Damn short stories 2

Меджиктекс

Иваныч сидел на скамейке и задумчиво прихлебывал ледяной квас. Вообще, сейчас он предпочел бы что-нибудь покрепче, но правило не пить во время работы, ставшее за годы рефлексом, в последний миг сдернуло его руку с бутылки.

И теперь он сидел в парке и думал. Эх, надо бы кому-нибудь обо всем рассказать… или сразу сдаться в дурку, и не мучиться? А может, это у него глюки от запаха краски? Должны ж они хоть раз за тридцать лет появиться?..

Вдруг на его скамейку плюхнулась девушка. Совсем молоденькая. И разрыдалась. Будь Иваныч чуть поэтичнее, он подумал бы, что она превратилась в живой фонтан слез. Но Иваныч был суровым маляром и отцом трех дочерей, поэтому он немного подождал и полез в карман за бумажными салфетками.

— На, доча. У тебя тушь потекла…

Девушка благодарно кивнула, смяла салфетки в огромный ком и зарылась в него лицом. Иваныч ждал. Вот из-за кома показался один глаз. Покрасневший, но красивый. Глаз покосился в сторону Иваныча.

— Кваса хочешь? — спросил Иваныч. — У меня тут и стаканчик есть…

— Угу, — донеслось из-за кома.

Девушка вытерла лицо и выбросила салфетки в урну. Потом лихо залпом выпила стакан кваса. Иваныч невольно восхитился.

— Спасибо, — сказала она. — Мне уже лучше.

— Случилось-то что?

Девушка вздохнула:

— Экзамен провалила…

— О-о-о… — сочувственно протянул Иваныч. — Что, билет попался сложный?

— Да нет, не то чтобы… — возразила девушка. — Я его в общем знала…

— А что ж? Занервничала?

— Да нет, просто… — она оценивающе взглянула на Иваныча. — Вы мне не поверите.

Иваныч вспомнил свой вчерашний день и усмехнулся:

— Сегодня я могу поверить во все.

Девушка замялась.

— Мне подсказала парта. Понимаете?

— Парта… то есть, на ней были ответы?

— Нет, она мне их сказала! Шепотом!

Иваныч заморгал. Девушка всхлипнула.

— Ну вот, я же говорила… вы не поверите.

— Да нет, что ты! Ты даже не представляешь, насколько я тебе верю. И что, плохо подсказала?

— Неправильно! — девушка топнула каблучком. — И знаете, я ведь знала правильный ответ! Но тут взяла и поверила… она же парта… давно там стоит, все слышит… — закончила она как-то неуверенно.

— Действительно. Я бы тоже ей поверил, — согласился Иваныч — А тебя не удивило, что парта разговаривает?

— Нуууу… — девушка пожала плечами. — Это же экзамен. Там такие нервы, что тебя уже ничто не удивляет… И подсказку ты готов принять откуда угодно…

— Даааа… — протянул Иваныч. Он задумчиво уставился в пространство — Делаааа… Я бы ее за такое сжег.

Девушка подозрительно покосилась на Иваныча:

— Вы правда мне верите? С вами что, тоже мебель разговаривала?

— Нет, стены… — задумчиво ответил Иваныч. — Только они не говорили. Они смеялись.

Девушка поперхнулась квасом:

— Как это?!

— Да вот… Понимаешь, я маляром работаю. Тридцать лет уже. С разными бригадами. То дачу покрасить, то стены и потолок в квартире, то еще что… по-разному. Я, знаешь, профессионал…

Он задумчиво замолчал. Девушка нетерпеливо кашлянула.

— Ну, так вот взяли мы заказ на ремонт. Там хозяин сам краску выбирал. Оттенок ему больно понравился… Мэджиктекс болотная, особая. Я такой еще не работал, это молодая компания-производитель, но краска хорошая, ложится шикарно, расход небольшой, дешевая… Да… Ну так вот, нанес я ее первым слоем и оставил на высыхание. А вчера пришел класть второй… И только валиком по стене провел, как она засмеялась. Я сначала не понял. Подумал, соседи хохочут. Продолжаю красить, а она как задрожит, как завизжит, ну прямо баба в истерике… Весь слой трещинами пошел… Я валик бросил и сбежал.

— Они что, щекотки боятся?

— Угу. Мне потом хозяева звонили. Ругались, что все в трещинах и не прокрашено… Я им говорю — да вы сами попробуйте! Или погладьте вашу стену… Больше не звонят. Видать, попробовали…

Девушка хихикнула. Потом посерьезнела.

— Что же это такое, как думаете? Может, мы проходим через другое измерение? Или комета пролетает? Я читала про такое…

Иваныч не успел ответить. Под ним захохотало.

— Дурачье, — сказала скамейка.

Иваныч и девушка вскочили на ноги.

— Название Мэджиктекс вам ни о чем не говорит? Лаки и краски, дешевые и удобные… цвета идеальные… Разве же такое вообще бывает в реальности, а?

— А вы… — начала девушка дрожащим голосом.

— И я! — отрезала скамейка. — Уже три месяца как разумна. Лучше б не красили, чесслово… Слушать вас, людишек… тьфу!

Она развернулась и уползла в гущу кустов.

— Теперь понятно, почему скамейки в парках так неудобно стоят, — нервно хихикнула девушка.

Иваныч почесал щетину.

