Дарья Эпштейн

Сказки города

Звезда рок-н-ролла

Джимми был пьян. Его группа только что вернулась из тяжелого двухлетнего тура, и ребята решили слегка отметить это дело. Ну, почти слегка. То есть, ого-го как. Он смутно помнил сверкающую стриптизершу и пару моментов, о которых не стал бы рассказывать жене. Когда такси подвезло его к дому, Джимми вывалился наружу, немного полежал на траве и пошел к двери. На четвереньках.

У самого порога он попытался принять вертикальное положение. После третьей неудачной попытки Джимми с тоской подумал о Лин и своей пятилетней дочери. Когда вечеринка началась, он, уже предчувствуя, что ничем хорошим это не закончится, позвонил жене и попросил его не ждать. Она, как умная женщина, воздержалась от комментариев. И теперь наверняка спала, как младенец. Меньше всего ему хотелось бы ее разбудить. Жаль, что Бобби еще не вернулся – ему уже двенадцать, и он, черт возьми, тоже мужчина.

Джимми вздохнул и попробовал еще раз. Теперь ему удалось продержаться ровно столько, чтобы открыть дверь и попасть внутрь. Он чуток посидел на полу. В его голове грохотала новая песня, и это было лучшее, что он когда-либо писал. Нужно было ухватить ее, пока она не исчезла.

Его домашняя студия была на втором этаже. Джимми собрал волю в кулак, встал и прошатался к лестнице. Лестница возвышалась.

Медленно, подтягиваясь за перила по обеим сторонам, Джимми поднялся наверх. На площадке перед дверью студии стояла его любимая гитара – Мейзи, по имени его первой любви. Он поднял ее, прижал к груди и пристроил пальцы на грифе. И качнулся назад. Ему удалось упасть с лестницы так, чтобы не повредить гитару. Правда, при этом он свернул себе шею. Когда из спальни на шум выскочила полураздетая Лин, Джимми был уже абсолютно мертв.

Думаете, на том дело и кончилось? Дудки, здесь все только начинается.

Дождь лил третьи сутки. Было десять вечера. Две длинноволосые фигуры стояли на лестнице под козырьком и курили. Козырек принадлежал репетиционной точке, находился в дорогущем районе и по сути представлял собой место скорби. Музыканты приходили сюда, когда дело не ладилось.

А дело ни черта не ладилось. Айзек Гриммерман, ударник, сплюнул под ноги и посмотрел на компаньона.

– Дохлый номер, – сказал он.

Фрэк Сандерс, басист, отправил окурок в урну и мрачно кивнул:

– Не Джимми.

– Не Джимми.

Эти двое были знакомы пятнадцать лет, и двенадцать из них время от времени играли вместе, с самыми разными музыкантами. Они были круты. Они были классикой и почти легендой. Но лучшим периодом в своей жизни оба считали те несколько лет, что провели в группе покойного ныне Джеймса Макмерфи. На их языке «не Джимми» означало что-то неудовлетворительное. Причем спектр этой фразы был чрезвычайно широк – от легкого личного недовольства коллегами до полного отстоя. В последнем случае к «не Джимми» прибавлялось «совсем».

– Знаешь, мне его не хватает, – признался Фрэк.

– Мне тоже. Десять лет прошло… Надо же было так глупо помереть!

Они помолчали.

– Он бы даже этот курятник расшевелил, – с тоской сказал Айзек.

– Ну… – Фрэк вспомнил нынешнего вокалиста с безумными глазами и белыми следами под носом, и в голосе прозвучала неуверенность.

– Ладно, мы оба знаем, Джимми бы его вышиб. Кой черт Лукас его держит, понять не могу.

Айзек тоже докурил, и теперь просто пялился на дождь. Мокрая и холодная тоска начала его накрывать, а это было плохо.

– Я тут кое-что продумывал, – начал Фрэк.

Айзек повернулся к нему и вопросительно приподнял бровь. То, что изобретал Фрэк, обычно было дельным.

– Надо бы помянуть братишку, – сказал тот. – Ты как насчет большого концерта?

Гриммерман вгляделся в лицо приятеля, тщательно его изучил и убедился, что тот не шутит. Тогда он спросил:

– Насколько большого?

– Помнишь тот стадион, на котором мы выступали перед последним туром? – Фрэк казался равнодушным, но в глубине его глаз горели адские искорки.

– Ну?

– Вот примерно настолько.

Айзек присвистнул. Десять лет назад это было легко. Они были моложе, глупее, и на волне. Сейчас многое изменилось.

– Думаешь, соберем? – спросил он осторожно.

– Нет, не думаю, – ответил Фрэк. – Уверен. Джимми всегда собирал.

– Джимми мертв.

Фрэк усмехнулся:

– Моррисон тоже мертв, как доска. Но ты же не перестаешь его слушать. Умирают тела, брат. А музыка живет вечно.

– Да! Нет-нет, Сергей! Мне нужен Сергей! По буквам: С-Е-Р… Да вашу мать, говорит там кто-нибудь по-английски?

Лукас Осипофф зажал телефон плечом и вытер вспотевшую лысину под ермолкой. Он был маленьким и щуплым, он был правоверным иудеем, он был менеджером и продюсером покойного Джимми и его группы. Сейчас он пытался проораться сквозь шум вечеринки, происходившей, кажется, в другой вселенной.

– Ирочка, прошу, если придет Фрэк, не пускай его ко мне, – сказал Лукас стоявшей рядом секретарше. – Я его убью.

Ирочка серьезно кивнула и отошла. А Лукас продолжил материться в трубку. В конце концов, его собеседника озарило, и он таки выдал вразумительный ответ. Лукас записал продиктованный номер прямо на ладони, сбросил вызов и разразился виртуознейшей бранью.

– Ирочка! Фрэк здесь? Давай его сюда срочно.

Секретарша невозмутимо удалилась и вернулась в сопровождении басиста. Он встал перед Лукасом и молча ждал, что будет. Лукас постукивал по столу короткими пальцами и сопел.

– Это самая придурошная из всех твоих гениальных идей, – изрек, наконец, менеджер. – И знаешь, почему?

– Потому что она тебе нравится больше остальных? – невинно спросил Фрэк.

Лукас метнул на него яростный взгляд.

– Нет! Потому что это невозможно! Я полдня искал Рыбешку, обзвонил почти всю проклятую Россию вместе с Белоруссией. В итоге кто-то из его долбанутых дружков вспомнил, что он сейчас, так сказать, в санатории.

– Так сказать? – повторил Фрэк.

– Слушай, я не бог. Я не могу достать тебе его из шляпы. Нам нужен другой клавишник. Точка.

– С другим ничего не выйдет, ты же понимаешь, – возразил Фрэк. – Так что за санаторий? Есть у тебя телефон?

– Угу, – Лукас мрачно кивнул и посмотрел на свою ладонь. – Есть. Только это не совсем санаторий. Это психушка.

Сергей Гарин, он же – Серж, он же – Рыбешка, сидел на кровати в своей палате. Палата была на двоих, но его соседа недавно отправили домой, и это было ништяк. Рыбешке не нравилось общество. Он не любил разговаривать.

Он вообще мало что любил. Но люди его особенно нервировали. Они постоянно что-то говорили, рассказывали о себе, высказывали свое мнение, как будто это кого-то интересовало. Шумели. В этом не было смысла.

Смысл был в музыке. Музыка была всюду, и Рыбешка мог доставать ее из чего угодно. Он играл на вилках, расческах, пилах, на пустых бутылках, на тюбиках зубной пасты. Но больше всего ему нравились клавиши. На них он играл как бог.

Еще пару-тройку лет назад за него дрались несколько проектов. Ему предлагали много денег, славу и черт знает что еще, лишь бы он играл. Рыбешка играл. А потом от него очень деликатно избавлялись. Не из-за музыки, нет. Очень сложно работать с человеком, которому время от времени нужно отдохнуть в психушке. Особенно потому, что иногда ты понимаешь, что уже пора, раньше самого человека.

Серега наигрывал на пластиковой ручке. Он вытащил из нее стержень, проплавил несколько дырочек, но звук ему не нравился. Нужно было что-то добавить. Он потянулся за блокнотом, чтобы вырвать из него лист бумаги, и услышал в коридоре голоса.

– … никого не хочет видеть. Он выразился достаточно ясно, – говорил врач.

Ему отвечал низкий, грудной женский голос:

– Я уверена, мне он будет рад.

Возникла пауза, и Рыбешка мог бы поклясться, что на грани слышимости уловил шуршание переходящих из рук в руки банкнот.

– Просто скажите ему то, что я просила. Сами увидите.

– Хорошо, – ответил врач уже не так норовисто, – но если он откажется…

Дверь в рыбешкину палату медленно открылась, и на пороге появился Семен Георгич, его врач. Он выглядел немного смущенным, а из кармана – о да! – торчал уголок купюры.

– К тебе посетитель, Сереж. Она просила передать, это про Джимми.

Имя подбросило Рыбешку на кровати, он встал и уставился в дверной проем. На вопросительный взгляд Георгича он ответил кивком, и тот свинтил, уступая место… Ух ты…

Сначала в палату вплыла грудь. Потом – ноги. И только потом – наконец, она, вся целиком. Серега никогда не понимал, как это у нее получалось так появляться.

– Ирочка, – сказал музыкант почти нежно и расплылся в улыбке.

– Здорово, Рыбешка, – сказала лукасова секретарша и села на койку напротив. Она перешла прямо к делу, так, как он любил – Сыграешь для Джимми?

Через четыре часа они уже были в самолете. По идее, из психушки так просто не выписывают, но ирочкина грудь и ирочкины деньги были необоримой силой. Бастилия пала.

Единственная сложность возникла уже в аэропорту – Рыбешка никак не хотел расставаться со своей свистящей ручкой, а служащие никак не хотели пускать его с ней в самолет. Но Ирочка умудрилась уладить и это, и теперь вполне довольный жизнью клавишник наблюдал в иллюминатор, как земля летит в никуда. Теплый ирочкин бок щекотал его руку сквозь фланелевую рубашку. От запаха ее духов шевелились волосы на затылке. Они не виделись почти восемь лет.

– Ты не изменилась, – сказал Рыбешка.

Ирочка пожала плечами:

– А зачем? Эта версия меня мне вполне нравится.

Она распечатала принесенный ланч, понюхала булочку и, поморщившись, отложила ее в сторону. Наблюдательный Серега заметил несколько морщинок возле ее глаз – все-таки время имело над ней власть. Впервые он подумал, что и сам, должно быть, постарел. Может, и волосы стали редеть? Он провел рукой по нечесанной шевелюре и удостоверился – нет, все нормально, по-прежнему как спутанный мох.

– Вот что мне интересно, – сказал Рыбешка вслух, – Мы все соберемся, как в старые добрые. Все на своих местах. Я на клавишах, Фрэк на басу, Айзек на ударных. А кто заменит Джимми?

Ирочка усмехнулась и протянула задумчиво:

– Джимми незаменим… – потом тряхнула головой и повернулась к Сереге всем телом: – Не знаю. Лукас кого-нибудь найдет. Если кто сможет, так это он.

Серега уставился на ее губы. Сегодня без помады. Он смотрел, а губы улыбнулись и произнесли:

– Я скучала, Рыбешка.

Весь оставшийся путь они целовались. Лукас увидел Рыбешку только следующим вечером, но он был к этому готов.

– Фрэк, ты что, с похмелья? Ну серьезно, – Айзек прекратил играть и посмотрел на басиста. Тот ответил ему мрачным взглядом исподлобья.

– Угу.

– Просто зашибись! Первая репетиция, и что? – глаза Айзека пылали. – Это все твоя идея, и ты…

– Я вчера прослушал 64 записи, – сказал Фрэк, откладывая гитару. – Где-то на середине напился, потому что это невозможно слушать трезвым. Это не то, что не Джимми, это даже не его левая нога!

Айзек почесал палочкой за ухом. Он предполагал, что будет трудно. Конечно, у них был Лукас, который мог откопать все, что угодно и кого угодно. Но даже он не умел оживлять мертвецов. Шестьдесят четыре записи…

– И что они пытались сыграть? – спросил Айзек.

– Большей частью «Ты меня бесишь, детка».

Айзек застонал.

– Некоторые замахивались на «Безумного нищего», – добил его Фрэк.

Ударник схватился за голову. Даже самые отчаянные рок-н-ролльщики, безжалостно перепевшие все, что Джимми создал за свою недолгую, не рисковали трогать эти две песни. Куда катится этот долбанный мир? Айзек ощутил, как депрессия и отчаяние, эти две преследующие его гадины, выросли по обе стороны установки и протянули к нему жадные лапы.

В этот момент дверь распахнулась.

– Привет, парни, – сказал Рыбешка. – Что играем?

Фрэк и Айзек кинулись обнимать вновьприбывшего. Они хлопали его по спине, комментировали его внешность, задавали дурацкие вопросы, которые он рассеянно игнорировал, и в конце концов смилостивились и допустили его к клавишам. Рыбешка нежно погладил инструмент. Потом растопырил пальцы и без предупреждения заиграл. Фрэк и Айзек переглянулись с кривыми ухмылками – все как десять лет назад, бро – и включились в музыкальный поток.

Часа через три жизнерадостной ругани, споров и музыки Рыбешка вдруг остановился на середине песни.

– Парни, я вот что подумал, – сказал он, глядя поверх фрэковского левого уха. – Десять лет, концерт, все дела… А Джимми-то об этом кто-нибудь сказал?

Музыканты настороженно переглянулись. Они вдруг вспомнили, ОТКУДА привезли Рыбешку.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил Фрэк.

– А, не, я не спятил, я в норме, – спокойно пояснил Серега. – Я к тому, кто-нибудь ходил на кладбище?

По студии пронесся вздох облегчения. Айзек ответил:

– Вообще-то, нет.

– Ну так поехали, – сказал клавишник.

Было два часа ночи, но разве это могло их остановить?

Пух нервно оглядывался по сторонам. Он не любил кладбища. Да, он красил волосы в черный цвет и таскал на шее Анкх, но только потому, что это нравилось его девчонке. Ему было двадцать. Он сходил с ума по року.

– Ты хоть в курсе, куда идти? – раздался из темноты нервный шепот Гекаты.

На самом деле ее звали Алиса, но Пуху было велено забыть об этом, если он хотел продолжать отношения. Он судорожно сглотнул.

– Ага.

Этот путь он проделывал сотни раз, с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, и он открыл для себя «Мертвого единорога». Геката сначала говорила, что со временем его отпустит, и он начнет слушать нормальную музыку, но потом сама подсела. Теперь она утверждала, что гитара Джимми заряжена темным волшебством, а сам Джимми продал душу дьяволу, чтобы так играть.

Сегодняшняя прогулка была полностью ее идеей. Ничего более отмороженного Пух еще не делал. Фонарик в его руке трясся, и в его свете казалось, что за надгробьями кто-то шевелится. Деревья же превращались в кровожадных, когтистых монстров.

Когда в трепещущем свете возник знакомый до боли склеп, он вздохнул с явным облегчением.

– Здесь.

– Ну, действуй давай тогда.

Геката тряслась. Планировать все это было намного веселее, чем выполнять. Но они уже были здесь. Пух стащил с плеча чехол с гитарой, а его подружка распаковала комбик и педаль. Фонарь он пристроил на ограде, и трясущимися пальцами подключил оборудование.

– Ну, готов?

– Вроде того.

Пух нервно облизнул губы. Нужно было что-то сказать.

– Э-э, Джимми, – начал он, и Геката подскочила от неожиданности. – Я хочу сыграть для тебя. У меня, конечно, так круто, как у тебя, не получится, но… Я долго тренировался и надеюсь, тебе понравится. Ну, или ты хотя бы не проблюешься.

Пух замолчал, прислушиваясь, как будто надеялся на ответ. Вокруг было тихо. Тогда он зажмурился и взял первый аккорд. Звук пронзительно разнесся в тишине кладбища, породив странное многоступенчатое эхо. Это было жутко громко. Но останавливаться было поздно и намного страшнее, чем начинать, и Пух играл. А потом он просто забыл, где находится, и что сейчас ночь. Он играл для Джимми, и выжимал из себя лучшее, на что был способен. Целых пять минут, или несколько вечностей, для него существовала только гитара. Когда песня закончилась, его оглушило тишиной. Он тяжело дышал и был весь в поту.

– Вау, – сказала Геката. – Круто.

Пух только улыбнулся. Он был в экстазе. И тут…

– Эй, парень!

Крик раздался из темноты в нескольких метрах от могилы. К ним приближался фонарь.

– Бежим!

Они понеслись по кладбищу. Геката впереди, а Пух отстал: на нем все еще висела гитара с подсоединенной педалью и комбиком, когда он побежал, они потащились следом. Вот он выдернул провода и помчался куда-то во тьму. Гитара ужасно мешала. Фонарь приближался, а Пух даже не видел, куда бежал. Внезапно перед ним вырос склеп, и парень, не успев сманеврировать, впечатался в него боком. От удара перехватило дыхание, он согнулся пополам, а когда выпрямился, его пригвоздило лучом фонаря.

– Я не сделал ничего плохого! – закричал Пух. – Это же просто музыка!

– Просто музыка? Парень, это было лучшее, что я слышал за последнюю неделю. – ответил Фрэк Сандерс и опустил фонарь.

Айзек добрался до дома только к восьми утра. Голова гудела страшно, его слегка штормило – все-таки он давненько не напивался. Если подумать, то на репетициях они не пили лет десять, с тех пор как не стало Джимми… Но сегодня это было правильно.

Вот это была репа так репа! Айзек ухмыльнулся во весь рот и занес ногу на ступеньку лестницы, ведущей к спальне. Парнишка сперва стремался. Да и неудивительно, тут бы кто угодно струхнул. Но потом Рыбешка, молодчина, сгонял за портвейном, и дело пошло. Сложно стесняться людей, с которыми пьешь дрянной портвейн из горла. Они лабали, пока Фрэк не запутался в проводах и не рухнул на установку… Хорошо, что успел его подхватить…

Айзек в голос захохотал, но тут же виновато оборвал себя и прислушался – не разбудил ли кого. Нет, все тихо…

Только после падения Фрэка парнишка – Пух, ну и имечко! – вспомнил про свою подружку. Надо было видеть, как он понесся к телефону! 62 пропущенных, ух и задала она ему жару.

«Со мной все в порядке, малыш, я тут вместе с Айком и Фрэком, и Сержем, из «Единорога», мы всю ночь играли, я совсем не слышал звонков… Нет, я не шучу… Нет, я не надрался… То есть, надрался, конечно… Это охрененно, я сейчас приеду и расскажу… Ладно, сначала просплюсь, как скажешь…»

Они вызвали ему такси и отправили с ним Ирочку. Она была не очень-то счастлива, что ее вынули из постели в шесть утра и приставили нянькой, но парень жил с родителями, и без нее его бы просто убили. Мертвый гитарист играть не может.

Айзек добрел до ванной и, не глядя на себя в зеркало, сбросил одежду и встал под душ. Лукас будет счастлив. Надо завтра же дать ему прослушать записи. В смысле, уже сегодня. Ох, ну и дрянь же этот портвейн, где Рыбешка его только нашел…

Айзек обмотался полотенцем, дошлепал до кровати, устроился рядом со спящей женой и безуспешно попытался перетянуть на себя хоть немного одеяла. Потом вздохнул, вытянулся и закрыл глаза.

– Айк!

Айзек открыл глаза и уставился в потолок.

– Эй, Айк!

Айзек повернул голову. И подпрыгнул метра на два.

– Твою мать! Чертов портвейн!

– Что такое? – сонно спросила жена. Она приподнялась и посмотрела туда же, куда и Айзек. И тоже подпрыгнула – Твою мать!

– Привет, Айк, привет, Лин, офигенно выглядишь.

В их спальне, бывшей когда-то его собственной, стоял и улыбался полупрозрачный Джимми Макмерфи.

Айзек открыл и закрыл глаза, подергал себя за мочку уха и потряс головой. Джимми не исчез. Лин во все глаза смотрела на своего мертвого мужа.

– Джимми, это ты? Настоящий, не проекция, не чья-то дурацкая шутка? – спросила она. Голос дрожал.

– Да я, я. Извини, что напугал, сам не ожидал, что тут окажусь, – сказал призрак и пожал плечами.

– Если это ты, скажи, что ты мне пообещал, когда у нас родилась Рони?

Джимми вздохнул, посмотрел на Айзека и вдруг подмигнул ему:

– Я обещал, что избавлюсь от этой овцы Мегги, которая пускает по мне слюнки.

– Джимми!

Лин слетела с кровати и кинулась обнимать его, но ее руки прошли сквозь его тело. Она упала на пол и вдруг зарыдала.

Призрак склонился над ней, хотел было погладить по растрепанной голове, но ничего не получилось. Тогда он посмотрел на Айзека и кивком указал на Лин. Айзек скатился с кровати и сделал то, чего не мог Джимми.

– Так вот почему ты ее тогда уволил, – сказал Айзек, пока Лин успокаивалась в его объятьях. – А я-то все думал…

– Да и бэк-вокалистка из нее была так себе, – сказал Джимми.

Лин фыркнула у Айзека на груди и как будто пришла в себя.

– Ох, Джимми, – всхлипнула она и вытерла нос подолом ночной рубашки.

– Все хорошо, девочка, – сказал Джимми нежно.

Она как будто взорвалась:

– Ничего не хорошо! Как ты мог так глупо умереть? Я спустилась и нашла тебя, и ты был… ты был…

– Прости… Я не специально. Я так больше не буду, честно.

Лин рассмеялась сквозь слезы.

– Как ты здесь оказался? – спросил Айзек.

Призрак пожал плечами:

– Понятия не имею. Я был совсем в другом месте, а потом услышал музыку. Кто-то играл соло из «Детки», и я подумал – ого, все, как надо! Потом бац, и я уже на кладбище, стою в склепе и пялюсь на дверь. Долго пялился, пока не понял, что могу пройти сквозь нее. Вышел, побродил, напугал сторожа… Потом стало светать, я подумал о Лин – и оказался тут. Айк, у тебя рот открыт, ты в курсе?

Ударник захлопнул челюсть и выдал:

– Вот это да. Тебя разбудил Пух. Это парнишка, который играл на кладбище.

Джимми заинтересованно поднял брови. Теперь он по-турецки сидел на полу напротив Лин и Айзека. Совсем как раньше, подумал последний, только вот Лин обнимал он сам, и мы все были одеты.

– Что за парнишка?

– Хороший. Безбашенный, но играет круто. Почти как ты. Мы его вчера на кладбище и поймали.

– Отвели к Лукасу? Вы ведь еще с Лукасом, правильно?

Айзек отвел глаза.

– Ну, сейчас – да. – Он выдержал паузу, потом вздохнул и признался: – Джимми, после твой смерти «Единорог» тоже умер. Мы не стали искать замену. Да и не нашли бы, брат. Мы расползлись по углам, каждый чем-то занимался… Как обычно и бывает в таких случаях.

– Да брось, в таких случаях обычно устраивают прослушивание, – Джимми криво усмехнулся. – Но я польщен, что вы не стали. Жаль проект, конечно. Мы были крутой командой.

Лин встрепенулась:

– Они и сейчас крутая команда! Скажи ему, Айк, ну что ты молчишь? Они снова собрались, чтобы сыграть концерт в твою честь, Джимми!

Айзек кивнул. Призрак озорно улыбнулся:

– Вот это я удачно зашел.

Они проболтали еще час, после чего Айзек сказал, что если не поспит, ни за что не поверит, что все это было по-настоящему. Лин и Джимми оставили его в спальне и спустились в кухню. Лин заварила кофе.

– Рони еще спит, она в выходные поздно просыпается, – тихо сказала Лин. – А Бобби у своей девушки.

– Какая Рони сейчас? – спросил призрак, устраиваясь на табуретке.

– Красивая. Умная. Озорная. У нее твои глаза.

Джимми вздохнул. Он последний раз видел дочь, когда ей было пять. После тура он едва успел поиграть с ней несколько часов, потом была вечеринка, а потом… Она, должно быть, давно забыла все то немногое, что успела узнать о нем как об отце.

– Рони часто сидит в твоей студии. Пыталась научиться играть на твоей Мейзи. Но гитара ее совсем не слушается.

– Да, Мейзи – девочка с характером… А студия – так и осталась? В смысле, Айк?..

– Нет, он ничего не переделал. Только свою установку перевез, когда мы поженились.

Лин нервно заерзала на стуле. Ей было неловко. Джимми это понял и поднял было руку, чтобы ободряюще коснуться ее плеча, но вспомнил, что ничего не получится. Чертовски неудобно быть призраком – даже обнимать приходится словами.

– Ты выбрала самого лучшего из нас, – сказал Джимми. – Наверно даже, самого лучшего из всех. Вы ведь счастливы?

Лин кивнула.

– Ну вот и отлично. Тогда хватит вести себя так, как будто в чем-то виновата. Сделай и мне кофе, не выпью, так хоть понюхаю.

Лин была рада занять руки. Она засыпала кофе в турку и поставила ее на огонь. Джимми с любопытством разглядывал кухню.

– Смотри-ка, моя катана осталась! И цветок этот до сих пор жив, я-то думал, он и месяца не протянет, и…

– Папа?

Джимми обернулся. В дверях, завернутая в зеленый халат, стояла красивая рыжая девушка. Его дочь.

– Ой-ой, – сказал Джимми. – Привет.

Секунд пять они молча смотрели друг на друга. Потом Рони сорвалась с места…

– Папа!

… и кинулась его обнимать. Она пролетела сквозь Джимми и на всем ходу впечаталась в шкаф.

– Твою мать!

– Рони, как ты выражаешься! – автоматически сказала Лин.

Джимми отошел в сторону и посмотрел на дочь. Веснушки, курносый нос, длинные растрепанные волосы… Она кривилась и держалась за лоб.

– Пап, ты привидение?

– Ну, типа того, – неловко ответил призрак.

– Ничего себе. А я решила, что ты инсценировал свою смерть и теперь вернулся. Но так тоже круто. Ой, больно…

Джимми переглянулся с Лин, и оба расхохотались. Рони наградила их тем самым взглядом, который подростки приберегают для родителей, когда те ведут себя, как придурки. Джимми потянулся к ней:

– Убери-ка руку. Вот так… – он провел по ее лбу призрачной ладонью, и боль прошла.

– О, здорово! Спасибо. Как будто лед приложил. Расскажи, где ты был? Как оно там, с той стороны?

Лин налила кофе в две маленькие чашки и поставила на стол. Она наблюдала, как ее дочь и призрак ее мужа весело болтают, хохоча, жестикулируя и перебивая друг друга, как будто это совершенно нормальное семейное утро. Как будто нет ничего странного в том, что ты сидишь на кухне с привидением. Это у нее от Джимми, подумала она. Он всегда принимал все таким, какое оно есть, и старался сделать общение максимально приятным для всех. Это Джимми привел в «Единорога» странного, диковатого на вид Рыбешку и заставил с ним считаться. Когда Рыбешка начинал импровизировать прямо на выступлении, сбивая с толку остальных музыкантов, Джимми просто давал ему играть, а потом встраивался. Со временем остальные тоже привыкли, и это стало их фишкой. Концерт «Мертвого единорога» считался неудавшимся, если они играли, как на записи.

– … и тут я увидел своего настоящего прадеда. Здоровущий, рыжущщий, с улыбкой размером с океан. Он был клоуном в цирке. Представляешь, я всю жизнь считал, что произошел от совсем другого человека, прабабка так никому и не призналась!

Рони фыркнула, и кофе пошел носом и забрызгал весь стол.

– Лин, салфетки!

– Ты бы поосторожнее с семейными историями, – сказала Лин, вытирая стол и дочь. – Кофе плохо отстирывается.

– Истории тоже…

– Ты к нам надолго, пап?

На кухне повисла тишина. Джимми взглянул на Лин и ответил:

– Не знаю, лисичка. Я даже не знаю, почему я здесь… Наверно, повидаю ребят, гляну на Бобби, и… вернусь обратно. Или поеду путешествовать. Не хочу задерживаться. Я все-таки прошлое. Прошлое не должно мешать настоящему.

Они помолчали. Потом Рони всплеснула руками:

– Ты никуда не уйдешь, пока я не покажу тебе своего парня!

– У тебя есть парень? – спросила Лин.

– Он еще не знает, что он мой, – отозвалась Рони. – Но это ничего не меняет. Даже не вздумай исчезнуть, не посмотрев!

Джимми притворно вздохнул:

– Уговорила.

Он поднял над столом призрачную ладонь, и Рони осторожно коснулась ее, как будто давала пять.

Машина стояла перед домом уже час. Из дома никто не появлялся. Напряжение росло. Джимми нетерпеливо поерзал на сидении.

– Ну что там такое?

Айзек пожал плечами:

– Сложности с родителями, я полагаю. Лукас с Ирочкой разрулят, не волнуйся.

Он посмотрел на Джимми в зеркало заднего вида. Сейчас его почти не было видно – пасмурный день и приглушенный свет автомобиля делали призрака еще более призрачным. Но даже сейчас Макмерфи выглядел до неприличия полным жизни. Казалось, он вот-вот вскочит с места и примется носиться взад-вперед, просто чтобы не бездействовать. Как там сказал Лукас, когда они с Джимми завалились к нему в офис? «Следовало догадаться, человек с таким ежом в заднице просто не может спокойно лежать в могиле». Правда, сначала его пришлось вывести из обморока, но это уже детали. Ирочка восприняла все гораздо спокойнее. Айзек сперва подумал, а есть ли на свете что-то, что способно вывести ее из себя? Потом вспомнил. Похороны Джимми. Она рыдала так, что он было решил, что они были любовниками… Ирочка обозвала его идиотом. Как будто есть только один возможный способ кого-то любить…

– Позвони им, – сказал Джимми. – Хотя бы будем знать, сколько еще тут торчать.

Но тут Ирочка появилась сама. Она быстро прошла от дома к машине, открыла дверцу и приземлилась на сидение рядом с Айзеком.

– Впервые сталкиваюсь с такими узколобыми, – сказала она. – Мать считает рок-музыку средоточием греха и разврата…

– Ну, она права, – вклинился Айзек.

Ирочка наградила его ВЗГЛЯДОМ и продолжила:

– И ни в какую не хочет, чтобы ее сын принимал в этом участие. Он станет наркоманом, алкоголиком, заболеет СПИДом и черт знает что еще… Лукас пытается ее переубедить. Я ушла, чтобы не мелькать… – она запахнула пиджак на груди, скрыв блузку с низким вырезом.

– Да что за ерунда! – взорвался Джимми. – У парня талант, он должен… Все, я пошел.

Джимми в ярости выскочил сквозь дверь и понесся к дому.

– Джимми! Стой!

Но было поздно. Макмерфи уже влетел в гостиную. Лукас, родители Пуха и сам Пух сидели в креслах. Лицо матери было красным, а дыхание участилось. Лукас выглядел немного пришибленным. При виде Джимми он округлил глаза.

– Так, что у нас тут? – начал призрак с порога. – Мы не знакомы, я Джеймс Макмерфи, я играю в «Единороге». Не знаю, что вы там себе придумали, но я слышал вашего парня – он гениален. Сколько ему? Двадцать? Да чтоб я так играл в двадцать лет! Кто его сейчас слышит? Парочка друзей и его девчонка? Так вот, его должен слышать весь мир. Держать такое дома – вот настоящий грех. Знаете, что бывает с талантами, которым не дают реализоваться? – Джимми прошел сквозь журнальный столик – Они спиваются. Скалываются. Ведут унылую скотскую жизнь, потому что им не дают гореть по-настоящему. Они теряют смысл, ясно? Они живут наполовину, как сонные овечки. А потом, лет в сорок, понимают, что все было зря. Они так и не стали собой. Не сделали ничего. – Джимми махнул рукой, рука прошла сквозь лампу. – Этот парень, – он указал на Пуха, и тот вздрогнул. – Играет не хуже, чем бог. Уж я-то знаю. А вот вы – вы вообще слышали? Давай, парень, подключай гитару, сыграй! Ну?

Пух, который все это время сидел с открытым ртом и обнимал свою гитару, подпрыгнул на месте и кинулся выполнять приказ. Его родители молча пялились на Джимми. Лица у них были белые, губы прыгали.

Пух повесил гитару на шею и боязливо посмотрел на призрака. Призрак кивнул:

– Давай, играй «Детку». Как на кладбище.

Пух заиграл. От страха и волнения пальцы у него дрожали, и он сфальшивил.

– Глаза закрой, – сказал Джимми. – И начни еще раз. Ты это умеешь, я слышал.

Пух закрыл глаза. В напряженной тишине гостиной раздались первые аккорды. Как и на кладбище, трудно было только начать. Дальше музыка пошла сама, и Пух забыл, где он и кто – удивительное чувство.

Приглушенные аккорды долетели до Ирочки и Айзека. Не сговариваясь, они открыли двери машины и прислушались. Потом переглянулись.

– Джимми, – сказала Ирочка.

– Не совсем, – отозвался Айзек. – Но потенциал есть.

