на пороге, в длинной исподней рубахе, босоногий и бородатый, предстал хозяин двора Максим Лосев, бывший синбирский стрелец. Не выпуская из рук полуторааршинной задвижки из крепкого вяза, Максим пытливо вгляделся в темные фигуры, одетые в стрелецкие кафтаны и с оружием, неуверенно посторонился. На круглом без морщин лице появилась приветливая улыбка – попервой подумалось, должно быть, что это московские стрельцы воеводы Милославского нагрянули по Тимошкину душу…

– Входите, гости поздние, сейчас лучину запалю, – поставил в угол запор, на дверь накинул только крюк.

– Не делай этого, Максим, – так же полушепотом попросил Никита. – Лучше заведи в твои постройки наших коней. Мы их у изгороди оставили, в густом орешнике. Не приметил бы коней кто из соседей, спрос начнется – чьи кони, да кто на них ездит.

– Тогда подождите меня здесь, на крыльце под навесом, я живо управлюсь, только малость приоденусь.

Максим проворно всунул босые ноги в сапоги, накинул на плечи армяк и через вспаханный огород тропинкой прошел к дальней изгороди, покопошился недолго, вынул и опустил концы двух жердей, потом нашел в орешнике укрытых коней и под уздечки провел их в сарай, где, почуяв чужих, заволновался хозяйский конь.

– Стой, Баюн, стой, не полошись! Свои пришли, тебе тесно не будет! – Слышно было, как Максим ласково похлопал коня по шее, успокаивая, потом возвратился и так же неспешно восстановил жерди на прежнее место.

– Ну а теперь прошу в дом. Женка моя Федора спит – туга на уши совсем стала, а сношенька Василиса, ваш стук прослышав, вскочила на ноги – каждую ночь Тимошку ждет домой. Ждет, а сама страшится, что ухватят его и на дыбе заломают, как то случилось со многими синбирскими стрельцами, которые пристали к войску Степана Разина. И наш сродственник, Василисушкин братец Федька, невесть в какие края в бега ударился, потому как среди побитых и полоненных синбирян его не сыскали. – Максим на ощупь нашел дверную ручку в горницу, открыл дверь, пропуская гостей: в правом углу робко трепыхнулся огонек лампадки перед иконами, а слева, у большого обеденного стола, накинув на плечи шугай[24] из красного ситца с рукавами и с круглым отложным воротником, в голубом кокошнике стояла белая, как молоко, Василиса. Увидев чужих стрельцов, с саблями, пищалями и с бердышами в руках, она вскрикнула и часто-часто закрестилась.

– Не полошись, дочка, не за тобой и не за мной пришли служивые. От Тимохи нашего с доброй вестью, – поспешил успокоить перепуганную сноху Максим. – Проходите, стрельцы. Ставьте бердыши и пищали в угол, около печки, пущай сохнут. Кафтаны снимайте, мы их у печки над горячим духом развесим. Ужинать хотите?

– Спаси Бог, Максим, не голодны, – поторопился отказаться от еды Никита Кузнецов, чтобы не беспокоить хозяина. – Вечером, как подъезжали к слободе, на конях перекусили.

– Что? Что с моим Тимошей сделалось? Где он теперь, не ранен ли в той страшной ночной драке у города? – заговорила Василиса, загораясь румянцем на полных, с ямочками, щеках, видя, что глаза у гостей добрые, не злобивые. Особенно вон у того, высоченного и стеснительного молодца со следами оспы на лице.

– Тимоша ваш жив и состоит при самом атамане Степане Тимофеевиче, – поспешил успокоить Василису Никита, снимая тяжелый от влаги кафтан и отдавая его хозяину избы. – И братец твой старшой Федор не невесть где скрывается, а вместе с нами в одном струге отходил к Самаре, а теперь оба при атамане Разине в большой чести пребывают.

– Господи, спасибо тебе, уберег мужа и братца, – прошептала Василиса и смахнула с ресниц крупные слезы радости.

– Сам-то Степан Тимофеевич каков? – спросил Максим, разложив оба стрелецких кафтана на теплой лежанке. – Тутошние попы растрезвонили по церквям перед народом, что бит едва ли не до смерти атаман и побежал без памяти на Дон, бросив своих казаков на волю воевод царских. Так ли? – Максим достал из печки вечернее кипяченое молоко в чугунке, налил гостям в деревянные кружки, отрезал по ломтю ржаного хлеба. – Хоть и перекусывали, да теперь час поздний, лишне не будет перед сном, а потом устрою вас спать на сеновале. Там будет бережнее от лихого подгляда – в дом могут соседи зайти, в наших роскошных «боярских» хоромах серой мышке и то спрятаться негде. Так каков атаман наш? – снова повторил вопрос Максим.

– Степан Тимофеевич и вправду ранен, но память не терял. Теперь под Самарой, собирает ратную силу сызнова идти на боярство, – ответил Никита, прихлебывая теплое и сладкое молоко: про уход атамана на Дон решил Максиму не говорить пока.

Еремей ел молча, поглядывая то на хозяина избы, то на красивую Василису, которая успокоилась доброй вестью о муже и брате, села за стол, оперев голову на обе руки.

– Ну и слава Богу, – перекрестился на иконы Максим. – Поели? Теперь вот вам два рядна укрыться, душегрейки под голову, забирайте оружие и идемте на подворье. Рядом с конюшней у меня добротный сеновал – есть окошко поглядывать за улицей и дверца с чердака в сторону леса. Всякое может случиться, так чтоб была возможность уйти в лесную глухомань… Пригните головы, здесь не так высока притолока. Нащупайте, вот лесенка на чердак, а там сено. Устраивайтесь, а поутру я приду с завтраком, тогда и о деле поговорим.

Максим бережно, чтобы не скрипнула в ночной тиши, прикрыл за собой дверь, потоптался на крыльце, поверх забора поглядывая на темную, в лужах, улицу, успокоился и пошел в дом.

Никита и Еремей поднялись наверх, подняли за собой и лестницу на всякий случай, с наслаждением вытянулись на душистом сене, подложив под головы душегрейки и укрывшись каждый своим рядном.

– Догадлив наш хозяин, живо смекнул, что не ради известия про Тимошку прибыли мы к Синбирску, – тихо пробубнил Еремей, умащиваясь поудобнее. – А Василиса и вправду хороша, будто из старой сказки царевна… Тяжко будет Тимошке без такой красавицы, затоскует!

– Прибежит и Тимошка домой, как страсти со временем поутихнут, но дадут ли ему спокойно дома жить? Могут и сослать невесть в какие края, ежели и вовсе не четвертуют. Сыщутся видоки, огласят стрельца, что это он срубил напрочь стрелецкого голову Гаврилу Жукова при взятии казаками синбирского острога. – Никита лег поближе к окошку – спать будет чутко, чтоб успеть сбежать из сеновала, если послышатся чужие шаги по размокшей улице. – Душа болит, живы ли еще наши воеводой ухваченные казаки с Ивашкой Балакой? И сумеем ли как с ними свидеться, себя не выдав прежде срока?

– Свидимся, ежели только они не в подземелье у воеводы в кремлевской пытошной. Из того подземелья только тебе, везучий, чудом удалось уйти, – ответил на размышления Никиты Еремей, вздохнул.

– Не ушел бы, не будь Тимошка таким смышленым, – отозвался Никита, а про себя, быстро засыпая, успел подумать: «Не иначе как Лушин заговор помог… А теперь сама у воеводы Милославского. Каково тебе, княжна наша милая? Поверит ли воевода, что ты дочь князя Данилы Мышецкого, а может, ломает на дыбе твое дивное тело этот старый черт? Ништо-о, даст Бог, свидимся скоро, а там, глядишь, какой ни то счастливый случай выпадет… Княжну Лушеньку повидать и словечком обмолвиться да поклон от Миши передать… Странная у них жизнь получается – живут на миру невенчанными. В Самаре не успели обвенчаться, а по казацкому обычаю – вокруг дерева, вместо амвона, Лушу за руку не поведешь, ей надо в церкви обручальное колечко на пальчик надеть… Параня, молись, чтобы Господь удачи нам послал. Надо же, Еремка храпит, как у себя дома на просторной лавке…»

Максим Лосев заскрипел воротами сеновала очень рано, едва разнеслись над селом последние ночные петушиные переклики и чуть заалело на востоке. Никита спустил лестницу, с трудом растолкал безмятежно похрапывающего Еремея.

– Вот, стрельцы, позавтракать принес – хлеб, сало, соленые огурцы. – Хозяин бережно, чтобы не уронить на солому, развязал белую тряпицу, в которой принес еду, расставил ее на донышке перевернутой бадейки, из которой поил лошадей. – Ешьте и о деле сказывайте. Не иначе как в Синбирск вам надо, так?

– Так, Максим, – без утайки сознался Никита, а Еремей с набитым ртом лишь кивнул головой, прищуривая круглые глаза. – Ухватил стрелецкий голова Козинский в Надеином Усолье некоторых наших казаков и отправил к воеводе Милославскому. Теперь вот идем искать счастливого случая выручить своих товарищей.

Максим крякнул, покрутил на пальце правый ус, исподлобья пытливо посмотрел на стрельцов, подумал: «Под стать голодному волку сами лезут в капкан», – но вслух сказал иное:

– Мудрено будет это сделать. Воевода Милославский лютует пуще бешеного пса. Его ярыжки вымещают злость на посадских за то, что были биты и дворы у иных пожгли в день взятия города… И вас могут опознать, хотя… – и Максим умолк. Обдумывая какую-то пришедшую мысль, почесал непокрытую, облысевшую с темени голову.

– Говори, хозяин, – подбодрил его Еремей. – Любой добрый совет готовы выслушать и обмозговать.

– А мы вот что сотворим с вами, стрельцы, – понизив голос до шепота, ответил Максим и склонился головой к голове Никиты. – Намедни был указ от синбирского воеводы, читал нам тот указ его верхоконный посыльщик… – Максим шептал, а Никита и Еремей вникали и радовались, потирая руки от верной идеи, которая пришла на ум хозяину так кстати.

– Уразумели? – спросил под конец Максим. – Гоже так сотворить?

– Добре придумано, должно получиться! – похвалил Никита и дружески похлопал Максима по колену.

– Тогда допивайте квас и – едем! – Хозяин дома улыбнулся, собрав под усами мелкие вертикальные морщинки. – Воз уже готов, и сено я наложил спозаранку, пока вы еще спали.

Быстро поев и помолившись перед опасной дорогой, Никита и Еремей, переодетые в мужицкие армяки из толстого сукна и надев на головы потертые мурмолки, крадучись выскользнули из двери сеновала к возу, легко влезли внутрь. Максим закрыл лаз свежей охапкой сена, сердито прикрикнул на лошадь, чтобы стояла смирно, сноровисто увязал пахучее сено гнетом. Стрельцы слышали, как он отворил ворота, воз тронулся, под копытами коня зачавкала размокшая дорога.

– Поехали! – прикрикнул Максим после того, как затворил ворота и взобрался на переднее сиденье воза. – Кругом тихо, окромя голосистых петухов, ни души. Хотя нет, вона из проулка еще воз показался! – Максим говорил довольно громко, чтобы стрельцы слышали и сидели тихонько. Через несколько минут Максим с нескрываемой радостью в голосе – да и было отчего: обозом ехать куда сподручнее, нежели одному! – окликнул односельца:

– Добрый день, Фролка! И ты решил не тянуть дела по воеводскому указу? Добро, вдвоем веселее скрипеть колесами в такую рань! Выезжай на большак, и я следом за тобой.

Невидимый стрельцам Фролка, надсадно прокашляв, издали ответил, перекрывая нещадный скрип немазаного воза:

– Пока не так холодно, надо съездить в город. На околице, вона, видать уже, меня дожидаючи, стоят с возами Агафон и его сосед Кузьма. Сговорились ехать кучно, даже вилы прихватили, чтоб от лихих людишек на дороге отбиться, коль ненароком из лесу выскочат и похотят побрать у нас все, что сыщется!

– Добро! – хохотнул Максим. – И я не с пустыми руками свое подворье оставил! Хотя и брать-то у нас нечего, окромя вшивых кафтанов. Да этим разбойникам и кафтаны в зиму сгодятся!

Стрельцы смекнули, что разговаривать им даже вполголоса весьма опасно, затаились на дне воза и ехали так более часа, покачиваясь вместе с сеном на колдобинах телегами разбитой дороги.

– Эге-е! – подал голос Максим Лосев. – Никак Синбирский кремль показался! Туман ветром сносит на Волгу, небо прояснивается, и дождь не моросит! Фролка, никак к сторожевой заставе приехали?

Впереди послышалось ржание чужих коней, хриплые со сна голоса – стража у городских рогаток вышла из караульного дома, пытает передних мужиков, Агафона и Кузьму, с чем и по какой нужде едут в Синбирск?

– Аль запамятовали, служивые! – возмутился со своего воза Фролка. – Третьего дня повелел воевода князь Иван Богданович везти в город сено да овса на прокорм рейтарским коням. Да сгружать все это у бывшей приказной избы на посаде!

– Из какого места едете? – переспросил басовитый караульный, а Никита усмехнулся, про себя подумал: «Важничает! Будто всех мужиков поименно знает!»

– Из Лаишеевской слободы все мы! – отозвался Агафон. – Пропускай скорее! И без того в лесу продрогли, ветрища вон какой гуляет между деревьев, не то что здесь, за волжским бугром!

По-видимому, караульным этого показалось достаточно, они убрали тяжелые рогатки с проезжей части дороги. Мужики прикрикнули на коней, и воз Максима покатил дальше, но не быстро, так как поднимались по пологому подъему. Оставив кремль слева, проехали в острог – даже через толстый слой сена проникал дым, и в носу Никиты зачесалось. Чтобы не чихнуть, он крепко сдавил пальцами ноздри и покрутил нос.

– Вот и приехали! Фролка, куда присунемся с возами? Да мы тут не первые! Вона, из других жилых мест уже десятки возов сгрудились! Ну и мы в кучу со всеми, в тесноте да не в обиде!

«Жаль, народу много, как бы кто не приметил чужаков, – заволновался Никита, левой рукой проверил, на месте ли нож в голенище сапога. – Не выпал, то и славно, будет чем отбиться при случае. А у Еремки пара пистолей под кафтаном».

Максим развернул воз. Было слышно, как он спрыгнул на землю, прочавкал по грязи к задней части воза, развязал веревку, которой был притянут продольный гнет. По-видимому, осмотревшись, тихо сказал своим постояльцам:

– Никого близко от нас нет, все уже разгрузились и уходят в посад. Вылезайте осторожно, по одному.

Никита бережно высунул голову из сена – догадливый Максим поставил воз задом к полурухнувшей стене бывшей приказной избы, – легко спрыгнул на мокрую землю. За ним с кряхтением вылез грузный Еремей и трижды громко прочихался, буркнул:

– Три ежа воеводе под зад, что пришлось, как ужу, в сене хорониться! За ворот налезло, теперь чесаться будет до самого дома!

– Укройтесь за развалинами, а как народу на улицах станет достаточно, выбирайтесь… И да хранит вас Господь, стрельцы, – прошептал Максим и даже перекрестил их спины, когда стрельцы проворно шмыгнули за обгоревшую стену.

Выгрузив сено, Максим вслед за своими слобожанами отъехал, уступив место другим крестьянам, но синбирского посада сразу не покинули, решили походить по лавкам и кое-что прикупить, благо, от Никиты Кузнецова Лосев получил мелкими деньгами почти пять рублей. Увидев такое богатство, Максим поначалу смутился, стал было отговариваться, что за постой он таких денег взять от стрельцов не может, совесть потом замучает.

– Бери, Максим! Порешим так, что это тебе жалованье от Степана Тимофеевича за верную службу Тимоши, – нашелся Никита, почти силой вложил монетки в широкую ладонь мужика.

– Ну-у, коли Тимошино жалованье, то и взять не зазорно, – уступил Максим и теперь шел в рыбный ряд поторговать копеек за двадцать приличного осетра…

Почти следом за Максимом и Фролкой из своего укрытия выскользнули самаряне, смешались с толпой приезжих и пошли к торговым рядам города, которые, к счастью, почти не пострадали от недавнего сражения в остроге.

– Не наткнуться бы сызнова на Афоньку, как наткнулись вы в прошлый раз с Игнатом Говорухиным на волжском берегу под кручей, – высказал опасение Еремей, бросая тревожные взгляды по сторонам из-под надвинутой на брови темной суконной мурмолки. Его широкоскулое в оспинках лицо слегка порозовело, выдавая внутреннее волнение. – Вот кабы того Афоньку ненароком встретить одного да в темном углу, вот тогда загнал бы я ему три ежа под зад!

– Не опасайся, Ерема! Афоньке и в голову не придет, что мы отважимся влезть в Синбирск. Но ради бережения будем поглядывать, нет ли поблизости рослого детины. Тот пес воеводский к чему-то один глаз черной тряпицей перевязывает. Должно, чтоб самаряне не враз его признали. Но его песью морду…

Никита не успел договорить – на улице перед торговыми рядами появился воеводский глашатай и громко объявил, чтобы все синбиряне и приезжие в город мужики, нисколько не мешкая, шли за город на поле, где еще совсем недавно стояло войско атамана Разина.

– А что на том поле нам делать? Сено косить – так казацкие кони всю траву истоптали, до следующей весны не встанет! – послышался не совсем приветливый голос из мужицкой толпы. – Аль туда нынче торг велено перенести?

– Дурья твоя башка! – огрызнулся глашатай, огладил пышную рыжую бороду и добавил: – Словили воров Стеньки Разина, на стругах от Белого Яра привезли!

– Так нешто крестным ходом с хоругвями велено их встречать? – громко засмеялся кто-то из синбирян, прячась в толпе за спинами других, чтоб приказные ярыжки не приметили и не поволокли в пытошную дознаваться, не тайный ли разинский доброхот так-то высмеивает воеводский указ? – Что же попы наши в колокола не звонят? Аль спят еще на пуховых перинах?

– Не встречать, дурья твоя башка, а провожать в ад! – озлясь, огрызнулся глашатай и пристально начал всматриваться в толпу перед собой, словно хотел приметить, чей рот раскрывается шире всех. – Воевода князь Иван Богданович казнить их повелел, ни минуты не мешкая! Кто будет в городе замечен, а не выйдет в поле, с того воевода князь приказал взять тройной оброк со двора! Чешите теперь свои пареные репы, горлопаны сермяжные!

– Ох, ты-ы! – схватился за голову ближний к Никите мужик без малого в сажень ростом и в штанах, штопанных на коленях. – Тройной оброк! Да это же надо продать осьмнадцать баранов альбо десять пудов свинины! – И засобирался: – Ванятка, сынок, сиди на возу, стереги поклажу, а я – в поле…

Еремей, улыбаясь какой-то дикой улыбкой, скорее всего, вызванной приступом ярости, сдавил руку Никите так, что тот поморщился от боли, прошипел:

– Тише ты, медведище, кость хрупнет! Вона как спешит клятый воевода! И ночи не желает ждать… Идем, хоть глазами издали простимся с нашими казаками… Эх, теперь бы сюда нашу сотню конных стрельцов да ударить в сабли на воеводу…

– Тут нашей сотни маловато будет! Вот кабы тыщи с три донских да яицких казаков грянули – зачесалось бы у воеводы не одно место, на котором за столом сидит, три ежа ему под зад! – проворчал Еремей, тяжело ступая следом за легким на ногу Никитой.

В поле перед острогом еще недели две тому назад повелел воевода князь Милославский соорудить просторную, в два ряда двадцать столбов с перекладинами – «семейную», как любил он теперь поговаривать, виселицу. Пообок поставлены были плахи и колеса – кому головы рубить, а кого и того лютее – четвертовать принародно. Вот и в этот утренний час было приказано собрать всех посадских людишек, чтоб могли зрить и прочувствовать достойные наказания ворам и разбойникам из войска государева изменника Стеньки Разина, набеглого с Дона атамана.

Величаясь, верхом на белом коне, в окружении московских стрельцов и конных рейтар, с усмешкой и без всякой тени сожаления на лице смотрел князь Милославский, как волокли со стругов повязанных и окровавленных пленников. Ивана Балаку вели под руки свои же товарищи – голова, грудь и правая нога залиты кровью, которая и по сию пору при резких движениях сочилась из перевязанных кое-как ран…

– Ох, Господи, – всхлипнула неподалеку от самарян посадская женка, не побоявшаяся накинуть на голову темный платок в знак траура. – Хоть бы лицо человеку умыли перед смертью, ироды!

У Никиты от нервного напряжения кровью налился шрам на левой скуле: вот-вот, казалось, вскроется и так же закровоточит старая рана.

– Не подступиться, – скрипел зубами рядом насупивши брови Еремей Потапов. – Ишь, тройным кольцом окружили, ближе полусотни саженей не подпускают! Эх, Иван, Иван, лучше бы тебе было там головушку потерять, в сече, нежели на плахе… воеводе в радость!..

Посчитал воевода пленных, покривил губы, недовольный таким малолюдством изловленных разинцев – куда как мало воров ухватил Афонька Козинский! Кабы за сотню побрал – то-то на шатких синбирян нагнал бы он страху!

– Начинайте! – крикнул зычно воевода и в стременах привстал, чтобы лучше были видны гримасы боли и отчаяния на лицах приготавливаемых к казни разинцев. Из толпы пленных выхватили троих и кинули на плахи, палачам в черных колпаках, а Ивана Балаку дюжий палач ухватил за связанные руки и поволок к колесу четвертовать. Остальных погнали к виселицам. Перед ними проковылял с крестом в трясущейся руке старый седой поп, что-то бормотал, здесь не слышно было, должно, отпускал грехи земные. Казаки целовали крест и покорно подставляли головы под петли.

Иван Балака, когда поп что-то невнятно проговорил и ткнул ему в губы распятие, словно очнулся от тяжкого сна, вскинул голову, посмотрел на собравшийся люд синбирский, который притиснул стрелецкое окружение почти на тридцать саженей к виселицам, потом зло всмотрелся в самодовольное лицо князя Милославского, подбоченившегося в седле, остановил взор на стоящих под виселицами товарищах, которых он и в лицо толком не успел запомнить, крикнул во всю силу груди:

– Прощайте, казаки-братки! Пометит воеводам-псам атаман Степан Тимофеевич! Придет еще час расплаты…

Князь Иван Богданович вздрогнул от этого отчаянного крика, нервно взмахнул рукой, скомандовал палачу:

– Секи руки у него, Афонька! Чего мешкаешь!

Иван Балака уперся и не давал палачу себя положить спиной на огромное колесо. К Афоньке на помощь кинулись трое сподручников, опрокинули Балаку.

– Придет еще час поквитаться за все наши муки… А-а-а!

Афонька сноровисто, будто ветки поваленного дерева в лесу, отсекал Балаке сперва руки, потом ноги, недолго, любуясь муками жертвы, постоял над закаменевшим от страшной боли лицом Ивана, вскинул над головой широкий окровавленный топор и… последний удар!..

Дико заголосила сердобольная женка в толпе синбирян, тут же откликнулась другая, третья, и вот уже нестерпимый жуткий вой накрыл все поле перед острогом.

В толпе конных рейтар за спиной воеводы произошло какое-то замешательство – с коня едва не упала какая-то знатная, в костюме для верховой езды дама. Никита, которого трясла нервная дрожь, впервые за время казни пристально посмотрел на воеводское окружение и не поверил своим глазам! – воевода самолично успел подхватить сомлевшую от пережитого ужаса княжну Лукерью Мышецкую, потом тронул своего коня шпорами и спешно, вместе с княжной, поехал в сторону кремля, что-то выговаривая спутнице…

– Боже мой! Да это же Луша, женка нашего сотника! – изумился Еремей, заметив взгляд Никиты. – Неужто переметнулась?

– Не переметнулась, а спаслась, – тут же поспешно успокоил друга Никита, дернул его за рукав, чтобы тот не выдал себя этим опасным разговором. – Ее стрельцы Козинского, как знаешь, ухватили в Надеином Усолье. Видишь, воевода признал ее как княжну Мышецкую. Ты о другом помысли, Ерема! Воевода палача огласил, крикнув ему: «Афонька!» Ты смекаешь, кто обрядился в личину палача?

– Не иначе, как самарского воеводы Алфимова пес! Эх, свернуть бы ему башку напрочь да на осокорь под кручей Волги кинуть, три ежа ему под зад!

– Идем, – тихо отозвался Никита, и они вслед за синбирянами двинулись вдоль ряда виселиц к острогу, взглядом прощаясь с повешенными товарищами. Возле казненных оставались только палачи и стрелецкая стража. И в тот момент, когда Никита был шагах в пятнадцати от Афоньки, их взгляды неожиданно схлестнулись. Словно не веря самому себе, Афонька сдернул с головы черный с прорезями для глаз колпак, по сытому лицу поплыла злорадная усмешка. Он узнал Никиту Кузнецова, одного из главных самарских заводил бунта и виновника смерти его хозяина воеводы Алфимова.

Как это произошло, Никита и сам не успел осознать – он одним движением выхватил из-за голенища легкий персидский кинжал, рука взметнулась вверх, сильный бросок – и Афонька замер, чуть откинувшись телом назад, а ладонями охватил желтую костяную рукоять смертоносного оружия. Доброхотный палач с хрипом опрокинулся на окровавленные обрубки своей жертвы…

– Бежим, – сбоку от Никиты охнул от неожиданности Еремей, но на беду им один из стрельцов успел заметить этот бросок, бабахнул выстрел из пищали, Никита со стоном, перекосив лицо от боли, повалился под ноги Потапова.

– О-о, Господи, случилось – он побил меня! Грудь, он пробил меня насквозь… Ерема…

Еремей на миг опешил и от близкого выстрела, и от вскрика Никиты, кинулся к другу, но Никита понял, что ему уже не уйти, резко оттолкнул его и прохрипел сквозь кровь, которая пошла изо рта, пачкая левую щеку. И на серый кафтан из черной дырочки потекла струйка дымящейся горячей крови, окрашивая ладонь Никиты, который пытался таким способом удержать ее…

– Беги, Ерема… Передай Мише, что видел. Беги! Меня не спасешь и сам погибнешь. Стрельцы бегут…

«Вот и конец мне… Лушенька, конец, – чувствуя, как с каждой секундой огонь в груди ширится, подбираясь к колотившемуся в надрыве сердцу. – Клятый Афонька, взял в размен и мою душу… Прощай, Параня, детишки…» Широко раскрытые глаза Никиты глядели в серое, облаками затянутое небо, потом откуда-то издалека послышался нежный колокольный перезвон, и под этот затухающий звон небо постепенно окутывалось мраком, а потом как-то враз стало черным-черным, словно его укрыло огромное крыло рокового ворона…

В толпе синбирян началась настоящая паника. Стрельцы, не разобравшись, в чем ее причина, открыли стрельбу – кто поверх голов, а кто и по людям. Еремея кто-то со всей силы пихнул в спину, да так, что он невольно пробежал несколько шагов, стараясь удержаться на ногах.

– Бежим не мешкая! Неужто дадут тебе унести Никиту на спине? – Сквозь шум в висках Еремей распознал злой и в то же время скорбный голос Максима Лосева.

– Никита ведь там! Как же мы его оставим воеводским палачам? – делал попытки сопротивляться Еремей, с горечью сознавая, что смертный час верного друга Никиты грянул именно здесь, на месте казни Ивана Балаки и иных сотоварищей.

– Поздно, брат Еремка! Никита сам решил так поступить. Должно, сам черт помог клятому палачу Афоньке опознать Никиту! Мне Тимоша сказывал, что тот Афонька один раз уже ловил Никиту… Так им на роду написано, чтоб и на этот раз судьба свела их лоб в лоб! – Максим почти силой волок бегущего рядом Еремея по улицам острога, петляя среди дворов из стороны в сторону. Толпа редела на глазах – местные жители, словно ласточки по гнездам перед грозой, живо исчезали в своих домах, приезжие поспешно рассаживались по возам и торопились покинуть растревоженный случившимся острог, где в любую минуту мог начаться повальный сыск. Максим Лосев укрыл Еремея рогожами, кинул сверху несколько купленных в торговом ряду овчин, пустую, в десять ведер, кадь под капусту, и вслед за Фролкой и иными слобожанами погнал коня прочь из Синбирска, где торопливо, уже в отсутствие сбежавшего попа, подручные Афоньки волокли вешать потерявшего сознание от раны самарского стрелецкого десятника Никиту Кузнецова.

* * *

Воевода и князь Иван Богданович, воротившись с поля казни разинцев, пришел в приказную избу и долго не мог изгнать из ушей этот пронзительный бабий крик. Даже чертыхнулся и тут же осенил себя троекратным крестным знамением перед огоньком лампады. Сметливый дьяк Ларион сидел уже за столом, зная, что после расправы над пленными ворами князь всенепременно поспешит известить об этом великого государя и царя Алексея Михайловича, выказывая тем, что он не сидит сложа руки, а всемерно старается поскорее покончить с бунтом в своей округе.

Так оно и случилось. Узрев, что дьяк на месте, Иван Богданович неожиданно всунул в оба уха по пальцу туго-туго, потряс ими, пытаясь заглушить несносный бабий визг.

– Сказывают примету, ежели кто порося воровал, у того три года в ушах визг стоит… Ну, да пущай видят воры и отступники государевы, что спуску им ни в чем не будет! Ты готов, Ларька? Коли так, отписывай старательно, – и начал неспешно диктовать, вышагивая размеренно от глухой стены до другой с окнами на острог, который все еще, казалось воеводе, угрожающе гудел, словно улей, в который загребущей лапой влез лохматый любитель сладкого меда. – «В нынешнем, государь, во сто семьдесят девятом году, октября в восемнадцатый день, ведомо нам, холопям твоим, учинилось, что воровские казаки, которые остались после побегу вора Стеньки Разина из Синбирска, сбираются в Надеином Усолье, а собралося их человек с семьсот. И мы, холопи твои, велели на тех воров итти синбиренину белоярскому голове Офонасию Козинскому с ратными людьми. И октября же, государь, в двадцать третий день, писал к нам, холопям твоим, Офонаська Козинский, что он, Офонаська, з белоярскими служилыми людьми, приехав в Надеинское Усолье, тех воров побил многих, а достальных разгонял, а в языцех взял двадцать человек и прислал в Синбирск…» Передохни, дьяк, да и у меня в горле запершило от этих словесов многих.

Князь Иван Богданович протопал тяжелым шагом к круглому с резными ножками столу в темном углу горницы. Там на белом холсте с вышитыми красными петухами стоял облитой кувшин с отпотевшими боками, рядом же емкая деревянная кружка с ручкой из серебра и с серебрённым опоясьем по верху края. По привычке ткнул пальцем в бок кувшина – прохладен ли квас? – налил в кружку по самый верх, отпил несколько протяжных глотков, тыльной стороной ладони вытер усы, потом скосил глаза вниз – не капнул ли на бороду альбо на парчовый кафтан.

– Ах, воры, ах, изверги некрещеные! – с нескрываемым сожалением проворчал князь Иван Богданович, с пристуком поставил кружку на стол. – Посекли моего верного холопа Спирьку. Мало не до смерти! Все плечо развалили. Поболее месяца, а то и два заживать теперь будет!

– И бобыля Игошку Иванова крепко из пищали постреляли, не скоро с одра вздымется на ноги, – напомнил дьяк Ларион, доставая из открытого деревянного ларца новое перо.

Князь Иван Богданович сызнова начал прохаживать по горнице, на слова дьяка только кивнул головой, давая знать, что про этого бобыля он хорошо помнит.

– Пиши, Ларька, далее так: «И тех взятых воровских казаков мы, холопи твои, велели всех казнить смертью, перевешав, а пущих воров четвертовать…» Прописал? Ну и до конца уже малость допиши так: «А ныне стоит тот воровской атаман Ромашка и збирается на Теплом Стану, а в зборе де с ним, вором Ромашкой, с пятьсот человек. А собрався де, он, вор, хочет итти на Сибирскую черту на Урень». Ну, будя на сей час! Надо бы побранить Офоньку, что спустил столько воров, да он отписывает, будто утекли те воры за великим туманом.

Дьяк Ларион бережно отложил в центр стола два исписанных листа, чтобы просохли, медленно поднялся, ногой подвинув тяжелый табурет, поклонился воеводе и со спросом: «Дозволения хочу испросить, батюшка воевода и князь Иван Богданович», – снова смиренно поклонился поясно.

– О чем же? – настороженно вскинул кустистые брови, отчего на высоком лбу с просторными залысинами образовались три глубоких складки. Тут же возникла недобрая мыслишка: «Учнет теперь плакать, что двор его на посаде воры пожгли, скарб похитили, а казны у меня нет, дескать, чтобы сызнова строить. И то верно, многие лучшие дворы попалили разинцы. Вона, четверть острога в углях дымится и по сей день, надобен крепкий дождь, чтоб те угли погасить окончательно…»

Но, к его великому удивлению, дьяк Ларион заговорил не о погорелом подворье, словно прочитав на лице князя его осуждающие мысли, заговорил о службе:

– Повели, батюшка воевода и князь, писать тех бобылей Ивашку да Игошку к приказной избе ярыжками земскими. Для их пропитания, да и сослужили они службу твою верно, по сказке Офоньки Козинского. Это они указали стрелецкому голове, где у воров сидел скрытный караул, тем и помогли ратным людишкам без крупного урона побить казаков. – Про себя же подумал не без злорадства: «Кабы не эти сметливые бобыли, невесть кому пришлось бы бежать из Надеинова Усолья с разбитым рылом! Могли бы и того Офоньку взять за бока, так что и до стругов своих не успел бы допрыгать с волжского крутоярья».

Иван Богданович милостиво разрешил, успокоившись, что речь пошла не о жалостливой просьбе о деньгах:

– Коль приглянулись – бери. Служить теперь будут исправно. – И снова не сдержался от упрека в сторону Афанасия Козинского. – Эх, жалость превеликая, что спустил стрелецкий голова воровского атамана Ромашку, ох и зря! Невесть какую кутерьму они со Стенькой Разиным в тех Тихих Водах ежели не нынче, так завтра подымут. – И умолк, заслышав за дверью чьи-то торопливые шаги.

В дверь торкнулся новый воеводский адъютант Трофим, сделал страшное лицо и ляпнул сдуру, напрямик, будто камнем трахнул по голове старого воеводу:

– Страшная беда, батюшка воевода и князь Иван Богданович!

«Ну вот, помянул беса к полуночи, а он и рожей своей в окно сунулся!» – невольно испугался князь, стукнул кулаком о стол.

– Какая беда, дурень стоеросовый? И не делай более такого лика, Трофимка, будто тебе бешеный вепрь всю задницу клыками располосовал! Так что стряслось? Где?

– На лобном месте разинские подлазчики убили вашего холопа и ката Афоньку! – оттараторил бедный безусый стрелец, так и не отважившись переступить порог горницы, чтобы не вызвать еще большего гнева князя Ивана Богдановича.

– Как это так – убили? – опешил на миг князь Милославский, а потом истово перекрестился. – Куда же стрельцы глядели? Этак они и меня могли беспомешно порешить!

– Тот вор-подлазчик нож метнул в Афоньку из толпы, аккурат в сердце по самую рукоять вогнал! Стрелец Андрейка Мухин из пищали выстрелил и побил вора едва не до смерти.

– Где тот вор? Неужто дали уйти? – князь Иван Богданович невольно сдвинул лопатки на спине, сгоняя холодные мурашки – будто не в Афоньку, а в него вонзился нож по самую рукоять. – Надо же! Так охамели от бесстрашия! Без опаски влезли в город, палача порешили на помосте, за своих товарищей пометили!

– Того побитого подлазчика повесили, да, сказывают, уже беспамятным от раны. Стрельцы опознали того вора, – торопливо договаривал эту страшную новость адъютант, потея пунцовым сытым лицом от волнения, словно и его была вина в том, что на поле побит этот лютоподобный одноглазый кат Афонька!

– Кто же он? И почему им оказался знакомец? – тут же уточнил князь Иван Богданович, продолжая нервно постукивать кулаком о столешницу, словно выколачивая из адъютанта новые подробности.

– Сказывают, это тот самый разинский подлазчик, которого кат Афонька уже один раз ловил под волжской кручей и приволакивал в пытошную. Афонька и на сей раз опознал того самарского стрельца Никиту Кузнецова, одного из пущих самарских заводил бунта.

– А-а, – с облегчением выдохнул князь Иван Богданович. – То славно, что вор из Самары. Я опасался, не здешние ли змеи высунулись из-под камней, норовя ужалить в спину. Ну и поделом, что повесили! Афоньку жаль, добрый был холоп, хозяину верный и по смерти. Таких людишек среди дворни теперь мало сыщешь. Повели, дьяк Ларька, похоронить Афоньку с честью. Ступай, Трофимка, хватит торчать головой в двери, словно чертополох из разнотравья красной маковкой!

Адъютант убрал из дверного проема краснощекую голову, бесшумно удалился, радуясь в душе, что воевода и князь Иван Богданович не разразился страшной бранью, как бывало то уже не раз над бедным адъютантом Трофимкой: все еще не мог успокоиться князь Милославский, что ему изменил такой верный, казалось, и услужливый Тимошка Лосев, сбежал с ворами вниз по Волге.

– Вот такие дела творятся у нас под носом, дьяк Ларька! В том и твоих ярыжек вина немалая, что просмотрели, каким способом пролезли разинские стрельцы в Синбирск! Пусти своих псов на посад, пусть пронюхают каждое подворье, а ну как еще кто из воров где ни то притаился да ждет рокового на меня часа? Денег на сыск не жалей, моя голова стоит тех денег. Уразумел?

– Уразумел, батюшка князь Иван Богданович, и сыск налажу по всей строгости, – поклонился испуганный дьяк – а ну как и на его голову падет княжий гнев, но воевода отвернулся к окну, не сказав более ни слова.

Глава 4. Побоище на Урене

1

Нервный срыв у княжны Лукерьи Мышецкой проходил тяжело и долго. Страшная казнь Ивана Балаки с товарищами, а затем и черная весть о гибели Никиты Кузнецова, которого она даже не смогла разглядеть в толпе, уложили княжну в постель почти на неделю. Одно было ей в утешение, что вешали Никитушку уже мертвого, так что жесткой петли на шее бесстрашный стрелец уже не почувствовал.

«Так вот о ком был мой недавний вещий сон!» – вспомнила, сокрушаясь, княжна Лукерья. Она стояла у открытого окна высокого терема, смотрела через стены кремля на притихший и словно полувымерший от страшной чумы острог, за острогом – поле с редкими кустами и спуск к Волге. Почти у самого обрыва на черных перекладинах бесшумно качались на ветру приспущенные веревки с петлями.

«Мало им… ждут еще жертвы», – пронеслась жуткая мысль в побаливающей все еще голове. Княжна передернула плечами, отошла от окна, окинула горницу прощальным взглядом – завтра поутру она оставит страшный Синбирск, где так некстати достигла атамана Разина роковая неудача, а Никитушка нашел свой смертный час. Большого труда стоило ей уговорить князя Ивана Богдановича отпустить ее поскорее в Москву.

– Не могу более быть на чужбине, князь Иван Богданович, – настойчиво и твердо упрашивала она хмурого синбирского воеводу. – Должно, что-то хрупнуло во мне, надломилось. А дома, ведомо всякому, и стены помогают, родной воздух лечит. Братца повидать хочется, уже столько лет не виделись. Да и тетушку успокоить, что не вовсе сгинула ее упрямая княжна Лукерья.

– Но как ехать в этакую даль, да еще и по местам, где воровских шаек поболе, чем блох на дворовой собаке! – упрямился Иван Богданович, не решаясь отпустить княжну, чтобы потом не казнить себя укорами совести, если, не приведи Господь, с нею что случится по неспокойной дороге в тысячу верст длиной.

– Так я же не одна поеду, князь Иван Богданович, – с хитринкой улыбалась княжна Лукерья, заранее прознав от болтливой дворни и от адъютанта Трофимки, что днями в сторону Корсуня отправляется московский стрелецкий полк Бухвостова в помощь князю Юрию Борятинскому. – Надеюсь, на стрельцов разбойники не посмеют сделать нападение. А по миновании мятежных городов до Москвы доеду беспомешно. Надеюсь, князь Юрий Никитич даст мне в охранение двух-трех конных драгун, чтоб воришки на постоялых дворах мой скудный скарб не отняли.

– Все-то она порешила уже сама, – усмехнулся в усы Иван Богданович, а сам почему-то в глаза не смотрит, крутит пальцы в раздумье, как ему теперь поступить. – Вижу, делать нечего, в темницу тебя не закроешь, непокорную, ты и оттуда ускользнешь, очаровав караульных стрельцов. Велю дать тебе свой возок и девку дворовую в услужение. Есть у меня одна разбитная Дуняшка на примете, норовом тебе под стать. Пусть при тебе будет покудова, а как дома обживешься, тогда и порешим, как с той Дуняшкой быть: у себя ли оставишь, альбо ко мне на Москву отошлешь.

Княжна Лукерья, стараясь ублажить старого князя, ласково поцеловала его в заросшую бородой щеку, негромко, с поклоном поблагодарила, стараясь скрыть великую радость в глазах, что так скоро она вырвется из-под присмотра подозрительного князя Милославского и предпримет что-нибудь, чтобы вновь отыскать милого Михася и его товарищей. Сложив молитвенно руки на груди, сказала:

– То великое счастье для меня, князь Иван Богданович, что Господь привел меня именно к тебе. Доведись попасть к чужому – могло бы и лихо выйти… Сраму и поругания над собой я бы не стерпела, засапожный нож всегда был при мне…

На робкий стук в дверь княжна Лукерья отозвалась приветливо:

– Входи, кто там? – а сама уже догадалась, что это пришла дворовая девка князя Милославского. В горницу вошла рослая в простеньком чистом сарафане до пят русоволосая девица, годами, как и княжна Лукерья, едва за двадцать. Большие карие глаза смотрели на княжну ласково и с восхищением. Дуняша сделала почтительный поклон рукой до пола, уронив тяжелую русую косу с левого плеча, назвалась и добавила:

– Повелел князь Иван Богданович быть при вашей светлости, княжна Лукерья. Приказывайте, что надо делать теперь?

Княжна подошла к девице – та на полголовы выше нее ростом, – тронула за рукав, с улыбкой ответила:

– В годы своих скитаний, Дуняша, разучилась я приказывать, все делала сама – и стирала, и готовила, и лечила… Потому будь мне подружкой, а не прислугой.

Дуняша смутилась до легкого румянца на полных щеках, снова поклонилась со словами:

– Как будет угодно, княжна… как вы прикажете… – а в глазах лукавые бесенята запрыгали.

Княжна Лукерья искренне рассмеялась, махнула рукой.

– Коль так, то приказываю тебе, когда мы вдвоем, называй меня просто Луша, без княжеского титула – отвыкла я от него, видит Бог. И мне проще будет. Ну а на людях, чтоб не было кривотолков и досужих домыслов, зови просто – княжна.

– Как прикажете, княжна… Луша, – Дуняша вновь рассмеялась, с покаянием вознесла руки над головой. – Ох, прознает суровый князь Иван Богданович, велит плетью попотчевать… Он уже столько раз грозил отправить меня на конюшню и батогами посечь… – и умолкла, улыбчивый рот прикрыла широкой, почти мужской ладонью, словно боялась, что следующие слова могут вызвать у княжны неприятные мысли по отношению к ней.

– За что же? – удивилась искренне княжна Лукерья, не понимая, как это можно такую ласковую девицу сечь на конюшне батогами, словно разбойника, пойманного с топором в чужом доме! Поманила Дуняшу к лавке у окна, по-матерински душевно попросила: – Сказывай, чем ты могла прогневить князя?

Дуняша скромно опустилась на край лавки, сложила руки на коленях, опустила погрустневшие глаза, как будто ей было стыдно говорить княжне то, о чем так страстно кричало девичье сердце:

– Был у меня на посаде жених из стрельцов, князь Иван Богданович все никак не решался дать мне вольную, чтоб с Данилушкой обвенчаться… А тут смута случилась на Волге, мой Данилушка пристал к атаманову войску, решив, что так быстрее избавимся от княжеской неволи и сможем жить по своему разумению… Побили атамана, и теперь неведомо где бегает мой Данилушка горемычный… И мне не видать счастья с милым.

– Жив, выходит, твой стрелец, коль говоришь, что бегает невесть где? – уточнила княжна Лукерья и ласково погладила плечо новой подруги, проникаясь к ней сердечной доверчивостью – коль такое не утаила, знать, чиста сердцем и без хитрости в помыслах.

– Жив Данилушка… ежели не утонул в Волге, – вздохнула протяжно Дуняша. – Я весь день после сражения побитых осматривала, синбирян спрашивала – никто не видел его мертвым.

– Ну, знать, отыщется твой жених, поверь моему слову… Что-то подсказывает мне сердце, что рано или поздно мы с ним непременно встретимся. Мое предчувствие редко не сбывалось, – княжна Лукерья пыталась утешить Дуняшу, хотя отлично понимала, что семейного счастья этой молодой паре добиться будет ох как трудно по теперешнему смутному времени, да еще стрельцу, который примкнул к восставшим казакам и посадскому люду. Ежели изловят и не казнят, то сошлют в суровую северную ссылку, откуда вряд ли кто воротится на родное подворье… Такое уже было с теми, кто бунтовал на Москве или во Пскове…

И Дуняша словно прочитала ее невеселые мысли, взглядом через окно указала на страшные виселицы.

– Для Данилушки одна петля колышется… Так князь Иван Богданович и сказал мне: «Коль попадется твой Данилка-вор, будет перед собственным домом на веревке висеть!» – Дуняша умолкла, пальцем смахнула набежавшую на ресницы слезу.

Княжна Лукерья ласково погладила ее по голове, вздохнула, вспомнив о своих бедах и бедах близких ей людей: «Каково будет Паране узнать про Никитушку… Так нелепо погиб! Не смог сдержать руку, чтобы не покарать подлого Афоньку!» – хотя отлично понимала – не убей он воеводского слугу, тот огласил бы его всенепременно. Тогда и товарищам Никиты не дали бы уйти. Что Никита был в Синбирске не один, в том она не сомневалась – друзья шли на риск, задумав спасти от гибели Ивана Балаку с товарищами…

– Не успели… – вслух прошептала княжна Лукерья и добавила, увидев удивленный взгляд Дуняши: – Не успели мы с тобой к отъезду собраться, уже темнеет. Приходи поутру, Дуняша. Стрелецкий командир Бухвостов выступает в полдень, как уточнил князь Иван Богданович. Он нам свой крытый возок отдает, чтоб в солдатской телеге не трястись, да и от дождя будет укрытие доброе, осень на улице.

Утром сборы были недолгими – все богатство княжны Лукерьи уложили в небольшой сундучок – подарок князя, на дно которого она упрятала свой недавний казацкий наряд, пару пистолетов и кинжал, которые у нее отобрали в Надеином Усолье, а теперь возвратили по ее просьбе – путь неблизкий и небезопасный. Сверху уложили несколько платьев, выбрать которые ей любезно разрешил князь Иван Богданович в нарядах своей супруги. Дуняша свои вещи сложила в круглую плетеную корзинку с крышей на ременных петлях, да еще корзину с едой на дорогу, чтобы не заглядывать голодными глазами в солдатский походный котел.

Князь Милославский, кутаясь в просторную соболью шубу – с утра куда как свежо дуло с полуночной стороны, – сам вышел на крыльцо двухэтажного рубленого дома проводить княжну Мышецкую в дальнюю дорогу. Напоследок еще раз постращал Дуняшу:

– Помните – гнилого болота и черти боятся! Бойтесь и вы попасть в руки мятежных мужиков – живу не выдеретесь! Дуняшка, косу выдеру, ежели что с княжной Лукерьей по твоей порухе случится! Береги ее и обихаживай. Поняла, девка?

– Поняла, князь-батюшка, поняла, – ответила с поклоном перепуганная девица и даже в лице сменилась – вдруг суровый князь возьмет да и передумает отпускать ее с княжной Лукерьей, сошлет в глухую деревеньку да и выдаст замуж за какого-нибудь мужика запропащего. Тогда с горя одна дороженька, многими уже протоптанная: в темный омут горемычной головушкой!

– Смотри, девка! Знаю я твой бесовский норов! – еще раз пригрозил князь, потом ласково поцеловал княжну Лукерью в гладкий смуглый лоб, перекрестил. – С Богом! Надеюсь, княжна, скоро свидимся! Поше-ел! Гони, Алешка, коня, да не опрокинь возок, шкуру сниму не только на заднице!

Повинуясь княжескому покрику, молодой рыжекудрый возница Алешка присвистнул негромко, чтобы не осерчал воевода, для острастки махнул плетью, гнедой конь тронул легкий возок, и княжна Лукерья лишь взглядом успела проститься с синбирским воеводой, потом, когда выехали из высоченного кремля, глянула в последний раз на дальние у волжского берега виселицы. Ее взгляд задержался на холме у монастыря, где на краю леса, по словам Дуняши, в редколесье похоронили без отпевания показненных разинских казаков с Иваном Балакой. Туда же отвезли и Никиту Кузнецова.

«Прощай, Никитушка, соколик ты мой необласканный! Спи рядышком с верными товарищами, а час придет – свидимся у Господа, тогда и поговорим… Бедная Параня, – снова вспомнила княжна Лукерья жену Никиты, – каково и тебе будет узнать о смерти верного Никитушки…»

Впереди, длинной вереницей втягиваясь в лес за Свиягой, шел стрелецкий полк Бухвостова, а позади обоза, где было отведено место и коляске княжны Мышецкой, шел отряд конных драгун с копьями, которые вразнобой колыхались наконечниками над киверами своих владельцев, хмурых и недовольных тем, что их отправляют из крепкого города в дремучие леса, полные мятежных казаков и посадских, многие из которых прежде служили стрельцами в понизовых волжских городах.

– Каков видный кавалер! – негромко проговорила Дуняша, склонившись почти к уху княжны Лукерьи, и эти слова вывели ее из печальной задумчивости. – Ишь, усищи подкручивает да бородку оглаживает, будто кот-лакомка, сметаны из кувшина отведав!

– О ком ты, Дуняша? – переспросила княжна Лукерья, она подняла голову, и ее глаза встретились с ласковыми голубыми глазами статного, в шелковом плаще поверх воинского мундира всадника на красивом вороном коне. Всадник вежливо поклонился, полные губы раздвинулись в приветливой улыбке.

– Князь воевода Иван Богданович не представил меня вам, княжна, так позвольте мне самому набраться смелости. Дорога у нас не на один день, скучная, может быть, я смогу вам быть полезен… как попутчик.

Княжна Лукерья с заметным усилием заставила себя улыбнуться не старому еще полковнику Бухвостову, которого ей издали еще в Синбирске показал князь Милославский.

– Я знаю вас, полковник, только имени вашего мне Иван Богданович не назвал.

– Василий Борисович Бухвостов, полковник и кавалер… – и всадник еще раз поклонился княжне. – Род наш довольно древний, верхом своим уходит ко времени царя Ивана Васильевича, хотя предку нашему и пришлось бежать вместе с князем Андреем Курбским от лютой опричнины к литовскому королю. По смутному времени дед мой возвратился в Москву с царевичем Дмитрием и был свидетелем его венчания с царицей Мариной Мнишек в Кремле. Когда началось избиение поляков, дед мой Семен Бухвостов со своими людьми пристал к князю Пожарскому, За что и был помилован и частью былых вотчин заново пожалован. Батюшка мой, стрелецкий голова Борис Бухвостов, пострадал в недавнем псковском бунте от своих мятежных стрельцов, за что был жалован государем Алексеем Михайловичем.

Княжна Лукерья слушала молодого полковника не без интереса – у них в семье ей доводилось что-то слышать о перипетиях этого древнего рода, но со временем все это уже улетучилось из памяти.

– В доме родителя своего князя Данилы я что-то знала по разговору старших о злоключении вашего дедушки Семена, – отозвалась княжна, чтобы поддержать разговор.

– Правда? – обрадовался полковник. Его несколько излишней полноты щеки, полузакрытые кудрявой бородкой, порозовели от удовольствия. – О-о, я знаю о вашем батюшке довольно хорошо. Как он держал Вильно супротив литовцев – то диво по храбрости и воинскому разуму, иным воеводам в достойный пример. Теперь не много таких воевод на Руси сыщется… Разве что и наш князь воевода Иван Богданович тако же войдет в историю своим стойким сидением в синбирском кремле супротив вора Стеньки Разина… Кого это нечистый встреч нам несет галопом? – заслышав тяжелый топот, полковник встрепенулся, повернул голову на запад.

От авангарда воинской колонны прискакал молоденький драгун-первогодок, объявил радостно, словно долгожданную весть:

– Головной дозор верстах в трех отсюда ткнулся, господин полковник, в завал, был из луков обстрелян какими-то ворами. Там теперь, должно, драка началась, а меня к вам, господин полковник, услали оповестить!

– Возвращайся в авангард и моим именем вели с бережением тот завал разметать. Скоро и я буду. – И к княжне Лукерье с озабоченным видом: – Ну вот, княжна, первые сумерки и первое нам препятствие. Так и будем добираться до войска князя Юрия Никитича Борятинского от одного завала до другого. А леса вокруг нас предостаточно, есть где топорами разгуляться. Знать, ближние воровские ватаги уже оповещены о нашем выходе из города на засечную Уреньскую черту. Это скверно, скажу вам, только вы не беспокойтесь, ночью обоз будет под крепким караулом. – Поклонившись, полковник Бухвостов спешно отъехал в голову воинской колонны, и уже через малое время оттуда донеслось не менее десятка выстрелов из пищалей. Обоз остановился, потому как пришел приказ полковника разбить стан на большой поляне близ дороги – лошади притомились тащить груженые возы, да и небезопасно через лес во тьме продираться, можно потерять стрельцов от стрел не видимого для ответного огня из пищалей противника.

Привычно и сноровисто были разложены костры, повешены походные котлы, заварена каша. К возку княжны Лукерьи снова подъехал полковник Бухвостов убедиться, что и для нее стрельцами разложен небольшой костер с запасом дров – ночью в октябре уже довольно прохладно.

– Как устроились на ночлег, княжна Лукерья? – поинтересовался полковник, из седла посмотрев на возок, поверх которого, чтобы не промок в случае сильного дождя, заботливые стрельцы соорудили из большого рядна своеобразный полог.

– Ваши стрельцы постарались, полковник, – ответила княжна. – К тому же, князь Иван Богданович одарил нас теплыми одеялами, так что мы с Дуняшей не замерзнем.

Полковник внимательно посмотрел на девицу, которая у костра ловко накрывала на походной скатерти взятую в Синбирске снедь, хотел, было, напроситься на совместный ужин к княжне Мышецкой, однако посовестился, пошутил негромко, чтобы стрельцы не услыхали:

– Смотри, княжна, как бы мои храбрецы не украли твою барышню! Вона какова красавица лицом и статью!

Дуняша пыхнула румянцем от похвалы знатного кавалера, а княжна Лукерья ответила довольно громко:

– Не думаю, что кто-то осмелится ближе десяти шагов подойти во тьме к возку, чтобы не словить горячую пулю! – она распахнула на себе просторную накидку из плотного холста ярко-желтого цвета, и полковник увидел, что княжна опоясана широким казацким поясом, за который сунуты два изящных пистолета и красивый кинжал в серебром отделанных ножнах.

– Ого! – удивление полковника было искренним, так что княжна невольно улыбнулась. – Наслышан о ваших злоключениях, потому и верю, что примените оружие, рукой не дрогнув!

– Всякого довелось повидать и испытать, а потому из пистоля стреляю беспромашно и саблей владею не хуже иного казака… Вот только сабля моя где-то затерялась в Жигулевских лесах, когда я вырывалась из плена разинских казаков. – Княжна Лукерья, видя невольное замешательство полковника Бухвостова от таких признаний, сменила тему разговора. – Думаю, воровские казаки с Уреньской засечной черты да здешние мужики не осмелятся напасть на стрелецкий полк? Убоятся нашей ратной силы?

Василий Бухвостов на некоторое время замешкался с ответом, взвешивая, стоит ли тревожить княжну такими известиями, но потом решился, поняв, что княжна – женщина не робкого десятка, как говорится, и ее испугать непросто.

– Здешние мятежные мужики вряд ли отважатся на бой с нами, но стало известно князю Ивану Богдановичу, что днями из Надеина Усолья вышел на Уреньскую засечную черту видный разинский атаман Ромашка Тимофеев, а с ним самарские да саратовские стрельцы, с пушками. А это уже бывалые ратные люди, не пахари да рыболовы. Потому и идет мой полк спешно к князю Борятинскому в подмогу. – Пожелав спокойной ночи княжне, полковник Бухвостов отъехал к своей палатке близ дороги, там горели четыре костра и стояли при оружии более десятка стрельцов.

«Боже! Знать, и мой Михась с Ромашкой выступил на Урень! – эта негаданная новость всколыхнула душу княжны Лукерьи, согревая теплом надежды. – Хорошо бы свидеться вновь! Но как уйти неприметно? Вона, и около моего возка костры, а у костров караульные! Да и куда метнешься в лесной глухомани? Наскочишь на истинных татей, так и живу не быть!» – И вслух негромко сказала Дуняше, которая к тому времени накрыла на скатерти походную снедь – вареное мясо, хлеб, луковицу, несколько зеленых яблок.