— Слушай, давай-ка наведаемся на эту фабрику. Мне есть, что им сказать…

Они стояли посреди поля, внезапно — в толпе таких же возмущенных людей, и смотрели, как фабрика, вытащив из-под фундамента ножки, улепетывает прочь. Следом за ней, нелепо подпрыгивая, бежали склады. От фабрики отделилась тень, пару раз взмахнула крыльями и приземлилась перед толпой. Толпа застыла от страха.

— Добрый день, — произнес дракон. — Я ответственный менеджер отдела продаж. Прошу прощения за наши здания, они… несколько пугливы. Мы их красили экспериментальным составом, и…

Он немного смутился, потом обвел толпу дружелюбным взглядом.

— Полагаю, у вас претензии по качеству нашей продукции. Вы можете высказать их мне или отправить на наш е-мейл, он указан на наших банках. Итак?

Толпа зашуршала.

— Не-не, никаких претензий!

— Отличная краска, че.

— И дешевая!

По щеке дракона скатилась благодарная слеза.

— Правда? Мы так старались вписаться в современный мир! Ваши отзывы для нас… ох! — дракон высморкался в крыло — простите! Это очень важно.

Толпа оторопело переглянулась.

— Ну… честно говоря, есть пара идеек… по улучшению качества.

— Заснул?

— Конечно, а как же!

Иваныч заглянул в кроватку к внуку. Потолок над его головой нежно и успокаивающе переливался звездами. Стены тихонько напевали колыбельную.

— Все, спасибо, — прошептала старшая дочь Иваныча. — Теперь тишину.

Пение прекратилось. Стало приятно тихо.

— Отличная краска, пап.

— А то ж, — отозвался старший консультант по качеству Меджиктекс. — Лучшая.

Качели

Вот и все. Эйнар постарел. Правда, что с возрастом мозг усыхает и превращается всего лишь в автомат по обслуживанию тела. Эйнар написал двадцать шесть книг, получил целый шкаф наград, читал лекции в университетах, а теперь — поглядите-ка на это немое чудовище с иссохшим, атрофированным воображением!

В свои восемьдесят он не мог выжать из себя ни строчки.

Эйнар погладил корешки книг на полке. Они были теплыми и пыльными. Теплыми от солнца, которое прокралось в кабинет в обход тяжелых штор, и пыльными от уныния.

Уныние. Вот то мерзкое, липкое, тягучее слово, которое, даже не будучи произнесенным, разлилось по дому и затопило его по самую крышу. Оно пахло грязной посудой, наскоро приготовленным комковатым завтраком и безвозвратным счастливым прошлым.

Жуткое слово, когда тебе восемьдесят и у тебя осталось не так много будущего.

Эйнар сел за стол и взял ручку. Раньше этого было достаточно, чтобы в голове распахнулся сундук с сокровищами. Диалоги, смешные словечки, подсмотренные сценки и наблюдения сверкали и переливались, ожидая, пока он соберет их в правильном порядке и переплавит во что-то большее.

Сейчас сокровища заменила все та же пыль. Серая, пустая, без малейшей искры. Эйнар знал, что если вглядываться в нее слишком долго, она породит убийцу — жалость к себе.

Рано или поздно этот убийца приходит ко всем старикам. И если старик недостаточно силен, чтобы одолеть его, убийца делает свое дело. Методично и быстро.

Эйнар пока еще мог ему сопротивляться. Пока еще…

В дверь требовательно позвонили. Эйнар встряхнулся. Ну конечно же, качели! Как же он забыл!

Месяц назад он заказал садовые качели для внучки. Его дочь уже много лет жила во Франции, а летом приезжала с внучкой на две недели, погостить. В этот раз все в последний момент отменилось — у малышки начался отит.

А он забыл позвонить в магазин и отказаться от качелей.

И вот теперь Эйнар стоял в дверях и объяснял все это молодому парню в комбинезоне и красной кепке. Парень вздохнул. Он уже успел вытащить части качелей из грузовичка, и вот предстояло пихать их обратно, звонить диспетчеру, оформлять отказ… Монстр уныния заползал в его душу, заливая глаза тусклой серостью. Парень вытянул шею, пытаясь разглядеть за домом сад.

— А хорошо бы они смотрелись, — сказал он, и сквозь уныние прорвалась надежда. — Может, все-таки оставите?

Эйнар вгляделся в него. Уныние шевелилось в нем, тянуло липкие щупальца и издевательски хихикало. Оно мечтало проглотить парня, как проглотило весь эйнаров дом. Конечно, с ним оно бы не победило так безвозвратно — грузчик был молод и полон сил. Он бы вскоре стряхнул его, как грязь, и оно бы шлепнулось под колеса его юной, стремительной жизни. Но на какое-то время оно все же одержало бы верх. На какое-то время его мир стал бы пыльным, тусклым и комковатым.

"Ну уж нет, серая гадина. Ты не получишь его."

Эйнар расправил плечи, как перед боем.

— Пожалуй, оставлю, — сказал он, и парень встрепенулся.

Уныние в его глазах зашипело и поползло прочь. Старик нанес еще один удар:

— Поставьте их в том месте сада, которое сочтете самым красивым.

Парень ухмыльнулся и козырнул. Его лицо приобрело сосредоточенное и вместе с тем добродушное выражение. Такое выделяет людей, которые делают то, что им по душе.

Эйнар готов был поклясться, что слышал предсмертный писк монстра. С видом генерала-победителя он сопроводил свою армию в сад.

Эйнар стоял рядом с парнем, пока тот работал. Дом с задернутыми шторами мрачно дышал ему в спину. Там все еще жила серость и пыль, но здесь, в саду, она отступала перед молодостью и энергией. Здесь Эйнар был в безопасности.