Когда музыка стихла, Джимми с улыбкой оглядел лица собравшихся. Родители были все еще очень бледны. Лукас смотрел на Пуха с восторгом дельца и едва не облизывался. Он уже слышал записи с репетиции, но то, что услышал сейчас вживую, его определенно порадовало.

– Теперь вы понимаете? – спросил Джимми, усаживаясь на подлокотник кресла и немного проваливаясь в него. – Он нам нужен. А мы нужны ему, чтобы покорить весь мир. Ему нужно только подписать.

Он потянулся к бумагам и попытался сгрести их со стола, но руки прошли сквозь них. Тут Джимми кое-что вспомнил. Он запустил руку в призрачную шевелюру.

– А, да… Я же мертв. Лукас…

Менеджер поднял со стола контракт и протянул его Пуху. Мать не спускала глаз с Джимми.

– А… если мы ему разрешим… вы уйдете? – спросила она дрожащим голосом.

Джимми раздраженно пожал плечами:

– Если пожелаете. Вот стоит всего лишь умереть, и тебе уже нигде не рады.

– Контракт можно расторгнуть, там есть такое условие, – сказал Лукас, чтобы сгладить неловкость.

Мать посмотрела на сына и медленно, как сомнамбула, кивнула.

– Да! – Пух запрыгал от радости.

Он сгреб контракт и размашисто расписался.

Джимми хлопнул его по плечу (рука прошла насквозь) и кивнул на дверь:

– Давай в машину. У нас еще куча работы.

Пух вылетел на улицу, даже не захлопнув дверь. Джимми усмехнулся.

– Ладно, приятно было познакомиться.

Наконец, все собрались в машине. Джимми устроился между Пухом и Лукасом. Пух перевел дыхание и неуверенно покосился на призрак.

– Это было…

– Круто?

– Да.

– Я знаю.

Они выехали на шоссе, и Айзек включил радио. Музыка затопила салон. Айзек улыбался.

Рыбешка и Фрэк уже ждали их в студии. Фрэк сидел на стуле, приложив к голове холодную бутылку с минералкой. Вид у него был совсем зеленый.

– Привет, парни! Мы отбили нашего Пуха, – жизнерадостно объявил Лукас. – У нас есть контракт и есть гитарист. Не без помощи Джимми, конечно.

Призрак довольно ухмыльнулся. Он пронесся прямо к гитаре и погладил ее прозрачной рукой. Фрэк улыбнулся ему из-под бутылки и тут же поморщился.

– Когда мне позвонил Лукас, я думал, он так тупо шутит, – сказал басист слабым голосом. – А нет, вот он ты. И у меня вообще нет сил удивляться или вообще что-то делать. Парни, я сегодня труп.

– Жалкая отмазка, – фыркнул Джимми.

Он пролетел через студию и остановился перед страдающим басистом. А потом вдруг засунул руки ему в голову. Фрэк вздрогнул всем телом.

– Легче?

Сандерс кивнул. Джимми отступил на шаг.

– Ох ты ж е, я думал, ты сейчас из него мозг вынешь! – воскликнул Айзек.

– Какой мозг, я ж басист, – возразил Фрэк и посмотрел на Джимми. – Господи, я начинаю осознавать…

– Некогда, – прервал его Лукас. – Работаем, парни. А я выбью нам зал.

И парни работали. Они останавливались, переругивались, переделывали все «как надо», а потом обратно, импровизировали, возвращались к классике… как будто не было тех десяти лет, где каждый из них болтался в своей жизни по отдельности. Призрак наблюдал за ними, сидя на полу у стены. Сначала он вставлял какие-то фразочки в общий разговор, потом просто смотрел и слушал. Когда парни вошли в раж, он тихонько выплыл наружу.

Ирочка нашла его на «безнадежном» крыльце. Если бы призраки могли курить, он бы наверняка держал в руках сигарету, а так просто стоял, облокотившись о перила, и смотрел на улицу. День был удивительно ясный и теплый, но Ирочка почему-то почувствовала запах дождя.

– Эй.

Джимми обернулся и улыбнулся ей кривой мальчишеской улыбкой.

– Депрессуешь?

– Есть немного.

Призрак посмотрел на свои руки. Сквозь них просвечивали перила и асфальт, по которому бродили голуби. Он вздохнул.

– Тяжело быть привидением, знаешь. Ты приходишь в жизнь, где научились обходиться без тебя, где тебе больше нет места. Это почти так же жалко, как стоять на пороге бывшей.

Ирочка примостилась рядом и посмотрела на Джимми долгим нежным взглядом.

– Мы бы не справились без тебя сегодня, – сказала она. – Ну, может, и справились, но это заняло бы кучу времени и сил. Лукас… Он начал сдавать. Теряет хватку.

– Это Лукас-то? – Джимми недоверчиво приподнял бровь.

Ирочка пожала плечами.

– Все-таки, ему уже за шестьдесят… Иногда мне кажется, что он – последний порядочный человек во всем этом бизнесе. Когда он уйдет, все провалиться в дрязги, пьянки и перетягивания одеяла на себя.

– Сам Лукас точно не уйдет.

– Ну, почему же?.. Его потихоньку вытеснят. Он это понимает, и, насколько я его знаю, решит оставить последнее слово за собой. У него выбор – или так, или стать таким же, как все. А это вряд ли.

– Да уж… – Джимми хмыкнул – У Лукаса был миллион шансов стать говнюком, причем богатым, но он их все благополучно упустил. Теперь уже поздно.

Рука Ирочки полезла в карман пиджака и вернулась с пачкой сигарет. Она изящно закурила.

– Это последний проект Лукаса. Его лебединая песня, если хочешь. И ребята это понимают, вот и выкладываются, как сумасшедшие. Их сейчас даже симфонический оркестр из призраков не особенно впечатлит.

Джимми засмеялся и повернулся к Ирочке. Если бы речь не шла о привидении, Ирочка бы сказала, что в его глазах появился живой блеск.

– Знаешь, перед тем, как умереть, я придумал песню. Но так и не успел ее записать…

Во двор ворвалась маленькая черная машинка с тонированными стеклами и резко затормозила перед крыльцом. Из нее вылез растрепанный и разгневанный Лукас и с размаху хлопнул дверью. Машинка жалобно заскулила сигнализацией.

– Да чтоб тебя!

Лукас посмотрел на парочку на крыльце.

– Джимми, да ты бы хоть постыдился, среди бела-то дня! Тут все-таки люди ходят, еще инфаркт кому-нибудь обеспечишь, дурья башка! Тьфу!

Ирочка невозмутимо оглядела босса. Он зло пригладил волосы и ломанулся на крыльцо.

– Ты чего такой злой, папаша?

Лукас на мгновение замер и уставился на Джимми. Так его не называли уже десять лет, и он успел порядком отвыкнуть от этого сомнительного титула. Потом кивнул в сторону двери и ответил:

– Ну, пойдем, расскажу.

– Нам не дают стадион, – выпалил Лукас, едва войдя.

Фрэк сфальшивил. Рыбешка перевел свой потусторонний взгляд с клавиш на лицо менеджера, потом на вошедших за ним Ирочку и Джимми.

– Почему? – спросил Айзек.

– Черт, да потому что мы слишком стары, вышли из моды, нас никто не слушает и никто не пойдет на этот долбанный концерт. Но сказали они, конечно, совсем другое – мол, все расписано на год вперед. Уроды.

В студии стало тихо. Пух со вздохом отложил гитару.

– Давай искать другую площадку, не сошелся свет клином на стадионе, – сказал Айзек. Внутри он уже чувствовал холодную тоску. И оказался прав.

– Боюсь, это будет очень маленький зал, – буркнул Лукас. Он устало осел на табуретку.

Никто ничего не сказал, но тени слов повисли в воздухе. Маленький зал – это не прощание. Маленький зал – это не на десять лет спустя…

– Слушайте, ребята, а зачем нам вообще зал? – сказал Фрэк. – Давайте сделаем опен-эйр. Как Вудсток. Найдем достаточно большой участок земли…

Лукас покачал головой:

– На такое нужны несколько команд. Иначе не окупиться вся шарманка. И на несколько дней…

– Ну так и в чем вопрос? – вмешался Рыбешка. – Мы что, не соберем еще ребят?

Он оглядел всех собравшихся. Лица у них были мрачно-задумчивые. Пух неуверенно поднял руку.

– Эм, парни. И девушка. У меня дядя – фермер, у него есть большое поле. И он его уже давно не использует…

Комната явно воспряла духом. Фрэк хлопнул Пуха по плечу.

– Я его, правда, уже семь лет не видел. Мама говорит, он стал очень религиозен, – пробормотал Пух неуверенно.

Лукас застонал.

– Иисус всемогущий! – сказал сухой небритый старик и сдернул с носа темные очки. Он оглядел Ирочку с ног до головы и выплюнул под ноги зубочистку, которую жевал: – Вот это буфера, чистая дева Мария!

Лукас поперхнулся приветствием. Его секретарша ослепительно улыбнулась и протянула старику руку:

– Спасибо. Ирина Гофман, а это Лукас Осипофф.

– Да знаю я, понял уже. Заходите.

Двое городских вошли в фермерский дом вслед за хозяином. Здесь было чисто и уютно тем особым образом, который создают для себя закоренелые холостяки. Лукас, который смотрел вниз и старательно вытирал ноги о лысый коврик, вдруг получил тычек под ребра острым Ирочкиным локтем и недоуменно вскинул голову. Секретарша кивнула на стену впереди. У Лукаса открылся рот.

Стена была оклеена постерами. Здесь были улыбающиеся святые, явно вырванные из душеспасительных журналов, рядом с ними, встык, а иногда и внахлест, висели Дэвид Боуи, The Doors, Джимми Хэндрикс, Deep Purple, Queen и Монсеррат Кабалье. А под всем этим примостилась старенькая раздолбанная гитара.

– Ага, все мои приятели, – сказал старик, перехватив их взгляд. – Скрашивают мое унылое холостятское существование.

Тут он голосисто захохотал, словно выдал удачную шутку.

– Хотите виски? Хотя нет, куда там, вы ж за рулем.

– Я нет, – возразил Лукас и тут же получил рюмку.

Они расселись за большим деревянным столом, и старик тут же принялся сворачивать самокрутку.

– Так что, Билли вспоминает своего старого дядюшку только когда припекает, а?

– Честно говоря, не знаю, мы знакомы-то всего неделю, – ответил Лукас с самой располагающей из своих улыбок.

Старик неопределенно хмыкнул.

– Вам нужна моя земля?

– Да, мы собирались арендовать ваши поля на некоторое время. – сказала Ирочка. – Какую компенсацию вы хотите получить за такие неудобства, мистер Хофф?

– Ну, ночь с тобой мне ведь не светит, а? – он подмигнул – Ладно, шучу. Зови меня Уолли, все так делают.

Ирочка усмехнулась:

– Так все же, Уолли?

Старик покрутил самокрутку в пальцах.

– Вы собираетесь притащить на мою землю орды орущих безбожников? Которые понаставят палаток, будут нажираться, курить траву, орать, совокупляться в каждом углу, и все это под грохочущий на всю округу рок?

– Да, но мы готовы… – начал было Лукас.

Уолли махнул рукой, и он замолчал. Старик поднес к самокрутке зажигалку, глубоко затянулся и через некоторое время выдохнул.

– Мне нравится, – сказал он и передал косяк Ирочке.

А слухи расползались. Те же люди, что недавно шептались о том, что Лукас выдохся и вот-вот уйдет на покой, теперь доказывали друг другу, что он намерен возродить «Единорога» и отправиться в мировое турне. Музыкальные паблики намекали на нового участника – или, возможно, даже участницу группы, которая возьмет на себя вокал и гитарные партии Джимми. В твиттер и инстаграм Фрека рекой полились подписчики. Правда, они оказались несколько разочарованы – музыкант выкладывал фоточки гитар и котиков. Пару раз мелькнули маленькие пони, и поклонники сочли это тайным знаком. Лукас, ветеран шоу-бизнеса, вел компанию с изяществом римского стратега и коварством старого политика. Он бросал намеки. Случайно проговаривался. Допускал утечку материала и, когда это попадало в эфир, все отрицал. Он появлялся то там, то тут, то с теми, то с этими. Ему трижды звонили со стадиона и уверяли, что нашли свободный день, даже несколько, но он отказался.

Наконец, где-то через месяц, когда напряжение уже зашкаливало, Лукас появился в эфире «Радио-рокс».

Он сказал это с порога. Повелитель эфира бывший байкер Уэс Джеймсон хлопнул себя по колену и выдал в микрофон:

– Сукин ты сын!

Тысячи людей в разных точках страны синхронно произнесли то же самое. Лукас сказал:

– «Единорог» возвращается.

– Ну вот и кто тебя тянул за язык, а?

Айзек негодовал. Он мотался по студии туда-сюда, как бешеная грозовая туча.

– Что тебе стоило еще подождать? Ты видел, что вокруг точки твориться? Мало того, что со всех сторон лезут папарацци, так еще и припарковаться негде!

Лукас улыбался во весь свой акулий рот. Он прекрасно понимал Айка и даже ему сочувствовал, но шумиха была его кормом, его допингом и его океаном.

– Не ной, – сказал он, – Хотели же как десять лет назад, вот и получайте.

Айзек досадливо махнул рукой.

– Да я даже не за себя. Я-то привык, морду топором, очки на нос и пошел. А как наш малец через все это прорвется? Он уже на полчаса опаздывает.

– Я придумал для него проход, – успокоил Фрэк. – Для него и Рыбешки, его это тоже выводит. Придут – расскажу.

– Ну, вот видишь, – обрадовался Лукас. – Все в норме, не дрейфь! Это нам на руку. Отличный пиар.

Дверь распахнулась, и в студию ввалился курьер с пятью коробками пиццы. Под недоуменными взглядами он свалил коробки в угол, сорвал с головы кепку и крикнул:

– Привет, ребята!

– Пух, ну ты даешь!

Фрэк аж сел от удивления. Пух пожал плечами, но вид у него был довольный.

– Я как-то подрабатывал пицца-мальчиком. Форма осталась, вот я и подумал… Хотя, если честно, не я, а моя Геката. Ну, и пиццу захватил. Пригодится же.

Мужчины зааплодировали. Дверь распахнулась снова, и в студию вошел очень лохматый маляр.

– Здорово, парни, играем? – сказал он голосом Сержа.

Все посмотрели на Рыбешку. Рыбешка посмотрел на Пуха. На секунду повисла тишина, а потом стены дрогнули от хохота.

Джимми сидел в своей домашней студии. Вернее, парил над креслом. Его глаза были закрыты. Он напевал.

На ковре у его ног сидел его сын и напряженно вслушивался. Перед ним лежал открытый блокнот.

– Нет, не идет! – сказал призрак. – Не то.

Бобби надул щеки и выдохнул – привычка, которую он усвоил от отца, да так и остался при ней даже спустя десять лет.

– Может, сыграть, что получилось?

– Валяй.

Бобби взял гитару. Он был хорошим гитаристом, но не гением, как его отец или Пух, и прекрасно это понимал. Его это ничуть не огорчало – у Бобби была вся жизнь, чтобы стать гением в чем-то другом. Сейчас его интересовала режиссура. Но когда отец – призрак отца – попросил помочь с новой песней, он с готовностью откликнулся.

Музыка полилась из-под его пальцев. Она была хороша, но недостаточно.

– Не так, не так…

Джимми встал и заходил взад-вперед. Его руки потянулись к гитаре, потом дернулись к голове, пальцы закопались в призрачные волосы. Он улыбнулся сыну:

– Кажется, бесполезное это дело. Не выходит у меня без инструмента.

Бобби вернул улыбку, и в ней была непоколебимая уверенность в победе.

– Я бы сделал еще пару заходов. Мы ее почти поймали!

Призрак покачал головой.

– Не прямо сейчас. Если я тебя еще здесь подержу, твоя мама меня убьет.

Словно в подтверждение, снизу донесся голос Лин:

– Парни, обедать!

Бобби ухмыльнулся. Джимми бодро спрыгнул с кресла и устремился вниз, как делал когда-то при жизни. На последней ступеньке он забуксовал, споткнулся и потерял равновесие, так что ноги прошли сквозь лестницу и немного утонули в полу. Вот он выровнялся, постоял немного с опущенной головой (если бы я тогда…) и побрел в сторону кухни. Бобби, смотревший ему в спину, глубоко вздохнул.

– Я пригласила Майка завтра на обед, – объявила Рони, обкусывая морковку.

Бобби, Джимми и Лин одновременно уставились на нее.

– Что? – спросила девушка, оглядывая их лица. – Должна же я показать папе своего парня?

– Так он все-таки твой.. – начала Лин.

– Это тот качок, который пытался тебя потискать у школы? – перебил Бобби.

– Что?! – прозвучал родительский хор.

– Не, не он. Это Чарли, он идиот.

– То-то я думаю, что ты уж слишком ему врезала.

– Умница, – прокомментировали Лин и Джимми.

Рони ослепительно улыбнулась. Морковка кончилась, и она принялась за куриную ножку.

– А твой Майк, он… – осторожно начала Лин.

– Никогда не делал ничего подобного. Даже не пытался, – отозвалась Рони.

– Что тоже странно, – буркнул Бобби, и тут же получил под столом пинок от сестры. – Ау!

– Просто он очень скромный. Он вам понравится. МНЕ он нравится, – заявила Рони и воинственно тряхнула своей огненной головой.

– Это главное, – сказал Джимми.

Они услышали, как к дому подъехала машина, и Лин выскочила в коридор, встретить Айка. Джимми поднялся из-за стола. Когда возвращался Гриммерман, он обычно исчезал, чтобы не смущать дорогих ему людей.

– Джимми! Эй, Джимми! – прокричал Айзек от самого порога. – Ты здесь, и даже не думай исчезать!

Призрак улыбнулся и выглянул в прихожую. Лин как раз обнимала мужа.

– Здорово, Айк!

– Привет, Джимми. Я уже который день пытаюсь тебя поймать, но ты сматываешься, стоит мне вернуться домой. Честное слово, ты даже в колледже так себя не вел, когда мы лазили в комнату к одной и той же девчонке.

– Серьезно, пап? – крикнула из кухни Рони. – Расскажи!

– Другим разом! – крикнул в ответ Джимми и повернулся к Айзеку. – Ладно, я просто не хотел мелькать. Это теперь твой дом.

– Давай сойдемся на том, что наш? Мы любим одних и тех же людей, и, не пойми меня неправильно, но я очень люблю и тебя тоже. Так что давай без вот этого вот всего, лады? К тому же мне нужен совет.

– Если это цензурно и законно, обсудите это за столом, – сказала Лин. – Ненавижу, когда еда остывает.

Айзек кивнул. Через пять минут он уже сидел на кухне и обгладывал куриную ногу.

– Дело в парнишке. Он крутой гитарист, но вот с вокалом у него проблема. Голос есть, потенциал тоже, но опыта не хватает. Жизненного опыта. Он может сыграть все, что угодно. Но не может это убедительно спеть. Понимаешь, он рос, как в инкубаторе – никогда не мерз ночью на улице, не убегал из дома, не лазил в окно к девочкам. По сути, что-то настоящее с Пухом стало происходить, только когда он встретил свою подружку.

– Как и с большинством, – сказал Джимми. – И что ты хочешь от меня?

– Чуда, – ответил Айк. – Научи его понимать, что он поет.

Ночь. Комната. Кровать. На кровати спит длинноволосый мальчишка по имени…

– Пух! Эй, Пух, проснись!

Он открывает глаза. Над ним парит призрак.

– Джимми. Уф, я даже испугался. Привет.

– Ага. Вставай, одевайся. Прогуляемся.

Пух приподнялся на кровати и уставился на привидение.

– Шутишь? Сейчас же ночь!

– Тем интереснее! И гитару возьми. Акустику.

– Ладно.

Парень вылез из-под одеяла и принялся нашаривать тапочки на холодном полу. Потом отчаялся и прошлепал босиком к стулу, куда скинул свою одежду. Через пятнадцать минут, большую часть которых он пытался засунуть ноги в свитер, Пух был готов. Сонный и взъерошенный, он стоял посреди комнаты с гитарой на шее. Джимми кивнул на окно.

– Почему не через дверь?

– Твои наверняка проснуться. Знаю, у моей матери был очень острый слух на такие штуки.

Пух молча кивнул, вздохнул и поднял раму. Он довольно грузно перегнулся через подоконник и вцепился в декоративную лесенку для дикого винограда. Быстрее, чем ему бы хотелось, Пух оказался внизу.

– Куда мы идем?

– Увидишь. Просто иди за мной.

Они брели сквозь ночь, из уютного и благопристойного квартала, в котором жил Пух, и где на улице в этот час были только бездомные кошки, в те места, которые ему велено было обходить стороной. Пух зябко кутался в куртку и жалел, что не натянул теплые носки.

– Я никому не рассказывал эту историю, – сказал вдруг Джимми. – Однажды мы с Лин жутко поцапались, и она вышвырнула меня из дома. Пьяного. В тапочках.

Пух засмеялся, а Джимми продолжал:

– И я принялся бродить по улицам, чтобы не замерзнуть. Меня принимали за нищего, потому что я постоянно падал и был весь в грязи, а тапки потерял, и шел босиком. Люди сторонились меня. Никто меня не узнавал. Им даже в голову не могло прийти, что Макмерфи может быть таким. Мне хотелось есть и спать, я думал, что просто упаду. И непонятно как я забрел туда, где жили бездомные.

Джимми замолчал. Пух смотрел на него и ждал продолжения.

– Я увидел старика. Он лежал на земле, кутался в какие-то тряпки и что-то бормотал. Я хотел пройти мимо, но тут понял, что старик читает наизусть «Одиссею». Отрывками. И я остановился. А старик все бормотал, на этот раз Шекспира. Я подошел и окликнул его. Он замолчал. Потом спросил «Кто здесь?», и я ответил просто – «Прохожий». Старик закашлялся и спросил «Сын?». Тогда я сел рядом и сказал – «Да, это я, пап». Не знаю, почему я это сделал. Старик обрадовался, он сказал «Наконец-то!» и зашарил рукой под своими лохмотьями. Он достал книгу. Протянул мне и попросил почитать ему последнюю главу. И я сел рядом и стал ему читать. Фонари едва светили, и я скорее догадывался о словах, чем действительно видел их. Я читал, а он слушал. Так мы сидели, пока я не закончил книгу. Старик лежал очень тихо, и я посмотрел на него и увидел, что он умер. Я испугался – впервые рядом со мной был мертвец, я не знал, что делать. Вызвать полицию, скорую, что? Я посмотрел по сторонам и увидел дальше по улице горящую бочку и людей возле нее. Я пошел к ним, и книга все еще была у меня в руках. Они расступились, давая мне место у огня, и я сказал им, что там мертвый старик. Они не удивились, кто-то побежал к ближайшей миссии, чтобы сообщить о покойнике, а меня стали расспрашивать. Я рассказал им все, как было. А они рассказали мне, что старик раньше был то ли профессором, то ли университетским преподавателем, а потом потерял сына и сошел с ума. Все ждал, что он придет и дочитает книгу, которую они не закончили…

– Ничего себе!

– Да… Я остался там до утра. Меня накормили похлебкой, дали одеяло. Когда узнали, что я музыкант, нашли где-то раздолбанную гитару и просили сыграть для них. Я играл. Утром я вернулся домой. Лин была в ужасе, когда увидела меня таким, а я прошел прямо в студию и написал там «Безумного нищего». Мы выпустили его синглом. Свою долю прибыли я перевел Сестрам милосердия из той самой ближайшей миссии…

Джимми замолчал. Пух тоже молчал. Он уже понял, куда они идут.

– А что была за книга? – спросил он.

– «Большие надежды», – ответил Джимми.

Они остановились перед входом в узкий переулок. В его тени угадывались подобия палаток и нагромождения досок и картона.

– Ты можешь не идти, если не хочешь, – сказал призрак.

– Но как же я тогда пойму?.. – спросил Пух.

Призрак не ответил, и Пух шагнул в переулок. В другом ее конце оранжевым маяком пылала бочка.

Тук-тук. Тук-тук-тук!

Геката открыла глаза. В окне ее комнаты повисло лицо Пуха с прижатым к стеклу носом.

– Пух! Ничего ж себе!

Она вскочила и подняла раму. Парень ввалился к ней и осел на полу.

– Что случилось?

– Ничего. Все.

Он протянул ей что-то, и девушка приняла из его рук тщедушный букетик цветов, явно собранный с городских клумб.

– Что это? Ох, Пух, от тебя жутко воняет! Что за хренотень?

Пух подтянулся и переместился на ее кровать. Здесь он развалился, уставившись в потолок.

– Я гулял с Джимми. Играл для бездомных. Они пели со мной. Потом мы пошли в город, чтобы немного заработать, и я играл на улицах, а одна девушка, Мишель, танцевала, и нам бросали монеты. И вот этот букетик, который у тебя. Когда она устала, я стал играть все, что помнил, и свои песни тоже. Потом нас пытались побить. Оказалось, что мы сидим не на своем месте, нам нельзя было там попрошайничать. Мы убежали. Я отдал Мишель все деньги. А букетик оставил себе. Это первые цветы, которые мне бросили на сцену.

Геката посмотрела на букет, потом на Пуха.

– Вы долбанутые. И ты, и Джимми. Но с ним-то все ясно, он князь тьмы и вообще привидение, а ты…

– Я теперь знаю, как петь «Безумного нищего».

Геката молча постояла у окна, потом вышла и вернулась со стаканом воды, куда пристроила букет. Она вздохнула.

– В следующий раз возьми меня с собой, понял?

Пух улыбнулся во всю душу.

Лин везла Рони в школу. Дочь подкрашивала губы, глядя в зеркало заднего вида, когда Лин резко втопила тормоз. Помада прочертила по щеке.

– Твою мать! – сказали мать и дочь. Они посмотрели друг на друга.

– Авария? – спросила Рони.

– Светофор, – ответила Лин.

Светофор не работал. Отовсюду неслись гудки и ругань. Впереди из такси выскочил толстый мужчина в костюме и принялся лавировать между автомобилей, пока не добрался до тротуара, где побежал во всю прыть. Следом за ним из машины вышел таксист. Он меланхолично оглядел столпотворение, поглядел на светофор, сплюнул под ноги и включил в машине радио. Потом сделал погромче.

– Это же папа! Где это? – Рони принялась лихорадочно крутить настройки, пока не поймала сигнал. Она выкрутила громкость на максимум. Таксист обернулся и улыбнулся ей желтоватыми зубами. Он начал пританцовывать. Рони выскочила из машины.

– Рони!

Лин метнулась за ней, а таксист и девочка уже неловко отплясывали, глядя друг на друга. Рони протянула матери руку, но та только улыбнулась и тряхнула головой. Окно соседней машины плавно опустилось. За ней оказалось утыканное пирсингом юношеское лицо.

– Эй, мэм, какая частота?

– Это «Рокс», 102, – ответила Лин.

– Что, еще раз? – переспросил пожилой крепыш из ярко-оранжевого жука. Его жена рядом всплеснула руками.

– 102! – повторила Лин громче.

И музыка загремела. Как круги по воде, ее ритмы расходились от машины Лин и дальше, накатываясь на тротуары, как на берега.

– Мам, смотри!

Лин повернула голову. Люди выходили из машин. Люди танцевали, кто как умел. Еще неделю назад этого не могло быть – одна песня, даже очень крутая, не подняла бы такую волну. Но сейчас, взбудораженные возвращением легенды и таинственностью, которую создал вокруг концерта Лукас, люди не могли не воспламениться от музыки Джимми. Это была инъекция восхитительного безумия и одурманивающей свободы.

Лин поднесла руки к щекам и вдруг почувствовала, что плачет.

А потом все закончилось. Песня перешла в бормотание диджея, и музыкальные огоньки постепенно погасли. Зато включился светофор. Рони, запыхавшаяся и счастливая, прыгнула в машину. Лин пыталась вытереть глаза.

– Мам, ты чего?

– Я… ничего. Все хорошо.

Рони улыбнулась, совсем по-взрослому, и протянула матери влажные салфетки из бардачка.

– Круто было, да? – понимающе спросила она.

Лин кивнула:

– Дьявольски круто.

Джимми нажил себе непримиримого врага. При жизни ему это не удавалось, но после смерти – вот, пожалуйста. И встретил он его не где-нибудь, а в своем собственном доме, в своей собственной студии. Каждый день с момента возвращения он проходил сквозь дверь, зависал над диваном и бился, как тигр. Он хватал его за горло, укладывал на лопатки, полностью обездвиживал – но враг ускользал. День за днем Джимми ловил свою песню.

Чаще всего ему помогал сын, иногда – Пух. Последний даже сумел оторвать лакомый кусочек от заветной плоти, но… Этого было мало, ничтожно мало.

Джимми вздохнул. Он закрыл глаза, и его руки задвигались. Он представил партию ударных, клавиши (нет, клавиши представить невозможно, это ведь Рыбешкин хлеб), и, наконец, гитару. Его накрыло музыкальным цунами. Он явственно слышал, как это нужно сыграть, он чувствовал созвучия на кончике пальцев, он был так близок… и его швыряло на берег. Он оставался там, сбитый с толку, дезориентированный, и пытался понять, что же с ним только что стряслось.

– Паааап! – Рони постучалась.

Джимми просунул голову сквозь дверь и уставился на дочь. Физиономия у него была кислая.

– Опять сбежала?

– Угу.

– Не переживай. Ты ее поймаешь. Ты просто фантастически крут!

Джимми усмехнулся, и Рони улыбнулась в ответ.

– Мы скоро будем обедать, и я хотела напомнить, что сегодня к нам придет мой Майк…

– Я понял. Высовываться не буду, посмотрю издалека.

– Как бы я хотела вас познакомить по-нормальному… – протянула Рони.

Джимми пожал плечами

– Не переживай. Зато я не буду вести себя как придурок, как все отцы, когда дочери приводят на обед своих парней.

– Тоже верно.

Джимми ухмыльнулся и спрятался обратно в студию. Здесь улыбка его покинула. Он поглядел на дверь, за которой Рони бодро сбегала по лестнице, и вздохнул.

– Какой он? Бобби, ты же его видел, расскажи, к чему мне готовиться?

Лин наводила последний лоск на обеденный стол. Она уже четыре раза переставила салфетницу.

– Никого я не видел, мам. Ты так переживаешь, как будто они завтра поженятся. Это же просто девчачьи вздохи, она его через месяц забудет.

– Ну, не знаю…

– В общем-то, Бобби прав, – сказал призрак Джимми. – Не волнуйся так.

– Ну, и это же Рони, она знает, что делает! – поддержал Айзек.

В дверь позвонили. Четверо переглянулись. Джимми поспешил исчезнуть, Лин метнулась открывать.

Первым в прихожей появился Букет. Он был огромен и выглядел так, будто ураган прошелся по всем цветочным магазинам города, а потом перевязал результат ленточкой. У Букета были ноги. На ногах были красные кеды. Следом за ним появилась Рони.

– Мам, Айк, Бобби, знакомьтесь – это Майк.

Из цветов выплыло худое голубоглазое лицо в очках. Лицо нервничало.

– Привет! Рони сказала, что вы любите цветы, но не сказала, какие именно. И я… вот.

Букет качнулся в сторону Лин, и та автоматически его подхватила. Ее накрыло волной самых разных цветочных запахов, она едва не закашлялась. Майк смотрел на нее и беспокойно поправлял очки.

– Это самый невероятный букет за всю мою жизнь, – искренне сказала Лин. – Спасибо!

Парень немного расслабился, улыбнулся, и вдруг показался очень симпатичным. Айзек и Бобби одновременно потянулись пожать ему руку, столкнулись, засмеялись, и первая неловкость была полностью снята.

Майк оказался той особой разновидностью ботаников, которые в будущем превращаются в безумных ученых и колонизируют отдаленные планеты. Через полчаса они с Айзеком уже активно дискутировали и выстраивали на столе схемы из солонок, ножей и стаканов. Кажется, они совершенно забыли, что в комнате находится кто-то еще, пока Рони не потянула Майка за рукав.

– Ладно, а вот тебе еще задачка. Есть призрак, который должен сыграть песню, но он не может этого сделать, потому что не может взять гитару. Как ему быть?

Майк перевел сияющий взгляд на Рони.

– Чисто теоретически?

– Ну, конечно!

– Ну, хорошо… – Майк задумался. – Если он не может играть, потому что не может взять инструмент, то ему нужен призрак инструмента.

Рони замотала головой:

– Нет, не годится. У инструментов нет призраков, они не живые.

– Это как посмотреть… – начал Айзек, но Рони метнула в него яростный взгляд.

– Ну, тогда ответ очевиден – если призрак не может играть на призраке, призраку нужно тело! – объявил Майк.

За столом повисла тишина.

– Да это же гениально! – завопил Джимми, выбегая из стены.

Лин зажмурилась. Айзек спрятал лицо в ладони. Рони и Бобби смотрели на Майка.

– Здрасьте, – сказал Майк.

Ранее утро. Бар. Стойка, заставленная пустыми рюмками. Над ними – неподвижное лицо молодого мужчины. Мужчина одет в больничный халат, на халате – бейджик с именем (Ангус Джефферсон) и местом работы (морг больницы святой Сесилии). Взгляд у мужчины стеклянный.