– Слышишь, Дуня, что полковник только что молвил? – прошептала княжна Лукерья, когда с едой было покончено.

– Да, княжна Луша… слышала, – так же тихо отозвалась девица и с мольбой в голосе добавила полуфразу: – Как знать, может…

– Может статься, – договорила за нее княжна, – что повстречаем еще и твоего милого Данилушку, ежели и он объявится в отряде атамана Ромашки Тимофеева. – И с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Ведь там и мой милый Михась со своими стрельцами!».

Она долго не могла уснуть – отвлекал говор у костров, громкие перекликания часовых да собственные невеселые думы о будущем: «Только бы нам не разминуться с милым Михасем! Свидевшись, и на шаг бы от него не отстала, даже в сабельной сшибке с московскими рейтарами, – вздыхая, размышляла княжна Лукерья. – Никитушку, верного друга, потеряла, теперь вот и Михась со своими товарищами неведомо какими тропами идет на Уреньскую засечную черту биться с войском многоопытного князя Борятинского…»

На третий день пути на Уреньской засечной черте походная колонна была встревожена негаданным под вечер обстрелом из густого леса. Тут же вслед за десятком выстрелов в голове колонны послышался громкий треск падающих огромных деревьев, которые напрочь перекрыли проезжую дорогу.

– Боже! – испуганно закрестилась Дуняша, невольно прячась за спину княжны Лукерьи. – Неужто биться теперь начнут? Нам куда схороняться от пуль?

Княжна Лукерья разобралась в обстановке сразу – коль нападающие не кинулись на стрельцов из засады негаданно и великим скопом, знать, сидели они в небольшом числе и их задача была просто помешать стрелецкому полку спешно идти к воеводе Борятинскому.

– Успокойся, душа моя Дуняша! Сражения не будет! Видишь, десятка три стрельцов метнулись в угон за нападавшими. Уберут деревья с дороги – пойдем дальше.

По приказу полковника стрельцы действительно кинулись в гущу леса ловить разинцев. Слышны были крики, редкие выстрелы, но похоже было, что атаковавшим полк, которые лучше знали здешние чащобы, удалось счастливо избежать плена, а стало быть, и виселицы в виде старой сухой березы при дороге.

Дуняша тихо вскрикнула, побледнела и до боли закусила пальцы, когда увидела дюжего парня в изодранном стрелецком кафтане, с руками, связанными за спиной и с пятном крови на левом плече. Его грубо толкали в спину, чтобы быстрее доставить пред очи полковника Бухвостова для спроса с пристрастием.

– Мама родненькая! – прошептала она и вслед за княжной перекрестилась. – Данилушка… – эти слова слетели с губ девицы чуть различимо, но княжна поняла их и ужаснулась еще больше, чем первоначально, думая, что это чужой человек.

– О, Господи! Ухватили-таки… Как чуяло мое сердце – встретим Данилу, но чтобы вот так… Что же делать? Куда ты? – княжна Лукерья едва успела ухватить девицу за рукав сарафана и удержать около возка. Тихо зашептала ей в ухо: – Ни-ни! Не приведи Господь, если полковник узнает, что это твой жених – и на выстрел к нему не подпустит! Мы что-нибудь придумаем… Авось удастся как помочь Данилушке избежать казни. То счастье, наш возница Алешка его не видел и не опознал, а то бы непременно огласил перед полковником! Крепись, подружка, и надейся на меня.

Дуняша стиснула руки на груди и, не отрываясь, следила за тем, как стрельцы с понуканием повели Данилу в голову колонны, где находился полковник Бухвостов.

«Нет-нет! Ни в коем случав не надо выказывать своей заинтересованности в судьбе этого парня», – снова решила княжна Лукерья, сильной рукой обняла Дуняшу за плечи – девицу била нервная дрожь – и еще раз прошептала с оглядкой на часовых, которые с интересом смотрели вслед Даниле, высказываясь каждый по-своему в данной ситуации, кто сожалея, а кто осуждая стрельца.

– Ишь, свой же брат – служивый, а подался к ворам, государю изменил и в разбой ударился! – плюнул себе под ноги пожилой стрелец. – Поделом и петлю на шею!

– Все понизовые стрельцы, да и здешние по волжским городам – тоже, все прилепились к Стеньке…

– Знать, не дюже сладко жилось под воеводской дланью. Голову с голоду за пазуху не схоронишь, живота барскими посулами не накормишь, – буркнул один из московских стрельцов, возвращаясь к костру у возка княжны Лукерьи.

– Так мы же вот не своровали, не изменили великому государю, хотя и наша житуха на Москве не сплошь мясоед! – отозвался его напарник: княжна Лукерья стояла к ним спиной, но стрельцы были рядом, хотя и говорили тихо, но разобрать можно было, да они особо и не остерегались ее.

– Аль забыл ты соляной бунт на Москве? Нешто тогда и стрельцы не бунтовали? А после соляного нешто не качнул Москву медный бунт? Не моего ли родителя публично поковеркали – отсекли руку, когда он в лавке хотел купить сапоги? Кричал ведь родитель, что сам он воровских медных денег не делал, а брал их у других, не знаючи! Однако же усекли руку, калекой сделали… Не сладкое и у московских стрельцов житье, твоя правда… Кто не знает, что сытая собака не будет скулить под окном, не будет хватать хозяина за ноги!

– Воистину так, брат Кирилл, – отозвался еще один собеседник. – Одному Господу известно, как поведет себя московская голытьба и посадский люд, ежели тот Стенька Разин да к самой Москве с войском подсунется, как когда-то подступал близ нее с войском Болотников, да и стрельцы не возмутятся ли?

– Тише, Гаврюха, сотник идет! А у него уши пошире, чем у осеннего лопуха листья! – Стрелец при подходе сотника заговорил о другом, делая вид, что разговор и не шел вовсе о стрелецких бунтах: – Сидят два мужика в кутузке, один другого и вопрошает от скуки: «Тебя за какую провинность в этакие хоромы запихали, брат Фомка?» – А Фомка и отвечает: «Да муху дубинушкой расшиб до смерти, вот и сволокли в пытошную!» – А первый и возрази тому Фомке: «За этакое пустяшное дело в пытошную не волокут». – А Фомка ему в разумение вины своей возьми да и брякни: «Волокут! Та муха на лбу спящего барина удумала лапками умываться!»

Стрельцы за благо сочли умолкнуть при начальнике. Пожилой, с озабоченным лицом командир из наемных немцев подошел к княжне Лукерье, в знак приветствия кивнул головой и с сильным акцентом, налегая на букву «о», попросил:

– Господин полковник хотеть просить вас смотреть битый вор… Рука тут, – и сотник указательным пальцем ткнул себя в левое плечо, – битый крепко, кровь ходить сильно… Нада вязать рана.

Княжна Лукерья тут же решила не упускать случая оказаться рядом с Данилой и, будет возможность, порасспрашивать о Михасе и о побратимах Ромашке да Ибрагимке. Она охотно отозвалась на приглашение полковника помочь раненому стрельцу.

– Дуняша, подай мою корзиночку с травами и чистыми тряпицами для перевязки, – попросила она свою верную спутницу, а когда нетерпеливый сотник отошел уже шагов на двадцать, шепнула ей: – Сиди! Тебе нельзя – увидит Данила, себя выдаст, подумает, что и ты ярыжками ухвачена и взята под караул! Я сама все сделаю! – Большого труда стоило Дуняше не увязаться за княжной Лукерьей, чтобы хоть издали обменяться взглядами с нареченным женихом, но ослушаться княжну она не посмела. Прикусив губы, Дуняша тихонько всхлипнула.

– Хорошо, княжна Луша… Я подожду вас… Скажите ему, что я молюсь Господу, чтоб он спас ему жизнь… Кабы я могла ему чем помочь…

– Не терзай себе душу, подружка, – пытаясь хоть как-то утешить Дуняшу, ласково ответила княжна Лукерья. – Я поговорю с Данилушкой, скажу, что ты любишь и горюешь о нем, ежели тот полковник оставит меня одну с ним хотя бы на минутку. Терпи и молчи. Да не проговорись с возницей Алешкой о Даниле, Бог весть, почему именно его послал с нами князь Милославский, а не кого-нибудь из дворовых слуг. Не из ярыжек ли тот хваткий молодец?

– Хорошо, княжна Луша, буду ждать тебя и молиться, пока сама не воротишься и не расскажешь, каков мой Данилушка.

Взяв легкую плетеную корзинку с лечебными травами, княжна Лукерья быстро догнала сотника и через две-три минуты была на поляне близ дороги – здесь полковник Бухвостов решил сделать привал, распорядившись убрать с дороги негаданно возникшую преграду из шести мощных поваленных деревьев.

– Ах, бесовские воры! Ежели и далее так дело будет идти, то и в неделю до реки Урень не доберемся! А в обед нарочный примчал, весть привез, что князь Юрий Никитич стоит войском у Тагаева городка, меня поторапливает, – такими тревожными словами встретил полковник княжну Лукерью, широкими шагами меряя землю с примятой травой у своего роскошного возка. – Княжна Лукерья, довелось слышать от князя Ивана Богдановича, что мастерица вы раны лечить. Посмотри этого разбойника – надобно мне его живым довести до князя Борятинского, пусть спрос снимет о месте и силе воровского скопища. Теперь вот лежит бревно бревном, слова из него не вытащить! От потери крови может и вовсе уйти от пытки о своих воровских сотоварищах.

Княжна посмотрела вправо от возка, куда плетью указал полковник Бухвостов: на траве у ствола корявой березы лежал с закрытыми глазами раненый Данила. В подступающих сумерках, в тени леса, он и вовсе казался серо-зеленым от боли и потери крови. На усах и короткой бородке – след крови, должно, когда крутили ему руки, крепкий стрелец отчаянно бился – не только нос разбит, но и на левой скуле изрядный кровоподтек от удара чем-то твердым.

– Прикажите, полковник Василий, развязать стрельца и снять кафтан и рубаху, – попросила княжна Лукерья и добавила: – Надо нагреть немного воды промыть рану. Прикинется к нему огневица[25] – в три дня помрет.

– Делайте, что княжна попросит, – распорядился полковник, поморщился брезгливо, словно ему самому предстояло снимать с пленника кровью испачканный кафтан и белую холщовую рубаху, поспешно отошел к завалу досматривать за тем, как стрельцы топорами обрубали толстые ветки, чтобы потом голые стволы было легче убрать с дороги для проезда обоза.

Двое молодых безусых еще стрельцов, не без сострадания к такому же молодому Даниле, развязали на запястьях узлы, бережно сняли с застонавшего Данилы кафтан и рубаху – плечо, рука по локоть и левая часть груди залиты кровью: рана от колотого удара саблей была широкая.

– Постарался наш сотник, – тихо и не по-мужски жалостливо выговорил веснушчатый полнощекий стрелец со скорбными голубыми глазами, – стрелец и без того был ухвачен по рукам и ногам, так он его еще и саблей прободал!

– Нешто дело – саблей колоть безоружного, – подала свой голос княжна Лукерья, чтобы разговорить стрельцов и узнать о случившемся как можно подробнее.

– Наш сотник – бывалый малый: топор на ногу обувал, топорищем подпоясывался! Пока разинцы бились с нами, он за толстым деревом укрывался, только покрикивал: «Хватай вороф! Бей вороф!» – видно было, что стрельцы не очень-то уважают своего командира.

– Этому немцу не жалко русского человека, за серебро служит! Наша земля родимая им чужая мачеха, – отозвался напарник с огненно-рыжими волосами под высокой стрелецкой шапкой. – Тихо, браток, не ворошись. Теперь тебя мягкие бабьи руки будут трогать, – и тут же осекся: голубоглазый стрелец ткнул его кулаком в бок и назидательно поправил, словно винясь перед княжной: – Не бабьи, дуралей рыжеголовый, а сказано тебе – княжна!

Стрелец смутился, досадливо крякнул и поспешил к костру за теплой водой. Княжна Лукерья бережно обмыла рану, вытерла кровь на лице Данилы, потом, по возможности, стерла кровь на теле. Чтобы остановить кровотечение, сделала повязку с толченой листвой кровавника. Данила то открывал глаза и с удивлением смотрел ей в лицо, словно силился узнать, кто же хлопочет над ним, то снова впадал в беспамятство и тяжело дышал полуоткрытым ртом, изредка делая попытки что-то сказать распухшими, разбитыми до рваных ран губами. Княжна Лукерья каждый раз ласково останавливала Данилу, прикрывала ладонью губы, прикладывая ко лбу смоченную тряпицу: боялась, как бы в бреду стрелец не проговорил чего-нибудь важного о своем войске.

– Лежи, голубчик, лежи и не шевелись, чтобы быстрее унялась кровь. А говорить будешь опосля, как в силушку войдешь! Ты у нас молодец! Жить будешь долго, мы у тебя еще на свадьбе с твоей невестушкой Дуняшей, или как там ее звать, плясать не один день будем!

При упоминании имени Дуняши Данила словно бы на малое время очнулся, посмотрел в лицо княжны Лукерьи, тихо, на выдохе произнес: «Дуняша… не ты…» – и снова впал в забытье, княжна Лукерья улыбнулась и – к своим помощникам с просьбой:

– Подстелите ему кафтан, а шапку под голову. Земля уже остывает ночью, не притянула бы стрельца к себе намертво.

– Сделаем, княжна. Бездомную собаку и то не все гонят от ворот, норовят горбушку кинуть несчастной твари, – поспешно ответил рыжий стрелец, сбегал к возу и принес оттуда старенький, но целый еще тулуп из черной овчины, постелил под деревом, вместе с товарищем переместили на тулуп Данилу, кое-как натянули на него рубаху, правда, пришлось отрезать левый рукав, чтобы не тревожить перевязанное плечо, подложили под голову шапку, а сверху укрыли кафтаном с прорезом от сабли и с кровавым пятном на плече.

– Пусть раненый до утра спит, днем я сменю ему повязку, – сказала княжна Лукерья, когда полковник Бухвостов издали увидел, что перевязка окончена, и подошел к дереву.

– Хорошо, княжна Лукерья. Думаю, вор дотянет до встречи с князем Борятинским, а там все едино… Князь Юрий куда как суров с государевыми изменщиками, мимо его цепких пальцев мало кто живым проскочил! Конец у воров один! – и полковник, не договорив, сделал выразительный жест правой рукой вокруг своей головы, как бы затягивая на ней петлю. Княжна едва сдержалась, чтобы не высказать резкого замечания полковнику на его жестокосердие, но решила не портить с ним добрых отношений.

«Не годится с чертом водиться, а в иную пору и без него не обойтись, – подумала княжна Лукерья. – Еще заподозрит меня в истинных чувствах к сотоварищам Михася, усилит надзор, тогда и вовсе шагу не ступишь. А мне надо, чтобы полковник мне доверял полностью и без остатка. При первом же известии, что войско походного атамана Ромашки Тимофеева рядом, постараюсь перебежать к Михасю… Вот будет ему радость негаданная – встретить меня так далеко от Синбирска, куда уволокли его женушку стрельцы воеводы Милославского!»

– В том полная воля князя Юрия Никитича делать так, как повелел великий государь и царь Алексей Михайлович, – как бы равнодушно отозвалась княжна Лукерья и неспешно возвратилась к своему возку.

Дуняша с мольбой в глазах встретила ее, и княжна, успокаивая, ласково прикоснулась к ее руке, сказала еле слышно – стрельцы и возница Алешка были рядом, копошились у костра, готовя его к ночному горению:

– Жив, жив наш Данилушка. На меня смотрел, как на чудо какое, не мог понять, где он и что с ним творится. А в бреду твое имя ласково выдохнул: «Дуняша». Даст Бог, рана подживет, а там что-нибудь придумаем. Великое счастье, что полковник решил доставить его живым к князю Борятинскому для самоличного допроса с пристрастием. Стало быть, время у нас есть, и у Данилушки – тоже, чтоб осмотреться и головой поразмыслить как следует!

Дуняша с мольбой сложила на груди руки, повертела головой туда-сюда, словно отыскивая над макушками желтеющих деревьев купола недалекой церкви, и, не найдя таковых, беззвучно начала читать молитву во спасение милого нареченного жениха: «Владыко, Вседержателю, Святый Царю, молимся Тебе, Боже наш, раба Твоего Данилы немощствующа посети милостию Твоею, прости ему всякие согрешения вольные и невольные. Господи, врачебную Твою силу с небесе низпошли, буди врач раба Твоего Данилы…»

Княжна Лукерья отошла в сторонку, чтобы не смущать девицу своим присутствием, а когда Дуняша с просветлевшим лицом подошла, тихо поцеловала ее в щеку и сказала:

– Верую, все будет хорошо! Говорила же я тебе, что скоро с Данилушкой свидимся, – так оно и вышло! Давай-ка и мы теперь подкрепим свои силушки. Что у нас на ужин?

Наскоро перекусили и улеглись вдвоем в возке, тесно прижавшись спинами. Сверху укрылись теплыми одеялами – подарком князя Милославского. И снова без слов молились об одном и том же, только имена про себя называли разные. Княжна Лукерья, почти засыпая после этого тревожного дня, мысленно шептала сначала молитву об усопших: «Упокой, Господи, души усопших рабов твоих Никитушки Кузнецова, Ивашки Балаки и всех их товарищей, сгибших от жестокой руки воеводы, и прости им все согрешения вольные и невольные, и даруй им царствие небесное». Потом вспомнила и молитву о живых и ее произнесла беззвучно, представив себе, что стоит в соборной церкви перед иконостасом, а вокруг сотни горящих с легким потрескиванием свечей: «Спаси, Господи, и помилуй мужа моего Михаила, товарищей его Ромашку и братка названого Ибрагимку, всех их сотоварищей, да и всех православных христиан. Аминь!»

Минуло еще два дня пути и три ночевки при дороге под усиленным караулом стрельцов. После искусных Лушиных перевязок Данила стал чувствовать себя много лучше, а в третью ночь походный лагерь был по тревоге поднят на ноги уже перед ранним рассветом.

– Что за сполох? – вскричала княжна Лукерья, выглядывая из-под навеса своей кибитки. – Снова разбойники наскочили?

– Бог его знает, княжна! – отозвался от полузатухшего костра чернобородый стрелец из казанских татар, который перед этим дремал, прислонив спину к дереву и в обнимку со своим бердышом. – Однако шумят сильно.

– Так сбегай узнать у полковника. Мало нам походного лиха, того и гляди, чтоб разбойники не ухватили в плен на пытки разные!

Стрелец не посмел перечить и тут же убежал в голову колонны, а вскоре возвратился обескураженный и объявил:

– Сказывают, вор и разбойник, тот, побитый и пойманный стрелец, ночью бежал! Не иначе шайтан ему помогал, однако.

Возница Алешка, который вскочил на ноги при первых тревожных криках, громко чертыхнулся и, не сдержав злости, вдруг вскипевшей в нем, выкрикнул:

– Вот дьявол! С петли, можно сказать, вор соскользнул! Воистину ты сказал, Тимурка, шайтан ему был в сподручниках! Неужто не изловят? Надо думать, сей разбойник в здешних лесах свой, как цыган на конной ярмарке, пеши домой не воротится: не купит коня – так украдет!

Пока Алешка невесть с какой напасти так бранил сбежавшего стрельца, рядом с княжной Дуняша то и дело вскрикивала: «Ой! Господи, ой, батюшки!» А ладони прижала к груди, стараясь унять зайчиком запрыгавшее сердце.

– Как же он сумел бежать? – с недоумением в голосе засомневалась княжна Лукерья. – Ведь после вечерней перевязки, при мне еще, ему сызнова связали руки и ноги!

– В том и хитрость этих шайтанов! Сказывают, веревки срезаны, а вор ушел, – пояснил другой стрелец, который вслед за татарином ходил узнавать причину тревоги, а теперь присоединился к стрельцам у костра княжны. – Должно быть, караульные под утро вздремнули, недоглядели. – И неожиданно высказал довольно смелое предположение: – А может статься, что кто-то из наших стрельцов пожалел человеческую душу, спас стрельца от лихих мук и позорной смерти на плахе… Эхе-хе, что за жизнь пошла на Руси, – сокрушенно проворчал в пушистые усы пожилой уже стрелец, усаживаясь на свое место у костра. Подбросил в огонь пучок наломанных сухих веток, подождал, когда огонь охватил их безжалостными горячими языками, сам себе, должно, досказал то, о чем не раз уже думалось в тайне от начальства: – Святое дело ратному человеку погибать в войне с набеглыми татарами из Крыма, а тут вот свой на своего с топором да с бердышом… Прости, Господь, тех, кто мук боярских не стерпел и взялся за рогатину! – Последние слова пожилой человек проговорил еле слышно, но и за шумом верхового ветра в кронах деревьев княжна Лукерья расслышала их, но виду не подала, присунулась ближе к Дуняше.

– Бог в помощь нашему Данилушке, – почти в ухо прошептала она, а сама вновь передернула плечами, сгоняя холодные мурашки со спины, – так же было страшно и холодно, когда она, всем телом вжимаясь в мокрую от росы траву, ужом бесшумным ползла к лежащему у дерева Даниле и умоляла Господа сделать туман еще гуще: «Не приведи Господь, стрельцы приметят, либо наш возница Алешка углядит! Неспроста он едва ли не в кусты за нами бегает с подглядками, – думалось ей в ту жуткую минуту. – И про Данилу злые слова выкрикивал, словно тот ему кровный враг какой!»

Доползла, ладонью накрыла рот молодому стрельцу, чтобы со сна не заголосил дурным криком, подумав, что его пришли душить таким образом, а когда он узнал ее по каждодневным перевязкам, тихонько вынула из ножен кинжал, срезала путы и рукой указала, в какую сторону ему ползти, чтобы быстрее сгинуть в лесной чаще. Отчаянный молодец трогательно поцеловал княжне руку, стоя на четвереньках, поклонился ей с признательной улыбкой, прихватил с собой кем-то прислоненный к возу бердыш и пропал во тьме ночи. Княжна Лукерья так же неслышно уползла к своему возу. Здесь она переждала минуту, пока дремавший стрелец у костра не умостится поудобнее, а возница Алешка лежал, укрывшись с головой от ночной прохлады возле ствола старой березы, тихонько влезла на свое место, потянула на себя теплое одеяло, чтобы согреться и уснуть, если только это удастся после пережитого страха и волнения за себя и Данилу: стоило часовому приметить ее – повесили бы на том же дереве, под которым лежал повязанный разинский стрелец.

– Кто тут? – зашептала было Дуняша, проснувшись, но княжна Лукерья накрыла ее одеялом с головой и сказала еле слышно:

– Спи. Я по малой надобности вылезала. Спи, еще сумрачно в лесу, а здешние петухи, похоже, все вывелись, не кукарекают ни в полночь, ни на заре.

«Какие в лесу петухи?» – полусонная Дуняша всхлипнула протяжно, должно быть, сон тревожный ей привиделся про Данилушку, повернулась к княжне спиной и вновь уснула…

А вот спустя какие-то три часа лагерь стрелецкого полка стал похож на муравейник, на который наступил тяжелой лапой неуклюжий медведище.

Княжна Лукерья оставила возок, чтобы размять тело после неспокойного сна, и ходила по полянке, шурша густо опавшей с деревьев красивой желто-оранжевой листвой.

Дуняша, повеселевшая от радостного известия, что ее жених счастливо избежал страшной участи, которая ждала его под пытками у воеводы Борятинского, помогала вознице Алеше разжечь еле тлевший костер, чтобы вскипятить воду для каши. Несколько раз мимо них проносились верховые стрельцы, зло настегивая коней.

– Ишь, спохватились, сони беспробудные, – досадливо буркнул возница Алешка, загораживая лицо ладонью от сильного жара. – Вот будет вам добрая взбучка от князя Борятинского, что не смогли уследить за разинским вором! Ловят теперь! Не прыгал кот с высокого ларя на мышь, покудова она была на середине чулана, а прыгнул, когда серая воровка уже у норки была! Да нешто его поймаешь в таких дебрях? Вот если бы снег лежал, тогда и зайца, а не только бежавшего стрельца по следу можно гнать!

«Вот и счастье Данилушке, что снег еще не выпал, – в ответ на ворчание возницы думала про себя Дуняша, стараясь не смотреть на лоснящиеся розовые щеки воеводского доверенного человека. – Ишь, как злобится, будто у него со двора последнюю коровенку свели!» – Она искоса посмотрела на княжну, поймала ее взгляд и озорно подмигнула, словно потешаясь над раздосадованным возницей.

Едва успели позавтракать, как от полковника Бухвостова пришло распоряжение – сниматься и без мешкотни следовать за полком. Женщины влезли в возок, Алешка бережливо хлопнул вожжами по бокам гнедого, поправил шапку на рыжекудрой голове, надвинув ее на лоб, как будто встречь ему дул свирепый ветер, и вместе с обозом они двинулись дальше по тракту вдоль Уреньской засечной черты, еще в недавнее время густо заселенной и охраняемой крепкими заставами в сторожевых башнях, а теперь из-за смуты опустевшей, и только в городках остались посадские, но без защиты. Все служивые казаки и стрельцы ушли либо к Синбирску в войско атамана Степана Разина, либо в другие отряды его многочисленных походных атаманов.

Несколько раз за день Дуняша принималась всхлипывать тайком от княжны Лукерьи, и той пришлось успокоить свою подружку. Тихонько, чтобы не слышал возница Алешка, прошептала:

– Ушел ведь твой Данилушка счастливо, что же печалишься? Рана за эти дни поджила, вечером я ее хорошенько повязала. До своих сотоварищей доберется, – и гладила девицу по гладко причесанным волосам, переходившим в дивную тугую косу.

– В лесу зверья дикого страсть сколько развелось! А еще волки стаями стали ходить или медведище навалится! – Почти рыдая, Дуняша смахнула слезы со щек и устремила взор в гущу осеннего леса, который обильно уже порастерял разноцветной листвы, особенно березки и осины, зато клены и могучие дубы на возвышениях еще стояли в великолепных желто-коричневых своих кафтанах.

– Нешто Данилушка с пустыми руками сошел от стрельцов? – еле слышно, всякий раз таясь от возницы, который высился на козлах впереди возка, проговорила княжна и на удивленный взгляд девицы с улыбкой пояснила: – Как уходил он, то прихватил стрелецкий бердыш себе в оборону. А с таким оружием никакой медведь ему не супротивник, одним ударом голову развалит!

– Откуда это тебе ведомо, Луша? – Дуняша так удивилась и обрадовалась этому известию, что заговорила довольно громко, отчего Алешка на козлах обернулся, подумав, что это к нему обращены слова девицы, хотя и не понял их смысла. Увидел, что его подопечные мирно шепчутся, насупил брови, убрал со лба повыше баранью шапку и вновь стал следить за дорогой – не приведи Господь наскочить на пень, колоду или в рытвину резко въехать колесом – сломается возок, и придется пеши тащиться до князя Борятинского в надежде, что у него сыщется свободный возок для княжны Мышецкой.

– Один из стрельцов нашим караульным поутру сказывал, – солгала княжна Лукерья, а про себя подумала: «Не надо ей этого знать до поры, покудова с Данилой не свидятся. Случись быть какой порухе, учинит ей князь Борятинский спрос, так, не ведая, и не откроет этого секрета».

Возница Алешка натянул вожжи, останавливая коня, – полковой обоз почему-то опять остановился. Вытянув длинную голую шею из ворота кафтана, он пытался разглядеть, что делается впереди, но из-за поворота дороги нельзя было увидеть, что происходит в голове походной колонны.

– Что там? Сызнова воровской шайки завал на дороге? – спросил Алешка, когда малое время спустя мимо обоза проехал конный стрелец.

– Встречный нарочный от князя и воеводы Борятинского к полковнику Бухвостову примчал! Сказывает, что недалече уже городок Урень на реке такого же названия, а в том городке в засечной черте на валу и в башнях тьма воровских казаков да стрельцов засело!

– Вот это да-а! – невесть чему радуясь, откликнулся Алешка и обернулся щекастым безусым лицом к княжне Лукерье. – Плохо же кончилось наше спокойное путешествие, в воровское скопище уперлись! Не сегодня, так завтра на той реке быть славному побоищу! Может, увидим и мы! Люблю баталии со стороны смотреть! Всякий раз, когда разинское скопище подступало к синбирскому кремлю, я пообок с воеводой Иваном Богдановичем стоял, служа у него для посылок. Хотелось бы и здесь все увидеть самолично. А тебе, Дуня, хотелось бы на такую баталию поглазеть?

– Типун тебе под язык, Алешка! – тут же одернула молодого парня Дуняша. – Это тебе не кулачные бои на льду Свияги! Тут не только зубы, но и головушку многие ратные люди потеряют! Умничаешь ты, покудова по молодости сам не попадал еще в кровавую свалку, вот и мелешь всякую чепуху.

– Как же! – огрызнулся уязвленный такими словами девицы возница. – Не для того сюда такое войско притопало, чтоб, раскланявшись с воровскими казаками, не перекинувшись ядрами, по домам расходиться! – И, чтобы подразнить Дуняшу, озорно пошутил: – Будет для меня счастливый час, так, может, и пофартит твоего своровавшего государю Данилку ухватить и, повязав, приволокти к ногам князя Юрия Никитича. За то и спрошу себе вольную. Овчинка стоит выделки, как ты своим бабьим умишком мыслишь, а?

Дуняша скептически глянула на сгорбленную спину малолетка, по возрасту не вошедшего еще в зрелую мужскую силу, съехидничала, не скрывая своего девичьего презрения к нему:

– Как зелененьким лягушонком наскочишь, так и откатишься с расквашенным носом! Данилушка тебя вмиг в бублик скрутит и ноги на шее тугим узлом свяжет. Ты супротив моего жениха, будто драчливый воробушек супротив сокола! Аль забыл, как отлетал от него, нечаянно ткнувшись на свияжском льду прошлой Масленицей? Битому псу только палку покажи, вмиг хвост под брюхо засунет!

Княжна Лукерья собралась было остановить перебранку, в которой ее наперсница могла проговориться – к счастью, Алешка не видел, что это именно Данила был ухвачен стрельцами, а потом счастливо ушел из-под стражи, но, похоже, Алешка и сам понял, что лишнего брякнул про то, что изловит беглого стрельца, первым пошел на мировую, тряхнул рыжими кудрями, засмеялся:

– Ну-ну, не щетинься злой ехидной, это тебе так не к лицу! Я пошутил про стрельца твоего. Хоть и в обиде я на него за оплеуху, так на то и кулачная, чтоб раздавать да собирать затрещины. А про баталию старые стрельцы завсегда говорят одинаково: что будет, то и будет, а еще и то будет, что и нас не будет! Смерть никому не в радость, разве что гробовщикам! Так у нас не такой промысел – гробы тесать… Ого, вот и сам полковник в нашу деревеньку едет, добрые вести на конце сабли везет! – снова пошутил Алешка, увидев Василия Бухвостова, который торопил вороного коня в их сторону.

– Княжна Лукерья, прошу вас проехать в голову полка! – не то попросил, не то приказал полковник, поднося руку к головному убору, но не снимая такового.

– А что случилось, полковник Василий? – Дрогнуло сердце у княжны: «Неужто кто приметил меня ночью около Данилы? Теперь опознают и скрутят руки, на спрос к воеводе Борятинскому потащат!» – подумала княжна Лукерья, но собралась с духом, улыбнулась и шутливо спросила: – Неужто кроме нас с Дуняшей некому следовать в авангарде? – И снова подумала, теперь уже о другом: «Должно быть, и в самом деле войско Степана Тимофеевича перешло с Волги сюда, на засечную черту. И, стало быть, вот-вот полки сойдутся, а мой Михась там, без моей помощи!»

– Пригнали гонца к нам. Требует князь Юрий Никитич, оставив обоз с охраной, стрельцам взять припас на три дня и спешно идти под Уреньский городок на засечной черте. Назавтра там должно быть сильное побоище.

– Свят-свят! – Дуняша побледнела, истово, словно боясь опоздать и не спасти свою душу, закрестилась, снова тщетно поискала глазами церковные купола – вокруг лес, и над лесом, тут и там, поднимались ввысь только макушки вековых дубов с редкими крикливыми воронами, которые перелетали с одного верха дерева на другой.

– Делать нечего, полковник Василий, не торчать же нам в обозе кто знает сколько дней! Едем! – И княжна Лукерья махнула рукой вознице, дескать, езжай, куда повелел полковник.

Полковник Бухвостов поехал рядом, время от времени бросая на княжну внимательные и вроде бы сочувственные взгляды.

– Вас что-то беспокоит, полковник Василий? – Княжна Лукерья была насторожена и несколько смущена его вниманием: нет ли какого тайного умысла во всех этих любезностях стрелецкого командира? Не подозревает ли он, по остережению воеводы Ивана Богдановича, что княжна Мышецкая может сделать попытку к бегству в стан разинцев, где у нее немало казаков и стрельцов ходят в добрых знакомцах и товарищах. Но полковник Василий вел себя настолько скрытно, что если и были у него какие-то сомнения, то он прятал их довольно успешно, и слова его немного успокоили княжну:

– Опасаюсь я за вас, княжна Лукерья. Ехать вам до Москвы еще так далеко, места вокруг взбаламучены мятежными шайками казаков, а то и просто заурядными грабителями. Я бы хотел самолично сопроводить вас, да вот не судьба – воевать надобно с этим казацким сбродом. Но тот гонец, что примчал от князя Юрия Никитича, сказывают, сам из Москвы, из Стрелецкого приказа. Если уговорите воеводу, быть может, с тем гонцом и отправитесь далее.

– Благодарствую за совет, полковник Василий, всенепременно уговорю. Гораздо безопаснее ехать с человеком, который хорошо знает здешние дороги, чтоб не заблудиться и не заехать в разбойные чащобы! – Княжна Лукерья сделала вид, что повеселела, а сама подумала: «Мне бы только увидеть хоть одним глазком, в какой сторонушке скачет на коне мой милый Михась! А от стражи воеводской уйти будет нетрудно – лиса не силой берет, а хитростью!» – думала так, полностью доверяя своей воинской выучке у казаков.

В голове колонны стрелецкого полка, который приостановился на обеденный привал, у солдатского котла сидел с миской и ложкой в руках рослый служивый в драгунском мундире и торопливо глотал гречневую кашу с салом. Рядом под седлом устало перебирал ногами сильный бело-серый конь в яблоках. Вокруг гонца толпились московские стрельцы, пытаясь дознаться каких-нибудь свежих новостей из первопрестольной, но с приближением полковника любопытствующие умолкли и поспешили оставить драгуна в покое.

– Вот, княжна Лукерья, тот самый гонец от князя Юрия Никитича… С ним и поедете теперь же к князю, да я вам дам в охранение трех конных стрельцов. А мы за вами поспешим пешим ходом, чтоб и вам у возможных завалов на дороге не торчать часами. – И кивнул головой на прощание. – Даст Бог, свидимся как ни то на Москве.

Княжна Лукерья поблагодарила полковника за заботу, мельком глянула на драгуна, который только что встал от костра, спиной к возку уже спешно подтягивал подпругу, потом легко вскочил в седло своего коня и только после этого взглянул на возок, который бесшумно покатил уже по сухому тракту на запад.

Если бы княжна Лукерья в этот миг видела лицо драгуна, она бы искренне поразилась и его полураскрытому от удивления рту, и широко вытаращенным глазам.

«Неужто померещилось? – пробормотал драгун, уже отъехав от полковника Бухвостова, который спешно поднимал полк для марша. – Неудобно возвращаться и спрашивать фамилию дамы, которую надо доставить к воеводе без всякой порухи. Догоню возок и посмотрю повнимательнее. Вот будет диво, если это она…» – Драгун слегка ударил коня пятками, нагнал возок, поравнялся с ним и, наклонившись к открытому передку, несколько секунд смотрел на дам, сперва на незнакомую девицу с двумя дивными косами, упавшими ей на высокую грудь, потом на ее соседку, в которой сразу можно было признать даму непростого происхождения – она держала голову высоко, благородно, не склоняя ее даже при легком покачивании возка. А эти глаза…

– Если не ошибаюсь, вы – княжна Лукерья Мышецкая, дочь князя Данилы? – спросил гонец возможно приветливым голосом, словно опасался гнева дамы в случае своей ошибки.

Княжна Лукерья слегка вздрогнула, возвращаясь из задумчивости, вскинула брови, повернула голову вправо и вверх на рослого драгуна, который привычно и красиво сидел в седле, что для человека низкого сословия было в редкость. Увидела румянощекое лицо, чуть прикрытое мягкой, почти юношеской темно-русой бородкой и усами, прямой, с чуть приметной горбинкой нос и удивительно красивые глаза – широкие, с большими, словно у девицы, ресницами и… разноцветные. Именно эти глаза – один светло-карий, другой светло-зеленый заставили сердце княжны екнуть, из глубины памяти прихлынули воспоминания далекого, почти забытого детства…

– Княжна Луша-а, смотри, какую лилию я для тебя вытащил из воды! – по-детски радостно сияющие глаза на веснушчатом лице дворового мальчика Филиппка выражали такой восторг, что княжна Луша не выдержала, захлопала в ладоши и затараторила на весь барский парк у озера:

– Мне! Мне! Давай скорее, Филиппок!

Серая холщовая рубаха облегала худенькое тело подростка, русые мокрые волосы прядями повисли на виски и лоб, губы растянулись в красивой улыбке, отчего на щеках Филиппка образовались две продолговатые ямочки.

– Я третий день высматриваю этот цветок! – торопился делиться своей радостью дворовый, – а теперь вот, смотри, княжна, какой он красивый и свеженький… на тебя похож, правда?

Лилия и в самом деле была великолепной, княжна Луша невольно смутилась от простодушной похвалы Филиппка, ткнулась носиком во влажные лепестки и, счастливая, что именно для нее, а не для кузины Натали Филиппок, этот смешной разноглазый мальчик, подстерегал, когда распустится водяная красавица…

– Не может быть! Это ты-ы? Филиппок, мой молочный братец по кормилице Марфе? Дружок моего озорного детства? – В порыве искренней радости княжна Лукерья едва не вскочила на ноги, чтобы обнять красивого, статного драгуна, но тут же мысленно одернула себя – не дети они уже, да и чужих глаз кругом полно.

Филипп так и просиял в улыбке – узнала его княжна Лукерья, узнала, хотя и прошло столько лет с того дня, когда молоденькую, с заплаканным лицом Лушу посадили в карету и повезли в московский монастырь послушницей, а он, в бессилии кусая губы, плакал, убежав от всех в густой княжеский парк, и три дня его не могли сыскать по грозному повелению княгини Просковьи.

– Я это, княжна Луша, – назвал ее уменьшительным именем Филипп. – Столько годов минуло, а ты все такая же… – и, смутившись, умолк, перевел взгляд с лица княжны на гриву коня.

– Какая же? – кокетливо переспросила княжна Лукерья и засмеялась: негаданная встреча с Филиппом отчего-то вселила в ее душу ощущение близкого счастья, будто до родимого дома осталось всего несколько верст – вот за тем поворотом лесной дороги и откроется с пригорка вид на родимую усадьбу с парком и прудом, в котором плавает стая белокрылых лебедей… – Наверно, страшная, как лесная кикимора, да? И ты не споешь, как прежде, песенку про меня. Помнишь, ты частенько пел вполголоса, когда чистил коня у речки? – Княжна Лукерья прикрыла глаза и негромко запела старинную обрядовую песню:

При пути, при дороженьке,

При широкой, проезжей –

Тут стоял нов, высок терем,

Что во том ли новом тереме

Все покои изукрашены

И диваны изустланы;

Как в одной новой горнице

Тут стоит кровать тесовая

И перина пуховая;

Что на той, на тесовой,

Спит-лежит красна девица,

Красна девица, свет княжна Лушенька…

Филипп поборол смущение и набрался дерзости смело глянуть в глаза княжны.

– Нет, княжна Луша, никакая ты не кикимора, а стала еще краше. Ты теперь – как царица из старой сказки про Бову-королевича. Помнишь, нам зимними вечерами сказывала моя матушка Марфа перед тем, как тебе идти в опочивальню.

– Из моей головы детские сказки чужими ветрами повыдуло, – с грустью и сожалением проговорила княжна Лукерья. – Да, а как ты в солдаты попал? По рекрутскому жребию?

– Нет, не по жребию… Вскоре после твоего отъезда в монастырь, а потом и после пострига, я вовсе едва не наложил на себя руки… Видя меня постоянно удрученным, старая княгиня Просковья, твоя тетушка, спросила, отчего у меня вид, будто у лешего, которого изводят страшные колики в желудке, – это она так выразилась. Я и ответил, что она дурно поступила, отослав тебя помимо воли твоей в Москву, в монастырь. В гневе княгиня Просковья повелела конюхам меня сволокти на конюшню. Как дворовые старики шутили про подобную барскую прихоть, что били Фому за куму, а Брошку за кошку, – тако же и меня при всех слугах и на глазах матушки Марфы секли батогами. И секли холопы нещадно, а я ревел дурным голосом не столь от боли нестерпимой, сколь от обиды. Сама знаешь, матушка твоя княгиня Анна Кирилловна, царство ей небесное, никогда таким образом своих слуг не наказывала. И такая лютость во мне открылась, что, едва оклемавшись от порки, вознамерился, было, пустить княгине Просковье «красного петуха» под крышу. Да Господь устами матушки Марфы отговорил от страшного греха. Должно, из опасения мести моей и порешила княгиня Просковья отослать меня в дальнюю ее деревню, а как вошел я в возраст, то и отдали меня по ее воле в солдаты, чтоб иным дворовым неповадно было дерзить ей. Так и вышло по ее решению. Вот уже третий год в мундире и при оружии. И знаешь, княжна Луша, не жалею. Оно, конечно, и царская служба – не сплошное пиршество, да теперь многое зависит от меня самого. Командиры меня не бьют, видя мое радение и прилежание в службе. Бог даст, в отставку капралом выйду… Я, скажу тебе по секрету, в вашем имении у священника грамоту учил. Уже малость читать и писать обучен, и счет аж до конца первой сотни знаю беспромашно!

– Ты молодец, Филиппок. А тебе доводилось воевать с казаками? Ну, с теми, кто пристал к Степану… – княжна едва не добавила отчество «Тимофеевичу», но вовремя остановилась. – К Степану Разину?

– Под Пензой, как сюда, к князю Борятинскому ехал, скопом на меня пытались навалиться крестьяне какого-то тамошнего дворянина, но я отстрелялся из ружья и пистолей, да мой конь вынес, не угнались разбойники. – Филипп поведал этот случай не без гордости, словно хотел показать княжне Лукерье, что он уже далеко не тот подросток, каким она его знала в имении родителей.

– А назавтра тебе надо будет идти на сечу? Ведь ты прислан к князю Борятинскому как гонец из Москвы? – допытывалась княжна Лукерья – ей не хотелось, чтобы друг детства схлестнулся в сабельной сече с Михасем или Ромашкой. Зная их силу и навык, княжна заранее жалела Филиппа.

– Думаю, князь отошлет меня сызнова в Москву, в Стрелецкий приказ с реляцией о своей победе над ворами, которые стоят скопом вокруг Уреньского городка на засечной черте, – со вздохом ответил Филипп, показывая тем самым княжне Лукерье, что он хотел бы принять участие в сражении с разинцами, чем-нибудь отличиться и чтобы его имя попало в победную реляцию воеводы Борятинского самому государю Алексею Михайловичу.

– Князь Юрий Никитич так уверен заранее в неминуемой победе? – поинтересовалась княжна Лукерья. И насторожилась, ожидая ответа.

Филипп кивнул головой в знак подтверждения ее слов, дернул за повод, чтобы конь не сворачивал вправо, норовя идти подальше от возка, у которого поскрипывало правое колесо.

– К вечеру будем в стане князя Юрия Никитича, сама увидишь его ратную силу, да еще полк Бухвостова позади нас на подходе. Побьют завтра воровское скопище. – И не утерпел, все же высказал потаенную мечту вслух: – Вот бы и мне какого-нибудь атаманишку ухватить да повязать! Тогда князь Юрий Никитич отметил бы меня в своем победном известии великому государю и царю Алексею Михайловичу, а тот, глядишь, чином пожаловал бы, а то и в поместные дворяне произвел… на радость моей матушке.

– Вона ты куда как высоко метишь, дружок мой, – засмеялась княжна Лукерья, но без обиды, а скорее, сожалеючи. Подумала, искоса поглядывая на драгуна, который поправлял на себе пояс с оружием: «Тебе бы, дружок, встать пообок с атаманом Степаном Тимофеевичем волю добывать всему холопскому люду, а не метить самому в поместные дворяне, других холопить и притеснять…»

Но вслух сказала свое предостережение:

– По делам и награда будет, Филиппок. Однако поостерегись, у атамана Разина в войске не одни холопы необученные. От них играючи не отмахнешься – там и донские казаки, и понизовые стрельцы, у которых немалый ратный опыт. Уразумел мой сказ? Не понаслышке говорю, своими глазами видела. Ведь я больше года жила бок о бок с теми казаками да стрельцами.

У Филиппа глаза округлились и застыли, словно у молодца на лубочной картинке.

– Ты-ы? У казаков? Быть того не может! Тебя здесь увидев, я подумал, что ты гостила у князя Милославского… Слух был, что ты покинула монастырь в Москве… Однако я никак не помышлял, что ты окажешься среди казаков. Получается, что ты… ты – беглая монахиня? Да ведь тебя за это заточить могут в келью безвылазно! – У испуганного Филиппа даже лицо побелело при мысли, что княжну Лукерью по возвращении к дому ждут такие кары церковные!

Княжна решила успокоить драгуна, чтобы избежать лишних разговоров:

– Я не беглая княжна или монахиня, Филиппок. Меня выкрали в Москве. Кизылбашский тезик на мою красоту польстился. И тайно вывез на своем корабле в Персию, принуждая отречься от христианской веры и перейти в мусульманство.

– А ты? Княжна Луша, как поступила ты? Тебя пытали нехристи? – От волнения Филипп привстал в седле, потом сел, не зная, куда деть руки. – Ведь это такой грех – предать свою веру, отречься от Бога! – Молодой драгун даже в лице сменился вторично, до того его потрясла сама мысль, что княжну Лукерью могли страшными мучениями принудить перейти в басурманскую веру!

Княжна Лукерья рассмеялась, ответила простонародной шуткой:

– Не учи сороку вприсядку плясать – из рук выпустишь, в лес улетит! Так и я, как могла, хитрила да оттягивала время, – ответила она и не спеша, поглядывая то на пораженного услышанным Филиппа, то на огорошенную ее увлекательной историей Дуняшу, поведала обо всем, что с ней приключилось, опуская только свою впервые пришедшую так нежданно любовь к теперь погибшему Никитушке Кузнецову и искреннюю привязанность к Михасю, от которого у нее будет ребенок, – в последние дни она стала ощущать в себе странные изменения…

За охами и ахами слушателей неприметно наступила пора сумерек, а с последними лучами солнца, нырнувшего за густые кроны осеннего леса, возница Алешка крикнул с облучка:

– Кажись, деревенька скоро объявится! Вона сколь дымов над лесом к небу поднимается в безветрии!

Драгун Филипп тоже посмотрел вперед, где над чуть холмистой местностью, укрытой лесами, клубилась бело-серая пелена от бесчисленных костров.

– Это походный лагерь князя Юрия Никитича, – пояснил Филипп и с нескрываемой радостью перекрестился. – Ну и слава Господу, доехали мы беспомешно, хотя и была в пути опасность возможного воровского наскока… Теперь ты, княжна Луша, в полном бережении. А коль и дальше к Москве поедем вместе, буду тому очень рад. – И, словно спохватившись, глянул в глаза княжны Лукерьи с тревогой. – А я тебе не наскучил, княжна Луша? Скажешь себе, что вот, болтун сорочьего племени, тараторил всю дорогу, так что и голова кругом пошла! Извини, если так, просто рад несказанно, что ты вновь объявилась и к дому возвращаешься! Не серчаешь на меня, княжна Луша?

– Ну что ты, Филиппок! И я очень рада, что мы сызнова вместе… Из Москвы я поеду в свое поместье, а ты, как в отставку выйдешь, приезжай жить ко мне… В родных местах и умирать легче, не то что на горькой чужбине.

Филипп ответил со скорбной улыбкой, в глазах промелькнула нескрываемая грусть, сказал негромко:

– Это медведю зима за одну ночь, потому и время бежит быстро, а до моей отставки, княжна Луша, еще ох как не скоро… Голова поседеет и зубы выпадут…

– Вот и приезжай на молочную лапшу да на моченки. А будет так, что обзаведешься семьей, детишками, то вместе, скопом, и приезжайте. Уговорились, Филиппок?

– Благодарствую за приглашение, княжна Луша. Загодя не обещаю, сама знаешь, время теперь смутное, и все мы под Господом ходим… А вот и деревня, где князь Юрий Никитич свой походный лагерь разбил. Добрались, слава тебе, Господи!

Тучный телом князь Юрий Никитич, шаркая об пол тяжелыми ногами, встретил княжну Мышецкую приветливо, повелел наскоро накрыть стол к ужину, благо и сам еще не трапезничал, угощал гостью и сам угощался, не сдерживая своего аппетита. За ужином расспрашивал княжну о ее житье после исчезновения из Московского монастыря, добавил при этом, что многие сочли ее как беглую монашку, будто самовольно решившую оставить Божью обитель. А от патриарха даже был учинен великий сыск, да никаких следов нигде не было обнаружено – будто в воду канула молодая монашка Маланья, до пострига княжна Лукерья Мышецкая.

– Думаю, князь Юрий Никитич, – заверила Борятинского княжна, – житье мое в Москве, в Вознесенском монастыре, было привлекательнее, нежели у тезика Али в каменном пристрое, где он содержал меня под присмотром своих слуг, не дозволяя и шагу ступить на улицу без своего личного сопровождения и при парандже противной, глядя из которой через волосяное оконце чувствуешь себя, словно муха, влетевшая в липкую паутину. Бр-р, скверно даже вспомнить!

– Так, стало быть, в монастырь на Боровицком холме воротишься? – полюбопытствовал князь Юрий Никитич, прищуривая круглые серые глаза, которые словно бы и не мигали никогда.

– Нет, князь Юрий Никитич, буду хлопотать перед государем Алексеем Михайловичем, чтобы расстригли меня.

– Отчего же? Ведь такова была воля твоих опекунш, тетушек…

– Их, а не моя воля, князь Юрий Никитич! А ныне мне никакие опекуны более не нужны, сама кого хочешь могу опекать! – несколько резко прервала князя Борятинского княжна Лукерья. – Отчего же, овдовев, тетушки сами не заперлись в темные кельи? Так нешто мой удел за них одной Господу день и ночь молиться? Поскольку за минувшие годы неволи я не имела возможности ни молиться перед святыми образами, ни соблюдать устав монастырский и обряды христианские, то и возвращаться мне, многогрешной, в монастырь не подобает… – И, чтобы смягчить суровость своих высказываний, с хитрецой глянув в лицо оторопевшего князя, добавила: – Вот с годами, овдовев, может статься, и укроюсь от мирской суеты в Божью обитель. А до той поры хочется мне, князь Юрий Никитич, вкусить радость жизни, победокурить и нагрешить по своей, а не по чужой воле, чтобы было что в келье замаливать!

Князь Борятинский прыснул в волосатый кулак, озорно подмигнул серым глазом, погрозил княжне пальцем и игриво спросил:

– Да уж, думаю, и без того погрешила вдоволь, покудова носилась по Волге пообок с оторвиголовами, ась? С нами, мужиками, водиться, что в крапиву садиться, – всенепременно ошпаришься! Не так ли, плутовка молодехонькая?

Лицо княжны Лукерьи построжало, она ответила твердо, но и с уважением к сединам старшего по возрасту:

– Нет, князь Юрий Никитич, блудом не грешна. Были желающие, да я зарок перед иконой Божьей Матери дала – только супруг коснется моего тела, и для острастки похотливым кобелям я вот без этого оружия – кинжала и двух пистолей – из дома не выходила.

– Похвально, похвально, – отозвался князь Юрий Никитич, руками перед собой помахал, как бы отказываясь от прежде указанных в шутку слов. Помолчал недолго, пухлыми ладонями о столешницу прихлопнул. – Теперь в ночь отведут вас на постой в одну из хатенок в деревне. Рано утром учиним крепкую баталию, а как Бог даст силушки побить вора Ромашку, так в другой же день и на Москву отпущу с пристойной охраной при своем гонце к государю.

Князь Юрий Никитич грузно поднялся, вышел из-за стола и обратился лицом к походному иконостасу, перед которым горела позлащенная лампадка, пробасил, словно дьякон в храме, молитву:

– Благодарим тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ. Не лиши нас и небесного Твоего царствия, но яко посреди учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир давай им, прииди к нам и спаси нас.

– Аминь! – вслед за князем прошептала княжна Лукерья, поблагодарила за угощение, в прихожей взяла свое оружие, повязала пояс и сунула за него пистоли и кинжал, вышла на шаткое деревянное крылечко дома, в котором до смуты жил сельский староста, а теперь неведомо где бегающий, спасаясь от своих же односельцев.

– Проведи во-он к тому домишку, у двух берез близ околицы, – распорядился князь Юрий Никитич одному из караульных. В ответ на легкий поклон молодой княжны перекрестил ее, по-отечески поцеловал в лоб влажными губами, сказал строго:

– Отдыхай и из дому не выходи, покудова баталия с ворами не закончится и войско не воротится в деревню. Тогда и покличу.

Княжна Лукерья села в возок, где ее терпеливо дожидалась Дуняша, и приказала возчику:

– Езжай, Алешка, тихо вслед за стрельцом к дому, где нам отведено место для постоя.

* * *

Избушка оказалась столь крохотной, что кроме как на полу у побеленной известью печки и постелить не нашлось места. На лавке спали три крохотных девчушки, их мать улеглась, было, с бабкой на печке, где вместо перины лежали потертые суконные подстилки. Женщина с полным приветливым лицом хотела согнать на пол детишек, чтобы на лавке легли негаданные гости, но княжна Лукерья решительно воспротивилась этому, сказав тихонько, чтобы не разбудить посапывающих девчушек:

– Пусть спят, набегались за день. На полу зябко им будет от двери, могут застудить себя, а мы привычные, поспим и здесь. Алешка, помоги Дуняше внести мой сундучок, да и сам где ни то поищи себе место вздремнуть.

– Я в возке прилягу, – беззаботно отозвался услужливый возница. – Оно, конечно, одному будет свежо на ветру, вот если бы Дуняша согласилась со мной одним рядном укрыться. А я бы ей рассказал, кто это родился и ни разу не умер! Поди, и не знает.

– Вот я тебя живо согрею увесистой кочергой! – тут же ответила девушка и для пущей острастки сделала вид, что ищет в углу у печки грозное бабье оружие.

– Бегу прочь! – засмеялся Алешка, замахал руками и попятился к хлипкой, на кожаных петлях двери. – А сундучок я и сам внесу, без этой ворчливой кикиморы болотной!

– Это я-то кикимора? – Дуняша, видно было по ее гневом вспыхнувшим глазам, рассердилась теперь не на шутку, и болтливый возница счел за благо побыстрее ретироваться из избы, со смехом отмахиваясь от разъяренной девицы.

– Вот уж воистину волка на собаку в подмогу не зови! Ратуйте, люди добрые! – и со смехом захлопнул за собой дверь. Дуняшу развеселил этот болтливый нахаленок, она и сама не сдержала улыбку, погрозила через дверь вознице:

– Ишь, баламут непутевый! В рай просится, а умирать не хочет!

В полночь, когда военный лагерь уснул, княжна Лукерья тихонько подняла подругу, шепнула, чтобы не разбудить спящих на печи женщин, старшая из которых, лежа на спине, выводила разнотонные рулады храпа:

– Одевайся, Дуняша, мы сейчас уйдем отсюда потихонечку.

– Куда? Кругом тьма непроглядная, – отозвалась Дуняша, со сна не понимая, чего от нее хочет княжна.

– Ты же хотела повидать своего Данилку, – напомнила ей княжна Лукерья, понимая, что только этим именем она может привести в сознание свою спутницу.

– Ой, хочу, княжна Луша, а где он? – сон действительно слетел с девичьих глаз в один миг.

– За речкой. Там завтра сражение будет. Надобно до начала той баталии перебраться на засечную черту.

– А ну как нас схватят казаки? – засомневалась Дуняша, не ведая причины, которая заставляет молодую княжну так рисковать собой. – Хотя, ежели Данилушка у атаманов, он будет нам в обережение.

– Конечно, подруженька… Только у тебя там жених, а у меня муженек любимый, сотник стрелецкий, его Михасем зовут. К нему и тянется мое сердечко. Поспешим, путь неблизкий по лесу идти.

– Ой, как интересно! – чуть не воскликнула от восторга Дуняша, да вовремя прихлопнула рот широкой ладошкой. – А я и не знала! Алешку будем будить в подмогу? Страшно в лесу вдвоем!