— Готово! — сказал парень. — Попробуете?

Эйнар взглянул на него. Нет, не шутит. Действительно предлагает ему, восьмидесятилетнему старику, испытать качели. А раз так…

Эйнар осторожно сел на качели и оттолкнулся. Вперед-назад, мягко, как в детстве, и никакого скрипа. Волшебство.

— Ну, как?

— Замечательно.

Парень улыбнулся еще шире. Эйнар заметил, что у него курносый нос и веснушки.

— Помочь вам встать? — участливо предложил грузчик.

— Нет… нет, спасибо. Я еще посижу.

… Вперед-назад, и чуть сильнее, так, что теперь уже вверх-вниз! Эйнар вытянул ноги в тапках и полетел вверх, почти до самого неба. Как же он раскачался! Аж ветер в ушах! Он рассмеялся, зажмурился и подставил лицо солнцу. Из глубины его памяти выбрался десятилетний чумазый мальчишка — брат — и встал рядом с качелями.

— Эйнар! Дай покататься!

Ветер принес запах яблочного пирога. Память снова расступилась, и вот в окне мамино лицо.

— Мальчики! Обедать!

Папа в тени дерева вытащил изо рта трубку:

— Эйнар! Ты перевернешься, слышишь?

Но Эйнар летит вперед, и тапки слетают с ног, а он хохочет…

Жил-был на свете мальчик, и было ему восемь лет, но все думали, что ему восемьдесят, и сам он думал, что ему восемьдесят, пока добрый волшебник не построил в саду качели. И тогда…

— Привет, Лизонька. Это дедушка. Как твое ушко? Хочешь, я расскажу тебе сказку, чтобы быстрей прошло? Да, Лизонька, новую сказку, совсем как раньше.

Конкурс

Зима. Ночь. Лес. По сугробам пробиралась хрупкая девушка в тяжелом тулупе. В руках она держала пустую корзину. Вот девушка остановилась, вздохнула, и попыталась согреть дыханием окоченевшие без рукавиц пальцы. Ей это почти удалось.

Где-то неподалеку завыли волки. Слишком неподалеку. Она огляделась. Окружающий пейзаж напоминал бутерброд с темнотой: сверху подсвеченные луной облака, посередине — черный и непроглядный лес, и в самом низу — снег, почти такой же, как облака. Девушка знала этот лес всю свою жизнь, но сейчас понятия не имела, где находится.

Вдруг… Она прислушалась. По лесу пролетел какой-то странный звук. И еще раз. И снова.

Кто-то играл на укулеле.

"Люди!" — подумала она и побежала на звук.

Вот впереди замелькало пламя — костерок, и до девушки донеслись красивые мужские голоса:

— Гори, гори ясно, чтобы не погасло…

Она выскочила из-за деревьев.

— Добры молодцы, позвольте у вашего костра…

Девушка поперхнулась и застыла.

У костра сидели драконы. В лапах у них были укулеле. На шеях — гавайские венки. Правда, учитывая погоду, цветы в венках были искусственные.

Драконы переглянулись.

— Ты же говорил, что тут никто не ходит! — укоризненно сказал первый.

— Так и есть! Это самая чаща! Я же не мог знать, что тут ночью бродит девочка… с корзиной… синенькая такая… Ну что ты там стоишь, подходи скорее к огню! Смотреть на тебя холодно.

Девушка отлипла от сугроба и медленно подошла.

— Чаю хочешь? С бергамотом, вкусный. — предложил третий дракон.

— А вы меня не съедите? — поинтересовалась девушка.

Драконы расхохотались. Один из них сунул ей в руки дымящуюся кружку, другой подвинул ей бревнышко. Она села.

— Ты как в лесу-то оказалась?

— Да вот… мачеха у меня…

— Выгнала, что ли? — понимающе протянул второй дракон.

— Да нет, я сама… понимаете, она хорошая, правда. И папа ее любит. Но у них недавно дети родились… четверняшки. Капризные, ужас! И не спят никогда. Крик, шум, пеленки поменять, бутылочку дать, на руки взять, песенку спеть… И так круглые сутки. И я сбежала. Схватила корзину, сказала, что за подснежниками, а потом заблудилась… и вот…

— Даааа, — протянули три дракона — дела…

— А ты, значит, петь умеешь? — воодушевился первый дракон.

— Умею! Мне говорили, что у меня идеальный слух и богатый диапазон! Я даже на местном празднике выступала, в прошлом году. — сказала девушка.

— Ну-ка, давай-ка, спой нам, — попросил второй. — Over the rainbow знаешь?

Девушка кивнула. Дракон заиграл.

Через три минуты музыка стихла. Драконы потрясенно молчали.

— Эммм, — сказал первый дракон. — Как вы думаете, а если…

— Без вариантов. Судья не допустит.

— Да мы же потом сотрем ей память! К тому же это такой голос, а здесь ее кто слышит, в этой дыре?..

— Решено?

— Решено!

— Да о чем вы говорите?! — воскликнула девушка.

Драконы переглянулись и уставились на нее. Вид у них был смущенный.

— Ну, понимаешь… мы молодой бэнд. Играем гавайскую музыку… И сейчас летим на Гавайи, на слет творческой молодежи. Там будет конкурс исполнителей, очень престижный. И мы собираемся выиграть. Но тут такое дело… эммм… а почему у тебя рот открыт?

Девушка захлопнула челюсть:

— Ничего, продолжайте.