–Дружище, мы закрываемся. Вызвать тебе такси? – бармен хлопнул его по плечу, осторожно, чтобы не повалить.

Мужчина перевел на него взгляд. Во взгляде начал проступать смысл.

– Он сел, – сказал мужчина. – А потом заговорил.

– Да, да. – согласился бармен. – Так что насчет…

– Но он был мертвый, – продолжал мужчина. – Он точно был мертвый.

– Разумеется, – сказал бармен, который слышал и не такое.

– А потом он задрожал, и из него вылез… вылезло… оно… привидение. И его стошнило.

Бармен встрепенулся.

– Кого, привидение?

Мужчина кивнул.

– Он сказал: «Дерьмовый план». И исчез.

Бармен мысленно вздохнул. Нужно бы скорее отправить парня домой, совсем он плох…

Его последний клиент между тем обвел пустым взглядом бар и вдруг завопил. Не прекращая вопить, он вылетел на улицу. Дверь захлопнулась.

Бармен озадаченно посмотрел наверх. Прямо над стойкой висела большая плазменная панель. Сейчас она была настроена на музыкальный канал, но звук был выключен. Крутили старые клипы. Бармен хмыкнул и принялся собирать рюмки.

На экране Джимми Макмерфи играл соло.

До концерта оставалось три дня. На поле дядюшки Уолли выстроили здоровенную сцену, огородили VIP-зону, оборудовали автостоянку и шатры для музыкантов. Лукас носился из конца в конец маленькой щуплой молнией, он кричал, сыпал указаниями, заставлял все переделывать и был на грани нервного срыва. Ирочка ходила за ним с невозмутимостью буддийского монаха, и, когда он заканчивал разносить очередного бедолагу, задерживалась и тихонько улаживала дело.

– Дурдом, – Лукас снял ермолку, вытер лысину и спрятал в карман телефон, в который только что орал. – «Кусачие сестрички» отвалились. Их вокалистка сломала три ребра на фотосессии.

– Алкоголь? – спросила Ирочка.

– Нет, питон.

Ирочка фыркнула. Лукас бросил на нее несчастный взгляд.

– Тебе смешно, а у нас теперь на одну группу меньше. Придется переделывать расписание. Еще «Бледный Майкл», долбанутые бездари. Требуют трейлер вместо шатра. Я бы им даже раскладного стула не дал. Единственные нормальные парни – это «Александрия». Не ноют, ничего не ломают, и просят только текилу. Правда, технический райдер у них, как у «Роллингов», но это понятно, они профи…

Ирочка мысленно улыбнулась. Они с Лукасом работали вместе уже пятнадцать лет, и она прекрасно знала, что босс получает от всего происходящего огромное удовольствие. В ее руках, словно по волшебству, возникла самокрутка. Ирочка протянула ее Лукасу. Он молча прикурил и глубоко затянулся.

– У меня в машине есть термос с кофе, – сказала Ирочка.

– Отлично, – ответил Лукас, выпуская дым. – Утро должно начинаться с хорошего кофе, или с хорошего секса, а не с вот этого вот всего…

У машины их встретили Пух и Геката. Их лица составляли разительный контраст с кислой физиономией Лукаса.

– Охренительно! – заявила Геката. Она подпрыгивала на месте от восторга. – Тут все просто пропитано эротической энергетикой!

– Конечно, – отозвался Лукас, – Меня имеют со всех сторон!

– Проблемы? – забеспокоился Пух.

Лукас собрался вывалить на него весь свой обычный поток возмущенного нытья, но вспомнил, что парень – новичок. Он ухмыльнулся.

– Ничего такого, с чем я бы не справился, сынок. Обычные организационные моменты. Все гладко никогда не бывает.

– Это точно, – сказала голова Джимми, появляясь сквозь автомобильное стекло. Лукас и Пух вздрогнули, Геката взвизгнула. – А еще я не понимаю, почему ты взял все это на себя. Это ведь вообще не твоя работа, папаша. Да и староват ты для этого.

Лукас замахнулся на Джимми:

– Староват! Везет тебе, что ты уже помер, сейчас бы получил от меня трепку. Это возвращение легенды, и ты думаешь, что я доверю кому-то другому организовывать концерт?

Джимми и Ирочка озорно переглянулись.

– Тебя-то сюда за каким бесом принесло? И втяни голову в машину, не пугай людей.

Призрак послушно исчез. Лукас сел в машину, а остальные остались стоять у открытой дверцы.

– Ну так? – спросил Лукас.

– Я Пуха искал. Ребята сказали, он поехал к дяде. У меня к тебе нестандартная просьба, Пух. И, если честно, довольно пугающая.

– Серьезно?! Прямо… внутрь?

Геката закусила кулачок. Пух побледнел. Джимми махнул бесплотной рукой:

– Забудьте. Это бред. Оно того не стоит.

– И кто это говорит?! – взорвалась Геката. – Великий Джимми, чья гитара будит демонов в аду, который вернулся с того света, заслышав музыку! Это что, шутка?

– Извините, ребята. Ты права. Забудьте.

– Нет, ты должен это сделать!

– Что? – воскликнул Пух.

– Что? – сказал Джимми.

Геката повернулась к Пуху и горячо заговорила:

– Как ты не понимаешь? Возможно, он вернулся именно ради этого – чтобы написать ту самую последнюю песню. Ты просто обязан дать ему свое тело!

Цвет Пуха сменился на бледно-зеленый. Он нервно переминался с ноги на ногу.

– А почему именно я? – спросил он.

Призрак пожал плечами:

– Ты отличный гитарист. Это может помочь. Но я не хочу тебя пугать, и ты мне ничего не должен – Джимми метнул Гекате предупреждающий взгляд. – Я попрошу Рыбешку, он в достаточной мере… не от мира сего.

– Нет. – Пух пожевал бледными губами. – Я согласен. Давай.

Два часа спустя, студия. На полу лежит Пух. Он без сознания. В руках у него дымящаяся гитара. Напротив, точно отзеркаливая позу Пуха, лежит призрак Джимми. И он тоже… будем считать, без сознания. В воздухе пахнет озоном. Над ними с вытаращенными глазами возвышается Геката. Она еще не побежала за помощью, из чего можно заключить, что все случилось только что и очень быстро.

Но вот…

– Пух!

Девушка нырнула к бойфренду и пощупала пульс на шее. Пульс был. Тогда она стала хлопать его по щекам. Пух открыл глаза.

– Ох, – сказал он.

Геката всхлипнула и обняла его поверх гитары.

– Ох, – повторил Пух.

Он медленно сел и тут увидел лежащего Джимми.

– Что с ним?

– Не знаю, но он уже мертв, так что…

Джимми открыл глаза и застонал. Потом подскочил, как ошпаренный:

– Пух!

– В норме, – ответил тот и опять лег на ковер.

Они помолчали. Геката сбегала к кулеру и принесла Пуху стакан воды, который он с жадностью выпил.

– Прости меня, Пух, это была плохая идея, – сказал призрак.

– Неа, идея была отличная, – возразил парнишка. – Только она не сработала.

Он медленно поднялся на ноги, недоуменно посмотрел на гитару, которая все еще висела у него на плече, и осторожно положил ее на ближайший стул.

– Кажется, она сгорела, – сказала Геката.

– Угу, – ответил Пух мрачно.

– Возьмешь мою, – сказал Джимми.

Он сидел на полу, скрестив бесплотные ноги. Вид у него был печальный. Ребятам стало его жаль.

– Может, попробовать с кем-нибудь другим?.. – предложил Пух.

Джимми замотал головой:

– Нельзя. Когда я пытался забраться в тебя, я почувствовал, что выталкиваю тебя самого. В одном теле может быть только одна душа. Я не подумал об этом, и… я ведь мог и вовсе тебя убить, Пух.

Пух побледнел, но мужественно улыбнулся:

– Но ведь не убил.

– А может, тебе попробовать с мертвыми?.. – предложила Геката.

– Геката! – возмутился Пух.

– Пробовал, – отозвался Джимми таким тоном, что расспрашивать расхотелось. – Ладно, не переживайте. Так тому и быть. Значит, эту песню когда-нибудь напишет кто-нибудь другой. А сейчас у нас и так полно работы.

Пух молча кивнул. Но Геката не успокоилась.

– Жаль, что твое собственное тело уже… испортилось, – сказала она. – Оно бы наверняка подошло.

Ее поразила наступившая тишина.

– Я сказала что-то не то?

В 1881 году на свет появился мальчик по имени Анджело Джузеппе Ронкалли, позже ставший папой Иоанном XXIII. Он пытался модернизировать католическую церковь, чтобы она могла существовать в современных реалиях, во время холодной войны читал проповеди о мире во всем мире и старался примирить страны с разными социальными системами. Чуть менее громким и уже посмертным его достижением стало то, что он вызвал непроходящее восхищение некоего Джеймса Патрика Макмерфи, ирландца и доброго католика (по мере возможностей). Однажды Джимми, будучи в поэтично-сентиментальном настроении, заявил:

– Это был смелый человек. Я бы хотел быть на него похожим, но… А хотя, наверно, кое в чем смогу. Пусть меня тоже мумифицируют.

В некотором роде это объясняет, почему Лин, Бобби и Пух теперь стояли в склепе, возле мраморного саркофага, с ломиками в руках. Снаружи караулили Рони и Геката, хотя, если честно, Рони просто не пустили внутрь, а Геката вдруг поняла разницу между готической субкультурой и реальностью.

– Мам, тебе совсем не обязательно здесь быть, – сказал Бобби, глядя на бледную Лин.

– Ерунда, – сказала она твердо. – Джимми – мой муж… первый муж, и если кто и взломает его саркофаг, то это буду я.

Она решительно просунула лом под крышку. Мальчишки едва успели сделать то же самое, как Лин налегла на рычаг, и крышка упала. Грохот был оглушительный. На минуту они замерли.

– Все нормально? – крикнула Рони.

– Да, а у тебя? – отозвался Бобби.

– Все отлично!

Они заглянули в саркофаг. Там стоял блестящий деревянный гроб.

– Дальше вы сами, – сказала Лин и вышла.

Мальчики переглянулись. Потом очень осторожно приподняли крышку…

– Спасибо, – сказал призрак Джимми. – Теперь мой выход.

Бобби уронил ломик.

– Пап, ты не мог бы не возникать так неожиданно? Особенно, когда мы стоим в склепе у открытого гроба?

– Да, извини.

Джимми покрутился на месте, и громко сказал, чтобы слышали даже те, кто стоит на улице:

– Знали бы вы, как я вам благодарен. Вы психи. Я вас люблю.

Он приготовился нырнуть в свое тело.

– Нет, стой! – Геката вбежала в склеп.

На нее уставились три пары недоуменных глаз.

– Я вдруг поняла. Мумии совершенно сухие. Если он войдет в тело и пошевелится, оно просто развалится, и все без толку.

– Это ты вовремя, – сказал Бобби. – Есть идеи?

Геката пожала плечами:

– Провести регидротацию тканей? Не смотри на меня так. Это значит – добавить в тело воды.

– Она учится на медицинском, – пояснил Пух.

– Сможешь сделать? – спросила Рони, заглядывая внутрь.

Геката вздохнула. Все смотрели на нее, и у нее был только один вариант ответа.

– Попробую.

Следующие сутки Геката бегала из библиотеки университета в морг и обратно. Она расспрашивала, читала, находила ссылки, снова расспрашивала, делала заметки. К вечеру за ней заехал Пух, и они вынесли с черного хода несколько списанных стоек для капельниц. Затем их маленький автомобильчик совершил рейс по аптекам. Когда они добрались до кладбища, почти стемнело. Пух и Геката зашли в склеп. Зажегся фонарь. По стенам заплясали странные тени…

Когда-то на поле дядюшки Уолли росла кукуруза. Он помнил, как она покачивалась под ветром, и ее сухие листья перешептывались друг с другом… Сейчас на поле дядюшки Уолли выросла толпа. Она качалась туда-сюда, шептала, свистела, выкрикивала, пила и жаждала музыки, как кукуруза – дождя.

Было раннее утро того самого дня. Уолли сидел на стуле в VIP-зоне, курил свой косячок и наблюдал за саундчеком. Рядом плюхнулся Лукас. Уолли покосился на него и молча передал ему самокрутку. Лукас затянулся.

– Всего несколько часов… Несколько часов… Правая колонка не тянет по децибелам, но кого это уже волнует…

Лукас снял ермолку и вытер лысину и лоб красным платком от Армани.

– Джимми прав, я староват для этого.

– Чушь, – лениво ответил Уолли. – Что привидение может знать о старости?

– Твоя правда.

– Я чувствую себя лет на восемьдесят.

Существо в черном балахоне медленно подняло руки над головой и потянулось. Рукава съехали вниз, обнажив бледные, желтоватые, иссохшиеся руки.

– Теперь ты знаешь, как это могло бы быть, – нервно ответила Лин. – Боже, если бы ты не был моим мужем, я бы, наверно, сейчас свихнулась.

– Но наш брак тебя подготовил, да?

Джимми усмехнулся под капюшоном. Он прошелся, привыкая к телу. Лин наблюдала за этим с ужасом, восторгом, и чем-то еще, от чего сжималось сердце и щипало глаза. Джимми остановился и посмотрел на нее. Она не видела лица, но знала, что сейчас он виновато, по-мальчишески улыбается.

– Я знаю, что это не правильно. Я верну все на место, вот только запишу песню…

Лин кивнула.

– Паап, ты уже в теле? – донесся с улицы голос Рони. – Можно войти?

– Ты что здесь делаешь?! – закричала Лин.

– Серьезно?

Прежде, чем ее остановили, Рони влетела в склеп и обняла Джимми. Он сперва растерялся, потом осторожно ответил на ее объятья.

– Ну вот. Наконец-то я смогла это сделать, – сказала девушка.

Тогда Лин медленно подошла и коснулась плеча Джимми. Потом осторожно, не доверяя себе и своим ощущениям, обняла его. Джимми глубоко вздохнул, и Лин расплакалась. Рука Джимми мягко гладила ее по волосам. Через некоторое время она взяла себя в руки.

– Нам нужно в студию, – сказала Лин. – Давайте покончим с этим.

Пух нервничал. Он то хватался за гитару, то начинал курить, то бродил туда-сюда. В горле пересохло, он потянулся за водой и уронил бутылку. Фрэк протянул ему другую, и Пух принялся жадно пить.

– Особенно не налегай, тяжело будет на сцене, – сказал Фрэк.

Пух поперхнулся.

– Волнуешься?

Пух кивнул. Он покрутил в руках бутылку, поставил ее и посмотрел прямо на Фрэка:

– Я облажаюсь. Я не смогу, я не Джимми…

– Конечно, ты не Джимми. – Фрэк фыркнул – Ты и не должен им быть. Выброси это из головы.

–Но все они ждут…

Фрэк жестом заставил его замолчать.

–Ты – это ты. И мы играем с тобой, и на сцену выйдем с тобой. Джимми крут, и то, что он делал, всегда будет где-то на уровне рок-н-ролльных небес. Но ты тоже крут, и ты ничуть не хуже него, иначе я бы не несся за тобой через все кладбище, – он хлопнул Пуха по плечу – Не убей эту крутость попытками копировать Джимми или кого-то еще. Оно того не стоит.

Пух молчал, разглядывая свои кроссовки. Потом он улыбнулся.

– Спасибо, что догнал меня тогда.

Фрэк рассмеялся.

– И вообще – спасибо.

Басист сел рядом. Со сцены доносились завывания «Бледного Майкла», и они просто слушали.

Джимми играл. Сухие пальцы скользили по струнам, и воздух дрожал. Гитара в его руках становилась послушной, будто восковой, ее голос, истосковавшийся по звучанию, заполнял помещение чем-то, что слышалось как золотой пронзительный свет.

Сейчас Джимми был жив. Он был всем, что когда-либо чувствовал, любил и ненавидел, и струны были его глазами, губами, сжатыми кулаками.

Он выдохнул. Он открыл призрачные глаза.

– Я поймал ее.

«Мертвый единорог» готовился к выходу. Техники ставили оборудование, Фрэк курил, Рыбешка перебирал пальцами в воздухе, Айзек бросал нетерпеливые взгляды в VIP зону. Лин и детей еще не было. Призрака Джимми, что интересно, тоже.

– Наверно, в пробке, – сказал Рыбешка.

– Угу, и привидение тоже, – проворчал Айзек.

– Всякое бывает, – пробормотал Пух.

– Если нас остановят, и мне придется это объяснять, я тебя убью.

Лин медленно подъезжала к заграждению. Джимми плотнее закутался в балахон и надвинул капюшон еще ниже. Рони максимально высунулась, чтобы загородить его от глаз охраны.

Толстяк в форме увидел на стекле VIP пропуск, мельком взглянул на Лин и кивнул. Она выдохнула. Машина двинулась вперед.

– Вот они! – сказал Фрэк. – Вовремя.

Айзек вытянул шею и увидел Лин, Бобби и огненную шевелюру Рони. А рядом с ней…

Фигура в черном балахоне повернулась и посмотрела прямо на него. Ее лицо было скрыто капюшоном.

– Это Джимми, – сказал Рыбешка.

– Да… – подтвердил Пух. – Этот балахон Геката принесла.

– У него получилось, – завороженно сказал Айзек.

И вдруг все понял.

– Идемте.

Они шли с разных сторон – Джимми по земле, а его группа – по сцене. Они одновременно достигли середины. Толпа окатила их криками и аплодисментами. Фигура в черном балахоне подняла руки – желтые, худые руки мумии – с оттопыренными большими пальцами. Айзек повторил жест.

– Давай, Джимми. Ты должен, – пробормотал Айзек.

– Что? – не понял Фрэк. Он посмотрел на фигуру. – О боги.

На плече у Джимми висела гитара.

Толпа видела, как на сцену вышел «Мертвый единорог». Они поприветствовали публику, подошли к инструментам, и все глаза толпы впились в новичка. Совсем мальчишка… Он подошел к микрофону, подключил гитару, а потом вдруг отступил в сторону. К нему медленно подошла высокая фигура в черном балахоне. И в руках у нее была…

– Это же Мейзи! – крикнули в толпе. – Это гитара Джимми!

Пух протянул фигуре шнур. Она ловко подключила гитару. Пальцы легли на струны. Полетели звуки. Фигура подправила микрофон и попросила:

– Тони, добавь немного в монитор.

Толпа замерла. Толпа узнала голос. Над полем повисла абсолютная тишина.

– Привет, – сказала фигура. – Давненько не виделись, а?

В тишине раздались первые неуверенные хлопки. Секунду спустя это было звуковое цунами. Джимми подождал немного и взял аккорд. Толпа стихла.

– Вы не очень понимаете, что происходит, да. Все верно, это действительно я. И я действительно мертв. Согласен, жутко. С вашего позволения, я не буду снимать капюшон.

Смешки в толпе.

– Все дело в том, что я многого не успел. Я не был в Гималаях, не снялся в кино – да, это правда, я действительно должен был играть того парня, но Джонни в итоге отлично справился.

Снова смешки. Напряженное ожидание.

– Самое главное – я не успел попрощаться. – Джимми чуть помолчал и поднял руку, чтобы поправить волосы. Толпа вздохнула. Это был чертовски характерный жест. Джимми вспомнил о капюшоне и смущенно усмехнулся. Потом продолжил:

– Я не успел сказать своей семье, какие они потрясающие. Я не успел сказать ребятам, как я чертовски рад, что мы встретились.

Он повернулся к группе.

– Вы абсолютные психи, парни. Я вас люблю.

Шквал аплодисментов. Аккорд. Тишина.

– И я не успел попрощаться с вами. И кое-что сыграть. – Он выдержал паузу. – Сразу говорю, мы это не репетировали.

Пальцы Джимми скользнули по струнам. Он на мгновение замер. И заиграл.

Музыканты встраивались постепенно, сперва Айк, потом Фрэк, за ним – Рыбешка и, наконец, Пух. Это был чистый свет. Он ревел, и обволакивал, и пробирал до самого нутра, вышвыривая из души все лишнее. Он прощал грехи и тянул к новым. Он был в каждой клетке, заставляя ее трепетать от счастья и рыдать от сознания собственной смертности, тут же убеждая, что никакой смерти нет, есть лишь музыка, и пока она звучит – мы бессмертны. Звук обрушивался с небес, восставал из-под земли, и был всюду, и был всем.

И это должно было длиться вечно.

Но Джимми опустил гитару. И все затихло.

Медленно, очень медленно люди выходили из транса. Джимми стоял перед ними, как черный ангел, только что укравший их души и вернувший их обратно.

– Спасибо. А теперь… – он снял гитару и протянул ее Пуху. Пух плакал. – Давай. Порви мир пополам и сшей заново. Ты умеешь.

Пух отложил свою гитару и осторожно взял из рук Джимми Мейзи. Пальцы Джимми разжались. Он упал. Капюшон сполз с головы.

На огромном экране отобразился череп мумии. Толпа ахнула.

– Уберите камеры! Отключите!

На сцену выскочила охрана и засуетилась вокруг мертвого тела. Пух стоял над ним, и почти ничего не видел от слез.

– Играй, Пух, играй! Ну же!

Это был Айзек. Но как можно играть, когда Джимми нет, когда пустое тело лежит здесь, и… Играй, Пух. Именно поэтому – играй.

Он подошел к микрофону и глубоко вздохнул, чтобы выровнять голос.

– Да. Это все было по-настоящему. – Пух дождался тишины. – За Джимми!

Он коснулся струн.

И музыка ворвалась в мир, чтобы сделать людей бессмертными.

Таисия

Девочка была крошечной, хрупкой, как незабудка. Только имя у нее было громким, будто где-то высоко кричали птицы – Таисия, Таисия… Мать всегда говорила – имя свое береги, не позволяй с ним вольничать. Таей, Таюшкой будь только с самыми близкими, теми, кто знает, какая ты на самом деле большая и сильная. Девочка смеялась – я, да большая? Я, да сильная? Но завет выполняла, и почти для всех всегда была Таисией.

Таисия была лилипуткой. Такой уж уродилась. «Бывает», говорили соседки и грустно смотрели вслед большеголовой девочке, которая за руку с сестрой спешила в школу. Со временем к их «Бывает» прибавилось еще и философское «ну что ж…». Когда сестренка подросла и стала бегать по свиданиям, а Таисия все чаще гуляла по двору одна, соседки перешли к «бедняжка». Они говорили это с придыханием и не очень-то заботились, чтобы девочка не услышала.

Девочка слышала. И улыбалась. Откуда же было знать одиноким старушкам, что невозможно быть «бедняжкой», когда тебя любят. И когда ты любишь – тоже.

А Таисия любила всех. Прежде всего, конечно, маму, папу и сестру – как же их не любить? Любила старую дворовую кошку, у которой не было одного глаза. Кошка была ласковой, и Таисия горько плакала, когда та умерла. Любила дворника Бахтиера, который похоронил кошку в центре двора, а над могилой разбил большую клумбу. Любила за то, что подошел к ней, зареванной, и сказал: «Она на небе сейчас, кошка-то. Воон там, высоко. Пойдем, цветы посадим, чтоб ей оттуда видать». Любила вечно вздыхающих за спиной соседок, и просто так, и за то, что в засуху поливали цветы на кошачьей клумбе. Не сразу, но смогла полюбить даже буйных школьных мальчишек, которые дразнили ее за малый рост. И как-то так вдруг, удивляясь сами себе, мальчишки стали провожать Таисию до дома, только уже не для насмешек, а приглядеть, чтобы никто не обидел. Не удержались, рухнули в эту простую, безусловную любовь и они…

Классе в восьмом Таисия принесла домой полудохлого котенка. Выкупила у какой-то тетки на рынке. Котенок был – кожа да кости, на ногах стоял плохо и мелко тряс большеухой, слишком тяжелой для хлипкого тела головой. Отец поглядел на него, и не то рассердился, не то расстроился – за будущие дочкины слезы.

– Ох я бы тех, кто такое продает!.. Дня же не протянет.

Мать откопала на антресолях старую детскую бутылочку и отправила дочь в аптеку, за молочной смесью. Когда девочка вернулась, котенок был уже отмыт и сидел, дрожа, в старом пледе.

– Взяла себе – поднимай на ноги, – сказала мать и протянула плед Таисии.

До позднего вечера Таисия грела и, чуть пискнет, кормила котенка. Он почти все время спал, и девочка каждый раз подносила ухо к его носику – боялась, что уснул навсегда. На утро в школу не пошла. Отец было раскричался, но мать взяла его за руку – дочь сама решит, что сейчас важнее.

Через два дня котенок ожил. Стал вылезать из пледа и есть сам. Все в доме вздохнули с облегчением, а Таисия, наконец, пошла на занятия. «Я послежу сегодня», – сказала старшая сестренка Надюшка. Она была совсем взрослая и уже училась в университете.

Когда девочка вернулась домой, котенок неуклюже бегал за фантиком на веревочке, а Надюшка сидела на диване и смеялась.

– Какая ты молодчинка, Таюш! Выкормила! – сказала она и крепко чмокнула младшую в щеку.

Таисия расплакалась.

Через несколько лет, когда Таисия уже была в училище, сестренка привела в дом жениха. Высоченный, широкоплечий, с курносым носом и светлым, улыбчивым лицом, он показался крошечной девушке сказочным богатырем. Чуть ли не с порога он поднял ее, закружил, как пушинку, и Таисию омыло рекой его доброй безусловной любви.

– Поставь, перепугал! – полушутливо проворчал отец.

Но Таисия не боялась. Она чувствовала покой и родство – куда выше кровного.

– Это мой Максим, – сказала Надя с гордостью.

Парень оказался приезжим, да и не удивительно. Откуда бы строгому, серому городу взрастить такую глыбу света и тепла? Он явился из Краснодарского края, смутно знакомого Таисии по раннему детству: там в какой-то деревеньке жил ее прадед по матери. Его самого она не помнила, только натруженные, в линиях въевшегося чернозема ладони, и землянику, теплую от их тепла. Максим сидел за столом, рассказывал о себе, о них с Надей, обо всем, и Таисия все больше убеждалась, что не останется он в этом городе. Уедет домой, к солнцу, и увезет ее сестренку, ее Наденьку…

Так и произошло. Всего через полгода после этой встречи Надя и Максим поженились. Свадьба была свойская, к простенькой одежде молодожены надели свои главные украшения – добрые, наивные улыбки. Отец сидел за раскладным дубовым столом, разливал по рюмкам водку и изо всех сил старался не заплакать. Говорил он мало, часто кричал «Горько!» и был счастлив тем горьким счастьем, что выпадает всем отцам, отдающим своих дочерей. Таисия сидела рядом с сестрой, и та то и дело хватала ее за руку.

– Я буду приезжать, часто-часто, – шептала Надя, уткнувшись в мягкую сестрину щеку. – И ты ко мне приезжай, слышишь?

Таисия кивала. Через день Надя уехала.

Больше вживую они не увиделись.

Надя писала письма, слала картинки, болтала с сестрой в скайпе. Она была довольна новым местом и новой жизнью. Квартирка у них была небольшая, они делили ее с Максимовым братом. Такой же широкоплечий и светлолицый, словно поцелованный летним солнцем, брат был с детства прикован к коляске – несчастный случай. Таисия видела его на заднем плане, но за все время они едва сказали друг другу что-то большее, чем «Привет». Брата звали Илья, и Таисия про себя окрестила его Муромцем – тридцать лет и три года… Надя все хорошела и росла – гладила свой большой живот и показывала снимки с последнего УЗИ. Они ждали мальчишку.

Он родился в марте. Крупный, горластый, здоровый. Назвали его Андреем. Надя родила быстро и легко, на зависть соседкам по палате. Молока у нее было на троих, да Андрюша за троих и ел. Он быстро рос, быстро креп, и спустя полтора месяца новоявленные бабушка, дедушка и тетушка собрались на крестины.

В последний момент Таисия заболела. Ничего страшного, но температура поднялась, нос потек, и она, скрепя сердце, осталась дома.

– Да ну, заражу еще Андрюшку! – отмахнулась она от уговоров. – Лучше попозже приеду, как поправлюсь.

Надя расстроилась и хотела было и вовсе переносить крестины, но тут уж уговаривать стала Таисия. Надя нехотя согласилась и взяла с сестры обещание приехать не позже чем через две недели.

На следующий день после крестин Таисию разбудил звук скайпа. Голова была тяжелой, и она не сразу сообразила, откуда идет это дзыньканье. Потом увидела на телефоне улыбающуюся Надюшкину аватарку и удивилась, отчего сестра звонит в такую рань.

Звонил Илья. Он плакал.

– Таисия… Они все… Нет их больше.

– Не правда! – крикнула Таисия и нажала на сброс.

Ее сердце зашлось от страха. Она почти поверила, что спит. Она почти поверила, что бредит. Потом, вечность спустя, уже с сухими глазами, решилась позвонить, и Илья ей все рассказал.

Они ехали с крестин, и начался ливень, просто потоп. Видимость – почти нулевая. Навстречу шла груженая фура, и ее занесло. Мама и отец умерли на месте, Максим – в скорой. Надя – уже в больнице. Андрюшка выжил. Ни царапины.

– Где он? – спросила Таисия, почти шепотом.

– Пока в больнице. Потом переведут в детдом. У него родственников – только мы, а мы… – он не сказал «инвалиды» – Нам не отдадут.

– Посмотрим, – сказала Тасия и добавила – Держись.

Собираться не было нужды – чемодан уже стоял, упакованный до болезни. Таисия только бросила туда свое единственное черное платье. Заказала билет на ближайший рейс, пристроила кота к соседям, напилась терафлю и помчалась. К племяннику.

Илья ее, понятно, не встретил, но заказал для нее такси из аэропорта. Едва войдя в квартиру, Таисия плюхнула в угол чемодан и крепко обняла Илью – почти незнакомого, но родного в горе человека. Илья приготовил обед – просто чтобы себя занять, есть не хотелось. За стол сели молча, но вскоре будто прорвало – проговорили до утра. Таисия уснула в Надиной комнате, на их с Максимом кровати, и проспала почти весь день – все-таки, еще болела. Когда проснулась, оказалось, что Илья уже договорился насчет похорон. И она занялась больницей. Позвонила, представилась, но ничего не добилась – чтобы что-то узнать, нужно было приехать туда с паспортом.

– Скажите хоть, здоров ли, – попросила Таисия.

На другом конце помялись.

– Здоров. Голосистый, как сирена.

Таисия подуспокоилась.

В больницу она поехала уже после похорон. Илья вызвался с ней. Он вообще старался не оставлять ее одну, и Таисия была ему благодарна. Хорошенькой они были парочкой – здоровенный богатырь с иссохшимися ногами и лилипутка, не выше его коляски… Когда они пришли, Андрюша спал. Будить не стали, просто сидели и смотрели на него. Потом Таисия пошла к главврачу – оформлять выписку.

Тот посмотрел на нее и в первую секунду принял ее за девочку, заглянувшую по ошибке, но после пригляделся и не смог спрятать удивления.

– Таисия Одинцова, я вам звонила.

– Да, верно, я… проходите, садитесь.

Врач взял себя в руки и посмотрел на крошечную девушку. Ему было гадко от того, что он должен был сказать.

– Я не смогу отдать вам ребенка.

Таисия поджала губы:

– Я его тетка. Илья – его дядя. Мы единственные живые родственники.

– Да, но вы же…

– Инвалиды, да. Мы дееспособны. У Ильи есть работа, удаленная. Я тоже что-то найду со временем, когда Андрей подрастет.

Врач вздохнул и прикрыл глаза рукой. Он очень устал. Ему совсем не хотелось рассказывать этой девочке про законы, про опеку, про правила… Он посмотрел на нее и начал:

– Послушайте, Тая…

– Таисия, – перебила она твердо и посмотрела в его глаза.

И он понял, что проиграл. Много раз он видел такой взгляд и знал, что против него бессильны все законы и условности мира. Ради племянника эта крошечная женщина готова была пройти по стеклу.

Ночевал Андрюша уже дома, в своей кроватке. Ночью Таисия несколько раз вставала к нему, кормила из бутылочки, потом сдалась и положила его рядом с собой. Почувствовав рядом тепло, мальчик крепко уснул. «Вот как его Надя укладывала», догадалась Таисия и тут же заснула сама.

Ранним утром Илья тихонько заглянул в комнату, посмотрел на двоих спящих, и сердце у него сжалось. Уедет ведь, подумал он с обреченностью, и мальца увезет с собой. Ну да, там – большой город, а здесь что? Почти деревня… Он неслышно вздохнул и покатил на кухню, готовить завтрак. Таисия появилась через полчаса, с Андрюшей на руках. Она устроила его в креслице, а сама принялась готовить смесь. Илья наблюдал за ее уверенными движениями, и в конце концов не выдержал:

– Часто с детьми возишься?

Таисия удивленно обернулась, потом посмотрела на бутылочку в руках и поняла. И усмехнулась:

– Да нет, это первый. Котенка когда-то выкармливала. Вот руки и помнят…

Она вспомнила своего пушистого Мурзика, в последний момент оставленного на попечение одной из вечно вздыхающих соседок, и живо представила, как он бродит по незнакомой квартире, ищет ее в ней, зовет…

– Илья, я хотела поговорить…

Он перебил:

– Когда ты хочешь уехать?