– Про Михася никто не знал. Иначе воевода Иван Богданович не отпустил бы меня, разве что сковавши по рукам и ногам, да под крепким караулом как беглую монашку. Алешку будить не станем, сами уйдем. Бог весть, что у него на уме, еще заголосит на весь воеводский стан, не дадут и за околицу выбежать.

В сундучке у княжны Лукерьи под двумя нарядными платьями лежал чудом сохраненный от князя Милославского казацкий костюм, в котором ее ухватили в Надеином Усолье и привезли в Синбирск. Для Дуняши, узнав, что Иван Богданович дает ей в услужение девицу, княжна Лукерья неприметно заранее взяла одежду в холопском пристрое – портки, рубаху да короткополый кафтанишко с потертой шапчонкой.

– Как уйдем в лес подальше от караулов, в мужские одежды переоденемся, чтоб казакам не выказывать своих женских соблазнов, – пояснила княжна, укладывая одежду в походную котомку. Из просторной корзины, которую княжна назвала сундучком, достали женские верхние накидки, на голову надели недорогие повойники[26].

– Если ткнемся в караульных стрельцов, пусть думают, что мы местные крестьянки, – пояснила княжна Лукерья, сунула за пояс пистоли, кинжал укрыла в левом рукаве, чтоб долго не искать под накидкой. – Тихонько идем! – И первая пошла из горницы.

Дверь на кожаных петлях не скрипнула, собаку на подворье не держали, через тыльную часть двора, поднырнув под жерди, крадучись пробрались к опушке леса. Княжна Лукерья шла впереди, чутко прислушиваясь к малейшему лесному шороху, треску веточек под собственными ногами, размытому шелесту верхового ветерка над кронами.

Прошли не менее половины версты, когда она почувствовала, что кто-то столь же бережно крадется по их следу. С севера чуть сильнее потянуло верховым ветром, и по насыщенности влагой княжна Лукерья догадалась, что река Урень и ее прибрежные заросли уже рядом, быть может, в полусотне шагов.

– Дуняша, – еле слышно произнесла княжна, приблизив губы к голове подруги, – ты иди прямо, а я укроюсь за деревом. Хочу посмотреть, кто за нами кошачьим шагом пробирается.

– Боюсь одна, – застонала девушка, цепляясь за край Лушиной накидки. – Тьма какая, завалюсь в ямину…

– Не страшись, я буду рядом. Иди! – чуть строже повелела княжна. – Иначе схватят нас и запытают до смерти! Неба синего не увидим, не то чтобы своих любимых мужчин!

– Иду, княжна Луша, иду! Да хранит меня Господь в этаком диколесье, не выдаст на погибель тварям зубастым! – Дуняша трижды перекрестилась и пошла к реке одна, раздвигая руками кусты, а княжна вжалась в землю у толстого тополя, который могучим стволом уходил, казалось, в само поднебесье. Не минуло и двух минут, как справа от княжны Лукерьи послышался еле уловимый шелест кем-то задетых веток лесной поросли, потом под покровом листвы хрустнула неприметная глазу веточка, а вот и темное движущееся пятно преследователя придвинулось к тополю. Еще десяток осторожных шагов, и доглядчик приник к тому же стволу, замер, пытаясь по шагам определить, куда ушли женщины. Постояв с минуту, уверенно шагнул в нужном направлении – от реки явственно послышался треск – это Дуняша во тьме наступила на сухой валежник.

В тот же миг, когда доглядчик оторвался от тополя, княжна Лукерья, будто дикая лесная кошка, одним рывком бросила свое тело вперед, ударила преследователя рукоятью кинжала по голове и сбила с ног. Все произошло столь стремительно, что оглушенный враг рухнул на темную траву, даже не завопив от боли в затылке или от естественного в такой ситуации испуга. Кинжал с широким лезвием, который был в руке преследователя, отлетел куда-то в сторону и пропал из вида.

Кинжал княжны Лукерьи был уже у самого горла доглядчика, когда, приглядевшись внимательно, она узнала мужчину и не сдержала своего искреннего удивления:

– Какого дьявола? Алешка, так это ты крался за нами? Зачем?

Возница наконец-то очухался от удара по голове, скривил рот от боли и застонал, пытаясь подняться с земли и хотя бы сесть, опираясь обеими руками за спиной, но княжна коленом надавила ему на грудь, и он снова опрокинулся на спину, раскрыл, было, рот, но не смог произнести ни слова, огорошенный нежданным на него нападением, тогда как сам думал, что ситуация у него под надзором.

– Живо сказывай, зачем крался ночным татем за нами, да еще с кинжалом в руке? Черти тебя понесли во тьму следом, так, что ли? Ну-у, говори! Недосуг мне с тобой здесь всю ночь желуди ощупью шарить под дубами!

Алешка левой рукой потрогал затылок в том месте, где от удара рукоятью кинжала сорвана кожа и саднило, поискал глазами утерянную суконную шапку, но тщетно, в темноте не враз увидишь.

Сказал первое, что пришло на ум, желая выиграть время и изловчиться как-нибудь скинуть княжну и подмять ее под себя:

– Нешто своей волей полез я в чащобу, будь она неладная…

– Так чьей же? – не понимая, переспросила княжна Лукерья, и тут ее осенила догадка. – Неужто князь Иван Богданович тебе приказал и с тем умыслом послал, чтобы следить за мной? Говори, коль пожить еще хочешь!

Алешка дернулся, было, из-под княжны, но острое холодное жало ткнулось в мягкое место между головой и горлом. Понял, что с княжной лучше не шутить и судьбу не испытывать. Решил хитрить:

– Ну и ловка же ты, княжна Лукерья! Не мимо сказывали о тебе лазутчики князя Ивана Богдановича, ох не мимо! Вона какую воинскую выучку только что показала! Не всякому ратному мужчине такое удалось бы сотворить со мной, с одним из лучших воеводских доглядчиков. А попался тебе в руки, как стрелец-первогодок!

– Так что ведомо обо мне князю Ивану Богдановичу и зачем ты следил за нами? Лежи, не шевелись! – княжна, скорее, догадалась, чем увидела, как правая рука Алешки потянулась к поясу. Она тут же выдернула у него из-за кушака пистоль, сунула себе за пояс. Княжий лазутчик, полностью обезоруженный, сник совсем, решил не запираться, иначе княжна и в самом деле ткнет кинжалом в горло, и хищные звери растащат его кости по дикому, с гиблыми болотинами урочищу. А так, быть может, еще и явится возможность как-то вывернуться и спасти свою голову.

– Холоп самарского воеводы Алфимова Афонька огласил тебя, княжна Лукерья, перед князем Милославским, а также со слов других самарских беженцев из Самары и из Надеина Усолья, что ты была у вора Стеньки Разина в большой чести, а у Мишки Хомутова в незаконных женках пребывала. Что жила ты вольно и коль захотела, могла бы уйти от воровского атамана беспомешно. О том и донос составлен на тебя в разбойный приказ синбирским дьяком.

– Где тот донос? – тут же спросила княжна Лукерья, чувствуя, как холодный озноб медленно пронизывает ее тело. – Говори живо, у кого тот подлый пасквиль?

Алешка понял, что его слова больно ударили по сердцу этой всем не понятной княжны, поторопился сказать все без утайки:

– По прибытии нынче же вечером я тот пакет передал воеводе Борятинскому, он сказал, что прочтет его после сражения с разинцами, потому и караул не выставил у твоего ночлега, я сам решил присмотреть за тобой. Теперь, как ты сбежала к воровским казакам, вина твоя еще более усугубится. Разумнее было бы воротиться тишком, словно и не покидала той избенки, а?

– О том и речь не веди, холоп! Непонятно мне, чего же хитрил князь Иван Богданович, почему не сковал меня, а отпустил одну?

Было видно при свете луны, как усмехнулся Алешка, глядя снизу в глаза княжны.

– Как же одну? А нешто я не следил за вами? Да вот только недооценил твою ловкость, княжна Лукерья, ох, как недооценил! Не будет мне прощения от воеводы, сгонит со службы! А нешто этот драгун, что примчал гонцом из Москвы, не прислан от князя Борятинского по прежде посланной просьбе об особо доверенном человеке, чтобы встретить в обозе опасного разинского человека и чтобы под крепким караулом свезти тебя, княжна, в Разбойный приказ для крепкого по тому доносу спроса?

– Мой дружок детства Филипп – и мой тайный страж до ворот Разбойного приказа! – чуть не закричала в негодовании княжна Лукерья. – Как верить после этого людям? И кому верить?

– На драгуна не греши, он не знал, кого ему надо будет караулить, – сделал попытку смягчить на всякий случай сердце княжны Лукерьи Алешка. – Только увидев тебя в возке, опознал и был до крайности обескуражен. Это он мне сам сказывал, когда ты ужинала у князя Юрия Никитича… Утопший пить не просит, княжна, виновен я не своей волей, возьми то в мое оправдание, а по службе… Что со мной сделаешь? Предашь смерти или живым дашь уйти? Отпусти, Христом Богом прошу. Ворочусь к князю Юрию Никитичу и скажу, что во тьме не сыскал вас с Дуняшей.

Княжна Лукерья думала недолго.

– Спущу, как за Урень-реку уйдем, – пообещала она бывшему возчику, а по сути тайному доглядчику князя Милославского. – Давай руки за спину, твоим же кушаком повяжу, чтоб не было соблазна кулаками махать. Как сатане не гулять в раю, так и наемному доносчику не видать царствия небесного! Подлая у тебя душа, Алешка, за тридцать копеек готов предать любого человека. Неужто совесть не мучает тебя по ночам?

– А неужто стрельца мучает совесть, что он на сражении не знаемому ему человеку бердышом голову сносит? Служба, скажешь? Тако и у меня служба, а дело ката пытать, насколь тот человек виновен перед государем.

– Помолчи, шиш[27] проклятый, научился у подьячих языком ловко молотить! Сказано – давай руки, а то еще раз по темени тюкну пистолем!

– Ого! – сквозь зубы выдохнул Алешка. – И вязать узлы ты мастерица! Не всякий конюх так вожжу узлом закрутит!

– Вставай и иди впереди меня, – княжна Лукерья для пущей острастки легонько ткнула кинжалом в спину возницы. – Дуняша, поди, заждалась и дрожит со страху у реки, лягушек боится. Да не гомони сильно, стрельцы караульные всполошатся!

Дуняшу нашли у большого куста калины, в десяти шагах от реки. Противоположный берег был высокий, а этот гораздо положе.

– Надобно брод поискать, – решила княжна Лукерья, сделала знак рукой девушке, а воеводского доглядчика толкнула рукой в спину, – идем вверх по течению. Проезжая дорога укажет, где мужики на телегах переезжают через Урень. Видишь, Дуняша, какая лисица за молоденькими курочками через кусты кралась. Думал шиш воеводский во тьме блин языком слизнуть, да мазнул по пустой сковородке раскаленной! Не так ли, Алешка?

Бывший возница не счел нужным что-то говорить на высказывание княжны, молча пошел впереди, в горестном раздумье опустил голову, опасаясь споткнуться, чтобы не упасть лицом на землю из-за связанных за спиной рук.

Осторожно прошли шагов двести, прибрежный лес расступился, и поперек реки оказался проезжий тракт с небольшим горбатеньким мостиком из бревен и с жердями по бокам, чтобы ненароком не свалиться в воду. Княжна Лукерья снова подтолкнула Алешку, чтобы шагал вперед быстрее, не сдерживал шага.

– За мостом отпустишь? – напомнил княжне Алешка. – Обещала же!

«Боится, что проткну горло – и под мосток», – догадалась княжна Лукерья, она и в самом деле все еще не решила окончательно, как ей поступить с княжеским доглядчиком. – «Спустить – огласит, что и в самом деле сошла своей волей к Михасю. Убить – рука не поднимается на безоружного… Взять с собой в стан походного атамана Ромашки? Пожалуй, так будет надежнее», – решила княжна, а когда были уже у самого мостика, от опушки на противоположной, в сторону воинского лагеря, части леса негаданно послышался скорее растерянный, нежели суровый окрик:

– Эй, мужик! А ну стой! Куда это ты своих баб на ночь глядя погнал? На выпас, что ли?

Пискнула от испуга Дуняша, Алешка со связанными руками дернулся в сторону от моста, а в голове княжны Лукерьи быстрее молнии пронеслась догадка: «Дозорные! Постреляют нас, словно куропаток, на открытом месте!» – Не успела она решить, что же ей делать, как ярыжка воеводский завопил во всю мочь:

– Стрельцы! Это воровские подлазчики! Ловите их!

Секундное замешательство княжны Лукерьи прервалось криком от опушки леса:

– Ого! Кузьма, пальнем по ворам!

Два выстрела слились почти воедино. Дуняша брякнулась на бревна со страху, а воеводский доглядчик резко откачнулся назад, сделал на непослушных ногах два-три шага и упал навзничь – стрелецкая пуля пробила ему грудь, на кафтан хлынула кровь.

– Кузьма-а, ты в кого попал, а? Живо за мной!

От опушки к мосту проворно выбежали два стрельца с дымящими еще ружьями.

– Собаке собачья смерть! – со злостью процедила сквозь зубы княжна и отвела взор от бьющегося в конвульсиях тела своего недавнего спутника в этом трагическом путешествии. – Бегите, псы воеводские, я вам славный гостинец изготовлю!

Она вынула из-за пояса оба пистоля, взвела курки, мельком убедившись, что порох на полочках не просыпался. Резвый бег стрельцов превратился сначала в торопливый шаг, а потом оба остановились, словно не девицу, а саму Смерть увидели перед собой, только не с зазубренной косой в руках, а с изготовленными к стрельбе пистолями. Не с огнем к пожару соваться, не с пустыми ружьями на пулю напрашиваться!

– Молодцы стрельцы! Сразу видно смекалистых ратников! Так и стойте смирно, как стоят надолбы перед воротами крепости! – похвалила их княжна Лукерья. – Посмеете следом бежать, постреляю обоих, покудова будете свои ружья заряжать! А вами битого пса – доглядчика, который невесть зачем увязался за нами, можете сами и закопать в лесу, чтобы и по ваши души не учинили крепкого сыска, не в сговоре ли вы были с разинцами, что подкараулили воеводского ярыжку да и побили до смерти! А так сгинул шиш неведомо где и невесть от чьей руки! Смекнули, молодцы? – И к сомлевшей служанке: – Бежим, Дуняша, а то сызнова зарядят свои ружья.

– А отчего это Алешка лежит? Он что, не пойдет с нами? – допытывалась девица, но по тому, как отмахнулась рукой на тело бывшего возчика княжна, догадалась, что Алешке уже по земле не бегать.

Быстро перейдя через реку Урень, беглянки юркнули в темные заросли приречья, а потом углубились в лес, подальше от возможной погони.

– Не скоро здесь другие служивые объявятся, – успокаивала княжна перепуганную Дуняшу на ее вопрос, не словят ли их стрельцы. – Даже если эти стражи и отважатся сообщить о том, что сами же погубили воеводского ярыжку, на что я имею сомнения, да покудова командиры соберут людей и прибегут к мосту, мы более версты пройдем прочь от места гибели Алешки.

– А куда идти-то? – не понимала Дуняша, оглядываясь вокруг. – Везде деревья, ни дороги проезжей, ни огонька в окошке, ни звона церковных колоколов… Страшно мне, княжна Луша! Допрежь никогда не доводилось ночью бродить по темному лесу!

Княжна Лукерья призадумалась. По обрывкам разговоров с князем Юрием Никитичем она догадывалась, что казацкое войско стоит в Уреньском городке, на реке того же названия. Стало быть, в здешних местах засечная черта должна идти по крутому берегу.

– Пойдем вниз по течению. Где-то там, может, и недалеко, стоит с войском атаман Ромашка Тимофеев. Сказывал мне князь Юрий Никитич, что у того Ромашки собраны казаки и стрельцы засечной черты. А к ним пришли люди из-за Суры-реки, татаровя, мордва, чуваши и черемисы. А среди них и наши, синбирские, самарские и саратовские стрельцы. Только бы не припоздать нам к сражению! – Княжна взяла девицу за руку и, вспоминая, каким путем шли к мосту, они двинулись в обратном направлении, вниз по течению. – Крепись, Дуня, теперь нам обратного пути к дому нет, а только к нашим мужьям, с ними одной дорогой идти – к любви или к виселице! – Почувствовала, как при последнем слове дрогнули в ее ладони пальцы девицы, подумала уже в который раз: «Бедная Параня! Должно, уже известили ее о гибели Никитушки! Надо же, в кизылбашском плену уцелел, из пытошного подземелья князя Милославского выскользнул, в стольких сечах побывал, а погиб на виселице… уже мертвым повешен!»

Тихо переговариваясь, они брели в темноте почти наугад, изредка приближаясь к реке, но тут же снова уходили подальше в лес, остерегаясь сторожевых постов, подобно тому, на который наскочили у бревенчатого моста: караульные, не разобрав во тьме, могли пальнуть по женщинам и через речку, которая в этих местах была не шире двадцати саженей. Через пару с небольшим часов ноги у них стали заплетаться от усталости, все чаще Дуняша начала спотыкаться и падать, а потом и вовсе взмолилась:

– Давай отдохнем, княжна Луша, моченьки нет далее топать, – и даже руки с узлом белья опустила.

– Хорошо, передохнем самую малость. Только сыщем место посуше и поукромнее. Хотя бы и вот у этого толстого дерева, сосна, кажется, – согласилась княжна. – Ого, какой тут пышный слой иголок! Будет мягко лежать, словно у родной матушки на перине. Давай под бока положим мою накидку, а твоей укроемся. Вот та-ак, теперь переоденемся в мужское. Тебе вот эти штаны, рубаха, полукафтан, а я в свой привычный казацкий наряд облачусь. Так будет удобнее идти по лесу, юбки за сучья вечно цепляются. А в котомку, в которую я загодя уложила два наших лучших платьица, сложим снятую одежду, да под головы покладем…

– Волки нас не загрызут? – закончив переодеваться, спросила Дуняша и присела на накидку княжны. – Наверно, их тут тьма-тьмущая!

– Ни одного, – уверенно ответила княжна Лукерья, достала из-за пояса три пистоля – два своих и один Алешки, проверила пороховую затравку на полочках, положила рядом с собой. – Теперь в здешних местах столько людей с ружьями бродят по дорогам и лесам, что волки бежали не иначе как до Великого Устюга. Еще вот что, – решила заговорить об этом именно теперь княжна, – вдруг случится нам потерять друг друга, и ты сызнова окажешься у князя Ивана Богдановича, так на его все расспросы один лишь ответ имей, будто я силой принудила тебя следовать за собой, грозила жизни лишить. Поняла? И о том, что по дороге сюда мы встретили твоего жениха Данилушку, тоже не заикайся, пусть он так и останется воеводам безызвестным стрельцом. А за все я на себя вину беру, потому как это – сущая правда.

– Хорошо, княжна Луша, так и буду сказывать… хотя так страшно будет тебя потерять и одной в здешних местах остаться. Взвою под стать голодной волчице.

– Заранее не пугай себя, подружка, а мне на душе спокойнее будет, зная, что на тебе нет перед князем провинности. Ну, поговорили, а теперь спи, может, и для нас не мимо будет сказано, что утро вечера краше… Я покараулю, а потом прилягу и сама, когда сон совсем сморит.

– Хорошо, княжна Луша, – согласилась Дуняша, умащиваясь головой на котомке. – Я посплю, а потом под утро покараулю, ты вздремнешь безбоязненно.

Уставшая от пережитого, от бега по темному лесу, уверовав в безопасность под защитой крепкой телом и духом княжны Лукерьи, девушка уснула мгновенно, со счастливой улыбкой на лице.

«Может, своего стрельца Данилу встретила во сне, – подумала княжна и перевела взгляд с головы Дуняши на предрассветное небо. – Сколько уже часов мы в лесу? Вроде много, да и по вон той части небосвода, где заметно посветлело, виден скорый восход солнца. Теперь бы не наскочить на конных драгун… Полковник Бухвостов может в удобном месте перейти Урень-реку и зайти со спины атамановым полкам. Упредить бы как Романа Тимофеевича!»

Снова глянула на спокойно спящую подружку, пожалела будить, да и у самой ноги гудели от усталости, просили хотя бы краткого отдыха. «Чуток еще рассветет, взбужу Дуняшу», – решила княжна. Она присела на край своей накидки, вытянула ноги, а спиной привалилась к шершавому – даже через кафтан это чувствовалось – стволу дерева.

«Как приятно, – подумала княжна и лишь на минуту прикрыла слипающиеся от усталости веки, – тихо в лесу, дождь не моросит, в казацком кафтане и в шароварах тепло. И волосы не мешают, спрятаны под шапку. Интересно, случись столкнуться негаданно с Михасем, так и не узнает сразу… Аннушку узнал бы в любом наряде, хотя она и погибла от руки подлого воеводы Алфимова… Аннушку Михась давно знал, долго жили вместе, а мы с Михасем только в Надеином Усолье впервые обнялись да поцеловались… И надо же, по всем приметам быть у нас младенцу! Вот радость будет Михасю! Возликует, когда узнает о ребеночке, Аннушка не могла иметь детишек по воле Господа. Хорошо, если мальчик родится, князь-наследник рода Мышецких… Да-а, до того наследства мне еще, ох, как далеко, а то и вовсе не видать, как той свинье неба синего, ежели князь Иван Богданович по какой-то непонятной мне причине решил спроводить меня в Разбойный приказ для спроса с пытки… А может статься, князь Иван Богданович издавна завидует ратной славе моего батюшки? Князь Данила Вильну так славно оборонял от войска польского короля, а князю Ивану Богдановичу выпало на долю оборонять мало кому ведомый Синбирск не от нашествия иноземного государя, а от мятежных казаков да стрельцов, к которым пристали своей волей чернь городская да сельская! Смогу ли отговориться от возвращения в монастырь? Упрошу княгиню Просковью хлопотать за меня перед патриархом и великим государем. Не век же мне бегать и горе мыкать по Руси беглой монашкой, хотя об этом я никому не буду признаваться – украдена и все тут сказано! Вон, кони у реки заржали, должно, братка Ибрагим поить привел своего коня и коня атамана Ромашки. А что же Михась? Ибрагимку вижу, во-он стоит в воде по пояс, от загара похож на огромный светло-коричневый желудь… Ага, еще конь заржал. Теперь из-за кустов мелколесья, должно, Михась появится! – порадовалась княжна Лукерья и зорко вгляделась в противоположный берег. – О Боже! Драгуны! Это драгуны объявились!»

Ибрагим не видит опасности, он по-прежнему плещет широкими ладонями воду на глянцевые бока лошади, издали улыбается княжне.

– Ибраги-им! – что было силы закричала княжна Лукерья, вскочила на ноги и… проснулась, больно теранув спиной о кору дерева.

– Что такое? – испуганно прошептала она, не разобравшись сразу, где она и что здесь делает. Увидела мирно спящую служанку, дикий темный лес и заметно посеревшее небо, прислушалась. «Мне снилось, что я слышала конское ржание… Может, почудилось? Не-ет, вот опять такое же похрапывание уставших с дальней дороги лошадей… Наверно, обоз неподалеку идет трактом или конные драгуны. И совсем рядышком! Думалось, что далеко ушли от дороги, ан вышло, что бежали вдоль нее».

– Дуняша, Дуняша! – на всякий случай она прикрыла рот служанки ладонью, потрясла за плечо, а когда та в испуге открыла глаза и принялась озираться по сторонам, зашептала: – Где-то рядом драгуны. Ты сиди здесь тихо, я проберусь к опушке, разведаю, что там и как.

Сробевшая Дуняша в ответ лишь кивнула головой, подняла накидку с хвойного слоя, подала ее княжне. Надев накидку, чтобы было не так холодно, княжна стала осторожно пробираться между деревьями, придерживаясь восточного направления, и с каждым десятком шагов звуки большого скопления людей, лошадей и телег становились все отчетливее. Когда, по ее предположению, до тракта оставалось не более полусотни шагов, слева послышались отдаленные выстрелы, а на тракте явно всполошились, потому как теперь уже отчетливо доносились громкие выкрики, ржание коней и протяжный скрип плохо смазанных тележных колес. Княжна Лукерья ускорила насколько это было в лесу возможно шаг, и вот в прогале между деревьями замелькали конские крупы, чем-то нагруженные телеги и мужики на телегах – в домотканых армяках и в мурмолках, за телегами быстро проехали с десяток верховых, тоже не в драгунских мундирах.

«Обоз идет к атаману Ромашке, – догадалась княжна Лукерья. – Стало быть, мы правильно шли. Но кто стрелял? Неужто подоспели за ночь стрельцы полковника Бухвостова и пошли в угон за обозом? Ежели пешие – не возьмут, а вот верхоконные легко настигнут… Надо позвать Дуняшу, побежим вслед за обозом!»

Не мешкая и не предчувствуя беды, княжна смело побежала лесом к тому дереву, где осталась ждать ее служанка, и, когда оставалось не более тридцати шагов, из-за густых кустов ей в уши ударил отчаянный женский крик:

– Карау-ул! Помогите!

«Да это же моя Дуняша! Кто-то пытается ее ухватить!» – тут же поняла княжна и кинулась вперед, теперь уже не таясь и не думая об опасности, которая и ее могла подстерегать, потому как не ведала, много ли врагов наскочило на место их ночевки. Главное – спасти девушку, за судьбу которой она ответственна не только перед князем Милославским, но и перед Богом!

У толстого ствола вековой сосны два драгуна крутили руки девушке, а третий то закрывал ей рот грубой ладонью, то нетерпеливо, с треском, рвал на ней мужской наряд, выкрикивая сбивчиво:

– А вот мы поглядим, каков тут мужичишка… с такими-то пышными грудями! Поглядим, не сгодится ли лебедушка к нашему столу, в свежем виде! Дьявол, не кусайся, холопка беглая, прибью!

Оружие драгун – три пики валялись в стороне от сосны, до них хозяевам не враз-то протянуть руки…

– Луша-а! – закричала обезумевшая от страха девушка, сообразив, что задумали сотворить с ней трое грубых мужчин, давно оставивших своих жен неведомо в каких городах и весях…

Княжна Лукерья выхватила пистоли, мельком убедилась, что они готовы к стрельбе, вмиг очутилась рядом и с десяти шагов без промаха выстрелила раз за разом. Эта пальба почти в упор для драгун была столь неожиданной, что двое выпустили девушку и опрокинулись по обе стороны, корчась в судорогах на вспаханной ногами хвойной подстилке, а третий, окаменев от сознания, что ему тоже суждено поплатиться за свой постыдный поступок, продолжал держать в стиснутых пальцах правой руки край разорванной рубахи девушки, отчего пышная грудь Дуняши, что называется, увидела божий свет среди белого дня, который, правда, еще только начинался.

– Господи, прости! Господи, прости, бес попутал, ни в жизнь более… – залепетал, крестясь, третий драгун. Шикарные усы задергались в нервном тике, а только что пылавшие румянцем щеки стали покрываться мертвенной желтизной.

– Не простит, мерзкий насильник! Ты хуже Батыевых татар, которые врывались в русские поселения! Так на татарине не было креста православного, а у тебя он на шее висит! Прими смерть по делам своим! – Третий выстрел грянул так громко, что Дуняша невольно схватилась за голову, а ее широко раскрытые глаза в изумлении смотрели на княжну Лукерью, которая в этот страшный миг была так похожа на богиню возмездия…

Неподалеку с привязи рвались три перепуганных коня под седлами. Всхрапывая, они пятились от дерева, косились на людей, занятых непонятными для них делами.

– Дуняша, можешь держаться в седле? – живо спросила княжна, видя, что испуг почти прошел и она вот-вот бросится ей в ноги благодарить за избавление от страшного позора.

– Могу, княжна Луша! В деревне доводилось ездить…

– Вот и славно. Садись в седло вороного, а я на белом поеду. И третьего коня прихватим. Да, чуть не забыла – драгунские пистоли и сабли забрать надо, перед сражением не лишние будут!

Пистоли драгун торчали в приседельных карманах, пояса с саблями княжна сняла быстро, стараясь не испачкать руки о кровь, которая текла у одного из груди, а у другого, с черными кудрями, сквозь пальцы, которыми он зажимал рану на правом боку. Встретившись глазами с княжной, драгун сквозь гримасы боли хрипло выговорил, стараясь придать лицу менее страдальческое выражение – не хотелось выказывать перед женщиной свой страх умереть вот так, в диком лесу и без отходной молитвы священника:

– Будешь добивать? Тогда поспеши, а то сами помрем…

Княжна Лукерья брезгливо скривила губы, не сочла нужным что-то говорить с извергом, пошла к белому коню.

– Поехали с Богом от этого чертова логова! Как бы другой дозор не наскочил, ежели мои выстрелы слышны были на тракте.

– А эти… двое? Они еще живы, вона как корчатся, – напомнила сердобольная Дуняша, глазами указывая на двух драгун, которые со стоном ползали по опавшей листве и иголкам сосны у дерева, справедливо ожидая еще одного, смертельного удара саблей по голове.

– Тебе их уже жаль? – без удивления спросила княжна, отлично понимая состояние души у девицы: саму спасли от позорной смерти, и она уже готова простить насильникам их проступок. – Они бы, поиздевавшись над тобой, непременно лишили бы жизни, чтобы не всплыл позор их деяний. Подлым людишкам по делам и награда… Пусть Господь теперь сам их жизнями распорядится, как сочтет нужным. Давай помогу в седло сесть! – негромко высказалась княжна, посадила девицу на коня и сама вскочила в чужое седло легко и привычно.

Разобрав поводья, не оборачиваясь на тех, кому оставалось счастливого случая ждать у сосны в надежде, что их довольно скоро найдут и отвезут к лекарю, быстро двинулись лесом на запад, убоявшись выходить на тракт из-за возможной погони: исчезновение княжны Лукерьи и ее служанки из воинского лагеря вместе с доверенным человеком воеводы князя Милославского не могло не вызвать тревоги у князя Борятинского, а стало быть, и скорого розыска по всей округе.

– Позволь, княжна Луша, я каурого коня моему Данилушке подарю? – спросила Дуняша, когда от страшного места стычки с драгунами отъехали с версту и на щеках девицы вновь заиграл румянец молодости и здоровья. – Вдруг он в войске атамана да без коня?

– Конечно подари, – охотно ответила княжна Лукерья, и в ее сине-серых глазах засветился озорной огонек. – Только поначалу давай переоденем на тебе одежду, а то все казаки с ума посходят, увидев твою почти голую грудь, – засмеялась она, заметив смущение служанки. – Было отчего несчастным драгунам голову потерять, узревши такой соблазн!

Дуняша застеснялась, потом так же, с улыбкой, отозвалась на шутку своей госпожи-избавительницы:

– Я чуть рассудка не лишилась, когда эти дьяволы из леса выметнулись! Даже и теперь будто мороз кожу дерет, как вспомню их вытаращенные от удивления глаза – девица в лесу и одна! Кричали мне: «Холопка беглая!» Думала, тут мне и погибель…

– На то воля Божья была, чтобы я успела, – задумчиво проговорила княжна, а через час лес неожиданно оборвался и впереди открылась широкая пойма реки Урень, крепостные строения Уреньского городка и оба войска вдали, готовые к сражению.

2

– Миша, братка, вставай! – голос верного друга Ибрагима разом прогнал чуткий сон, в котором он – вот уже в который раз! – осторожно ступает по гулким коридорам просторного терема князя и воеводы Милославского, отыскивая, в какой именно горнице содержится под крепкими запорами его милая Луша. И всякий раз, кем-то разбуженный, не может хотя бы во сне отыскать и обнять невенчанную жену.

– Что, уже пора? – Михаил Хомутов поднялся, шелестя сухой соломой, на которой спал как убитый, хотя и видел тревожный сон, привычно отыскал у бока шапку, пояс с саблей, два заряженных пистоля. Над ним высился Ибрагим, темноволосый, щеки выбриты до синевы, в темно-карих глазах – тревога, какая бывает у ратных людей перед сражением, победить в котором не так уж много возможности: малообученное войско восставших против регулярных полков воеводы Борятинского.

– Атаман Ромашка звать велел, – негромко пояснил Ибрагим и первым, пригнув голову в дверях, покинул сеновал, где продолжали отдыхать самаряне, взятые им из Надеина Усолья в этот поход на засечную черту вместе с атаманом Романом Тимофеевичем. Взял только конных стрельцов, а пешие во главе с сотниками Янкой Сукиным и Алешкой Торшиловым остались в Надеином Усолье оберегать Самару со стороны Синбирска и нести дозор на Переволоке.

Рассвет едва забрезжил, было прохладно, ветрено, но славно и то, что с неба не моросило обычным в эту пору затяжным холодным дождем. Атаман Роман Тимофеев, опоясанный алым кушаком, за который засунута сабля в серебряных ножнах и два пистоля, стоял неподалеку от главной проезжей башни сторожевого городка Урень, пристально всматриваясь в противоположный берег, где готовились к выходу в поле стрелецкие полки. Рядом с походным атаманом стояли сотники новоприбывших казаков от окрестных сел со своими пятидесятниками, здесь же были и командиры над пахотными мужиками из-за реки Суры. Легкий дымок от сторожевых костров витал над их головами, тихий говор смолк, когда Михаил и Ибрагим подошли в атаману, и Роман Тимофеевич поднял руку, призывая к тишине.

– Уведомился я, атаманы и сотники, что ныне поутру ждать нам решительного приступа боем к засечной черте князя Борятинского. Идет он на городок Урень крепкой ратной силой, а потому и быть битве лихой и беспощадной – кто кого погонит, за тем и в будущем будет удача ратная. Разно уже бывало – гоняли и мы князя Борятинского, гонял и он нас, так что страха в душе не держите, идите со своими стрельцами и казаками на бой смело, потому как не чужие пожитки добывать будем, а воли казакам, стрельцам и кабальным крестьянам. Теперь поднимайте свои сотни, занимайте места на валу засечной черты, в башнях, проезжей башни поставьте четыре медные пушки, чтоб мосток через реку Урень прикрыть! А лучше того – убрать с мостка бревна вовсе, перекатав их на нашу сторону, чтоб московским стрельцам через речку вовсе ходу не было. Наш берег гораздо круче, не враз взберутся, если удумают переходить вброд. Все уразумели, атаманы-молодцы?

– Уразумели, батюшка атаман! Исполним, как сказал, стоять будем крепко, испытаем зубы московским женихам на крепость!

– Нам нет охоты в руки воеводы попадаться! Больно жесткие у князя Борятинского веревки!

– Немало он наших мужиков и казаков с черты уже запытал до смерти, перевешал да показнил на колесах!

– Лучше в бою погибнуть, чем в пытошной на углях корчиться!

– Вот и добре, братцы! Теперь каждый идет со своей сотней на ранее указанное место стеречь вал и караульные башни. Простимся, братцы, пока живы, и – с Богом! – Роман Тимофеевич поочередно простился с каждым командиром, потом разгладил пушистые, вразлет, усы, наблюдая, как сотники спокойно, без суеты, ушли к местам, где располагались их отряды, приветствовал Михаила крепким рукопожатием, сказал доверительно:

– А тебе, брат Миша, особое от меня задание, – негромко заговорил атаман, пытливо всматриваясь в карие глаза, над левым глазом в брови у сотника была небольшая черная родинка.

– Слушаю, Роман Тимофеевич, – тут же отозвался Михаил. И почувствовал опять, как легкий озноб прошел по спине – так бывает всякий раз перед крепким кровавым сражением, и от этого избавиться не удавалось, наверное, ни одному служивому человеку, сколько бы раз он ни готовил себя к бою.

– Бери своих конных стрельцов из Самары, к ним в придачу три сотни новоприбывших с черты конных казаков да оставшихся с полста донских казаков, встань с ними к востоку от городка Урень в скрытном месте, где-нибудь на холме. И следи оттуда за всеми ухищрениями воеводы Борятинского. Зная его лисью повадку, надобно быть готовыми к любой с его стороны пакости.

– Хорошо, Роман Тимофеевич. Ты где будешь, чтоб скоро тебя сыскать, ежели такая надобность будет? – уточнил Михаил, готовый идти к своим ратным людям.

– Я с саратовскими да уреньскими стрельцами буду на проезжей башне. Там середина нашего войска. При мне будет Ибрагим и остальные двадцать донских казаков… Эх, теперь бы тысячи две лихих донских казаков! Полетели бы перья от царского окольничьего князя Борятинского! А так… – и Роман Тимофеевич, прикрыв веками голубые грустные глаза, горестно развел руками, как бы говоря: «А так с кем биться против московских стрельцов? Обученных ратных людей у него и трети не будет из всего восьмитысячного войска, которое сошлось к нему на засечную черту. И прилипчивый воевода Борятинский постоянно перед ним торчит, не дает роздыха и времени обучить новоизбранных казаков – вчерашних пахотных, бортников да звероловов».

Погоревали, вспомнив, как огорошены были они в своем лагере близ Надеина Усолья, когда от атамана Разина примчал гонец с известием, что на Дону богатые казаки, собрав вокруг Корнилы Яковлева иных недовольных властью казацкой голытьбы, вознамерились силой побить сторонников Степана Тимофеевича во главе с Янкой Гавриловым, а потом от имени всего войска Донского принести повинную государю Алексею Михайловичу. Тем самым они лишали атамана Разина всякой возможности получать поддержку и новые силы для возобновления похода на Москву против бояр-лихоимцев, обступивших царский трон. Степан Тимофеевич уведомлял своего походного атамана о том, что принужден, по новым обстоятельствам не мешкая, оставить свой стан на Сосновом острове в Тихих Водах и поспешить к атаманам Лазарке Тимофееву да Янке Гаврилову в Черкасск, чтобы окоротить Корнилу Яковлева с товарищами и кликнуть к себе в подмогу понизовой люд да казаков Запорожской Сечи. А своему походному атаману Роману Тимофееву повелел Степан Разин крепко встать одной ногой на Волге у Самары, а другой – на засечной черте, чтобы царские воеводы не бросились всем скопом в угон за ним на Черкасск и не помешали бы в зиму собрать новые силы…

– Не тужи, Роман Тимофеевич, – пытался успокоить походного атамана Михаил Хомутов и дружески пожал ему локоть. – Как ни то зиму продержимся противу Борятинского, а по весне с новым войском подойдет сам батька Степан. Вот тогда и дадим перцу псам боярским!

– Только бы батька Степан поостерегся там, на Дону. Больно хитер старый Корнила Яковлев, этот лис не из одного капкана живым выскочил! Не умыслил бы и теперь какой подлости, поопасившись открыто биться с голутвенными.

– Хитер охотник, да и наш батька не волк-первогодок, сумеет счастливо избежать Корниловых капканов, – ответил и на свои же такие тревожные мысли Михаил Хомутов, потом добавил: – Пошел я подымать конных, чтобы под туманом укрыться от воеводских подглядчиков, а таковые наверняка сидят уже в кустах на Крымской стороне реки Урень.

– Иди, Миша. Да береги конных, зря ими не рискуй, только в крайнем случае бросай в атаку. Это моя последняя надежда от воеводских драгун, чтобы в спину не ударили. – Роман Тимофеевич полуобернулся к Ибрагиму, повелел: – Взбуди сына боярского капитана Тишку Бороноволокова, вели ему пушки изготовить и быть при них. Говорил мне, будто умеет сноровисто из тех пушек палить. Вот нынче и поглядим, каков этот капитан в деле окажется.

Капитан Тимофей Бороноволоков, сын боярский из Воронежа, доброй волей примкнул к войску Романа Тимофеевича, оставив службу в московском стрелецком полку у князя Борятинского по той причине, что по вине воеводы в свое время родитель капитана был казнен на Москве якобы за участие и подстрекательство стрельцов к бунту.

Тормошить долго стрельцов и казаков не пришлось – едва услышали команду сотника, враз были на ногах, оседлали коней и без гомона, пока над речной поймой клубился густой предрассветный туман, вышли из городка и отошли к опушке леса на взлобке, примерно в полуверсте от реки Урень вверх по течению. Приказав стрельцам и казакам укрыться в лесу, сам сотник спешился вместе с верными товарищами Еремеем Потаповым да Григорием Сухановым, который после известия о казни Никиты Кузнецова, казалось, и вовсе перестал разговаривать и отвечал на все вопросы, обращенные к нему, одним-двумя словами. Зато в сабельных сечах его рыжеволосая голова всегда мелькала в первых рядах дерущихся. На все уговоры Михаила Хомутова поберечь себя и не зарываться очертя голову отвечал с некоторой долей раздражения:

– Мне бы до самого воеводы дорубиться! Уж тогда бы… – и вновь умолкал, только крутые желваки ходили на скулах.

– Тот воевода не сунется в сабельную рубку, как простой драгун. Да и не стоит он того, чтобы сиротить четверых детишек, – напоминал другу Михаил Хомутов. – Каково им будет без родителя? Сын Ивашка куда ни шло – мужик будет, а три девчушки-сиротки кому будут нужны?

Григорий комкал рыжую бороду, отговаривался:

– На миру не умрут с голоду, Господь не допустит.

Еремей Потапов после того конфуза с воеводой Борятинским в сражении у реки Свияги и вовсе раздосадовался на свою неудачу, не переставал твердить в кругу друзей:

– Теперь мне его жирное обличье хорошо памятно, три ежа ему под зад! Хотя бы и в лягушачью шкуру обрядится с головы до ног – все едино признаю и для верности крутну голову глазами к пяткам! В таком-то разе не скоро сбежит…

Едва солнце подрозовило туман над поймой реки, как с ближних холмов поднялись и загалдели тучи черных грачей, которые ночевали близ городка.

– Покидают наши места, в отлет собираются, – негромко проговорил Еремей Потапов, наблюдая за шумной стаей птиц. – Грязницы[28] днями прошли, а грачи все еще в перелете, должно, теплая осень не дюже их подгоняла. Ишь, разгалделись, что малые ребята в речке, когда барахтаются в теплой воде. – Вздохнул, вспомнив оставленных дома жену Аленку да трех крепышей – погодков Андрюшку, Фильку да маленького любимца Еремушку, ладонью смахнул влагу от тумана с широкого, в оспинках лица.

– Грачи-то по весне воротятся к своим гнездам. Им ни царь на Москве, ни воевода на Самаре не указ и не помеха, – в тихом раздумье высказал свои невеселые мысли Михаил Хомутов, удобнее умащиваясь на влажный от росы валун, обросший вокруг пахучей полынью. – А вот нам к своим женкам и ребятишкам воротиться беспомешно будет непросто… Ежели, конечно, атаман Степан Тимофеевич не возьмет верх над злонравным боярством. Трудновато будет нашему батьке Степану, – добавил Михаил, откусывая былинку высохшего ковыля. И говорил это не столько для друзей, сколько самому себе, в то же время внимательно всматриваясь в низовую пойму реки, от которой медленно начал отрываться ночной туманный полог, постепенно тая под лучами все еще теплого октябрьского солнца. – Вот кабы ему в подмогу пришли казаки Запорожской Сечи, да яицкие казаки всей силой… И дружка нашего верного Митьки Самары нет рядом, в Астрахань отправлен батькой Степаном. По весне наверняка объявится дома, может, и с атаманом Максимкой Бешеным с Яика…

– Эге, зашевелился воевода Борятинский! – вдруг выкрикнул над головой Еремей Потапов. – Вона-а, появились его полки!

Михаил Хомутов живо поднялся на валун, словно это намного увеличивало круговой обзор, приложил ладонь к глазам, чтобы не слепило яркое восходящее солнце, а за спиной, будто предчувствуя кровавые события, постепенно утихли и не гомонили вороны. Стрелецкие полки Борятинского шли скорым шагом, вытягиваясь длинной красной линией из дальнего черного леса, и были так хорошо различимы на зеленом поле поймы с редкими низкорослыми кустиками. Постепенно покрывая пойму, полки ровными колоннами занимали пространство напротив Уреньского городка. Через полчаса подошел обоз и расположился в версте от засечной черты, позади полков. Обходя стороной обоз, объявились конные драгуны, которые заняли место равными по численности отрядами на флангах воеводского войска.

– Многовато драгун против наших пяти сотен конных, – буркнул Григорий Суханов. – Могут офрунтить с двух сторон, помнут, как пьяную вдовушку у кабака…

– Ты прав, Гриша, спину драгунам ни в коем разе подставлять нельзя, нахлещут так, что и до Рождества Христова рубцы не затянутся! – подтвердил Михаил Хомутов, всматриваясь в то, как неспешно и спокойно отряды Романа Тимофеевича растягиваются по валу засечной черты и в башенках, занимая место супротив стрелецких полков.

– Разумно поступает атаман Ромашка, – одобрил действия своего старшего товарища Михаил, понимая, что воевода не кинется сломя голову через речку, когда его противник имеет более выгодную позицию.

– Скоро воевода доберется до брода, вот тогда и схлестнутся стрельцы с нашими казаками, – пояснил свое понимание ситуации Еремей Потапов, похлопывая широченной ладонью по шее своего вороного коня, который чувствовал близость боя и волновался, переступая ногами по росистой траве, достигавшей ему выше колен, а серебристая отцветшая полынь и вовсе выросла под брюхо коня.

Тревожное беспокойство закралось в душу Михаила Хомутова – он вспомнил разговор с местными казаками, что в двух верстах вверх по реке Урень действительно есть брод, где местные крестьяне переезжали возами через реку с берега на берег.

– Жалость какая! – стукнул себя по колену кулаком Михаил. – Кабы знать заранее, что воевода Борятинский подступится к нам с крымской стороны, так завалили бы тот брод корягами, а на берегу насупротив соорудили бы редут с пушками… Воистину говорят, что задний ум хорош, да запоздалый!

Наихудшие опасения оправдались. Московские стрельцы передового полка довольно быстро достигли брода, плотной колонной подступили к самой воде. Пешие отряды казаков выстроились напротив, и те, и другие изготовились к стрельбе. Оба залпа по командам начальников прогремели почти одновременно, на какую-то минуту речная гладь укрылась ружейным дымом, словно утренний туман снова опустился на недавно покинутое место. Издали донеслись громкие крики, разрозненная стрельба, и всадники, бывшие с Михаилом Хомутовым в лесу, увидели, как теснимые московскими стрельцами отряды повстанцев, то и дело сходясь с врагами до рукопашной драки, медленно отступают к Уреньскому городку.

– Смотри, Миша! Вона атаман Роман Тимофеевич с донскими казаками из проезжей башни вымчал своим в подмогу! – прокричал Григорий Суханов и предложил сотнику: – Ударим воеводе в спину, а?

– Рано, Гриша! Погляди, конные драгуны пошли через брод! – с волнением в голосе ответил Михаил Хомутов, поясняя своим казакам ситуацию. – Видите, теперь выстраиваются широкой линией! Не иначе, норовят обойти наших товарищей и со спины навалиться! – Он оглянулся, внимательно посмотрел на своих соратников – конные стрельцы, донские казаки и казаки с засечной черты – и порадовался: стоят уверенно, без нервной суеты и перешептывания. Все они люди бывалые, и сабельная сеча им не в новинку.

– Заварилась каша! – подал голос кто-то из донских казаков и не сдержался от крепкого словца в сторону воеводских конников. – Распоясались, бисовы диты, на нашего батьку Романа! Погодь, вражина, одну минуточку, и мы зараз поспеем к той каше!

Конная лава драгун, числом около тысячи, разворачиваясь в широкую дугу и набирая скорость для всё сметающего навала, пошла от брода к Уреньскому городку, где в густой перестрелке, почти грудь в грудь, уже сошлись основные силы атамана Романа Тимофеевича и московские стрельцы полков воеводы Борятинского. Даже сюда, на опушку леса, доносились грохот выстрелов, гул пушек и человеческие крики, сплетенные в густой гомон сражения. Разобрать какие-то детали боя было довольно трудно, но общая картина была ясна – полки Борятинского с трудом, но все же упрямо пробивались к Уреньскому городку, который, к сожалению, не имел достаточно мощных, кроме проезжей башни, оборонительных сооружений.

Десять минут – и конные драгуны очутились на поле, как раз между основным войском атамана Романа Тимофеевича и засадным отрядом Михаила Хомутова; вот еще минута, вторая, и драгуны оказались в положении, когда их спины были открыты для удара…

– За волю! За батьку нашего Степана Тимофеевича! – выкрикнул Михаил Хомутов, усилием воли прогоняя озноб, снова побежавший по спине, выхватил из ножен саблю и, помахивая ею у правого бока коня, ударил его пятками.

– За волю!

– За вольный Дон! За батьку-у! – дружно грянули казаки и следом за Михаилом Хомутовым, понукая коней, вышли из леса и, набирая скорость, хлынули с холма вниз, нацеливаясь ударить так, чтобы рассечь драгунскую лаву надвое и постараться сбить левую, восточную часть, в реку, используя крутой берег Уреня.

– За вольный До-он! – ревел мощным басом усатый донской казачина в малиновом кафтане и малиновых атласных шароварах, которого товарищи за его непомерную силу прозвали Вертидубом. Размахивая над малиновой с беличьей опушкой шапкой длиннющим турецким ятаганом, он несся во главе своих пятидесяти донцов и, словно каменная глыба с горы, первым обрушился на драгун. Над речной поймой замелькали более полутора тысяч холодных молний – то в лучах вставшего солнца заискрились стальные сабли, персидские адамашки и турецкие ятаганы…

– Круши-и! – кричал вместе со всеми и Михаил Хомутов, налетев на первого драгуна. Почувствовав угрозу со спины, всадники воеводы Борятинского не были в состоянии довольно быстро остановить своих разгоряченных скачкой коней, чтобы встретить налетевших казаков лицом к лицу – их скакуны набрали уже слишком большую скорость, а пространства для маневра, увы, было не много. Опасаясь навалиться на свою же пехоту, драгуны стали осаживать коней, сбились в беспорядочную кучу. Тут и там стали возникать групповые сабельные схватки, ярость захлестывала дерущихся, крики, ругань и стоны раненых заглушались на время пистолетными выстрелами в упор, звон стали вихрился над речной поймой, вселяя надежду в сердца одних и тревогу других.

Сабля Михаила Хомутова уже обагрилась человеческой кровью, хмель боя ударил в голову, какое-то звериное чутье подсказывало в нужную секунду глянуть в сторону, увернуться от свистнувшей над головой драгунской сабли, успеть нажать на курок пистоля и сбить на землю, вспаханную конскими копытами врага, который сам готов был выстрелить ему в спину…

И вдруг в этом адском гомоне сабельной рубки, словно во сне, до сознания достучался еле слышный крикпризыв:

– Миха-ась! Миха-ась, помоги-и!

– Не может быть! – вскрикнул Михаил Хомутов, а тело словно крутым кипятком ошпарило! Только одно-единственное отчество на этой земле называло его этим ласковым именем – Луша! Его милая, заботливая Луша! И где? Здесь, в этом адовом пекле, в самый разгар безудержной скоротечной и кровавой рубки!

– Миша, твоя Луша объявилась! – выкрикнул слева, в нескольких шагах, Еремей Потапов. – Я к ней в подмогу!

Несколько яростных взмахов персидской адамашки хватило Михаилу, чтобы свалить с коня рябого драгуна с перекошенным от злости ртом и тем самым получить драгоценные секунды обернуться в ту сторону, откуда донесся Лушин крик и куда развернул своего коня Еремей Потапов.

Позади казачьей лавы, которая почти разрубила драгунскую конницу надвое и готова была поспешить на помощь своей пехоте около Уреньского городка, где стрелецкие полки сошлись вплотную с войском атамана Романа Тимофеевича, метрах в пятидесяти, Луша, одетая в казачью одежду, рубилась с драгуном. Она ловко управляла белым конем, постоянно занимая позицию так, что драгуну приходилось отбиваться от ее яростных ударов через левое плечо. Драгуну на помощь подоспел еще один всадник на бурнастом жеребце, вскинул саблю, но княжна Лукерья успела подставить свой клинок… С ее головы слетела казацкая шапка, длинные косы упали на спину.

– Лу-уша, ты-ы? – Драгун лишь на секунду остолбенел, поднятая для повторного удара сабля замерла на взлете.

– Филиппок! – вскрикнула княжна Лукерья, пораженная этой негаданной встречей не меньше своего друга детства. И тут за спиной Филиппа выросла фигура крупного всадника, взметнулась тяжелая изогнутая адамашка.

– Еремка, не бей его! – только и успела взвизгнуть княжна Лукерья, забыв, что они не на гулянке близ околицы села, а на поле боя. Еремей все же успел поймать ухом предостерегающий крик Луши, но руку совсем остановить не смог – его адамашка скользнула по сабле Филиппа, и драгун, который все еще во все глаза смотрел на княжну Лукерью, какой-то миг не чувствуя боли, перевел глаза на свою правую руку… без кисти и без сабли!

– Луша, остерегись! – заорал теперь уже Еремей – драгун, с которым до этого рубилась княжна Лукерья, успел развернуть коня и был теперь правым боком к всаднице, и только вид двух темных кос, упавших на спину почти до седла, задержал его на короткий миг от хлесткого удара по неприкрытой загорелой шее…

Михаил подлетел на своем коне вовремя, перехватил драгуна, сильным ударом вышиб саблю из его руки, а потом хлестнул наискось.

– Еремка, уходим! – крикнул Михаил Хомутов, левой рукой взял повод коня княжны Лукерьи, которая все смотрела на покалеченную руку своего молочного брата: с полминуты Филипп держался в седле, как живое изваяние, а потом упал с коня – сам ли слез или лишился сознания, того княжна Лукерья узнать не смогла…

– Уходим в лес, Еремка! Драгуны разворачиваются, могут перехватить нас! Вертиду-уб! Пробивайся к проезжей башне с конными казаками к атаману! Я попозже к вам пристану! – прокричал Михаил Хомутов сотнику донских казаков, который неподалеку рубился сразу с двумя молодыми драгунами, один из которых довольно скоро вылетел из седла, словно его оглоблей вышибли на землю.

– Добро, Миша-а! – отозвался Вертидуб и к своим казакам: – Рубись, братки, до атамана! Гуртуйся вокруг меня и вали дружно, не отставай!

Три возбужденных сражением коня взяли в бег почти с места, из-под копыт полетели комья влажной после недавних дождей земли, густой лес на холме, где совсем недавно стоял сотник Хомутов со своими казаками, быстро приближался, обещая укрытие и спасение.

На верхней части склона холма Михаил Хомутов попридержал коня, обернулся посмотреть на поле боя: густая масса стрельцов в красных кафтанах обступила Уреньский городок, конные казаки и самарские стрельцы, ведомые храбрым сотником Вертидубом, прорубились-таки сквозь драгунскую лаву и стрелецкие ряды к проезжей башне, где сражение шло столь упорное, что противники то и дело сходились на ближний огневой, а то и рукопашный бой, когда в дело шли бердыши, пики, сабли и кинжалы с засапожными ножами…

– За нами гонятся конники! – рядом с Михаилом остановился Еремей Потапов, тяжело дыша и утирая ладонью взмокшее рябое лицо. – Смотри, Миша, вона опушкой с десяток драгун пустились в угон за нами. Поспешим, иначе перекроют дорогу, и нам не уйти будет от них на открытой пойме!

– Дуняша там! – вдруг подала впервые после встречи свой голос княжна Лукерья, вспомнив о служанке, но тут же сообразила, что возвращаться на восточную окраину леса, в ту сторону, где были конные драгуны, сущее безумие – Дуняша теперь со страху забилась в такую чащобу, что ее не так запросто сыскать будет, а тут еще преследователи на хвосте! Она ткнула пятками в бока белоснежного коня и погнала его в гущу леса, рядом с милым Михасем, а Еремей Потапов скакал позади, беспрестанно оглядываясь – не появились ли драгуны на просторном тракте, который в этом месте, как на грех, тянулся прямой нитью почти на версту.

– Пока не видно! – оповестил Еремей Потапов своего сотника, который быстро оглянулся себе за спину. – Они прикрыты холмом, но скоро объявятся!

Дорога, по которой они уходили от преследователей, влажная и истоптанная конскими копытами, наконец-то свернула влево, и почти в тот же момент позади показались припавшие к конским гривам драгуны. Продравшись опушкой к холму, объехав его подножье, они приметили уходящих разинцев в тот момент, когда те исчезали за поворотом проселочного тракта.

– Ерема, смотри по бокам какую ни то тропку! Надо оставить большак, иначе они до самой Москвы будут за нами гнаться! У них кони свежее наших, в сече не участвовали!

– Добро, будем смотреть! Тутошние мужики непременно тропинок должны были понаделать! – отозвался Еремей, сам отлично понимая, что долго скакать они вот так не смогут – вот-вот навстречу мог случайно попасться дозорный отряд князя Борятинского – и капкан тут же захлопнется. Тогда только в сабли кидаться, чтоб не попасть живыми в руки беспощадного воеводы! Петля или топор палача куда позорнее, чем пуля или сабля драгуна!

– Есть, нашлась тропка! Попридержим коней! – Михаил Хомутов сам заметил заросшую травой тропку, которая пересекала дорогу справа налево, а впереди большак снова делал крутой изгиб.

– Слава Богу, он на нашей стороне! – порадовался Еремей Потапов. – Псы боярские, эти гончие твари с ликами человеков, проскачут мимо, полагая увидеть нас за вторым поворотом. Куда едем? На правую или на левую сторону?