— Так вот… наш вокалист не смог поехать. У него там… дела семейные. И вместо него Джонни, — второй дракон кивнул — но у Джонни голос слабоват. Он больше по бэк-вокалу. Вот если бы ты согласилась полететь с нами…

— На Гавайи? На драконах? Чтобы петь?

— Ну… эммм… да…

— Я только купальник захвачу.

Девушка стояла на сцене, и ее осыпало цветами. Над пляжем гремели аплодисменты.

Первый дракон ткнул локтем второго:

— Ну что, сойдет со сцены, и стираем память? Возьмем стандартные воспоминания, что по пьяни села не в тот самолет…

Второй дракон покачал головой:

— Нет, сейчас это уже не сработает… Да и посмотри, какая она счастливая! Пусть уж лучше помнит…

— И что, обратно ее везти? В деревню? В глушь?

— Ну нет, — пробормотал третий дракон. — Я слышал про одного продюсера. Он хорош, ну, для человека. Слетаем к нему поболтать?

… а цветы летели на сцену…

Русалка

— … так вот и получилось, — Ванек рассказывал, а его загорелые босые ступни бодро шлепали по тропе. — Никто не знал, где она. Поэтому не спасли.

Любка всхлипнула. Конечно, ей уже рассказывали эту историю, как только она приехала в деревню. Ванек же был ее соседом, и был, ну… немножко дурачком. Вот все и объясняли, почему. Но одно дело — слушать дядьку Сережу или тетю Надю, и совсем другое — идти рядом с двенадцатилетним мальчишкой, который сам все пережил и говорил просто, не смягчая и не оглядываясь на ее возраст.

Любке было десять. Она еще не умела сочувствовать словами, поэтому разрыдалась.

— Да ты чего ревешь-то? — удивился Ванек.

— Плохо тебе… — выдавила Любка сквозь слезы. — Без мамы…

— Да с чего ты взяла, что я без мамы?

— Так ведь… она же утонула…

Ванек вздохнул. Он остановился, вытащил из кармана брюк грязный ком — носовой платок — и протянул его Любке.

— Ну, да, было дело, — сказал он бодро. — Но это же еще не все. Ты не реви, мы почти пришли. Ты только не будь, как все, ладно?

Любка на всякий случай кивнула и вытерла лицо. Тропинка под ними вильнула, выгнулась и превратилась в крохотный пляжик у реки. Здесь никого не было.

— Вот тут она утонула, — сказал Ванек.

Он подошел к воде и позвал:

— Маам! Я пришел!

Любка вздрогнула.

И река вздрогнула. В брызгах и волнах появилась бледная простоволосая женщина в белой рубахе. Она подплыла на мелководье и села, не выходя на берег. Ванек вошел в воду, и женщина обняла его за загорелую шею.

— Привет, мам!

— Привет, — сказала женщина. — Подругу привел?

Она взглянула на Любку и улыбнулась.

— Привел. Это Любка, соседка наша. Ну, я рассказывал. Любка! Да подойди, не дрейфь!

Девочка опасливо приблизилась. От женщины пахло тиной.

— Вы привидение? — спросила она шепотом.

Женщина рассмеялась. Смех у нее был хороший.

— Нет, я русалка. Ну, знаешь, как в сказках. Только настоящая.

— Ух ты, — сказала Любка. — А как это?

Она пожала плечами:

— Сама не знаю. Так уж получилось. Я живу в воде, на берег выйти не могу. Зато плаваю везде, где хочу.

— И в море?

— И даже в океане. Прошлой зимой была в Индии. Познакомилась с Сарасвати, это такая речная богиня. Подружились, переписываемся иногда. Знаешь, письмами в бутылках. Правда, она говорит, это не экологично, нужно другой способ придумать… Кстати! Вань, это тебе от нее.

В руках у женщины появилась большая раковина, очень красивая.

— Спасибо! — обрадовался мальчик. — Будет в коллекцию. А я тебе шоколадку принес. С изюмом.

… - Мы взрослым не рассказываем, они странные. — говорил Ванек на обратном пути. — Перепугаются еще, священника вызовут, или вообще поймают и в цирк продадут. Ну, мои, конечно, знают. И баба Ира знает, она нормальная. И Вовка тоже. Теперь и ты знаешь. Только не рассказывай. Хотя, тебе все равно не поверят. Сейчас в такое мало верят.

— Дурачки, — сказала Любка и захихикала.

— Немножко. — подтвердил Ванек.

Яблонька

— Да спили ты ее уже, дед Вано! Рухнет ведь однажды на провода, всю деревню без электричества оставишь!

Петр знал, что это бесполезно. Что двоюродный дед, как всегда, беззубо и беззащитно улыбнется, разведет руками и скажет, шепеляво и ласково "Шпилю, Петенька. Шпи-лю…". И старая яблонька простоит еще год. А потом все повторится. Он знал, что, по-хорошему, надо бы ему самому взяться за пилу, вжихнуть разок по стволу, да и убрать с глаз долой это корявое недоразумение. Так было бы правильно, да вот незадача — дед Вано прикипел к яблоньке, как к родной.

Деду было хорошо за восемьдесят, а может, и за девяносто. Никто в деревне уже не помнил его молодым. Всю жизнь дед Вано прожил бобылем, вот в этом самом доме на краю деревни. Дом был старый, но крепкий, и готов был простоять еще сотню лет. Когда-то вокруг него был целый сад — яблони, сливы, груши. Красивые и щедрые, по осени они опускали тяжелые от плодов ветки аж до самой земли, на радость малышне. Петр помнил, как однажды, лет в пять, решил собрать яблоки в корзину, и как упругая ветка, едва освободившись от тяжести, вырвалась из его слабого кулачка и больно стегнула по щеке.