Таисия смутилась.

– А можно мне остаться? Хотя бы на время. Ты не думай, я на шею тебе не сяду, я много что умею, и по дому могу помогать…

Илья засмеялся. Смех тепло плескался в кухне, и Андрюша в своем креслице засмеялся тоже. Таисия посмотрела на него и тоже хихикнула.

– Оставайся хоть навсегда, – сказал Илья и добавил ласково – Таюшка.

Они поженились через полгода. На свадьбе были соседи и несколько друзей Ильи. Друзья помогли поднять коляску жениха по ступеням местного ЗАГСа, катали их по городу, возились с Андрюшкой. Грелись в лучах этой солнечной, доброй любви.

Одноклассница Ильи Наташка помогла Таисии устроиться на первую работу в новом городе. Ничего особенного, просто конвейер на игрушечном заводе, но платили неплохо, да и коллектив был хороший. Сперва все посмеивались над тем, что девушке приходилось подставлять под ноги коробку, чтобы дотянуться до ленты, а потом разглядели ее, приняли. Зимой Таисия пришла на работу в красном колпачке – повеселить девчонок.

– А что, игрушки же собираем, чем не эльфы у Санта-Клауса? – смеялась она.

Андрюша рос, он был здоровым, но хрупким для своих лет ребенком. Врачи говорили – ничего, возьмет еще свое, пойдет в отца… Таю и Илью он звал по имени. Они сами так решили. С младенчества показывали ему фотографии из семейного альбома и говорили: «Мама, папа». Он привык. А потом, когда стал постарше, понял.

В третьем классе Андрей пришел домой в слезах. Разбилась его мечта – не взяли в баскетбольную команду. Не смог сдать нормативы. Таисия приготовила ему какао, а Илья, переглянувшись с женой, хлопнул мальчишку по плечу и сказал:

– Ничего, Дрюх, не переживай. Будем тренироваться.

Андрей поглядел мокрыми глазами на кроху-тетку, на неходячего дядьку, и по-детски честно спросил:

– Как?

Следующим вечером узнал, как. Когда Таисия вернулась с работы, всей семьей вышли на ближайшую спортплощадку. Илья посмотрел на племянника и крутанул колеса коляски:

– Давай, Андрюх, догоняй!

Они понеслись по периметру, четыре круга.

– Дыши правильно, не теряйся! – командовал Илья. – Теперь давай, упал, отжался десять раз!

Таисия распаковала новенький бейсбольный мяч и пару раз плюхнула им по покрытию. Получилось довольно ловко.

– Тай, ты чего, ты же маленькая!

– А ты попробуй отбери! – сказала Таисия и показала племяннику кончик языка.

Смотреть на тренировку стянулись соседские мальчишки, и среди них – Андрюшины одноклассники. Сперва просто стояли, не зная, то ли смеяться, то ли нет – все-таки, перед ними взрослые люди. Потом Илья махнул им рукой – давайте к нам, и любопытство победило. На следующий день пришли они все. Илья завел себе тренерский свисток.

На следующий год Андрей прошел отбор. Но тренировки во дворе не прекратились – со временем туда перетянулась часть школьной команды. Тренер-колясочник и его крошечная ассистентка гоняли мальчишек, как заправские сержанты, а после тренировки собирали их у себя в квартирке, поболтать, поиграть в настолки и поесть фирменных печений Таисии. Сами того не замечая, они стали своего рода школьным клубом.

Прошло тринадцать лет. Капитан сборной по баскетболу Андрей Смирнов стоял в центре столичного стадиона. В руках у него был кубок. Трибуны сходили с ума. В прямом эфире захлебывался комментатор. Андрей улыбался в камеры. А потом побежал на трибуны и вывел на поле крошечную, начинающую седеть женщину, а за ней – мужчину в инвалидной коляске. Он отдал женщине кубок и легко, словно соломенную, усадил ее на плечо. Втроем они стояли под камерами, и зрители безумствовали. Таисия плакала. Она слушала крики толпы, сливающийся в единый рев, и ей казалось, что они становятся таким знакомым, таким близким голосом: «Какая ты молодчинка, Таюш! Выкормила!»

Теодор

У Теодора был собственный бог. Бог любил Теодора всем своим огромным, как Земля, сердцем, и Теодор любил бога своим еще маленьким, но горячим, как уголек, сердечком. Они часто гуляли вместе. Ноги у бога были большие, мозолистые; пока было тепло, он ходил босиком, уминая ступнями деревенский большак. На ступни налипали песчинки и сухая трава, падавшая с телег, которые ехали с сенокоса. Теодор носился по большаку, и его куцый хвостик бешено мотался от счастья. Бог смотрел на него и смеялся, громко, сочно, и его лицо раскалывалось сотней морщинок.

Деревенские здоровались с его богом. Они останавливались поболтать прямо посреди улицы, и говорили о детях, урожаях, козах – очень важных вещах. Они звали бога Бабка Тамара и, кажется, совсем не знали, что это бог.

Бабка Тамара была молодцом. Ей было уже за семьдесят, но она держала несколько дойных коз и управлялась с ними сама, без помощи. Ее тело было большим и не по-старушечьи мощным, волосы она носила вроспуск, и они седой шалью покрывали плечи и стекали до пояса. Лишь за работой она неволила их, стягивала в тугой пучок на затылке.

До нынешней весны она жила одна. Ранним маем, когда даже природа еще толком не разлепила глаза и едва лишь накинула на землю первую зелень, бабка Тамара совершила чудо. Некто из деревенских, недобрый человек, швырнул в воду мешок со слепыми щенятами. Не хотел кормить живой излишек. И так бы ушел этот мешок на дно, не случись рядом бабка Тамара. Услыхала писк, и, не думая, не сомневаясь, сиганула прямо с мостков в холоднючую воду. Чуть было не опоздала.

В мешке оказались трое. Мокрые замерзшие комочки, нахлебавшиеся реки. Бабка Тамара вытряхнула из них воду, натерла спинки, и, когда все трое зашевелились, пристроила на груди и понесла домой. А там подложила под бок своей престарелой Мурке – грей, мол, наши теперь. Когда кошка начала вылизывать любопытные носы подкидышей, она скинула промокшую одежду, завернулась в лоскутное одеяло и уселась у зеркала, вычесывать водоросли из длинных паутинчатых волос.

Никому она не сказала ни про щенят, ни про того, кто их бросил в воду. Лишь однажды вдруг остановилась на дороге да обернулась вслед неопрятному мужичонке.

– Гадкий ты человек, Григорий.

И ушла своей дорогой.

А щенки подросли, окрепли и обещали превратиться в добротных сторожей. Все, кроме одного – этот был хроменький, меньше и слабее остальных. И льнул к бабке Тамаре, как к родной матери.

Рядом с Тамариной избой был большой пустырь, ничейное поле. Когда солнце повернуло на июль, нашелся на эту землю охотник – приехал из города толстый гладкий человечек с такой же толстой, гладкой женой. Оба пенсионеры, но не из бедных. Построили дом, обнесли забором, за забором посадили сад. И пришли к бабке Тамаре, оба, под руку.

– Щенки у тебя хорошие. А нам бы кого, чтоб дом охранял, – сказал он.

– Ты не бойся, обижать не станем, – пообещала она.

Бабка Тамара поглядела на них и решила – что уж там, люди хорошие. Таким и поверить можно. А те не одного взяли, а сразу двух – брата и сестричку. Чтобы веселее было. Как только гости ушли, бабка Тамара поглядела на оставшегося хромоножку и подмигнула:

– А ты при мне будешь. Не возражаешь, а?

Щенок не возражал. Бабка Тамара назвала его Теодором. И, сама того не зная, стала его богом.

Прошло несколько лет. Теодор вымахал в огромного, не подойдешь, кобеля. Шерсть у него стала длинной, серой, лапы – мощными, куцый хвост превратился в хвостище толщиной с метлу. Хромал пес по-прежнему, так что быстро не бегал. Да бабке Тамаре быстро и не к чему было. За последние годы она стала сдавать. Как это часто бывает с крепкими, радостными старухами, которых старость, кажется, побаивается, начав дряхлеть, она дряхлела быстро. Теперь ходила, опираясь на палку, или держась за загривок своего Теодора. С козами ей помогала тихонькая девчушка, Сашенька. Денег за работу брать не хотела, и бабка, чтоб не задолжаться, учила ее делать нежный козий сыр и белый, как облака, творог.

И никогда не говорила, что ее дед однажды выбросил в воду щенят.

Так и вышло, что эта самая девчушка первая узнала, что бабка Тамара слегла. Ничего у нее не болело, просто тем утром не оказалось в некогда мощном теле сил, чтобы подняться с постели. Когда перепуганная Сашенька позвала к бабке своих, та лежала да поглаживала сидевшего возле нее встревоженного Теодора.

– Ты чего ж это, баба Тома, никак отдохнуть решила? – зашутила девчушкина мать, а глаза ее бегали по бабкиному лицу, скакали с синеватых губ на впавшие щеки.

– Да, Дуняш, я нынче утром в отпуску, – отвечала ей в тон бабка Тамара. – Теодора бы вот только выгулять.

– Сашенька, сделаешь?

Тихая девчушка потянула было пса, да тот вывернулся из ее тоненьких ручек и улегся у кровати.

– Ты ступай, ступай, – уговаривала бабка, – погуляй с подружкой, ей одной скушно будет.

Теодор неохотно послушался. А там и врач подошел.

Он долго суетился вокруг старушки, путался стетоскопом в ее длинных волосах, шутил, расспрашивал. Оставил пузырек таблеток и вышел. Во дворе поймал Дуню.

– Дочка вы ей?

– Соседка, – пояснила Дуня, суча руками передник – Нет у ней никого.

– А вы что ж, приглядеть за ней сможете?

Дуня замешкалась, вспомнила младшего хворого сынка, работу, свою старуху-мать…

– Я пригляжу, – сказала Сашенька. Они с Теодором вернулись и теперь стояли неподалеку, ждали, когда можно будет войти. – Хорошая она.

Доктор глянул на нее исподлобья, потоптался на месте да и сказал все-таки:

– Недолго ей осталось…

Теперь Сашенька приходила к бабе Тамаре без малого на целый день. На Тамарином дворе ей было свободнее, чем на собственном – никто не указывал, что она должна делать, и работа спорилась в ловких молодых руках. Утром она доила коз, выводила их в загон, шуршала по дому да ухаживала за бабкой. Та уже потихоньку вставала, но делать ничего толком не могла. Ходила, опираясь больше на Теодора. Тот чувствовал свою важность и надежно поддерживал легкое теперь старушечье тело.

Раз Сашенька принесла с собой меньшого брата. Поздний ребенок, в свои почти три года он не ходил – что-то не так было с его левой ножкой. Едва вставая, он подворачивал ее и падал. Доктор говорил, что, может, пойдет, да будет хроменьким. Он сидел у кровати бабки Тамары и играл с деревянными ложками, представляя, что это самолеты. Сашенька стирала пыль с полок. Тут бабка приподнялась, подозвала пса. Теодор тут же подошел и подставил свое крепкое плечо. А бабка повернулась к мальчонке:

– Ну что, Ванюшка, погуляем?

– Да что ты, баба Тома, зачем ты? Не может он, – всполошилась Сашенька.

– А ты погляди, погляди.

Бабка потянулась и положила цепкие пухлые ручонки на песий загривок. Ванюша обомлел. Дома ему не позволялось подходить к собаке. Он запустил пальцы в длинную шерсть и с наслаждением дернул. Теодор вздрогнул, но стерпел – бабка Тамара тоже, бывало, дергала его, если оступалась. Потом мальчик вдруг обнял пса и прижался щекой к его теплому боку. Бабка Тамара шагнула, с ней шагнул и Теодор, и с ним, все так же в обнимку, шагнул Ванюша.

Так они ходили, бабка, пес и мальчик. Сначала по нескольку шагов, потом – подольше. А потом, покачиваясь, все трое стали выходить и со двора. Увидев их, Дуняша всплеснула руками и задохнулась, не найдя слов. Потом подошла и крепко поцеловала бабку Тамару в щеку. Та только отмахнулась.

Через месяц, когда осень постепенно захватила деревню, Ванюша уже гулял с Теодором сам. Он все так же крепко вжимался в собачий бок, но ножки его окрепли, и, хоть и неловко, но ступали. Гуляли недалеко – пес не любил надолго оставлять хозяйку, и часто оглядывался, стоило отойти от дома.

Вечером, когда бабка Тамара ложилась спать, Теодор всегда устраивался подле ее кровати. Вот и тогда улегся. Бабка провела по его шерсти морщинистой рукой и сказала:

– Ты, друг, Ванюшу береги. Приглядывай за ним. Ты ему нужен.

Теодор облизнулся и посмотрел на нее влажными глазами.

А наутро бабки Тамары не стало. Она ушла тихо, во сне.

Теодор лежал на крыльце. На его дворе суетились чужие люди, но он знал их всех и не лаял. Люди говорили о доме, о том, кто тут тепереча станет жить, о козах, о бабке… О нем все забыли. Ему было плохо, ведь его бог ушел, и ушел навсегда. Теодор не знал, почему бог не взял его с собой. Наверно, так было надо, и у богов есть прогулки, на которые не берут Теодоров… Но теперь Теодор был совсем один.

Он закрыл глаза и, наверно, задремал.

Пухлые детские ручки вцепились в его шерсть.

– Падем, – сказал Ванюша и потянул пса, – Дем, дем!

Пес поднялся. Он посмотрел на Ванюшу, по-человечески вздохнул и пошел. Мальчик шел рядом и болтал, весело и невнятно, как умеют дети. Для него пес был огромным, теплым, надежным. С ним было спокойно и совсем не страшно. Для Ванюши Теодор был его личным богом.

Конечно, Дуняша забрала пса к себе. Старик Григорий ворчал, что не станет кормить двух собак, но ей было все равно. Мягкая и тихая, в этот раз она твердо решила поступить по-своему. А когда на дворе появились щенки, и Григорий заикнулся про мешок да реку, Дуняша всерьез замахнулась на него половником…

Динкин день рождения

Глядя на Борьку, сложно было представить, что он когда-то мог быть женат, таким рыжим, веснушчатым и по-мальчишески худощавым он был. Поэтому, когда вечером он посмотрел на календарь и вдруг заговорил про бывшую жену, Наташа очень удивилась.

– В субботу день рождения дочки. – Сказал Борька.

– А сколько ей лет? – спросила Наташа.

Борька достал из пачки сигарету, прикурил и только тогда ответил:

– Будет восемнадцать.

Наташе было двадцать три. Она улыбнулась и больше ни о чем не спрашивала.

Борька с Ирой развелись шесть лет назад. Они очень любили друг друга и всегда желали друг другу счастья, вот только счастье у них, как оказалось, было очень разным. Потому и развелись. Такое тоже бывает.

Динка – дочка – осталась с мамой. Она была такой же рыжей и веснушчатой, как отец, только глаза были Иркины – карие. Они часто виделись, ходили в кино, прятались от дождя под мостами, а весной, когда все только-только просыпалось, бродили по лесу, иногда вдвоем, иногда с друзьями…

Два года назад Ирка снова вышла замуж. Теперь они жили в центре, в четырехкомнатной квартире, а отдыхать ездили в Италию. Ира носила дорогие платья и туфли на высоких каблуках. Она была очень красивой, и, кажется, наконец была счастлива.

Совсем недавно, полгода назад, Борька встретил Наташу, а Динка – Николоса. Вот так и получилось, что у каждого теперь была своя собственная, отдельная жизнь…

Приглашения на праздник Борька не ждал. И вовсе не потому, что плохо думал о Динке…

– Дзынь!

… или об Ирке, просто понимал, что праздник будет…

– Дзынь!

… скорее официальным, чем семейным…

– Дзынь!

– Алло?

– Привет, пап! – голос был таким громким, что пришлось отодвинуть трубку от уха.

– Привет, Динка! Как же ты кричишь.

– Извини, пап! – голос, однако, ничуть не стал тише – Ты помнишь про субботу?

– Помню, а то как же.

– Ты обязательно приходи! Соберется вся родня… Будет ужасная толпа. Знаю, ты этого не любишь, но… Приходи все-таки, ладно? Ты мне будешь очень нужен.

Борька обещал. Потом, уже положив трубку, он закурил и подумал, как странно будет ему в этой почти карнавальной толпе, в запахах духов, дежурных приветствиях и рассказах о дальних странах…

… Да и что ему подарить своей вот уже совсем взрослой дочери? У него нет счета в банке и своего домика где-нибудь далеко, не хватает денег на модные драгоценности и совести – на плюшевых мишек, нет портного, чтобы сшил для нее платье, нет машины… В общем, ничего такого, что обычно дарят хорошеньким обеспеченным девочкам на совершеннолетие…

Сигаретный дым медленно взлетал к потолку и таял, оставляя сладковатый привычный запах. В слабом освещении узоры на обоях складывались в строгие одухотворенные лица. Было жарко.

Духи, приветствия, рассказы, духи… Вообще-то, Борька тоже мог многое рассказать, и о разных странах, и о людях, и о море. Только рассказы у него были совсем другие. Не хуже и не лучше, просто такие, которые не расскажешь незнакомому человеку, тем более, если он совсем не похож на тебя. Поэтому Борька обычно молчал. По-доброму молчал.

Последний раз они с Динкой виделись полгода назад, еще до Наташи и Николоса. Тогда была зима, как раз самый холод, и люди на улице кутали улыбки в толстые вязаные шарфы. Отец и дочь встретились у памятника, посмотрели друг на друга и отправились в мороженицу. Там они просидели часа три, болтая обо всяких пустяках, как это обычно бывает, когда встречаются два близких человека. А потом за Динкой приехал отчим. На огромной черной машине, напоминающей шкаф. Мужчины улыбнулись друг другу, пожали руки, Динка запрыгнула в шкаф, и они уехали, скрипя шинами по свежему снегу. Егор, отчим, был хорошим парнем. Он так же, как и Борька, не любил шаблонных фраз и пустых разговоров, и редко близко сходился с людьми. Они с Борькой могли бы стать настоящими друзьями, если бы у них было на это время.

Борька помахал им вслед, улыбнулся и вдруг подумал, как же хорошо, что Динка осталась с матерью, а не с ним, в тесной «двушке».

Утром пришла Наташа. Она всегда приходила, когда Борьке было грустно или что-то беспокоило, хотя он ничего ей не говорил. Просто чувствовала – и приходила. Она налила себе чаю, достала из сумки пирожные и неожиданно сказала, будто прочла мысли:

– Подари ей что-то, что будет понятно только вам двоим. Что-то, важное только для вас.

– Это будет слишком по-детски – возразил Борька, хотя в глубине души знал, что она была права. – Я ведь никогда не замечал, что она взрослеет. Я и сам не очень взрослел как отец.

Наташа пожала плечами. Ей было нечего возразить, и она заговорила о чем-то другом.

Да, раньше это было правильным – дарить то, что важно и понятно только для них двоих. Раньше он бы ни на секунду не засомневался. А теперь вот даже не знал, важны ли для Динки те же вещи, что были важны тогда. Все-таки у нее другая жизнь. И любовь из этой другой жизни. А любовь очень меняет человека, очень…

… Но все-таки, все-таки это же Динка, моя Динка. Та самая…

Как-то раз, еще маленькой, Динка сломала ногу и очень долго не могла ходить. Потом, когда уже сняли гипс, она несколько дней боялась встать с кресла – ей казалось, что кости не до конца срослись, и если наступить на больную ногу, они снова сломаются и не срастутся уже никогда. Ни Борьке, ни Ире не удавалось ее разубедить. А потом Борька вдруг куда-то ушел, и через пару часов вернулся с огромной связкой оранжевых воздушных шариков. К шарикам приделали лямки, как для портфеля, и надели на Динку. Тогда она, наконец, очень медленно встала с кресла, и, как фея на оранжевых крыльях, прошлась по комнате, даже не хромая. Через десять минут они с Борькой уже бегали по песочнице во дворе, а Ира стояла рядом и улыбалась. А вечером, уже усталая, Динка вдруг выбралась из лямок и отпустила шарики в небо. Потом подпрыгнула и повисла у отца на шее:

– Спасибо, папа.

Борька это навсегда запомнил.

Хотя субботу все очень ждали, она все равно наступила внезапно, будто бы обрушилась. Динка бегала среди гостей, суетилась, мяла каблуками подол длинного черного платья и сияла. Людей было столько, что, казалось, это не день рождения, а королевская свадьба. И все вокруг говорили, пили мартини, пахли духами и изо всех сил улыбались.

– Зачем мне столько всего? Куда я все это дену? – шептала Динка подругам, а те тоже улыбались, качали головами и восхищенно разглядывали подарки.

Борька немного опоздал, хотя очень старался прийти пораньше, до толпы. Рыжий, взъерошенный, в старых кроссовках и линялой джинсовке, он был выходцем из другой жизни и казался единственным настоящим среди сонма гостей. Борька, нигде не останавливаясь, подошел прямо к дочке и протянул ей связку оранжевых воздушных шариков.

– С днем рожденья, Динка.

Борька услышал, как засмеялась Ирка, заметил легкое недоумение на лицах гостей, но ему было все равно, потому что Динка широко улыбнулась, подмигнула и разжала пальцы. А потом, теряя туфельки, повисла у Борьки на шее:

– Спасибо, папа.

Никто ничего не понял, но всем почему-то вдруг стало очень легко друг с другом. Может быть, потому, что в глубине души все знали: любовь – это когда ты даришь воздушный шарик только для того, чтобы другой человек, улыбаясь, отпустил его в небо.

Платяной шкаф

– Не-ет… – простонала Юлия. На ее физиономии сражались притворный ужас и непритворное удивление – Пашка, где ты откопал этот атавизм?

– Атавизм – это когда у человека вырастает хвост, а это – самый настоящий антиквариат! Ему лет сто, не меньше.

– Судя по состоянию, вся тысяча… Его никто не купит. Вот это – точно.

Они одновременно посмотрели на шкаф. Когда-то, очень давно, его дверцы покрывала замысловатая резьба, полировка ярко сверкала, а окантовка замочных скважин навевала мысли о маленьких феях из детства. Сегодня своим жалким видом он выделялся даже на фоне потрепанных жизнью товаров комиссионки.

– Ну… – Пашка поскреб затылок – Я все-таки думаю, что он не совсем безнадежен. Слушай, я когда-нибудь ошибался?

– Хм, если не считать…

– Ладно, ладно! Слушай, там трещина на задней стенке, посмотри, пожалуйста, сквозная она или нет.

Юлия издала довольно выразительный звук, но все-таки заглянула в шкаф. Пашка с другой стороны водил по нему фонариком.

– Ну, что?

– Погоди, тут все обоями заклеено, сейчас отдеру.

Послышался звук отрываемой бумаги.

– И зачем отдирать обои, если с ними ничего не видно?.. – проворчал Пашка.

Юлия не ответила. Пашка насторожился.

– Эй, ты там что?

– Пашка! – голос из шкафа звучал глухо и взволнованно – Здесь картина.

Пашка молнией влетел в шкаф. Из бреши в обоях на него смотрела удивительно красивая смуглая девушка.

– Не обольщайтесь, ребята, картина новая. – Элиэйзер наклонился так, что почти уперся носом в доску.– Ей максимум лет пятьдесят.

– Ничего себе, новая! – хмыкнул Пашка – меня тогда еще даже не планировали.

Старик улыбнулся. Неудавшийся художник, теперь он работал в комиссионке сторожем. Пашка и Юлия часто обращались к нему за советом, иногда для дела, но часто просто чтобы сделать ему приятное.

– Ну, шкафу я бы дал сто. – Элиэйзер почесал кончик носа – По чертам лица девушка – южанка, возможно, итальянка. Но жила она здесь. У моей матери было такое же платье. Их шили на фабрике рядом с нашим домом.

– Почему ее нарисовали в шкафу? – спросил Пашка.

– Не знаю. Доска здесь хорошая, прямая, краска ровно легла. Может, у художника просто больше ни на что денег не было. А может, просто пошутил.

– А о самой картине что вы можете сказать? – вмешалась Юлия – Она представляет какую-нибудь художественную ценность?

– Да как сказать… Художника я не знаю, не встречал. Но, судя по картине, этот парень или гений, или…

– Или? – хором переспросили ребята.

– Или он был влюблен. – Закончил Элиэйзер и с удовольствием отметил, как заблестели глаза собеседников.

– Юлька! Мы должны найти этого художника!

– Погоди, я в раздумьях.

Юлия уселась на край стола и зарылась пятерней в льняные кудряшки – признак напряженной работы мысли.

– Да что тут думать! Раньше у нас был просто шкаф, а теперь – шкаф с историей, да еще с какой! Это же прямо как сундучок со сказкой! Неужели тебе не интересно?

– Вот что, Пашка. Мы попробуем найти художника, но будь готов к тому, что история окажется не такой романтической, а художник потребует картину назад вместе с твоим шкафом. Мне не жалко, просто не хочу, чтобы ты разочаровался. Шкаф в любом случае нужно восстановить, иначе он развалится прямо здесь, да и картину тоже. Так что я звоню нашим реставраторам, а ты – тем жуликам, которые тебе его всучили. Идет?

Пашка звучно чмокнул сестру в щеку.

– Юлька, ты зануда, но я тебя люблю.

Через несколько часов они оба стояли у подъезда многоквартирного дома и озадаченно пялились в окна.

– Мартин сказал, что привез его отсюда. – изрек Пашка.

– И все? Пашка, дом, похоже, расселили. Нам теперь в жизни не найти, где раньше стоял шкаф.

– Да-а… Может, запросить список жильцов? Вдруг получится? Скажем, что пишем о доме заметку.

Юлия пожала плечами:

– Хороший вариант, но трудоемкий. Один только запрос будет неделю рассматриваться, если не больше, а пока найдут списки, если найдут… Пашка, смотри!

Юлия хлопнула брата по плечу и указала на дом. В окне пятого этажа зажегся неуверенный огонек.

– Бинго! – ухмыльнулся Пашка.

– Да, остальных уже вывезли, я один остался. – говорил Нерон Петрович – Ездил к внукам на выходные. Вернулся, а тут такое дело.

В комнате сильно пахло воском и старой квартирой, пол был покрыт кое-как разложенными вещами из тех, что обычно копятся у стариков. На свободных участках стояли свечи: люстра уже была снята и упакована.

– Ну, отругали меня, конечно, но что уж тут сделаешь, назад же не воротишь. Вот, завтра повезут. Говорят, мне на новом месте понравится, ну, а я вот здесь попривык за столько лет.

Он улыбнулся щербатым ртом и протянул ребятам чашки.

– Не обессудьте, заварил прямо там. Чайник уже упакован.

– Спасибо. – сказала Юлия – Вы, наверно, всех знаете, кто здесь жил?

– Да какое там! Раньше вот знал, а теперь только ближайших соседей, да и то дай бог памяти на все эти имена. У нас поумирали многие, кого-то к себе дети забрали. Это же дом стариков был. Потом сюда студенты наприезжали, в основном иностранцы. Жилье-то не ахти, дешевое. Вот им теперь счастье привалило!

– А художники у вас жили? – спросил Пашка.

– Художники? – Нерон Петрович шумно отхлебнул из чашки – Понятия не имею. Я ведь, знаете, старался особо не вникать, кто чем занимается, только если сами говорили. Но у нас на этаже точно никого не было, да и этажом выше тоже. Я бы запомнил, заметил. Но нет, не знаю. А зачем вам художники?

Пашка вкратце рассказал ему историю со шкафом.

– Вот оно как, значит. – старик поскреб подбородок – Интересно! Но, боюсь, ничем вам не помогу. Не могу вспомнить ни одного художника, ни теперь, ни тогда.

Лица молодых людей выразили такое разочарование, что Нерон Петрович смутился и еще усерднее заскреб по щетине.

– А что за картина, вы говорите?

– Девушка. – кисло ответил Пашка. – Очень красивая. На испанку похожа.

Лицо старика посветлело.

– Я ее знаю. Антуанетта.

Антуанетта жила на том же этаже, в квартире напротив. Она действительно была испанкой, правда, только наполовину. Красивая, яркая, всегда готовая рассмеяться, она была любимицей всего дома. Нерон был младше ее на 10 лет, но они все равно очень дружили.

– Имена у нас обоих были что надо. Ее назвали в честь Марии Антуанетты, меня – сами знаете. Вот так и подружились. Ее отец работал на текстильной фабрике, иногда приносил мне модные рубашки. Знаете, для них – производственный брак, швы кривые, ткань плохая, а для небогатого мальчишки радость. Я очень ими гордился. Потом он получил работу в другом городе, и они всей семьей уехали. Как раз лет пятьдесят назад. Вот так-то.

– Ну что ж, мы хотя бы знаем ее имя. – Вздохнул Пашка, когда они вышли на улицу.

– Да, но толку-то? – Юлия поджала губы – Я вот думаю, Пашка, а с чего мы взяли, что был какой-то художник и какая-то романтическая история? Шкаф вполне мог принадлежать Антуанетте, а портрет мог написать кто-то из ее друзей или подруг. Поэтому Нерон Петрович и не помнит художника.

– А почему в шкафу? – Возразил Пашка.

– А просто шутки ради. Потом Антуанетта уехала, а громадный шкаф с собой не повезла. Следующие жильцы заклеили картину обоями, чтобы не смущала. Ну подумай сам, какой пылкий влюбленный будет заклеивать портрет любимой женщины?

– Может, он хотел ее забыть.

– Ох, Пашка! Почему он тогда не продал шкаф? Ладно, думай, как знаешь, поиск все равно зашел в тупик. Мне все-таки кажется, что Элиэйзер надел на нас розовые очки. Как только шкаф приведут в порядок, выставлю его на продажу. Ну, не раскисай. По крайней мере, это было интересно.

Через несколько дней жизнь в комиссионке вернулась в привычную колею. Юлия склеивала фарфоровую чашку, Элиэйзер с Пашкой чинили старинный телевизор, а позабытый уже шкаф мирно возрождался в столярной мастерской. Все было хорошо.

Элиэйзер приладил переключатель и осторожно перевел его в рабочее положение. Последовала вспышка, и Пашка, как раз поправлявший вилку в розетке, с руганью отскочил в сторону. Телевизор не отреагировал никак.

– У, рухлядь! – старик в сердцах грохнул по нему кулаком – Выкинуть…

Экран моргнул и ожил.

– Пашка, смотри-ка, шкафный дом! – сказала Юлия – Звук есть?

Элиэйзер что-то подкрутил, и из динамиков донесся искаженный голос:

– «… доживает свои последние часы. Уже завтра рабочие не оставят здесь камня на камне. И, хотя здание не подлежит реставрации, а на его месте планируют построить детский центр, никак не удается избавится от чувства, что вместе с домом уходит часть нашей истории…»

– А я думал, его уже снесли. – Сказал Пашка.

– Я тоже. – Кивнула Юлия.

Пашка задумчиво погрыз карандаш.

– Слушай, Юлька, не хочешь завтра сходить туда?

– Зачем?

– Не знаю. Может, попрощаться. Все-таки история. Мне почему-то кажется, что нам нужно туда пойти.

– А магазин кому оставить?

– Мне. – Вдруг сказал Элиэйзер – Идите, может, еще что-нибудь про наш шкаф узнаете. Если не пойдете, жалеть будете.

Юлия ухмыльнулась и поставила готовую чашку на стол.

Грохот стоял невозможный. Здание обнесли высоким сплошным забором, но, не смотря на это, кусочки кирпича все-таки падали на тротуар. Над забором была видна часть фасада и отдельные участки машин-деструкторов.

– Жутко здесь! – Прокричала Юлия.

Пашка молча кивнул. В этот момент часть стены рухнула, обнажив голубые обои чьей-то комнаты, и все затихло.

– Ушли на обед – догадался Пашка – Пойдем тоже, что ли. Больше мы тут ничего не увидим.

– Погоди. Картинка напоследок, прямо для тебя. – Юлия кивнула куда-то в сторону.

Пользуясь паузой в работе, от группы зевак отделилась хорошо одетая пожилая женщина. Она подошла к забору, наклонилась и подобрала осколок кирпича. Потом, будто почувствовав на себе взгляды, подняла голову и посмотрела прямо на Пашку с Юлей. Ее искусно подкрашенные губы сложились в дружелюбныю улыбку. Брат и сестра улыбнулись в ответ.

– Вы тоже здесь жили? – спросила женщина, подойдя.

– Нет, к сожалению. – Ответил Пашка. – У нас с этим домом связана одна история. Пришли попрощаться. А вы жили?

– Жила. – Темные глаза женщины потеплели. – Давно, правда. Даже была здесь влюблена. Мы почти поженились… – Она посмотрела на осколок у себя на ладони. – Вот, взяла на память. Глупо, наверно, как думаете?

– Боже мой! – Выдохнула Юлия – Вы – Антуанетта!

Женщина насторожилась:

– Откуда вы меня знаете?

– Мы работаем в комиссионке, и я купил старый шкаф, а в нем, под обоями, был ваш портрет, вы в молодости. – Протараторил Пашка.