Михаил призадумался, прикидывая, где безопаснее, но княжна Лукерья решительно дернула повод своего коня и съехала с большака вправо, и уже в чаще пояснила свое решение:

– Объедем драгун воеводы Борятинского со спины, где они нас не думают ожидать. Заодно увидим, чем закончится сражение около Уреньского городка. Там же поищем мою служанку, которая стала доброй подружкой в моих бегах. Негоже Дуняшу в этаком диком лесу оставлять одну, я перед Господом за ее душу и тело в ответе.

– Хорошо, Лушенька, сделаем, как ты советуешь, – охотно согласился Михаил Хомутов, направляя своего коня вслед за конем княжны. Они быстро покинули тракт и углубились в лес, чутко прислушиваясь, не объявятся ли поблизости вражеские конники. Драгуны проскакали мимо, когда от большака до беглецов было уже более ста саженей, и за плотной завесой деревьев, которые не совсем еще лишились летней одежды, не приметили трех всадников, бережливо уходящих к югу, в сторону Уреньского городка, но значительно восточнее проезжей башни. Иногда с порывами ветра с той стороны доносились разрозненные или залповые выстрелы, изредка палили пушки, а людские крики, ржание коней почти заглушались вороньим гомоном над головами всадников.

– Держится еще наш друг атаман Ромашка, – негромко проговорил Михаил Хомутов, а в голосе княжна Лукерья уловила нескрываемое сожаление, что в такую роковую минуту его нет рядом с товарищами. Зато объявилась милая Лушенька! Он посылал верных друзей в Синбирск спасти ее – и такая горькая неудача вышла из этой затеи: погиб наипервейший друг Никита Кузнецов! А Лушенька вдруг нежданно-негаданно сама объявилась! Угадать бы такое наперед, и был бы Никитушка жив-здоров рядом, всегда готовый подставить плечо и прикрыть спину в любой сабельной рубке, как это и было прежде не один раз за долгие годы стрелецкой службы… Кабы знать, где упасть! Вот крадутся они глухой тропинкой в чужом лесу, а вон за тем, справа от них упавшим деревом, быть может, затаился десяток стрельцов с ружьями! И в сторону не метнешься – заросли не пустят!

– Кажется, обошли холм, – подал голос ехавший впереди Еремей. – Вона, видите, сквозь ветки светлеется опушка. Будем выходить?

– Господь с тобой, Ерема! – отозвалась за сотника княжна Лукерья. – Надо проехать ближе к реке, я там в овражке оставила Дуняшу и двух коней на привязи. Ежели драгуны на нее наткнулись – пропала девка, а ежели нет, она там ждет меня.

– Отчаянная ты, княжна Луша, и нет конца моему восхищению, – покачивая большой головой, проговорил Еремей, бережно отводя руками встречные ветки, которые простирались над тропинкой. – Скажи, как удалось уйти от воеводы Борятинского? Да еще и в этом казацком наряде? Будто волшебное слово знаешь, как птицей обернуться да из терема через окошечко вылететь на волю!

– О том долгий сказ, братка Ерема! – с печальным вздохом отозвалась княжна Лукерья. – Вот ежели счастливо выберемся из нынешней беды, тогда и повспоминать можно будет. А более того, поразмыслить о том, как далее жить, потому как… почувствовала я днями, – княжна Лукерья прервала себя на полуслове – впереди и правее послышалось призывное конское ржанье, конь под княжной встрепенулся, отозвался коротким ржаньем.

– Узнал конь своих, – обрадовалась княжна, повернулась назад, где ехал Михаил Хомутов, продолжая все так же внимательно смотреть по сторонам и слушать все подозрительные звуки леса. – Дуняша там ждет нас! Поди, извелась до крайности, столько времени меня не было.

– Не наскочить бы на стрелецкую засаду поблизости. Вдруг надумают девицу твою использовать как приманку? Охотники на уток довольно часто так поступают! – забеспокоился Михаил. Теперь, когда Луша рядом, такая знакомая, близкая и в то же время чем-то неузнаваемая, он начал переживать за нее еще больше. Знал, что если теперь отчаянная беглая княжна Мышецкая вновь попадет в руки воеводы Борятинского, так просто оправдать свое появление на поле боя в казацком наряде будет нелегко – многие видели, как она секлась с драгунами, да и тот молодой драгун без кисти наверняка огласит ее перед воеводой…

– А вот мы сейчас все и разведаем, – приглушив голос, ответил Еремей Потапов, останавливая коня. – Вы тут побудьте малое время, вот у этого древнего дуба, а я пеши прокрадусь. И в самом деле, от воеводы Борятинского всякую пакость можно ожидать, три ежа ему под зад, чтобы слаще спалось! Ежели ваша подружка там – вместе воротимся, а случится мне наскочить на московских стрельцов, уходите без промедления. И Бог вам в защиту, а я живым в руки не дамся!

Михаил видел, что спорить с Еремеем – зря время терять. Прислушиваясь к шуму боя у засечной черты, он лишь кивком головы дал согласие на уход своего друга, а когда тот слез с коня, негромко напутствовал его:

– Поостерегись там, Ерема… Горько будет и тебя еще терять, вслед за Никитой. – Карие глаза сотника опечалились, когда он вспомнил о верном друге и глянул на княжну Лукерью, которой Никита был так же дорог, как и ему.

– Господь не выдаст, воевода не съест, несмотря на его волчий аппетит, – отшутился Еремей, подмигнул княжне выпуклым серым глазом, прищурив левый, отчего его широкое в оспинках лицо приняло плутоватое, как у скомороха, выражение. Он неспешно проверил оба пистоля – на полках ли пороховой запал, не просыпался ли от скачки по проселочной дороге, вынул из ножен саблю и уверенно пошел через кусты в ту сторону, откуда донеслось конское ржание.

И только теперь, оставшись наедине, княжна Лукерья и Михаил дали место чувствам – их руки нашли друг друга и так, оставаясь в седлах, они замерли в долгом, страстном поцелуе.

– Луша, радость моя, как я переживал за тебя, узнав, что стрельцы ухватили тебя в Надеином Усолье… Сам не мог отлучиться, дал согласие на отъезд Никиты, а теперь буду каяться всю оставшуюся жизнь! Но тогда не мог ничего сделать для твоего освобождения, прости…

– И я страдала в разлуке, мой милый Михась! И за Никиту да за Ивана Балаку с товарищами готова была воеводу Милославского своими руками удушить в его спальной комнате! Переживала, потому как не знала, жив ты после той драки в Надеином Усолье, уцелел ли? А днями почувствовала я, Михась, что не праздна я… Ребеночек будет у нас, – а сама пытливо глянула невенчанному мужу в глаза – как-то он воспримет эту новость?

А у Михаила от этих слов брови взметнулись вверх до предела, наморщив широкий лоб, глаза округлились и радостная улыбка озарила уставшее походами, давно не бритое лицо.

– Луша-а, неужто у меня будет сын? – Михаил едва не задохнулся упоительным лесным воздухом с легким запахом дыма далекого сражения, стал целовать Лушины губы, щеки, глаза.

– Да, милый Михась, да… – шептала княжна Лукерья, счастливая мужниной радостью. – У нас будет сын, обязательно будет наш маленький Никитушка, – имя будущего ребенка сорвалось с губ княжны само по себе, словно давным-давно было написано на ее сердце. – А случись быть девочке – так назовем ее ласковым имечком – Аннушка.

Счастливые слезы выступили на глазах Михаила, стало трудно различать близкое и родное лицо княжны Лукерьи, деревья, и только шум затихающего боя напоминал о суровой реальности текущего часа! Михаил гладил волосы Луши, левой рукой то и дело смахивал слезы с ресниц, и опомнился только тогда, когда в ближних кустах затрещали под ногами ветки и донеслось конское пофыркивание. На всякий случай вынул оба пистоля, изготовился стрелять – невесть кто может наехать на них в лесу, когда поблизости идет такое побоище и спасающихся от смерти отчаявшихся людей может быть не одна сотня.

– Ерема! – княжна Лукерья первая распознала выходящего из кустов Потапова, который за повод вел оседланного вороного коня. Следом за ним с трудом поспевала через заросли раскрасневшаяся от ходьбы Дуняша и тоже вела своего коня за повод.

– Слава Богу! – не сдержался и выдохнул полной грудью Михаил. – Вы оба целы и невредимы…

– Мое счастье, что успел крикнуть Дуняше ее имя и сказать, что ее ищет княжна Лукерья! Хотела пальнуть мне прямо в мой просторный живот, приняла за московского стрельца. – Еремей улыбался, шутливо подмигивая смутившейся девице.

– Как не быть испугу, когда сей стрелец пер через заросли подобно дикому лешему… которого, правда, я ни разу в жизни не видела. Княжна Луша, я так счастлива…

Княжна Лукерья проворно соскочила с коня на землю, обняла заплаканную от недавнего еще страха остаться в чужом лесу в полном одиночестве Дуняшу, несколько раз погладила ее по голове, успокаивая, словно малое дитя, только что спасенное после блуждания в дикой темной чащобе.

– Ну вот, ну вот… Видишь, сдержала я свое слово, пришла за тобой. Теперь мы не одни и нам не будет так боязно в дороге.

Еремей приблизился к Михаилу, взволнованно проговорил, то и дело до боли закусывая нижнюю губу:

– Побили наших, Миша, крепко побили… Я с опушки леса малость посмотрел – отступили казаки с обозом за Суру-реку, да драгуны воеводы Борятинского в угон пошли. Роман Тимофеевич в проезжей башне попервой укрылся с частью людей, там крепко бились, а потом конные казаки числом до двухсот, не мене, ушли…

– О Господи, – Михаил перекрестился, опустил плечи, будто тяжесть поражения легла на его плечи непомерным грузом. – Ушел ли Ромашка? И куда подался с остатком войска?

– О том только ему ведомо, Миша. Что делать будем? В угон за атаманом пойдем? По деревням спрашивать станем, след атаманов искать будет нетрудно, это ведь не тайные тропки беглых побродимов!

– Опасно, Еремка! Теперь на всех дорогах драгуны как угорелые носятся, отбившихся от войска вылавливают да на правеж к воеводе волокут… Сами как ни то убереглись бы, да вот, видишь, две барышни с нами, одна из которых бежала из-под караула от воеводы Борятинского и наверняка объявлена в розыск оповещением тех драгунских разъездов! – И негромко добавил, покосившись на женщин, которые о чем-то шептались по ту сторону дуба: – Ерема, у меня такая радость на душе, не могу скрывать, видит Бог! Луша-то, слышь, ребенка ждет! У меня наконец-то будет сын, Никитушкой наречем!

Еремей шапку пальцем сдвинул с взмокшего от ходьбы по лесу лба на затылок, поморгал удивленными серыми глазами, глянул на княжну Лукерью, которая все успокаивала молоденькую девицу, тяжелой ладонью хлопнул сотника по плечу.

– Вот это новость так новость, Миша! Ну, сотник, магарыч с тебя! Эх, жаль, не в Самаре мы, гульнули бы на славу, всем чертям в аду плясать захотелось бы!

– Да, Еремка, жаль, твоя правда. Созвали бы друзей, закатили бы пир, как ты говоришь. А теперь вот ломаю голову, как Лушу и своего будущего сына Никитушку от беды уберечь.

– Никитушку? – Еремей поначалу не понял, о ком идет речь, потом смекнул, лицо в оспинках слегка побледнело, и он одобрительно кивнул головой. – Хорошо решили вы с княжной, Миша! Пусть так наш друг Никита останется рядом с нами!

– Что присоветуешь, Ерема? Водить Лушу за собой по сражениям? А вдруг сызнова попадет в руки московских стрельцов? Могут не поверить, что княжеская дочь, без разбирательства повесят как бунтовщицу!

– Не годится такое решение, Миша! – тут же прервал его размышления Еремей. – Не бабье это дело, носиться с саблей по полям, тем паче, что княжна Луша теперь не праздна.

– Так куда же ей теперь? – Михаил пожал плечами. – В Самару – так там не сегодня-завтра появятся стрельцы воеводы Милославского! То-то ему будет в диковинку увидеть княжну Лушу в Самаре, а не в Москве, куда он ее спроваживал!

– Княжне Луше надо ехать домой! – твердо заявил Еремей. – Домой, и там рожать Никитушку. А наша судьба, Миша, по волжской воде вилами писана – кто может прочесть? А случись уцелеть нам – тебя в Самаре никто не ждет, кроме катов из Разбойного приказа.

Михаил в ответ на здравые рассуждения Еремея только и смог сказать с благодарностью:

– А ведь ты прав, Ерема! Светлая у тебя голова! Так и сделаем. Луша, подите сюда с Дуняшей!

Княжна Лукерья за руку подвела Дуняшу к дубу, у которого разговаривали Михаил и Еремей, внимательно посмотрела в глаза мужчинам, о чем-то догадываясь, спросила, готовая заранее возражать.

– Замыслили нас спровадить в какое-нибудь схоронное место, чтобы мы сидели там тише самой перепуганной мышки, а сами в угон за атаманом Ромашкой пуститесь? Я дала себе слово, Михась, что более я тебя одного не оставлю – куда игла сунется, туда и ниточка протянется! Чтоб я еще заглазно переживала…

– Успокойся, моя княгинюшка, – Михаил ласково погладил ее по плечу, ощутив ладонью теплую ткань казацкого кафтана темно-синего цвета. – Не о том речь. Надобно теперь думать о Никитушке! Как нам сберечь его да взрастить крепким казаком! Вот Ерема и говорит – на Самару в мой дом возвращаться негоже, там князь Милославский тебя живо сыщет. Стало быть – надо ехать к твоему родительскому дому, там и рожать Никитушку! Как тебе такое решение, а? – и пытливо посмотрел княжне Лукерье в глаза, с тревогой ожидая ее ответного слова, от которого зависит вся их дальнейшая судьба: гнаться ли в неведомые края за отступившим атаманом Ромашкой или тайными тропами пробираться в родное поместье…

У княжны Лукерьи глаза округлились и даже цвет как-то враз сменился со светло-синих на серые, словно вечерним туманом их покрыло, так поразили ее нежданные слова Михаила.

– Домо-ой? Да ведь я – беглая монашка! Меня сызнова ухватят и запихают в монастырскую келью, как курицу-наседку в плетеное лукошко, чтобы своего гнезда впредь не покидала!

– А кто наверняка знает, что ты беглая своей волей? – тут же нашелся что возразить Михаил, решив во что бы то ни стало уговорить княжну вернуться в родовой дом. – Сколько случаев было на Руси, что и умыкали девиц персидские и иные тезики, силой увозили в басурманские страны! По той причине и твои горести-приключения, покудова не выбралась с казаками из Персии. На том и стой, отказывайся сызнова возвращаться в келью… Оттуда мне тебя будет ох как трудно выкрасть!

– Я скорее соглашусь превратиться в сухую муху с голоду, чем снова поселиться в келье под строгим присмотром монашек, – твердо заявила княжна Лукерья и с тревогой не за себя, а за мужа спросила: – А ты, Михась? Как ты найдешь нас, когда кончится эта война и наступит чей-то гибельный крах?

Михаил задумался, даже пальцем потер морщинистый лоб, карие глаза наполнились тоской нового расставания, но Еремей Потапов нашелся, что присоветовать:

– А так и найдет, что сам проводит тебя до родительского дома! Неужто можно вас с Дуняшей отпускать одних сквозь всю Россию, где за каждым кустом беда затаилась? А согласится Миша, так и я рядом поеду, – и от того, что он придумал такое простое решение, у Еремея на полных губах заиграла добродушная улыбка. – А тетушке твоей, которая спровадила тебя в монастырь, скажи такую правду: что и колокол в церковь людей сзывает, да сам в церкви не бывает! Так и тетушка твоя ненаглядная! Пожелаем ей три ежа… под одеяло, – со смехом добавил Еремей и подмигнул Луше, улыбнувшейся его шутке. Княжна Лукерья просияла лицом – ей такое предложение Еремея пришлось по сердцу, но Михаил, недолго раздумывая, решил несколько иначе:

– Нет, друг Ерема! Тебе непременно надо сыскать атамана Ромашку и обо всем поведать. Трудно будет сыскать, знаю, потому как гоняет теперь воевода Борятинский наших казаков с места на место, как взбесившийся леший гоняет несчастное зверье, не даст долго на одном месте укрепиться. Но сыскать надобно, Ерема! Пусть атаман да и наши самаряне-стрельцы не подумают, что кинул я их в бою, испугавшись драгунских сабель. Ромашке так и скажи, что княжна Луша не праздна, сынишку ждет! Он поймет, что я иначе не мог поступить, погнавшись вместе с ней вослед атаману. Как привезу Лушу домой, тут же к войску ворочусь. Вас сыскать будет нетрудно, слухом земля полнится. Бери себе поводного коня, на случай гибели одного из них, и догоняй атамана.

– Коль велишь так делать – быть по-твоему, Миша, – Еремей снял шапку, поклонился поясно, пригнув голову к груди, выпрямился. – Прощевайте покудова, даст Бог, свидимся. А то и в гости с Гришкой Сухановым заявимся на крестины маленького Никитушки. – И добавил через малое время: – Ежели Гришка в этой сече уцелел и ушел с Романом Тимофеевичем.

Мужчины обнялись троекратно, Еремей легко при своем весе вскочил в седло, тронул пятками и поехал. Шагов через двадцать обернулся и громко сказал, обращаясь к княжне Лукерье:

– Луша, и за меня поцелуй княжича Никитушку, как явится на свет Божий!

– Себя береги, Ерема! Поклон от меня браткам названым Роману да Ибрагимке! Скажи, что люблю их и вовек не забуду! А доведется такому случаю, что надобно будет тебе или браткам укрыться от сыска Разбойного приказа, пробирайтесь к Калуге, неподалеку там знаемое местными крестьянами урочище по названию Тихонова Пустошь. От нее на закат солнца верстах в десяти на левом берегу Оки и будет имение князей Мышецких! А если от Калуги лодкой решите добираться, то вверх по течению плыть верст пятнадцать или чуток побольше. Запомнил, Ерема?

– Запомнил, княжна Луша, все запомнил! – громко отозвался Еремей. – И браткам твоим названым обскажу, и сам явлюсь, коль некуда будет дальше укрываться!

– Бог вам в защиту, Ерема, и ратного успеха атаману! – Княжна Лукерья приподнялась в седле, помахала рукой верному товарищу, почувствовала, что на глаза наворачиваются жгучие слезы навечного расставания. Она перекрестила Еремея Потапова, и тот исчез из вида, а вскоре и треск сухих веток под конскими копытами стал совершенно не слышен.

Протяжно вздохнув, словно понимая, что простился со своим другом, можно сказать, навсегда, Михаил поднял голову, чтобы по солнцу определить время – было уже за полдень. Со стороны уреньского городка не слышно ни выстрелов, ни криков.

– Выйдем на опушку, – решил Михаил и пояснил: – Надо осмотреться, ушел воевода Борятинский из городка или стоит в нем всей ратной силой, не погнался обозом за атаманом Ромашкой.

Княжна Лукерья украдкой вытерла влажные ресницы, заботливо глянула на притихшую Дуняшу, спросила, не устала ли она?

– Не устала, но страх как кушать хочется, – вырвалось у девицы чистосердечное простодушное признание, она украдкой вскинула глаза на стрелецкого сотника, смутилась. – Еще за Данилушку мне боязно – такая сеча свершилась, а он после ранения еще и не поправился как следует. Могли и в плен ухватить, тогда повесят, как вешал лютый князь Иван Богданович казаков около Синбирска! И Данилушку моего грозил, как изловят, повесить перед окнами!

– Даст Господь, уцелеет твой стрелец. Вы тут сами перекусите, а я бережно наведаюсь к опушке, – решил Михаил, поинтересовался, есть ли у Луши пистоль на непредвиденный случай.

– Вот в приседельных карманах два моих, один взят у воеводского доглядчика Алешки, а два взяты у побитых драгун. Еще один достался Еремке вместе с поводным конем.

– Да где же вы успели схватиться с драгунами? – поразился Михаил, не веря ушам своим.

– Трое драгун наскочили на нас в лесу по дороге к Уреньскому городку, – княжна Лукерья приободрилась, с долей хвастовства пояснила. – Думали пампушек розовых с маком поесть, да теперь на том свете на сковородке раскаленной языками угольки слизывают!

– До конца дней своих не перестану я на тебя дивиться, радость моя. Не-ет, ты не слабая горлинка, ты у меня отважная орлица! Орлица, готовая крепко биться за свое гнездышко! – Михаил поцеловал княжну Лукерью в щеку, соскочил с коня на землю, присоветовал: – Проверьте заряды у пистолей да сидите тихо, чтобы зверь двуногий ненароком не обнаружил вас и не поднял тревоги. Я на опушку мигом схожу, вы и перекусить не успеете.

В Уреньском городке дымились пять или шесть подожженных изб и часть засечных строений у проезжей башни. По узким улочкам сновали немногие оставшиеся дома жители, что-то растаскивали и переносили с места на место. Михаил присмотрелся внимательнее и догадался – по приказу воеводы Борятинского жители собирали убитых, по домам разбирали своих родных и знакомых для похорон, отдельно у церквушки размещали раненых, а мертвых, особенно много из проезжей башни, выносили за край городка, где десяток мужиков спешно рыли большую могилу. Попутным ветром то и дело доносило тоскливое завывание слободских собак, по-своему оплакивающих погибших в сражении хозяев, а над слободой в великом множестве кружились крикливые вороны, надеясь на кровавое пиршество.

– Боже мой! Сколько казаков вынесли из проезжей башни! Можно подумать, она мертвыми наполнена до самого верха! – ужаснулся Михаил, представив, какая резня шла в той башне при штурме ее московскими стрельцами. – Не думаю, что победа далась воеводе малой солдатской кровью. Видно, казаки дрались до последней возможности.

Внимание Михаила привлекла импровизированная виселица – на срезе крыши ближней к нему угловой башни городка висело босоногое полураздетое тело. Когда из-за тучи выглянуло на минуту солнце, Михаил отчетливо различил в повешенном военного человека – на нем были брюки военного покроя, а не мужицкие просторные штаны.

– Невероятно! – Михаил невольно перекрестился. – Это же капитан Тимофей Бороноволоков! Изловили-таки его воеводские псы! То-то возликовала душа окольничего Юрия Никитича! Поди, за свое давнее злодеяние побаивался скрытной мести со стороны храброго капитана! Сказывал мне Тимофей, что лет с десять тому назад окольничий Борятинский неправедно отнял у родителя Тимофеева изрядную долю сенокосного луга, отчего Бороноволоковы и вовсе не могли в грядущую зиму наготовить сена и прокормить скотину, которой и было-то всего четыре коровы да три лошади. Правда, было и овечье стадо в два десятка голов, да все это в зиму пришлось порезать и продать, отчего хозяйство мелкопоместного дворянина Бороноволокова и вовсе пришло в крайнюю бедность…

Зато теперь, во спасение греховной души своей, воевода в церкви свечку толстую поставит и спать будет спокойно, – продолжил со злостью шептать Михаил, наблюдая за суетой в городке. – Ништо-о, Бог даст, доберется и до тебя батюшка атаман Степан Тимофеевич! Не так ли и ты, воевода, будешь висеть на пеньковой веревке, либо слетишь с высоты раскатной башни, как кувыркнулся астраханский воевода Прозоровский, казнивший посланцев Разина в город с призывом сдать город и не проливать людской крови!

Одну только радость и увидел Михаил, разглядывая полуразрушенный городок: драгун в нем не было, и стрелецкие полки тоже ушли в крымскую сторону.

– Стало быть, воевода поспешил следом за уходящими казаками. Но куда отступил Ромашка? В какую сторону метнулся после отступления от реки Урени? К реке Суре? А может, к реке Барыш? Или по реке Урени вниз спустится, к Усть-Уреньской слободе?

Недолгое раздумье привело Михаила к твердому решению – уходить отсюда надо по северной стороне, потому как воевода Борятинский наверняка погнался за казаками в южном направлении.

– Только бы скорее миновать эти места, где полно драгунских разъездов, а всякого чужого человека встречают если не враждебно, то очень настороженно, опасаясь дать кров и пищу государеву преступнику, за что по доносу соседей можно и на виселицу попасть.

И пожалел, что заранее в казне атамана Ромашки не взял достаточного количества денег на дорогу.

– Делать теперь нечего, в угон за походным атаманом кидаться поздно, да и не с руки, имея при себе женку на сносях… Решено, как только чуть стемнеет, возвратимся на северный тракт вдоль Уреньской засечной черты и поскачем к Москве. – Михаил неторопливо отошел от старой березы, из-за которой рассматривал Уреньский городок, и пошел к дубу, где княжна Лукерья и ее служанка Дуняша подкреплялись домашней колбасой и ржаным хлебом.

3

Ехали бережно, сколь было возможно, и только по ночам, а с рассветом уходили с проезжего тракта, в глухом месте на дне оврага разводили бездымный костер, кипятили воду, скудно завтракали и ложились на подстилки поверх вороха опавших листьев и хвойных веток. Первыми отдыхали княжна Лукерья со служанкой, а затем и Михаил давал себе роздых, при этом женщины стерегли его сон надежнее надзирателей у двери государева ослушника, вздрагивая и хватаясь за пистоли при всяком близком вскрике боязливой сороки в кронах густого леса. Именно в эти часы бдения княжна Луша обучила свою подругу и служанку Дуняшу, как правильно заряжать пистоли, как стрелять, когда находились в особенно отдаленном от тракта месте.

– Путь неблизок у нас, подруженька, – говорила княжна Лукерья девице, приучая ее держать руку с оружием крепко и не закрывать глаза при стрельбе. – Может статься такой момент, когда и на тебя нацелят пистоль. И тут уже не до жмурок будет – кто проворнее окажется, тот и жить дальше будет.

– Страшно ведь – в человека стрелять придется, – волнуясь, говорила Дуняша, боязливо сжимая в пальцах холодную рукоять оружия.

– А разве те трое драгун в лесу очень походили на человека? Да их и надо было убить, как бешеных волков! – горячилась княжна Лукерья, и Дуняша тут же соглашалась с ней, вспомнив весь ею пережитый тогда ужас…

За провизией в поселения засечной черты Михаил заезжал, как правило, под вечер сам, сказывался гонцом на Москву от князя Борятинского в стрелецкий приказ, нескупо расплачивался с трактирщиками и спешно отъезжал, опасаясь всякого назойливого взгляда и дотошных расспросов о последних громких сражениях с разинцами, о которых он, Михаил, увы, не знал ровным счетом ничего и боялся быть пойманным на лжи…

Береглись, и все же… Это случилось у Пронска, когда Михаил, посетив трактир у окраины города, выехал на большую дорогу к месту, где его ожидали княжна Лукерья и Дуняша. Было сумрачно, тихо, небо постепенно затягивало ноябрьскими тучами, которые предвещали нудный и холодный дождь. Вот и поворот дороги ближе к берегу Оки. Михаил вскинул руку ко рту и трижды прострекотал, подражая сороке. Через пару минут из густых кустов орешника ему навстречу выехали княжна Лукерья и служанка. Луша обрадованно подняла руки вверх, давая знать Михаилу, что они приметили его и ждут, и почти в тот же миг за спиной Михаила по твердой накатанной дороге – а дождя в здешних краях уже с неделю как не случалось – часто застучали копыта галопом скачущего коня.

Рука сама метнулась к поясу, где всегда наготове пара заряженных пистолей и верная адамашка в ножнах, но приветливый окрик всадника в мундире драгунского ротмистра остановил порыв Михаила тут же пустить оружие в дело, благо от сторожевых застав города с караульными у будок они уже отъехали на добрую версту. Ветер дул всадникам в спину, и выстрела стражники не услышали бы.

«Черт нанес этого драгуна так некстати, – ругнулся про себя Михаил. – И один ли он? Вдруг следом еще кто из-за поворота объявится? Ну, да Бог с ним, – решил Михаил, – приглядимся, что за птица к нам прилетела, а потом…»

– Слава Господу! – прокричал ротмистр, приближаясь на порядочно уставшем коне, отчего Михаил сразу смекнул, что всадник гнал коня не только от Пронска, но и еще до города, не дав лошади отдохнуть на трактирном дворе как следует.

– Можно подумать, что вы специально за мной скакали, чуть не загнав коня до смерти, – тут же откликнулся Михаил, решив сразу взять инициативу разговора в свои руки. – Куда так спешим?

– Боялся не догнать тебя, стрелецкий сотник! Трактирщик Филька уведомил меня, что ты незадолго до моего приезда скупил харчи и торопишься к Рязани. И я туда же мчусь по ратному делу с известием от князя Борятинского к государю и царю Алексею Михайловичу. Ежели не возражаешь – поедем вместе, так будет бережливее от мужицких шаек, которые, по слухам, в здешних местах. – Всю эту речь драгун выпалил скороговоркой, нагнав Михаила. Ростом он был едва не в сажень, мундир новый, но изрядно попорчен дорожной грязью и пылью, лицо скуластое, черные острые глаза раскосые – примешалась в каком-то родовом колене азиатская кровь. И усы у драгуна ниспадают вниз на манер, как у татарского мурзы.

– Поедем, путь неблизок и небезопасен, тут ты прав, ротмистр, – согласился Михаил и приветливо кивнул головой негаданному попутчику: деваться было некуда, потому как в пятидесяти шагах по большаку перед ними замерли на обочине верхом на конях княжна Лукерья и Дуняша. – Хотя я не один, да от женщин какая в дороге помощь – одна обуза!

Драгун, который назвался князем Трофимом Квашниным, от удивления выкруглил продолговатые глаза, разглядывая княжну и ее служанку, не утерпел и тут же поинтересовался:

– Трактирщик Филька ни словом не обмолвился, что с тобой едут дамы! Кто они? Наверно, одна из них твоя супружница, да? – и глаза ротмистра снова стали острыми, с прищуром.

Лишь на секунду задержался с ответом Михаил, потом сказал первое, что пришло в голову:

– Нет среди дам моей супружницы, князь Трофим, я при них на службе. Одна из них родственница князя и воеводы Милославского, который сидел в Синбирской осаде. По его приказу сопровождаю их на Москву. Поначалу ехали в обозе полковника Бухвостова, который присоединился к войску воеводы Борятинского, а перед сражением с разинским скопищем поспешили дальше, чтобы не подвергать опасности вверенных мне дам. Славно, князь Трофим, что ты нагнал нас, вдвоем легче сбережем такую бесценную поклажу, – пошутил Михаил, а сам пытливо всматривался в лицо драгунского ротмистра, стараясь понять, наслышан тот о княжне Мышецкой от воеводы Борятинского и о ее нежданном отъезде из войска или имя это ему вовсе неведомо?

Ни один мускул не дрогнул на обветренном лице драгуна, когда они приблизились к женщинам. Однако князь Трофим безошибочно признал княжну Лукерью, несмотря на то что она, да и Дуняша были переодеты в костюмы, приспособленные к верховой езде – в коротких кафтанах и в просторных шароварах. Ротмистр привстал в седле и галантно поклонился княжне, снова назвал свой титул и имя, а род его древний, от Квашниных происходит, которые еще во времена царя Ивана Грозного в изрядной близости у царского трона сидели.

– Не сомневайтесь, барышни, – заверил с улыбкой князь Трофим, не спуская глаз со смуглого красивого лица княжны Мышецкой, – мы с сотником в большом бережении сопроводим вас в Москву. Как величать вас прикажете, барышни?

– Зовите меня княжной Лукерьей. Я из рода князя Данилы Мышецкого, который в Вильне осаду держал от поляков. Там же и смерть принял на государевой службе.

Михаил приметил, как невольно дернулись смоляные брови драгуна и чуть покривились в улыбке тонкие губы, и ротмистр тут же опустил взор с княжны на черную дорогу.

«Сведом ротмистр о княжне! – догадался Михаил. – Не сумел утаить, что Лукерью Мышецкую знает не лично, а по слуху! Ох, Мишка, держи ухо востро! Не зря говорят, что и в святом городе Иерусалиме собаки водятся! И среди детей боярских немало в доверенных ярыжках по важным сыскным делам бывают! Не зубастого ли волка принял ты в пастухи к своим милым овечкам? Хотя мою княжну вряд ли можно считать беззащитной овечкой, – усмехнулся про себя Михаил. Он весь насторожился, хотя вида и не подавал. – Главное, не подставлять этому ротмистру неприкрытой спины, а лицом к лицу еще неведомо, чей верх будет. Хотя по виду – рубака крепкий, вона какая длань широченная, когда коня по шее похлопывает, что твоя лопата для расчистки подворья от снега!»

– О-о, княжна Лукерья! Так это вы-ы? – воскликнул князь Трофим, и по лицу его разлилась радушная и несколько смущенная улыбка. – Вот так нежданная встреча! Да кто на Москве не был в свое время наслышан о подвиге храбрейшего князя Данилы Мышецкого! Столько месяцев держал у Вильны польского короля Казимира, имея ничтожно малую ратную силу. Я счастлив, княжна, что выпал случай оказать вам пустяковую услугу. И ежели вам будет угодно, готов просить вас оказать мне любезность и посетить дом моего родителя Афанасия в Москве. Он с величайшей радостью примет вас у себя, потому как в свое время был довольно близко знаком с вашим батюшкой. Ведь я наслышан, что у вас имение где-то на юге, а в Москве своего дома нет. Или я ошибаюсь?

Княжна Лукерья даже не пыталась скрыть своего удивления такой осведомленностью чужого человека и, словно угадывая желание Михаила иметь драгунского ротмистра всегда на виду перед собой, неспешно поехала впереди с князем Трофимом, а Дуняша, притихшая при чужом человеке, ехала позади своей хозяйки, так что Михаил мог следить за каждым движением рук князя Трофима. «Если он и вправду князь Квашнин, а не пускает нам пыль в глаза, уверенный, что мы о нем ничегошеньки не знаем, – с беспокойством подумалось вдруг Михаилу. – А он самый что ни на есть воеводский соглядатай, посланный в сторону Москвы по тракту в поисках сбежавшей Луши!»

– Да вы, князь Трофим, словно нашу родословную изучали! – полушутя-полусерьезно отозвалась княжна Лукерья. – И где же ваш дом в Москве?

– В Китай-городе, на Никольской, неподалеку от церкви Троицы в полях! Ее поставили не так давно, каких-то сорок лет назад. А дом батюшки гораздо древнее, еще до Смутного времени, при царе Василии Шуйском, дед мой строил из белого камня и в два этажа. А вы, княжна Лукерья, где думаете остановиться? Если негде, то прошу к нам и без стеснения…

– Благодарствую, князь Трофим. У меня в том же Китай-городе, только на Варварке, неподалеку от церкви Троицы в Никитниках, что за Рыбным переулком, стоит дом, правда, рубленый. В том доме проживает тетушка Просковья, родная сестра батюшки. У нее и остановлюсь на некоторое время, пока буду улаживать свои дела.

Князь Трофим с нескрываемым сожалением вздохнул, выказывая этим, что ему жаль – не удалось уговорить княжну Мышецкую поселиться в его доме.

«Странно, с чего это он так настойчиво приглашает мою Лушу в свои княжеские хоромы? Неужто она ему приглянулась как женщина? Вона, как искоса поглядывает на нее! Немудрено, Луша кого хочешь тронет за сердце так, что и себя забудешь!» Михаил еще более насторожился, почувствовав в драгуне опасного врага.

– Ой! – вдруг тихонько вскрикнула рядом с Михаилом Дуняша и вывела его из тревожного раздумья.

– Что такое? – тут же отозвался он и глянул вправо – девица ладонью провела по розовой щеке и с удивлением смотрела на нее. И почти в то же время крупная капля дождя попала Михаилу на лоб. Он вскинул глаза вверх – плотная серая туча с востока наползала на небосклон, постепенно гася светло-розовые сполохи заходящего осеннего солнца.

– Вот незадача к ночи! – с огорчением выговорил сотник. – Ночевать в лесу, да еще под холодным дождем…

Ехавший впереди князь Трофим живо полуобернулся в седле, громко возразил:

– В двух верстах, или чуток побольше, впереди есть постоялый двор с ямской станцией. Там и переночуем преспокойно. Я по этому тракту еду не первый раз, и хозяин постоялого двора мне хорошо знаком – приветлив и плату берет умеренную.

Михаил думал недолго и вынужден был согласиться с драгунским ротмистром.

– Придется заночевать там, – и добавил, поясняя свои сомнения: – По нынешней смуте и среди держателей постоялых дворов полно разбойников, связанных словом с лесной братией. Не раз слышать доводилось, что они оповещали своих сотоварищей, что пожаловали богатые проезжие, те сватаживались и кучей делали набег либо на сам двор, либо дождавшись, когда путешественники выедут из него и углубятся в лес. Не хотелось бы и мне попасть на глаза подобной братии и биться с ватагой в несколько десятков разбойников! Великое чудо будет, если мы беспомешно доберемся до дома! – До какого дома имел в виду Михаил, он не стал вдаваться в подробности.

– За хозяина этого постоялого двора, сотник, я готов поручиться головой. Мне Демьян Курицын знаком не первый год. Да и забор у него почти в две сажени вокруг, враз не перелезешь! Ну, так что, в лес под кусты или в избу под крышу и к теплой печке? – Этот вопрос князь Трофим задал уже княжне Лукерье с улыбкой на губах, тем самым как бы показывая презрение и потешаясь над пустыми опасениями стрелецкого сотника, которому страхи кажутся за каждым лесным пнем.

– Так и быть, поспешим под теплую крышу, – ответила княжна Лукерья, и первая тронула коня пятками, постепенно ускоряя его шаг, а потом вся четверка всадников, подгоняемая редкими каплями начинающегося дождя, поскакала по тракту, стараясь достичь постоялого двора раньше, чем на их головы обрушатся холодные потоки.

Лес неожиданно оборвался, тракт вышел на просторную поляну, где справа, в сотне шагов, видны были тесовые крыши нескольких изб, обнесенных действительно очень высоким забором. От тракта к постоялому двору вела дорога, упиравшаяся в тесовые ворота с навесом над ними, а под навесом висел фонарь, который в ночь хозяин приказывал дворнику зажигать для ориентира запоздалому путнику. Слева от тракта алыми сполохами заходящего солнца отсвечивало довольно большое озеро, поросшее по берегам камышом, и порывистый ветер гнал по озеру пока что легкую, полусонную волну, раскачивая тяжелые коричневые стволы отцветшего камыша.

– О-о, князь Трофим! Какая радость мне, старому лесному лешаку, видеть тебя сызнова! Какими ветрами? – Так восторженно встретил гостей дородный пожилой, с облысевшей головой, зато со знатной серо-белой бородой хозяин постоялого двора, когда привратник на их стук колотушкой впустил на внутреннее подворье и провел в просторную избу с горницей и кухней. В горнице для кормления проезжих стояли два дубовых, чисто выскобленных стола, лавки у стен, а в правом углу – иконостас и зажженная лампадка.

– Ратными ветрами, Демьян, ратными ветрами! Другие ветра ныне нам в спину и не дуют! Принимай гостей, люби и жалуй моих попутчиков. Это княжна Лукерья со своей девицей, а это служивый человек, сотник Михаил, прозвища его не знаю, не сказывал он… – Князь Трофим с усмешкой посмотрел на Михаила Хомутова, как бы предлагая ему самому назвать свое прозвище.

– Сотник Михаил Аристов, – назвался Михаил, вспомнив одного из стрелецких командиров, бывших с ним в Самаре. – «Ежели ротмистру ведомы имена стрелецких сотников, вставших на сторону атамана Разина, то имени сотника Аристова там нет», – догадался схитрить Михаил Хомутов.

– Ты, Демьян, подыщи подходящее место для дам, да такое, чтобы без твоих воинственных клопов, – пошутил князь Трофим. – Ну а мы с сотником… Аристовым уляжемся где ни попало, мы люди не гордые, привыкшие к ратным станам и в поле, и в лесу.

– Ах, князь, князь! – Старый Демьян умиленно сложил руки на просторной груди, украшенной красиво расшитой холщовой рубашкой. – И для тебя, и для сотника сыщутся отдельные комнаты, чтобы не храпели вы друг дружке в ухо! Народу ныне на постоялом дворе почти никого, не считая трех прогонных ямщиков. Так они в своей избенке ночуют, туда им и харч повариха носит. А вас я накормлю здесь, и скатерку расшитую велю застелить!

Княжна Лукерья насторожилась, было, когда князь Трофим вроде бы запнулся, называя прозвище Михаила – «Аристовым», но сочла это от того, что оно ему было еще непривычным, потому с некоторой долей умиления смотрела на хозяина постоялого двора, радуясь, что сильный дождь, разыгравшийся за окнами, их не намочит и не остудит.

– Что пожелаете на ужин, княжна? – с поклоном в пояс спросил Демьян. – Ежели устали с дороги и хотите поскорее лечь отдыхать, у меня есть готовая жареная утка, есть отварная рыба – щука из нашего озера, есть соленые грибочки, оладьи со сметаной, – старательно перечислял хозяин, расточая перед женщинами добродушные улыбки и поклоны.

– Неси все, Демьян, и накрывай на стол: с дальней дороги мы и волка копченого съедим за милую душу! А поначалу налей нам в ушат теплой воды умыться и вымыть руки.

Когда князь Трофим умывался в углу горницы, Михаил тихонько шепнул жене:

– Луша, будьте с Дуняшей осторожны в словах. Что-то не нравится мне этот говорливый шустрый князь. И с хозяином чересчур на дружеской ноге.

– Хорошо, Михась, я и Дуняшу предупрежу, чтобы была осторожнее в речах о нашей прошлой жизни.

Горячий ужин ели с завидным аппетитом, под восхищенным взглядом Демьяна, будто большей радости у него в жизни и не было, как наблюдать за гостями и за тем, насколько быстро исчезает пища со стола.

– Благодарствуем, хозяин, за хлеб-соль. Прими и от нас плату за корм и кров, – сказала княжна Лукерья и положила на стол, не считая, не менее двадцати серебряных новгородок[29], отчего Демьян даже ладонями всплеснул. Князь Трофим, возвращая монетки княжне, заявил, что за ужин он уплатит сам.

– Вольному воля, спасенному рай, князь Трофим, – с усмешкой сказала княжна, пожала плечами, убрала копейки, потом спросила: – Где нам головы приклонить, Демьян? За день в седлах устали так, что земля под ногами колышется, словно по зыбкому болоту бредем…

– Сей же час, сей же час, – заторопился хозяин двора, заглянул на кухню, где стряпуха гремела использованной посудой, позвал: – Фекла, слышь-ка, подь сюда!

В горнице, с бесчисленными поклонами, в черном платке поверх седых волос, появилась сухонькая проворная стряпуха с худым, с бородавками на скулах лицом. Светло-голубые глаза женщины с восхищением глядели на княжну, на пышущую здоровьем Дуняшу, она еще раз поклонилась им обеим сразу.

– Фекла, голубушка моя старенькая, сведи дам в их домик, что у колодца! – распорядился хозяин постоялого двора и пояснил: – Там у нас специально три небольших горницы для проезжающих дам. – Заметил беспокойство, промелькнувшее на лице сотника, поспешил успокоить. – Не извольте тревожиться! Ставни и двери надежные, закрываются изнутри.

Горница, куда княжну и Дуняшу привела сухонькая Фекла, была небольшой, с двумя кроватями, застеленными чистыми самоткаными покрывалами, с горкой пуховых подушек, с одним оконцем, ставни которого запирались длинным кованым шкворнем, вставляемым в отверстие сквозь бревенчатую стену дома.

– Нужник, барыни, за углом дома, по настилу из досок, – прощаясь, сообщила старушка, прикрывая рот беленьким платком – стеснялась своей беззубости, поясно откланялась и оставила горницу.

Осмотрев дверные запоры, княжна Лукерья осталась ими довольна – никаким способом снаружи массивного крючка не снять, положила на стол пистолеты, саблю, кинжал сунула под подушку, стала готовиться ко сну.

– Я выйду до ветру, – стесняясь, сказала Дуняша, – а то ночью и вовсе боязно будет.

– Иди, – со смехом отозвалась княжна, – да стерегись, чтобы ямщики тебя не похитили! Те ямщики, должно, старые, бородатые и дикие, аки лешие из чащобы! Бр-р, страхолюды!

– Ой, княжна Луша, не стращайте! Мне и так боязно, кабы не нужда в ночь…

– Иди, иди, подружка! В лесу не боялась одна сидеть, а на подворье страх тебя сковал по рукам и ногам.

– В лесу звери, да и только! Их можно отпугнуть горящей веткой из костра. А человека только оружием можно отбить, – вздохнула Дуняша, оставила горницу, сенцами вышла на крылечко и по толстым доскам настила пошла за угол, где стоял нужник. И едва прикрыла за собой дощатую дверь, как до ее слуха долетели приглушенные голоса – так разговаривают люди, когда остерегаются быть кем-то услышанными: глухо, прикрывая рот ладонями по сторонам. Дуняша затаилась, подумав, что это и в самом деле дикие видом ямщики подкрались, чтобы ухватить ее и затащить в ямскую избу, всем троим на потеху. Успела подумать: «Надо было у княжны пистоль попросить, бабахнула бы через дверь для острастки».

– Слушай, Демьян! Пока сотник укладывается спать, сделай, что повелеваю тебе «государевым словом и делом», – негромко сказал один из мужчин, и Дуняша едва не вскрикнула, узнав голос князя Квашнина. Объявить «государево слово и дело» значило очень многое, и девица замерла, прикрыв рот ладонью.

– Повелевай, князь Трофим! Повелевай, сделаю все, что надо великому государю и царю Алексею Михайловичу! – отозвался хозяин постоялого двора.

– Пошли своего полового, мальчишку Луку, не мешкая, к пронскому воеводе с известием, что мною опознан по сыскной сказке от синбирского воеводы князя Милославского один из сих командиров стрелецкий сотник Мишка Хомутов. По неведомой мне пока что причине он едет на Москву вместе с княжной Мышецкой, о которой было известно у воеводы Борятинского, что она без спроса и оповещения сама или чужой волей того же воровского сотника Хомутова вывезена из Уреньского городка. Так пронский воевода пусть спешно шлет в угон за мной по тракту с десяток крепких и хорошо оружных ярыжек мне в подмогу. Знать надобно, не с прелестными ли письмами от Разина едет на Москву тот воровской сотник? И не в сговоре ли с разинцами кто-нибудь в стольном городе? Луку ушли тайно, пеши, ворот не открывай, чтобы сотник не насторожился и не сошел в лес – ищи тогда его там, как осетра в море! К утру Лука будет в Пронске, к вечеру на тракте жду воеводских ярыжек. Ступай, а я вернусь в горницу, как бы Мишка не обеспокоился моим долгим отсутствием. Сказал ему, что выйду по нужде да проверить, задал ли ты коням овса вдоволь.

– Бегу, бегу, князь Трофим! Луку взбужу, парнишка в пристрое уже спит, наверное. Соберется живо, он у меня смышлен, сноровист, через забор сиганет, как жаба в омут, неприметно!

Дуняша и вовсе обмерла при словах князя Квашнина, что и он вышел на подворье по нужде. «Ежели откроет дверь, мне смерть! Догадается, что я выведала его секрет…» Но шаги, удаляясь, затихли, и девица проворной ящерицей выскользнула из нужника и, стараясь прижиматься к бревнам дома, вбежала в горницу, где княжна Лукерья уже начала раздеваться.

– Ой, княжна Луша! Ой, беда-то какая напала на нас! – едва сдерживаясь, чтобы говорить как можно тише, выпалила Дуняша, но княжна и без того по ее бледному лицу и округленным глазам догадалась, что на подворье что-то случилось. Она тут же усадила подругу на лавку, положила обе руки ей на плечи, слегка встряхнула.

– Говори, да бережно! И у чужих стен могут быть уши!

– Сейчас скажу, княжна Луша, дух захватило… Князь Трофим по сыскной сказке от воеводы Милославского опознал сотника Хомутова и велел Демьяну послать своего полового Луку посыльщиком к пронскому воеводе с изветом и просить десять оружных ярыжек в помощь. Хочет вашего жениха ухватить и пытать, не от атамана ли Разина он едет на Москву бунтовать тамошних посадских…

– Вот оно что-о, – выдохнула сквозь стиснутые зубы княжна Лукерья. – Наскочили-таки сысковики на Михася, опознал его этот змей, три ежа ему под зад! – вдруг вспомнила она ругательскую присказку Еремея Потапова.

– Надо упредить сотника и бежать отсюда… – предложила Дуняша, засуетилась, вскочила с лавки, готовая похватать свои вещи и спешить на конюшню, где отдыхали их кони.

– Когда князь Трофим ждет пронских ярыжек? – уточнила княжна Лукерья, а в голове уже начал созревать замысел, как избежать страшной беды, которая подкатилась к ним уже так далеко от мест сражений в образе негаданного попутчика.

– Завтра к вечеру на тракте они должны нагнать нас! Упредите сотника Михаила, княжна Луша, как бы подлый князь не сделал ему пакости, ударив ножом в спину.

– Не думай так, Дуня. Ежели вызывает подмогу, знать, и в самом деле живым ухватить надумал для крепкого спроса в приказе Разбойных дел! А до вечера путь еще долог и времени у нас много. Михасю пока говорить ничего не надо, он горяч, может при чужих людях схватиться за оружие и вовсе объявит себя разинцем. Тут надо все сделать хитро и с великой осторожностью, чтобы и комар носа не подточил, чтобы мы остались вне подозрения в случившемся… С постоялого двора мы должны ехать тихо и мирно. А с посланцем князя Квашнина Лукой я сама поговорю по душам.

– Но когда? Демьян пошел уже его будить и собираться спешно, – Дуняша от волнения ходила по горнице, не находя себе места: семь шагов от стола у окна до двери и столько же обратно.

– А меня будить не надо. Ты сиди здесь тихо, ставню прикрой, но не запирай изнутри. Свечку погаси, а я живо в поле, где гуляют казаки на воле, – с шуткой добавила княжна Лукерья. Она взяла оба пистоля, саблю, тихонько взглянула на небо, откуда по-прежнему шел мелкий частый дождь, прошла за нужник, прихватила одну из толстых досок настила, прислонила к забору и довольно легко перемахнула на ту сторону, перекинув и доску вслед за собой.

– Вот та-ак, полежи в бурьяне часок, подожди меня, – прошептала княжна Лукерья, пряча доску, – а мы – на тракт, в перехват княжеского тайного посыльщика. – Пригибаясь и прячась за кустами, княжна обошла поляну и вышла на ее восточную окраину, где проезжий тракт, миновав край озера, уходил в густой и темный лес. Затаилась в десяти шагах от дороги, а сама поглядывала на поляну и на строения постоялого двора. И в который раз пришла на ум поговорка, что Бог не без милости, а казак не без счастья.

«Какое счастье, что Дуняша подслушала разговор князя Трофима с этой змеей подколодной Демьяном! Могли бы нежданно наскочить, так что и не отбились бы… Ах ты, пес лукавый, всю дорогу выспрашивал, кто мы да откуда, да зачем в такую пору в путь пустились? Хите-ер, такого беса одним «аминем» не отшибешь, надобно увесистую дубинку загодя прихватывать с собой… Ага, вона кто-то с забора на землю соскочил! Иди, иди, послушный пес Лука! Долго будет ждать тебя пронский воевода с изветом на моего муженька Михася! Выть тебе сейчас волком за твою овечью простоту! Не мимо сказывают, что Бог любит праведника, а черт ябедника… Прости и ты меня, Господь, беру этот грех на свою душу во спасение себя, мужа моего и дитяти, которое еще не народилось и может вообще не увидеть Божьего света…»

Дуняша вздрогнула и чуть не вскрикнула от испуга, когда чья-то рука отвела ставню в сторону, распахнула окно, а потом кто-то черный и мокрый из тьмы ночи вскочил на подоконник и спрыгнул в горницу, едва освещенную огоньком лампадки.

– Не полошись, Дуня, я это… Затвори окно быстрее! – княжна Лукерья обернулась на передний угол, где слабеньким огоньком светилась перед иконой Божьей Матери медная лампадка, трижды перекрестилась со словами: – Прости, Матерь Божья, ведь ты свое дитятко тако же защищала бы от всяких иродов!

Дуняша закрыла окно, проворно выбежала наружу, затворила ставню и заодно оглядела темное подворье – на небе ни звездочки, в окнах такая же тьма, и только со стороны конюшни несколько раз послышалось протяжное конское пофыркивание.

«Хорошо, что злых собак хозяин не завел себе! – с радостью отметила про себя Дуняша, запирая дверь в сенцы, а потом и в горницу. – Иначе такой брех подняли бы, хоть святых угодников выноси из избы для успокоения!»

– Тихо ли было здесь… пока я свежим воздухом дышала? – спросила княжна, быстро сняла с себя мокрую одежду и развесила ее на веревочке, протянутой вдоль печной боковушки. – Хорошо, что Демьян печь протопил, к утру все высохнет, будто и не мокло. Дай-ка мне мою корзинку, там смена белья, сухое надену.

– Здесь все тихо, никто на подворье не выходил, кроме Луки, за которым я подглядела из темных сенцев, чуть приоткрыв дверь. А как… там? – только и посмела спросить Дуняша, помогая княжне одеться и побыстрее лечь в постель.

Ощутив теплую перину и подушку, княжна блаженно улыбнулась, поблагодарила девицу за то, что догадалась согреть для нее постель.

– И там все тихо-мирно… В лесу дождь, сыро и студено. Не волнуйся, подруженька ты моя. Глупый Лука утром резвился, а к ночи в омут свалился! Смотри не проговорись ненароком, что я оставляла подворье! У нас еще главный недруг под боком – князь Трофим! А это не простофиля-подросток Лука, это бывалый ратный человек и хитер, как сто дьяволов. Ну, спать, спать, Дуня, день будет тяжким… Неушто думаешь, что Михась дался бы ярыжкам живым? А рядом с ним и я легла бы на землю, и… мой крохотный Никитушка. Да и с тобой невесть что могли бы сотворить воеводские псы! Это та же война, что и везде теперь по всей Руси!

– Твоя правда, княжна Луша… Я и впредь буду держать ухо востро. А дождь, похоже, утихает. Когда закрывала ставню, он уже моросил чуть-чуть. Дай Бог, чтобы утром выглянуло солнышко, куда веселее было бы нам ехать!

С рассветом действительно дождя уже не было, тучи ушли на запад, как-то нехотя вставало солнце, хотя и не жаркое, как летом, но на душе стало приятно, и только отблески воды на листьях деревьев да размокшая дорога напоминали о ночной непогоде.

Обильно позавтракав и пополнив провизией приседельные сумки, Михаил и княжна Лукерья заторопились в конюшню седлать коней. Князь Трофим, с брезгливой миной на красивом ухоженном лице посмотрел на грязь подворья, как бы ненароком предложил, обращаясь к княжне Мышецкой:

– Может, после обеда тронемся в путь, княжна? Дорога подсохнет немного. По такой грязи кони не поскачут быстро, а до следующего постоялого двора за день не доедем, все едино ночевать придется в лесу, так хоть на сухой траве под боками! А как ты думаешь, сотник? Рассуди здравым умом!

Из-за спины подал свой совет услужливый Демьян, стараясь не смотреть на Михаила, который с интересом обернулся в его сторону:

– К вечеру доедете до боковой дороги к реке, где прежде жили долгими месяцами сплавщики. Там, сказывали мне проезжие мужики, и по сию пору стоит добротный шалаш, можете заночевать безбоязненно и без сырости.

Михаил рад был бы оставить князя Квашнина одного на постоялом дворе, принял во внимание совет Демьяна насчет шалаша, потому и отозвался уже на ходу, не оборачиваясь:

– Воля ваша, князь Трофим, можете ждать, а нам спешить надо. За поворотом тракта нас караулит декабрь, а не жаркий июль!

Чертыхнувшись, князь Трофим на прощание что-то сказал хозяину постоялого двора, на что Демьян согласно закивал головой, и пошел по настилу от крыльца к конюшне, взнуздал своего коня и вывел его вслед за Михаилом. Подсадив Дуняшу, сотник внимательно осмотрел сбруи коней – не попорчены ли с каким злым умыслом? – легко вскочил в седло, помахал Демьяну рукой на прощание и выехал из ворот на поляну.

Княжна Лукерья, так и не обмолвившись мужу о ночном приключении, внимательно следила за каждым движением князя Трофима, догадалась, что тот упреждал хозяина постоялого двора, чтобы направил воеводских ярыжек вслед за ними именно к тому шалашу, где придется им ночевать, с невольной досадой в последний раз оглянулась на притихшее озеро, и поехала впереди вместе с князем Трофимом, давая возможность Михаилу ехать след в след за драгунским ротмистром. Дуняша, несмотря на строгий наказ княжны, не утерпела и, когда передние всадники были шагах в двадцати от них, шепнула Михаилу, подтверждая слова брезгливой миной на полных губах:

– Плохой человек этот князь Трофим!

Михаил удивился, глянул на строгое лицо девицы, не удержался от улыбки и спросил:

– Отчего же, Дуня? Смотри, как ладно он сидит в седле, строен, красив, чисто сокол!

– Со-о-кол, – с презрением фыркнула Дуняша. – Не хвала соколу, ежели он добычу на гнезде бьет, как тот ястреб-стервятник! Настоящий сокол добычу бьет только на лету!