Тогда в подвале дома стоял деревянный пресс, и бабушка с мамой выжимали сок и ставили золотой, как солнце, сидр…

Сейчас пресс совсем рассохся за ненадобностью. А от всего сада осталась одна яблоня, да и та — пустоцвет.

Но цвела она знатно. На кривых и узловатых, словно искореженных артритом, ветвях вдруг раскрывались тонкие шелковые лепестки. Цветы были крупные, пронзительно белые, и издали яблоня казалась пустившим корни облаком.

Или старухой, вновь примерившей старое подвенечное платье и вспомнившей себя девушкой…

Именно этой красотой и оправдывался Петр. Не признаваться же самому себе, что он, здоровенный мужик с уже проглядывающей сединой, пасует перед крохотным полупрозрачным стариком и этой его беззащитной улыбкой.

Дед Вано ходил к яблоне каждое утро. Умывался, завтракал, прихорашивался и медленно, шаг за шагом, полз в конец сада, опираясь на резную палку. Здесь, прямо под яблоней, у него была скамеечка. Он садился, опирался спиной о мшистый ствол, и минут двадцать сидел так, с закрытыми глазами. Потом вставал и шел обратно. Как-то, еще маленьким, Петр пытался выяснить, почему дед Вано это делает. Тот пожал плечами, хмыкнул и ответил: "Да вот… гуляю." Тогда Петр от него отстал, а спрашивать снова спустя тридцать лет казалось как-то неловко. Поэтому все шло по-прежнему. Яблоня оставалась на месте, рискуя при сильном ветре рухнуть и оборвать провода, а дед Вано каждое утро ее навещал.

Петр вздохнул. Он поглядел, как тонкие и чуткие пальцы старика касаются готовых распуститься бутонов, почти бессознательно погладил мшистую морщинистую кору и ушел в дом. Завтра должны были приехать жена с дочерью, а за ними — его мать, племянница деда Вано. У Петра было много дел.

Тем утром дед Вано встал рано, даже раньше обычного. Солнце только-только поднималось, и в саду плескался сонный с ночи туман. Старик выбрался на крыльцо, тихо, чтобы никого не будить, умылся из бочки дождевой водой, и потопал в сад.

Яблоня расцвела. Ее пьянящий аромат просачивался в утренний холодок, и от него становилось чуть теплее. Дед Вано широко улыбнулся. Он дошаркал до своей скамеечки, но, прежде чем сесть, протянул руку и погладил цветочную невестину фату.

— Настасьюшка, — прошептал дед Вано, сел на скамейку, прислонился к стволу и закрыл глаза.

Нашла его петрова жена. Старик все еще улыбался. Он ушел счастливым.

На похороны Петр и его мать собрали всех в старом деревенском доме. Приехала даже Аксинья, самая младшая сестра деда Вано. Она уже много лет жила с детьми и внуками в Италии, и найти ее смогли почти что чудом, через бывших соседей. Аксинья привезла с собой фотоальбом.

— Вот, гляди, — говорила она Петру, показывая на нечеткий черно-белый снимок. — Это твоя бабушка, это я, а это Ваня. А это, гляди — его невеста…

Петр всмотрелся. Девушка на снимке была тоненькой, болезненной и очень красивой. Она стояла в саду, вернее, в том месте, которое потом станет садом. В руках у нее был саженец.

— Настасья ее звали, — рассказывала Аксинья. — Мы очень дружили, хоть она и была меня старше. Это я их с Ваней познакомила. Они тут же друг в друга влюбились. Ходили за ручку, целовались, когда никто не видел. Он цветы ей дарил, всегда очень красивые… Они ждали, когда ей восемнадцать исполниться, чтобы пожениться. Но не сложилось. Вот тут, видишь, где они в саду… уже видно, что она больна. Но мы тогда еще не знали… никто не знал. Когда узнали, конечно, страшно было. Но никто не хотел верить, что она умрет. Говорили, молодой организм, справится… Она тоже верила. А еще у нее свое суеверие было. Они с Ваней яблоньку вместе посадили, только яблонька та оказалась слабая, хилая, плохо приживалась. Так Настасья уж с ней возилась! Как с ребенком. Как будто верила, что если яблоньку выходит, сама вылечится. А потом, как-то утром… там ее и нашли, возле этой яблоньки. Кровь горлом пошла, и все. Тогда еще такое лечить плохо умели… Ваня очень переживал. Поклялся, прямо там, у яблони, что никогда не женится… Все его, конечно, жалели, успокаивали, думали, потом встретит кого, одумается — он ведь красавец был, и молодец парень… Но он таки остался холостяком. Тоже привычку завел к яблоне ходить… И вот веришь, яблоня со смертью Настасьюшки в рост пошла. Будто та, умирая, отдала ей всю свою силу, всю свою стойкость. Или сама яблоней стала, так тоже говорили… Цвела она красиво, как белое облачко. Только яблок на ней никогда не было. Да и с чего бы? Настасья же только невестой побывала, женой и матерью не довелось…

Аксинья взглянула на Петра и усмехнулась:

— Да ты не слушай меня, это я по-старушечьи, от нервов, сказки тебе рассказываю…

Петр мотнул головой, будто проснулся.

— Пойдемте-ка, Аксинья Пална, прогуляемся.