Антуанетта побледнела.

– Покажите!

– Он у нас в мастерской – сказала Юлия – Это не далеко, на автобусе…

– Я на машине. – Прервала ее женщина – Едем же!

Они забрались в красную спортивную машину, Антуанетта села за руль и нажала на газ. Через пятнадцать минут все трое влетели в комиссионку, перепугав беднягу Элиэйзера. Юлия открыла дверь в мастерскую и включила свет. Шкаф стоял ровно посередине и выглядел заметно лучше, чем неделю назад.

Антуанетта медленно, будто не доверяя рукам, ощупала резьбу на дверцах. От прикосновения они чуть приоткрылись, и женщина неуверенно заглянула внутрь.

– Сезар…

Какое-то время она молча смотрела на картину, а когда обернулась к остальным, в ее глазах блестели слезы.

– Спасибо вам.

Сезар был моей самой первой и самой настоящей любовью. Он жил в том же доме, на первом этаже. Я жила на пятом. Однажды мы столкнулись на лестнице, и сразу поняли – вот оно, то самое…

Сезар был художником от бога, но тогда к молодым художникам было совсем другое отношение, не то, что сейчас. Его картины были слишком нетрадиционными, их никто не покупал, и денег у него никогда не было. Конечно, он работал, но нигде подолгу не задерживался – ничего не умел, кроме как писать. Поэтому отец и не разрешал нам пожениться. Как человек Сезар ему нравился, они дружили, отец иногда помогал ему с работой, но как зять…

Он говорил – пусть парень устроится, тогда и поглядим. Любовь любовью, а семью надо чем-то кормить. Обрекать дочь на нищету и тяжелый труд он не станет. Вот так. Сезар пошел учиться на резчика по дереву, у него был знакомый мастер, который не брал денег за обучение. Может, со временем у нас все и сложилось бы, но тут отец получил престижную работу в другом городе, и мы уехали.

Сезар сказал – устроишься на новом месте, напиши. Я писала, но так и не получила ответа. Я решила, что он меня больше не любит…

Восемь лет назад вернулась сюда, в город молодости. Дети и внуки выросли, там мне больше делать нечего. Тут я узнала, что Сезар год назад умер… Вот так.

– Знаете, тогда, пятьдесят лет назад, сгорело почтовое отделение – Сказал Элиэйзер. – Я помню, потому что мама четыре раза переписывала письмо своей кузине. Все функции сгоревшего отделения поделили между ближайшими двумя, и из-за образовавшейся путаницы письма часто терялись. Он просто ничего от вас не получал.

– Ясно. Ну, что ж. Ничего уже не изменить, верно? Спасибо вам еще раз.

Антуанетта улыбнулась и стала похожа на девушку с картины.

Спустя неделю все четверо снова собрались в комиссионке. Юлия торжественно сняла покрывало с полностью восстановленного шкафа.

– Антуанетта! – вдохновенно произнес Пашка – После всего, что мы узнали об этом чудесном предмете, посовещавшись, мы решили, что он должен принадлежать вам. Примите ли вы от нас этот скромный подарок?

Вместо ответа Антуанетта подошла к Пашке и расцеловала его в обе щеки.

– Это еще не все. – Сказал Элиэйзер. Он держал в руках картину, повернув ее изображением к себе. – Это вам лично от меня.

Старик развернул полотно. На собравшихся смотрел живой и яркий портрет современной Антуанетты. Слова благодарности утонули в бурных аплодисментах.

– А теперь все – в ресторан! – сказала Юлия.

Элиэйзер и Антуанетта переглянулись.

– Не обижайтесь, ребята, но мы уже заняты. – сказал старик.

– Мы с вашим другом идем в оперу. – Пояснила Антуанетта.

– Ну что ж, тогда мы пойдем без вас и съедим все самое вкусное. – хмыкнула Юлия. И добавила, глядя вслед удаляющейся паре – Отлично смотрятся!

– Точно – Подтвердил Пашка.

Проклятое место

Есть где-то море. Широкое, подвижное, ко всему безразличное, потому что нечем ему, морю, чувствовать. Конечно, живут в море рыбы, и дельфины, которые совсем не рыбы, хотя очень похожи, и водоросли, которые уж точно не рыбы, хотя и не дельфины… Они – чувствуют. Но это совсем другое. Ведь никто не говорит, что дом чувствует жильцами… Как щупальцами…

Клякса смотрел на море, которое где-то есть. Сейчас оно было у него перед глазами, пять минут назад скрывалось за скалами, не видное с дороги, а три часа назад он просто знал, что оно есть. Где-то.

За его спиной, километров пять обратно, дымил курортный город. Он дымил всегда, сколько помнил его Клякса, а Клякса начал курить только год назад. Сейчас он тоже курил.

Рядом на песке лежала гитара. Не та, красивая, черная, с серебром, а другая, старая и исцарапанная, самая первая. С ней он искал вдохновения, с ней приходил к морю и много курил. Только в последнее время это не помогало. Не было музыки, не было песен, не было тишины…

Было проклятое место, слева, метрах в трехстах. Хотя некоторые все-таки полагали его благословенным. Там скалы расступались, образовывая крошечную бухточку с крошечным пляжем, а на пляже сидела каменная женщина. Она была вырезана из мрамора каким-то древним чудаком, вырезана так, что становилось не по себе. Статуя казалась дивно-естественной, она сидела, чуть наклонив голову, словно прислушивалась, и ее глаза видели тебя насквозь. Как ребенка… Клякса не любил это место.

Он бросил сигарету в песок, поднял гитару и пошел к городу. Ему не хотелось возвращаться, но город дымил и ждал. Ждал и дымил…

Здравствуй, дом. Я помню тебя совсем другим – мягким, уютным. Здесь было хорошо… Пахло чаем и чем-то совсем домашним, родным. Сюда хотелось возвращаться. Теперь нет. Теперь здесь поселилось упрямство, жесткость и непонимание. А может, это было всегда, просто теперь я повзрослел и стал видеть, что оно есть… И все-таки что-то ушло из тебя, дом. Что-то хорошее.

– Чай пить будешь?

– Иду.

Клякса смотрел на мать и видел, что она устала. Она смотрела на него и видела ребенка. И так было давно, так давно, что, казалось, было всегда, и не было такого третьего, который видел бы, что устали они оба, и оба они дети, упрямые и замкнутые на себе. Дети, которые могли бы дать друг другу так много, если бы научились слушать…

Они поговорили о чем-то глупом, Клякса допил чай и ушел к себе. Утром ждала работа, вечером – университет, в промежутках – друзья, и не было песен, не было тишины…

Привет, Клякса! Рядом были друзья, с ними было беззаботно и безбашенно. Можно было не вспоминать о том, что что-то ушло из дома, что все устали, и, самое главное – что нет песен. С ними все казалось проще и правильнее. И было только «сейчас». Но Клякса чувствовал – им нельзя обо всем рассказать. Можно было только Марине, но Марина уехала, очень давно, увезла свой всепонимающий, всепрощающий взгляд, похожий на взгляд каменной женщины… Только женщина была пугающей, она слишком много знала, а Марина делала вид, что не знает ничего. Ничего о тебе.

Поэтому что-то давило и жгло даже с друзьями, даже в их безбашенности не оставляла, не отцеплялась мысль: все зря. Нет смысла. Нет песен. Что-то ушло. А дальше ничего не будет.

В проклятое место часто ходили женщины. Как правило, старше сорока, усталые и очень много работающие. Ходили поодиночке, потому что статуя была похожа на исповедальню, и было как-то очень нелепо приходить к ней с кем-то… Одиночество получалось как-то само собой, можно было быть уверенной, что если ты идешь к каменной женщине, там больше никого не будет, даже если никому ничего не скажешь. К этому привыкли и перестали удивляться. Женщины говорили, что статуя не дает им утонуть в буднях. Они любили ее. А еще сюда прибегали обиженные дети. И никаких туристов. К этому тоже привыкли.

Клякса был здесь один раз – случайно забрел, когда было грустно. Не так, как сейчас, а просто грустно. И каменная женщина посмотрела ему прямо в душу. «Ну, рассказывай, малыш – безмолвствовала она – Грустишь? Вспомни-ка, сколько всего ты натворил за последнее время. Сколько хотел натворить, сколько передумал. О чем тебе мечталось… Ну, что, не нравится? Понял, какой ты на самом деле? Я-то вижу…»

Тогда Клякса ее не дослушал – ушел. Очень быстро. И больше не приходил в это проклятое место.

Клякса не был против, что его девушка общалась с другими молодыми людьми. Он ей доверял. Но сегодня, когда они встретились у кафе и она была с другом, ему отчего-то стало грустно. Клякса знал этого парня и его молодую жену целую вечность, но это было до сегодня. Они поздоровались, пошутили, она звала его с ними, но Клякса под каким-то предлогом отказался и ушел. Он остановился завязать шнурок, потерял равновесие, оперся рукой об асфальт и разорвал бисерную фенечку. Красные и белые бусины разлетелись по лужам, и это стало последней каплей. Дальше был бег, на бегу – попытка закурить, старая гитара…

Каменная женщина. Он рухнул рядом с ней на четвереньки, на колени, и начал говорить, как в бреду.

Он говорил о доме, о матери, о себе самом, о том, куда уехала Марина, которая подарила ему ту самую фенечку, о том, что она не вернется, о том, что он не любит шум, но у него нет выбора, потому что иначе – дом, из которого что-то ушло, и нет тишины, нет песен, и друзьям нельзя говорить, потому что нет Марины, есть только бессмысленность и усталость, а дальше ничего не будет, потому что ничего не нужно… А женщина слушала и кивала, и все-все понимала, даже то, чего он не смог сказать… И она была живой, и море было живым, дышащим, а не только рыбы, и скалы были живыми, а город тоже был живым, и это не дым, это дыхание… И песок, песок тоже дышал… И сам он был живым.

А потом слова закончились и появилась музыка, которую играл он сам, и в музыке было все – песок, дом, море, и она была прекрасна, как мраморная женщина… Статуя слушала, и Клякса играл для нее свою боль, свой мир. Пусть ничего не изменится, завтра будет таким же, как сегодня, и, может, никто не поймет музыку, не услышит, о чем песня – статуя будет знать. И может быть, может быть, вдруг, все будет по-другому. По-другому будет он сам… И проклятое место, оно тоже будет по-другому… Навсегда.

Дождь

Дождь лил вторую неделю, без отдыха, без перерыва, а город давно вымок, напился пьяным, городу было достаточно. В кроссовках хлюпала вода. Это было привычно и потому уже не раздражало, вода стерла все эмоции… Или это потому, что я здесь всего вторую неделю и еще не знаю, как жить в этой проклятой сырости?.. Марина шла под зонтом, медленно, как медуза, а в голове стучала музыка, которую никто никогда не сыграет. Просто Марина не знала нот и не могла ее записать, а напеть тоже было некому, потому что…

Чужой человек появился из-за угла, тощий, длинный, в потертом дождевике, в руке – пустая клетка. Девушка передернула плечами и перешла на другую сторону.

Чужой человек жил здесь уже пять лет, и все это время не менялся. То есть это невозможно, чтобы человек оставался совершенно таким же, не подстригал волосы, не менял одежду, жесты, выражение лица…Тогда это уже не человек. Это статуя. Из гипса.

Из того самого, которым сейчас зажата рука – ерунда, просто не повезло. Но теперь я тоже немножко статуя, только больше все-таки живая…

Так вот, чужой человек не менялся. Совсем.

В городе была Страшная дорога. Одним концом она упиралась в кладбище, а другим – в канал, и у канала был перекресток, на котором всегда что-то случалось. Здесь даже поставили новый светофор, красивый, блестящий, точный, только все зря. Машины продолжали биться, а людям здесь чаще обычного становилось плохо. Многие говорили, это из-за воды в канале, она была болезненно-желтой и пахла страхом, как темная комната. А еще здесь погибла девочка. Два дня назад.

Свист тормозов. Под колесами «Фиата» – маленькое тельце в полосатом платье, заляпанном грязью и теперь – кровью. Медленно – кровью.

Марина тогда остановилась, как все, стала кричать, как все, искать телефон, тоже как все. Ей было не все равно.

А Чужой человек прошел мимо. Только бросил взгляд на девочку, на толпу, на «Фиат» – один взгляд на всех – и ушел, не изменяя шагов.

Он был чужой. Ему было плевать.

А девочка умерла на месте. Марина никак не могла забыть ее платье.

На самом деле в студии было ужасно холодно, но почти со всех картин смотрело лето, и холод совсем не ощущался. Разве только чуть-чуть, потому что куртка все-таки промокла, не смотря на зонтик. Марина смотрела на картины и понимала, что в них не было чего-то самого главного. Они были красивы, да, но пусты, будто винные бутылки, выставленные за порог.

Марина замерла напротив своей, незаконченной. На ней был дождь, даже на ней; зонтики, тот перекресток… и пустота. И невозможно было взять кисть, чтобы попытаться исправить эту пустоту, потому что ее рука все еще была рукой статуи…

И ее душа тоже была немного статуей, после того, как под колесами «Фиата» умерла девочка.

Марина отвернулась и вышла вон. Ветер усилился. Картина была мертвой.

В больнице тоже было холодно, и здесь не было картин, чтобы отвлечься. Врач пила горячий чай и смотрела на рентген. Марина смотрела на нее и ей тоже хотелось чаю.

– Еще пару недель.

– Так долго?

Усталая женщина пожала плечами. Она могла бы сказать что-нибудь еще, но сейчас ей самой нужна была доброта и забота, и врач промолчала.

Марина шла по улице и дрожала от ветра и сырости. Рука осталась статуей, и душа осталась статуей, и сейчас, снова, мокрый асфальт, серые сумерки… Тот перекресток. Зонт рвануло из руки, он взвился в воздух и запутался в ветвях дерева, слишком высоко… Она стояла под дождем, посреди «зебры», и дождь путал ее волосы, бил по щекам, по гипсу на руке, и был соленым, проклятый дождь, и был везде, даже на картине, которая была…

– Эй.

Марина сидела на асфальте, сжавшись в комок, а Чужой человек молча снял тяжелый теплый дождевик и набросил ей на плечи.

– А вы?

Он улыбнулся и протянул ей руку.

– Все будет хорошо.

А она смотрела в его глаза и плакала уже по-настоящему, плакала, потому что не разглядела его сразу, в этом чужом, пустом городе, из которого ни один дождь не смоет глупость и злость, как ни старайся, и каждый здесь в себе, и ничего, ничего нет, а девочки умирают, и ты проходишь мимо, потому что поздно помогать, и все кричат, и дождь…

Но завтра будет солнце. Я знаю.

Ведьма

– Ребята, это Моргана Вайцховски. Она разделит с нами последний семестр. Пару слов о себе, Моргана?

О боги. Всегда, в любой школе есть вот такая учительница, которая даже к старшим классам относится как к младшей группе детского сада, и бодро, оптимистично и дружелюбно ставит тебя в идиотское положение.

Если тебе просто не везет – ты сталкиваешься с ней в первом классе, и она остается твоей классной руководительницей на ближайшие три года. Если не везет конкретно – ты встречаешь ее где-то в середине школьной жизни, и вдруг оказывается, что она живет по соседству и прекрасно знает твою тетушку, что дает ей повод заглядывать на огонек шесть раз в неделю. А если тебя зовут Моргана Вайцховски, то эта учительница и есть твоя тетушка. Старшая сестра отца. Вот и выкручивайся, как знаешь.

– Вообще, я предпочитаю Морган. – произнесла девушка.

И началось.

– Вайцховски… Не родственница мадам Вайцховски?

– Это моя бабушка.

– А-а-а… А ты тоже?..

– Тоже – что? Смотрю новости по хрустальному шару? Вряд ли. У меня есть телевизор.

Над партами пролетел смешок. Ну и отлично, кажется, на этом все закончится. Тетя Катя неуверенно улыбнулась и чисто учительским жестом указала в класс:

– Садись, Моргана.

– Морган.

Новенькая не выбирая прошла в дальний ряд и плюхнулась рядом с существом, напоминающим мокрого котенка. Существо вытащило изо рта карандаш и прошептало:

– Привет. Я Рози.

– Привет, Рози. Хочешь ириску?

Где-то впереди жизнерадостно звучал голос тети Кати:

– Так, а теперь переходим к странице 169, кто у нас там? Да, Егор?

…Марианна Вайцховски вернулась в родной город, когда ей было 45. С ворохом афиш, индийскими благовоньями и картами Таро она въехала в полуразвалившийся родительский дом, и вскоре на фасаде появилась вывеска: «Эзотерические консультации мадам Вайцховски». Горожане сделали вид, что ничего не заметили, и тут же принялись замечать все.

Так, абсолютно никто не видел как в понедельник утром на крыльцо поднялась престарелая библиотекарша, а через 10 минут вернулась, пряча что-то в сумочку. Ни одна живая душа не заметила двух старшеклассниц, прокравшихся в дом, как нашкодившие кошки. И, конечно, решительно никому не было дела до того, что среди бела дня, совершенно не смущаясь, к мадам Вайцховски приехала главный врач городской детской больницы.

После того, как на крыльце побывала большая половина города, не замечать стало уже не актуально, и горожане перешли к следующей ступени – принялись оживленно обсуждать. Как-то само собой выяснилось, что Мара Вайцховски – «очень умная и обаятельная женщина» и, хотя «все эти гадания и гороскопы, конечно, полная чушь», «в травах она разбирается ого-го». Быстро и незаметно ярко-рыжая и пышная, как пасхальный кулич, ведунья сделалась желанным гостем в любом доме. Она много курила, оглушительно смеялась и была удивительно, до неприличия настоящей.

Если города могут влюбляться, то этот был влюблен в нее, как мальчишка.

А потом Марианна Вайцховски исчезла. Исчезла еще неожиданнее, чем появилась, оставив на столе полчашки кофе и недокуренную трубку. Ее машина осталась в гараже, вещи – разбросанными по шкафам, исчезли только документы и небольшая сумма денег, как раз на билет в какое-нибудь уютное, полусказочное местечко…

– Моргана! Ау, Моргана!

Девушка вынырнула из воспоминаний и уставилась на тетку.

– М-м-м?

– Прочти нам, пожалуйста.

Рози услужливо подвинула к ней учебник и ткнула пальцем в страницу. На несколько секунд класс затих. Морган вздохнула, разлепила зацементированные ириской челюсти и начала читать:

– V’nf ‘pon a mifnight dreary, wfile I ponvered weak and weary,

Over many a quaint and curiouf volume of forgotten lore…

– Эй! Привет! Я – Толик.

Лысый парень размером с небольшой гардероб подлетел сзади и дружески хлопнул новенькую по плечу. Новенькая с размаху врезалась в идущую навстречу девушку.

– Поаккуратнее!

– Извини. Я тут знакомлюсь с Толиком.

– А-а. – девушка ослепительно улыбнулась. – Тогда все нормально, не парься. Я Танюха, если что.

– Очень приятно. – Морган развернулась – Толик, прошу как человека, никогда больше так не делай. По крайней мере, со мной.

Парень мелко захихикал.

– Извини. Ты оказалась легче, чем я думал. Пойдем, кофе попьем?

Морган кивнула. Ее тут же подхватили под руку и понесли в сторону столовой.

– Эй, минутку!

На этот раз это была высокая, худая девушка с идеально заштукатуренным длинноносым лицом.

– Так ты ведьма? – спросила она.

О, ну надо же.

– Я не ведьма. – голосом Морган можно было рубить дрова. – И моя бабушка – не ведьма. Она консультант по вопросам эзотерики. Да, я знаю, что способности передаются через поколение, и нет, мне ничего не передалось. Я не умею гадать по руке, у меня нет Таро, и как вызывать духов я тоже не в курсе. Еще вопросы есть? Нет? Прекрасно.

Морган схватила Толика и потащила его дальше по коридору, пока Носатая не пришла в себя.

– Впечатляет. – сказал Танюхин голос откуда-то сбоку.

– Большая практика. – буркнула Морган. – Кто это такая?

– Нелли. Директорская дочка. – ответил Толик. – В основном безвредна.

– В основном?

– Ну, на самом деле та еще заноза в заднице… – признала Танюха – Мы пришли. Занимайте столик, я займу очередь. Будем есть и сплетничать.

– Ну, и как ты там?

Мамин голос звучал из трубки, будто из другого измерения. Морган вздохнула. Как? Все нормально, если не считать того, что кое-кто из класса почти между собой называет ее ведьмой и при любом удобном случае пытается развести на погадать. Те, кто не называют, правда, тоже пытаются, но как-то более… дружелюбно, что ли. Нелли, носатая заноза в заднице, твердо вознамерилась стать ее личной занозой. Рози пригласила в гости, ведь «моя бабушка когда-то была подругой твоей бабушки, и она хотела с тобой познакомиться, и она почти никуда не выходит, и, ну пожалуйста…» Но это были мелочи.

Самым худшим было другое. Она нашла фотоальбом.

Это был ее десятый день рождения, и она сияла так, что даже теперь, глядя на фотографии, приходилось жмуриться. На ней было яркое зеленое платье, сшитое по взрослому фасону, и огромный зеленый бант. В руках она держала только что подаренную блокфлейту в вышитом чехле. А рядом стояла бабушка. И тоже сияла.

Это бабушка придумала и сшила для Морган платье. И прическу тоже ей делала она. Девушка помнила, как бабушка осторожно перебирала жесткие и непослушные волосы, брызгала на них мятной водой и приговаривала: «Никогда не стригись коротко. Будешь мучиться, будешь материться, расческу сломаешь, но не стригись. Не поддавайся на провокации».

Шесть лет. Шесть лет от нее не было вестей. Морган захлопнула альбом и убрала подальше.

Телефонная трубка ждала.

– По большому счету, вполне сносно. – ответила Морган.

Дом был очень большим. Когда-то старик Вайцховски строил его так, чтобы в нем могли жить, не мешая друг другу, его дети и внуки. Большая кухня с деревянной мебелью полнилась голосами и запахами, которые хватали за нос и тащили к столу и голодных, и сытых. Здесь в любое время суток были люди – готовили, болтали, смеялись, плакали или просто молча сидели рядом и смотрели, как в духовке румянится пирог. Гостиная тоже была, но ей редко пользовались по прямому назначению. Домашние называли ее Тихой комнатой, потому что здесь после обеда отдыхали старики. Комнату переименовали в Кошачью, когда маленькая Мара притащила домой толстую трехцветную кошку. Трехцветные счастье приносят, сказала девочка. Вскоре кошка принесла шестерых котят. Страшненьких, несуразно пятнистых, и, как выяснилось позже, очень шустрых. В течение двух недель кошки завладели обоими креслами, а затем и гостиной, и на всякого, кому взбредало в голову туда заглянуть, взирали с королевским высокомерием.

– Вышвырну всех вон! – ворчал старик Вайцховски – Вот подрастут, и вышвырну к чертовой матери!

Получилось по-другому. Пятерых котят разобрали соседи, друзья и дальние родственники, а оставшийся, самый озорной, ушел сам. В доме воцарилась тишина, и гостиная снова перешла во владение стариков. Грозный дед Вайцховски, как и раньше, после обеда занимал свое любимое кресло-качалку. Он то хватался за книги, то принимался раскачиваться, глядя в стену и вроде бы погрузившись в раздумья, пока, наконец, не вскакивал и не отправлялся бродить по дому. В его жизни чего-то не хватало. И вот, однажды, когда вся семья собралась за столом, он, грозно и немного смущенно покашливая, произнес:

– А почему бы нам – кхм-кхм! – не завести кота? Муська, кажись, скучает.

Домочадцы переглянулись, и, пряча улыбки в тарелки, дружно закивали. Так в доме появился наглый полосатый котище.

Когда через тридцать пять лет Марианна Вайцховски вернулась в город, дом практически развалился. Она выбросила старую мебель, оборудовала себе закуток для «эзотерических консультаций» и начала приводить все в порядок. Не смотря на стабильный доход, денег катастрофически не хватало. Тогда Марианна поставила в Кошачей гостиной кровать, откопала на чердаке два старых кресла и пустила постояльца.

Впервые Морган столкнулась с ним на второй день после приезда. Она неслась вниз по лестнице, опаздывая в школу, и тут увидела прямо по курсу длинного худощавого парня с пустой птичьей клеткой в руке. Парень открывал дверь бывшей гостиной. В последний момент он успел вжаться в стену, и девушка пролетела мимо.

– Прошу прощения! – крикнула она на бегу.

– Аминь! – откликнулся сосед.

Морган обернулась, но он уже исчез в своей комнате.

«У Наташки сегодня девичник. Пойдешь?»

Морган отложила записку и задумалась. Девичники ей, в общем-то, нравились. При условии, что блюдца использовались исключительно по назначению, а карты были игральные или географические. Правда, такие девичники ждали ее только лет через десять, да и то если повезет…

В лоб врезался бумажный комок.

«Вообще-то, это даже не вопрос»

Особое очарование Танюхи заключалось в том, что даже с ее почерком невозможно было спорить. «Аминь» – написала Морган и мстительно прицелилась в Танюхин затылок.

– Я тоже пойду. – прошептала Рози – Хочешь, пойдем вместе, я тебе дорогу покажу?

Угу.

Рози засветилась.

– Отлично!

Ровно в шесть она возникла на крыльце дома Вайцховски. На ней была длинная желтая юбка в цветочек и малиновая блузка с золотыми пуговицами. Волосы Рози завязала ядерно-зеленым бантом с блестками.

– Выглядишь… впечатляюще. – резюмировала Морган.

– Серьезно? – Рози даже растерялась – Я как-то об этом не думала.

Морган попыталась представить, о чем можно думать, надевая ЭТО, и ощутила легкий приступ паники. Девушки двинулись вдоль по улице.

– Вообще, я обычно не задумываюсь, как выгляжу. – говорила Рози – Одеваюсь так, как мне удобно, или просто что под руку подвернется. Когда была жива мама, она меня постоянно ругала за это, говорила, что девочка должна следить за собой… А мне сначала было некогда, потому что вокруг слишком много всего, чтобы думать еще и о том, как бы не запачкать платье, или насколько эта кофточка подходит к моим глазам… Да и маленькая еще была… А сейчас… Ну, девочки обычно прихорашиваются, чтобы мальчикам нравиться, а мне еще давно сказали, что у меня с этим ничего не получится, так что…

– В каком смысле – не получится? – перебила Морган. От голоса Рози в голове начинало немного гудеть.

– Ну… В смысле, мне никогда не будет с ними везти. Буду оставаться с разбитым сердцем и сплошным разочарованием. Что-то вроде этого. Вот я и…

– А кто тебе это сказал? Моя бабушка?

– Что ты! Нет, конечно! Твоей бабушки тогда уже здесь не было. Это цыганка. Они проезжали через наш город, вот я и попросила мне погадать.

Морган расслабилась. Ну, слава богам…

– Слушай, а ты действительно в это веришь?

– Ну-у… – Рози смутилась. – Сначала не верила. А потом это подтвердилось. Я… мне один мальчик нравился. Я решилась с ним поговорить, ну просто поговорить, не об отношениях, а так, чтобы он узнал, что я есть. Ну и… ничего не получилось.

– А ты… как-то подготовилась к этому разговору?

– Я прочитала учебник по шахматам. Ему нравились шахматы. И волосы покрасила.

Морган попыталась даже не улыбнуться. У нее почти получилось. Положение спасла налетевшая сзади Танюха:

– Привет, девчонки! Еле плететесь! Давайте-ка шевелитесь, а то там сейчас все слопают, придется напиваться. Come on!

Первые два часа все шло хорошо. За окном потихоньку темнело, бутылки пустели, разговоры становились все более бредовыми и оживленными. Как-то сами собой появились свечи, карты и блюдца. Морган внутренне поморщилась, потом отвесила себе мысленную оплеуху за снобизм и приняла участие в общем веселье. Когда девчонкам надоело вертеть блюдце и они перешли к гаданиям по ладони, она уже хохотала громче всех.

– О! Морган! А ты почему не при делах? Ну-ка, давай-ка, предскажи мне будущее!

Танюха подскочила и сунула ей под нос перемазанную чернилами руку.

Морган энергично замотала головой.

– Не-не-не, я сегодня не в голосе.

– Ну ты же Вайцхо-овски… – протянула с дивана Нелли. – Это у тебя в крови!

Морган открыла рот…

– Сейчас у нас в крови один сплошной алкоголь! – вклинилась Танюха. – Ты, Нелька, винная бутылка, а я вообще кастрюля глинтвейна. Давай, Морган, погадай кастрюльке, мне хочется еще посмеяться.

Морган сдалась.

– Ну, так, что же в твоём кастрюльем будущем… Ага! Я вижу молодого человека…

– О-о-о!

– Блондина.

– Хм-м…

– Нет, шатена. Точно! Ну так вот, шатен. Это кто-то из твоих знакомых, но не друзей. Может, твой сосед. Или кто-то из школы.

– Ага-а!

– Да. И ты ему очень нравишься. Но он стесняется, и первым к тебе ни за что не подойдет. Ты должна дать ему понять, что он тебе тоже интересен.

– Вот оно как. А там, случайно, не написано, кому я отдала своего Павича?.. Третий месяц не могу вспомнить.

Морган покачала головой:

– Нет, это, похоже, в другом томе.

С дивана послышалось недружелюбное фырканье. Морган отпустила руку Танюхи, прошествовала к Нелли и властно схватила ее ладонь.

– Я вижу очень большой конфуз, который случится с тобой в ближайшее время. Он продлиться несколько секунд, но говорить о нем будут до конца семестра.

– Чрезвычайно остроумно. – сказала Нелли.

– Верь мне. – Морган подмигнула – Я же Вайцховски.

Из кухни, как кролик из шляпы, появилась Рози.

– Девочки, я тут сделала чай, но мне не хватает рук. Помогите кто-нибудь?

Танюха схватила гадалку за рукав и утащила на кухню.

– Знаешь, что мне в тебе нравится, Морган?

Танюха, Рози и Морган возвращались с вечеринки вместе. Как любые подруги, которым не хочется расставаться и есть о чем поболтать, они смогли найти общую дорогу, хотя и жили в разных концах городка.

– М-м-м? – промычала Морган. Ее челюсти в этот момент как раз боролись с очередной ириской.

– Ты настоящая. – сказала Танюха. – Не в смысле – настоящая подруга, или, там, настоящий человек. Просто ты не стараешься казаться. Я вот – я всегда стараюсь казаться заводной, веселой, иногда, когда говорю с Толиком, стараюсь казаться начитанной. В общем, я стараюсь быть кем-то другим. А ты – нет. Ты это всегда просто ты, вся целиком, такая, как есть. Вся в реальности, ни сантиметра в иллюзии.

– Мпф… Тьфу, чертова ириска! – Морган еще покатала во рту конфету, чтобы скрыть смущение, и, наконец, произнесла. – Так вот. Не совсем так. Вся целиком настоящая – это когда ты – открытая книга. Когда все могут прочесть в тебе, что у тебя на душе, даже если ты этого не хочешь. Например, тебе плохо, грустно, а все это видят. Тебе не хочется, чтобы все это видели, и ты прячешься, ты начинаешь казаться. Казаться веселой, позитивной, сильной, ты все можешь, весь мир у ног твоих и прочая белиберда… А под всем этим тихонько воешь. Со мной такое было… Да со всеми было. С этого, наверное, и начинается ненастоящесть. С того, что есть те, от кого нужно прятать себя настоящую. Чтобы просто не приставали.

– Знаешь, мне кажется, вы говорите о разных настоящестях. – задумчиво протянула Рози. – Танюхина ненастоящесть добрая, она… как это? В общем, это даже не ненастоящесть, а желание быть чуточку лучше. Это идеал, к которому ты, Тань, стремишься. Вот ты хочешь казаться веселой и начитанной, ты же над этим работаешь, читаешь, что-то все время придумываешь, всех удивляешь и радуешь. Тебе от этого хорошо, и всем вокруг – хорошо. А твоя, Морган, ненастоящесть, она очень нехорошая. С ней нужно осторожно обращаться. Чтобы возле тебя всегда были люди, с которыми можно ее сбросить и просто поплакать, или поругаться. Потому что когда человек так ненастоящий, он на самом деле не от других прячется. Он прячется от себя. От того себя, которого можно увидеть в других, если им не все равно, что с тобой происходит. Он просто боится увидеть себя слабым и растерянным. Сдать позиции, как говорила твоя бабушка. Ты, кстати, очень на нее похожа, я вот только сейчас это поняла.

Морган рассмеялась:

– Рози, это не моя ненастоящесть, это общая, всечеловеческая. Я просто привела пример, потому что Танюха меня совсем засмущала. Мы все настоящие и в то же время не совсем настоящие, это нормально. Мы просто пытаемся быть. Правильно быть, как надо. Если ты меня понимаешь.

– Понимаю.

– И на бабушку я совершенно не похожа. Разве что рыжая тоже.

– Да нет, я не…

– Девчонки, подождите.

Танюха остановилась. Подруги проследили за ее взглядом. Немного впереди, у следующего перекрестка, сидел на корточках и что-то делал с велосипедом худощавый мужчина в сером плаще. Брови Морган изобразили немой вопрос.