Михаил тихонько рассмеялся, удивляясь познаниям девицы в делах соколиной охоты.

– Аль он тебя чем обидел? Скажи, я мигом его окорочу так, что этот князюшка не посмеет более высовывать свое свиное хрюкальце!

Дуняша сочла нужным сказать не о ночных происшествиях, связанных с посылкой полового парня Луки к пронскому воеводе с изветом на сотника, коль княжна приказала молчать, а о другом:

– После завтрака, когда ты с Демьяном был уже в сенцах, этот князь возьми да и скажи моей госпоже такое: «Не лучше ли, княжна Лукерья, вам отказаться от услуг чужого простолюдина? Прикажите сотнику Аристову возвратиться в Синбирск, а я сам с огромным удовольствием буду сопровождать вас до Москвы. И передам вас целехонькой в руки вашей тетушки!»

Михаил вскинул брови так резко, что маленькая родинка над левым глазом поднялась к глубокой продольной складке лба, кровь прихлынула к вискам, и он с трудом сдержал бранные слова, которые едва не слетели с его губ:

– И что же княжна ему в ответ?

– Она сказала, что не может, да и не хочет отменять приказ воеводы князя Милославского. Сотнику велено ее проводить до Москвы, он и проводит. А князь Трофим пускай поступает, как ему велит его ратный долг. Может ехать с ними, а может и скакать быстрее по своим делам, они ему не помеха. До сей поры ехали бережно, так же бережно и далее поедут.

– Молодец, Луша! Хорошо ответила. И что же князь Трофим после этого? Успокоился?

– Заговорил о погоде… Надо нам остерегаться этого драгуна, Миша, не доверяй ему.

– Ты умница, Дуня. Я и на полушку ему не доверяю. Что-то он больно извилист весь, как уж под вилами! Будем смотреть за ним не в оба, а во все шесть наших глаз!

Пополудни повстречался им на тракте еще один постоялый двор, также обнесен новым высоким забором, с крепкими воротами. Угрюмый хозяин с черными раскосыми глазами, с коротко остриженной бородой, в которой уже щедро поблескивали седые волосы, открыл двери рубленой просторной избы, спросил, будут ли гости обедать и останутся ли ночевать?

– И отобедаем, и комнаты нам приготовь почище, – не спрашивая согласия спутников, за всех ответил князь Трофим. Михаил молча переглянулся с княжной Лукерьей, как бы спрашивая, почему Демьян сказал им про какой-то шалаш, а не обмолвился, что по пути будет еще жилье до наступления ночи?

«Надеялся князюшка, что воеводские ярыжки нагонят нас либо здесь, пока будем обедать, либо в том шалаше, если припоздают», – догадалась княжна, но виду не подала, решила играть с князем в прятки до последней возможности, чтобы не брать на душу еще один тяжкий грех. Она напустила на себя озабоченный вид и сказала, с усмешкой покачав головой:

– Нешто так должен поспешать государев гонец с вестями от войска? Воевода князь Юрий Никитич прознает – быть большому гневу! Надо спешить, князь.

Драгунский ротмистр едва не вскипел на такую проповедь, но тут же совладал с нервами, покривил губы и небрежно ответил:

– Добрые вести можно и не так спешно доставлять к государю. Побили воровскую ватагу – ну и ладно! Это же не нашествие крымского хана с несметным войском, чтобы загонять коней по дороге со страшным сообщением.

– Воля ваша, князь Трофим, а мы обедаем на скорую руку и отправляемся дальше. Надоела мне эта дорога, седло, хочется хоть на день-два, да пораньше приехать в Москву.

Князь Трофим снова скорчил недовольную мину, потом развел руками, с сожалением проворчал:

– Не понимаю вас, княжна Лукерья! Через три-четыре часа начнутся сумерки, где ночевать будем?

– А где вольные птички ночуют? – засмеялась княжна. – На веточке, в кустиках. Так и мы. Пусть волки нас боятся, а не мы их. К тому же Демьян говорил про какой-то надежный шалаш по дороге, аль вы забыли о нем? Так вы с нами?

Скрепя сердце, князь Трофим согласился ехать дальше вместе с ними, потому обедали горячими мясными щами без мешкотни, подкормили за это время коней овсом и пошли к воротам. Князь Трофим уходил последним и уже на крыльце о чем-то недолго переговорил с хмурым хозяином постоялого двора, на немой вопрос княжны сказал:

– Я спросил, не шалят ли разбойные ватаги по тракту. Он успокоил, что слухов нападения на проезжих у них давно уже не было, так что будем ехать без тревоги.

– Ну и славно! Кони передохнули малость, поскачем, – княжна Лукерья тронула коня под бока пятками, пустив его в легкий, не слишком утомительный бег. Чуть пригнувшись, рядом с ней догнал коня и драгунский ротмистр, время от времени оглядываясь на сотника и внимательно всматриваясь в даль, словно ждал кого-то.

«Гляди, гляди в оба, авось что и увидишь, – со злостью думала княжна Лукерья. – К твоему тайному посыльщику, не иначе, уже обитатели озера присматриваются, да и он на них таращит свои глаза, как таращил на меня, когда я из кустов на него выскочила! Даже и «караул!» не успел прокричать!»

– Скоро ночь надвинется, – князь Трофим попридержал бег коня, поднял голову, посмотрел на сумрачное небо, передернул крепкими плечами, добавил: – Скоро вовсе стемнеет. Надо нам искать ту самую боковую дорогу к сплаву, про которую говорил Демьян. Думаю, там действительно подходящее место для ночлега. А ты как думаешь, сотник Аристов? – Тон, которым были произнесены эти слова, говорил Михаилу, что ротмистр Квашнин относится к нему не как к равному, а как боярин к дворовому.

Это высокомерие покоробило Михаила, но он сдержал вспыхнувший в душе гнев, решил: «Рано собаке палку показывать, пущай еще потявкает малость. Знать мне надобно, что именно ему наговорил князь Борятинский о моей Луше? И с чем он на Москву едет, только ли с воинским донесением? А может, вместо безрукого Филиппка этого драгунского ротмистра послали в угон за нами? Но как проведать о подлинном его намерении?»

– Думаю, князь Трофим, на берегу Оки, где жили сплавщики, и в самом деле укромное место для ночлега. И от тракта в стороне – а ну как по темному времени какие гулящие людишки мимо толпой проедут? Навалятся кучей, так что и вдвоем не отобьемся!

– Нам княжна Лукерья подсобит, – с усмешкой пошутил ротмистр. – Вона, при пистолях да при сабле наша воительница, будто сказочная богатырша!

Княжна Лукерья рукой отмахнулась, сама над собой пошутила, поняв, что сказал это князь Трофим неспроста – либо знал о ее воинской выучке, либо узнать решил доподлинно:

– Ну, какая из меня воительница! Так себе, один обман, не более того. Деревенских мужиков только стращать, а ратного человека моим нарядом только потешать до слез!

– И то верно, княжна! Щедровитый[30] оспы не боится, ратного человека девкой не испугать, – с насмешкой, словно провоцируя к более открытому признанию своих возможностей княжной Лукерьей, произнес драгунский ротмистр и стал поглядывать вправо от проезжего тракта, отыскивая то место, где два или три года тому назад была просечная дорога к реке Оке, вдоль которой и пролегал тракт от Пронска к Рязани.

– Скорее бы в Рязань приехать, – о другом заговорила княжна Лукерья, – в бане отпариться да в теплой постели поспать! А вам хорошо знаком рязанский воевода, князь Трофим? Давайте напросимся к нему в гости, наверняка есть чем угоститься у воеводы!

– Если бы воеводы принимали у себя каждого гонца из окраины к Москве, у него к Рождеству и сухарей в доме не осталось бы! Нет, княжна, рязанского воеводы я не знаю, тем более что он на этой должности совсем недавно, с полгода, как мне сообщали на постоялом дворе в Рязани. Вы – другое дело, вы – княжна, одно имя ваше откроет любую дверь!

– Надеюсь побывать у государя Алексея Михайловича, – с надеждой проговорила княжна Лукерья, – есть у меня к нему душевный разговор, думаю, что государь меня примет и выслушает.

Князь Трофим с удивлением посмотрел на нее сбоку, но подробно расспрашивать не стал, догадался, что об этом, сокровенном, она делиться со случайным попутчиком не станет.

Через несколько минут молчаливой езды справа действительно обозначилась изрядно уже заросшая проселочная дорога. Должно, ее имел в виду хозяин постоялого двора, когда предупреждал о шалаше.

– Свернем? – спросил Михаил, внимательно всматриваясь в густую тьму, которая, словно утренний туман, теперь неслышно поднималась от земли, заволакивая кусты, стволы деревьев с полуоголенной уже кроной, и только наверху, где видны были отсветы вечернего заката, тьма еще не властвовала.

– Свернем, это, должно, и есть та дорога к сплаву, – согласился ротмистр и как бы ненароком уступил дорогу Михаилу, а сам стал выправлять коня следом за ним.

«Шалишь, князек, мы тебя без догляда не оставим», – подумал Михаил и, проезжая мимо княжны Лукерьи, чуть приметно кивнул ей головой в сторону князя Квашнина и подмигнул – дескать, следи за ним внимательно.

Княжна Лукерья поняла опасения Михаила и как бы им обоим присоветовала:

– Осторожнее ступайте, во тьме колдобина может коню под ноги попасть… А мы бережно за вами, след в след, – и к Дуняше с ободряющим словом: – Не отставай, голубушка, от меня, а иначе здешний леший может польститься на твою красу и уволочет в темное подкоренье, кинет на ложе из сырого мха.

– Ой, не стращайте меня, княжна Луша! – простодушно воскликнула Дуняша. – У меня и без того спина затвердела, будто кора дубовая! Скорее бы домой нам добраться!

– Доберемся! Уже больше проехали, нежели осталось. Да и дорога от Москвы будет стократ спокойнее, нежели по засечной черте, – утешала княжна свою служанку-подругу, стараясь быть как можно ближе к коню драгунского ротмистра, чтобы следить, не тянется ли его рука к поясу с саблей или к приседельным карманам с пистолями. К реке спускались довольно долго, минут десять, на берегу сразу же отыскали просторное место былой стоянки – видны были черные круги от больших костров, а под могучим, в два обхвата дубом виден просторный, добротно сложенный шалаш.

– Верно говорил Демьян, именно здесь сплавщики леса жили, – порадовался Михаил, соскочил с коня, подошел к шалашу, заглянул вовнутрь – не прячется ли там вражеская засада? – Пусто! И постелено травы изрядно, так что нашим дамам спать здесь будет весьма удобно! Молодец Демьян, дай Бог тебе крепкого здоровья!

Князь Трофим не преминул отпустить шутку и на этот раз:

– Наши дамы хорошо выспятся, ежели вшивые мужики не оставили в этом шалаше несколько дюжин голодных прыгающих насекомых! Им княжеская кровь будет в новинку и в охотку!

Михаил довольно резко, со злостью на это высказал:

– Не к месту такие шутки, князь Трофим! Дамы и без того еле на ногах держатся, чтобы пугать их всякой дрянью!

Драгунский ротмистр на секунду замер, одной ногой на земле, а левая все еще оставалась в стремени – не привык такую отповедь встречать со стороны простолюдина! – но сдержался, пошел на мировую, винясь перед княжной.

– Прошу прощения, княжна Лукерья! Какие там могут быть блохи, когда здесь уже два-три года не ходила человеческая нога! Видите, кострища по краям начали зарастать дикой травой и мелким кустарником!

Михаил помог княжне сойти с коня, потом почти на руки принял из седла еле сидящую от усталости Дуняшу, проводил их к шалашу, расстелил рядно, достал из приседельнего мешка толстое покрывало, которое княжна Лукерья догадалась прихватить из возка, подаренного князем Милославским, когда выбирались из Уреньского городка искать своих женихов – Михаила и Данилушку.

– Князь Трофим, не сочтите за труд набрать ведерко воды, пока еще что-то видно под ногами, а я соберу сухого хвороста для костра, нам надо всю ночь поддерживать огонь – теплее будет, да и от дикого зверя бережнее!

– А вы запасливый народ! – полушутя-полусерьезно проговорил князь Трофим. – У вас, оказывается, и постель с собой, и топорик, и ведерко – воду кипятить!

– Ну а как же! Снаряжаться в такую дорогу – и с пустыми руками? За каждым разом к чужим людям не накланяешься! – ответил Михаил, подавая князю Трофиму медное ведерко.

– Так надо было остаться ночевать на постоялом дворе, как я и предлагал, а не в лесу. Или взять возок приличный, а не в седлах, – обронил драгунский ротмистр, с ведерком спускаясь к реке – берег в этом месте был пологий, удобный для спуска бревен к воде, чтобы потом, на мелководье, вязать из них плоты.

– Вот уж точно, в тех трактирах только княжне и ночевать! Там блохи злее лесных волков, а о клопах и говорить страшно! – засмеялся Михаил, подошел к своему коню, вынул из мешка торчащий лезвием наружу топорик, пошел к лесу. Поравнявшись с шалашом, где княжна Лукерья и Дуняша укладывали постель, негромко сказал:

– Луша, следи за этим князем хорошенько! Не мимо молвил он и про ночевки в трактирах, и про приличный возок князя Милославского, который ты оставила в Уреньском городке! Знает, видит Бог, знает, что ты, Луша, ушла от Борятинского своей волей! А и того хуже, быть может, послан специально искать твой след! Что не удалось сделать Филиппу, ему поручили!..

– Не волнуйся, милый Михась! Я за ним зорко доглядываю. И ночью мы с Дуняшей спать будем поочередно. – А сама подумала: «Жди, князюшка, воеводских ярыжек, жди! Скорее дождешься царствия небесного, ежели только за грехи Господь не опустит тебя в преисподнюю, где черти приготовили для тебя черный котел с кипящей смолой!» – Все будет хорошо, Михась, не тревожься!

– Я тоже спать не буду. Посмотрим, как он себя поведет. Ну, Господь не выдаст, свинья не съест. Иду за дровами, надо сварить кашу да поплотнее поесть на ночь. Придется и днем теперь ехать, не отговориться от драгуна – почему, дескать, боимся днем выходить на тракт, а хоронимся в лесу.

Князь Трофим от речки пришел первым – неподалеку, слышно было, Михаил тюкал топориком, срубая с упавших деревьев сухие ветки. Поставив ведерко у старого кострища, князь осмотрелся, неспешно направился к шалашу. Княжна Лукерья, которая сидела на рядне у входа, тихонько взвела курок пистоля и положила сбоку, чтобы драгун его не видел, а рукой можно было достать в любой момент, если будет такая необходимость.

– Скажите, княжна Лукерья, вы хорошо знаете вашего стража, этого сотника стрелецкого Аристова? – почти шепотом спросил драгунский ротмистр с особым ударением на фамилии «Аристов», присаживаясь на корточки в трех шагах от шалаша.

– А что вас тревожит, князь Трофим? – княжна Лукерья вскинула брови, как бы удивляясь такому вопросу. – Мы не первый день с ним в дороге, он нам ни одного глупого слова не сказал!

– Все-таки он простолюдин, не из детей боярских или княжеского рода. Я вновь делаю вам предложение – не лучше ли было бы отпустить его в Синбирск? В Рязани у тамошнего воеводы вы можете попросить крытый возок для себя и доедете до Москвы с удобствами, а не под дождем, который вот-вот разойдется на всю неделю, а то и на две-три кряду.

Княжна Лукерья сделала вид, что крепко призадумалась, глядя мимо сидящего на корточках широкоплечего драгуна на темную гладь реки, на укрытый тьмой лес противоположного берега Оки.

«Что-то ты еще замыслил, князюшка Квашнин, что-то замыслил! Хочешь дознаться, не буду ли я против того, что твои ярыжки ухватят Михася и препроводят в Разбойный приказ для пытки и спроса? Я тебе подыграю, позрим, что ты дальше кажешь», – подумала княжна Лукерья и для видимости согласилась с ротмистром.

– Было бы неплохо пересесть из седла в возок, ваша правда, князь Трофим. Доберемся до Рязани, вместе пойдем к воеводе с прошением выделить нам возок на время поездки до Москвы.

– А как порешим быть со стрелецким сотником? Поворотим на Синбирск? У тамошнего воеводы, должно, каждый командир на счету.

– О том я не берусь решать. Сказывал мне князь Иван Богданович Милославский, что посылает того сотника не только нам в охранение, но и с известием великому государю о своем горьком сидении в осаде, да о делах в понизовых городах: Самаре, Саратове и далее, откуда ему от верных людей известия всякие были.

– Ну-у, коли так… – с еле скрываемой долей ехидства проговорил князь Трофим, поджал губы и поспешно поднялся с корточек – из леса с большой охапкой толстых веток появился Михаил Хомутов.

«Понял князь Квашнин, понял, что мы с Михасем заедино, потому как не мог князь Милославский давать сотнику никаких поручений к великому государю! Стало быть, и мне не миновать быть повязанной теми ярыжками, как мыслит князь Трофим! Разгадал он меня!»

– Сейчас запалим костер, веселее ночь пройдет! Да и от голодных волков бережнее будет! – объявил Михаил, бросил ветки на траву, стал выбирать две рогатины, чтобы повесить над огнем походный котелок. – Вот эти сгодятся. Затешем поострее, да и в землю заколотим. Дуняша, подай мне торбочки с пшеном!

Ужинали при свете костра, старательно выскребая кашу деревянными ложками из расписных глубоких мисок – последнее приданое княжны Лукерьи, как шутливо заметил Михаил, ибо больше у княжны Мышецкой с собой ничего не было, не считая небольшой суммы серебряных денег, прикопленных еще в Самаре и спрятанных в поясе под кафтаном.

– А теперь – спать! – сказал Михаил, поднимаясь с бревна, которое лежало у кострища, видно было, не один уже год и служило когда-то лесорубам вместо длинной лавки. – Миски отмоем утром, при солнышке… если оно появится из-за тучи. Князь Трофим, нам с тобой сторожить у костра. Выбирай, сейчас останешься у огня или тебя взбудить после полуночи?

– Ложитесь все спать, а я постерегу. После полуночи я подниму тебя, сотник, – ответил чем-то встревоженный князь. Словно прислушиваясь к ночным звукам, он неспешно прошел к своему коню, из приседельного мешка достал плотный домотканый архалук[31], который всегда брал с собой в дорогу укрываться от непогоды, постелил его на бревно у костра с наветренной стороны, чтобы не попадал дым и трескучие искры, присел. Михаил тем временем топориком изрубил ветки на короткие поленья, чтобы подбрасывать их в огонь и не рубить ночью, постелил себе у самого входа в шалаш – голова оказалась снаружи, но под навесом из густых еловых веток.

– Храни нас, Господь, а мы вздремнем. День был длинный и утомительный, авось ночь будет спокойной и приятной, – весело сказал сотник, надвинул шапку на лицо и лег на спину.

Дуняша притихла на своем ложе, старалась даже вздыхать чуть слышно: душа болела за Данилушку – где он теперь, уцелел ли в том страшном побоище на реке Урене? И что будет этой ночью, ведь у них под боком сидит недруг, который умыслил погубить сотника Мишу, а стало быть, и ее с княжной Лушей?

– Михась, ты и вправду поспи чуток, чтобы голова была свежей поутру. А я у входа лягу, лицом к драгуну… И оба пистоля изготовлю! Можешь быть спокоен, я не усну, – и, чтобы окончательно успокоить Михаила, добавила как можно спокойным голосом: – Верить хочется, что этот князюшка без змеи за пазухой и мы доберемся домой без горьких происшествий – довольно уже было на наши головы страданий и потерь…

– Твоя правда, Лушенька, – из-под шапки, скорбно вздыхая, тихо откликнулся Михаил. – Многих дружков мы уже потеряли, а еще неведомо, кто остался после сражения в Уреньском городке. Ушел ли Ромашка? Как там отчаянный братка Ибрагим? Отыскал ли Еремка наших самарян?.. А Никитушка мне мало что не каждую неделю снится, то на церковной паперти средь нищих вдруг объявится, то с саблей на коне летит следом за воеводским холопом Афонькой… А днями приснилось, что катается Никита по полу вместе с воеводой Алфимовым, отнимает у него свой подсвечник серебряный, полученный от Степана Тимофеевича по казацкому дувану в кизылбашском городе Реште…

– Бедная Параня, – горестно прошептала княжна Лукерья. – Хотелось бы обнять ее и утешить! Да теперь и свидеться вряд ли придется – разносит нас буйными ветрами в разные стороны по Руси, как шары перекати-поля осенними ветрами.

– Это зависит, Лушенька, от того, как у Степана Тимофеевича дела пойдут на Дону. Ежели по весне поднимет он казаков с Дона да из Запорожской Сечи в подкрепление стрельцам да мужикам – быть ему на Москве! Тогда и мы с тобой, моя княгинюшка, можем воротиться на Самару… – И недосказал другой половины горьких мыслей: что же будет, если замыслам атамана Разина не суждено будет сбыться…

Княжна Лукерья притихла, задумалась о том, как встретит ее суровая и властная тетушка Просковья – это ее желание было определить сиротку Лушу в монастырь и часть имения отписать Вознесенскому монастырю. «Прежде сказывала всем, что была пострижена в монашки, – с улыбкой вспомнила былое княжна, – так сказывала, чтобы казаки не липли, будто шмели голодные на сладкий мед! В том и будет мое спасение от гнева тетушки, что постриг свершился против моей воли… И где теперь мой кровный братец Иван? Должно, на государевой службе, как и его батюшка князь Данила был на той же службе и голову сложил за Отечество… Кажись, уснул мой милый Михась, за день умаялся в седле, хотя для стрельца это дело привычное. Иную пору по неделям из седла не вылезают. Да и мы от Уреньского городка до Пронска добирались почти двадцать дней! Вернее сказать, двадцать ночей, потому как днем хоронились от лихого глаза. А ночью-то не больно поскачешь на коне, можно голову сломать в какой-нибудь рытвине…»

Привстал со своего места на бревне князь Трофим, в костер дровишек подкинул, искры взметнулись столбом вверх, а легким ветерком их вместе с дымом к реке сносило.

«Поглядывает князюшко на шалаш, вона, даже на колени привстал, слушает. Нет, это не филин ворчит в дупле, это мой Михась храпит, уснул на спине. Пусть спит, ежели потревожу, чтобы на бок лег, проснется и больше не уснет, а ему роздых нужен. Мало ли какое лихо может завтра грянуть, надобно силушку в теле сохранить для сражения…» Стараясь не шелестеть, княжна Лукерья поменяла левую руку, на которую опиралась подбородком – так удобнее было из глубины шалаша над лежащим Михаилом следить за драгунским ротмистром. Вот он с бревна поднялся на ноги, потянулся, будто кот со сна, вывернув руки за спиной. Неслышно ступая по траве и с каждым шагом оглядываясь на Михаила и шалаш, пошел в сторону Оки, где левее бывшего места спуска бревен росли густые кусты орешника или калины, в темноте не разобрать. У самых кустов князь Трофим еще раз оглянулся, словно страшился чего-то или стеснялся чужого подгляда, и пропал из вида, шагах в полуста от костра.

«Ежели по нужде удалился, не беда, а ежели лесом обойдет шалаш и к коням подберется?» Княжна Лукерья, сдерживая дыхание, присунулась к самому выходу из шалаша, но не посередине, а сбоку, чтобы ее лица не было видно в отсветах горящего костра. Часть леса ей была вид на, но вот если бы драгун крался лесом да при этом светил себе смоляным факелом! А так его не углядишь, не кошачьи у нее глаза, хотя зрение и довольно зоркое.

Осторожно повернувшись на рядне, княжна Лукерья мимо спящей Дуняши прокралась к противоположной стороне шалаша и с величайшей осторожностью левой рукой – в правой у нее был изготовленный к стрельбе пистоль – начала проделывать отверстие в камыше, которым был укрыт шалаш.

«Ну вот, моя светелка еще одним окошечком обзавелась, – усмехнулась княжна. – Позрим, как тут наши кони?» Кони, привязанные к двум деревьям в десяти шагах от тыльной стороны шалаша, вели себя совершенно спокойно, изредка пофыркивая, словно передразнивали храпящего во сне стрелецкого сотника…

Легкий хруст за спиной заставил княжну Лукерью вздрогнуть, как будто над головой тарарахнул невесть откуда налетевший гром. Быстро обернувшись, увидела: во входном проеме шалаша над спящим Михаилом склонилась темная фигура, а в правой руке, занесенной над головой, зловеще красным отблеском костра полыхнула кривая сабля. Еще миг…

– Гад! – взвизгнула княжна Лукерья и вскинула пистоль. Ее неожиданный окрик на долю секунды задержал роковой удар, и тут же под тесным сводом шалаша грохнул выстрел. В пламени короткой вспышки, совсем близко, в каких-то трех шагах, мелькнуло белое лицо драгунского ротмистра, отчаянный вскрик и глухое падение тяжелого тела на вытоптанную у шалаша траву.

Михаил вскочил, словно подброшенный с земли дьявольской силой, шапка слетела с лица, а в руке тут же взвизгнула вырванная из ножен персидская адамашка.

– Кто здесь? Кто стрелял?

Из шалаша первой проворно вылезла княжна Лукерья, а за ней и перепуганная до смерти, со сцепленными на груди руками Дуняша.

– Бо-оже мой! Он убит? – Дуняша пыталась склониться над телом князя Трофима, но боялась подступить к нему ближе, чем на сажень, а потом и вовсе отпятилась за спину своей госпожи.

– Луша, что случилось? – воскликнул Михаил, со сна не в состоянии сразу разобраться, кто стрелял и почему у входа в шалаш лежит без движения драгунский ротмистр. Потом увидел рядом с телом отброшенную в сторону обнаженную саблю, а в руке жены пистолет со спущенным курком. И жуткая догадка поразила голову: – Он подступил ко мне с саблей, чтобы убить? Так, Луша?

– Да, Михась… Поначалу он скрылся вон в тех кустах… – собираясь с мыслями, не менее других потрясенная случившимся, начала объяснять княжна Лукерья. – Я побоялась, а вдруг он надумал увести наших коней? И пробралась к тыльной стороне шалаша, проделала дыру… А сей изверг обошел поляну обочиной, подкрался к тебе сбоку, незамеченным через дверной проем… Наверно, опасался, что кто-то из нас тебя стережет и приметит идущим от костра прямо…

– Ну что за люди! – Михаил в горести покачал головой, убрал адамашку в широкие ножны. – Только что по сумеркам делил с нами хлеб-соль, поведал о своем родственнике, воеводе Исае Квашнине, который всего-то три года назад держал оборону в Новгороде Северском от казаков гетмана Брюховецкого, союзника польского короля. Города врагам не сдал, а при штурме самолично срубил более десяти казаков-изменщиков, пока не был убит пулей из мушкета.

Медленно, словно опасаясь подвоха, княжна Лукерья опустилась на корточки перед телом, перевернула с живота на спину и тут же выпрямилась, взяла Дуняшу за плечи и повернула служанку лицом к шалашу.

– Не надо смотреть, голубушка… там страшно, – и к Михаилу: – Михась, этот драгун опознал тебя по сыскной сказке от воеводы Милославского и посылал с постоялого двора Демьяна посыльщика к пронскому воеводе, чтобы тот спешно слал нам в угон десяток ярыжек князю Квашнину в подмогу… А тут видит, что подмога отчего-то замешкалась, а может, и вовсе не будет таковой, решил самолично убить тебя и голову предъявить к опознанию в Синбирске.

– А… а как ты о том узнала, Луша? – Михаил этими новостями был поражен не менее, чем видом убитого ротмистра. – И почему мне не сказала? Я бы с ним живо разобрался!

– Потому и не сказала, чтобы ты на людях с ним не устроил поединка! А узнала об этом Дуняша, случайно подслушала разговор ротмистра с Демьяном, когда князь велел ему послать Луку в Пронск к воеводе с изветом на тебя.

– И что же? Лука был у воеводы? – с волнением спросил Михаил. – Нам ждать погони?

– Нет, Михась, я не пропустила Луку в Пронск, а вот Демьян оказался тоже сведущ о тебе. День прождет, а там забеспокоится, куда делся его половой и почему нет ярыжек из Пронска.

Решение пришло почти в одну секунду, Михаил огласил его:

– Не успеет побеспокоиться! Я еду… поговорить с ним!

– Михась, ты… убери его от шалаша, хотя бы в те кусты у речки, Дуняша боится.

– Твоя правда, надо его убрать с глаз подальше на всякий случай! – Михаил подхватил тяжелое тело под руки и волоком оттащил его поглубже в кустарник, прикрыл архалуком.

– Побудь пока здесь, князюшка. Ворочусь – поговорим! – вернулся к женщинам, объявил: – Я беру поводного коня, Луша. А вы сидите здесь тихо, костра не жгите – ветер в сторону тракта, кто-нибудь может учуять костер, налезет сюда.

Отговаривать мужа было бесполезно, да княжна Лукерья и сама отлично понимала, что Демьян непременно огласит сотника Хомутова, и тогда от сыска уже не уйти будет! Сказала только на прощание:

– Будь трижды осторожен, Михась!

– К утру я буду у Демьяна… квас пить! Ждите! – ответил Михаил, вскочил в седло, на поводу взял коня Луши и быстро поехал по заросшей дороге к тракту.

Перекрестив мужа в спину, княжна Лукерья воротилась к шалашу, где на рядне у входа сидела Дуняша, и руки у нее мелко подрагивали от испуга, который все еще не проходил.

– Князь мертв? – только и спросила она, подняв глаза на госпожу, словно ждала от нее отрицательного ответа.

– Мертвее не бывает, а душа его уже в аду. Ложись да укройся, теплее будет. Опять мелкий дождь начинается, костер погаснет, станет вовсе темно. Ты постарайся уснуть, а я у входа посижу, покараулю тебя. Когда солнце встанет, разбужу тебя, а сама попробую вздремнуть до возвращения Михаила.

Но даже вздремнуть княжне Лукерье не удалось ни во вторую половину ночи, ни когда взошло солнце, изредка проглядывая сквозь рваные тучи, и только тогда отошла тревога от сердца, когда на заросшей дороге на коне и с поводным рядом показался ее Михась с уставшим, но счастливым лицом. Едва слез с коня, как попал в крепкие руки княжны, которая с выдохом прошептала:

– Живо-ой! Боже, живо-ой!

– А я за вас тревожился, боялся, вдруг какая ватага наскочит… Слава Господу, мы целы и опять вместе!

– Вместе, милый Михась, вместе! А как… там? Все обошлось? Как уладил с Демьяном? Можем быть спокойными?

– Уладил, Лушенька, – ответил Михаил, привязывая коней к дереву рядом с конем Дуняши и князя Трофима. – Перед рассветом у Демьяна на подворье вдруг сеновал загорелся! Хозяин первым прибежал с бадьей, увидел меня, глаза выпучил, как у жабы на болоте. Спрашивает: «Это ты, сотник? А где князь? Где мой Лука?» – А я ему в ответ: «Уже в преисподней, тебя дожидают!» Пока прочие слуги и ямщики проснулись, я уже был за забором и на коне. Постоялый двор хмурого Титка, что на полпути сюда, объехал лесом, оба раза, так что Титок не сможет огласить, будто я возвращался к Демьяну.

– Схоронить надо тело… Мало ли что, вдруг розыск будет.

– Схороню. Вы пока приготовьте обед, а я князем займусь, – ответил Михаил, у шалаша обнял и поцеловал в щеку обрадованную его возвращением Дуняшу и пошел к кустам. Откинул архалук, мельком глянул на залитое кровью лицо князя, невольно содрогнулся: столько раз видел рядом кровь, пролитую другими и своей рукой! Но то была кровь битвы, а здесь убит человек, сам пытавшийся убить его подло – спящего и безоружного…

– Лежать тебе здесь… князюшка! Ишь, с кем умыслил хитростью тягаться – с моей Лушенькой! Как щука ни остра, а не возьмет ерша с хвоста, иглами свою пасть искалечит!.. Интересно, о чем таком важном писал воевода Борятинский великому государю? Надо посмотреть, где тот пакет? Под дождем может намокнуть, хорошо, что я укрыл тело архалуком. – Пересиливая невольное чувство брезгливости, Михаил торопливо расстегнул мундирный кафтан и без труда нащупал тугой пакет во внутреннем кармане драгунского камзола, вынул и тут же, опасаясь замочить бумагу, укрыл у себя на груди. – Должна быть у князя Трофима подорожная бумага от воеводы Борятинского в Приказ Казанского дворца, чтоб не чинили помехи важному государеву гонцу… Ага-а, что-то есть! – Нащупав в другом кармане подорожную, неожиданно для себя Михаил обнаружил, что под верхней рубахой драгунского ротмистра была кольчуга, которая покрывала тело князя от шеи и ниже живота. – Вот так дела-а! – удивленно проговорил Михаил. – Бережливо снаряжался в дорогу князь Трофим! Слава Господу, не пришлось рубиться с ним на саблях – такую рубаху из стальных колец и пуля, ежели не в упор, не прошибет! Годится и мне на воровских дорогах, надобно снять! – И тут же не спеша раздел драгунского ротмистра по пояс, снял кольчугу. Пока тело не остыло окончательно, одел князя в архалук, а кафтан надевать не стал.

«Далее мне ехать в драгунском наряде и с этой подорожной! – твердо решил Михаил. – Тем паче, что князь Трофим сам сказывал, что по дороге на Москву он к воеводам в хоромы не заглядывал, а на постоялых дворах и подорожную не честь показывать!»

Михаил проворно, с кафтаном и кольчугой в руках вбежал в шалаш – дождь разошелся нешуточный, грозил лить долго, и это изрядно беспокоило Михаила.

– Дороги раскиснут, тяжело коням будет идти, – сокрушался он, поглядывая на княжну Лукерью и Дуняшу, которые, словно голубки под карнизом, тесно прижавшись, сидели под одним рядном. Михаил скинул свой теплый стрелецкий кафтан, укутал женщин, а на себя поверх своего камзола надел поначалу остывшую кольчугу, а потом и драгунский кафтан – чуть великоват, зато свободно будет рукам.

Княжна Лукерья без лишних объяснений поняла, что Михаил сделал такое переодевание не без пользы для них – теперь они не беглые из-под надзора воеводы Борятинского, и Михаил не стрелецкий сотник из войска Степана Разина, а гонец на государевой службе, едет с пакетом в Москву и заодно сопровождает дочь покойного воеводы Данилы Мышецкого.

Пока не совсем стемнело, хорошо поели, и Михаил почти в приказном тоне сказал:

– Вы ложитесь с Дуняшей, поспите, а я постерегу вас. Худо-бедно, а я все же поспал часа четыре, не меньше, вы же и глаз не сомкнули. Поутру, если дождь утихнет, похороним князя Трофима и отправимся далее, – он из проема шалаша посмотрел на серое в тучах небо – никакого намека, что закатное солнышко хоть на часок покажет свое умытое дождями личико.

– И то верно, – тут же согласилась княжна Лукерья, которая была изрядно потрясена происшедшим – смерть князя Трофима от ее же руки, потом переживание за отъехавшего к Демьяну мужа. – Хотя и напуганы мы, да в том нашей вины нет – не мы к нему, а он к нам кинулся с обнаженной саблей! Ложись, Дуняша, я тебя прикрою рядном и краем кафтана. И сама сбоку умещусь. Поутру Михась нас поднимет, и все будет хорошо, все будет спокойно…

Женщины, сознавая, что они под надежной охраной, недолго умащивались на сухом травяном ложе, покрытом рядном, обе вскоре уснули, Михаил, сцепив руки на коленях, сел неподалеку от входа так, чтобы косые потоки дождя не могли намочить ноги. Свою адамашку и саблю князя Трофима – добротная сталь, Михаил знал толк в оружии – разместил рядом, пять пистолетов Луши, два своих и пару князя Квашнина, все с затравкой под курками, только взвести их – и можно стрелять.

«Оружия и припасов у меня вдоволь, не хотелось бы их пускать в дело, куда приятнее ехать в безопасности. Только времена теперь на Руси смутные, весь народ вздыбился, словно конь, которому невмоготу стало тащить непомерно нагруженный воз! Кто пошел за атаманом Разиным себе волю из-под бояр-лиходеев добывать, а иные в дикий разбой ударились, благо воеводам не до мелких воровских шаек. Этим лихим разбойничкам, как и волку, – лес не в диво, зима за обычай, их сорочий стрекот не испугает, только сигнал подаст, что рыбешка плывет по проезжей дорожке…»

Михаил сидел, чутко слушал темную ночь – за шалашом фыркали мокрые кони, дождь хлестал по уцелевшим листьям деревьев, по веткам, бился о покрытие шалаша, но толстый камышовый слой сгонял падающие капли на землю, не пропуская воду внутрь. Поодаль, в тридцати саженях, Ока притихла, покрытая рябью чаще, чем решето дырочками.

«Славно, земля в зиму насыщается не одной людской кровью после сражений, но и божьей влагой – дождем. Озимым это на пользу, крестьянину в радость, – подумал Михаил и тут же опечалился – его стрелецкий надел под Самарой второй год в запустении остается, некому землю пахать-обихаживать. – Аннушку, мою самарскую русалочку, зверь воевода Алфимов сгубил, детишек не осталось… Слава тебе, Господи, что послал ты мне другую женку, княжну Лукерью, и у нас будет сын-наследник! Знаю, разного мы поля ягодки, не на равных полочках-сословиях разложены тобою, Господи! Но не без твоей же воли наши житейские тропки сошлись! Так сделай, Господи, молю тебя, так, чтобы родился наш ребеночек здоровеньким, а мы с Лушей нашли счастье и взрастили бы дитятко вместе, как заботливые родители… Отведи, Господи, от нас всякое злое наваждение, злую руку и злоехидный промысел!» – Михаил молил Бога, сознавая, что и от их с Лушей старания и умения тоже зависит так многое.

За этими грустными размышлениями Михаил не приметил, когда именно утих дождь, перешел в морось, а потом и вовсе перестал лить. Крикнула неподалеку, встрепенувшись, на ветке ворона, нырнула, как опытный пловец с моста, вниз головой, расправила черные крылья и плавно слетела к реке в надежде сыскать себе там поутру что-нибудь на завтрак.

От реки поднялся легкий туман, но ветром его вскоре согнало, а сквозь раздернутые облака с востока хлынули розовые лучи утреннего солнца.

– Кажется, непогода прошла, надо браться за дело. Луша и Дуня пусть еще спят, я сам управлюсь! – Михаил взял адамашку, топорик – лопаты под рукой не было – и отправился на опушку к кустам, чтобы вырыть могилу и похоронить убитого князя Трофима. Замаскировав место захоронения срезанным в стороне дерном, критически оглядел скрытую могилу и, довольный, сам себя похвалил:

– Теперь никакой сыск не отыщет тело князя, и где именно он погиб, останется в полном неведении, а для меня безопаснее будет!

* * *

Княжна Лукерья и Дуняша проснулись часа через два после того, как Михаил успел в мягком грунте берегового откоса вырыть могилу в аршин глубиной и в ней захоронить тело драгунского ротмистра. Отмыв в реке испачканные песком и землей руки, с трудом разжег костер, чтобы согреть кипяток – сырую воду пить опасались по той причине, что по реке не так уж редко попадались прибитые к берегу человеческие тела.

– Миха-ась, – ласково окликнула сотника княжна Лукерья, на четвереньках выползая из шалаша. – Почему не взбудил нас? Теперь весь день будешь ехать, не выспавшись… Еще свалишься с коня на дорогу, а мы с Дуней и не заметим, будешь спать на обочине, пока мужики ненароком не наедут и не подберут!

– Ой, что вы, княжна Луша! – простодушно воскликнула Дуняша, вылезая следом из теплого укрытия. – Нешто можно не заметить, как тяжелый Миша брякнется о землю?

Михаил посмеялся, поблагодарил девицу за заботу.

– Вам тоже роздых нужен, – с улыбкой наблюдал, как княжна старательно выбирает из волос травяные былинки. – Идите к реке умываться, а я жареную говядину порежу на кусочки да хлеб достану.

Трапезничали не спеша, с опаской поглядывали на небо – не наползла бы еще серая водяная туча, так не хотелось трогать в дорогу под проливным дождем, но и сидеть здесь, в шалаше, не резон: впереди зима, со дня на день может и снег на голову повалить! И то счастье, что до сей поры довольно тепло, грязь на дорогах не скована заморозками.

– Михась, а что в воеводском письме писано? – вспомнила княжна Лукерья. – Прочтем, а ну как воеводишко что про меня уведомляет великого государя? Так надо заранее к спросу приготовиться! – и серо-синие глаза потемнели от гнева: столько выпало горя на ее долю, а, похоже, и дома не ждать ей покоя от воеводского да церковного сыска! В самую пору уйти в лес навсегда и жить там с волками!

– Ты права, Лушенька! Я сей миг вскрою пакет! – Михаил достал из кармана депешу, подержал сургучом вниз над теплым воздухом костра, потом кинжалом осторожно срезал печать – в пакете было три плотных листа бумаги, исписанных разборчивым почерком воеводского дьяка. Но один лист был писан явно другой рукой, Михаил пробежал глазами первые строки и тихонько присвистнул.

– Вона-а что! Это извет князя Милославского в Разбойный приказ о тебе, Лушенька! А все писано со слов подлого воеводского пса Афоньки! Та-ак, читаю: «…еще сказывал тот Афонька, что показанная княжна Лукерья Мышецкая своей волей прилепилась к воровскому атаману Стеньке Разину в бытность вора Стеньки еще в Астрахани, шла с тем вором без принуждения до Самары, которую тамошние пущие завотчики с Игнашкой Говорухиным, да с изменщиками стрелецкими командирами Мишкой Хомутовым, Никиткой Кузнецовым, Ивашкой Балакой и иными Самару ворам здали и самарского воеводу Ивана Алфимова посадили в воду…» – Вот так, Лушенька, оглашены мы князем Иваном Богдановичем перед Разбойным приказом, да не скоро этот извет дойдет до Москвы! – Михаил скомкал лист и бросил его в огонь костра. – Надо же! И как это Афоньке удалось сбежать в ту пору из воеводского дома в Самаре! Ведь мы тот дом офрунтили со всех сторон! Должно, в подполье за бочками изверг поганый отсиделся, вот его и не нашли тогда! Хитер лис оказался! Живуч. Никитушку, нашего друга, погубил своим опознанием!

– Не он один видел нас в Самаре, – со вздохом проговорила княжна Лукерья. – Вся Самара о наших делах наслышана, приступят воеводские каты к допросам, так многие скажут и о тебе, и обо мне. Да и про других наших сотоварищах.

– Твоя правда, Лушенька. Да не будем прежде срока умирать! Живой человек не без места на земле, а мы живы и складывать руки не собираемся! Теперь позрим, нет ли и в донесении воеводы Борятинского про нас какого-нибудь скверного упоминания? Ну-ка, о чем пишет князюшка Юрий Никитич? Пишет в приказ Казанского дворца на имя царя Алексея Михайловича так: «После уреньского, государь, бою отошел я, холоп твой, в Тагаев. И ноября в пятый день ведомо мне, государь, учинилось, что воры донские казаки Ромашко да Мурзакайка…»

– Жив наш побратим Ромашка Тимофеев, жив! – не удержалась и захлопала в ладоши княжна Лукерья. – Слышь, Дуняша, может, и твой Данилушка жив-здоров!

На ее восклицание Дуняша лишь молитвенно сложила руки на груди и протяжно вздохнула.

– Верно, жив остался ваш походный атаман Роман после Уреньского побоища… Похоже, от Степана Тимофеевича подмога с Дона подоспела! Про казака Мурзакайку мне допрежь сего не доводилось слышать. Это очень хорошо!

– Читай, Михась, далее! – поторопила княжна Лукерья, крепко обняла за плечи тихую Дуняшу.

– Хорошо, читаю дальше, писано так: «…донские казаки Ромашко да Мурзакайка с саратовскими и с самарскими и с черты, с корсунскими, и с тальскими, и с саранскими, и с пензенскими, и с алаторскими, и с курмышскими, и с уездными тех городов со всеми, собралось их, воров, с пятнадцать тысяч, и стояли у Барыша реки в Кандарате». Надо же! – прервал сам себя Михаил и головой качнул от удивления. – У походного атамана собралось такое же по числу воинство, какое было у Степана Тимофеевича под Синбирском!

– Видишь, Михась, и ваши стрельцы-самаряне упомянуты средь первых! Знать, многие тако же целыми вышли из той баталии.

– Так и есть, Лушенька! Может, и Данилушка ушел с ними, не печалься заранее, Дуня. Слушайте далее. Должно, о сильном сражении извещает воевода царя Алексея Михайловича, по пустому делу не слал бы нарочного, да еще не простого драгуна, а князя Квашнина! «И ноября ж, в шестой день из Тагаева на тех воров я пошел и пришел к Барышу реке в Усть-Уреньскую слободу. И в Усть-Уреньской слободе с ертаулом[32] был у меня бой, и на том бою донского казака Мурзакайка ранили. А завотчика попа боярина и князя Ивана Алексеевича Воротынского Арзамасского уезду села Микитина, и иных казаков живых взяли и, распрося, велел их казнить смертью. И из слободы их, воров, вон выбили…»

– Господи, опять ратное поражение, – со стоном выговорила княжна Лукерья, и на глаза навернулись горькие слезы. – Такую ратную силу сломал клятый воевода!

– У Романа Тимофеевича, видно, мало обученных стрельцов да казаков. А простолюдины из пахотных да слободских в сабельном бою малостойкие. Жаль донского казака Мурзакайку, но, видно, не сумел воевода ухватить его, иначе отписал бы царю, что и его показнил. – И Михаил снова начал читать роковое, похоже, донесение:

«И наутрея, ноября же в двенадцатый день, поставя обоз, через Барыш реку зделав три моста, и через мосты перебрался с полками и с обозом. А они, воры, стояли за Кандараткою рекою под слободою, убрався с полками конные и пешие и поставя обоз, а с ними двенадцать пушек. И пошел, разобрався с своими полками и обозом. А под тем селом переправа речка Кондаратка, и без мосту на той переправе перебратца никакими мерами было не мочно ж. И стояли полки с полками с утра до обеда меньше полверсты. И изжидал того, чтоб они перебрались за переправу ко мне, а они за переправу ко мне не пошли…» – Михаил опустил донесение воеводы на колени, выговорил с трудом, словно не читал, а сам сызнова был участником этого напряженного сражения. – Похоже, что баталия повторится, как и под Уреньской слободой, только здесь речка не Урень, а неведомая мне Кандаратка. – «И разъездя я, и рассмотря места, велел пешим полкам и приказом с обозом со всем и с пушками на них наступать, а мы, наметав сенами речку Кандаратку, перебрались. А у них у речки пехота была приведена, и бой был великий, и стрельба пушечная и мушкетная и беспрестанная, а я со всеми полками конными на их конные полки наступал. И учинился бой великий, я, государь, тех воров побил и обоз взял да одиннадцать пушек, а друганатцатую затинную пищаль у них разорвало, да двадцать четыре знамени…»

– Боже мой, – княжна Лукерья, а вслед за ней и потрясенная этим тяжким известием Дуняша торопливо трижды перекрестились. – Неужто конец там настал? Чти скорее, Михась! Моченьки нет слушать похвальбу воеводскую… Неужто изловил наших побратимов?

– Сей миг… узнаем. Коль изловил, то непременно отпишет об этом царю. – Михаил с усилием поднял руки с донесением ближе к лицу. – «И разбил всех врознь, и побежали разными дорогами, и секли их, воров, конные и пешие, так что на поле и в обозе и в улицах в трупах нельзя было конному проехать, и пролилось крови столько, как от дождя большие ручьи протекли…»

Рядом не сдержалась и зарыдала Дуняша, уткнув лицо в ладони. Княжна Лукерья, не смахивая со смуглых щек слезы, вздрагивающей рукой гладила плечи и спину служанки, не находя слов, которыми можно было утешить девушку.

Михаил с трудом сглотнул колючий ком в горле, на скулах взбугрились тугие желваки.

– Упился кровью князь Борятинский… Мужицкой кровью упился досыта! Нелюдь, сущий нелюдь, и за это ему воздастся. Дочитаю, тут уже малость писанного осталось. – «А языков живых взято разных городов и уездов триста двадцать три человека, и приведчи ко кресту, отпустил, а завотчиков из тех людей велел посечь…». – Михаил пробежал глазами остатки донесения молча, потом коротко пересказал: – Пишет воевода, что окрестные города, в том числе и Алатырь, принесли царю челобитную, а от Синбирска по засечной черте до реки Суры смирно…

Минуту-другую сидели молча, переживая только что узнанную тяжелую весть. Михаил сложил донесение, упрятал в пакет, потом снова разогрел печать и прикрепил ее на прежнее место.

– Вот так, будто и не было вынуто… Можно бы и в костер кинуть, да в дороге к Москве нам еще сгодится. И перво-наперво в Рязани, – решил сотник. – Может, и вправду взять у тамошнего воеводы крытый возок да в нем и ехать? – поймал удивленный взгляд княжны Лукерьи, пояснил: – И в самом деле, начинаются осенние затяжные дожди и холода, тревожно мне за вас и за маленького Никитушку – не простыли бы на ветру.

Дуняша первая молчаливым кивком головы согласилась с таким предложением. Видно было, что непривычная езда верхом изрядно утомляет ее. Вслед за Дуняшей согласилась и княжна.

– Хорошо, Михась. Думаю, рязанский воевода не будет особенно докучать нам своими расспросами. Попаримся в бане – и далее в дорогу. Ну а теперь, коль пригрело солнышко, едем. Утихла боль в сердце, нет наших побратимов упомянутыми среди погибших, стало быть, живы. А побрали пленными, должно, пахотных да посадских…

– Должно так, Лушенька, – согласился с женой Михаил. Он присыпал костер землей, привел коней, приторочил приседельные сумки с провиантом, помог женщинам подняться в седла.

Покидая поляну с шалашом лесорубов, в последний раз оглянулись на кусты ракитника, под которыми закопан был недавний попутчик князь Трофим.

«Прости, Господь, мою, вернее, Лушину невольную провинность! Кабы не ее выстрел, теперь в земле, а может быть, и на земле, неприбранным лежал бы я… А воронье уже слеталось бы клевать мои очи. Рано мне, Господи, покидать белый свет. Мне надобно женушку в сохранности довезти до дома, да сыночка Никитушку попестовать… чтобы родительские руки запомнил… А. там, Господи, твоя воля!»

Глава 5. Тяжкий путь к дому

1

Рязанский воевода князь Афанасий Иванович Шеховской, после обычных в таких случаях расспросов гонца к великому государю и царю Алексею Михайловичу, любезно принял в своем доме дочь горько-памятного воеводы Данилы Мышецкого, повелел протопить для них баню отмыться и отогреться с холодной дороги, дал свежее белье, накормил сытным ужином и предоставил чистенькую светелку для спокойного сна. Поутру воевода проводил гостей на резное из липы крыльцо двухэтажного дома, в котором проживал один, без семьи, из опасения смуты, указал пухленьким пальчиком на элегантный мягкий крытый возок, запряженный парой сытых каурых жеребцов.

– Вы уж извините, не взыщите с меня строго, княжна Лукерья, – с трудом поклонился воевода своей очаровательной гостье. – Возок дарю вам в память о вашем батюшке, с которым был хорошо знаком, но с лошадьми у меня трудновато, а посему двух ваших коней под седлами я оставлю у себя. А то по тяжкой поре и своего гонца куда ни то по великой надобности послать будет не на чем.

– Ну что вы, добрейший князь Афанасий Иванович! Как можно на это обижаться! Такой чудесный возок! Умаялись в седле, а нынче поеду по-царски! Будете в Москве, князь, навестите меня у тетушки Просковии. Буду рада добром отплатить за добро.

Раскланялись еще раз, и княжна Лукерья по выскобленным до желтизны ступенькам крыльца сошла на песком усыпанную дорожку к выкрашенному в голубой цвет возку, в котором сидела уже сиявшая от радости Дуняша. Михаил был на своем коне, а конь князя Трофима был привязан длинным поводком к возку. За кучера до Коломны князь Шеховской посылал своего холопа, а от Коломны до Москвы надо было нанимать кого-нибудь из тамошних ямщиков, кому дорога до столицы была хорошо ведома.

– Яшка, сын собачий! – крикнул с крыльца воевода Афанасий Иванович молоденькому безусому холопу в ношеном голубого цвета кафтане, явно с чужого плеча, потому как рукава из-за лишней длины были дважды подвернуты. Яшка лихо взметнулся на высокие козлы, разобрал вожжи и был готов ехать. – Яшка, вези княжну бережно, а будет, кто провинится, бей его, князь Трофим, батогом нещадно, – добавил воевода, адресуясь теперь уже к Михаилу. С непривычки сотник даже вздрогнул, хотел было оглянуться, не вправду ли за спиной объявился вдруг им похороненный князь Квашнин.

– Думаю, что не потребуется сечь его. Сдается мне, сей парень Яшка сноровист, возка не опрокинет в канаву. Прощайте, князь, и да бережет вас Бог!

До Коломны сто с лишним верст проехали спокойно, останавливаясь на ночлег в селах, и всякий раз княжна Лукерья просилась на постой к местному священнику – безопаснее, нежели на постоялых дворах ночевать невесть с какими шатучими людишками, да и горницы у священников несравненно чище. Михаил, как правило, ночевал в возке, отведя коней в подворье под навес и задав им хорошую мерку овса.

В Коломну въехали пополудни, когда с неба сыпал прохладный моросящий дождь. Не заезжая на городской постоялый двор, Михаил сделал знак Яшке остановить возок возле высоких ворот у двухэтажного дома – окон первого этажа не разглядеть с земли, но с коня сотник успел заметить, как чье-то бородатое сухощавое и морщинистое лицо выглянуло сквозь стекло, с любопытством разглядывая всадника у своего дома. Михаил протянул парню десятка два серебряных копеек-новгородок, как их называли в Москве, и сказал:

– Это тебе, Яша, на обратную дорогу до Рязани. Теперь иди на постоялый двор, там сыщешь обозников или ямщика, который поедет до Рязани, с ним и возвратишься.

Яша без лишних расспросов с сияющей улыбкой принял серебро – прижимистый воевода Афанасий Иванович и в голову не взял, как его холоп доберется от Коломны домой, поклонился княжне Лукерье, которая из возка, приоткрыв дверцу, с улыбкой поблагодарила бывшего кучера за услугу, и не мешкая, по деревянному тротуару вдоль мокрых темных заборов побежал к соборной площади, где высились купола с крестами Коломенского собора.

– Казалось, еще днями я в этом соборе в первый раз повстречал епископа Павла, великого на Руси мученика и страдальца, – проговорил сам себе Михаил, вспомнив прошлое. Повернулся к возку: – Я тебе, Лушенька, не сказывал, что у меня в Коломне дядя Семен живет, вот в этих хоромах, – с улыбкой добавил Михаил и кивнул головой на мокрые от дождя ворота. – А его светлый лик я только что видел в окне. Теперь, слышишь, хлопнул наружной дверью, на крыльцо вышел. – Михаил привстал в стременах, громко сказал крупному мужчине, который, без головного убора, накинув старенький армяк на плечи, вглядывался во всадника, боясь ошибиться. – Я это, дядя Семен, Мишка, твой племянник. Аль не признал сразу?

– Господи, Мишутка! Какими судьбами? Не чаял тебя видеть в этакую годину! Иду, иду, я мигом отворю ворота, въезжайте!

Семен Хомутов проворно сошел с крыльца и по дощатому настилу, слегка прихрамывая на левую ногу, поспешил к воротам, вынул тяжелый засов, распахнул створки.

– Да ты не один? А кто это в возке? Ладно, потом расскажешь! Не спеши, веди коня, возок я сам проведу к крылечку! – Семен подошел к коням, взял одного за узду и повел на подворье. У крыльца остановился, чтобы высадить женщин. – Прошу вас, сударыни, шагайте бережно на доски – скользко по мокроте. Третий день все сыплет и сыплет с небес, будто через сито неохватное… Вот так, милые сударыни, давайте ручки ваши, я вам помогу по-стариковски, – Семен, улыбаясь в седые усы, галантно помог княжне Лукерье и Дуняше покинуть возок и пройти под крышу просторного крыльца, возле которого росли высокие, голые по осени яблони небольшого садика. – Миша, ты распрягай коней сам. Мои дети все в разъездах, дома я один с кухаркой Авдотьей проживаю, так что помогать тебе некому. – Семен Хомутов, похоже, извинялся перед племянником за то, что теперь он не в состоянии, как это было раньше, держать на подворье наемного человека для хозяйских работ.

– Не колготись, дядя Семен, я хорошо помню, где у тебя конюшня. А возок поставлю под крытый навес. Проводи княжну Лукерью и Дуняшу в дом, да повели Авдотье дать им согреться с дороги горячего медового питья. Видишь, даже губы у них посинели!

Спустя минут пятнадцать Михаил вошел в знакомую ему горницу с богатым иконостасом в правом углу и с зажженной начищенной до блеска лампадкой перед образами. У окна в сторону ворот за массивным столом на резных ножках сидели на крашенных в розовый цвет лавках улыбающаяся княжна Лукерья и дядя Семен. Дуняша на кухне помогала молчаливой Авдотье готовить на стол.