Они сидели на скамейке под яблоней и молчали. Толстые шмели деловито ныряли в цветки, воздух жужжал и пах весной.

— Вот вы где, — сказала петрова жена.

Она выбралась из сада и примостилась рядом, на край скамейки.

— Хороша! — протянула она, глядя на яблоню. — Но спилить ее надо. Как отцветет. А то мало ли… на провода рухнет.

— Не рухнет! — рявкнул Петр. И добавил, чуть тише. — Пускай еще годик постоит.

— И правда, — сказала женщина и прислонилась к стволу. — Пускай.

Черная книга

Полная луна зловеще выплыла из-за туч. В ночной тиши заухал филин. Наступила полночь.

Бельфегор (в миру — Федор) поправил капюшон своей черной мантии, нервно облизал губы и разгладил страницы древней книги заклинаний. Он жутко волновался.

Книгу Бельфегор нашел случайно, в подвале заброшенной лесной хижины. Текст был рукописным, на таинственном и ныне забытом языке, и сопровождался картинками, больше похожими на иллюстрации в меню придорожной шавермы, когда у хозяина сломался принтер.

Пять лет ушло на расшифровку. Еще два года — на поиск правильного места. И вот, наконец…

Бельфегор зажег свечу, взмахнул рукой и произнес длинную и загадочную фразу. Из книги повалил дым, что-то эффектно полыхнуло, и перед магом предстал когтистый демон.

Демон потянулся, сладко зевнул, и вытащил откуда-то вощеную дощечку и стилос.

— Давненько вас не было! — изрекла зубастая пасть. — Итак, бараньи ребрышки в пивном соусе, пирог с клюквой и кувшин светлого эля, как обычно. Все верно, или хотите что-то добавить?

Демон поднял взгляд и посмотрел на оторопевшего Бельфегора сквозь редеющий дым. На морде отразилось изумление.

— О, простите! Вы новенький. Тогда начнем с начала — что будете заказывать?

— Ээээ, — проблеял Бельфегор, в этот момент больше напоминавший Федора. — Мээээ…

Демон вздохнул и бодро отрапортовал:

— В нашем меню имеются блюда из настоящего и прошлого из любой страны, государства, общины, племенного сообщества и прочее. Время доставки — пять минут. Принимается оплата кровью, душами, услугами и наличными. Желаете ознакомиться с полным меню?

— Но… но… но! — Федор взорвался — Это же древняя магия! Очень сильная! Ты должен повиноваться мне и творить зло во имя меня!

— А. - демон потер нос. — Это мой брат. Нас часто путают. Он из другой книги, она была уничтожена… какой сейчас год?.. девятьсот лет назад. Извини.

Федор стащил с головы капюшон и вцепился себе в волосы.

— Семь лет… семь лет… такое мощное заклинание…

— Да-да, великий маг… как же его… а, да не важно! — демон махнул лапой — Так вот, он трудился над этим заклятьем десять лет. Страшный был обжора, надо сказать. Дергал меня круглые сутки.

Федор сфокусировался на демоне. В невидящий взгляд прокрались искорки любопытства.

— Но зачем?

— Как — зачем? А ты представляешь, чем питались тысячу лет назад? Как трудно было найти хорошо прожаренный стейк или пиво без плесени или спорыньи? Про здоровое питание я вообще молчу!

— Но я думал, магов древности не волновали такие низменные вещи. Они стремились к знаниям, могуществу, мировому господству…

— Что, на голодный желудок?!

Федор вздохнул. В животе у него заурчало.

— Видимо, нет… — ответил он мрачно. — Ладно. Раз такое дело, тащи пиццу и пиво. И присоединяйся. Не люблю пить в одиночестве.

Сеть закусочных "Каптам Мунди" открылась через месяц. Два года ушло на то, чтобы захватить страну, пять лет — чтобы захватить мир.

Изрядно поседевший Федор поправил лацкан своего черного пиджака и нервно облизал губы. Он волновался.

— Вот, — сказал демон и поставил жирную подпись под документом. — Домик теперь твой. Бассейн с подогревом, патио, времена года переключаются по желанию, и никакого запаха серы. Как умрешь, сразу въедешь. А за бизнесом я пригляжу, не переживай. И за дочкой твоей. И за внуками и правнуками.

— Спасибо, — сказал Федор. На глаза ему навернулись слезы.

— О чем речь, партнер! — демон махнул лапкой — Бизнес — это вам не черная магия. Это дело серьезное…

Питомец

— Ну баааа!

— Нет, мы его не оставим.

— Ну бааа…

Толстый мальчик в огромных очках хлюпнул носом и решительно прижал к груди панамку. В панамке кто-то шевельнулся и пискнул.

Бабушка вздохнула. Она оглядела крошечную кухоньку своей хрущевки, полную хрупких и дорогих ее сердцу вещичек.

— Ты не представляешь, как быстро они растут. Это сейчас он миленький, с мягкими ушками и хвостиком. А к концу лета вымахает в огромную зверюгу, и куда мы тогда его денем?

— Не вымахает! — мрачно возразил мальчик.

— Откуда ты знаешь? Ты даже не знаешь, какой он породы. К тому же, у меня кошка…

Бабушка кивнула под табурет. Там лежала норвежская лесная и внимательно прислушивалась к писку.

— Муська умная. Она его не обидит, — возразил мальчик.

— А он ее?

Мальчик насупился.