– Давайте подождем, пока он уедет. – почти прошептала Танюха.

Девочки спрятались за газетным киоском и наблюдали, как человек поправляет цепь. Наконец он выпрямился, подхватил с земли пустую птичью клетку, прыгнул на велосипед и уехал.

– Ну, и что это было? – вопросила Морган.

– Просто… он мне не нравится. – пояснила Танюха. – Он меня пугает.

– Почему?!

– Ну-у… Он появляется только по ночам, утром или днем его не встретить. У него всегда с собой эта дурацкая клетка, всегда пустая. Он ни с кем не общается, ни с кем не дружит, и вообще, не понятно, чем занимается. Никто даже не знает, как его зовут.

– Да уж… – Морган ухмыльнулась – Не иначе, это потому, что его зовут Адский Демон из Преисподней. Это мой сосед.

– Как это?

– Да вот так. Он снимает комнату у нас в доме. Еще у бабушки снимал. Я его даже помню. Когда маленькая была и мы сюда приезжали, он периодически мелькал на заднем плане.

– Ну, тогда скажи, как его зовут. – сказала Рози. – А то, боюсь, Танька лопнет.

Морган задумалась.

– Понятия не имею. – изрекла она наконец.

Человек в плаще, тогда еще, правда, без плаща, а в полинявшей джинсовой куртке, сидел на ступеньках крыльца и курил. Вернее, пытался зажечь сигарету спичкой. Спички, с чисто спичечным коварством, предпочитали ломаться пополам, сбрасывать головки, промахиваться мимо коробка, а иногда просто выворачивались из пальцев. Когда в грязь шлепнулась последняя, парень сердито плюнул ей вслед и полез в карман в поисках нового коробка.

– Держи, не мучайся. – произнесла Мара Вайцховски и протянула ему зажигалку. Однако на середине пути ее рука замерла – Нет уж, давай-ка я тебе сама прикурю.

Парень пожал плечами и потянулся к огоньку. Марианна уселась рядом и принялась раскуривать трубку. Вскоре едкий сигаретный дым потерялся в запахе смородинового табака, клубами окутавшего обоих курильщиков.

– Вот что, братишка… Я тебя понимаю и лекции тебе читать не собираюсь. Сама бы на твоем месте две недели не просыхала, а то и вообще никогда. Я знаю, как это…

Парень молча курил и смотрел в пространство.

– Одного понять не могу. Зачем тебе одному столько горя? Давай-ка, отдай мне половину.

Парень помолчал, потом выдохнул вместе с дымом:

– А вам зачем? Чужое-то?

– А ты отдай, а там посмотрим. Может, елку из него выращу. Или дуб. Что получится.

Человек в джинсовке хмыкнул:

– Спасибо, тетя Мара. Я уж как-нибудь сам.

– Жадный ты все-таки, братишка. Ладно, как скажешь. Докурил? Пойдем завтракать. Нет-нет-нет, не отвертишься. Это ты у нас человек в себе, а я пока с кем-нибудь не поделюсь своим утром, кусок в горло не полезет. Давай, вставай, держись за меня.

«Братишка» покорно позволил усадить себя за стол и уставился в небольшое озерцо с кофе, которое Марианна скромно именовала чашкой. Он смотрел, как сквозь пар на поверхности напитка то показывается, то исчезает его отражение, и был далеко-далеко. Но какая-то его частичка, все-таки оставшаяся в здесь и сейчас, слушала болтовню «тети Мары», доносившуюся будто сквозь вату. Частичка становилась все больше и больше, и он вдруг заметил, что монолог превратился в диалог, а потом снова в монолог, уже с его стороны. А потом человек в джинсовой куртке отдал Марианне Вайцховски свое горе. И рыжая ведьма превратила его в горсть желудей и бросила в землю позади дома. Потому что настоящее горе можно вылечить только давая жизнь.

Морган проснулась в полдень, вспомнила, что сегодня выходной, и возблагодарила всех богов сразу. У нее никогда не было похмелья в общепринятом смысле, но по какой-то необъяснимой причине каждый раз после вечеринки ей не хотелось, даже не моглось разговаривать с людьми. Да и смотреть на них, если честно, тоже как-то не очень тянуло. Девушка медленно, с наслаждением перетекла из кровати на пол, нащупала на кресле какую-то одежду и не глядя натянула ее на себя.

На кухне тетя Катя варила овсянку. При виде сонной и растрепанной Морган ее губы запросились в улыбку, но она волевым усилием вернула их в строгую учительскую линию.

– Моргана! Во сколько ты вчера пришла?

– Мммм.

– Вы что, пили?

– Мм.

Морган подхватила тарелку и чашку и поплыла к себе.

– У тебя майка наизнанку надета! – Крикнула вдогонку тетя Катя – И задом наперед!

– Ммм!

Овсянка была отвратительно овсяной, кофе – отвратительно кофейным, уютный комнатный кавардак угнетал. Морган схватила флейту и вернулась на лестницу. Первые несколько нот получились довольно фальшивыми. Тогда она закрыла глаза. Где-то внутри нее зазвучала мелодия. Сначала тихо, потом громче, увереннее, музыка поднялась от солнечного сплетения в гортань, потом к губам, и, наконец, перелилась в инструмент. Пальцы летали над отверстиями, выпуская звуки наружу. Морган никогда не смогла бы объяснить, как это у нее получается, откуда берется эта музыка и почему пальцы действуют так, а не иначе. Она как будто спала.

А когда проснулась, у подножья лестницы стоял сосед, помятый, в махровом халате. «Вот черт!»

– У тебя диезы хрипят. – сказал сосед и вернулся в свою комнату.

Морган посмотрела на флейту.

– Знать бы еще, где тут диезы… – пробормотала она.

Внизу материализовалась тетя Катя. Она открыла рот, посмотрела на соседскую дверь, закрыла рот и поднялась к племяннице.

– Моргана, что у тебя происходит? Грохот был, как будто рояль уронили.

– Эм-м-м. Еще не знаю.

Морган осторожно приоткрыла дверь и заглянула в щелку. Тарелка с кашей лежала на полу. Книги переселились на кровать и частично – на прикроватный коврик. Стул напоминал перевернутого жука. На подоконнике, как побежденный Наполеон, сидел галчонок.

– А вот и рояль. Окно захлопнулось, ему не улететь.

– Стой здесь. – тетя Катя сняла фартук, подкралась к окну и по-охотничьи ловко схватила фартуком птицу. – Открывай. А, нет, погоди…

Птенец испуганно приоткрыл клюв. Тетя Катя по очереди рассмотрела оба крыла.

– Правое сломано. Должно быть, повредил, когда бился в стекло. Надо бы его к врачу отнести…

Морган, наконец, выдохнула.

– Тетя Катя, где ты так научилась? Ловить, держать? Он же даже не вырывается!

Учительница усмехнулась:

– Твой дед научил. Он часто брал меня на охоту. – Она сунула галчонка Морган – Держи. Раздобудь ему какую-нибудь переноску, а я пока позвоню ветеринару.

Тетя Катя вышла. Морган посмотрела ей вслед и зареклась когда-либо судить о людях по первому впечатлению. И по второму. И даже по третьему.

Галчонок заворочался.

– Да тихо ты. Переноска, переноска…

И тут ее озарило. «В конце концов, я его уже бессовестно разбудила. Только что. Может, он еще не уснул. В любом случае, это будет благородная бессовестность».

Морган слетела по лестнице и остановилась перед соседской дверью. Руки были заняты, и она постучала ногой.

Дверь тут же распахнулась. Сосед появился на пороге, взъерошенный, с полузакрытыми глазами, в одеяле, на котором были нарисованы танцующие поросята. Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Классная майка. – сказал сосед.

– Отличное одеяло. – ответила Морган.

Сосед кивнул.

– Заходи.

Он посторонился, и девушка проскользнула внутрь. В комнате царил такой феерический беспорядок, что она невольно восхитилась. Взгляд не сразу, но нашел стоящую на столе клетку. Она была накрыта толстой черной тканью.

– Я, в общем, к тебе по делу.

– Да понял уже. По этому? – он мотнул головой в сторону галчонка, параллельно инспектируя чашки на предмет жидкости.

– Ага. Он повредил крыло. Нужна клетка, чтобы отвезти его к ветеринару. У тебя, вроде, была одна…

Термос тоже оказался пустым. Сосед вздохнул и наконец обернулся к Морган.

– Клетка-то у меня есть. Только одолжить ее я не смогу.

– Почему? – спросила Морган и тут же спохватилась – Извини. В смысле, жаль, что не можешь.

Сосед широко улыбнулся, подошел к клетке и одной рукой осторожно приподнял край покрывала.

– Ну ничего себе!

– Самое забавное, что попал он ко мне так же, как твой. Влетел в окно и повредил крыло.

Сосед сидел за кухонным столом, играл с зажигалкой и рассказывал. Морган варила кофе. Галчонок устроился в импровизированном гнезде из шапки-ушанки и любопытно таращился по сторонам.

– Местный ветеринар, когда его увидел, чуть заикаться не начал. Он вообще не знал, что делать, предложил усыпить сразу, чтоб не мучился. Я, понятно, отказался. Сам лечил. А когда вылечил, оказалось, что звереныш ко мне привык, и улетать уже не хочет. Я его по ночам выпускаю в парке, полетать, поохотиться. А утром он возвращается и влетает в форточку. Как находит – непонятно. Но находит.

– Я думала, летучую мышь приручить невозможно. – сказала Морган, разливая кофе по чашкам.

– Так ведь я и не приручал. Он сам решил остаться.

– Как человек.

– Точно.

Сосед притянул себе чашку и с наслаждением сделал большой глоток.

– Ты поэтому спишь днем, а не ночью? – спросила Морган. Она потянулась к вазе с печеньем. Галчонок недовольно запищал и попытался ущипнуть ее за руку.

– Да нет. Не только поэтому. – Сосед смотрел в чашку, будто пытался разглядеть в ней какое-то воспоминание. Его лицо на секунду стало старше. Но вот он поднял глаза, и наваждение рассеялось. – По ночам лучше работается. Я писатель.

Морган широко улыбнулась.

В кухню вошла тетя Катя.

– Моргана, я нашла тебе переноску и договорилась с врачом. – Ее взгляд наткнулся на соседа, как на стену. – О! Доброе утро. Она вас все-таки разбудила?

– Совершенно бесцеремонно. За что я ей очень благодарен. – ответил тот и подмигнул.

Тетя Катя недовольно прицокнула языком.

– Я кофе сварила. – оправдалась Моргана.

– Ладно. Врач ждет тебя через час. Я нарисовала план, как туда идти, думаю, не заблудишься. И майку переодень.

…Вот он, твой лес. Сейчас ты видишь его в первый раз, ты еще не знаешь, что он-твой, как не знает об этом и он сам. Но как только ты туда войдешь… Сначала не произойдет ничего. Вы будете смотреть друг на друга, принюхиваться, и каждая ветка на каждом дереве будет изучать каждую твою черточку, жест, вздох, так же, как ты будешь вглядываться в изгибы и родинки огромного лесного тела. Потом – вдруг – ты найдешь в нем место для себя. Однажды рано утром ты увидишь поляну, как татуировку на животе девушки. И она поманит тебя. Вокруг будет тихо, но это только потому, что ты еще не начал слушать. Как только ты опустишься на траву, и закроешь глаза, и дыхание станет твоим единственным движением… Сначала оживут стрекозы. Ты услышишь, как щелкают их крылья, когда они поднимаются в воздух. Потом зажужжат пчелы и шмели. Затем, строго в определенный момент, будто по взмаху дирижёрской палочки, сразу во всех концах поляны застрекочут кузнечики. И уже после них в хор вступят птицы. И когда ты прислушаешься, когда впитаешь в себя каждый звук и поймешь, что чего-то не хватает, какой-то последней, крошечной ноты, в симфонию вольется ветер. И вместе с ним – стук твоего сердца.

С этой минуты лес принадлежит тебе. Ты можешь придти к нему в любое время, со всем, что есть у тебя внутри, всеми мыслями, желаниями, страхами, и он обнимет тебя своими огромными хвойно-лиственными руками, и спрячет, и вдохновит. Он будет верить тебе и верить в тебя. Когда ты уедешь – а ты наверняка уедешь – твой лес будет по тебе скучать. И ты будешь скучать по своему лесу. Проси всех богов, что берегут тебя, чтобы никогда не отбирали у тебя эту возможность – вернуться. Потому что иначе… Иначе ты будешь искать свой лес всюду, в городах, в людях, в других лесах и – не находить. И никто никогда на всем земном шаре не будет так одинок, как ты. Ты попытаешься забыть – и не сможешь, попытаешься жить, удовлетворившись мимолетным сходством, призраком – да, так можно, но все в тебе будет знать, что это не твой лес. И тогда, измученный поисками и разочарованиями, ты соберешь семена и бросишь их в землю, ты посадишь другой лес, и отдашь ему всего себя. Чтобы через сто лет кто-нибудь еще полюбил его так же, как когда-то ты сам.

Вот он, твой лес. Очень скоро ты побежишь по его тропинкам и даже не заметишь, как он тебя изменит. Люби его.

Морган захлопнула книгу и вошла в кабинет ветеринара. Ей что-то говорили, она что-то записывала, запоминала, задавала вопросы. Когда же, наконец, галчонок был водружен обратно в коробку, Морган понеслась домой.

Она ворвалась в коридор еще громче, чем обычно, и резко затормозила перед соседской дверью. Порыв как-то вдруг угас и съежился.

Вот сейчас я его разбужу, в третий раз за сегодня. И что скажу? Я тут нашла твою книгу… откуда я знаю, что она твоя?.. Да вот, понимаешь, тут есть одна страничка, которая напоминает мне бабушку… да, глупо, определенно, не стоило тебя будить…

Сомнения развеяла тетя Катя:

– Моргана? Его нет, он уехал куда-то минут десять назад. Что сказал доктор?

– Ничего страшного, до свадьбы заживет. Завтра еще разок принести.

– Хорошо. Посади его пока в оранжерее.

Глядя, как галчонок прыгает по цветочным горшкам, Морган заставила себя улыбнуться. Птенец, словно почувствовав перемену ее настроения, жизнерадостно сбросил на пол пустую вазу. Ваза разбилась так, будто мечтала об этом всю жизнь.

Девушка вздохнула и принялась собирать осколки.

В конце концов, ничего такого уж страшного не произошло. Идеи носятся в воздухе, истории наполняют жизнь, прыгая от человека к человеку, обрастая подробностями, как змейка в той игре, где нужно успевать съесть квадратик и не врезаться в собственный хвост. Бабушка тоже могла где-то прочитать эту историю, а потом рассказать ее мне. Ничего удивительного. А если и нет, то что страшного в том, что она рассказала ее еще кому-то? Тем более этому забавному парню. Как, кстати, его зовут?

Книга лежала прямо под галчонком. Моргана осторожно отодвинула птицу и уставилась на обложку.

– А. Лаэрт. Что, правда Лаэрт?..

Марианна Вайцховски зажигала свечи. Оранжерея была полна осколков стекла, пустых постаревших горшков и мумифицированных растений. На каменном полу чернели следы высохших луж – потолок местами протекал. Был поздний вечер и сонная тишина, в которой то и дело вспыхивал звук зажигаемой спички. Добрые шершавые руки Мары расставляли свечи в каком-то только ей понятном порядке, а может быть, и вовсе без порядка.

Ее жилец наблюдал за ней от двери.

– Это какой-то ритуал?

Женщина улыбнулась:

– Можно и так сказать.

Жилец немного помолчал.

– Тетя Мара, вы правда во все это верите? В зодиак, в ауры, в духов? Я не хочу вас обидеть, просто спрашиваю, потому что давно интересно.

– А я и не обижаюсь. Скажем так, я верю в людей. А люди верят во множество вещей, иногда очень странных. Иногда они даже не понимают, что верят, и во что верят. Вот их вера – это действительно сила. Она может помогать человеку, делать его добрее, растить его. А может, наоборот, уничтожить. Например, вера в то, что ты – неудачник. Или чего-то недостоин. Или, наоборот, достоин слишком многого. Ко мне в основном приходят люди с такой вот верой со знаком минус. Просят им погадать или почистить ауру. Я раскладываю пасьянсы, жгу вокруг них благовонья, и мы разговариваем. Они верят в то, что я им помогу, я верю в них. Вот так это работает.

– А в бога вы верите?

– В бога – да. В религии – нет. – Марианна зажгла последнюю свечу и отправила собеседнику лукавый взгляд – А ты-то сам веришь?

– Теперь уже, наверное, нет.

– Пока еще нет. – Мягко поправила ведьма. – Сейчас тебе ни черт, ни бог не брат. Мы все такие, пока не появляется человек, за которого мы будем молиться.

Она встала рядом с ним, оглядывая плоды своего труда. Оранжерея колыхалась сотней маленьких оранжевых огоньков.

– Сегодня день рождения дома. Моя бабушка всегда в этот день зажигала здесь свечи.

Парень стоял, чувствуя рядом плечо Марианны, и смотрел на подрагивающие огоньки. И наконец улыбнулся.

Школьное утро наступило на десять минут позже положенного. К счастью, первый урок был не тетин. Морган просочилась в класс и села на первое попавшееся свободное место, оказавшееся сразу за Танюхой и перед Нелли.

– Опаздываешь, Вайцховски! – громко отметила последняя.

– Не опаздываю, а задерживаюсь. – с достоинством парировала Морган.

Ей под ноги сразу плюхнулся бумажный комок. «Я влюбилась!» – кричал Танюхин почерк.

– И когда успела?.. – пробормотала Морган. Она написала на листке «Кто счастливчик?» и бросила обратно.

– Девочки, ну как в первом классе! – возмутилась Нелли – До переменки не подождать?

Учитель оторвался от учебника и недружелюбно посмотрел нее.

– Нелли, давай-ка к доске.

Пока она вылезала из-за стола, Танюха успела повернуться к Морган и прошептать:

– Шатен из параллельного. Помнишь, ты сказала про стеснительного парня? Я решила его поискать.

– О-о-о.

Нелли недовольно взялась за мел и скорчила гримасу.

– Евгений Аркадьевич, эти две болтушки мне мешают. Никак не могу сосредоточиться.

Учитель посмотрел на девочек и открыл рот, чтобы сделать замечание.

И в этот момент с Нелли упала юбка.

Класс замер.

Класс грохнул хохотом.

Нелли лихорадочно пыталась водрузить юбку на место, но случайно наступила каблуком на подол. Ткань затрещала. К хохоту присоединились редкие аплодисменты. Нелли подхватила юбку и стрелой вылетела из класса, наградив Морган ненавидящим взглядом.

– Браво, Вайцховски! – крикнул кто-то из девчонок.

– А я-то здесь при чем?! – возмутилась Морган.

И тут до нее дошло. «Тебя ждет большой конфуз. Длиться он будет несколько секунд, а говорить о нем будут до конца семестра». О боги.

– Так, ну-ка все угомонились! Вайцховски, ты мне надоела. Давай к доске. И держи штаны крепче.

– Дурдом какой-то. – Высказалась Морган на переменке. – Раньше им просто нравилось представлять, что я ведьма, а теперь они в этом уверены.

– Их можно понять – пожала плечами Рози – Это было очень несвоевременное совпадение.

– Теперь с тебя тоже должна упасть юбка. Тогда и Нелли будут считать ведьмой, и тебе не будет так одиноко. – Предложила Танюха.

– Гениальный план. – произнесла Морган мрачно – Полный восторг.

Девушки, не сговариваясь, вздохнули. По прежнему не сговариваясь, они подхватили сумки и сбежали с занятий. Парк был в меру безлюден, погода – бессовестно прекрасна, и постепенно отвратительное настроение выветрилось. Когда подруги дружно плюхнулись под ближайшее дерево, Морган чувствовала себя почти счастливой. Она достала из сумки книгу.

– Что это? – тут же оживилась Танюха.

– Это – ответ на твой главный вопрос. – увидев выражение лица подруги, Морган усмехнулась и пояснила – Как зовут моего соседа. На обложке его имя.

Танюха вцепилась в книгу.

– А. Лаэрт? Серьезно, Лаэрт? А что значит «А»?

– Понятия не имею. Александр, Антон, Андрей…

– Асклепий.

Все обернулись к Рози.

– Ну, а что? Лаэрт был отцом Одиссея, так что все может быть.

Морган хихикнула.

– Да что такого-то?

– Рози, ты, наверно, единственный человек, кто в выпускном классе так внимательно читает Гомера.

– Да ладно тебе. Расскажи лучше, как ты узнала про соседа.

Морган рассказала. Одевая события в слова, она снова загрустила. Рози это почувствовала.

– Тебя огорчает, что он записал эту историю, да?

– Да не то чтобы… – ответила Морган. Потом фыркнула и посмотрела прямо на Рози – Да. Чертовски огорчает. И я даже уверена, что это не единственная бабушкина история в его книжке. Просто до остальных я еще не добралась.

– Так он еще и плагиатор, этот твой Адский Демон! – возмутилась Танюха.

– Я бы так не сказала. Может, бабушка ему разрешила это записать, я же не знаю. Или это он рассказал ей, а не наоборот. Он же давно у нас живет. В общем, дело совсем не в нем. Дело в том, что это были мои истории. Для меня. Я с ними росла. – Морган разбила серьезность широкой улыбкой – Вот такая я эгоистка! Ладно, Танюха, ты лучше про своего шатена расскажи. Где ты его откопала?

– О-о-о! – Щеки Танюхи запылали. – Ну, ты же мне сказала тогда про стеснительного парня, вот я и решила, чем черт не шутит? Я, конечно, не думала, что все это всерьез, но ты же знаешь, как бывает – человек что-то подсознательно замечает, а потом в шутку говорит и попадает в яблочко. Вот так и получилось! Мы в книжном познакомились. Смотрю, стоит парень, из-за книжки на меня косится, и лицо знакомое. Ну, я и подошла. Сегодня в кино идем.

Морган никогда не думала, что человек может так широко улыбаться без последствий. Танюхе это удавалось на сто процентов. Некоторые люди умеют быть заразительно счастливыми.

– Надеюсь, ты не начнешь считать меня ведьмой? – Полушутя спросила Вайцховски.

– Если только феей-крестной!

– Я не буду тебя отчитывать за то, что ты прогуляла урок, Моргана. Просто знай, что я тобой недовольна.

Тетя Катя вошла на кухню прямо с улицы, чего никогда себе не позволяла. От нее пахло сладкими духами и разочарованием. Морган уныло уставилась в чай.

– У меня были веские причины. – пробормотала она.

– Да, я знаю. Евгений Аркадьевич рассказал. Послушай, Моргана…

Тут тетя Катя села за стол.

– Не смотря на то, что сейчас у меня другая фамилия, я очень хорошо знаю, что такое быть Вайцховски.

Кабинет директора пропитался духотой и запахом кофе. На столе раздражающе громко тикали часы. Большая пожилая женщина отложила резюме и посмотрела на посетительницу так, как обычно смотрят поверх очков. Девушка ответила псевдоуверенной улыбкой.

– У вас прекрасное образование и опыт. – Произнесла наконец директор. – Вы, я вижу, работали с трудными детьми?

– Вела факультативные занятия.

– Ясно…

Пауза. Часы тикали.

– Вайцховски – редкая фамилия. Вы, конечно, не родственница целительнице Вайцховски?

Вот оно. Екатерина Вайцховски выпрямилась на стуле.

– Почему же? Марианна Вайцховски – моя мать. И она эзотерический консультант, а не целительница. Это разные вещи.

– Вот как? Ну, что же…

Большая женщина в большом кресле замялась.

– И вы одобряете род ее занятий?

Выпрямляться было уже некуда, и Екатерина вздернула подбородок.

– Я считаю, что человек имеет право быть тем, кто он есть. И мне не кажется, что работа моей матери имеет отношение к моей собственной.

Директор сложила бумаги в стопку и выровняла ее, постучав по столу. Потом сняла очки и встретила твердый взгляд Екатерины. По лицу директора пробежали морщинки – она улыбнулась.

– Когда вы сможете приступить?

Морган сердито буравила взглядом сахарницу.

– Ты не должна убегать. – говорила тетя Катя – Когда убегаешь, ты как будто даешь людям право над собой смеяться. Показываешь, что они сильнее и поэтому могут тебя судить. Решать за тебя, что правильно, а что нет. Не позволяй им этого. Не поддавайся на провокации. Бабушка никогда не поддавалась.

– Конечно же нет! – вспыхнула Морган – И она совсем не сбежала шесть лет назад, оставив нас всех расхлебывать эту кашу! Только из-за нее быть Вайцховски – наказание!

Она вскочила из-за стола и вылетела из кухни, споткнувшись на лестнице и врезавшись в соседскую дверь. За дверью что-то упало, но Морган это ничуть не волновало.

А. Лаэрт открыл глаза и настороженно прислушался. Дом ответил звенящей тишиной. Он перевернулся на спину и какое-то время лежал, выталкивая из головы остатки сна. Потом почти обреченно отбросил в сторону одеяло.

Можно было бы уже привыкнуть – ночной сон не шел ему на пользу. Стоило расслабиться и позволить себе заснуть, когда за окном стемнело, и расплачиваться приходилось вот таким пробуждением. Когда совсем не уверен, что кричал только во сне, а не наяву, и не перебудил всех соседей.

В клетке под покрывалом нетерпеливо захлопали крылья.

– Да, я про тебя помню. Погоди.

Лаэрт неторопливо оделся, не включая свет, нащупал вокруг несколько пустых сигаретных пачек и окончательно пал духом. Придется идти за куревом. А ближайший круглосуточный магазин как раз за тем чертовым перекрестком. С другой стороны, и до парка так ближе, а звереныш уже весь извелся… Нельзя же, в самом деле, постоянно избегать этого места.

Да, хватит и того, что в дом до сих пор войти не можешь, вспыхнула в голове дурная мысль. Лаэрт прокрался в ванную и мстительно плеснул в лицо холодной воды. Значит, перекресток. Ничего. Переживу.

Летучая мышь запищала, почувствовав ночной воздух. Лаэрт поставил клетку на крыльцо и открыл дверцу.

– Ну, что? Не полетишь?

Он знал, что не полетит. По неведомой причине звереныш соглашался вылезать из клетки только в парке, а там уже отказывался в нее возвращаться. Прилетал он под утро, перед самым рассветом, когда его бескрылый друг уже ложился спать. Вот и теперь зверек недовольно чихнул и наклонил голову, буравя Лаэрта красноречивым взглядом.

– Ладно, уговорил.

Рука привычно подхватила клетку, и мышь, успокоившись, повисла вниз головой, покачиваясь в такт шагам.

Перекресток был странным местом. Здесь заканчивался город и начинались частные, пригородные, дома, большей частью старые и покинутые жильцами. Иногда такие дома выкупали, сносили и на их месте строили новенькие, аккуратненькие домики, с одинаковыми красными крышами и черными кошками у крыльца. Их владельцы засаживали клумбы герберами, вешали в садах гамаки и ездили на малолитражках. Которые разбивались. На этом самом перекрестке.

Никто не знал, в чем тут дело. То ли дорожная планировка была ни к черту, то ли невнимательных водителей здесь было в разы больше, чем во всем остальном городе, но раз в месяц, а то и чаще, на перекрестке случались аварии. Бывали ерундовые, не о чем говорить, просто закрасить царапину на боку и радоваться, что обошлось. А бывало и так, что погибали люди. Погибали страшно.

Несколько лет назад здесь даже поставили светофоры, но это не помогло. Многие считали, всему виной вода в канале. Она была странного грязно-желтого цвета, от которого кружилась голова, если долго смотреть на течение. Кто-то даже брал пробы воды, но анализ не показал ничего, кроме обычных глинистых примесей. Просто такое вот место. Прими как есть и обходи, если можешь.

Лаэрт мог. Но не стал. Поэтому, когда на перекресток ворвалась машина, он был единственным, кто видел, как она разбилась.

Утром Рози появилась перед крыльцом Вайцховски в малиновой юбке и ярко-желтом пиджаке в полосочку. Она стояла и терпеливо ждала, пока Морган соберет раскиданные по всей комнате книги и тетради и сложит их в сумку. Судя по долетающим из окна ругательствам, процесс шел не очень успешно. Наконец из-за занавески показалась рыжая взъерошенная голова:

– Уже бегу!

Морган скатилась по лестнице, распахнула дверь и врезалась в своего соседа.

– Ой! Прости, я…

Сосед бросил на нее взгляд и прошел мимо, пробормотав:

– Забей.

В руке у него была полупустая бутылка портвейна. Морган посмотрела ему в спину и подалась было следом, но остановилась, повернулась и вышла на улицу.

– Что-то случилось? – спросила Рози.

– Похоже на то. Я не в курсе. – Отозвалась Морган. И добавила, больше для себя – Это не мое дело.

Рози посмотрела на нее, но ничего не сказала.

Нелли появилась за минуту до того, как все вошли в класс. Она выглядела притихшей и какой-то раздавленной. Морган почему-то сразу вспомнилась соседская спина и портвейн, и ее больно кольнул стыд. Что, теперь тоже скажешь – не мое дело? Опять отвернешься и уйдешь? Она совсем уже было собралась подойти к Нелли и обо всем поговорить, но тут кто-то за спиной опять помянул упавшую юбку. Нелли обернулась к шутнику, но не со злостью, а как-то даже рассеянно.

– Так, а ну-ка заткнулся! – вдруг рявкнул Толик – А то я сейчас с тебя штаны спущу.

Шутник растерялся.

– Толь, ты чего? Я же пошутил.

– Вот и не шути больше так глупо.

Толик подошел и деликатно обнял Нелли за плечи. Она что-то ему сказала и вдруг оглянулась на Морган. Это был очень странный взгляд. Морган ожидала молний и яда, но увидела кое-что совсем другое. Ее как будто оценивали и чего-то ждали. Но не вражды и даже не извинений, а чего-то… чего-то еще. Она потянулась на этот взгляд, и в этот момент учитель открыл двери в класс. Объяснения пришлось отложить.

Все вокруг тебя – та же любовь, только называешь ты ее по-другому. Каждое новое утро – это любовь. Стоит только посмотреть, как выплывает из-за горизонта солнце, и ты поймешь это, даже не так – вспомнишь, что всегда это знал, просто так привык к этому знанию, что перестал замечать. Оно будто бы стерлось внутри тебя, но теперь, вот сию же минуту, прислушайся к нему, оно орет прямо тебе в ухо, пытается докричаться: «Эй! Это все по-настоящему! Слышишь? Эй!» Все вокруг тебя – это любовь.

Но люди, люди… Такие маленькие, крошечные люди, как тяжело им плыть в этой огромной, огромной любви, которой так много, что ее почти невозможно вынести…Что делать им, таким крошечным людям, когда все вокруг них кричит «Я люблю тебя, ты, слышишь? Люблю, каким бы ты ни был. Ты – часть меня. И я – река, я дам тебе воды умыться и утолить жажду. Я – земля, и если ты скинешь обувь и пройдешь по мне босиком, я поцелую твои ступни. Я – воздух, и я внутри тебя, я вокруг тебя, ты дышишь мной… Ты просто будь. Я люблю тебя»

Как выдержать? Как не отмахнуться, испугавшись, сделав вид, что ничего не знаешь и не чувствуешь? Уткнувшись в свою суету, отгородиться ею от этого крика… Забыть его, стереть внутри, и все же слышать, слышать каждой клеточкой своего существа… Как же?.. За что?..

Морган загнула уголок странички и пробормотала, глядя на нее:

– Ты сам-то в это веришь?

– Что? – всколыхнулся сидевший рядом с ней парень.

– Ничего, это я себе.

Она аккуратно закрыла книгу и украдкой запихнула ее в сумку. Лаэрт Лаэртом, но иногда надо и поучиться. Рука потянулась к ручке и принялась записывать урок. Глаза внимательно следили то за возникающими буквами, то за учителем.

… Какая, все-таки, чушь. Играть в то, что бывают ведьмы. Играть в другого человека, как в игрушку – придумывать его, приписывать ему сверхспособности, только чтобы пощекотать свою жажду разнообразия. Разбавить этим свою пресную ежедневность. И прекрасно знать, что это – игра. Игра, и все тут. И другая игра. Бабушкина. Игра во что? Зачем? Зачем же ты начала эту игру, бабушка? Зачем выпустила ее на свободу, позволила вырасти и пустить корни у них в головах, такие крепкие, что не выкорчевать даже теперь, когда тебя здесь нет? Может, ты и уехала потому, что поняла – слишком они цепкие, эти корни? Слишком многого от тебя требуют? И сейчас тебе стыдно за это, так стыдно, что ты «сдала позиции»…

Да. Только мне не должно быть стыдно из-за их выдумок. И не будет. Обойдутся.

Морган нашла глазами Нелли. Она сидела чуть впереди, рядом с Толиком, и писала в тетради все с таким же рассеянным видом. Толик почувствовал ее взгляд, обернулся и как будто прочел по лицу, что было у нее на уме. Он чуть заметно покачал головой: не надо. Она кивнула и вопросительно приподняла брови. Губы Толика сложились в слово – потом. Морган снова кивнула и сосредоточилась на уроке.