– Миша, прими мои слова горького утешения. – Семен встал навстречу вошедшему племяннику. – Мне княжна Лукерья только что сказала о смерти твоей Аннушки… Я, часом, думал, что это она, твоя женка, с тобой едет на Москву… Горе-то какое, Миша!

– Такова моя доля, должно быть, дядя Семен, – с грустью в голосе отозвался Михаил, снимая дорожную накидку и вешая ее на гвоздь у двери. Семен дернул кустистыми бровями, в серых глазах отразилось недоумение – только теперь обратил внимание на мундир племянника.

– Миша, ты же в стрелецком полку был, а теперь, вижу, в драгунское одет! К чему же это?

– Об этом особый разговор у нас с тобой будет… Тебе княжна сказала, что мы с ней еще не венчаны, но она моя женка перед людьми и Богом?

– Не-ет! – Семен Хомутов широко раскрыл глаза, медленно повернулся лицом к гостье, словно отказываясь верить такому. – Княжна Лукерья – твоя женка? Вот так новость ты мне приготовил, Мишутка!

– Да, дорогой дядюшка Семен, – подтвердил Михаил, прошел к столу, присел около княжны, обнял ее за плечи и ласково прижал к себе. Карие глаза его источали такую радость, что всякие сомнения отпадали сами по себе. – Изволь любить и жаловать – это княжна Лукерья, дочь вильненского воеводы князя Данилы Мышецкого!

У Семена из рук едва не выпала деревянная кружка с горячим медовым отваром, от которого по горнице шел удивительный запах мяты.

Он тут же поставил ее на стол и сам откинулся спиной на высокую спинку лавки. Переспросил:

– Ты сказал – дочь князя Данилы? Я не ослышался, часом? Что-то с ушами у меня стало плохо…

– Не ослышался, дядя Семен. Дай и нам с Лушей сделать хотя бы по глотку медового питья, чтобы отогреть душу, а потом поговорите с княжной Лушей… Ей будет интересно узнать, что и ты служил тогда в Вильно под началом князя Данилы и был с ним заодно повязан наемниками-иноземцами…

Теперь у княжны Лукерьи сине-серые глаза из чуть продолговатых превратились в круглые и большие, будто она увидела перед собой не бывшего сослуживца отца, а его самого, великой милостью Господа вставшего невредимым из могилы, над которой католик король Ян-Казимир не разрешил даже православного креста поставить, когда схоронила на кладбище Духовного монастыря.

– Вот так судьба! – негромко проговорила княжна Лукерья и перекрестилась, полуобернувшись к иконостасу. – И в мыслях не было, что когда-нибудь доведется говорить с сослуживцем покойного батюшки… Как все случилось? В той Вильне? Скажите, Семен, прошу вас! Столько выдумки и вранья было вокруг имени князя Данилы, что в иную пору не знаешь, чему и верить!

– О том чуток попозже, княжна Луша… Вот, Авдотья и Дуня несут вам горячие щи из печки, вот и жареная утка – думал себе на ужин оставить, а, к счастью, вам впору с дороги полакомиться! Авдотья, Дуня, садитесь к столу. Отобедав, пока будет Авдотья баню готовить, мы и поговорим о князе Даниле, да упокой Господь душу благородного ратника Руси!

Ели в молчании, лишь изредка Семен словом-двумя подсказывал стряпухе Авдотье подлить гостям то хмельного меду племяннику, то терпкого свекольного квасу княжне и Дуняше, которая всякий раз, отхлебывая из большой расписной кружки, прикрывала глаза и морщила носик, что вызывало у хозяина дома довольную улыбку – Авдотья была мастерица готовить терпкий, бьющий в ноздри квас.

– Авдотьюшка, ты прибери со стола, а мы с гостями пройдем в горницу второго этажа, поговорим. Как баня будет готова, покличь нас. Да березовых веников не забудь достать с чердака сарая, старый-то я уже весь обтрепал о свои костлявые ребра! – пошутил вдобавок Семен, подмигивая княжне: извиняй, дескать, если с мужицкого языка ненароком слетит какое грубое словцо. И княжна Лукерья в ответ ему улыбнулась, давая понять, что на своем веку всяких слов довелось наслушаться, особенно от подвыпивших забубенных казаков или завсегдатаев поволжских питейных домов.

– Слушаюсь, батюшка Семен, – откликнулась стряпуха, плавно повернулась тучным телом вслед хозяину, который направился к винтовой лестнице, сверкавшей белыми перильцами в левом от двери углу просторной горницы.

– И я с тобой, – тут же решила напроситься в помощницы Дуняша, понимая, что ей вовсе не обязательно быть в этот час рядом с княжной. – Так давно не хлопотала по дому, что даже скучать начала. Моя родимая матушка с малолетства приучала нас ко всякой работе! – подхватив горку пустых мисок, девица поспешила на кухню вслед за стряпухой, которой, видно было, пришлась по душе эта красивая услужливая барышня – хотя и состоит при княжне, а не заважничала перед простолюдинкой с коломенского посада.

Семен первым поднялся на второй этаж, усадил гостей на плетеные стулья у небольшого круглого стола близ окошка, завешенного легкой, с разноцветной вышивкой занавеской.

– Сказывай ты первым, дядя Семен, чтобы не томить княжну Лушу. А потом и я поведаю о делах на Волге и о том, каким понизовым ураганом катало нас по Руси великой.

Семен Хомутов упер подбородок о левую ладонь, скомкав коротко стриженную с сединой бороду, посмотрел в окно. Отсюда хорошо была видна соборная церковь с высокими куполами, а над куполами с криком носились стаи галок, которые спасались от бородатого звонаря, гонявшего их черной тряпкой, привязанной к длинному шесту. На улице было пасмурно, и никаких солнечных отблесков от тех куполов сегодня не было.

– Я служил с воеводой князем Данилой с первых дней осады, потому как наш стрелецкий полк вошел в литовскую столицу Вильно почти за неделю до прихода неприятеля к стенам города. Попервой на всякий приступ врагов мы тут же ответствовали крепким встречным ударом из крепости, поначалу пушечной, а потом и встречной атакой. Бились крепко, себя не жалеючи, потому как чаяли помощи от великого государя ну ежели не со дня на день, то хотя бы с недели на неделю…

Княжна Лукерья сидела, сцепив пальцы на белоснежной домотканой скатерти, смотрела в окно на мокрые кресты церкви и на бестолкового звонаря в черном длиннополом одеянии, пыталась в своем воображении «нарисовать» те картины баталий, которые происходили под стенами далекой отсюда Вильны, в пороховом дыму пушек различить родимого батюшку, бегающего от одной башни к другой, чтобы не упустить минуты и места решительного приступа неприятельской армии. Она видела перепуганных горожан, которые спасались от гаубичных бомб – они перелетали в город через стены крепости, видела пылающие в пожарищах дома и орущих от страха ребятишек.

– И вот, княжна, пришел тот страшный день, когда у пушек некому было стоять, а не то чтобы открыть ворота и выйти в поле для встречного сражения… Тогда и вызвал меня к себе князь Данила, исхудавший, пулей раненный в левое плечо, отчего был без кафтана, только в белой рубахе, сквозь которую видна была повязка с круглым пятном крови.

«Посылаю тебя, сотник Хомутов Семен, на верную гибель, потому как никому более не могу доверить этого героического дела. С часу на час король Ян-Казимир предпримет последний для нас штурм Вильны… У меня в строю менее ста стрельцов да рейтар, по найму служивших великому государю царю Алексею Михайловичу. Крепости нам не удержать, помощи от государя в близкие часы не вижу, а потому именем великого государя повелеваю тебе, сотник Хомутов, вот с этими ключами от порохового погреба сойти в подвал, сбить с одной бочки обруча и, как только от меня прибежит посыльный с известием, что литовцы ворвались в замок, взорвать таковой вместе с неприятелем…»

Старый сотник покашлял, огляделся, словно видел себя сызнова в темном подвале замка, одного, с десятком пороховых бочек, средняя из которых уже им вскрыта и смотрит на мир страшным темно-зернистым круглым оком – оком погибельного огненного смерча и разрушения.

– По гулу пушек я скоро догадался, что литовцы пошли на приступ крепости, однако пушки палили недолго, потому как неприятель ворвался в город большой изменой, зачинщиком среди которых был подьячий Сенька со товарищами Ивашкой Чешихой и Антошкой по прозвищу Повар, о которых я прознал гораздо позже. А тогда учуял, как кто-то бежит по каменным ступенькам в подвал. Решил – пришел роковой час мой, воеводы князя Данилы и врагов. Только было перекрестился, про себя молвил: «Во имя Господа, великого государя и отечества!» – как в подвал вбежал рейтарский офицер, увидел меня с факелом, который я снял уже со стены, вскинул пистоль и пальнул в меня. Мыслил, думаю, убить до смерти, но прострелил левую ногу. Я упал, рейтар загасил факел в ящике с песком, тут прибежали другие рейтары, лопочут не по-нашенски, меня выволокли во двор замка, а там, повязанный, в одной рубахе, без кафтана, стоял уже воевода и князь Данила. Кто-то из стрельцов перевязал мне ногу, а иначе я истек бы кровью, положили в телегу и отвезли в просторный дом, где таких же покалеченных в сражении лежало не менее полста человек. Лечили нас скверно, потому и хромота осталась пожизненно. Через месяц нас вывезли из Вильны, в сопровождении безоружных стрельцов отпустили в Россию. – Семен Хомутов погладил порченое колено, поморщился, глянул на притихшую княжну Лукерью, добавил неохотно: – Плели недруги на князя Данилу всякую нелепицу, будто он рубил людишек на куски и теми кусками стрелял из пушек, да будто беременных женок за ребра подвешивал и тако они будто бы рожали, да великий государь и царь Алексей Михайлович тем наговорам не дал никакой веры, потому как князь Данила даже головы не склонил в поклоне перед королем Яном-Казимиром и не захотел принять из рук врага никакой милости…

Княжна Лукерья горестно вздохнула, тихо сказала:

– Я знаю, что по просьбе моего батюшки его убил княжеский повар… Даже смерть князь Данила не захотел принимать от руки католика-врага… А меня, сироту, моя тетушка Просковья поторопилась пристроить в женский монастырь после скорой смерти и матушки Анны Кирилловны… Ну, да об этом вам мой супруг Михась, как я ласково зову его, порасскажет. И о себе, и обо мне, потому как наши судьбы-тропинки долго вились по земле поначалу каждая в особицу, хотя и близко друг от друга, а потом пошли след в след, – и с ласковой улыбкой обратилась к Семену Хомутову: – Можно, я сниму этот дорожный наряд и оденусь в платье – устала за дорогу.

Хозяин дома живо подхватился, прошел по горнице в соседнюю спальную комнату, пригласил княжну.

– Вот, дорогая княжна, занимай светелку. Здесь моя супруга жила, да уже минуло три года, как схоронил ее, голубушку, овдовел на старости лет…

– Что же случилось? – подивился Михаил. Не видя тетушки Феклы, он подумал, было, что она в дальнем отъезде, у родной сестры в Серпухове.

– На Масленицу застудилась, голубушка, да в месяц ее и не стало… Сыновья, сам знаешь, оба в стрельцах, где-то под Воронежем супротив донских казаков стоят, чтоб на Москву с южной окраины не двинулись. Вот мы с Авдотьей и кукуем вдвоем. Больше кукую я, говорливый, а она все молчком да молчком. Спрашиваю: «Чего ты все молчишь, Авдотья?» – А она мне в ответ: «Ежели и я затараторю – последний таракан с досады убежит из дома, не в силах терпеть неумолкаемых хозяев». – И засмеялся, добавив: – Вот так, ради сохранения тараканов и позволяю ей молчком по дому двигаться… Переодевайся, княжна Луша, скоро банька будет готова. Вы с Дуней мойтесь первыми, а потом и мы с Мишуткой попаримся.

– Там и поговорим о делах смутных без посторонних ушей, – и Михаил добавил шутливо: – Потому как в бане, кроме лягушек под полатями, никого нет!

– Да, ты прав, милый Михась, – отозвалась из-за полуоткрытой двери княжна Лукерья и выглянула к мужчинам, – потому как скрывать нам есть что, – и тихо добавила, глядя в глаза старому сотнику: – Даже молчунья Авдотья этого знать не должна. Ну как да проговорится где-нибудь ненароком? Слетит с языка коварное словцо? Вслед за неосторожным словом и наши головы полетят под стать грибу-дождевику под горочку!

Семен Хомутов с тревогой глянул на племянника, на княжну Лукерью, потом перекрестился перед иконостасом и сказал:

– Права ты, княжна Луша, негоже пихать то, что само катится! Скажешь, Миша, лишь то, что сочтешь нужным… Во мне утонет, как нечаянно упавшая гирька в глубокой проруби…

Весь остаток дня прошел в неспешной беседе, правда, теперь больше говорил Михаил, рассказывая о своих злоключениях, начиная с первой вести о выходе донских казаков с атаманом Степаном Разиным на Волгу, а потом и в Хвалынское море. И уже затемно, после ужина, досказал о последнем сражении на Урени, о встрече с ротмистром князем Трофимом Квашниным, который опознал в нем объявленного в розыск самарского сотника Хомутова, и о своем счастливом избавлении от погибели благодаря тому, что Дуняша подслушала разговор князя с хозяином постоялого двора, а княжна Лукерья оберегала его сон и… жизнь!

– С его подорожной от воеводы Борятинского, в его мундире драгунского ротмистра я смог счастливо добраться до Коломны, предъявляя документ сторожевым караулам как в Рязани, так и здесь, в Коломне. Мне своим именем сказываться опасно. Знаю, что воевода Милославский отправил в Разбойный приказ сказку для сыска, чтобы повсюду наладили розыск и поимку пущих самарских завотчиков, сотоварищей атамана Разина. И в той отписке сотник Михаил Хомутов по доносу Афоньки, бывшего холопа самарского воеводы Алфимова, стоит не на последнем месте.

– Да-а, Мишутка, густая каша сварилась на Руси-матушке! Такая густая, что никакими половниками ее не промешать – только топором рубить! – Семен повздыхал, глянул в окно – Коломна уже спала, лишь изредка у рогаток городских улиц, на ночь перекрывавших город, перекликались караульные, да вдруг, невесть чем встревоженные, начинали перебрех собаки, пытаясь просунуть головы под тесовые ворота.

– Топоры в руках палачей не бывают без работы. Последние два десятка лет сколько раз поднимался посадский народец супротив боярского притеснения, сам, должно, дядя Семен, хорошо помнишь! В сорок восьмом году – соляной бунт в Москве, через два года – вздыбился город Псков, в шестьдесят втором году – медный бунт, опять же – в Москве! Через три года бунтовали инородцы – мордва, башкирцы и иные. А теперь вот почти половина Руси встала за волю, пожелав изгнать лихих бояр из Москвы, чтобы не мутили разум государю дурными наветами на простой люд, посадских и казаков, беспричинно объявляя последних ворами и разбойниками, не давая на Дон хлеб и огневые припасы для обороны от крымцев.

– Твоя правда, Мишутка! Покудова бояре сверх всякой меры будут примучивать своих холопов да крепостных, будут такие же войны, как ныне. А то и похлеще, до самой Москвы. Не мимо сказывается в народе поговорка: «Нечем платить барину долга – ступай на Волгу!» На той Волге, знамо дело, либо в бурлаки, либо в разбойники. Эх-ма-а. Как же ты мыслишь дальше быть? Ведь и князем Квашниным тебе на Москве объявляться никак невозможно. Сам же сказывал, что у него там сродственники живут. Прознают, повидаться захотят, да лик у тебя не князя Трофима!

– То так, дядя Семен, – согласился Михаил, потер лоб пальцами, прислушиваясь, спит ли княжна Лукерья в своей светелке за стенкой. – Вот у меня голова и идет кругом – как довезти княжну до Москвы, чтобы она там объявилась перед родственниками живой-здоровой. Наверняка ее давно почитают погибшей, а упокойную молитву уже в церкви заказывали. А из Москвы потом сопроводить в родовое поместье близ Калуги. Ведь тем летом ей рожать пора будет! А теперь рассуди сам, дядя Семен – кем я буду при княжне? Сотником Хомутовым, на которого объявлен государев сыск и по которому московские каты тоскуют в темницах? Холопом дворовым? Тогда надобно купчую состряпать – у кого тот холоп был куплен! А ежели вольный человек с городского посада – тогда откуда, с какими бумагами приехал в поместье? Ярыжки быстро докопаются до сути, если только ухватятся за сомнительного человека. Присоветуй, дядя Семен, ты пожил на белом свете, у тебя мудрости в голове больше, чем у нас с Лушей, должен же быть какой-то путь к моему спасению!

– Думать крепко надобно, Мишутка, – согласился Семен, сдвигая к переносью черные кустистые брови, словно это помогало ему в трудную минуту принять правильное решение. – Очень крепко надо думать! И осторожно при этом, чтобы не попасть впросак, подобно несмышленому ягненку, который решил узнать, правда ли, что волки в лесу объявились! И нам тех волков-ярыжек у порога не дело дожидаться. Одно мне уже ясно, Мишутка: сотника Михаила Хомутова на Руси больше быть не должно! – Неожиданно лицо Семена озарила хитро-ласковая улыбка. Он хлопнул себя по крутому лбу ладонью, едва не вскрикнул от радости.

– Что такое, дядя Семен? – оживился Михаил, видя, как огоньком зажглись серые глаза старого сотника. – Неужто какую добрую мыслишку ухватил за хвост?

– Кажется мне, племянничек, что и в самом деле ухватил эту скользкую мыслишку – подобна речному налиму, да не выскользнет, крючок крепко зацепил за пасть! Да у нас с тобой, Мишутка, при коломенском воеводе в дьяках служит мой двоюродный брат Авдей! А у всякого дьяка голова на выдумки куда как горазда! Вот мы к нему и торкнемся в ворота со своей нуждой-бедой!

– Да что же придумает тот коломенский дьяк, дядя Семен? Неужто смекнет состряпать какую-нибудь купчую на меня? – подивился Михаил, но тут же согласился, что в руках дьяков воеводской приказной избы власть великая! Они творят ежели не все, то многое!

– Сделаем так, Миша. Поутру, не мешкая, езжайте с женкой Лушей далее на Москву, как теперь есть, то бишь в драгунском мундире и с его подорожной. Близ Москвы тебе надобно будет на постоялом дворе залечь, как тяжко заболевшему в дороге, а княжна Лукерья явится к своим родичам одна, объявит все, что надобно, погостит у тетушки для приличия, сколько сможет, потом воротится к тебе. Вы вместе приедете в Коломну, а я тем временем либо расшибусь в блин, либо добуду тебе нужные бумаги. Годится так? – Семен Хомутов даже вспотел, то ли от крепкого хмельного меда, который выпил после ужина, то ли от напряженных размышлений, как помочь племяннику устроить спокойную жизнь с этой милой княжной Лушей, дочерью его бывшего воеводы, перед памятью которого он и по сей день, что говорится, снимает шапку, а в годовщину гибели каждый раз заказывает в соборе поминальную молитву.

– Похоже, иного пути и вправду не сыскать нам! Будем уповать на изворотливый разум дяди Авдея, а ему пусть помогает сам Господь! – согласился Михаил, чувствуя, как от этой идеи дяди Семена становится спокойнее в его душе. – А на Москве, твоя правда, объявляться мне не следует, не уберечься от выжлецев[33] Разбойного приказа. А в том приказе короткий спрос: за хохол да рылом в пол! А в такой позе и отговориться не просто!

– На том и порешим, Мишутка! – Семен поднялся из-за стола, задул свечу – горница освещалась теперь только маленьким огоньком лампадки у иконостаса. И уже в полумраке высказал ту мысль, которая настойчивым дятлом тяжело долбила голову Михаилу все последние месяцы: – По новому твоему документу и обвенчаем вас с Лушей в коломенской церкви… Негоже вашему ребенку, а моему внуку, родиться на свет каким-то бастрюком[34].

Михаил только и нашелся, что пожать локоть догадливому дяде. Семен понял его благодарственный жест, похлопал по спине, сказал:

– Ну, я иду к себе, а ты спи здесь, сил набирайся. Авдотья, должно, опять храпит, будто пьяный запорожец под плетнем кабака в бурьяне. Что за напасть на бабу – ума не приложу. Бедная Дуняша за ночь толком не отдохнет! Они в одном пристрое спать улеглись. – Семен потянулся после долгого сидения за столом, тут же охнул, покривил лицо от резкой боли.

Михаил забеспокоился:

– Что с тобой, дядя Семен? Хворь какая в теле?

– Это не сегодня случилось, Мишутка. Старческий костолом меня в иную пору крючит по сырой осенней погоде. Бывает так, что ночь уснуть не могу, силушки нет. Тогда бегу топить баню и парюсь чуть ли не до восхода солнышка – отпускает лихоманка, не любит горячего веника! Ну, племянничек, спать, спать! Утро вечера завсегда мудренее…

* * *

Из Коломны выехали едва ли не с восходом солнца, а за возницу Семен Хомутов уговорил разбитного соседского парнишку Антипку, который не один уже раз бывал с осенними обозами в Москве и хорошо знал все придорожные постоялые дворы. С малых лет привыкший к физическому труду – а он был у своего родителя в кузне за молотобойца, – Антипка в свои восемнадцать лет отваживался уже дважды выходить на лед Оки, когда на Масленицу происходили жаркие кулачные бои: так, как и по всей Руси, коломенские мужики отмечали старинный народный праздник проводов зимы.

– Привезешь княгиню Лукерью из Москвы без охулки, будет тебе серебро на красный кафтан, – пообещал Семен Хомутов Антипке, видя, как круглолицый и синеглазый парень деловито умащивается на козлах, тайком поглядывая на такую же румянощекую Дуняшу. Девица, озабоченная неблизкой дорогой в более чем сто верст, укладывала в возке корзины со снедью и теплой одеждой – со дня на день можно уже ожидать первого снега, и без того холодные северные ветра в этом году изрядно где-то подзадержались.

– Будет у меня к Рождеству новый красный кафтан, пойду сватать у коломенского воеводы его дочку Анфиску! Она, правда, конопатая, как курочка-ряба, зато сундуки трещат от всякого богатства! Заживу, словно хитрый лис в курятнике, в сытости и довольствии! – позубоскалил Антипка, но, видя, что Дуняшу такими словами не задеть, повернулся к Михаилу Хомутову, который сидел уже в седле – коня князя Трофима он решил оставить пока на подворье дяди Семена до возвращения из Москвы.

– Так поехали, князь Трофим? – то ли спросил, то ли поторопил Антипка. От этого непривычного обращения Михаил Хомутов снова вздрогнул, мысленно перекрестился: «Не навлечь бы на себя страшную беду, надев чужую одежду, а пуще того – влезши в чужую личину!»

– Поехали, Антипка! – откликнулся он на голос возницы, повернулся к крыльцу, где в дверном проеме стояла непоколебимо стряпуха Авдотья, а на нижней ступеньке крыльца старый сотник с непокрытой седой головой. – Через недельку, Бог даст, возвратимся! Молитесь за нас, – добавил Михаил, вкладывая в последнюю фразу особый смысл, потому как он сам и дядя Семен понимали, что не на званый пир едут, а на сражение, только биться будут не ратным оружием, а особо осторожно выбранными словами.

Семен Хомутов прохромал к воротам, подождал, пока Михаил верхом, а за ним и возок проедут, перекрестил дорогих сердцу гостей, постоял, провожая возок взглядом по соборной площади, потом возок пропал, спускаясь к реке Оке, сам перекрестился и закрыл ворота на засов, словно молитву, прошептал себе в усы:

– Пошли, Господь, им удачу и добрых попутчиков, чтобы избежали в дороге нечаянного лиха в виде болезни тяжкой, либо в виде ватаги разбойной, каковых теперь и под самой Москвой не редкость в лесах встретить!

Старый сотник не знал, что в тот же час в столицу вышел из Коломны государев обоз под надежной охраной стрельцов – везли ко двору великого государя и царя Алексея Михайловича осенний оброк, собранный с ближних государевых сел и деревень. Эта негаданная встреча так обрадовала Михаила, что он, приблизив коня к окошку возка, негромко поделился своими мыслями с княжной Лукерьей:

– Мне вот какая идея пришла в голову, Лушенька, – почти шептал он, чтобы возница Антипка чего лишнего не разобрал. – Коль мы пристаем к обозу, надо сделать вид, что вы с Дуней едете сами по себе, а я, гонец государев, – сам по себе. Этим мы собьем со следа воеводских ярыжек, ежели они ищут двух женщин и сопровождающего их стрелецкого сотника. А так вам легче будет, не привлекая к себе внимания, добраться до столицы. Согласна?

Княжна Лукерья сразу поняла, что такое решение Михася будет их делу в пользу, молча глянула на тихо сидящую Дуняшу, как бы и ее привлекая к этому замыслу, полушепотом ответила:

– Ты разумно решил, Михась. Теперь же проезжай мимо нашего возка и присоединяйся к начальнику стражи, с ним бок о бок и будешь ехать! – и, неожиданно усмехнувшись, добавила: – Ежели сыск будет по князю Трофиму, то этот сотник скажет, что князь Квашнин в дороге был один, а из-под Москвы, приболев, потом один возвращался к полкам воеводы Борятинского, в Москву так и не заехав!

– Хорошо, Лушенька, я еду вперед, – решился Михаил, сделал знак Антипке следить за дорогой и побольше помалкивать, и, обгоняя груженые возы, запряженные, как правило, двумя конями, довольно быстро оказался в голове обоза, где с десяток стрельцов возглавлял пожилой уже сутулый сотник с полуседыми, когда-то пышными кудрями. Когда Михаил поравнялся с ним и попридержал коня, на него с любопытством глянули светло-голубые с прищуром глаза под бесцветными бровями, а лицо так поразило Михаила, что он не удержался и первым задал вопрос:

– Боже мой, сотник! В каком пекле ты побывал, что война оставила на твоем лице такой страшный след? Извиняй, не представился: государев гонец от воеводы Борятинского в приказ Казанского дворца, зовут Трофимом, – Михаил решил не называть ни княжеского титула, ни фамилии, чтобы не смущать ратного человека.

Сотник с трудом улыбнулся обожженными губами, приложил два пальца к шапке, приветствуя молодого драгунского ротмистра, и с легким поклоном представился:

– Это память и печать дьявола на всю жизнь мне, ротмистр Трофим, – хрипловатым голосом ответил сотник, похлопав вороного коня по шее, чтобы не косился на коня Михаила Хомутова. – А приключилась беда в сражении с литовцами при Кушликах, осенью шестьдесят первого года. Доводилось, наверно, слышать о том позоре Руси?

– Твоя правда, сотник, я слышал, что многие наши стрельцы тогда погибли, из двадцати тысяч, что были с воеводой Хованским, чуть более тысячи укрылись в Полоцке, потеряли пушки, знамена.

– Вот тогда, в Полоцке, у нас разорвало пушку, а я при ней состоял пушкарем. Как вообще даже рук-ног не оторвало, жив остался – один Господь знает, рядом шесть человек полегло… Мне лицо пороховой гарью обожгло да глаза попортило. Вот смотрю на тебя, ротмистр, а ты будто за слюдяным оконцем стоишь, разглядеть трудно. Ладно, что вовсе со службы не уволили, оставили в обозной команде с небольшим жалованьем и казенным пропитанием, а то пришлось бы идти на церковную паперть, Христовым именем кормиться. Старые родители померли, из родни одна сестра в Воронеже, да у нее своих детишек, что тараканов, полон дом, а мужик ее в ямщиках состоит… Сам знаешь, какой в семье достаток.

– Ты прав, сотник, с ямщицкой проездной платы не построишь каменные палаты, так в народе говорят. А как называют тебя?

– Родители нарекли Панфилом, ротмистр. «Панфил – всем людям мил!» – так любила повторять моя матушка, пока я был молодым. Не знаю, мил ли я людям на этой грешной земле, а вот божью тварь – собаку ли, кошку, птицу какую, ни камнем, ни палкой не ударил… А ты, знать, в гонцах? Нелегкая ваша служба, знаю, все время в седле, в непогоду и в жару – все едино! И откуда теперь скачешь?

Михаил, узнав, что сотник полуслепой, порадовался в душе, но не без жалости к человеку, искалеченному на войне, что доведись быть сыску по князю Трофиму, сотник Панфил не сумеет точно описать его наружность и тем собьет со следа выжлецев Разбойного приказа.

– Я спешу от воеводы Борятинского, везу весть о ратной победе над скопищем разинского войска на реках Урене и Барыше, – ответил Михаил, пытаясь понять, как настроен этот ратный человек к той войне, которая пылает на доброй половине Руси и уже не так далека от царского трона.

– Вона как, почти в родных местах те баталии проходят, и может статься, многих моих знакомцев завертели военные вихри… Когда ураганом снесет крышу, за печной трубой от непогоды не укрыться, так-то! – с грустью заметил сотник Панфил. – И сколько людишек погибло? Наверно, тьма-тьмущая? Довелось слышать, что у атамана войско все больше из посадских да крепостных, так ли, ротмистр?

– Твоя правда, Панфил, служивых стрельцов да казаков и четвертой части не будет, – согласился Михаил, с интересом прислушиваясь к тому, как этот сотник говорит о восставшем народе, который пошел за Степаном Разиным и его атаманами.

– Да-а, какие из них воины, так, только лютой злостью вооружены… – И спросил совсем о другом, что к войне не имеет никакого отношения: – У тебя дома была скотина, ротмистр?

– Была, – ответил Михаил, с удивлением глянув на лицо сотника, порченное огнем, все в черных точках от пороховых крупинок, будто это лицо сперва намазали тонким слоем светлого меда, а потом посыпали сверху спелыми зернами мака. – Лошади были, коровы, а что?

– А ты часто видел, чтобы сытая скотина ревела и била ногами об ясли?[35] Нут-ка, припомни?

– Да нет, не била. Стоит или спит спокойно, а к чему этот странный твой вопрос, сотник?

– А то, что и мужик сытый не будет лягать ногами ясли и дурным криком реветь на всю Русь! – резковато ответил сотник Панфил, сомкнул жесткие, со шрамами губы и умолк, опасаясь, должно быть, дальше вести «воровской» разговор с незнакомым человеком. Михаил понял его, ласково похлопал левой рукой по его правому колену, доверительно произнес:

– Во-он ты о чем! Ты прав, Панфил, как сам Господь. Вот мне думается теперь, что после усмирения великого бунта наш государь и бояре что-то должны сделать, чтобы жизнь крестьянина, посадского, ремесленного человека хоть малость облегчилась, иначе… – и умолк, давая понять сотнику, что он опасается еще не одной такой войны на Руси.

– Дай-то Бог, чтоб утишили свое притеснение многие ненасытные бояре, чтоб так и было, как ты сказал о государе… Ого, ротмистр, по дорожным приметам впереди на холме, верстах в пяти, постоялый двор должен показаться. Там сделаем привал, отдохнем.

– Отменно, я уже изрядно проголодался, – весело откликнулся Михаил. – Обед за мной, сотник, я угощаю, чем хозяин сможет нас потчевать в своем заведении!

Сойдясь близко с сотником Панфилом, Михаил на каждом постоялом дворе угощал его обедом или ужином, а в последний день перехода к Москве стал делать вид, что ему нездоровится, ссылался на то, что приходилось почти три дня скакать верхом под холодным дождем и на ветру, вот, даже кашель открылся…

На последней стоянке, уже близ московских посадов, когда стемнело, Михаил подсел в возок и, пока Дуняша и Антипка колдовали возле костра, с шутками и смехом готовя походный ужин, успел еще раз договориться с княжной Лукерьей о том, что и как им делать далее:

– Лушенька, далее ты едешь с Дуняшей и Антипкой сама, как мы и уговорились прежде, в Коломне. Отписку князя Борятинского я вечером уже передал стрелецкому сотнику Панфилу, сказав, что за доставленные вести он непременно получит вознаграждение. Он целовал крест, обещал свезти пакет в приказ Казанского дворца, чтобы оттуда его переслали великому государю и царю Алексею Михайловичу. Я же, сославшись на недомогание, полежу здесь несколько дней, призову тутошнего знахаря с травами, а потом возвращусь спешно к полкам князя Борятинского. В каком доме буду лечиться, еще, дескать, не знаю – это на случай, ежели из Москвы вдруг надумают прислать за мной карету. Как только обоз войдет в столицу, срочно переоденусь в посадское платье, которым снабдил меня дядя Семен, поселюсь под видом скупщика овчин на постоялом дворе, видишь, он совсем рядом отсюда, а от него и до Китай-города со сторожевыми рогатками рукой подать. Если бы с наступлением сумерек караульные у застав не закрыли рогатками проезды, в том числе и Варварку, вы с Дуней уже нынче ночевали бы у твоей тетушки Просковьи, ели бы горячие щи и спали бы в чистых постелях, на пуховых подушках!

– Да-а, тетушка Просковья! – вздохнула княжна Лукерья, а сама ласково погладила руку Михаила. – Как-то воспримет она мое столь нежданное появление? Она, должно быть, уже вовсе похоронила свою племянницу, почти четыре года как пропавшую у стен Вознесенского монастыря… Братца бы Ивана повидать, ежели он окажется в Москве. С ним и того более не виделись, как определился он в службу государеву. – Голос у княжны вдруг дрогнул, она сжала губы, стараясь сдержать подступившие слезы.

«Волнуется моя княгинюшка, – с теплотой в груди догадался Михаил, обнял жену за плечи, легонько прижал к себе. – В таких ратных переделках побывала, держалась, а у порога дома обмякло женское сердце… В ней на место лихой казачки приходит заботливая и осторожная в час опасности мать».

– У тебя, Лушенька, супротив их старого неправедного решения вона какой новый довод, – пошутил Михаил и ласково прикоснулся левой рукой к животу княжны. – Еще пару месяцев, и наш сынок начнет стучать на неправедных бояр московских и на патриархов своими резвыми ножками! Берегись, Москва, новый атаман на белый свет просится, за волю и правду стоять, слабого и обиженного оборонять!

Княжна Лукерья скорбно улыбнулась шутке мужа, покачала головой – не скоро теперь на Руси новый атаман объявится, если на Дону сторонники Корнилы Яковлева верх возьмут и погубят Степана Тимофеевича! Она положила свою руку на широкую и теплую руку мужа.

– Да, Михась, ты прав – не приходилось видеть мне в монастыре беременных монашек… Может, ради меня патриарх примет новое уложение о женских монастырях, чтобы и там рожали детишек! Эва сколько можно было бы нарожать царю-батюшке новых стрельцов! – Княжна Лукерья пыталась шутить, но глаза были грустными. Она перевела взгляд с Михаила на Дуняшу, которая стояла у костра, левой рукой прикрываясь от жаркого пламени, а рядом с ней услужливый Антипка ложкой с длинной ручкой помешивал преющую пшенную кашу со свиным салом. – Вот, Михась, и Дуняшу судьба разделила с Данилкой, разбежались очень и очень далеко друг от друга… Где-то теперь тот Данилка? Живой ли, а может, лег в землю в последних сражениях на Урени или на Барыше? Где братка Роман Тимофеевич? Кто из твоих стрельцов остался жив? Как мы про них узнаем, а? – И княжна Лукерья снова пытливо посмотрела в глаза мужу. По этому обеспокоенному взгляду он без труда догадался, о чем хотела узнать его милая женушка, но так и не решалась задать трудный вопрос, от которого так многое зависело в ее дальнейшей судьбе…

«Страшится, как бы я не оставил ее одну прямо здесь, у Москвы, под предлогом, что дом тетушки Просковьи уже близок и она без опаски доедет сама, а я кинусь искать своих побратимов и стрельцов-самарян. Нет, милая моя княгинюшка, здесь я тебя одну не оставлю, а вот когда довезу до родительского поместья под Калугой, тогда…» Что будет тогда, Михаил даже для себя не отваживался загадывать – бог знает, что может случиться с ним самим, потому как под чужой личиной вынужден скрываться от пронырливых ярыжек Разбойного приказа, и бог весть что будет за эти долгие месяцы с его побратимами, за которыми неотступно гоняется с воинской ратью упрямый князь Борятинский. Вцепился еще там, под роковым кремлем Синбирска, словно репей в овечью шерсть, только и возможности избавиться – саблей секанув весь клок! Но сабля та теперь на Дону, и кто скажет заранее, как обернется дело у атамана Разина? Возвратился он не в облаке воинской славы, как это было после похода в кизылбашские города на Хвалынском море, а в горьком дыму проигранного сражения и с ранами не только на теле, но и в беспокойной душе…

– Все будет хорошо, моя ласковая княгинюшка, – прошептал Михаил жене в ухо. – Погостишь у тетушки Просковьи денек-другой, узнаешь домашние новости, а может быть, и новости при дворе государя Алексея Михайловича, возвратимся в Коломну, тамо обвенчаемся, как обещал нам устроить венчание дядя Семен, и преспокойно поедем в твое имение, от чужих глаз подальше.

У княжны Лукерьи так и вертелся на кончике языка вопрос: а что она скажет суровой тетушке на вопрос, кто отец ребенка и где он теперь? «Придумаю что-нибудь по ходу беседы, – успокаивала она сама себя. – Мир велик и людей в нем – что звезд на небе, найдется и для нас человек добрый…» Она вздохнула, устало склонилась головой на плечо Михаила и прикрыла глаза – ветер чуть изменил направление, и до возка долетели запахи дыма и упревшей каши. А тут и Дуняша подала голос:

– Ужин готов, княжна Луша, сей миг я вас всех кормить буду. Антипка, подавай миски, хватит прутом ворошить красные угли!

* * *

Полное смятение души испытывала княжна Лукерья, когда Антипка натянул вожжи и с лихим покриком: «Тпр-р-у-у! Стоять, родимые!» – остановил возок напротив таких знакомых расписных ворот особняка на Варварке, которая из-за прошедших недавно дождей превратилась в трудно проезжую улицу, и только по деревянным мосткам вдоль заборов еще можно было как-то пройти, не испачкав обуви едва не до колен. Как раз в эту минуту дверь кабака, что стоял наискось от особняка, распахнулась и вместе с пьяным гвалтом из нее вылетел в одной рубахе да в исподнем белье бородатый мужик – похоже было, что два молодца в красных кафтанах, держа мужика под руки, именно его кудлатой головой распахнули тугую дверь, раскачали и с гиканьем швырнули пропившегося питуха в просторную лужу на середине дороги. Дверь тут же закрылась, и пьяный гул стал почти не слышен, зато во всю мочь трубного горла заголосил питух, который уперся растопыренными руками в дно лужи и взмолился к хмурым серым небесам:

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его! Огради, Господи, силой Честнаго и Живородящего Твоего креста, сохрани мя от всякого зла! – Сделав еще усилие над своим непослушным телом, мужик сел, ладонями попытался обтереть грязь с лица, начал выкручивать длинную с сединой бороду, будто половую тряпку, громко икнул. Со стороны заиконоспасского монастыря к земскому двору шли стрельцы, они подняли мужика из лужи, выволокли ближе к забору и спиной прислонили к доскам, чтобы не упал.

Один из стрельцов, узнавший питуха, уже отойдя шагов на десять, обернулся и сказал:

– Сиди тута, никуды не ползи, я твоему старшому Игнашке скажу, чтоб к дому тебя отвел!

Антипка, который сам хотел было слезть с козлов и помочь человеку не утонуть в луже, успокоился, покачал головой в осуждение царского указа, который запрещал родным уводить пьяных питухов из кабака, покудова те не пропьются до гуни кабацкой[36], чтобы было чем срам прикрыть. Этому еще подфартило – в своем исподнем выкинули из кабака, знать, гуни кончились!

– Бог с ним, с питухом – жив остался, и то его счастье! Подергай за щеколду, чтобы нам ворота отворили! – попросила возницу княжна Лукерья, а сама снова с тревогой посмотрела в окна второго этажа, обрамленные красивой деревянной резьбой в виде замысловатых переплетений долевых цветов, стебли которых выкрашены в зеленый, а сами цветы в красный, голубой и ярко-оранжевый цвета.

– Окна закрыты занавесками, должно, тетушка еще спит, а может, спустилась на кухню поругать нерадивых, по ее мнению, кухарок. Хотя вот, звонят в приходской церкви Троицы в Никитниках! – При первых же ударах колокола на звоннице церкви княжна, а за нею и Дуняша с Антипкой троекратно перекрестились, через окошко возка поглядывая на прихожан, которые, опаздывая к утренней молитве, торопились по затоптанным мосткам к каменной паперти церкви, где заняли свои места до двух десятков оборванных нищих.

Антипка слез с козлов, подошел к воротам и подергал за деревянную ручку. На крыльце большого срубового особняка с просторным боковым прирубом справа от входа в дом звонко затренькал сигнальный колокольчик, тут же, будто княжну Лукерью здесь давно ждали, послышалось хлопанье входных дверей, затем голос простуженного слуги, ворчливый, словно его разбудили не по утру, а среди ночи:

– Иду-у, иду-у! И кого это в такую рань по гостям Господь нам посылает? Не постоялый же это двор, а княжьи хоромы! Думал поспать еще малость, так нет же, кувыркнули этим треньканьем! – Как всякий глуховатый, человек думал, что говорит еле слышно, ан и у ворот можно было разобрать старческую воркотню.

– Дворецкий Серафим, – узнала княжна Лукерья старого слугу и улыбнулась – вот и проверит она сейчас то впечатление, которое произведет ее появление в доме суровой княгини, по бабкиной линии происходящей из рода Малюты Скуратова. – Идем, Дуняша, со мной, а ты, Антипка, проезжай с возком на подворье. – Последние слова княгиня говорила довольно громко, чтобы ее мог услышать слуга Серафим, который вдруг замер по ту сторону ворот, только чуть-чуть успев шевельнуть дубовый засов.

– К-кто это, ась? – прохрипел испуганным голосом старик, не решаясь высвобождать запор.

– От кого, кума, бежишь без ума? Аль татарин выскочил да голову снял? – со смехом отозвалась княжна, вспомнив пришедшую на ум поговорку, какой обычно дворецкий останавливал шустро бегающих по дому молодых дворовых девок.

За воротами опять тихо, потом голос построжал:

– Назовись, кто в колокольчик тренькал, иначе не перстом, так пестом[37] от ворот велю отбивать напрочь!

– Я это, дедуля Серафимчик, – засмеялась княжна Лукерья, припомнив, как давным-давно, еще подростком, звала она старика, когда доводилось приезжать ей с родимой матушкой Анной Кирилловной в гости к княгине Просковье.

Громыхнул засов, ворота медленно раскрылись, и перед княжной Лукерьей объявился высокий, худой и весь белый от старости дворецкий Серафим, рот с половиной зубов полуоткрыт, а серые, когда-то такие голубые глаза готовы, казалось, выпасть из просторных глазниц. Вдруг дворецкий бухнулся коленями на доски помоста, проложенного от крыльца к воротам, истово закрестился и заголосил:

– Великий Боже, спаси и помилуй мя, раба твоего глупого Серафима! И скажи, Господи, аль княжна Луша домой воротилась, аль я вознесся уже к ней на небеса? – И ткнулся лбом в доски, уронив на помост старенькую баранью мурмолку перед собой.

Княжна Лукерья быстренько помогла Серафиму подняться – у дворецкого при этом суставы в коленях несколько раз хрупнули, будто там что-то ломалось.

– Я это, дедуля Серафимчик, я! Твоя проказница Луша!

– Не чаял, видит Бог, не чаял узреть тебя вживу! Мы уж, прости нас, грешных, и свечки заупокойные ставили, и молитвы заказывали… А ты, княжна, голубушка, живехонька! Бегу, бегу упредить княгиню Просковью! Вот радости в наш дом, вот счастье-то привалило немеренного!

С тревожными мыслями о том, как ее встретит княгиня Просковья, княжна Лукерья, сделав знак оробевшей Дуняше следовать за ней, взошла на крыльцо, потом в прихожую, обставленную по обеим сторонам просторными скамьями, украшенными роскошными узкими покрывалами, привезенными из персидских владений смуглолицыми купцами. Дворецкий Серафим проковылял в горницу, а княжна с Дуняшей не посмели сесть, ждали появления хозяйки дома стоя, будто перед государевым судом.

– Ежели учнет кричать и ногами топать, тут же воротимся в возок, – решила княжна. – Негоже уступать ее прихотям, и у меня своего норова изрядно приобрелось за годы скитаний!

За полуоткрытой дверью послышались громкие голоса, малоразборчивые выкрики, словно два глухих человека говорили каждый о своем, другого не слыша. Потом появился на пороге Серафим, не смея открыть рта, только рукой дал знак беглой княгине войти в горницу к суровой тетушке пред очи.

– Жди меня здесь, на лавке, – шепнула княжна Лукерья Дуняше, глубоко вдохнула и, словно ныряя в глубокий омут, решительно прошла через переднюю комнату и очутилась в горнице с двумя окнами на улицу и двумя окнами на подворье.

Княгиня Просковья стояла коленями на бархатной красной подушечке и молилась перед богатым иконостасом с серебряной лампадой, висящей на трех золотых цепочках. Когда княжна вошла в горницу, хозяйка заканчивала молитву «Честному Кресту», довольно громко произнося последние фразы: «Пречестный и Животворящий Крест Господень! Помогай ми со своею госпожою Девою Богородицею и со всеми святыми вовеки. Аминь!» – Трижды осенив себя крестным знамением, княгиня резво встала на ноги и повернулась к вошедшей. Словно не веря словам полувыжившего из ума дворецкого, она сделала два шага навстречу нежданной гостье и пытливым взглядом буквально впилась в лицо молодой женщины. У княжны Лукерьи сразу же возникло подозрение, что старая княгиня ищет приметы, по которым она с превеликой радостью огласила бы самозванку, вознамерившуюся принять на себя личину ее племянницы, и через это ищет себе понятной корысти.

«Не по нраву ей было решение моего батюшки князя Данилы взять себе в жены красавицу Анну Кирилловну, рода не столь же знатного, как князья Мышецкие… Потому и ко мне нет у нее родственного тепла в сердце… А жаль, право, я могла бы ее полюбить».

– Аль не признаете, княгиня Просковья, что так сурово меня разглядываете? Я это, княжна Лукерья, дочь князя Данилы… – голос у нее пресекся, она умолкла, ожидая, что теперь скажет хозяйка дома, быть может, и поверить не захочет, осрамит самозванкой да и повелит гнать со двора, а то и караульных стрельцов покличет, чтобы потащить к расспросу с пристрастием!

Княгиня Просковья мало изменилась за эти годы – такая же высокая, худощавая, с белыми длинными руками, и лицо аскетическое, с чуть впалыми щеками, но глаза! Эти желтые, как у дикой кошки, глаза стояли перед княжной беспрестанно с той самой минуты, когда она приняла решение вернуться к родительскому дому с заездом в Москву, чтобы у тетушки найти поддержку перед великим государем и царем Алексеем Михайловичем в вопросе решения дальнейшей судьбы монашки Маланьи.

– Отчего же… княжна Лукерья! Признала! Хотя в словах старого Серафима сразу не сыскала веры, думала, что сослепу померещилось старому дураку. Знать, явилась сызнова в Москву… И где тебя носило по земле эти четыре года, что никакой сыск не мог найти даже малого следа беглой княжны Мышецкой? Как посмела оставить монастырь и нарушить обет, данный Господу?

– То долгий разговор, княгиня Просковья, не одной фразой обойтись нам. Ежели есть у вас желание выслушать меня и узнать все, что случилось с «беглой», как вы изволили сказать, княжной Мышецкой, дайте приют мне и моим слугам на два дня. А нет желания и терпения слушать – мои кони еще не распряжены, дорогу к родительскому дому в Калуге я знаю. – Голос княжны Лукерьи прозвучал столь резко и непокорно, что старая княгиня на какую-то минуту лишилась дара речи, потом поняла, что разговор на эту щекотливую тему о возвращении в монастырь надо вести не с порога, хлопнула ладонями. На ее зов явилась ключница, сухонькая и юркая, словно амбарная мышь, увидела княжну Лукерью, ахнула от радости, хотела, было, что-то сказать, но под суровым взглядом хозяйки смешалась, только трижды поясно поклонилась.

– Приготовь, Марьяна, княжне светелку. Прими служанку и кучера, помести отдельно в прирубе. Коней вели конюху Карпу принять и задать овса. Да баню истопить с дороги. – Отдав такие распоряжения, княгиня Просковья снова обратила все еще строгие глаза на княжну Лукерью, как бы продолжая сомневаться, что перед нею ее племянница, так негаданно пропавшая из монастыря и вот теперь так нечаянно объявившаяся снова в Москве. Не то диво было для старой княгини, что объявилась Луша, а то диво, что тело явилось то же самое, а вот душа у княжны будто из иного, не покорно монастырского «теста»…

– Переоденься, на тебе невесть какой наряд, не враз поймешь, девку или парня перед собой видишь, срамота несусветная, да и только. Видела бы тебя теперь твоя матушка, заново в гроб бы упала со сраму за дочь!

– В дороге так удобнее, тетушка Просковья. Приходилось ночевать на постоялых дворах или у чужих людей… – Княжна Лукерья тоже смягчила голос, решила, что лаской и добротой она лучше умаслит суровость старой княгини и попытается привлечь ее на свою сторону, понимая, что без ее старания никогда не сможет освободиться от обета монастырского послушания.

– Срамота какая! – вновь вскипела княгиня Просковья. – Княжеская дочь ночует на постоялых дворах, как… как, – и она запнулась на оскорбительном слове, которое едва не слетело с ее от гнева побелевших губ. Княгиня сжала пальцы в тугой кулак и довольно сильно стукнула им по столешнице, отчего фарфоровая голубенькая чашка подскочила и, падая, звякнула о широкое, тоже голубенькое блюдце. Вынужденная сдержаться, княгиня закусила губы от досады.

– Как гулящая девка, не так ли, тетушка? – с насмешливой улыбкой досказала за тетушку княжна Лукерья. – Или как беглая из монастыря служка? Коль вам охота ругать меня, милая тетушка, так вы в словесах не стесняйтесь! Пребывая два года среди разудалых молодцев Степана Разина, мне всякие словечки и намеки доводилось выслушивать в свою сторону. А в Астрахани одному охальнику кинжал в живот воткнула, когда надумал лапать меня, словно я и вправду гулящая девка их общества, не вылезающая трезвой из кабаков, готовая лечь за гривенник с любым кобелем в просторных шароварах, да еще и при кривой сабле на поясе…

– Ох, Господи, спаси и помилуй! – княгиня Просковья вскинула белые, с длинными пальцами ладони к щекам, а в глазах появился искренний испуг, тот испуг, который обычно посещает людей, ничего страшнее в жизни не видевших, кроме случайно забежавшей в горницу мыши. – Неужто… и вправду человека порешила… своей рукой? И Господь не разразил тебя громом, карающим на месте?

– Чужой руки при себе тем часом не сыскалось, довелось своей рукой угомонить пьяную рвань! Неужто уцелела бы я в той страшной круговерти, куда волей Господа, не иначе, занесло меня? Ну, да об этом, сказала я, в свой час покалякаем, – резко оборвала разговор княжна Лукерья, повернулась к ключнице. – Проводи, Малаша, до светелки, устала я с дороги, да и переодеться надо. Скажи моей девице Дуняше, чтоб скарб мой принесла из возка, – и, как в собственном доме, уверенно пошла по лестнице наверх, в комнату, в которой они обычно останавливались с родимой матушкой, наезжая в зимние месяцы погостить в Москву.

Княгиня Просковья в некотором замешательстве постояла с минуту высоким черным столбом напротив иконостаса, покачала в раздумье головой, пробормотала негромко:

– Надо же, что с девкой сотворилось! Из покорной монашки в человекоубивицу обернулась! – и пошла сама распорядиться насчет служанки и кучера так негаданно свалившейся ей на голову строптивой племянницы, неизъяснимым чутьем заранее предвидя, что вновь водворить ее в монастырь будет не так-то просто.

– Чует мое сердце – упрется Лукерья, что рогатый козел перед чужими воротами, не протолкнуть будет сызнова в узкую келью – вдоволь погуляла девка на воле, чужих блох нахваталась, каких и банным веником не сразу выпаришь!

Приняв баню и сытно отобедав, княжна Лукерья удобно разместилась в углу широкой лавки, подложив под спину мягкую подушку. Княгиня Просковья полулежала на кровати, готовая слушать рассказ племянницы о своих странствиях после того, как сбежала – так она была, по крайней мере, уверена – из Вознесенского монастыря, который, как сказывали знающие люди, был заложен вдовой великого князя московского Дмитрия Донского и стал усыпальницей великих князей, цариц и царевен.

Княжна Лукерья решила говорить о своем побеге из монастыря точно так, как она говорила с князем Иваном Богдановичем Милославским, не признаваясь, что покинула монастырь и ушла с тезиком Али, чтобы не быть более в монашках, да простит ей Господь этот тяжкий грех, но ежели в душе человека нет искреннего желания отдать свою жизнь служению Господу, то и проку от его всечасных молитв будет немного.

– В тот роковой день, помнится, было несносно жарко. Я долго бродила по кремлю, собирала подаяния прихожан на монастырские нужды. Мимо меня несколько раз прошел иноземец, лицом молод, красив, а главное, что я приметила, смугл, стало быть, либо хорезмиец, либо перс, а с ним толмач из Посольского приказа. Остановились неподалеку от меня, о чем-то потолковали, позже толмач подошел ко мне и сказал, что сей персидский тезик стоит обозом в Китай-городе и пожелал сделать нашему монастырю изрядное подношение – кусок материи монашкам на одежду и немалыми деньгами серебром ихним, а посему надобно с ним пройти в Китай-город до новой церкви Ильи Пророка, что на Ильинке. Желая услужить матушке игуменье, я согласилась, тем паче, что толмач, эта морда лживая и продажная, обещал тот изрядный кусок материи самолично донести до ворот Вознесенского монастыря, потому как мне, дескать, это будет довольно тяжко и несподручно.

– Что же в этом худого? – не поняла княгиня Просковья, потянулась к столику у изголовья, где стояла изящная фарфоровая чашка с прохладным свекольным квасом – любила этот квас с ложечкой меда попить после бани!

– Тут худого ничего не было, – улыбнулась княжна Лукерья, удивляясь, как это ловко у нее получается сочинять сказку о самой себе. – Худое было там, у церкви Ильи Пророка, когда по жаре и по пыли добрели до двора, где стоял с обозом тот злоехидный тезик. Приметив по моему вспотевшему лицу, что я хочу пить, он вынес на крыльцо кружку с каким-то питьем…

– Должно, это вино заморское, – подсказала старая княгиня, отхлебнула большой глоток кваса и добавила: – Сама я мало что понимаю в заморском питье, но от знакомых доводилось слышать, что весьма приятно на вкус и голову туманит так, что без причины скакать хочется – бесовское питье, по моему разумению, ежели это и в самом деле так! – высказалась решительно княгиня. – Что далее было, сказывай, Луша.

– Нет, не вино, – возразила княжна Лукерья и рукой отмахнулась даже. – Вкус вина я бы распознала и пить не посмела бы, тем более из чужих рук. Питье было чистое, с легким запахом цветка розы. Выпила я ту кружку и враз сомлела. Тезик и толмач, помню, подхватили меня под руки и внесли в прохладную горницу, а потом я будто в омуте утонула, в голове легкий звон и – все, уснула.

– Ах, изверги некрещеные! – в гневе вскрикнула княгиня Просковья, в ее желтых глазах словно гневные молнии засверкали, и княжна Лукерья еще раз убедилась, что наследственная кровь Малюты Скуратова в тетушке замешана в изрядном количестве, и гневить ее весьма опасно, может пойти на крайние меры и крепко досадить человеку, который вызовет этот приступ ненависти.

– Очнулась от того, что меня сильно качало, да лошади фыркали рядом. Глаза открыла – темно, догадалась, что я в крепком возке и что меня куда-то везут. Хотела закричать, а рот завязан, руки связаны на груди узлом, и обе ноги связаны, не шелохнуться, как тому младенцу в тугих пеленках! Какие-то люди разговаривали, а понять их не могла. Догадалась, что это персы меж собой лопочут. Не ведаю, тетушка Просковья, сколь дней я проспала, только уже затемно обоз остановился в каком-то селении, персы костер разожгли, ужин приготовили. Мой похититель перс Али – так он сам назвался – развязал мне рот, из своих рук накормил жареной бараниной с хлебом, вновь дал проклятое питье, чтоб спала беспробудно и не поднимала крик, когда днями проезжали через селения… Таким образом довезли до Астрахани, а там и вовсе исхитрились, змеи подколодные. Зная, что будет на таможне досмотр, они мне лицо, руки и ноги измазали каким-то черным снадобьем, обратив меня таким образом в настоящую персиянку, а потом еще и на лице что-то натворили. В полусне я различила, что досмотрщик, заглянув в мой возок, со страхом выкрикнул: «Оспа! У персиянки оспа! Живо убирайте ее на свой корабль и вон из города!» – Меня тут же подхватили под руки и ноги и снесли на корабль тезика Али, заперли в темный чулан. Сквозь дверь слышно было, как смеялся тот проклятый перс, похваляясь удачной своей выдумкой!