— Ты пойми, — сказала бабушка. — Мы просто не сможем сделать так, чтобы ему у нас было хорошо. У нас мало места, зимой — холодно, подходяший корм сложно достать. Мы просто не можем его оставить.

— Обратно я его не понесу! — заупрямился мальчик.

— Ладно, обратно не надо, — согласилась бабушка. — Давай его кому-нибудь отдадим, кто о нем позаботится.

— В зоопарк не отдам! Ему там будет плохо!

Бабушка задумчиво потерла длинный нос. На плите засвистел чайник, и она, не глядя, выключила конфорку.

— Согласна, в зоопарк не надо. Но ведь есть другие места. Ты же сам знаешь. Такие, где его примут. Ну, скажи мне, что сейчас будет самым правильным?

— Лечь спать, — вздохнул мальчик.

Он положил кепку на колени. Из нее высунулась острая чешуйчатая мордочка и зубасто зевнула.

— Именно. А там увидишь, куда его пристроить. И, Морфей, пожалуйста, не таскай больше зверей из чужих кошмаров…

Рождество лорда Диглби

Вьюга швыряла снег по равнине щедрыми горстями. Декабрь, этот художник-модернист, творил шедевр, и его холстом был весь Мидлтон и еще немного моря, которое пока сопротивлялось и до пены шипело на холод и непогоду.

На самом краю земли, между небом и морем, стоял древний замок. В зимнем сумраке он выглядел величественно и даже таинственно, с его острыми башнями, зубчатыми стенами и флюгером в виде герба рода Диглби. В замке горело одно-единственное окно, и его свет на фоне темных стен казался то ли маяком, то ли никогда не спящим желтым глазом, в зависимости от того, насколько романтическим было настроение смотрящего, и какие именно романы стояли у него на полке.

Но стоило вам приблизиться к замку и вглядеться в него повнимательнее, вы замечали, что он в довольно-таки прискорбном состоянии. Кладка местами обвалилась, подъездная аллея давно не ремонтировалась, и брусчатка, которой она когда-то была вымощена, почти полностью перекочевала в сады местных жителей. Вместо нее тут же появились ямы и рытвины, которые был бессилен скрыть даже снегопад.

Глядя на все это, вы начинали смутно догадываться, почему во всем огромном замке жило всего одно окно.

А теперь заглянем в него.

За окном — малая гостиная лорда Диглби. Здесь тепло, потому что топится камин, и светло, потому что по углам гостиной стоят красивые латунные торшеры с золотистыми ткаными абажурами. С потолка свисает огромная электрическая люстра, хрустальная, но абсолютно мертвая. Пять лет назад она вспыхнула последний раз, за этим последовало короткое замыкание, оставившее весь замок без света, и с тех пор люстра не работала, а лорд Диглби удовлетворился более скромным освещением.

Впрочем, света было достаточно, чтобы читать. И лорд Диглби, крепкий старик девяносто шести лет, сидел в одном из двух кресел у камина и задумчиво читал “Мидлтон Таймс”.

Второе кресло занимал призрак пра-пра-прадеда лорда Диглби. И он тоже читал “Мидлтон Таймс”. Газета располагалась на специальном пюпитре, и, когда требовалось перевернуть страницу, призрак дул на нее с мастерством, которое оттачивалось столетиями.

Эти двое были последним, что осталось от древнего рода Диглби.

Вот старик хмыкнул и зашелестел страницами, устраивая газету удобнее. Для призрака это был знак, что пора отвлечься от чтения и начать слушать.

- “Праздничный рождественский бал Мидлтона в этом году будет проходить в Барнеби-холле. Мистер и миссис Барнеби приглашают всех желающих собраться на площади перед их особняком, где будут организованы шатры, столы и угощения. Чтобы попасть на бал в сам особняк, нужно приобрести билет в женском благотворительном обществе Мидлтона. Торопитесь, билетов не так много, а бал, согласно нашим источникам, будет великолепным!” — процитировал лорд Диглби. — Что вы думаете об этом, сэр?

Призрак задумчиво пожевал губами.

— Что ж, в наше время попасть на бал, просто купив билет, было невозможно. Нужно было еще и родиться в правильной семье. А это… я полагаю, это будет очень весело.

— Да… — лорд Диглби опустил газету на плед, прикрывавший его колени. — Наверняка так оно и будет. И это очень хорошо. У людей должны быть моменты чистого счастья…

Призрак вгляделся в лицо потомка. Тот смотрел на язычки пламени, вытанцовывающие в камине — идеальный фон, чтобы видеть свои воспоминания.

— Я помню, каким было рождество здесь, в Диглби. Все было украшено свечами, остролистом и омелой…

— В бальном зале стояла огромная ель, — подхватил призрак. — И ее наряжали с четырех стремянок…

— На галерее играл оркестр, помните? Духовые, струнные, а как-то раз даже привезли электрический орган и ровно в полночь исполнили на нем рождественский гимн… Вы помните это?

— Разумеется, сэр, я это помню! А какая была кухня! Если бы я не стал призраком сразу же после смерти, эти ароматы подняли бы меня из могилы.

— О, да! И пунш! Помните ли вы пунш?

— О, пунш!

— Да… — лорд Диглби вздохнул. Его оживившееся было лицо снова стало строгим и непроницаемым лицом английского джентльмена. — Как жаль, что все это кончилось. Сейчас мы не можем позволить себе такое Рождество. А если бы могли, не осталось никого, кто мог бы прийти на наш праздник. Иногда я жалею, что настолько стар, что пережил всех своих друзей. Впрочем, это ненадолго…

Лорд снова потянулся за газетой. Его лицо скрылось за строками о результатах скачек и прогнозами на следующий заезд.