Потом, на перемене, Нелли внезапно исчезла. Никто даже не заметил, когда именно это произошло, настолько тихой она сегодня была.

– У нее семейные проблемы. – пояснил Толик нескольким интересующимся и подошел к своей компании.

Танюха и Морган тут же прервали разговор и повернулись к нему.

– Все очень плохо, девчонки. У Нелли тетя и двоюродная сестра попали в аварию. Вчера ночью. Тетя только ногу сломала и пару ребер, а сестра в реанимации. И ничего с ней не понятно.

Танюха присвистнула.

– Как же они так?

Толик только что не плюнул:

– Да перекресток этот… Снесли бы его уже, что ли. Так что, Морган, ты пока ее не трогай. Потом поговорите.

– Поняла… – Морган закусила губу – Слушай… Если ей что-нибудь понадобиться, помощь какая-нибудь, я…

Он перебил:

– Я передам. – и пояснил – Мы соседи. Вы только не рассказывайте про аварию никому, ладно? Потом все все равно узнают, но пока не надо.

Девочки молча кивнули. А что тут скажешь? Толик чуть улыбнулся – молодцы, спасибо, – и ушел искать классную руководительницу.

– Толик – человечище. – Резюмировала Танюха.

– Да. С огромным сердцем. – Подтвердила Рози.

Морган промолчала. Она вспоминала взгляд, который ей послала Нелли, и гадала, что бы все это значило.

К концу учебного дня погода стала стремительно портиться, и с последним звонком на землю упали первые капли дождя. Школьники сбились в кучки под козырьком крыльца и буравили пространство негодующими взглядами. Рози кое-как укрыла подруг своим зонтиком (розовый с салатовыми барашками) и повела по домам. Лужи, казалось, двигались по дороге вслед за девушками, выбирая момент, когда никто на них не смотрит, чтобы кинуться под ноги. В очередной раз окунув кроссовок, Танюха вздохнула:

– Эх, накрылось мое свидание…

– Вы что, каждый день видитесь? – удивилась Морган.

– Ну… Стараемся. У нас многие интересы совпадают, так что мы теперь делаем вместе то, что раньше делали отдельно. И не мешаем друг другу. Ну, и он обещал мне с физикой помочь, как раз сегодня.

– Здорово… – протянула Рози. – Я бы тоже хотела так удачно влюбиться.

– Ну так и влюбишься! Вот как я – приглядишься и увидишь своего принца. Тебе еще и проще – он наверняка будет с томиком занимательной орнитологии, или что ты там сейчас изучаешь?

– Зоопсихологию. Кстати, очень интересно, у Лоренца…

Танюха застонала:

– Рози! Мы говорим о любви!

Рози сникла.

– Я помню. Просто, ты же знаешь, у меня с этим… не очень.

– Да, цыганское проклятье, или что там это было. Я помню. Ох, Рози, по-моему, верить в такие вещи так же глупо, как в то, что Морган – ведьма.

Морган задумалась. Рози, милая девочка, отличница, душа-человек…

– А ведь это может сработать.

– Что сработать?

Вайцховски остановилась. Есть люди, настолько щедро одаренные природой, что для здорового цинизма в них просто не хватило места. И они появились на свет с неизлечимой наивностью, не ослабевающей, что бы с ними ни происходило. Такие до конца жизни искренне удивляются, когда люди начинают вести себя по-свински, и не могут понять, как это возможно. Хотя рядом с ними таких людей, наверно, не много. Рядом с ними тебе хочется быть лучше…

Рози и Танюха выжидательно смотрели на подругу.

– Вот что. – Наконец произнесла Морган – Я тебя сейчас расколдую. Ты же веришь, что моя бабушка – ведьма?

– Н-ну… Не знаю даже…

– Ну, кое-что она точно умеет. Значит, и я кое-что умею. Закрой глаза.

Рози подчинилась, и Морган, кое-как извернувшись под зонтиком, щедро щелкнула подругу по носу.

– Вот теперь на тебе нет никакого проклятья. С этого момента, Рози, твоя внутренняя красота начинает сиять, и ее сияние просачивается сквозь… в общем, его видно снаружи. Всем становиться очевидно, что ты самая красивая девушка в классе. Даже самая красивая в школе. – Морган оглядела малиновую юбку и полосатый пиджак Рози и добавила – но тебе нужно сменить стиль. Прямо сегодня. Глаза можешь открыть.

Рози стояла в мокрых туфлях, с зонтика капало ей за шиворот, но она улыбалась.

– Спасибо. И правда, чувствую себя лучше.

– А со стилем я тебе помогу – предложила Танюха. – Пойдем сейчас ко мне. Я тут растолстела, и у меня осталась куча классных вещей твоего размера. Если тебе понравится, я буду смотреть на тебя и вспоминать, какой была в них красавицей. Кстати, заодно поможешь мне с физикой.

– А твое свидание?

– Ну я же не садистка – гонять Серегу под таким дождем. Завтра сходим куда-нибудь.

– А Морган?..

– А я заберу твой зонтик и спокойно дойду до дома. Ох, девчонки, идемте уже хоть куда-нибудь, мокро здесь!

– Тетя Мара, вы боитесь смерти?

– Боюсь. Немножко. А ты?

– И я боюсь. Очень. Особенно чужой.

В дождливую погоду старый деревянный дом наполнялся запахом особенного уюта. Это было мягкое, сентиментальное тепло, идущее от больших чайников с цветочным узором на боку, кружевных салфеток и лимонных пирогов. В такое время каждая комната превращалась в плед, заботливо наброшенный на плечи.

Тетя Катя стояла у плиты и помешивала в кастрюльке что-то, пахнущее корицей и вишней. Рядом на тарелке лежала кучка золотистых тостов. Щелкнул замок входной двери, и через минуту в кухню просунулся нос Морган. Тетя Катя улыбнулась племяннице.

– Привет! Промокла?

Дверь открылась шире, и вслед за носом вытянулась его владелица.

– Могло быть хуже. Рози одолжила мне зонтик. Чем это так пахнет?

– Вишневое варенье.

Морган облизнулась. Повариха посмотрела вниз, на лужу, медленно растекающуюся из-под кроссовок вновьприбывшей. Взгляд стал укоризненным.

– Да-да, уже бегу переодеваться!

Она побежала к лестнице, как вдруг соседская дверь открылась и ударила ее в плечо. Из комнаты появилась виноватая голова Лаэрта.

– Прости! Не убил?

– Просто наповал. Мой мокрый призрак будет мучить тебя по вторникам.

Сосед покачал головой и сказал без улыбки:

– Вторник уже занят. Приходи в пятницу.

– Договорились.

Морган почавкала в свою комнату. Ну что ж, если человек может шутить, у него не все так плохо, как кажется. В конце концов, может, ему просто захотелось портвейна с утра пораньше. Для него-то это уже, считай, ночь. Да, и, кстати, это все еще не твое дело. Так что переодевайся и дуй вниз, к варенью. Сегодня твое место там.

Переборов ноющие призывы вкусовых рецепторов, Морган все-таки решила сначала забежать в оранжерею, проведать галчонка. Тот сидел на самой большой кадке и деловито выклевывал из земли ракушки. Тарелочка с кормом была перевернута, а еда рассыпана по всему полу. Услышав шаги, птенец поднял голову, оглядел посетительницу и клюнул декоративный подсвечник.

Какое-то воспоминание высунулось из небытия и ткнулось в сознание своим холодным носом. Оранжерея, полная маленьких, трепещущих огоньков. Разлитые по полу и стенам тени. Бабушка с трубкой в зубах: «Вообще, конечно, курить при растениях почти то же самое, что курить при детях. Но если иногда не вольничать, тем более в собственном доме, зачем вообще все?» И ее собственный, забытый детский восторг, теплый и чуть пузырящийся, как лимонад. Сопричастность таинству.

Морган вдруг разозлилась. Всколыхнулась недавняя, уже остывшая было, ссора с тетей Катей. Свечи, трубки… Да как она может?.. Какое она имеет право вспоминаться вот так? Глупости. Все – глупости.

Галчонок удивленно подскочил, когда рыжая девочка, потоптавшись возле цветов, вдруг наподдала ногой лейку и вышла вон. Лейка обиженно завалилась на бок. Птенец запоздало возмутился и подумал, что люди – совершенно безумные существа.

Лаэрт стоял на крыльце, мерз и курил. Он вспоминал старика сторожа и его правую руку, изрезанную толстыми шрамами. Дедок был жилистым, крепким, носил рубашки с короткими рукавами, из под которых, кроме шрамов, выглядывали синие линии старых татуировок. Он никогда не говорил о том, как и где повредил руку, вообще не вспоминал о ней, пока не приближалась непогода. Тогда сторож метался по дому, хватаясь то за одно, то за другое дело, обматывал рубцы холодным мокрым полотенцем и рявкал на каждого, кто пытался с ним заговорить.

Где бы найти такое полотенце…

Из дома выскочила Морган, увидела на крыльце Лаэрта и смущенно улыбнулась. Вид у нее был разгневанно-растрепанный. Точь в точь галчонок, подумал Лаэрт и протянул ей пачку.

– Куришь?

– Нет. – Ответила Морган и взяла сигарету.

– И правильно – Лаэрт поднес ей зажигалку – Никакого удовольствия.

Она молча затянулась и поморщилась – крепкие.

– У тебя все в порядке? – спросил сосед.

– Нет. А у тебя?

– Та же фигня.

– Ясно. – Морган сделала еще пару затяжек, с ненавистью поглядела на сигарету и затушила ее о перила. – Пойдем, чайку попьем?

– Пойдем.

Тетя Катя переливала густое, тягучее варенье в креманку. Вишни переваливались через край, сверкая, как рубины. На столе стояли две чашки из тонкого фарфора и такие же блюдца с венком незабудок по кайме. Лицо тети Кати было счастливо-умиротворенным, светло-рыжие волосы косой сбегали по левому плечу, и во всем ее облике было что-то очень ванэйковское. Вид несколько портил старый передник с картинкой женского тела в кружевном белье. Вот она подняла голову и посмотрела на вошедших. Во взгляде тут же появилась холодноватая отстраненность, как бывало всякий раз в присутствии Лаэрта.

– Добрый день. – поздоровалась она.

– Добрый. – отозвался Лаэрт. – Волшебный запах.

С кастрюльки упала последняя капля, и тетя Катя подвинула креманку по столу:

– Угощайтесь!

Морган вильнула к буфету за еще одной чашкой, но тетя остановила ее.

– Я пока не буду. Совсем забыла, ко мне скоро придут за книгами, нужно их собрать. Дегустируйте без меня.

Она аккуратно сняла передник и выплыла из кухни. Морган мысленно пожала плечами. В ее руках уже сверкал чайник, и в чашки лилась пахнущая бергамотом заварка. Лаэрт наблюдал за ней с полуулыбкой и чувством легкого дежа вю. За всем этим уже саднило будущее сожаление. Нужно рассказать. Но как можно рассказать такое? Как можно – ей?

– Ну вот. – девушка взяла тост и окунула ложку в варенье. – В школе меня считают ведьмой. Из-за этого и одного дурацкого совпадения у меня теперь есть смертельный враг. А еще все вокруг напоминает мне бабушку. Которую после всего ее мистического творчества и вспоминать не стоит. Как-то так. А что случилось с тобой?

Лаэрт поерзал на стуле, устраиваясь поудобней, бессознательно вытащил зажигалку и несколько раз повернул колесико. Огнек коротко вспыхнул, погас, вспыхнул…

– Зря ты так. – Произнес Лаэрт. – Твоя бабушка… Я ей очень многим обязан. Я…

Я родился в этом городе. Когда-то у меня была семья – отец, мать и старшая сестра. Мы жили в том доме недалеко от перекрестка, знаешь, такой мрачный, громадный, теперь совсем пустой, как дом с привидениями. Там внутри две лестницы на второй этаж и огромный камин. Я не видел его уже двадцать три года… Последний раз – в тот самый вечер. Родителей не было дома, мы с сестрой играли в индейцев в гостиной и брали оттуда золу, чтобы раскрасить лица… А потом кто-то позвонил в дверь. Сестра накинула мамин халат и пошла узнать, кто там… Там был человек в форме. Он сказал нам, что была авария, что нужно позвонить кому-то из взрослых… В общем, мы с сестрой остались одни. Сестра тогда училась в гимназии, она была талантливой пианисткой. Соседи взяли ее к себе, чтобы она продолжала учебу, а меня не смогли. Мне пришлось уехать в Город. У нас там были родственники. Опекунство им не давали по старости, но они приглядывали за мной, иногда забирали на выходные. Умерли оба, в один день, когда мне было шестнадцать. Я пытался найти сестру. Узнал, что она вышла замуж и уехала. А потом, через пару лет, когда детдом для меня кончился, вдруг выяснил, что она вернулась. С дочерью. Нам даже удалось созвониться, и после выпуска я поехал обратно, сюда. Сестра должна была меня встретить, но я приехал раньше и ждал ее на крыльце. Потом решил прогуляться. Дошел до перекрестка. Сестра как раз подъезжала к нему на машине. Увидела меня, узнала… А потом машину занесло и бросило под грузовик. Просто так, на пустом месте, занесло и все. Я сначала ничего не понял. Потом побежал к машине. Сестра увидела меня, я хотел что-то сделать, а она все повторяла – вытащи Сашку, вытащи Сашку. Я вытащил, но помочь уже не смог. Мне потом сказали, что ничего нельзя было сделать, они обе слишком сильно пострадали. Приехала скорая, и все остальные, меня посадили куда-то на обочину, что-то спрашивали, а я ничего не понимал. А потом откуда-то появилась твоя бабушка, сунула мне сигарету и фляжку с коньяком. И увела оттуда.

Похоронами тоже она занималась. И вообще всем. Я только пил. Пока как-то утром она не заставила меня обо всем поговорить. Потом дала мне лопату и корзину с желудями, сказала – копай землю и сажай деревья. Сколько сможешь, пока не упадешь. Я и сажал, до самого вечера. Не знаю почему, но это помогло. Вынырнул. Только в свой старый дом так и не вернулся. Так здесь и живу.

– О боги. – Морган смотрела на Лаэрта, и глаза у нее были огромные. – А я, дура, жалуюсь, что меня в школе обижают.

Лаэрт пожал плечами и поднял к губам чашку, будто спрятался:

– У каждого свое горе. Не надо сравнивать.

Он осторожно подул в чашку, сгоняя к краю воображаемые чаинки, и Морган как-то вдруг разглядела морщины у глаз, густую щетину и жесткие волоски на пальцах рук. И с каким-то непонятным удивлением подумала: эй, а ведь он куда старше меня. И, секунду спустя, удивляясь уже своему запоздалому открытию: ну конечно, старше, он же писатель, и я его помню, он жил здесь, когда я была совсем маленькой, тогда почему же мне казалось…

– Вчера ночью на перекрестке была авария. Ты ведь был там, да?

Лаэрт кивнул.

– Машину занесло. Я вызвал скорую.

Разбитая машина. Женщина и девочка. Еще раз. О боги. Морган потянулась через стол и взяла его за руку. Лаэрт улыбнулся быстрой смущенной улыбкой и наконец посмотрел на нее.

– Слушай… Мне нужно тебе еще кое-что рассказать.

– Моргана, ты занята? – тетя Катя вошла, мазнула взглядом по Лаэрту и обратилась к племяннице. – Мне нужна твоя помощь. Одной мне все не унести.

– Прямо сейчас?

– Да. Машина через минуту уже подъедет.

Морган переместилась в стоячее положение, пробормотала: «Я на минутку» и последовала за теткой. На полу в ее комнате действительно стояли несколько стопок аккуратно перевязанных книг, но девушка не очень удивилась, когда тетя Катя сказала:

– Я смотрю, ты подружилась с нашим соседом.

Морган, как и все рыжеволосые, краснела очень легко. Но сегодня, видимо, щеки взяли выходной и остались своего цвета. Вместо них выступило все лицо, мимически изобразив что-то неопределенное. Тетя Катя хмыкнула. Это был многозначительный хмык.

– Ну, сложно не подружиться с человеком, который знакомится с тобой, одетый в одеяло. – наконец ответила Морган. – Почему он тебе не нравится?

Вместо ответа Морган получила тяжелую пачку книг и покорно понесла их вниз. Когда она вернулась, тетя Катя продолжила разговор:

– Я хочу попросить его съехать. Скоро приедут твои родители, нас здесь будет слишком много.

– Тетя Катя! Почему тебе не нравится Лаэрт?

Тетя Катя подняла еще одну пачку, подумала и поставила ее на место.

– А почему ты называешь его Лаэртом?

– Ну… Его же так зовут, разве нет?

Тетя Катя хихикнула, совсем по девчачьи.

– Это он тебе сказал?

– Нет, я просто нашла его книгу. Или это не его?..

– Его. Лаэрт- это псевдоним. – Она помолчала и добавила – А не нравится он мне потому, что он был здесь, когда пропала твоя бабушка. Они тоже дружили. Мама привела его в дом… И я не верю, что он ничего о ней не знает.

Морган обдумала ее слова. Он собирался ей что-то рассказать… Она уже открыла рот, чтобы сообщить об этом тете, но вместо того схватила сразу две пачки книг и побежала вниз по лестнице. Некая часть ее сознания посмотрела на нее с укором, но Морган постаралась не обращать внимания. Дождь почти перестал, было слышно, как по лужам прошуршала машина и остановилась у крыльца. Девушка открыла дверь, чтобы впустить посетителя, и увидела, как от дома отъезжает велосипед. С Лаэртом, чтоб ему. Вот и поговорили.

Мы полны страхов. Нет, не так, мы переполнены страхами. Страхи вживлены в нашу природу так же, как информация о количестве рук и ног, цвете глаз, вдохах и выдохах. Страхи гонят нас вперед, заставляют меняться, приспосабливаться и приспосабливать. Эволюция? Цивилизация? Примат встал на ноги, потому что боялся неизвестности. Научился строить дома, потому что боялся диких зверей. Научился охотиться и обрабатывать землю, потому что боялся голода. Вырос над собой прежним, стал человеком. И вместе с собой вырастил свои страхи. Дал им имена, а некоторым – лица. Каким-то достались песни, каким-то целые легенды. А каким-то – просто темные уголки разума, куда предпочитают не заглядывать даже вооружившись какими-никакими знаниями.

Страх потерять и страх не найти. Страх умереть и страх жить. Страх показаться не тем, кто ты есть, и оказаться именно тем. Страх поменять и страх поменяться. Страх полюбить и страх не быть любимыми. Страх однажды проснуться и осознать, что все, что было в твоей жизни до этого – не правильно, и страх, что это пробуждение будет последним.

Всю свою историю человек становился человеком, преодолевая. Нам даны страхи, чтобы, побеждая их, мы почувствовали, насколько на самом деле сильны.

По некоторым неписаным законам Вселенной, дурнушки, отдавшись в добрые руки стилистов и парикмахеров, а то и просто подружек, превращаются в невиданных красавиц. Но, видимо, даже у неписаных законов есть заковыристые подпункты, которые позволяют Вселенной вывернуться. Рози, конечно, перестала быть похожа на мокрого котенка. Она стала похожа на котенка, высушенного феном и аккуратно подкрашенного. Возможно, кое-что из этого даже пошло ей на пользу. Жесты стали увереннее, улыбка – чуть менее отсутствующей, а некоторые индивидуумы мужского пола вдруг обнаружили, что у Рози, оказывается, есть ноги. Но в общем и целом…

Когда Морган плюхнулась рядом, Рози вынула изо рта карандаш и прошептала:

– Ну, как? Чувствую себя пародией на Танюху.

– Не волнуйся. Твоя индивидуальность пробьет даже чужую одежду.

– Тогда все в порядке. Спасибо, что расколдовала меня. – произнесла Рози и уткнулась в книгу.

Морган хмыкнула и последовала ее примеру. Она не заметила, как при последних словах напряглась спина сидящей впереди Нелли.

– Морган!

Она обернулась, а вместе с ней Рози и Танюха. Нелли приближалась к ним, как волчица. Подойдя почти в плотную, она произнесла:

– Надо поговорить.

– Хорошо.

Морган неуверенно оглянулась на подруг. Танюха тут же схватила Рози за руку и потащила в сторону, бросив:

– Мы в кафе.

Когда девчонки скрылись из виду, Нелли скрестила руки на груди и решительно уставилась на Морган.

– Толик говорил, ты предлагала свою помощь.

– Да, конечно!

– Тогда помоги. У сестры завтра операция. Если она выдержит, может быть, поправиться. Шансов очень мало.

– Что нужно сделать?

Нелли развела руками:

– А что ты обычно делаешь? Что ты делала, чтобы Танюха встретила этого парня, чтобы Рози стала такой, чтобы… чтобы с меня юбка упала?

– Ничего! Нелли, правда, это все просто дурацкие совпадения, а Рози… Рози верит в колдовство, вот и все. Я ее просто убедила…

Нелли замотала головой.

– Слушай. Одно совпадение – да, может быть. Но три подряд? Так не бывает. Ты что-то можешь. Да, может, ты сама не знаешь, как это получается, но у тебя получается. Попробуй еще разок. Сделай так, чтобы Юлька выжила.

Морган бухнула входной дверью, набрала побольше воздуха и заорала:

– Лаэрт!!!

Раздался грохот, будто кто-то упал с кровати. Лаэрт выскочил из комнаты в одних трусах и ошалело уставился на соседку.

Глаза Морган метали молнии.

– Где она?

– Кто?

– Так, слушай. Я сейчас зверски зла. Я не хочу слышать, что ты не в курсе, что тебя не было дома, что это не твое дело и прочую хрень. Сейчас ты мне просто скажешь, где, черт возьми, моя бабушка. Ну? Где она?

Они молча смотрели друг на друга. Тишина звенела, громче с каждой секундой. И вдруг, внезапно, как выстрел:

– Морган, она умерла.

Вот и все.

Марианна Вайцховски пила кофе и курила. Рядом на диване стоял упакованный рюкзак со всем необходимым: пара смен белья, табак, аптечка, красивое платье, кошелек и документы. Лаэрт сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на нее.

– Вы уверены?

Она кивнула.

– Дети поймут. А Морган… Со временем и она тоже поймет. Ты ей расскажешь. Ей первой, запомни. Когда – решишь сам. Сделаешь?

– Да.

Марианна поставила чашку на стол, положила рядом трубку и поднялась.

– Тогда пойдем.

Лаэрт чуть помедлил.

– С вами все будет в порядке?

Ведьма улыбнулась.

– А то как же!

Лаэрт взял ее рюкзак, открыл перед ней дверь, и они вышли в темноту.

Оранжерея плыла перед глазами. Где-то в цветах озорничал галчонок, давно выздоровевший, но почему-то отказавшийся улетать. Сквозь стекла светило солнце. На улице кто-то смеялся.

Звучала флейта.

Лаэрт остановился на пороге и затих. Звуки прикасались к нему, проходили насквозь через солнечное сплетение и возвращались обратно к Морган. Он чувствовал их, как тонкую, но очень прочную нить, связывающую, сшивающую… Но что за глупости, ведь он знал об этой нити, она была всегда, конечно, ведь Мара просила… Нет, ерунда. Раньше. Все было раньше. Иногда просто невозможно не стать кому-то другом.

Флейта споткнулась и смолкла.

– Плачешь? – спросил Лаэрт.

– Нет. – ответила Морган и вытерла слезы.

– Ясно.

Он сел рядом. Галчонок перелетел с балки на балку и застучал, выклевывая насекомых.

Морган повернула голову и уставилась на Лаэрта.

– Ну, что молчишь? Рассказывай давай.

Лаэрт вздохнул.

– У нее был рак. Она слишком много курила… Это очень поздно обнаружилось. Тогда она решила, что не хочет умирать здесь, на глазах у всех. Не хочет, чтобы ее видели и помнили такой… Она собрала вещи и уехала путешествовать. Легко, как будто в отпуск. Как и все, что делала. Через полгода мне пришло свидетельство о смерти… Я должен был сохранить его, пока ты не повзрослеешь, и отдать тебе. А до тех пор никому ничего не говорить. Она очень тебя любила, Морган.

Морган промолчала. Потом еще раз вытерла слезы и ответила:

– И я ее тоже.

Лаэрт кивнул.

– А ее истории ты когда записал?

– А я-то думаю, почему вдруг Лаэрт?.. Ты нашла книгу.

Теперь кивнула Морган.

– Почти сразу записал, как она уехала. Чтобы сохранились. Вообще, на самом деле, для тебя. Получилось?

– Еще как. Ты талант.

– Спасибо.

– Как тебя зовут?

Сосед поморщился:

– Слушай, пусть лучше будет Лаэрт, а?

– Напоминаю, ты говоришь с девушкой, которую назвали Морганой. Так как?

Он сказал.

– Ты серьезно?

– Боюсь, что да.

Помолчали. Морган подняла голову к потолку, чтобы не выпустить новые слезы, и вопросила:

– Что же мне теперь делать?

– Привет, Нелли. Я хочу попробовать. Только не знаю, как. Наверно, мне нужно прийти в больницу и посмотреть на твою сестру или что-то такое… Ты сможешь это как-то организовать?

Телефонная трубка ненадолго задумалась.

– Да. Смогу. Перезвоню через час.

Морган спрятала телефон и посмотрела на Лаэрта.

– Ну, вот. Теперь мы либо герои, либо идиоты.

– В любом случае, теперь нас двое. Кем бы мы ни оказались.

Стена была огромной и выглядела представительно, как кадиллак. Где-то она заканчивалась, и это «где-то» было отмечено светящимся квадратом – окошком КПП. Возможно, дальше, с другой стороны больницы, стену освещали фонари. Может, в их свете она выглядела не так безнадежно.

– Ты уверена, что здесь нет какого-нибудь видеонаблюдения, или что с той стороны меня не ждет бешеный ротвейлер?

Нелли пожала плечами:

– Да вроде не должен. Нас бы предупредили.

– Не очень-то обнадеживает… – проворчала Морган и примерилась к стене. Она была до неприличия гладкой.

– Ну, по крайней мере, ты уже будешь в больнице. – утешила Танюха.

Морган фыркнула. Потом собралась.

– Так. Я перелезаю и бегу налево, до маленькой двери. И жду там.

– Да, – подтвердила Нелли. – А я звоню медсестре, и она тебя встречает.

– Хорошо. Асмодей, поможешь?

Лаэрт кивнул и подошел к стене, подставляя руки. Девушка взлетела вверх, уцепилась за край и скрылась на той стороне. Через мгновение оттуда донесся шорох кроссовок по песку. Морган ушла.

Стоявшие под стеной переглянулись.

– Асмодей? – переспросила Танюха.

– Угу. А что?

– Нет, решительно ничего.

Морган приземлилась и застыла, пытаясь сориентироваться. Потом рванулась с места, добежала до угла и замедлилась в поисках нужной двери. Дверь нашлась почти сразу. Она выглядела так, как будто ее не открывали лет двести. Морган заставила себя не думать об этом, прислонилась к стене и стала ждать. Наконец, за секунду до полной паники, за дверью что-то зашебуршало. Она открылась без единого скрипа. Морган нырнула внутрь.

Ее встретила очень маленькая женщина с очень длинными волосами, убранными в косы. Почти бегом они добрались до маленькой комнатки, в которой лежал белый медицинский халат и маска.

– Переодевайся и мой руки. – велела женщина. – Быстрее, мне нельзя уходить надолго.

Морган повиновалась. Последовал еще один полубег по коридорам, вверх, вниз, налево, по какой-то лесенке… Морган поняла, что запоминать дорогу бесполезно, и просто шла за медсестрой.

– Было бы куда проще, если бы ты пришла в часы посещений. – пропыхтела женщина – Я бы тебя просто спрятала.

– Мы опоздали. – призналась Морган.

– Да, знаю. Молодец, что вообще пришла.

Девушка покосилась на спутницу.

– Думаете, получится?

Медсестра поджала губы.

– Я не очень верю в такие вещи. Твоя бабушка как-то мне помогла, но это была помощь психолога, а не… – она оборвала фразу и продолжила – Ты молодец, что пошла на это. Теперь, что бы завтра ни произошло, они будут уверены, что сделали все возможное. Тебе сюда.

Они стояли перед ничем не примечательной белой дверью. Морган почувствовала, как мир вокруг становиться ватным. Откуда-то издалека донесся голос медсестры:

– Приборы и провода не трогать. Трубки не трогать. Можешь дотронуться до правой руки, она не в гипсе. Лучший вариант – сидеть на стуле рядом. Все ясно?

– Да.

– Ну иди, девочка моя.

Дверь открылась. Морган медленно вошла в палату. Что теперь? Во всей этой суматохе она как-то не успела об этом подумать. Или просто не верила, что зайдет так далеко? На кровати лежало маленькое, прикрытое простыней существо. Юлька. Морган тихонько опустилась на стул. Осторожно положила ладони на простыню. Закрыла глаза. И стала молиться.

…Потому что настоящую боль можно вылечить, только давая жизнь…

– Доброе утро, Вайцховски!

Нелли в школе не было. Как раз сейчас Юльку оперировали.

Все было как всегда. Кто-то шутил, кто-то смеялся, кто-то пытался учиться. Рози, тщательно причесанная, была прекрасна в своем желтом пиджаке. Морган ничего не замечала. Танюха, которой ночью пришлось уйти домой, накинулась было с расспросами, но Морган отвечала кое-как, и та в конце концов отстала.

– Асмодей-то тебя дождался?

– Конечно.

В середине четвертого урока дверь открылась и в класс вошла Нелли. Бледная и уставшая. Морган вскочила с места и побежала к ней.

– Ну, как?

Нелли медленно улыбнулась.

– Все получилось.

Где-то, в ином времени и пространстве, Марианна Вайцховски отодвинула чашку кофе и приготовилась уходить…

Галчонок высунулся в открытую форточку оранжереи, расправил крылья и полетел…

Асмодей Лаэрт открыл ключом дверь собственного дома и вошел внутрь…

Две девчонки стояли, обнявшись, посреди класса и рыдали в три ручья…

Сашкин секрет

Когда прилетел Сашка, мы с Анечкой сидели на набережной и ели мороженое. Сашка рухнул прямо перед нами, красивый, бледный, в какой-то несуразной рубашке и неизменной кепке. Мы очень испугались.

– Привет, девчонки. Есть конспект по зарубежке? Очень надо.

Мы обе молча уткнулись в сумки, вытащили по тетрадке и протянули ему. Ни одна на него не смотрела. А он сгреб все в охапку, схватился за ветер обожженными на солнце руками и опять улетел.

У Анечки пропал аппетит, а мне вдруг стало холодно. Это все было из-за Сашки.

Просто Сашка – вампир. На самом деле, конечно, только наполовину, мама у него дриада, работает в Ботаническом, а живет в соседней с нашей квартире. Отличная тетка. Это она научила Сашку летать на ветре.

В общем-то, Сашка тоже мог бы стать каким-нибудь древесным духом, и стал бы, если бы не нянечка. Когда он был в детском саду, нянечка кормила его манной кашей. А Сашка кашу не любил и есть не собирался. Тогда нянечка накормила его силой. Сашка очень обиделся и ночью съел нянечку. И стал вампиром.

Поэтому его все боялись. Ну, и еще потому, что иногда Сашка напивался и всех кусал. Нет, не смертельно, чисто так, чуть-чуть. Потом, после укуса, голова немного болит и слабость, но это быстро проходит.

Да, меня он тоже кусал. Но я не обижаюсь, люди, когда напьются, и похуже вещи делают, и не извиняются. А Сашка извинялся. Всегда.

Мы с Анечкой еще посидели, так, для вида, чтобы никто не подумал, что мы испугались, и настроение у нас ухудшилось, и разошлись. Анечка пошла пешком, потому что жила здесь же, на Ваське, а я нырнула в автобус, потому что не умела летать на ветре.

Вечером пришла Катька. У нее были грустные искорки в глазах и горький шоколад в сумочке. Она пила чай и задумчиво листала Мисиму.

У Катьки болела дочка, а муж был далеко, в плавании, и его номер говорил чужим электронным голосом «Абонент временно…» Катька грустила. Она приходила к нему во сны за улыбками и к нам, по-соседски, за сказками. Мы с матерью собирали для нее все, что у нас были, складывали в большой пакет и добавляли воздушные шарики, чтобы было не так тяжело нести. Но этого было мало, и Катька все равно грустила.

Уходя, она столкнулась с Сашкой. Он стоял на лестнице и курил, и Катька задела его дверью.

– Извини. – Сказала она и испугалась.

– Ничего. – Ответил Сашка, но Катька уже бежала вниз по лестнице, и ее каблучки цокали очень тоскливо.

А утром в универе Катька улыбалась. С дочкой осталась бабушка, и она, наконец, пришла на занятия. В руках у нее был оранжевый бумажный журавлик.

– Вот, нашла сегодня в дверях. Думала, опять счета, а оказался вот этот…

На крыльях журавлика было криво нацарапано «Не грусти!»

А потом пришла Оля, у которой украли сумку, и она тоже улыбалась. У нее был синий журавлик. А у Иришки (она потеряла очки) – фиолетовый. Зеленый был у Жан-Поля. Он просто скучал по дому. Когда пришел Сергей Викторович и начал лекцию, все сразу поняла что у него – белый журавлик, так хорошо он улыбался. И всем отчего-то было очень легко.