– Боже мой! И Господь не покарал того басурманина? Не сжег его пакостного корабля? – Видно было, что придуманная княжной Лукерьей сказка о ее похищении взволновала старую княгиню до такой степени, что у нее от возмущения даже белые пальцы стали подрагивать, и она не смогла держать чашку с квасом в руке, поставила ее на столик. – Что же потом с тобой было, страдалица ты моя? Неужто продал тебя в наложницы своему царю? Говорили при дворе великого государя и царя Алексея Михайловича, что у тамошних царей по сто и более бывает жен и полюбовниц! И это не считается великим грехом!

– К моему великому счастью, я сильно приглянулась тому тезику Али, он передумал меня продавать своему шаху, а стал улещать разными посулами и подарками, чтобы я отреклась от своей веры и приняла бы мусульманство, тогда бы он взял меня в жены…

При этих словах княгиня Просковья едва не захлебнулась квасом, который снова хотела, было, попить, торопливо опустила хрупкую посудинку на столик, но ничего не произнесла, а только истово закрестилась, скосив глаза на роскошный, в золоте и серебре иконостас с ликами святых, которые, похоже, также внимательно и молча прислушивались к рассказу беглой монашки о ее странных злоключениях в заморских краях…

– И что же? Ты меняла веру? – голос старой княгини пресекся, она буквально впилась взглядом в строгое лицо племянницы.

– Долго я отнекивалась, говоря, что страшусь кары небесной за отречение, а потом случай выпал на время эти домогания отвести, – успокаивая тетушку Просковью, начала снова свой рассказ княжна Лукерья, теперь уже гораздо ближе к истине. – Однажды вышла я в город в сопровождении слуги Мурата – одну меня тезик в город не отпускал, боялся, что убегу. Пришли мы на базар, а там несколько торговых лавок наших русских купцов. Только я хотела подойти к одной из них и переговорить с хозяином, не укроет ли он меня на своем корабле, как слышу – перс в одежде дорожного гонца и с двумя конями говорит с тем хозяином на… русском языке! Прислушалась, а он называет себя самарским стрельцом Никитой, уговаривает купца укрыть его на своем струге и увезти в Россию. Тут я хотела было вступить в разговор, да налетели стражники на того стрельца, началась такая драка, какую мне после не приходилось видеть – один супротив целого десятка! Лихо бился стрелец, да его из пистоля крепко поранили в лицо, а подумали, что насмерть, начальник стражи повелел оттащить тело на городскую свалку, псам на съедение. Тогда уговорила я слугу Мурата пойти на кладбище и предать тело земле, а оказалось, что стрелец был жив, только без сознания. Мы с Муратом приволокли его ночью в дом тезика, я обмыла рану, стала за ним ухаживать. Тезик, прознав, что за поимку сбежавшего с кладбища гонца обещана большая награда, хотел было выдать его властям, да я пригрозила, что в таком случае я и вовсе перестану думать о том, чтобы сменить веру. Тут Али пошел на мировую, обещал отвезти стрельца в Астрахань…

Далее рассказ княжны Лукерьи был о том, как тезик Али, вместо того, чтобы отвезти Никиту в Астрахань, как обещал клятвенно, нарушил ту клятву и продал его в галерные каторжные работы, рассказала и о встрече со Степаном Разиным, и о сотнике Михаиле Хомутове, с которым судьба свела ее еще в Астрахани, куда она прибыла на корабле тезика Али в последний раз, якобы помолиться в русской церкви, и где нечаянно встретила вновь Никиту Кузнецова, освобожденного казаками из плена. Узнав о злом умысле тезика, княжна Лукерья наотрез отказалась видеть его и пригрозила выдать казакам на скорую расправу.

– С теми казаками я и совершила свой поход от Астрахани до Синбирска, а потом и до Москвы, правда, уже без казаков, – добавила княжна и умолкла, размышляя, что еще можно сказать княгине?

– Устала я от нашей долгой беседы, и все жилочки во мне трепещут от страха, который тебе довелось испытать… Видит Бог, я бы, не иначе, уже по дороге в том возке сатанинском отдала бы Господу душу, – призналась наконец-то княгиня Просковья. – Вон и за окном уже начало темнеть… Славно, что воротилась жива-здорова и в грехопадение через помыслы басурманские не впала. А стало быть, нет причины отказываться от служения Господу! Ведь это его промыслом тебе выпали такие испытания в крепости веры, и ты их выдержала, – княгиня хотела подняться, чтобы отдать последние приказания слугам перед сном, но княжна Лукерья словно придавила ее к кровати своим решительным отказом:

– Возвращения в монастырь не будет, тетушка Просковья, в противном случае мне и в самом деле придется бежать из монастыря и податься если не в басурманские, так в католические земли! Хотя бы в ту же Польшу или в Литву, где немало русского люда проживает! Не для того я муки душевные терпела столько годков, чтобы сызнова в темную келью себя по доброй воле заточать! Да и не праздна я, тетушка Просковья, – решила смягчить свои слова важным признанием княжна Лукерья, – ребеночка ношу под сердцем. Что-то я не видела на Москве беременных монахинь! Неужто мне первой на Руси быть? – Княжна Лукерья встала, давая понять, что разговора о возвращении в монастырь вообще не может быть. – Нам думать надо, тетушка Просковья, как получить разрешение от патриарха о моем расстрижении, чтобы род князя Данилы не пресекся, случись с братом Иваном на войне какая непоправимая беда.

– Кто же отец ребеночка? – нашла в себе силы спросить о важном шокированная таким сообщением старая княгиня. – Неужто тот басурманин? Так тому уже срок немалый, пора и родить бы…

– Нет, тетушка Просковья. С басурманином я в постель не ложилась… Отец ребенка – сотник самарских стрельцов Михаил Хомутов, мой супруг, вокруг куста ракитного мы с ним венчались по казацкому обычаю, поскольку иного способа обвенчаться в ту пору не было.

– Стрелец, простолюдин! Господи, спаси нас… – Княгиня Просковья, не рисуясь, схватилась за голову и застонала, заранее предвидя, какой позор ляжет на их семью – княжна повенчана не в церкви, а в каком-то лесу, со стрелецким сотником, у которого не только княжеского, но и дворянского звания не имеется!

Не дожидаясь очередного вопроса, княжна Лукерья снова пошла на спасительный обман:

– У меня иного выбора не было, тетушка. Попав в лагерь атамана Разина, глупо было искать там себе равного. Среди казаков и стрельцов князья не хаживали… разве что только с веревкой на шее перед казнью. Чтобы не пойти по рукам, как гулящей девке и взятой у персов с бою добычей, я выбрала себе в мужья сотника Михаила, мы повенчались по их обычаю и стали мужем и женой если не перед Господом, то перед людьми, чтоб иные доброхоты к моему княжескому телу не мыслили даже липнуть. У Михаила рука крепкая, а сабля тяжелая, он многим дал это понять, и меня оставили в покое.

– Где же он теперь? – спросила княгиня, а в глазах искорка надежды зажглась – может, убит тот стрелец, тогда и венчание под кустом будет не в счет! Можно на Москве достойного мужа для такой красавицы подыскать! А стрелецкого ребеночка и в приют сиротский на хороший уход определить…

На долю секунды княжна Лукерья задержалась с ответом, потом решила, что говорить правду нельзя, чтобы не ускорить и без того объявленного сыска на Михася: «Пусть все идет своим чередом, от Синбирска, а не отсюда, из Москвы», – подумала она и сказала:

– Где же ему быть? Как воротился в Самару из похода в Астрахань против казаков, так и пребывает, должно, со своими стрельцами на государевой службе. Меня спроводил со служанкой в Синбирск, к князю Ивану Богдановичу Милославскому, который там воеводой, а из Синбирска с воинской командой доехала я почти до Рязани… Отдохну у вас, тегушка Просковья, день-два, да и к себе в имение, буду ждать родов… И молить Господа, чтоб супруг мой невенчаный жив остался в этой страшной войне. Договорились мы, что по весне он приедет в нашу усадьбу, а не приедет – значит, нет его, и не ждать более… Устала и я, тетушка Просковья, позволь лечь в постель. Разбередила себе душу воспоминаниями, теперь не скоро усну. Спросить вас хочу, что вам ведомо о брате Иване? В Москве он аль на службе где?

Княгиня Просковья ответила тут же, словно ждала этого вопроса давно, с начала разговора:

– Князь Иван в войске, его стрелецкий полк стоит где-то на Крымском шляхе, как мне сказывали. Опасаются набега татар альбо запорожских разбойников.

– Жалость какая, хотелось с братцем повидаться… Делать нечего, буду ждать его в доме. Ежели объявится на Москве, известите его о моем возвращении. Ох, голова трещит от усталости, пойду я…

– Иди, голубушка, иди… И я не скоро усну… Надо же, как судьба тебя помучила на белом свете, а у меня душа с места сдвинулась, ума не приложу, что с тобой делать далее…

Княжна Лукерья тем временем подошла к окну, из которого была хорошо видна приходская церковь Троицы в Никитниках, построенная ярославским купцом Григорием Никитниковым в недалеком 1634 году. Княжна улыбнулась невольно пришедшей мысли, что церковь эта более напоминает роскошные боярские хоромы, потому как красивые красного кирпича стены делились белыми полуколоннами, окна украшены резными наличниками с высоким очельем, а сверху церковь венчалась пятью главами на тонких «шейках». Карнизы окон, украшенные поясом сверкающих изразцов, так ослепительно отражают, должно быть, солнечные лучи… На последние слова княгини Просковьи княжна через силу улыбнулась.

– Не надо со мною ничего делать, милая тетушка Просковья. Я теперь не глупенькая девочка, а взрослая женщина, может быть, и замужняя, да еще и на сносях. Теперь обо мне есть кому думать и заботиться, лишь бы мой супруг жив остался… Вот если бы ему за ратную службу исхлопотать хоть маленькое поместье и дворянское звание, то и вовсе было бы славно. То еще важнее – испросить согласие патриарха на мое расстрижение, без которого и свадьбы не будет, и наследника князя Данилы. – Княжна Лукерья подкинула эту мысль старой княгине, рассчитывая на ее влияние в окружении государя Алексея Михайловича. – А то село наше, которое уже отошло к монастырю, так и быть, пусть ему и останется, назад требовать его я не буду, да и братец Иван – тоже, – как откупное для церкви решила добавить княжна Лукерья, зная, что за монастырское имение спор с патриархом может для нее кончиться неблагоприятно, а так, глядишь, отнесутся куда спокойнее, что одной монашкой в монастыре будет меньше.

– Разумно, Лушенька, разумно рассудила, я поразмыслю над твоими словами на досуге, – пообещала княгиня. – Будем почивать, утро вечера мудренее, так и в сказках сказывается.

Наступило утро, пришел день. Княжна Лукерья с Дуняшей и Антипкой объездили едва ли не всю Москву, долго стояли у ворот Вознесенского монастыря: вот эти дубовые двухстворчатые ворота едва не закрыли от нее прекрасный и трудный мир на всю жизнь. Княжна вздохнула с сожалением, что нет рядом дорогого Михася, чтобы вместе помолиться за упокой души Никитушки Кузнецова и иных побратимов, кто уже свершил свой путь на этом свете, помолиться о даровании здоровья раненому Степану Тимофеевичу, браткам названым Роману да Ибрагиму, и всем их товарищам…

– Ну вот, Дуня, – княжна Лукерья ласково обняла подругу за крепкие плечи, тихо, душевно сказала: – Повидались с матушкой Москвой, поклонились церквям, пора и в свой дом возвращаться. Михась, должно, за нас волнуется, гадает теперь, как окончились мои «посольские переговоры» с тетушкой Просковьей. Поспешим его успокоить и порадовать…

Михаил Хомутов и в самом деле был несказанно рад такому счастливому концу встречи княжны Лукерьи со старой княгиней. То, что княгиня не посмела настаивать на возвращении Лукерьи в монастырь и обещала ходатайствовать по письменному прошению монахини Маланьи на имя великого государя и царя Алексея Михайловича об расстрижении ее из монахинь, приложив подробное описание своих злоключений в персидской неволе и у атамана Разина, снимало многие проблемы в ее дальнейшей жизни и давало возможность спокойно возвращаться в свое родовое поместье…

– Вот и славно, милая Лушенька, – усаживая гостей за стол к обеду, хлопотал около них старый сотник Семен Хомутов, когда наконец-то дождался их возвращения в Коломну. – И я здесь для Миши приготовил великолепный подарок! – И дядя Семен озорно подмигнул удивленному племяннику. – Сей миг мы наполним чарки заморским вином, отметим его новое рождение! – Семен Хомутов откупорил бутылку, перед этим старательно обтерев ее белым холщовым полотенцем, разлил по чашкам, встал с лавки и торжественным тоном, словно коломенский епископ с амвона, произнес заранее приготовленную речь:

– Выпьем сие вино, коим священники причащают нас в святой обители, во здравие счастливо возвратившегося в родное отечество выходца из польских земель Михаила, Семенова сына, а прозвищем Пушкарева! – дядя Семен увидел, что Михаил хочет прервать его торжественную речь каким-то вопросом, выставил вперед левую руку, требуя тишины и внимания. – Его дед в смутную пору польского нашествия на Москву состоял в пушкарях и был в Москве. В дни коронации лживого царевича Дмитрия принужден был своими командирами к воровскому крестному целованию и, убоявшись за то себе казни, бежал из Москвы, когда к столице подошло народное ополчение князя Дмитрия Пожарского. Отец его, Семен Пушкарев, получивший от польского короля за службу дворянское звание, то бишь будучи шляхтичем, состоял при короле Казимире и с его ратными людьми брал приступом замок Вильно, где сидели в обороне твой, Луша, батюшка князь Данила и я, ваш теперешний родственник и попечитель. На одном из приступов шляхтич Семен Пушкарев был убит, ты, Миша, после того как малороссийские казаки Богдана Хмельницкого сожгли твое поместье на Волыни, долго мыкал горе на чужой земле, а нынешним летом перешел польский рубеж и возвратился в Коломну, где сыскал меня, своего троюродного, по материнской линии, дядю Семена Хомутова, чтобы было где приклонить горемычную голову. О том, что ты шляхтич званием и выходец из польских земель, дядя твой троюродный, настоящий, конечно, Авдей Хомутов, и писал вот эту бумагу, скрепленную печатью и рукой коломенского воеводы Зубатова. Никакой проверки не опасайся, Мишутка, потому как дядя Авдей перерыл все жилецкие списки коломенских жильцов и выбрал такую семью, которая действительно жила здесь, их предок действительно принимал присягу самозванцу, а потом неведомо где сгинул, сбежав из Москвы. Прочие же родичи тех Пушкаревых повымерли от оспы, которая приключилась вскоре после воцарения на престоле царя Михаила Романова. Так что будь здрав, Михаил Пушкарев, живи на русской земле безбоязненно! – И дядя Семен лихим глотком выпил сладкое вино с приятным терпким запахом, вытер рот ладонью и со смехом высказался: – Не зря люди сказывают, что умеючи и ведьму бьют наотмашь, а не только дурня-ротозея! Линь по дну ходит, от всех хоронится, а мы, как зубастые щуки, будем гулять поверху! Не так ли, мои племяннички, а?

Пораженные услышанным, Михаил и княжна Лукерья молча выпили, закусили наваристыми щами. Михаил не сдержался, обнял жену за плечи, слегка прижал к себе, а потом, привстав с лавки, поясно поклонился дяде Семену со словами:

– Спаси Бог тебя, дядя Семен! Теперь ты воистину заменил мне покойного родителя Федора, дав новое имя и новую жизнь. И дядю Авдея мы с Лушенькой обязательно навестим и отобьем земные поклоны. С такой бумагой мне царский сыск не страшен! Можем теперь ехать к твоему дому, княжна Луша, безбоязненно. А воеводские ярыжки да выжлецы Разбойного приказа пусть рыщут по Руси, отыскивая мой след на земле! Никто его не знает, кроме верного Еремы Потапова, а в нем я уверен, как в самом себе, – и под пыткой лютой не назовет того места, где мы с Лушей решили остановиться.

Старый сотник вдруг с каким-то лихим отчаянием хлопнул себя ладонью по колену и заявил, с прищуром поглядывая то на Михаила, то на сияющую радостной улыбкой княжну Лукерью:

– A-а, была не была! Отставному стрелецкому командиру да не на печи помирать, а в диком поле на вольной воле гулять! Решил я – еду! Назавтра обвенчаем вас без лишнего шума в Коломне, да и в дорогу собираться. Соберусь и я заодно с вами, давненько за городские ворота не выбирался старый вояка! Вона-а, даже зуд в руках появился – столько лет не брал никакого оружия в руки, не сжимал рогатины этими пальцами! А сила в них еще есть, есть, и зверье ее обязательно почувствует, ежели попадется на глаза!

Михаил с удивлением уставил взор на разгорячившегося дядю Семена, подумал с улыбкой, но без осуждения в душе: «Должно, это от выпитого вина что-то нашло на старого стрельца! Днями на хворь в спине жаловался, а теперь, видишь ли, в диком поле воевать с кем-то умыслил!» Стараясь не обидеть пожилого человека, ласково спросил, через стол поглядывая, как дядя Семен поочередно разглаживает пушистые в седине усы!

– Неужто на охоту решил съездить? Тогда ждать тебе первого снега, чтобы заячьи следы четко обозначились!

Дядя Семен хитро улыбнулся в усы, в серых глазах запрыгали шаловливые искорки.

– Нет, Миша, не на зайцев порешил я собираться! А порешил я сопроводить вас с княжной Лушей – теперь и она мне не чужая, а племянница по тебе. Поедем вместе до Лушиного родового поместья!

– Как? – невольно вырвалось и у княжны Лукерьи. Она с недоверием глянула в лицо бывалого вояки, перевела взгляд на Михаила, который по выражению ее смуглого лица, по той негаданной радости в глазах, которая в них отразилась, понял – Луша будет рада, если Семен Хомутов поедет в эту трудную и опасную дорогу, длиной не менее двух сотен верст, вместе с ними.

«Луша права, – Михаил тут же смекнул выгоду такого предложения. – Стрелец, даже пожилой, надежнее любого возницы, даже такого дюжего парня, как наш Антипка… К тому же, неизвестно, отпустит ли родитель Антипку в далекую дорогу, тогда как и дома в кузне много своей работы».

– Дядя Семен, подумай хорошенько! – все же попытался остановить старого сотника Михаил, приводя верные, казалось бы, доводы. – Не в лето поедем, а в зиму. Того и гляди, днями снег на голову повалит, а у тебя хворь в спине.

– Зато мне здешние дороги хорошо ведомы! – упорствовал Семен Хомутов, выставляя свои резоны. – От Коломны вдоль Оки до Каширы, затем до Серпухова, а от Серпухова до Калуги! Дорога дальняя, по смутному времени на ней пошаливают разбойные ватажки из беглых мужиков и дворовых из имений. А у них зачастую в вожаках объявляются лихие донские казаки, большей частью из голутвенных. Даже на постоялых дворах ночевать надо будет бережливо, чтобы не проснуться без лошади, а то и вовсе остаться лежать в постели без дыхания. А мы с тобой, Мишутка, сможем поочередно нести исправную караульную службу. Хоть и невелико у тебя будет войско – строевой, да и тот кривой, а все в подспорье сгодится! А от простудной хвори в спине прихвачу с собой пуховую шаль на поясницу, да полушубки захватим себе, а дамам длинные тулупы – укрываться в возке. В одних кафтанах уже и вправду ехать будет холодно, в иное утро, сами видели по дороге от Москвы, уже иней выпадет.

– А на кого дом, хозяйство оставишь? – напомнил Михаил, в душе уже согласившись, и не без радости, с предложением дяди Семена. Одно дело ехать до Москвы широким трактом, по которому в обе стороны то и дело ходят обозы с воинской охраной, и другое дело отправляться боковыми дорогами, по которым без особой нужды мало кто отваживается пускаться в путь, не собравшись в обоз числом не менее двух-трех десятков возов.

– На хозяйстве Авдотья останется, да и брат Авдей наведываться станет, знает, что у меня в подполе заготовлена бочка отличной медовухи, до которой он большой любитель. Так ему одному до первых цветков мать-и-мачехи аккурат хватит попивать! – со смехом пояснил дядя Семен. – Дров на зиму уже заготовил, а по весне вместе с перелетными грачами возвращусь в Коломну: по течению плыть куда проще, чем трястись в телеге этакую даль!

– Ну, скажем, наша коляска четырехместная и не такая уж тряская, – смеясь, уточнила княжна Лукерья и тут же добавила: – Я буду только рада, если дядя Семен поедет с нами. Право, Михась, так нам гораздо спокойнее будет. А был бы теперь с нами Ерема Потапов, как он тогда просился, так и вовсе можно было бы по лесу ехать с песнями, никого не опасаясь.

– Вот умница! – живо подхватил Семен Хомутов слова княжны Лукерьи. – Твои слова – хоть в Библию, а Мишкины и в татарские святцы не годятся! Ей-богу! – И старый сотник заговорщически подмигнул княжне. – Как говаривали старые вояки – есть еще порох в пороховнице, не затупились стрелецкие алебарды! Копье у алебарды остро, топор наточен и древко крепко!

«Рад старый сотник, что так удачно устроились наши с Лушей дела, избежал я, по крайней мере, государева сыска», – догадался Михаил и, уступая желанию дяди и жены, согласился:

– Добро, будь по-вашему! Едем вместе! Дядя Семен, а у тебя какое ни то оружие сыщется? У нас с Лушей имеется девять исправных пистолей, не считая трех сабель да еще кинжала у Луши.

– Ого! Откуда столько? – подивился старый сотник, вновь разливая красное вино по чашкам, одновременно озорно подмигивая Дуняше, у молодой девицы от непривычки к вину алым огнем полыхали пышущие здоровьем щеки.

– По два пистоля у нас были свои. Луша от драгун в лесу отбилась, взяла три пистоля. Один, правда, Ерема увез, зато остался пистоль воеводского доглядчика Алешки, которого стрельцы добили у мостка через реку Урень. Да я у князя Квашнина пару пистолей забрал – зачем они ему, покойнику, на том свете? А у тебя что?

– И я не старым богомольцем в Киев к Печерскому монастырю отправлюсь в дорогу, с единой сучковатой клюкой. Пистоля у меня нет, но есть добротная алебарда, которой умею не так уж плохо управляться в драке – пострашнее любой сабли будет! В сенцах в углу стоит, всегда под рукой, чтоб при нужде долго не шарить по чердакам да чуланам, отыскивая оружие.

Михаил негромко засмеялся, обнял княжну за плечи, сказал, словно загадывая на далекое будущее:

– Доберемся до дому счастливо, перезимуем, Бог даст, а по весне, когда подсохнут дороги….

– Не будем загадывать на весну. – Княжна Лукерья ласково положила ладонь на губы Михаила, добавила: – Разве усидишь ты дома, когда твои товарищи сражаются рядом с атаманом Ромашкой или около самого Степана Тимофеевича! Где они теперь и что творится в нашей Самаре? Может, там уже лютует воевода Милославский или присланные от него ратные командиры да дознаватели из Разбойного приказа? И каково там Паране Кузнецовой с детишками? Невинные могут пострадать за Никитушку…

Тень печали легла на лицо Михаила, он сдержанно вздохнул, соглашаясь с мыслями жены.

– Ты права, Луша. Кто знает, быть может, в этот вечер на дыбе страдают наш товарищи – Митяй Самара, пушкарь Ивашка Чуносов, Ерема Потапов, Алешка Торшилов, Аникей Хомуцкий, да и иные. И где теперь походный атаман Ромашка, побратим Ибрагим? Живы ли? В здешних краях или в зиму сошли на Дон к Степану Тимофеевичу, уведя с собой уцелевших казаков?

– О том не ломай голову, Миша, – сказал вразумительно старый сотник. – Не знаючи наверняка, только себя издергаешь. Скоро будет слух в народе, где и что творится на Руси. По тем слухам и будем решать, как тебе быть… А нам два дня на церковь и на сборы. Надобно коляску осмотреть хорошенько, чтобы колеса выдержали дальнюю дорогу, не рассыпались в какой-нибудь лесной глухомани, где легче медведя-шатуна дозваться, нежели доброго кузнеца.

– Ты, как всегда, разумен, дядя Семен, – согласился Михаил, еще раз поцеловал княжну Лукерью в теплую щеку, счастливый, проникновенно сказал: – Как легко стало на душе, будто из подземелья пытошной башни на волю вышел! И не страшит теперь дыба и спрос с пристрастием. Ныне пьем и едим, перед дальней дорогой сил набираемся!

– Медведь хоть и глупее человека, а тако же в зиму жирком запасается, – пошутил старый сотник, налегая на свекольные мясные щи и жареную рыбу, вчерашним днем ловленную им самим в Москве-реке.

– Луша, Дуня, не отставайте от хозяина, а то в ночь голодными в постель ляжете, – пошутил Михаил, пододвигая к себе просторное деревянное блюдо с рыбой и мелко нарезанным луком.

– Кабы не этот моросящий дождь, можно было бы сказать, что наше путешествие было превосходным, – с явным облегчением на душе высказалась княжна Лукерья, когда под звон калужских колоколов ранним утром они оставили этот старинный город и по тракту до Тихоновой Пустыни проехали городские заставы с бородатыми стрельцами у рогаток. Расстроенная в первые дни после выезда из Коломны тем, что священник отказался венчать Михаила и ее, монашку, – Лукерья сочла большим грехом скрывать, что она еще не получила от патриарха разрешение на расстриг, – княжна Лукерья постепенно успокоилась, целиком положившись на волю Господа, на свое прошение патриарху и хлопоты княгини Просковьи.

Михаил еще раз глянул в оконце возка, отодвинув занавеску, порадовал спутников своими наблюдениями:

– Скоро дождь кончится! Вона, в северной стороне уже видны голубые просветы среди серых туч. – И крикнул вознице: – Антипка, ты не промок еще? Может, переменишь полушубок на сухой?

Превращение «князя Трофима» в «барина Михаила» Антипка воспринял без всякого удивления, сочтя, что это была военная хитрость ратного человека, чтобы легче было проехать от армий Борятинского до Москвы: ведомо всем, что князю на постоялом дворе лучшее место и лучшие лошади вне всякой очереди!

Антипка с козлов ответил бодрым голосом, что он не промок, потому как полушубок на нем добротный, а баранья шапка толстая, Михаил улыбнулся, невольно глянув на спокойно сидящую рядом с женой Дуняшу, с какой настойчивостью упрашивал парень родителя отпустить его в эту дальнюю дорогу, и только увидев краснощекую Дуняшу, старый кузнец догадался о причинах упрямства сына – приглянулась парню девица, махнул рукой, соглашаясь, тем более что добросердечная княжна Лукерья, не скупясь, одарила кузнеца пятью рублями серебром, деньгами по тому времени немалыми, в возмещение возможного убытка.

– Пока Антипка будет возить нас, вы наймите себе другого подмастерья, – тихо шепнула княжна, глядя в нахмуренное бородатое лицо кузнеца, который в раздумье тискал прокопченными пальцами снятую с головы шапку. – А даст Бог, и Дуняше приглянется ваш сын, я буду только рада их счастью, дам им и их детям кров в моей усадьбе, а работа по душе всегда им сыщется, нужды и горя знать не будут, поверьте моему слову. И от рекрутчины его избавлю, чтобы Дуняша не осталась в солдатках без мужа…

Антипка, каков тракт впереди? – спросила княжна Лукерья, потому как в оконце видны только уходящие за спину толстые стволы черных от дождя деревьев, да еще полуголые уже кусты придорожных зарослей.

– Должно, до Тихоновой Пустыни ездят довольно часто – дорога ровная, хотя от дождей малость расквасилась. Но по нынешнему утру мы едем первыми, свежих следов не видать.

Слева в лесу вдруг отчаянно застрекотала кем-то потревоженная белобокая паникерша. Михаил, насторожась, приник к оконцу, глянул в голые верхушки деревьев в надежде разглядеть птицу. Первой сороке застрекотала в ответ другая, в полусотне саженей по тракту, но и этой лесной тараторки Михаил так и не смог разглядеть, сколько ни напрягал зрение.

– Удивительный лес – стрекота много, а кто стрекочет – сам дьявол не разберет, – проворчал Михаил, и легкий холодок опасности подкатил к сердцу, что бывает у опытного ратника, который чувствует приближение врага по гулу земли, но сам противник ему еще не виден.

– Что там? – спросил старый сотник, который до этого мирно дремал в углу возка, рядом с Михаилом и напротив Дуняши.

– Сороки стрекочут, а самих никак не разгляжу в деревьях, – со всё возрастающим беспокойством ответил Михаил.

– Быть того не может! Дай-ка я сам гляну, у меня на пернатую братию глаз наметан, не ускользнет, ежели и в самом деле где поблизости порхает! – Семен привстал с мягкой скамьи, отодвинул голову племянника от оконца и широким взглядом осмотрел макушки деревьев: судя по стрекоту, птица должна быть не так далеко, но не в приствольных же кустах ей, чем-то напуганной, скрываться! – Эге-е, и вправду выходит, что бес всех умнее, да люди не хвалят окаянного! Ишь кого удумали этаким стрекотанием обмануть!

– Неладная птичка тревожный знак подала, твоя правда, дядя Семен, – поглядывая на сидящих напротив княжну Лукерью и Дуняшу, проговорил Михаил, проверил оба пистоля, сунутые за пояс, глазами сделал знак жене – будь, дескать, начеку, негромко велел Антипке остановить лошадей.

– Луша, подай из корзины драгунский мундир, – попросил Михаил, принял кафтан покойного князя Квашнина, скинул свой, надел холодную кольчугу поверх рубахи, потом воинский наряд. – Пусть лихие людишки, если таковые объявятся на дороге, заранее знают, что дело будут иметь не с толстосумом-купчишкой! Я поднимусь к Антипке, сверху лучше примечу опасность. А ты, дядя Семен, проверь, все ли пистоли изготовлены к стрельбе, да и алебарду отвяжи от боковой стойки возка. Антипка, ты свой ослоп не потерял?

– Нет, барин Михаил, в ногах поперек козлов лежит… Неужто разбойные людишки в лесу перекликались? Надо же, почти под носом у калужского воеводы!

Михаил сел слева от Антипки, изготовил тяжелую адамашку, прислонив ее между колен, вторую саблю князя Квашнина сунул за пояс, укрыл пистоли полами плаща, чтобы не отсырели запалы на полках.

– Поехали, Антипка! Гони коней, но не шибко, чтобы потом, ежели будут верховые гнаться за нами, наши кони оказались свежими.

– Хорошо, барин! – отозвался возница, хлопнул вожжами. – Нн-о-о, родимые, не подкачайте! Живы будем – овсом накормим!

Кони понесли ровным бегом, вновь, уже в третий раз, прокричала в лесу все так же невидимая сорока, и Михаил окончательно убедился, что за ними кто-то упорно следит, а потому появление двух человек на тракте у бревенчатого старенького моста через довольно широкий ручей его не удивило.

– Дядя Семен – впереди засада! Похоже, нас поджидают сердечные хозяева этого леса, которые любят проезжих гостей да из-под моста их встречают! А про себя говорят так: рыбаки мы – что плывет мимо, то и удим! Ныне, стало быть, нас на крючок поймать вознамерились, басурмане безмозглые! – громко ругнул разбойников Михаил. – Двое на дороге стоят, а прочие, должно, под мостом укрылись. Вы с Лушей стреляйте из возка в разные стороны, ежели кто сунется вплотную. Дуняша, приготовь мешочки с порохом и пулями, будешь заряжать отстрелянные пистоли. Не сробеешь? – Михаил с улыбкой посмотрел в раскрасневшееся от волнения лицо девицы, а она ответила без тени страха:

– Вдвоем с княжной Лушей в лесу не боялась, а теперь нас вон сколько, да при таком оружии…

Михаил убрал лицо от оконца, куда заглядывал перед этим, свесившись с козлов, решительно сказал:

– С нами Бог и наша воинская выучка! Будем прорываться! – Он привстал на ноги, чтобы осмотреть дорогу. – Антип! – неожиданно почти прокричал Михаил. – Зри правее! Правее моста! Там спуск к ручью, а с той стороны выезд из воды! Должно, здесь брод! Им пользуются, когда весенним паводком сносит бревна моста!

– Вижу, барин! – живо отозвался смекалистый Антипка. – А на мосту снято несколько бревен, возок колесами застрянет, не проедем.

– Верно! И я это уже приметил! Гони коней! А перед мостом поворачивай к броду! Держитесь все, может крепко тряхнуть возок на колдобинах!

Разбойники поняли, что путники не собираются останавливать коней, хотя они и подняли угрожающе руки перед собой, как бы загораживая дорогу. Один из них тут же сделал какие-то знаки своим сотоварищам под мостом, и оттуда поспешно стали вылезать не менее девяти человек, а у некоторых изготовлены длинные колья, какими останавливают возы, вставляя их в колеса или коням между ног, и тогда лошади валятся на дорогу.

– Вправо, Антипка! Видишь, здесь спуск к речушке! – Михаил успел разглядеть место поровнее среди кустов, и Антипка, ловко управляясь с вожжами, свернул возок с дороги и погнал коней правее моста, до которого было уже не более пятидесяти саженей.

– Берегись! Разбойник метит из мушкета! – привычным к суматохе сражения глазом Михаил увидел, как один из нападавших – бородатый и в черной бараньей шапке – изготовил мушкет к выстрелу. – Пригнись! – и почти с силой согнул Антипку, головой в колени. Возок прыгал на неровностях плохо накатанной дороги, то и дело слева возникали толстые деревья, загораживая цель, а потому грохнувший выстрел испугал разве что только Дуняшу, когда в задок возка, где был дорожный ящик для поклажи, ударила пуля.

– Неперенная стрела вбок летит! – удовлетворенно выкрикнул Михаил на такую стрельбу. – Теперь, пока сызнова зарядит, мы будем уже на том берегу! Вперед, Антипка, держи вожжи крепче! От твоей ловкости зависит нам не застрять в воде, под пулями ватажников!

Двое из ватажников, помоложе и попроворнее других, метнулись от моста к броду, прихватив одной рукой полы темных кафтанов, а другой размахивая длинными рогатинами, с какими и на медведя ходят.

– Ежели успеют перехватить – повалят коней и возок завалят! – испугался Антипка, понимая, что он своим ослопом в сажень длиной наглых разбойников не остановит!

– Пусть только сунутся! – угрожающе процедил сквозь стиснутые зубы Михаил, быстро глянул вверх и порадовался – даже не заметили, как перестал моросить еще с ночи припустившийся дождь.

Кони пронеслись к ручью быстрее, чем двое налетчиков, прыгая через кусты и поваленные деревья, успели приблизиться к ускользающей добыче. Приметив это, прочие разбойники поспешили через мост на другую сторону, чтобы попытать счастья и перехватить возок и пассажиров на выходе через брод.

– Гони-и, Антипка! Быстрее! Не приведи Господь захватить им нас в ручье! – прокричал Михаил, а сам вновь с тревогой глянул влево: бородатый разбойник сноровисто – видно, прежде служил в стрельцах! – заряжал мушкет для повторного выстрела.

– Н-н-о-о, родимые! – отчаянно скомандовал лошадям Антипка, лихо присвистнул, щелкнул кнутом по конским спинам разом, и возок с шумом влетел в воду. – Поше-ел! Поше-ел! – поощрял Антипка коней, которые по колено в воде быстро промчались через ручей, в этом месте шириной не более пяти саженей, а потом лихо взлетели на противоположный берег.

Вдогон прогремел запоздалый выстрел из мушкета, пуля жикнула над головой Михаила и тупо тукнулась в толстое дерево справа от дороги. Бежавшие от моста к броду разбойники были уже в десяти шагах от возка, когда кони вынесли его на главный тракт с боковой дороги. Михаил привстал на козлах, обернулся с пистолем в руке и направил его в ближайшего преследователя – промахнуться с такого расстояния для бывалого стрелка было бы грешно, но что-то удержало сотника от рокового выстрела – жалость к нестарому еще человеку, наверняка обремененному многоротым семейством, а может, страх принять на себя грех за еще одну погубленную человеческую душу. Успел заметить, как рослый мужик с короткой русой бородой и в серой суконной мурмолке, хорошо разглядев пистоль, нацеленный ему в голову, словно ударился грудью о невидимую преграду и тут же метнулся вправо, спасаясь от неминуемей гибели. Бежавший за ним мужик в овчинном полушубке и с длинной рогатиной не смог увернуться от его тела и с громкой руганью завалился прямо в жидкую дорожную грязь, падая, выронил рогатину в придорожную канаву. Задние замешкались около этих двух, и возок начал быстро удаляться от моста.

– Кажись, пронеслась лихая беда мимо нас! – с радостью прокричал Антипка, снова лихо присвистнул, хлопнул вожжами. – Вперед, родимые, быстрее! Пущай разбойнички целуют следы ваших копыт! Ну и народец пошел в здешних краях: сами кобели, да еще и собак завели! Ан не на тех грызться кинулись!

– Дьяволы! Миша, погляди – верховые пошли в угон за нами! – неожиданно для всех подал тревожный возглас Семен Хомутов. Высунувшись из оконца возка, он стал смотреть не вперед на дорогу, а назад, словно предчувствуя, что просто так им с разбойниками у моста не разминуться. – Их тут, похоже, не менее полусотни!

Михаил, обернувшись назад, и сам успел приметить, что из леса спешно выехали шестеро верхоконных и по тракту пустились за возком, а прочие, не успев перехватить возок у брода, бежали к двум телегам, которые выехали из укрытия на опушке леса.

– Ну, теперь я вас, иродов, жалеть не буду! Видно, крепко вы решили не дать нам уйти живыми: Бог и судное поле рассудит нас! – со злостью проговорил Михаил, оглядываясь на всадников – до них было чуть больше сотни шагов. – Дядя Семен, готовь пистоли, пальба будет нешуточная! Лушенька, Дуняша, укройте себя подушками от случайной пули спереди, пуховую подушку пуля не пробьет!

– Хорошо, Михась, мы так и сделаем! Да, я вспомнила, что где-то рядом было подворье лесничего. Слева от дороги, в полуверсте! Ежели не погорело за эти смутные годы, там можно укрыться за крепкими стенами из толстых бревен! Мне не раз доводилось с дворовыми девками, выбираясь за грибами, у того лесничего угощаться парным молоком! Надо найти ту дорогу!

– Хорошо, Лушенька, будем смотреть в оба! – отозвался Михаил. «Укроемся, ежели супостаты прежде того нас не настигнут и не подстрелят коней, так что и возок встанет на месте!» – подумал он, то и дело оглядываясь на разбойников и стараясь разглядеть, есть ли у них огнестрельное оружие. – Антипка! – неожиданно для самого себя завопил от радости Михаил. – Вот дорога к лесничему! Живо поворачивай влево!

– Вижу, барин! – только и отозвался парень, сноровисто, на полном скаку, повернул коней на поросшую между колеями проселочную дорогу, почти тут же они увидели невысокую срубовую избу, сарай с крытым навесом до избы, ограду из жердей вокруг, чтобы кони и коровы не уходили ночью от жилья.

– Антипка, ворота в ограде не закрыты! Теперь гони коней во всю мочь! Надо успеть нам заскочить за ограду и затворить ворота, чтоб разбойники с ходу не проскочили к избе! – И Михаил еще раз оглянулся, с радостью отметил про себя, что их кони оказались гораздо выносливее коней под разбойниками – все их попытки сократить расстояние до возка пока не давали заметного успеха, – если и приблизились, то не более чем на двадцать шагов.

«Хорошо, что в Калуге задержались на сутки, подкормили коней, словно Господь надоумил иметь нам резвые конские ноги!» – подумал Михаил, приготовился встать с козлов и прокричал старому сотнику свое решение:

– Дядя Семен! Я в воротах свалюсь закрыть проезд разбойникам, чтобы не влетели наметом! Антипка, ты укроешь коней и возок в сарае, потом уведи княжну и Дуняшу в избу и там ждите нас! – Предложить жене принять бой вместе с ним он не посмел – Луша ждала ребенка, и рисковать ее жизнью он не имел права. Но княжна сама подала голос:

– Я встану в дверях и прикрою вас пистольным боем, если будет вам какая опасность от разбойников.

Едва возок промчался за ограду из жердей в три ряда, как Михаил ловко соскочил на землю, успел задвинуть две длинные жерди на воротах из таких же жердей и тут же выхватил два пистоля: до передних всадников было не более тридцати шагов – видны орущие рты, широко раскрытые от ярости глаза, в руках вскинуты над головами у кого сабля, у кого хвостатое казацкое копье, а у одного – длинные вилы-трезубец.

Затаив дыхание, чтобы не дрогнула рука, Михаил выстрелил в ближнего – целил и попал в грудь коня, и тот вместе с всадником на всем скаку рухнул, взбив копытами черные куски сырой земли. Второй выстрел, почти в упор, и второй конь, громко заржав, взвился на задние ноги и упал на бок, придавив ногу всадника, который закричал от боли так, что у Михаила вновь в душе вспыхнула искра жалости, которую он тут же затушил в себе.

– Я вас сюда не звал! – выкрикнул он и выхватил из-за пояса еще два пистоля. – Наза-ад! Или мы вас всех перестреляем!

Опасаясь с ходу влететь в изгороди и переломать шеи себе и коням, четверо всадников, в том числе и тот, рыжебородый с вилами, успели придержать коней и попарно в обе стороны разъехались вдоль ограды, там соскочили на землю и спешно отбежали шагов на тридцать: к Михаилу, размахивая страшной стрелецкой алебардой, забыв о боли в левой ноге, спешил вылезший из возка дядя Семен.

– Миша, перезаряди свои стреляные пистоли, а я этих пугну как следует! – крикнул старый сотник, ловко пронырнул между жердями, прижал ратовицу алебарды под левой рукой, с двумя пистолями кинулся на разбойников.

– Куда ты один! – крикнул, было, Михаил, сбросил с плеч дорожный плащ, чтобы не стеснял движения рук и, оставшись в драгунском кафтане, бросился следом за Семеном Хомутовым.

«Он прав! Пока не подоспели другие на телегах, надо с этими управиться!» – подумал Михаил, пробежал с десяток шагов и остановился: нападавшие, живо смекнув, что перед ними не трусливые путники, сопровождающие богатых дам в усадьбу, а бывалые ратные люди, проворно кинулись прочь, бросив двоих сотоварищей, искалеченных при падении. Один из них вовсе не подавал признаков жизни, а второй пытался, было, привстать на ноги, да старый сотник угомонил его тупым концом ратовицы по голове так, что он затих – живой или мертвый, Михаил не стал разбираться, потому что от тракта к избе лесничего в двух телегах спешили поотставшие ватажники с атаманом, у которого в руках был мушкет.

– Дьявол бородатый! – ругнул разбойника старый сотник, поспешно оглянулся назад, словно выискивая место для главного сражения. – Надо нам где-то укрыться, а то подстрелит, как тетеревов на открытой полянке!

– Многовато их для рукопашного сражения, окружат и со спины копьями поколют! – с сожалением отметил Михаил. – Ежели не уложим на землю предводителя, трудно будет отбиться… Лесничий в избе?

– Нет его дома, похоже, в объезде своего леса. А пальбу услышит, так и вовсе скроется в чащобе, убоявшись разбойников, – проворчал Семен Хомутов и тут же добавил не без доли вероятности: – Ежели только и сам не с ними: заедино в шайке состоит!

– Стало быть, на его помощь надеяться не приходится, – с досадой выговорил Михаил, перезаряжая пистоли и одновременно пятясь к ограде. У двери избы с пистолями наизготовку стояла княжна Лукерья, а на дощатом крыльце перед ней с тяжелым ослопом в руках стоял Антипка. Коней он успел завести в сарай, вместе с возком, и задвинул засов на двери. – До поместья Мышецких осталось с десяток верст – и на тебе, попали в переделку, как кур в ощип, дай Бог силы нам отбиться и никого не потерять в драке! А потому будем внимательно следить, чтобы кому-нибудь из нас не заскочили за спину!

Ватажники за сотню шагов от изгороди остановили телеги, повылазили и под водительством атамана двинулись гурьбой к избе лесничего, шагах в пятидесяти, опасаясь огненного боя, остановились. Один из них, петляя, словно заяц по лужайке, сбивая лисицу со следа, подбежал к тем, которые вместе с конями лежали неподалеку от изгороди, осмотрел недавних сотоварищей, безнадежно махнул рукой и тем же заячьим манером возвратился к ватаге. Разбойники внимательно смотрели на Михаила и Семена, которые стояли перед домом, один с алебардой и двумя пистолями и при сабле, другой с четырьмя пистолями за поясом, с адамашкой и саблей в руках. Княжна Лукерья, с двумя пистолями в руках и с одним за поясом, встала у раскрытой двери, готовая стрелять, а Антипка отыскал в сарае тяжелые деревянные вилы-трехрожки, какими подают сено на макушку стога, и стоял чуть впереди княжны, обеими руками облокотясь о древко вил. И ослоп рядом прислонен к косяку.

Быстро закончив перезаряжать два использованных пистоля, Михаил осмотрел подворье лесничего, заметил у коновязи – старого сухого дуба – на земле долбленую колоду, из которой поили лошадей, подошел к ней поближе, в двух шагах остановился, внимательно наблюдая за действиями атамана шайки.

– Злодей басурманский, он вновь нацеливает в нас мушкет, – ругнул бородача в черной бараньей шапке Семен Хомутов. – Давай, Миша, отойдем в избу, за стенами укроемся.

– Опасно, дядя Семен, – не согласился с ним Михаил и пояснил: – Офрунтят со всех сторон, соломенную крышу подпалят и выкурят нас, как слепых кротов. Видишь, в избе лесничего только два оконца, а две стены глухие. Оттуда и подойдут к избе безбоязненно. А отсель мы их всех видим… Я удумал главаря ватажников сбить, но для этого нужна хитрость, как у старого лиса…

– Миша, берегись, сей миг пальнет! – громко предупредил племянника бывалый сотник, приметив, что атаман изготовил мушкет, расставил ноги для упора и прислонил голову к прикладу.

– Вижу! – едва успел откликнуться Михаил, как тут же прогремел выстрел, он вскинул левую руку перед собой, словно пытался перехватить летящую в него пулю, и вдруг, будто ему подрезали ноги, рухнул сначала на колени, а потом завалился на левый бок так, что наполовину оказался закрытым колодой от глаз разбойников. За спиной дико закричала княжна Лукерья, ей тут же завторила перепуганная Дуняша, однако их вопли заглушили радостные крики разбойников, которые увидели, что самый опасный противник так удачно сбит пулей из мушкета атамана – теперь-то богатая добыча от них не уйдет, и потеря двух товарищей будет не напрасной! А старый вояка один – какая помеха! Семен Хомутов метнулся к племяннику, решив, что тот, в лучшем случае, ранен и его надо успеть оттащить к избе лесника. Едва он склонился над Михаилом, как тот строго прошептал:

– Делай вид, что я мертв! Отбеги к крыльцу, а я за колодой атамана подкараулю… Живо!

– Ну-у-у, – только и нашелся что выдохнуть в ответ Семен Хомутов, выпрямился у колоды, мазнул ладонью по лицу, вскинул алебарду и погрозил ею разбойникам, которые, все так же, с радостными криками, смело двинулись вслед за атаманом к изгороди, чтобы перебраться на подворье и расправиться со стариком и смешным парнем, который встал у крыльца с выставленными вперед вилами!

– Ироды! Нелюди! Да проглотит вас земля раньше срока! Да перевернутся в гробах ваши предки до седьмого колена! Идите, старому стрельцу за честь умереть в драке! Ну, кто первый на мою алебарду – я не боюсь вас! – прокричал Семен Хомутов ватажникам и, не оборачиваясь, спиной отступил на двадцать шагов к крыльцу, на котором с оружием в руках металась княжна Лукерья, насмерть перепуганная видом упавшего мужа. Антипка едва успел ухватить ее за руку, чтобы княжна в отчаянии не кинулась к молодому сотнику, который все так же неподвижно лежал за колодой.

– Миша жив! – успел сказать негромко Семен Хомутов перепуганной до отчаяния княжне. – Это ратная хитрость! Антипка, готовсь, сейчас мы кинемся ему в подмогу! Луша, ты не рискуй собой, будь у крыльца, мы их сюда не пустим!

– Михась жи-ив? – словно не поверив словам Семена, повторила упоительное слово княжна Лукерья, сделала попытку улыбнуться, но улыбка получилась, скорее, недоуменная, чем радостная – мышцы лица все еще были словно закаменелые. Потом, видя, что ватажники откинули жерди в воротах и кучно вошли на подворье, она сжала губы, взвела курки обоих пистолей, локтем левой руки проверила, на месте ли сабля в ножнах на поясе. Ярость предстоящей рубки охватила княжну Лукерью, и она громко выкрикнула: – Ну-у, воровское отродье, кому жить надоело, идите за своей смертью! Ужо троих, а положу на землю непременно!

До черной колоды оставалось шагов двадцать, не более, когда Михаил резко вскинулся на ноги и два ствола пистолей смертельными черными зрачками уставились в лицо чернобородому атаману в новом суконном кафтане, перетянутом красным поясом, а за поясом торчала кривая казацкая сабля в ножнах – так был уверен в легкой победе своих сотоварищей, что даже саблю не счел нужным вынуть.

– Я вас не звал сюда! – Михаил почему-то вновь выкрикнул эту фразу как оправдание перед Господом и разом спустил оба курка. Брови атамана вскинулись от удивления, он хотел что-то произнести, но пуля опередила возглас, ударила в грудь, а Михаилу показалось, что из еле заметной дырочки наружу порхнул или клубочек летней пыли, или это преступная душа покинула грешное тело. Рядом с атаманом, перегнувшись вдвое, взвыл раненный в живот мужик в сером полушубке. Он пытался, было, устоять на ногах, облокотившись на древко рогатины, но, подобно одинокому стебельку ковыля на резком ветру, склонился вбок и упал на своего атамана, поджимая и вытягивая ноги в грязных лаптях.

Ватажники на несколько секунд замерли оторопело, будто не роковые выстрелы, а Божья кара с неба упала на грешные головы. Не давая им опомниться, Михаил отбросил пустые пистоли, выхватил еще два и снова в упор выстрелил в ближних ватажников, почти не целясь, а затем со зловещим свистом выхватил из ножен тяжелую адамашку и кривую саблю князя Трофима, бесстрашно бросился на оторопелую толпу, яростно размахивая сразу обеими саблями, что выдавало в нем отчаянного и опытного рубаку. От крыльца ему в подмогу успели подбежать старый сотник и громко орущий для бодрости Антипка с вилами, а следом за ними, позабыв обо всем на свете, кроме как о желании спасти от гибели любимого Михася, поспешила княжна Лукерья с тремя пистолями. Старый сотник своими выстрелами в толпу убил или тяжело ранил двоих разбойников, а затем с размаху рубанул алебардой молодого ватажника, который деревянными вилами ловчил ударить сбоку Михаила. Бывалый мужик, на которого налетел с вилами Антипка, сумел увернуться, вскинул над головой топор, но парень успел перехватить его руку, ударил кулаком в оскаленные зубы, они сцепились и упали на мокрую траву подворья, но тут подоспела княжна Лукерья и выстрелом в спину угомонила разбойника. Антипка проворно вскочил на ноги, без вил, но подхватил чужой топор и кинулся на другого ватажника, тот отмахнулся древком копья, облапил Антипку руками, и они вновь сцепились в кулачной потасовке, с уханьем и кряхтеньем нанося друг другу крепкие тумаки.

Михаил яростно рубился двумя саблями, нанося удары, отбивая чужие. Несколько раз скользящие удары чужих сабель падали на его плечи, рассекли в двух местах на груди драгунский мундир, но крепкая кольчуга, к немалому удивлению разбойников, выдерживала эти удары. Михаил старался уберечь свою голову, опасался лишь резкого выпада копьем или тяжелыми вилами в спину или сбоку, потому и его тяжелая адамашка со свистом взлетала и падала на ватажников, заставляя их не столько нападать, сколько отбиваться от него. Уже троих достала его страшная персидская сабля, располосовав овчинные тулупы или полушубки. За спиной неожиданно бабахнул пистоль, и пообок с Михаилом, скорчившись, упал русобородый мужик, которого он пожалел там, у брода.

– Спаси тебя Бог, Лушенька! – только и успел отозваться на эту выручку Михаил и тут же с диким криком: «Рубии-и рвань разбойную!» – обрушил адамашку на голову в серой бараньей шапке. Разбойник вскинул, было, топор защитить себя, но малость не успел – удар пришелся не по древку топора, а по руке почти у локтя. Топор с отрубленной рукой упал под ноги Михаилу, а разбойник с рассеченным правым боком какой-то миг еще стоял на ногах, потом сложился вдвое и рухнул на землю.

– Бегу-ут! Бегу-ут, изверги! Наша берет, ура-а! – размахивая над собой тяжелой сверкающей алебардой с окровавленным уже топором, Семен Хомутов гнался за двумя разбойниками, у которых в руках были только топоры на коротких рукоятках. Следом за ним со своими уже вилами бежал Антипка, а перед Михаилом трое ватажников отчаянно отбивались от сотника казацкими саблями, все еще не желая верить, что атаман их погиб, а большинство сотоварищей постреляно и порублено. Рядом с Михаилом с обнаженной саблей и с пистолем в руке находилась княжна Лукерья, готовая в любую секунду прийти ему на помощь и защитить от бокового удара оставшимся выстрелом. Михаил да и княжна не видели, как отважная Дуняша, пересиливая жуткий страх боя, вслед за княжной сбежала с крыльца к колоде, подняла два пистоля Михаила и стала торопливо заряжать их, используя кису с порохом и пулями, которые перед боем в избе дала ей княжна, повелев перезаряжать оружие, как она ее учила еще раньше, в лесу после нападения трех драгун.

– Княжна Луша, вот два пистоля, возьмите, они заряжены! – торопливо прокричала Дуняша, подбегая к своей хозяйке и протягивая в каждой руке по пистолю.

– Молодец, сестричка! – тут же отозвалась княжна Лукерья, не оборачиваясь, приняла пистоли, а сама шаг за шагом шла слева от Михаила, который услышал голос Дуняши, на миг остановился, перестав преследовать ватажников, которые тоже увидели новые пистоли в руках княжны, прибавили резвости и думали не о нападении на драгунского ротмистра, каковым они считали Михаила, а о своем спасении.

– Луша, дай два пистоля мне! Я сей миг добью этих разбойников! – Зажав сабли под мышками, Михаил мельком глянул на пистоли – не забыла ли девица насыпать порох на полочки? – Ну, ворье, держись за небо, чтоб не высоко падать пришлось!

Выстрелить он не успел – сбоку послышался отчаянный крик, Михаил глянул направо: на Антипку наскочил ватажник с копьем, ловко поднырнул под вилы парня, крепким ударом выбил их из рук и всадил в парня наконечник. Семен Хомутов кинулся к Антипке, чтобы свалить ватажника алебардой, но, к несчастью, поскользнулся на сырой земле, упал на колени, сам оказался на грани смерти: выдернув кровью обагренное копье из Антипки, рычащий от злости мужик кинулся на старого сотника, но пуля остановила его – Михаил торопился, потому выстрел угодил ватажнику в правый бок, он выронил копье, зажал побитое место рукой и побежал, спотыкаясь, к телеге, куда бежали еще четверо уцелевших разбойников, а двое возниц, оставленных атаманом при лошадях, торопливо разворачивали телеги в сторону тракта, опасаясь теперь погони за ними самими…

– Антипушка! – кричал старый сотник, поднимая парня за плечи, а рядом со слезами на глазах на коленях стояла уже Дуняша, заглядывая парню в лицо. – Антипушка, ты живой? Княжна Луша, глянь, что с ним? – Хотя и сам видел, что копье ватажника глубоко пробило парню правое плечо – кровь окатила края прорванного кафтана и стекала под правую мышку, из-под которой торчал сломанный стебель полузасохшей полыни.

Ловкими движениями княжна Лукерья расстегнула кафтан, кинжалом разрезала набухшую от крови рубаху около раны, отхватила кусок полы своего нового сарафана, сложила его и прижала к ране. Антипка тяжело дышал, не открывая глаз и, похоже, был в полуобмороке от боли.

– Михась, дядя Семен, снесите Антипушку в избу! Дуняша, достань из корзины с бельем свежие рушницы, а в углу ларец резной, там мои лечебные травы, принеси быстрее! Голубчик, Антипушка, как же ты не уберегся от этой вражины? – княжна наклонилась над парнем, которого за плечи и ноги несли Михаил и Семен, шла рядом, придерживая мокрую от крови тряпицу у раны.

– Дюжим мужиком оказался тот разбойник, – тяжело дыша от недавнего боя, пробормотал старый сотник. – И, видать, бывалый копейщик, ловок, потому и одолел Антипку… Кабы мне не отстать от парня, уберег бы, да самого двое взяли в крепкий оборот, едва алебардой отбился, посек одного до смерти, так второй отбежал прочь…

– Нешто в такой суматохе за всем уследишь, когда их вон сколько на нас навалилось, – тут же отозвался Михаил, придерживая Антипку под руки и пятясь к крыльцу. – Вон, кабы милая Лушенька не отбила душегуба у моего бока, и меня могли бы посадить на вилы. Кто знает, сдержала бы кольчуга такой удар или прорвалась бы… Осторожно, ступеньки, не споткнитесь, дядя Семен. – Пятясь по крыльцу к двери, Михаил успел оглядеть место недавней схватки, где лежали замертво или корчились в муках полтора десятка ватажников, а прочие, отбежав к телегам, о чем-то отчаянно спорили, размахивая руками и указывая в сторону избы лесничего.

Княжна Лукерья сдернула с деревянной кровати толстое рядно, свернула его вдвое и постелила на широкую лавку у окна. Антипку положили на спину, не снимая одежды, чтобы не тревожить рану. Михаил проворно растопил печь, налил в чугунок воды из кадушки у порога, ухватом задвинул чугунок в самый огонь.

– Дядя Семен, пусть Луша с Дуней хлопочут над Антипкой, идем на подворье, глянем, что там делается. Вдруг надумают еще раз попытать судьбу и атакуют нас!

Зарядив все девять пистолей заново, сотники вышли на крыльцо. День перевалил на вторую половину, но солнца из-за сплошных облаков не было видно. Где-то за спиной перекликались вороны, изредка доносился характерный отрывистый каркающий крик сизоворонки: «рэк-рэк». Присмотревшись, Михаил увидел ее: светло-голубая окраска головы, шеи и всего низа, спинка коричневая, а крылья темные. «Где-то поблизости у нее гнездо в дупле», – догадался Михаил и вздохнул. Ветер утих, и одинокие листья на ветках ближних дубов почти не шевелились, зато на подворье шевелились и стонали несколько побитых не до смерти ватажников. Михаил, переходя от одного к другому, насчитал шестерых раненых да девять трупов.

– Сколько сошло воров? – тихо спросил Семен Хомутов у племянника. – Толкутся, как муравьи на куче, не сосчитать никак.

– Кажись, семеро. Один из них несильно ранен в бок, тот, что Антипку копьем ткнул. Спас нас Господь, от такой ватаги отбились.

– При добром оружии были, то и спасло, – откликнулся дядя Семен и поинтересовался: – Видел я, как ты лихо бился двумя саблями. Где такому мастерству учился?

– У разинского атамана Ромашки, – ответил Михаил, останавливаясь около русобородого ватажника, которого сразила пуля княжны Лукерьи. – У Степана Тимофеевича не столь велико воинство, однако каждый мог рубиться за двоих, а то и за троих… – Михаил глянул в глаза разбойника, который лежал на спине и неотрывно смотрел в лицо сотника, пытаясь что-то сказать. Мокрые и красные от крови руки были стиснуты на животе, куда влетел кусок горячего свинца. Не зная, слышит ли его раненый, Михаил скорбно произнес:

– Отмодничал молодец, в монастырь собирается… Я тебя единожды у брода пощадил, а ты сызнова полез… за смертью.

– Прости, брат, – с трудом разжав синие губы, проговорил мужик и закрыл глаза, словно и в самом деле ждал удара саблей по голове или в самое сердце.

– Брат на брата с вилами в лесу не набрасывается, – только и ответил Михаил. – Дядя Семен, что будем делать с ними? Живые ведь…

– А ничего, – угрюмо отозвался старый сотник. – Но, сдается мне, ватажники воротятся за ними, как только мы съедем отсюда. А мушкет я у атамана заберу, он ему как будто без надобности. И пороховница нам сгодится, да и сабельки с копьями подберу… А вилы и дубье пусть валяются.

Поужинав на скорую руку, пока княжна стояла на крыльце в карауле, Михаил и Семен вышли на подворье охранять избу – опасались, что ватажники могут вернуться, чтобы поквитаться за атамана и побитую братию. И, когда едва начали сгущаться сумерки и на опушке леса появилась одинокая черная фигура, Михаил не удивился. И страха перед разбойниками он не испытывал, хотя тех оставалось шестеро здоровых и один легко раненный. «Разве что к этой ватаге да другая присоединилась? – неожиданно в голову пришла новая тревожная мысль. – Кто знает, сколько беглого лихого народа по нынешней смуте в России укрывается в здешних лесах?» Михаил рукой подозвал к себе старого сотника, стволом мушкета указал на темную фигуру, которая неторопливо и, похоже, с большой опасностью приближалась к изгороди.

– Дядя Семен, пойди за избу, посмотри, не крадутся ли оттуда разбойники? Может статься, этот для отвода глаз к нам идет открыто.

– Ты прав. Миша. Я встану на углу, чтобы и задворки, и тебя было видно.

Человек в поношенном кафтане, в суконной шапке остановился, не доходя до изгороди шагов на пятнадцать, и громко крикнул:

– Служивые, поимейте сострадание, дозвольте вынести с подворья пораненных и побитых! Их вины Бог простит, грешно не предать земле мертвых!

Михаил размышлял недолго – оставлять в ночь таких «соседей» ему вовсе не хотелось, и он дал согласие:

– Хорошо, приходите по две пары, не более! И без всякого оружия! Увижу у кого что-нибудь из ратного снаряжения – положу на месте, рядом в этими разбойниками! Свои телеги можете подогнать поближе, на пятьдесят шагов к изгороди, чтобы не таскать раненых за полверсты!

– Спаси Бог тебя, служивый! – обрадовался посланец ватаги.

– Уже спасал не раз, как и ныне, да только не вашими молитвами! – зло ответил Михаил. – Ступай, шестерым твоим сотоварищам нужна помощь лекаря, ежели таковой сыщется в лесу. Их и вынесете в первую очередь, потом заберете покойников, им уже некуда спешить, разве что на суд Божий!

– Есть знахарка, есть! – обрадовался мужик, что не все товарищи лежат мертвыми, снял шапку и помахал ею над головой. С опушки бегом к нему поспешил еще один человек, первый издали крикнул, чтобы он позвал Гришутку и Степашку, которым и велел подогнать поближе обе телеги. Когда ватажники пришли за последним телом, мужик в суконной шапке потеребил жидкую бороденку, потом поклонился Михаилу, словно признавая его превосходство в благородности, сказал:

– Обманулись наши доглядчики в Калуге, когда видели вас в трактире, известили атамана, что едет богатая барыня, а при ней всего лишь трое мужиков. За слуг барских вас приняли… Извиняйте нас, служивые! Кабы знать заранее! Столько молодцев зря сгинуло.

– Эх вы, голова без ума, что фонарь без свечи, так и у вас вышло! Не надо было в разбой ударяться, – назидательно сказал Михаил, не переставая посматривать на лес и дядю Семена – нет ли от него тревожного сигнала?

– Не от сытой жизни в лес подались, служивый, не от сытой жизни. Ты, наверно, знаешь, что сытый конь не лягает копытами стены, а бык не ревет во всю глотку, – худое, с глубокими морщинами у рта лицо мужика скривилось, словно он вот-вот заплачет. Он помялся недолго, пожаловался: – Господин наш Юрко Нарышкин извел своих мужиков до крайности. На подворье даже ягненка не осталось! Поневоле захохочешь серым волком в лесу!

– Тогда шли бы к атаману Разину, – неожиданно присоветовал Михаил. – Он-то и поднял казаков, понизовых стрельцов да холопов супротив таких бояр, как ваш Нарышкин.

– Ждали и мы атамана под Москву, да слух прошел, что побили его крепко, сказывают, при смерти лежит на Дону.

– Врут! – резко возразил Михаил и пояснил мужику: – Что побили – истина, да не все войско побито. Ранен атаман был под Синбирском в голову и в ногу, но крепок, и на Дон сошел не помирать, а новую ратную силу к весне готовить. О том доподлинно знаю.

Мужик с немалым удивлением посмотрел на Михаила, согласно покивал головой, как бы принимая совет драгунского ротмистра к сведению, еще раз поклонился служивому за то, что дал возможность забрать раненых и побитых сотоварищей, поспешил к телеге, и через десять минут эти негаданные гости скрылись за поворотом проезжей дороги, направляясь в сторону Тихоновой Пустыни.

– Кажись, убрались восвояси, – сказал громко Михаил дяде Семену. – Но караулить всю ночь придется нам вместе, чтобы сонными не передушили, словно хорек кур в курятнике. Как твоя нога, не подвернул, падая? – заботливо осведомился Михаил. Он понимал, боль в левом колене то и дело доставляла старику изрядные страдания, что отчетливо видел по гримасам на лице.

– Заживет до свадьбы, – отмахнулся от своего недуга Семен и улыбнулся не совсем весело. – Я уже свыкся с этим. Только бы Антипка поправился, чтоб можно было в возок посадить и довезти безболезненно до имения княжны Луши, сумерки близятся, – вздохнул старый сотник, поднял глаза к небу, где на востоке зажглись первые, более крупные звезды.

Княжна Лукерья всю ночь хлопотала около раненого парня, дважды меняла повязку, присыпала побитое место толченой травой кровавника, и лишь под утро повязка перестала мокреть. Антипка открыл глаза, увидел сидящую у изголовья княжну с изможденным бессонницей лицом, улыбнулся, тихо спросил, не скрывая беспокойства, – должно, и в полусознании тревога не покидала его голову:

– Наши… целы? Как барин Михаил, дядя Семен? Живы?

Княжна Лукерья приложила прохладную ладонь к его горячей щеке, погладила, успокаивая этой, почти материнской лаской.

– Оба целы, Антипушка, оба… Всю ночь ходили вокруг избы, охраняли подворье. Береглись от ватажников, которые уцелели от наших пуль.

– А Дуняша? – смутившись, Антипка снова улыбнулся, скосил глаза вправо от стены, возле которой лежал на широкой лавке. Невольная тревога вкралась ему в сердце оттого, что девицы не было видно в горнице.

– Жива, жива наша красавица, – засмеялась княжна, перевернула влажную тряпицу на лбу Антипки. – На кухне у печи хлопочет, кашу с салом варит. Скоро позавтракаем, а там начнем думать да гадать, как далее поступить. Дом наш уже совсем рядом, не за горами мы теперь от родимых мест.

– Надо же, – сокрушаясь, тихо посетовал Антипка, – не уберегся, всех так подвел. Барин Михаил будет теперь надо мной подшучивать, скажет, вот Антипка-воин, мужичок с кувшин, борода с аршин! А у меня и бороды-то еще не выросло…

– О том не кручинься, Антипушка, – тут же успокоила его княжна, легонько похлопала ладошкой по щеке, на которой мягким пушком росла еще не знавшая заботы цирюльника будущая мужская бородка… – Это твое первое ратное сражение, а не кулачная потасовка на масленицу на льду речки. И ты вел себя славно, не сробел, на себя брал ватажников и тем помог обоим сотникам выдюжить трудную схватку. Из тебя с годами добрый ратник получится, верь мне, а барин Михаил научит тебя владеть всяким оружием, и саблей, и из пистоля стрелять без промашки. Малость затянется рана, домой поедем, там тебе легче станет, молоком отпоим, живо на ноги поставим. – Княжна Лукерья привстала со стула, повернулась к двери на кухню. – Дуняша, ну как там наш завтрак? Мужчины, должно, за ночь крепко оголодали! Надобно спасать их, а то полягут на землю дубовыми колодами, так что нам их и за ноги в избу не втащить!

На шутку княжны Дуняша тут же отозвалась звонким голоском – видно было, что страх погибнуть от руки разбойника у нее вовсе пропал и радость жизни вновь переполняет ее сердце.

– Уже готово, княжна Луша! В один миг разложу снедь по мискам, и будем завтракать. Стол я начисто отмыла и отскоблила ножом, а то наверняка здесь мыши побегали без хозяина!

– Хорошо, раскладывай, а я покличу наших караульщиков. Должно, едва на ногах стоят, всю ноченьку протоптались, глаз не сомкнули, вона какой туманище на улице, все бело! – княжна Лукерья выглянула в оконце и ахнула от удивления, даже ладонями всплеснула. – Батюшки мои! На землю первый снег лег! Да так густо, что и травы низкорослой не видно! Вот и зима-матушка к нам пожаловала! Красота какая, все деревья снегом припорошены, веточки даже погнулись. То-то у зайчишек переполох – шубки менять на белые!

Снег лег основательно, ударил легкий пока морозец, и когда через три дня возок княжны Лукерьи въезжал на подворье красивой усадьбы с двухэтажным каменным домом и дворовыми постройками, снег этот так радостно похрустывал под ногами сбежавшейся к крыльцу дворни, что княжна не выдержала и залилась слезами радости.

– Господи, слава тебе! Я дома! Я снова дома! – Княжна приметила среди дворовых опрятно одетую пухленькую старушку в белом чепце, в полукафтанчике, в обрезных просторных валенках, в каких обычно ходят старики с отекающими ногами. – Кормилица, Марфушенька, жива-а! Дай я тебя обниму, радость ты моя старенькая! – Княжна Лукерья, улыбаясь сквозь слезы, поспешила к крыльцу, где, заломив руки от удивления, а может быть, и от страха разочароваться в этом видении, стояла словно каменное изваяние кормилица. И чем ближе подходила к ней княжна, тем шире раскрывались светлые, некогда ярко-синие глаза Марфы.

– Лушенька… – забормотала огорошенная негаданным появлением княжны кормилица Марфа, – чадушко ты мое запропавшее, и где же тебя носило столько времени, и не чаяла перед смертью свидеться, – старушка причитала, обнимала княжну, трогала ее дрожащими морщинистыми руками, все еще не веря, что перед ней живая, а не зыбкое видение, княжна Луша, которую она вскормила своей грудью вместе с сыночком Филиппком, которого отобрали у нее и отдали в солдатскую, такую долгую службу, что и свидеться с ним вряд ли даст Бог.

– Я это, кормилица ты моя родненькая, я! Жива-здорова воротилась к дому. И не одна! – княжна Лукерья обернулась. Из возка уже вылезли Михаил и Дуняша, а старый сотник Семен неспешно слез с облучка, прохромал к задку возка, чтобы достать багаж княжны и нести к дому.

Княжна Лукерья повелительным жестом распорядилась, чтобы дворовые забрали у Семена поклажу и внесли в дом.

– Идем, Михась, идемте, дядя Семен, Дуняша, – пригласила молодая хозяйка своих спутников в родительский кров. Тут на крыльце появился знакомый княжне управляющий, отставной майор, мелкопоместный дворянин Агафон Саблин, прозванный так за то, что в минувшую польскую кампанию под Черниговом в стычке с крымскими татарами был посечен саблей, отчего поперек лба над левым глазом остался широкий бугристый костяной нарост, а в карих глазах пожизненно поселилась печаль от такого уродства.

– Княжна Лукерья, вы ли это? – вопрос слетел с губ управляющего непроизвольно. Он, естественно, без труда узнал свою хозяйку, даже в таком полумужском дорожном одеянии, но скрыть удивления не смог: столько лет молодую княжну считали безвозвратно потерянной, и вот, без всякого объявления, она въезжает в поместье…

– Неужто ты еще кого-то ожидал сюда, Агафон Петрович? – шутливо спросила княжна Лукерья у седовласого управляющего, который поясным поклоном приветствовал ее на верхней ступеньке каменного крыльца. – Распорядись, Агафон Петрович, чтобы из возка весьма бережно вывели разбойниками пораненного моего слугу Антипа. За три дня рана подзажила, но беречься ему надо, чтобы не растревожить битое копьем плечо. А этого человека, что пообок от меня, прошу всех людей любить и жаловать и принимать за своего хозяина, ибо он, Михаил Семенович, – мой муж А следом идет его дядя Семен Хомутов. Кабы он не отважился ехать с нами от самой Коломны, то побили бы нас ватажники близ Тихоновой Пустыни. Здесь они, часом, не шалили? Есть ли от них опасность?

– Было дело, княгиня Лукерья, было. – Узнав, что княжна Лукерья приехала в родительский дом с мужем, управляющий тут же стал величать ее не девичьим званием – «княжна», а новым – «княгиня». – С неделю тому отбили у пастухов десяток овец и согнали в лес. Благо, людишки живы остались, в имение прибежали. Бежали так борзо, что шапки на лугу порастеряли!

– А стадо? – тут же поинтересовалась княгиня Лукерья, и Михаил подивился, как легко и быстро его Лушенька входит в дела поместья, будто и не покидала его молоденькой девицей.

– Я с верхоконными стражниками воротил тех пастухов к месту пастьбы, собрали отару овец и коров. Коров не досчитались двух, овец – почти дюжины. Теперь пасут под присмотром стражников, нанятых вашим братом Иваном Даниловичем перед отъездом противу донских казаков.

– А сам князь Иван давно был в поместье? – уточнила княгиня Лукерья, которую несколько удивило обращение к ней управляющего – «княгиня», хотя сознавала, что, коль скоро она объявила всем, что Михаил – ее супруг, а что не венчаны пока, так не всех о том и оповещать надо! – то, стало быть, уже и не княжна, каковой привыкла считать себя.

– Сам не был уже месяца четыре, а днями была от князя Ивана цыдулька[38] ко мне! Посылал он ее от своего полка курьером, который направлен был в Стрелецкий приказ, а по дороге велено ему было заехать в имение с той цыдулькой.

– Он жив-здоров? – тут же поинтересовалась княгиня Лукерья. – Что пишет?

– Та цыдулька на столе в комнате князя Ивана. Прикажете принести, княгиня?

– Не надо, я сама опосля прочту. Ты, Агафон Петрович, укажи комнаты для проживания дяде Семену, моей горничной Дуняше и кучеру Антипу. Да прикажи баню истопить, с дороги косточки прогреть так хочется. Хоть в возке ехали и одеты тепло, да все же зима на дворе!

Они вошли в просторную с четырьмя окнами прихожую, обставленную мебелью еще в бытность здесь князя Данилы Мышецкого. Из мебели особо выделялся круглый и на круглых точеных ножках стол, покрытый бело-розовой шерстяной скатертью, на которой, словно подбоченясь, стояла ваза из белого фарфора с голубыми цветами и двумя изогнутыми ручками – летом в вазе всегда благоухали свежие розы из сада рядом с усадьбой.

Когда управляющий увел их недавних спутников по такому трудному путешествию, княгиня Лукерья широко распахнула руки и счастливо засмеялась.

– Ну, Михась, вот мы и приехали домой! И здесь будем ждать появления на свет нашего первенца, нашего маленького Никитушки. Ну а что было, – с ударением добавила княгиня, – то пусть густым быльем позарастет!

– Ежели не последует еще один донос от князя Милославского в Разбойный приказ, – негромко, со вздохом, добавил Михаил. – Тогда в горячке событий и страхов, можно сказать, послал извет на тебя. Теперь, коль Степан Тимофеевич сошел на Дон и страх перед атаманом поубавился, может, и утихомирится князь Милославский, не станет вновь ворошить твое прошлое, памятуя о службе великому государю князя Данилы.

– Дай-то Бог, Михась, чтобы так и было. И чтобы патриарх снял с меня монашество и мы могли бы спокойно обвенчаться! И все же, всем чертям и врагам назло, мы с тобой дома, слышишь, Михась, до-о-ома! – И княгиня Лукерья, охватив шею Михаила, крепко поцеловала его в губы.

Глава 6. Вести с лобного места

1

Княгиня Лукерья осторожно опустила Никитушку в зыбку, улыбнулась, счастливая, что сынок, насытившись материнского молока, уснул, тихо посапывая крохотным, розовым от прохладного воздуха носиком. Зыбка стояла на открытой веранде, и послеобеденное сентябрьское солнце последними теплыми лучами согревало землю, княжий дом и безмятежно улыбающегося во сне четырехмесячного ребенка. В отдалении, в кронах леса, о чем-то надрывно спорили грачи, словно обсуждая, лететь им этой осенью в теплые края или рискнуть и остаться на берегах тихой Оки…

– Дуняша, голубушка, вынеси мне шаль, что-то спине прохладно становится. Да покличь Антипку, хватит ему лошадям бока начищать, и без того сияют, будто бронзовые зеркала, глядеться в них можно. Да скажи Марфуше, чтоб стол накрывала… А где Филиппок? Что-то его с утра не видно.

Филипп, по случаю увечья в сражении с разинцами, когда сабля Еремея Потапова отсекла напрочь ему кисть правой руки, вернулся к родимой матушке в имение княгини Лукерьи, волей хозяйки поставлен в помощники управляющего Агафона Саблина и нес ответ за то, чтобы крестьяне своевременно готовили для усадьбы в зиму дрова и фураж лошадям и скоту. Он же ведал выделением делянок для порубки леса на нужды крестьян, а также сенокосных угодий, чтобы и крестьянская скотина в зиму не оставалась без корма.

– Он в отъезде с мужиками, готовит посуху дрова из лесу вывезти, – откликнулась из горницы Дуняша. Слышно было, как она переставляла стулья, заканчивая уборку. Все попытки княгини освободить ее от работ по дому не привели ни к чему, со слезами на глазах Дуняша просила дать ей определенную работу, чтобы не чувствовать себя бесполезной нахлебницей, и в конце концов княгиня Лукерья уступила, выделив ей для уборки горницу и спальные комнаты второго этажа, где было гораздо чище, чем на первом этаже.

Из конюшни, без головного убора – шапку он держал в левой руке, а в правой широкую деревянную бадью с железной дужкой – вышел Антипка. Вдруг он бросил бадью на землю, вскинул руку, указывая на восток, где на дороге, саженях в двухстах из-за поворота показались два верхоконных – под всадником в форме драгуна была белая лошадь, под другим, в странном для здешних мест азиатском одеянии – гнедая.

– Княгиня Лукерья, к нам какие-то гости!

Княгиня обернулась в сторону дороги, которая вела на Калугу, екнуло вещее сердце: «Михась! Неужто милый Михась возвращается! Живо-ой! А кто же с ним? Неужто где тезика Али на Волге изловил и в неволю взял? Зачем? За Никиту Кузнецова поквитаться?»

Неожиданно оба всадника припустили коней и, будто на спор, кто быстрее домчит до ворот, поскакали в сторону усадьбы, подзадоривая друг друга криками, но, о чем кричали, за дальностью разобрать было невозможно, «Тако с пленным Михась не стал бы гнать коней наперегонки», – догадалась княгиня Лукерья, приняла от розовощекой Дуняши белую пуховую шаль, накинула на плечи. Через полминуты все же попросила верную подружку – ни разу она даже при слугах не назвала Дуняшу холопкой или дворовой девицей, она для нее после всех горестных испытаний, выпавших на них обоих, так и осталась подружкой, самой доверенной на женской половине усадьбы.

Более того, по ее просьбе управляющий Агафон Петрович побывал в Москве и в доме князя Ивана Богдановича Милославского совершил с его управляющим купчую на Дуняшу, уплатив за нее двадцать рублей, тогда как обычная кабальная сумма была всего три рубля.

– Вглядись, Дуняша, не обманываюсь ли я? Ведь это наш князь Михаил с кем-то к дому торопится?

Дуняша радостно подпрыгнула, будто дитя малое, захлопала ладошками и закричала так, чтобы и все слуги в доме услышали ее:

– Он это, княгиня Луша! Он, да не один, с гостем!

Антипка прикрыл русоволосую голову шапкой, отпихнул ногой упавшую набок пустую бадью и прытко побежал к воротам открывать – за сотню саженей он узнал князя Михаила в драгунском мундире. Следом за ним и княгиня, левой рукой придерживая на груди концы шали, поспешила навстречу мужу и, едва Михаил соскочил с коня, кинулась ему на грудь.

– Живой! Живой мой Михась! А кто это с тобой? – и она, не узнавая со спины ловко соскочившего на землю чужестранца, вдруг подсознательно задала мужу другой вопрос: – Неужто… братка Ибрагим? Да какими ветрами его сюда занесло?

– Ага-а, шайтан-девка! Узнавал старый кунак, да? – с гортанным смехом отозвался горбоносый Ибрагим, резко обернулся и, не сдерживая бившей из сердца радости, ко всеобщему изумлению выбежавшей на крыльцо дворни, обнял вслед за Михаилом давнюю ратную подругу.

– Лушенька, ну как? Кто? – Михаил не мог далее ждать и задал тот вопрос, который терзал его душу все последние месяцы их пребывания в имении Мышецких…

Безмятежное проживание в имении княгини Лукерьи и Михаила было чисто внешним, тогда как на душе тяжким камнем лежала неизвестность будущего – что решит патриарх, разрешит ли снять монашеский сан или прикажет возвратиться в монастырь? Захолодело сердце княгини, да и у Михаила тоже, когда к Рождеству Христову от патриарха прибыл нарочный с письмом, в котором писано было, что княгиня Мышецкая, монахиня Маланья Вознесенского монастыря, вызывается к патриарху для разбирательства невиданного случая оставления своей кельи и пребывания неведомо в каких краях в течение нескольких лет.

Прочитав письмо, княгиня с грустью прошептала, так что Михаил едва разобрал ее слова:

– Строго как писано… не к добру это, чует мое сердце!

Михаил, как мог, утешал ее, пытаясь вселить в нее веру в лучшее.

– Я все же надеюсь на заступничество княгини Просковьи, не сидела она все эти дни сложа руки при ее-то энергии.

– Надо будет – отдам и свое село с тремя сотнями душ крепостных, которое находится близ Калуги по ту сторону Оки, лишь бы позволили совершить расстрижение и позволили нам обвенчаться! Зови дядю Семена, Антипку, возьму еще троих стражников, и поедем в Москву. Попервой навестим княгиню Просковью, от нее и узнаем последние московские новости…

Вопреки страшным предчувствиям, дело монахини разрешилось вполне благополучно. Явившись к патриарху в сопровождении княгини Просковьи, княгиня Лукерья подробно и неспешно поведала все, что якобы случилось с ней при встрече с персидским тезиком, потом свое мытарство на Волге под строгим присмотром разинских казаков, не скрыла и о своей беременности от самарского стрелецкого сотника Хомутова, который в недавних сражениях был убит, как ей передали весть через одного из самарян, бежавших из города Самары из-за страха наказания за участие в бунте. И просила мудрых старцев, облаченных властью над ее жизнью, не сиротить наследника славного воина князя Данилы Мышецкого, потому как неизвестно, спасет ли свою жизнь бездетный пока князь Иван, находясь на государевой службе в войске, которое стоит напротив донского казачьего войска. А их семейное село под Звенигородом, которое было отписано монастырю при пострижении, она с радостью оставляет церкви и не будет хлопотать перед великим государем о возвращении в прежнее родовое владение.

Этот ли последний довод возымел положительное воздействие, или хлопоты старой княгини Просковьи весьма благожелательно подействовали на решение патриарха Синода, но, когда их решение было оглашено – дозволить монахине Маланье сотворить расстрижение, а за то, что в чужих землях она не соблюдала монастырский устав и православные праздники, ей свершить наложенную на нее церковью епитимью – сорокоуст, сорокадневную молитву по якобы усопшей монахине, на что княгиня с радостью согласилась, попросив только отсрочки на время, пока не родится ребенок.

Михаил, а рядом с ним и дядя Семен, как ребятишки, прыгали от радости, когда княгиня Лукерья со своими стражниками возвратилась в Коломну, где они ее ожидали, стряпуха Авдотья и неразлучная с княгиней Дуняша приготовили ужин, за которым снова пили сладкое вино в знак того, что теперь нет причин откладывать венчание княгини Лукерьи и выходца из польских земель дворянина Михаила Пушкарева, что и свершилось на второй же день в коломенском соборе, и сделали нужную запись в церковной книге.

– И кто же я теперь? – шутливо спросил Михаил у коломенского епископа Иоанна, который, как выяснил в разговоре с ним Михаил, хорошо помнил горемычного коломенского епископа Павла. – Князь ли, или моя жена из княжеского рода перешла в дворяне?

Прикрыв большие выпуклые глаза пухлой ладонью, епископ Иоанн изрек нравоучительно:

– Как сказано в Соборном уложении: «по робе холоп», стало быть, и ты, сын мой, по жене княжеского рода – сам князь. Аминь!..

И возвратились домой счастливые сверх всякой меры, пока в конце апреля до усадьбы Мышецких не докатился слух о том, что 14 апреля старшинские казаки Корнилы Яковлева штурмом захватили Кагальницкий городок и взяли в плен атамана донских голутвенных казаков Степана Разина. Несколько дней Михаил не находил себе места, метался по горнице, словно его самого схватили и, заковав в кандалы, бросили в темный сырой сруб, приготовив к лютой казни. А в том, что Степана Тимофеевича ждет именно лютая казнь, ни он, ни княгиня Лукерья нисколько не сомневались.

– Лихо воспляшут теперь бояре на спине казацкого атамана! Ужо теперь они натешатся вволю, памятуя недавний свой страх перед восставшими казаками, стрельцами да мужиками!

– Что же делать, Михась? Что можем сделать мы с тобой? – Княгиня понимала состояние мужа и готова была дать согласие на его отъезд из усадьбы, хотя и ждала уже ребенка, как говорится, со дня на день.

– Куда же глядели атамановы сотоварищи? – терзался этими безответными вопросами Михаил. – Почему не уберегли Степана Тимофеевича? Почему не предугадали нападение на Кагальницкий городок?

– Должно, не в их пользу силы разложились на Дону, милый Михась! После конфуза под Синбирском и на Урени в зиму затих мужицкий бунт.

– Вот-вот, в этом и была ошибка казацких походных атаманов, что дали время Корниле Яковлеву собраться с силами, многих казаков посулами переманить на свою сторону… Эх, почему меня не было в тот час пообок со Степаном Тимофеевичем? Меня и моих конных стрельцов! Ежели бы и не одолели Корнилу, то атамана отбили бы и на Яик, к Максимке Бешеному препроводили бы…

И не усидел в тиши усадьбы Михаил, когда узнал, что в конце мая Степана Разина под сильной охраной повезли с Дона на Москву. Он не упрашивал княгиню Лукерью отпустить его, но она по глазам поняла: если не даст согласия на отъезд, если Михась хотя бы издали не попрощается со Степаном Тимофеевичем – он себе этого не простит до конца дней своих. И в один погожий вечер, переодевшись в форму драгунского ротмистра, с документами на имя князя Михаила Пушкарева, вместе с дядей Семеном, который решил побывать в Москве, а потом возвратиться домой, Михаил покинул усадьбу, хотя знал, что, быть может, скоро у него появится сын.

– Езжай, милый Михась. Обо мне не будь в тревоге, я чувствую себя хорошо, кормилица Марфуша в свое время принимала роды у моей матушки, примет и у меня, – княгиня ласково обняла Михаила, на прощание перекрестила. – Доведется увидеть Степана Тимофеевича и словом перекинуться, скажи, что я за него молить Господа буду, чтобы смерть ему выпала легкая…

И вот теперь, спустя три с лишним месяца, едва ступив на надворье усадьбы, Михаил задал жене этот вопрос: «Кто?» Княгиня Лукерья радостно разулыбалась, похлопала ладонью мужа по груди против сердца и успокоила:

– Богатырь родился, милый Михась! Ликом в тебя, а горласт, будто походный атаман Ромашка Тимофеев! Горазд кричать, так что и на том берегу Оки слышно. Идем, идем в дом, муженек, поздоровайся с нашим маленьким Никитушкой. Идем, братка Ибрагим! С дороги примете баню, а опосля и поведаете нам, что и как было на Москве. Здесь такие страшные слухи витали, что и верится с большим трудом.

Ибрагим, передав повод коня краснощекому Антипке, с горестью сказал, шагая вслед за княгиней к крыльцу дома:

– Ах, сестра Луша, никакой страшный слух не страшнее того, что мы с братком Мишей видели на Москве. Умирать буду – не мамку с отцом увижу, а нашего атамана на плахе! Лучше бы его кто из побратимов пулей убил еще там, на Дону… – и умолк, опустил скорбью искаженное исхудавшее смуглое лицо и безмолвно последовал в дом за княгиней и Михаилом.

Пополудни, после бани и сытного обеда, когда собрались в горнице все близкие, Михаил долго рассказывал о своих безуспешных попытках с пятницы 2 июня до вторника 6 июня хоть как-то увидеть Степана Тимофеевича, которого вместе с братом Фролом посадили в пыточную Земского приказа. За приличное вознаграждение Михаилу удалось узнать от подьячего Кондратия, которому велено было записывать все покаянные вопли казацкого атамана, что Разину связали руки за спиной, подняли на дыбу, а затем два заплечных дел мастера ухватили его за ноги и так рванули его вниз, что руки вывернулись в суставах, и атаман повис, полусогнувшись, головой вперед.

– Атамана били кнутом, по голой спине водили раскаленным железом, сутками по капле лили на голое темя холодную воду, а от него ни единого стона… Жаловался Кондратий, ему без дела пришлось несколько дней задыхаться в гиблом подвале. – Михаил сделал глоток терпкого свекольного кваса, глянул на молчаливого горбоносого Ибрагима, который то и дело оглаживал длинные черные усы, маленькими глотками попивая хмельную медовуху – квас он так и не смог приучить себя пить. – Когда объявили о предстоящей казни Степана Тимофеевича, я заранее пробрался сквозь толпу к Лобному месту. Боялись бояре, как бы люд московский не отбил атамана у палачей, – вокруг помоста в три ряда стояли в переулках солдаты отборных полков, на улицах стрелецкие сотни в боевом порядке, а к месту казни пропускали только знатных вельмож, стрелецких командиров да иностранцев, чтобы отписали своим государям про то, что великий бунт в Московском царстве успешно подавлен, а предводитель сурово наказан. Толкаюсь я безбожно, продираюсь к Лобному месту в надежде увидеть лицо атамана. Иные уступали дорогу молча, не решаясь ругать драгунского ротмистра, а иные норовили и в ответ двинуть локтем, да этих я в толкучке лихо одаривал ударом кулака под ребра, так что и дух у них перешибало. И вот вижу – впереди персидский тезик едва не на голову выше меня вздыбился. Туда-сюда, не обойти. Пытаюсь сдвинуть, а он, не оборачиваясь, так по-персидски руганул меня, что я попервой оторопел, а как пришел в себя, шепчу ему в ухо: «Кунак Ибрагим, это ты?» Видишь, Лушенька, этот «перс» теперь ласково улыбается, а в тот миг едва не придушил меня, ручищами охватил по поясу: «Братка Миша, ты как здесь?» Я ему, опять же встав на цыпочки, в волосатое ухо шепчу, чтоб руки ослабил и на землю меня поставил, да чтоб стрельцов не всполошил. Теперь мы вместе с побратимом принялись толкать всех, пока не встали за спинами солдат, едва ли не в десяти шагах от Лобного места. А вскоре подъехала телега с опорами, а в ней Степан Тимофеевич и Фролка, в цепях скованные…

– Каков он был, Степан Тимофеевич? – тихо спросила побледневшая от услышанного княгиня Лукерья, хотя и понимала, что после пытошной вряд ли кто выглядит по-человечески.

В углу горницы, прижавшись правым боком к молчаливому Антипке, без звука, одними слезами плакала сердобольная Дуняша, а Филипп лишь стиснул зубы и сурово глядел в пол: ему вроде бы и не с руки печалиться за казацкого атамана, от войска которого он получил такое увечье, а все же жаль человека, терпевшего такие муки. Иное дело, если бы просто застрелили или, на худой конец, повесили – раз и готово!

– Телом измучен тяжко, но атаманскую гордость палачам сломить не удалось. Поначалу я не мог взять в толк, для чего рядом с Лобным местом острые колья вкопаны, лишь потом, по прочтении приговора… Дьяк с седой бороденкой, весь какой-то напуганный, надрывно кричал над молчаливой толпой длинный приговор, а галчата на ближних деревьях, словно передразнивая того дьяка, затеяли свою шумную свару… Из всего приговора в память мне впали слова про город Саратов да про нашу Самару. Вот почти слово в слово: «А как ты, вор, пришел на Саратов, и ты государеву денежную казну и хлеб, и золотые, которые были на Саратове, и дворцового рыбного промыслу, все пограбил и воеводу Козьму Лутохина и детей боярских побил. А с Саратова пошел ты, вор, к Самаре, и самарские жители город тебе здали по твоей воровской присылке и умыслу и заводу». – И от себя добавил для княгини, которая могла и не знать этой подробности: – Они имели в виду приход в Самару Игната Говорухина с прелестными письмами от Степана Тимофеевича, которого, изловив, нагрянув ночью, наш воевода Алфимов повелел по голову в землю закопать. А теперь далее из приговора слушайте: «И ты государеву казну пограбил и воеводу Ивана Алфимова и самарцев, которые к твоему воровству не пристали, побил же…» Опять наврали бояре – ведомо всем, что воеводу Алфимова посадили в воду по приговору самарских жителей, а не атаман лишил его жизни. Когда дочитал дьяк приговор до слов: «И за такие ваши злые и мерзкие пред Господом Богом дела и великому государю и царю великому князю Алексею Михайловичу за измену и по всему Московскому государству за разорение по указу великого государя бояре приговорили казнить злою смертью – четвертовать…»

Михаил умолк, словно последние слова комом встали в горле. Княгиня Лукерья, как могла, ласково вздрагивающей ладонью погладила его обветренную шершавую руку, но слов утешения так и не нашла.

– И тут Ибрагим не сдержал гнева своего, по-персидски громко ругнул дьяка: «Пэдэр сэг», что по-нашему значит – собачий сын. Люди, стоявшие поблизости, вздрогнули от этого крика, стрелецкий сотник, не поняв ругательства, обернулся в нашу сторону, а я, чтобы сгладить сей казус, в ответ кричу Ибрагиму и кулаком у его горбатого носа машу устрашающе: «Сам ты пес кизылбашский! По какому праву русского ротмистра локтем в живот тычешь?» Кое-кто пообок негромко посмеялся, сотник свой взор снова обратил к Лобному месту, а Степан Тимофеевич пристально вгляделся в наши лица, и подобие улыбки промелькнуло на распухших губах.

– Неужто узнал вас? – От волнения темные брови княгини взлетели вверх. Она живо представила, каково было атаману среди тысячи жадных до предстоящего кровавого действия увидеть родные лица недавних побратимов, которые, рискуя своими головами, пробрались к самому помосту с палачами и дали ему знак – крепись духом, батько, мы рядом с тобой. Все, что увидим, – детям и внукам перескажем доподлинно, а не по боярской сказке!

– Узнал! Да и как не узнать ему было Ибрагима, с которым в кизылбашском Дербене хлестался саблями… И меня узнал – по его взору понял я. Воспрянул духом Степан Тимофеевич, плечи расправил и впервые голос подал с помоста: «Прости, народ православный…» И еще что-то намеревался сказать перед казнью, да дьяк закричал помощникам палача, чтоб валили атамана на колесо, вязали накрепко, сорвав драную от пыток рубаху… А далее… сил нет сказывать – палач отрубил сперва правую руку, потом левую ногу… Рядом брат Фролка не выдержал смотреть на это, закричал: «Государево слово и дело!» Представь, каков был атаман – без руки и без ноги, кровь из него хлещет во все стороны, а он, стыдя брата за слабость духа, громко крикнул: «Молчи, собака!» Чтоб, значит, не смел выдавать боярам всех его тайных замыслов… Как последним ударом палач отсек голову Степану Тимофеевичу, я уже не мог смотреть, боялся, что сердце не выдержит… Из той толпы меня, почти потерявшего сознание, вывел братка Ибрагим, в темном кабаке на Никольской улице, пообок с Казанским собором, помянули Степана Тимофеевича, да и вон из Москвы, спроводили дядю Семена до Коломны. И здесь, пока приходили в себя после казни атамана, прознали от дяди Авдея еще одну печальную новость.

– О чем же? – забеспокоилась княгиня, готовая к самому страшному известию. – Неужто с нашими самарскими друзьями какая беда приключилась? Немудрено ведь, что после гибели Степана Тимофеевича воеводы куда как осмелели и лютуют повсеместно.

– Оказывается, Лушенька, по весне, прознав, что домовитые казаки схватили атамана в Кагальницком городке и вознамерились везти в Москву, его верные сподвижники под рукой Федора Шелудяка повторили поход батьки и вновь поднялись до Синбирска. И надо же случиться такому – через три дня после казни в Москве, девятого июня, воевода Петр Шереметев, который заступил на место воеводы Милославского, одержал победу над осаждавшими, среди которых были и наши самарские стрельцы и посадские. Воевода в Коломне велел огласить об этом как о великой радости, прибавив, что в том сражении убит наш добрый знакомец, а мой названый крестный Иван Константинов, а Шелудяк с остатком войска отошел к Самаре. Погнали мы с Ибрагимом коней к Волге, наведались сначала в Надеино Усолье. Там успели застать небольшой отряд последних самарян, которые оставляли это сторожевое место перед уходом в Самару. За старшего у них был наш побратим Ерема Потапов.

– О Господи, как славно, что Еремка живой к Самаре воротился, не осиротил детишек, – порадовалась княгиня Лукерья и глянула на Филиппа, словно хотела проверить, знает ли бывший драгун, что именно Еремкина сабля оставила его без правой кисти? Но Филипп никак не прореагировал на это незнакомое ему имя. – О чем поведал тебе Еремка? Кто из наших знакомцев еще жив остался?

– От него известились, что после поражения на Урене атаман Ромашка с конными казаками ушел на Дон к Степану Тимофеевичу, а что там с ним случилось, жив ли, того никто не знает. И еще Еремка сказывал, что в конце июня самаряне послали воеводе Шереметеву письмо с принесением повинной, а стало быть, учинят в городе сыск и расправу. Еремка не захотел уходить от семьи, сказав, что отдает себя в руки Господу – будь что будет!

– Еще о ком были какие известия? – спросила княгиня, теребя концы теплой белоснежной шали, накинутой на плечи. Чем больше она узнавала, тем печальнее становились ее голубые глаза.

– Сказывал Еремка, что с Иваном Константиновым ходил из Астрахани под Синбирск и наш дружок Митька Самара. Да крепко ему не повезло. Во время приступа к городу ему пушечным ядром ожгло щеку – еще бы самая малость, и вместе с тем ядром слетела бы и голова отчаянного Митяя. Его на струге отослали в Астрахань, а с ним и женка его Ксения сплыла, оставив ребятишек на руки бездетного Аникея Хомуцкого с женой. Коль оправится от того ранения, то будет оборонять Астрахань вместе с Федькой Шелудяком от царских воевод. Мы с Ибрагимом не стали рисковать и объявляться на Самаре – коль решили тамошние жители принести повинную, знать, пали духом городские командиры, пошлют к воеводе заложников, а иные уйдут либо в Астрахань, либо на Яик к атаману Максиму Бешеному и по тому сыску скажутся в несысканных. Нам с Ибрагимом более не казаковать, уговорил я побратима приехать в наше имение под видом персидского купца, бежавшего из казацкого плена, а там, думаю, через дядю Семена к зиме и ему какие ни то бумаги раздобудем… Ох, Лушенька, так тяжко на душе от такой страшной смерти Степана Тимофеевича, от неизвестности наказания, которое непременно постигнет наших друзей в Самаре… Одна радость, что мы живы и что маленький Никитушка благополучно появился на этот свет.

– Твоя правда, Михась, – вздохнула княгиня. – Живым жить, погибшим в земле покоиться, а о наших друзьях будем бережно хранить память и по возможности вызнавать новости. А даст Бог, так со временем и свидимся. Мы еще молоды, и смерть наша ходит за дальними горами… Марфуша, чего тебе? – спросила княгиня, увидев кормилицу, которая осторожно заглянула в горницу, боясь нарушить разговор хозяйки.

– Там слепой гусляр с парнишкой-поводырем на подворье пришел, просит дозволения песню петь за прокорм. Пустить ли?

– Пусти и медовухи нацеди, если пьет, то с дорожной усталости ему впору будет. А мы сей же час выйдем на крыльцо послушать, о чем будет его песня.

Старый гусляр с седыми длинными волосами и густой белой бородой, заслышав, что на крыльцо вышли хозяева усадьбы, левой рукой снял с головы войлочный колпак с заячьей опушкой понизу, поклонился поясно, покашлял в кулак и густым басом поблагодарил:

– Благодарствую за питье хмельное, согрело тело и душу, песня пойдет легче, Ванюшка, подай гусли.

Его поводырь, парнишка лет пятнадцати, худощавый и одетый в просторный, с чужого плеча кафтанишко, в таком же войлочном колпаке на кудрявой русой голове, вынул из торбы гусли, бережно передал старику. Тот, проверяя струны, провел по ним несколько раз, вскинул к небу незрячие белые глаза и запел вдруг не густым басом, а почти женским грудным голосом, подражая деревенским причитаниям:

Со восточной со сторонушки

Подымалися да ветры буйные

Со громами да со гремучими,

С молоньями да с палючими;

Пала, пала с неба звезда

Все на батюшкину на могилушку…

Расшиби-ка ты, Громова стрела,

Еще матушку да мать сыру землю!

Развались-ко ся, ты, мать земля,

Что на все четыре стороны!

Разверзнись до гробовой доски,

Распахнитеся да белы саваны!

Отвалитеся да ручки белые

От ретива от сердечушка…

Гусляр вдруг тяжело вздохнул, словно у него перехватило дыхание, он сделал глотательное движение, облизнул губы, и поводырь тут же протянул ему не до конца выпитую медовуху в емкой деревянной кружке.

– Странно, отчего гусляр выбрал для пения именно эту обрядовую песню? – тихо спросила княгиня, наклоняясь к плечу Михаила. – Что-то близкое и тяжкое задело его за сердце, должно.

– Я прежде этой песни никогда не слышал, – отозвался Михаил и умолк, потому что гусляр снова запел:

Разожмитеся уста сахарные!

Обернись-ко ся да мой родимый батюшка

Перелетным ты да ясным соколом,

Ты слетай-ко ся да на сине море,

На сине море, да на Хвалынское,

Ты обмой-ко, родной мой батюшко,

Со белова лица ржавчину;

Прилети-ко ты, мой батюшко,

На свой-то да на высок терем,

Все под светлое да под окошечко,

Ты, послушай-ко, родимый батюшко,

Горе горьких наших песенок.

Старик умолк, несколько раз, затихая, перебрал струны, опустил гусли вниз, которые поводырь тут же принял от него, поклонился хозяевам и вдруг негромко сказал, словно тяжкую думу из себя выпустил на волю:

– Сколько ни петь нам теперь горьких песен, да родимый батько не встанет из могилушки, не раскинет белы рученьки…

Михаил вздрогнул от неожиданной догадки: не оговорился старик, назвав песенного батюшку казацким словом «батько». И эта песня не обрядовая, а поминальная по казненному атаману! Чтобы выяснить все до конца, негромко спросил старца:

– Из каких мест идете, гусляры? Издалека ли?

– Бредем мы из Арзамаса, добрый барин, а место нашего проживания превратилось в преддверие ада, прости меня Господь.

– Отчего же, дедушка? – спросила княжна Лукерья, которая тоже догадалась об истинном содержании песни. – Что у вас случилось, коль покинули родной край?

– Виселицы, кругом виселицы, колья, а на кольях живые мужики и по три дня стонут… На иных виселицах плотненько друг к дружке висят по сорока и более человек… Иные перед смертью охватили друг друга, да так и закоченели на морозе, качаются вместе, словно с горя плачут…

– Не может быть! – ужаснулась княгиня и стиснула руки на груди. – Кто же это у вас так «разгулялся»?

– Воевода Долгорукий… Пьяный подьячий в кабаке слезы лил, плакал, что за три месяца зимы в Арзамасе казнено более одиннадцати тысяч мужиков…[39] Не сдюжил я такое видеть по селам, иду теперь на Дон, казакам песни петь, – и старик еще раз поклонился.

– Благодарствуем за песню, до души достала она нас, – сказал Михаил и распорядился одеть гусляров в новые кафтаны, накормить сытно и дать денег на дорогу. Войдя в горницу вдвоем с Лушей, оборотил сильно исхудавшее от пережитого лицо к иконостасу и прошептал, словно обращаясь не к княгине, а к лику Иисуса Христа: – Утишили бояре мужицкую Русь великой кровью. Надолго ли? – и троекратно перекрестился.

2

Память о наших далеких предках жива до тех пор, пока о них народ слагает песни, пишутся книги, а архивы, потомкам в назидание, бережно хранят документы времен, когда Россия сотрясалась жестокими гражданскими войнами…

Грамота из Новгородского приказа двинскому воеводе Ф. Нарышкину от 4 декабря 1674 года с сообщением о ссылке в Холмогоры царицынцев, самарцев и саратовцев:

«От царя и великого князя Алексея Михайловича на Двину думному нашему дворянину и воеводе Федору Полуехтовичу Нарышкину… По нашему великого государя указу из Стрелецкого приказу посланы за вины царицынцев, саратовцев, самарцов разных чинов людей, Юрку Артемьева с товарищи 41 человек з женами, з детьми и холостые на вечное житье в стрельцах… Имена ссыльным, которым велено быть на Холмогорах в стрельцах.

Самарцы:

1. Пушкарь Ивашка Чуносов, жена у него Паранька, дети Алешка, Борнска, дочери Федорка, Танька.

2. Стрельцы: Гришка Суханов, жена у него Стефанидка, дети сын Ивашка, дочери Анютка, Ванька да Орька; Еремка Потапов, жена у него Аленка да дети Андрюшка, да Филька, да Еремка.

3. Посадский человек Ивашка Мухин, жена у него Дунька, дети Федька, Ивашка, Васька малы, дочь Оринка, да купленные две женки Наташка да Оринка.

4. Самарского уезду деревни Выползово крестьянин Микитка Иванов сын Казаринов, жена у него Дунька, дочь Оринка.

5. Повешенного вора Микишкина жена Кузнецова Паранька, у ней дети сын Стенька, дочери Малашка, Мартемьянка.

6. Несысканных воров жены: Игнашкина жена Говорухина Грунька, у ней дочь Наташка; Ромашкина жена Волкопятова Паранька; Ивашкова жена Пастухова Агафья, у ней дети Мишка да Алешка…»

Память из Стрелецкого приказа в приказ Устюжской четверти от 3 декабря 1674 года о ссылке участников восстания в г. Устюг:

«и быть им в стрельцах…

Самарцы:

1. Повешенного вора Ивашкина жена Балаки Лушка, у ней сын Андрюшка.

2. Несысканных воров жены: Янкина жена Зыкина Марфутка, у ней сын Микитка; Ивашкова жена Беляя Манька, у ней дочери Настюшка, Танька, Марфутка да сноха Окулька; Мелешкина жена Пирова Оксютка, у ней дочь Ненилка.

А как те люди на Устюг Великий привезены будут, и тех людей указал великий государь воеводам отдать в стрелецкие слободы и приказать стрелецким головам, чтоб они и в слободах пятидесятники и десятники над ними смотрели, чтоб от тех людей никакого воровства не было и никуда б не разошлись и не разбежались…»

26 ноября 1674 года. «Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович указали царицынцовы да самарца детей боярских, которых послали к Москве за вины… сослать… самарца Ваську Пастухова сослать в Пустоозерский острог и написать ево в стрелецкую службу…»

«…Митька Семенов, прозвище Самара, сказался… под Синбирск де с Стенькой Разиным он, Митька, не ходил, а ходил де он под Синбирск с Федькою Шелудяком. И под Синбирском он, Митька, ранен ис пушки, вырвало щоку правую. А в есаулы де выбран он, Митька, в то время, как прослышали приход боярина и воеводы Ивана Богдановича Милославского под Астрахань. А под городок де он, Митька, под Соляной не ходил, был в Астрахани».

Пометка: «Послать его с женою к Москве».

Отметка: «Расспрос ему писан ниже, и он, Митька, повешен».

9 августа 1675 года. «Великий государь царь и великий Алексей Михайлович указал самарского стрельца Федьку Перемыслова, который в смутное время был на Самаре пущий вор и к воровству завотчик, сослать в ссылку в Пустоозерский острог к жене ево и к детям. А жена ево Анисьица з детьми с Ивашкою да с Ваською перед сего из Стрелецкого приказу посланы в Новгородский приказ с иными такими ж, а всех их сослать в Пустоозерский острог. Послать его, оковав, с великим бережением».

В служебной переписке за июнь – июль 1676 года в Пустоозерском остроге значились ссыльные стрельцы из Самары: «Пронька Говорухин, Афонька да Алешка Углецкие, Федька Перемыслов, Алешка Тимофеев, Ивашка да Васька Перемысловы, Давыдка Яковлев сын Лопатин з женами и з детьми, Алешка Торшилов».

Сохранилась единственная запись о том, что спустя десять лет, в 1685 году, «…Фролка Чуносов з братьями отпущен на Самару, Гришка Суханов с семьей отпущен на Самару в стрельцы, отпущен на Самару и Алешка Торшилов, который «по сказке самарян и по его распросным речам был он, Алешка, в воровстве на Самаре у воров в сотниках…»

Возвратились ли остальные из далекой северной ссылки в родную Самару, увы, сведений не сохранилось. Могло и так статься, что не все снесли суровую службу в малообжитых краях, и их безвестные могилы поросли бурьяном. Но хорошо и то, что в истории родного города они оставили заметный след.

Великий знаток русской души писатель В. Шукшин как-то писал, что «память народа разборчива и безошибочна». К этим словам хочется добавить еще, что память о жизни и делах предков – вот то единственное, что делает людей – народом, а землю – государством.

Сноски

1

Каспийское море.

2

Аспид – ядовитая змея, здесь: злой человек.

3

Мизгирь – ядовитый земляной паук, тарантул.

4

Глаголь – виселица в виде буквы «Г».

5

Охлябь – без седла.

6

Камышинский воевода Ефим Панов со стрельцами был схвачен в Корсуни, которая уже к 14 сентября была взята повстанцами. Во время боя все беглецы были убиты.

7

В следственных делах в части показаний Степана Разина есть такая запись: «В распросе и с пытки вор изменник Стенька Разин сказал: Приходил де к нему под Синбирск татарин пожиточный человек Асаном зовут Карачурин, и говорил ему, чтоб им идти под Казань, и в Казани де сидеть не будут. А которого города тот татарин, того он не ведает, а ростом де он не мал, борода черна, щека перерублена».

8

Абыз – ученый муж, мулла.

9

После поражения С. Разина под Синбирском боярские сыщики кинулись искать Асана Карачурина, но он, узнав об этом, скрылся. Есть запись от 1693 года, через двадцать с лишним лет, что Асан сбежал «и поныне пропал безвестно».

10

Починки – распаханные, прежде не использованные земли, чаще всего в лесу.

11

Надолба – невысокий столб, врытый в землю.

12

Просвира – белый круглый хлебец, употребляемый в обрядах православного богослужения.

13

Среди следственных дел разинского восстания есть и такие строки: «А поп, который писал от вора Стеньки Разина на соблазн воровские прелестные письма, пойман и казнен смертью…» О ком это писано? Быть может, о бывшем коломенском епископе Павле? Но он так и не огласил своего подлинного имени своим палачам.

14

11670 год.

15

После 20 часов.

16

В 7 часов 05 минут по современному счету.

17

Прясла – звено в изгороди, в частоколе, между башнями.

18

Черносошенные – крестьяне, казенные, жившие на свободных землях, не крепостные, а платившие подушные подати от сохи.

19

Колонтарь – доспехи из блях и колец, среднее между латами и кольчугой.

20

Из отписки полкового воеводы П. Урусова: «А ево, вора Стеньку, самово было жива взяли, и рублен саблею, и застрелен из пищали в ногу, и едва ушел. А изымал де было ево алатарец Семен Силин сын Степанов, и тот де Семен над ним, вором Стенькою, убит…»

21

«Соляной бунт» был в 1648-м, «Медный» – в 1662 году.

22

Кто пообедав и перекрестясь, вторично сядет есть, у того крестники умирают (народная примета).

23

Очепок – бабий волосник.

24

Шугай – род суконной, ситцевой, шелковой, даже парчовой короткополой кофты с рукавами.

25

Огневица – горячка.

26

Повойник – головной убор русских замужних женщин.

27

Шиш – лазутчик, соглядатай.

28

Грязницы – 14 (27) октября.

29

Новгородка – после денежной реформы 1535 года «новгородкой» называли серебряную копейку с изображением всадника с копьем. В конце XVII века весила 0,28 г.

30

Щедровитый – здесь в смысле рябой, уже переболевший оспой.

31

Архалук – род короткого кафтана.

32

Ертаул – передовой отряд, авангард.

33

Выжлец – собака-ищейка.

34

Бастрюк – пригульный, внебрачно рожденный ребенок.

35

Ясли – кормушка для скота, наклонно прикрепленная к стене.

36

Гуня кабацкая – обноски, отрепье, которое надевали на пропившегося посетителя кабака взамен пропитой одежды.

37

Пест – короткий тяжелый стержень с округлым концом для толчения чего-нибудь в ступе.

38

Цыдула – письмо, послание.

39

По свидетельствам современников, от рук карательных отрядов в ходе подавления восстания погибло до 100 тысяч повстанцев.

Content

Владимир Буртовой
Беглая княжна Мышецкая

Глава 1. Искры горючие

1

2

3

Глава 2. Еще не крах, казаки

1

2

3

Глава 3. Горькая разлука

1

2

3

Глава 4. Побоище на Урене

1

2

3

Глава 5. Тяжкий путь к дому

1

Глава 6. Вести с лобного места

1

2

Сноски