Только Сашка сказал, что забыл наши конспекты, и нырнул на заднюю парту. Он тоже улыбнулся, но клыки все испортили.

Как-то раз Сашка покусал незнакомую девушку. Не потому, что выпил, а потому, что заболел, а лекарства ему не помогали. У вампиров же все не как у людей. А девушка на следующее утро защищала диплом, и защитила его на четыре, потому что у нее кружилась голова и поднялась температура.

Сашке было очень стыдно. Он принес ей букет цветов, но цветы сразу завяли. Потому что Сашка – вампир.

После занятий мы вчетвером отправились к Наташе. Она недавно стала мамой и очень звала в гости, а мы – это Клякса, Марина с Егором и я. Мы выбрали самый большой торт и пришли.

Наташа сияла.

– Смотрите! – сказала она с порога – Под дверью нашла.

На столе стояла целая корзина с журавликами. И у всех на крыльях было написано «Поздравляю!»

У Наташи мы просидели до самого вечера. А вечером я пошла к Сашке. То есть мне очень не хотелось и было страшно, но завтра ждал зачет, а готовиться было не по чему.

Дверь открыла тетя Света, Сашкина мама.

– Ой, как хорошо, что ты зашла! У меня все кипит, а надо срочно на почту слетать, пока не закрылась. Посидишь?

– Посижу. А…

– А Сашка где-то носится. Конспект твой у него в комнате на столе. Я скоро!

Тетя Света накинула пальто и выпрыгнула в окно, прямо в ветер. А я убавила огонь под кастрюлями и пошла в Сашкину комнату. Очень не хотелось, но Сашка мог сегодня не вернуться, а конспект…

В комнате были журавлики. На полу, на кровати, на столе, на книжных полках, даже на потолке. Красивые, разноцветные, большие и маленькие, не законченные, смятые, под бумажными обрезками…

– Привет – сказал Сашка. Он стоял на пороге и смотрел на меня, а мне стало стыдно.

– Я хотела конспект забрать… – сказала я.

– Ага. – Сашка вытащил из-под журавликов тетрадку, протянул мне и вдруг произнес – Есть поверье, что если сделаешь тысячу журавликов, твое желание исполнится. Только у меня не получается. Я все раздариваю и сбиваюсь со счета.

А я взяла тетрадку и почему-то спросила:

– Хочешь, я тебе помогу? Это же ничего, если тебе помогут?

Зачет мы с Сашкой не сдали. Но это все ерунда, потому что утром в Сашкиной комнате была ровно тысяча журавликов, а последние десять получились из конспекта. И Сашку я больше не боялась. Ни капельки. Потому что глупо бояться человека, который верит в тысячу журавликов. Даже если он вампир.

Камера движется

Камера движется снизу вверх, кадр пляшет солнечным зайчиком на ботинках, бежит по столу, ныряет в кофе. Голос за кадром:

– Знаешь, иногда мне кажется, что весь этот мир построен специально для того, чтобы в нем умирать. Будто люди приходят сюда только за этим. Как на глупые светские вечеринки. Приходят, отмечаются, дескать, вот они мы, мы здесь были, а потом бегут домой, или на свидание, или в библиотеку, в общем, туда, где им хорошо.

Кадр бежит по длинным белым пальцам, чуть задерживается на кольцах, взлетает по рукаву. На рукаве медленно ползет вверх гусеница-землемер. Рукав принадлежит темноволосой смуглой девушке (Еве). Она сидит вполоборота к камере и рассеяно слушает говорящего. Его пока не видно, но у него глубокий, сочный голос.

– Смерть – наша конечная точка. Венец всему и все такое. Не выполнение предназначения, не исполнение мечты – просто смерть. Некоторые вот умирают сразу после рождения. А некоторые ведут настолько скотский образ жизни, и умирают в таком состоянии личности, что даже мысль о предназначении выглядит смешно. Зачем они были? Выходит, для того и были, чтобы умереть. А мы зачем?

– Может,чтобы просто быть?

Камера перелетает с девушки на ее собеседника (Николая). У него лицо светского теоретика, клубного Базарова. Он удивлен тем, что его перебили. Девушка продолжает:

– Из всего, что ты говорил, мне понравилось только одно – что за всем этим есть место, где нам хорошо.

Молодой человек усмехается:

– То, что я говорю, не должно нравиться, это…

И вот еще что. Если сравнивать все это с глупой вечеринкой. Ведь кто-то же нас сюда позвал. Кто-то хотел, чтобы мы пришли, кому-то мы нужны. Извини, что перебила.

Николай закуривает сам и прикуривает Еве, кадр цепляется за нее. Она ищет в мобильнике чей-то номер, какое-то время смотрит на него, потом нажимает «набрать» и медленно подносит телефон к уху. У нее странное выражение лица, одновременно суровое и смущенное.

– Кому ты звонишь? – спрашивает Николай.

Ева бросает в его сторону короткий взгляд и сбрасывает вызов.

– Не важно. Не дозвонилась.

Камера отходит назад, и становится видно, что они сидят за столиком кафе. Оператор пятится сквозь зал, кадр постепенно расширяется, захватывает часть помещения, окутывает соседние столики, люди за ними замирают, камера пролетает сквозь окно. Мы видим, что на стекле капли дождя, а на улице – осень. Камера летит дальше, где-то на уровне пятого этажа, и казенный голос на фоне повторяет: «Абонент временно недоступен… недоступен… недоступен…»

Камера проносится над парком, там на спинке скамейки сидит светловолосый молодой человек в яркой осенней куртке (Сергей). Он курит. Не смотря на дождь, он не промок.

Камера зависает над ним и резко падает вниз, останавливается на уровне сидения скамейки. В кадре – красные кеды с приставшим осенним листом. Голос за кадром:

– Если бы меня снимали на камеру, это было бы в черно-белом цвете. (Из кадра медленно уходит цвет, далее сцены с ним черно-белые). Как в старом, давно забытом кино. Ты помнишь, что когда-то что-то смотрел, но не можешь вспомнить сюжет, актеров, название… Я и есть такое кино.

Камера поднимается выше и отходит чуть назад, так что человек виден целиком. Он гасит сигарету о спинку скамейки, выкидывает бычок в урну и какое-то время оглядывает парк, возможно, в поисках знакомых лиц. Камера дает крупный план. У сидящего довольно резкий профиль, на скуле – свежий порез от бритвы. Он молод, у него живое лицо, однако сейчас мимика очень скудна, как бывает с очень усталыми людьми.

Сергей достает мобильник, перебирает номера. Рисунок на дисплее не четкий, слишком светлый, такой, что невозможно разобрать.

– Чушь какая-то. (Хлопает по телефону, но толку никакого). Кажется, я схожу с ума… Сколько я уже здесь? Не помню ничего. Нужно идти… Куда идти? Не важно. В конце концов, не сидеть же здесь вечно.

Камера проплывает по парку, выхватывает из дождя людей. У всех одинаково пустые, безразличные лица. Никто не улыбается.

– Что это с ними? Неужели это все дождь? Лица как будто мертвые, никаких эмоций. Так и хочется помахать у них перед глазами рукой «Эй! Есть здесь кто-нибудь?» Интересно, неужели и я такой же?

Камера идет следом за человеком (Сергеем), обгоняет его, в кадре – следы ботинок на мокром песке. Кадр упирается в большую лужу. Мелькают детские руки, опускающие на воду бумажный кораблик. Камера видит девочку в дождевике, она что-то напевает себе под нос. Сергей останавливается напротив нее. Девочка поднимает глаза. Сергей улыбается, девочка широко улыбается в ответ. Крик из парка:

– Наташа! Домой пора!

Улыбка исчезает. Девочка подхватывает кораблик и убегает на голос. Сергей смотрит ей вслед, потом садится и дотрагивается до воды. Голос за кадром:

– Дети… Вот у детей нормальные лица, живые, открытые. Они еще не научились прятаться, не решили, что это нужно. Или не так. У них еще есть это право – не прятаться, быть настоящими. Всегда быть настоящими, в любой ситуации, с любыми людьми, а не только в своей маленькой компании. А мы это право уже потеряли. Когда? Почему? И что мы получили взамен? Наверно, это глупо, такие мысли. Глупо, но не неправильно. (Поднимается,идет по парку) Да… Когда я встретил Катьку на улице, случайно, она куда-то бежала, я ее с трудом узнал. Мы виделись всего-то пару секунд, но я до конца понял, что это Катька, только когда она посмотрела на меня и улыбнулась. До этого у нее было такое же точно лицо, как вот у них. Робот. (Выходит на набережную) И это Катька, нормальный, не зашоренный человек. Получается, что мы настоящие, до конца настоящие, только тогда, когда просыпаемся по утрам. Не от будильника, а сами по себе. В первые секунды, когда еще не вспоминаем, какой сегодня день и что собирались делать. Вот тогда мы – это мы, те самые, которые есть за всеми повседневными масками. (Камера видит проходящих мимо людей. У всех одинаковые черные зонтики) А каким ты просыпаешься? А ты? (Камера следит за прохожими, лица – крупным планом, кадр плывет, перемещается на стену дома. Номер и название улицы расплываются так, что не разобрать.) Интересно… (Сергей дотрагивается до стены, смотрит на свою руку, потом вверх, на номер) Значит, я все-таки схожу с ума. Слава богу.

Камера отходит назад, Сергей смотрит вверх, мимо проходят люди с черными зонтиками, все уплывает, уплывает, уходит в нерезкость…

Оператор спотыкается, камера ныряет в небо, потом, кадром по стене, сползает вниз, и снизу, с мокрого асфальта, высвечивает сидящего на подоконнике человека (Макс). Подоконник на внешней стороне окна, над ним – козырек с эмблемой какого-то кафе, человек спрятался под ним от дождя. Изображение практически монохромное, цвета есть, но приглушены. У Макса в руках бутылка пива и сигарета. Он коротко, но неопрятно подстрижен, одет в наглухо застегнутую кожаную куртку и светлые джинсы. Он смотрит прямо перед собой. Камера выпрямляется и какое-то время изучает его лицо, потом поворачивается вслед за его взглядом.

Посреди тротуара стоит нищий сумасшедший старик. Он держит в руках куций, поломанный зонтик, который выглядит так же, как его владелец. С зонтика капает вода. Голос за кадром:

– Жалкий город. Грязный и жалкий. (Камера поворачивается к группе подростков, стоящих под аркой. Они тычут в старика пальцами, пародируют его, смеются) Жестокий. Хотя при чем здесь город? Люди. Город – просто декорация. А вот люди дерьмо. Может, это и есть человеческая сущность? (Камера возвращается к Максу. Его взгляд становится рассеянным, он погружен в свои мысли) Если люди могут так себя вести, позволяют так с собой обращаться, да еще и умудряются как-то жить в этой грязи, может, это их естественная среда? Иначе почему? Когда человек рождается, он доверчив, настроен на позитив, ему все интересно. А потом он обрастает цинизмом. Становится сволочью. Учится причинять боль. Получать удовольствие от чужой боли и унижения. Почему? Или зачем?

А ты-то сам, ты зачем этому учишься? Просто тебе тоже больно, вот почему. Вот и все.

(Взгляд снова становится заинтересованным. Камера переходит на нищего. Рядом с ним девушка, она меняется с ним зонтами, складывает его зонт и выбрасывает в урну. Нищий наконец двигается с места и шаркающими шагами идет по улице, очень медленно. Девушка ныряет под козырек к Максу)

– Привет!

– Привет.

Макс напряжен, как человек, которому помешали. Он не настроен общаться. Девушка, напротив, излучает оптимизм и живость.

– Меня зовут Алиса.

Макс молчит. Девушка ждет какое-то время, потом продолжает:

– Наверно, это глупо, но когда я тебя увидела, у тебя было точно такое же выражение лица, как у меня. Я подумала, может, мы думали об одном и том же?

– Вряд ли.

Девушка опять выдерживает паузу, потом говорит, уже менее живо:

– Я думала о том, что нас прежде всего нужно учить любить и прощать, а всему остальному мы научимся сами.

Макс продолжает молчать, но в его позе что-то меняется. Из-за туч выглядывает солнце, дождь ослабевает, но не прекращается.

– Ладно. – говорит девушка – Извини.

Делает шаг в сторону. Макс окликает ее:

– Алиса! (Она останавливается) Смотри!

Камера пролетает по направлению его руки мимо девушки. Там, недалеко от прежнего места, нищий складывает зонтик, раскидывает руки и подставляет лицо дождю и солнцу. Он улыбается. Камера поднимается выше, кружит над улицей, внизу смотрят друг на друга Алиса и Макс. Камера летит, летит дальше, фокус цепляется за карниз, на котором сидят голуби, их перья проносятся совсем рядом с объективом, и камера ныряет в окно.

За столом, заваленным книгами и тетрадями, сидит мужчина лет пятидесяти в толстых очках и что-то вычитывает, водя пальцем по строчкам. Не смотря на светлое время суток, рядом с ним на столе горит лампа. Голос за кадром:

– Я выхожу, да главы мне любезной губителя встречу,

Гектора! Смерть же принять готов я, когда ни рассудят

Здесь мне назначить ее всемогущий Кронион и боги!

Смерти не мог избежать ни Геракл, из мужей величайший,

Как ни любезен он был громоносному Зевсу Крониду;

Мощного рок одолел и вражда непреклонная Геры.

(Снимает очки, трет глаза)

Смерть… Нам всегда кажется, что впереди у нас – вечность. И те, кто рядом с нами, тоже вечны. Они не могут исчезнуть. С ними ничего не может случиться. Мы просто не допускаем этой мысли.

(Перекладывает тетради, на столе под стеклом видны старые фотографии. На них – улыбающиеся дети. Рядом – самодельные открытки, записки, номера телефонов, грамоты)

Мы забываем позвонить, переносим встречи, но это не так страшно. Страшно, что мы редко говорим друг другу, как мы друг другу дороги. Как мы ценим друг друга. У нас всегда находится время, чтобы посмотреть телевизор, или задержаться на работе. А вот позвонить другу детства, с которым не виделись несколько лет, и сказать ему: «Ты знаешь, я очень рад, что ты есть в моей жизни» – на это у нас времени не находится. Мы почему-то не можем заставить себя выражать наши чувства, не считаем это уместным и правильным. Боимся показывать свою любовь близким людям. Мы говорим – потом, встретимся в другой раз, созвонимся через неделю, есть еще времечко. А потом вдруг оказывается, что уже поздно. Некому звонить. Ты опоздал.

(Выходит из комнаты, идет на кухню, ставит чайник)

И вот тогда на тебя наваливается все. Все невысказанные слова, отмененные встречи, неотвеченные письма, упущенные моменты – все это. И осознание того, что ты больше никогда не сможешь это наверстать и исправить. И чем больше этот груз, тем тяжелее тебе себя простить.

(Мужчина берет чашку, садиться за стол, ждет, пока закипит чайник. Смотрит на огонь. В кухню заходит коротко стриженая девушка (Наташа))

– Привет, пап!

– Привет. Ты сегодня рано.

– Последнюю лекцию отменили. Препод заболел. Как твои исследования?

– Да-а… Все так же.

Девушка наливает ему чай. Камера следит, как заварка смешивается с кипятком, потом перелетает на лицо мужчины. Он говорит:

– Я не могу ничем заниматься, с тех пор как…

– Я знаю. Я тоже. (Девушка садиться напротив, смотрит на свои руки) Не могу поверить. Все время кажется, что вот сейчас дверь откроется, и…

Мужчина тоже смотрит на ее руки. Она теребит кольцо, не нервно, меланхолично. Мужчина говорит:

– Мы ведь не говорили об этом.

Девушка кивает. У нее звонит телефон.

– Да, привет, Алиса. Слушай, извини, у меня сегодня никак не получится. Нет, просто хочу сегодня вечером побыть дома. Все в порядке. Ага. Ну, давай, до завтра, всем привет!

Кладет трубку, смотрит на отца:

– Давай поговорим. И… я тут нашла тот фильм, помнишь, он говорил, что мы должны посмотреть его все вместе… Давай посмотрим?

Мужчина подвигает к себе кружку и делает глоток. Он молчит, но в его лице что-то меняется, оно становится мягче. Камера пятится от кухни через коридор и сквозь входную дверь, сбегает по лестнице вниз, пролетает над дворами и опускается на детской площадке. На качелях сидит Ева. В руках у нее желтый кленовый лист. Она смотрит наверх и говорит:

– Вот ты говоришь, что нужно отпускать людей. А может быть, люди не хотят, чтобы их отпускали. Может быть, они наоборот хотят, чтобы за них держались, писали, звонили им, приглашали? И никогда не забывали? Просто… у них нет возможности об этом сказать.

Камера перелетает на ее собеседника (Андрей). У него открытое, умное лицо и вязаный цветной шарф. Он стоит перед качелями и смотрит на девушку.

– А как ты тогда узнаешь, хотят они этого или нет?

– Не знаю. Может быть… почувствую.

– Откуда ты знаешь, что почувствуешь правильно?

Она пожимает плечами. Теперь у нее в руках телефон, она выбирает из телефонной книги номер, нажимает «набрать» и подносит телефон к уху. Через какое-то время сбрасывает звонок и убирает телефон в карман. Андрей ни о чем не спрашивает, просто смотрит на нее. Она объясняет:

– У меня умер друг. Очень неожиданно, никто даже не предполагал… Я ему до сих пор звоню, потому что… Мне кажется, я могу дозвониться. Однажды он просто возьмет трубку, как будто ничего не случилось. Это глупо, да?

– Не знаю. Но если бы я вдруг умер, мне хотелось бы, чтобы мне кто-нибудь звонил и верил, что я отвечу.

Ева медленно улыбается. Андрей протягивает ей руку:

– Пойдем?

Камера видит, как она берет его за руку, у них одинаковые вязаные перчатки, у него – серые, у нее – красные, они уходят с площадки, фокус на их соединенных руках. Камера отходит чуть назад, потом медленно поворачивается, и из кадра уходит цвет, постепенно. На качелях в углу площадки сидит Сергей и смотрит вверх. Камера теряет резкость и уходит в черноту.

Женский голос поет:

– Ай ты спи, да спи-поспи,

Чадо мое светлое,

Глазенушки баски

Закрывай серыя.

Наряжала Зима

Кружевами белыма,

Заспевала Зима

Вьюгами-мелями…

(Постепенно в кадре проступают кленовые листья, сквозь которые светит солнце. Картинка монохромная)

– Ты не плачь, ой ты не плачь,

Дитятко мое малое,

Не извеку зима,

Мало сроку стало ей…

( В кадре – лицо Сергея, оно обращено вверх, глаза закрыты)

– Уж идет Весна,

Девка шалая,

Где коса легла,

Там проталина.

Сергей открывает глаза и какое-то время смотрит вверх. Голос за кадром:

– Я что-то должен был сделать. Кажется, с кем-то встретиться… Или позвонить… Не помню. Или у кого-то день рождения, и мне нужно прийти? Уже не важно.

(Садится поудобнее, отталкивается ногами. Качель раскачивается)

– Интересно, почему я это сказал? Почему не важно? Может, я уже опоздал?

(Останавливает качели, смотрит прямо перед собой)

– Или я умер? Да нет, это уже бред. Я все вижу, все чувствую, сквозь стены не прохожу. Как там было – я мыслю, значит, я существую. Просто со мной что-то не так. Надо подождать, пока это пройдет. Должно же оно пройти. Надо переждать…

Закуривает, откидывается на качелях, смотрит вверх. Потом закрывает глаза и медленно выпускает дым.

Женские ладони осторожно обхватывают его голову, останавливаются на висках. Камера перелетает на девушку в больничном халате, накинутом на свитер.

– Привет. – говорит она.

Сергей открывает глаза:

– Привет. Мы знакомы?

– Нет.

Он смотрит на нее, его лицо крупным планом. Он говорит:

– Интересно…

– Я твоя медсестра.

Сергей оживляется:

– Медсестра? Значит, я болен?

– Не совсем.

– Тогда зачем медсестра?

– Иногда медсестра нужна, чтобы просто не оставаться в одиночестве. Чтобы рядом кто-то был. Бывают такие моменты, когда нужен кто-то рядом, понимаешь?

– Нет. То есть, я понимаю, но сейчас это звучит очень странно. В этот конкретный момент.

Медсестра какое-то время молчит, они смотрят друг на друга. Потом она говорит:

– А ты не чувствуешь себя странно? В последнее время?

– Да.

Медсестра садится на соседние качели, поворачивается к нему:

– Расскажи.

Он говорит, не глядя на нее, в руках вертит мобильный:

– Люди выглядят одинаково. Места… Не могу вспомнить. Иду куда-то, но не помню ни дороги, ни откуда пришел. Помню, что был здесь, но не помню, что это за место и где оно. Не могу прочесть названия улиц, номера домов, телефонные номера. И вспомнить тоже не могу. Все кажется серым… Кажется, я здесь уже целую вечность.

– Как ты думаешь, что с тобой?

В кадре медсестра. У нее лицо человека, который вынужден приносить плохие новости. Виден только ее профиль.

– Не знаю. Я читал о чем-то подобном, при инсультах, но думал, что мне еще рановато. Может, я головой ударился или меня ударили… Слушай, если ты знаешь, что со мной, просто скажи. Я уже устал гадать.

Медсестра не отвечает, просто смотрит на него. Под ее взглядом его лицо меняется, каменеет, на нем появляется страх, понимание:

– Нет!

Он вскакивает с качелей:

– Этого не может быть! Это глупость, бред! Это шутка! Меня чем-то накачали, да? Эй, уже не смешно! Где вы все? Выходите, хватит! Не смешно!

Кадр на медсестре. Она молчит, смотрит на него, по щекам текут перемешанные с тушью слезы. Камера взлетает, вертится, вертится, все сливается, исчезает в вихре… Камера замирает. В кадре – большое облако. Голос Сергея: – Я могу что-то изменить?

Голос медсестры: – Нет. (Пауза) Я не знаю…

По облаку пробегает рябь, становится понятно, что это – большая лужа. По луже пробегают дети, видны только их ноги. Отражение в воде разбивается брызгами, когда вода успокаивается, видно отражение Алисы. Она смотрит вслед детям. Голос за кадром:

– Мгновения счастья… Мгновения… Сотни религий и вероучений обещают нам просветление, вечную жизнь, абсолютную истину… Следуй правильным путем, и ты обретешь то, что заслуживаешь.

(Алиса идет по дороге, камера идет вслед за ней)

Ты следуешь – и обретаешь. Свою, индивидуальную истину, свое, индивидуальное просветление, подходящее под степень твоего личного мазохизма. Потому что идешь своим, индивидуальным путем. Не похожим ни на какой другой путь. А абсолютная истина, которую тебе обещают… Это мгновение. Вот это, конкретное, мгновение, и то, что в это мгновение ты жив. Ты существуешь. Со всем своим багажом мечтаний, потерь, идей, чувств – ты здесь. А дальше – твой выбор. И ты каждое мгновение выбираешь, что тебе делать с этим существованием.

Камера заходит за ней в подъезд, поднимается по лестнице на третий этаж, входит в квартиру. Алиса расстегивает пальто, улыбается своему отражению в зеркале и говорит:

– С днем рождения!

В дверь звонят, начинают приходить гости, с гитарами, цветами, шампанским, все галдят, смеются, громкая музыка. Здесь все действующие лица, кроме медсестры и Сергея, и еще неизвестные люди. Камера скользит по лицам, по рукам, по бокалам, потом как будто отходит и наблюдает комнату со стороны. В кадре – профиль Евы. Она стоит с бокалом в руке и смотрит, как веселятся все остальные. К ней подходит Андрей:

– Все в порядке?

– Да, да, все хорошо, просто еще не переключилась.

– Твой друг, про которого ты говорила. Он должен был здесь быть, да?

Ева кивает. Андрей говорит:

– Повеселись и за него тоже.

– Обязательно.

Андрей уходит к остальным. Голос Евы за кадром:

– Иногда что-то кажется настолько ужасным, настолько неправильным, что ты не веришь, что это происходит по настоящему. Тебе кажется, что это какой-то розыгрыш, или ошибка, и вот сейчас все опомнятся и все исправят.

(В кадре Сергей и медсестра, они идут по набережной и о чем-то разговаривают)

Бывают моменты, когда это чувство становится настолько сильным, что кажется, ты можешь протянуть руку, крикнуть «Стоп» и отмотать все обратно.

(В кадре – Ева с бокалом, она смотрит в окно, камера показывает панораму крыш.

Голос медсестры: – Ты должен отпустить все это. Тогда ты сможешь идти дальше.

Голос Сергея: – Но я не могу. Не хочу отпускать!

В кадре – Ева с бокалом у окна, взгляд с улицы)

Голос Евы:

– И потом, когда жизнь вернется на то место, с которого все не заладилось…

(В кадре – Сергей, он уходит один, медсестра смотрит ему вслед)

… ты можешь вырезать кусок и отснять его заново.

(В кадре – Ева. Она подносит к уху мобильник)

Ты можешь переиграть все как надо.

(Гудки. В кадре – Сергей. У него звонит телефон. Он останавливается, смотрит на дисплей (номера не разобрать) и подносит телефон к уху.)

В трубке – шум праздника и голос Евы:

– Серега! Ну где тебя носит? Все уже собрались, тебя ждем.

– Я уже иду.

Он улыбается, камера кружит вокруг него, в кадр возвращается цвет, не приглушенный, а в полную силу. Сергей смеется, прохожие, яркие и разные, оборачиваются на него, улыбаются и идут дальше, камера взмывает ввысь, в синее небо, в облака, улетает из города, слышен смех, смех, смех…

Снято!

Море

И было море.

Море дышало, то медленно, медитативно, древне, то часто и прерывисто, будто только что взбежало на высокий холм.

На холме была деревушка. Она лежала, вытянувшись на щедрой земле, и на одном ее боку стояли хижины, а на другом цвели и колосились поля. А руки деревушка тянула к морю. И в руках ее были лодки.

Каждое утро мужчины деревни спускались к воде, и деревня раскрывала пальцы, отпуская лодки на волю. Покидая берег, мужчины пели. Они дарили морю музыку своих голосов, а море дарило им рыбу. Каждое утро они улыбались друг другу.

Женщины тоже знали море. Для них оно было другим. По вечерам они спускались с холма и благодарили море за то, что оно вернуло мужчин домой, уберегло их от непогоды и дурных мыслей. Женщины пели морю свои песни, нежнее, протяжнее.

Для мужчин море было товарищем, для женщин – великой матерью.

А еще женщины пели ветру. И он был ласковым и мягким, как шелк, и был капризным и дерзким, как мальчишка, и был яростным, как пощечина. Женщины пели ему колыбельные, и ветер затихал, замолкал, засыпал.

Но бывало так, что лодки оставались на берегу, а окна прятались за ставни. И музыка голосов уходила внутрь, в хижины, в сердца. Все знали, что бесполезно петь, когда ветер становится гневом. Гневом моря.

Гнев хватал море за горло и швырял на сжатые кулаки берега, в пену разбивая волны. Он таскал его по скалам, он вонзал в него корабли, заставлял глотать крики и страх. И море подчинялось. Оно не могло противиться своему гневу.

Когда гнев отступал, на берегу оставались полосы водорослей, будто вырванные волосы русалок, с изломанными диадемами ракушек и камней. Тогда дети выбегали на притихший берег и собирали отвергнутые морем сокровища. Русалочьи волосы превращались в костры, осколки диадем – в браслеты и ожерелья.

А взрослые выходили на берег собирать обломки. Обломки кораблей.

И так было сотни лет. Море и люди жили друг возле друга, сами по себе и вместе.

А потом пришла беда.

В этот год земля была старой, ее тело отцвело и затвердело бесплодными морщинами. Ее усталость заполнила поля, спустилась к родникам и передалась морю. Рыба ушла из привычных мест. Деревне грозил голод.

Мужчины, женщины и дети собрались на берегу. Мужчины знали, что их лодки беззащитны перед открытым морем. А женщины знали, что будут ждать их весь день и всю ночь, и еще столько, сколько нужно, чтобы дождаться. Дети просто верили, что все будет хорошо. Поэтому мужчины опустили в лодки сети, а лодки – в море, оттолкнулись от берега и поплыли вперед и немного вверх. Туда, где море становилось небом.

Уходя в море, они пели, и музыка их голосов отражалась от воды и поднималась вверх, туда, где лежала усталая земля их деревни. Они уходили на весь день и на всю ночь, и еще на столько, сколько нужно, чтобы вернуться с честью.

Воздух в деревне отяжелел и застыл, и песни женщин звучали гулко и отчаянно. Когда, наконец, пришел вечер, женщины укутались каждая в свою темноту и сели у окон. Их глаза видели деревенский сумрак, а сердца были в море. И не было на небе звезды, что горела бы ярче, чем их любовь.

А потом пришла ночь. И вместе с ней пришел гнев. Гнев моря.

Рассвет застал деревню в молчании. Женщины выводили на пастбище коров, пекли хлеб и чинили сети. И ни одна из них не выпустила ни слова. К вечеру, когда молчание стало невыносимо тяжелым, женщины спустились вниз, чтобы бросить его в море. Они стояли на берегу и смотрели вперед и немного вверх. Туда, где море становилось небом. Они не могли петь.

И тогда запело море.

«Ах…» вздыхал женский голос моря. «Шшш…», вторил ему мужской. Оба голоса вдыхали полные легкие и поднимали свою музыку ввысь. Когда она достигла вершины холма, того, где лежала усталая земля деревни, море заискрилось. В каждой его волне переливались крошечные зеленоватые звездочки, будто слезы на молчаливых щеках женщин. И женщины знали, что это искрилась и сияла любовь моря.

А потом, сначала тихо, и громче, и в полную силу, в песню моря вплелись голоса мужчин. Вслед за голосами медленно, и быстрее, и совсем рядом выплывали лодки. Они вернулись домой с честью.

Прошло время, и правда проросла сквозь него, чтобы стать легендой. На берегу моря, там, где была деревушка, разлегся город. На груди он держал бетонные дома и гостиницы, по бокам его неслись автомобили и поезда, а руки город тянул к морю. И у моря был рыбный завод. Круглосуточно от завода и к заводу носились корабли, их жадные сети загребали рыбу, водоросли и ракушки, и часть улова уходила в другие города, часть оставалась здесь, а часть возвращалась в море. Мелкая, бесполезная. Мертвая.

Мужчины на кораблях не знали песен. Они уходили и возвращались молча, и женщины не встречали их на берегу. Женщины тоже разучились петь. Им нечего было дарить морю.

Большие корабли не боялись гнева моря, они скользили взад-вперед, тяжело, упорно, глухо, оставляя в воде надрезы, сочащиеся пеной. А у самого берега, тонкая, как слюна, плавала пленка мазута. Сюда уже давно никто не приходил.

Поэтому никто не заметил, что у моря пропал голос. Сначала затих слабый женский, а потом стерся и грубоватый мужской. Море расчесывало водоросли, гладило борта кораблей, вытачивало скалы. И в его волнах каталось, разрастаясь, молчание. Когда оно стало настолько тяжелым, что его невозможно было вынести, море бросилось на берег, чтобы отдать его земле.

Молчание впиталось в песок, под асфальтом поднялось на холм, и выше, выше… Когда оно достигло города, из моря исчезло сияние. Будто кто-то медленно, по одной, задул все искры в волнах. И вместе с последней искрой что-то угасло в самом городе. Город на мгновение замер. Только на мгновение.

Но люди поняли, что это умерла любовь моря.

Сначала на берег вышли старики. У них уже не было неотложных дел, и они еще помнили осколки легенды. По слову, по образу они собирали разбросанные в памяти слова песен. Сплетая вместе ослабевшую музыку своих голосов, они посылали ее вперед и немного вверх. Вслед за стариками, к песням и навстречу собственному любопытству, на берег потянулись дети. Их глаза видели безнадежную ночь, а сердца ждали чудес. Они собирали выброшенные морем водоросли, в темноте похожие на вырванные русалочьи волосы, и складывали из них костры. Костры рассыпались по берегу бисеринками света, а вокруг них, как мотыльки, собирались люди. Они сбрасывали заботы на границе города, кутались в общую, одну на всех, темноту, и ныряли в звуки забытых песен. Море слышало их голоса, но у него не было сил сиять.

И тогда засияли сердца. Медленно, от человека к человеку, через взгляды, через прикосновения, через песни, капли света разлетались по берегу. И море знало, что это светилась и переливалась любовь. Любовь людей.

Когда сияние достигло последнего сердца, а музыка голосов взлетела к самым звездам, море запело. Сначала тихо, и громче, громче, сначала женский, потом мужской, оба голоса взлетели ввысь, набирая силу.

Ахххх, вздыхал женский голос. Шшшш, вторил ему мужской. Море оживало. Сияли сердца. Сияли волны.

Люди и море заново учились любить друг друга.

Content

Дарья Эпштейн
Сказки города

Звезда рок-н-ролла

Таисия

Теодор

Динкин день рождения

Платяной шкаф

Проклятое место

Дождь

Ведьма

Сашкин секрет

Море