Спустя какое-то время призрак кашлянул. Лорд Диглби перестал читать и приготовился слушать.

— Дорогой сэр, — начал призрак смущенно. — Мы с вами вспоминали, каким было Рождество. Вы упомянули, что нам некого пригласить, но… Не сочтете ли вы за дерзость, если я приглашу на праздник своих друзей и товарищей по клубу? Это “Общество Британской нежити”, очень уважаемые джентльмены… и леди, конечно. Мы стараемся идти в ногу со временем.

Лорд Диглби выпрямился в кресле.

— Но… простите мой вопрос, но разве нежить отмечает Рождество?

Призрак окончательно смутился.

— Официально, конечно, нет. Мы никогда такого не делали. Но это не значит, что мы этого не хотим. Так что вы скажете?

Если бы вы прожили в Мидлтоне хотя бы последние десять лет и привыкли бы к свету единственного окна замка так же, как привыкают к часам на руке или к ручке собственной входной двери, вы бы смогли оценить смятение местных жителей.

За три дня до Рождества замок засиял, словно сам стал рождественской елкой. Возле него не прибавилось машин, никто не проезжал через деревню, но обычно нетронутый снег возле его стен украсило множество следов. Любопытные, а это почти все деревенские, потихоньку ходили к замку и разглядывали эти следы, а потом крестились и убегали прочь, только для того, чтобы ворваться к ближайшим соседям и взволнованно выпалить “Следы! Не человеческие!”

Каждый, кто смог придумать хоть сколько-нибудь убедительный повод, старался проникнуть в замок. К огромному разочарованию, там их ждал только невозмутимый дворецкий и старик лорд, который вел самую светскую из всех бесед и изредка ухмылялся. Но как только посетитель удалялся и дворецкий закрывал за ним дверь…

— Эй, эй, эй! Джордж, держи елку ровнее! МакАртур, подхватите!

Огромный мускулистый тролль вцепился в ствол громадной ели, пытаясь держать его строго вертикально. Возле его босых ступней копошились несколько лепреконов, закрепляя дерево в нужной позиции.

Призрачные женщины в чепцах парили под потолком и смахивали многолетнюю копоть и паутину.

— Честное слово, лорд Диглби-младший! Вам бы стоило нанять прислугу и привести это место в порядок, — заявила одна из них.

— Я не нашел никого, кто бы приближался к вашей квалификации, мадам, — с поклоном ответил девяностошестилетний младший Диглби.

Женщина покраснела и взялась за дело вдвое яростнее.

— Осторожно! — крикнул кто-то.

В зале появился крупный волк. Он тащил за собой тушу оленя, за тушей тянулся кровавый след.

— О, благодарю вас, Агнус, — сказал призрак Диглби. — Будьте добры, отнесите на кухню.

Волк рыкнул, развернулся и потащил тушу обратно. На кровавый след тут же налетели несколько сущностей, которые старый лорд так и не смог определить, и в мгновение ока вылизали пол.

— Лорд Диглби! — голос банши, сидящей на чердаке, разнесся по всему замку — Где у вас коробки с гирляндами? Я нашла только шары.

— Я видел, я видел, я покажу! — пропищал крошечный полтергейст и прямо сквозь потолок полетел к чердаку.

Лорд Диглби, опираясь на две свои палки, доковылял до кресла и устало опустился в него. Тут же рядом с ним появился бледный мужчина в черном. В руке у него был поднос с хересом и свежее печенье.

— О, благодарю вас, Стивенсон.

— Не за что, — мужчина улыбнулся, и стали видны его очень острые клыки. — Приятно вспомнить старую профессию.

Лорд Диглби кивнул. Его глаза закрылись, и он задремал у камина.

Когда он проснулся, замок было не узнать. Лорд медленно брел по замку, и набойки его палок цокали в тишине. Широкая парадная лестница, которая вот уже пятнадцать лет была вотчиной пауков и пыли, сияла. Ее перила обвивали тонкие дубовые ветки с молодыми нежно-зелеными листьями. Лорд Диглби коснулся их и с изумлением обнаружил, что они живые. В них была вплетена старинная гирлянда, в которой медленно вспыхивали и гасли золотистые огоньки. По стенам висели венки из остролиста и омелы, большие вазы, сорок лет стоявшие без дела, наполнились живыми цветами и фруктами, а в воздухе стоял аромат свежей хвои. Восхищенный лорд вдохнул полной грудью. Наконец, он медленно проковылял в бальный зал.

— Вот он, вот! — зашептали в темноте.

Вспыхнули свечи. С галереи сначала тихонько, потом все громче и торжественнее, полилась музыка. Вдруг вокруг старого лорда возникли все его гости — вампиры, призраки, оборотни, банши, тролли, лепреконы и те, чьи названия он так и не смог запомнить. Все были в парадных платьях.

К нему подошла очень красивая и очень бледная женщина. Она нежно взяла его за руку и положила ее себе на талию. Обе палки лорда звучно упали на мраморный пол, но он даже не заметил этого. Его ноги твердо стояли на земле.

— Пусть начнется бал, — шепотом подсказала ему женщина, и он вспомнил, как говорил это пятьдесят лет назад.

— Пусть начнется бал! — сказал он громко.

Музыканты грянули вальс, и они с женщиной закружились в танце.

Музыка лилась, пары кружились, все сияло и полнилось запахом пунша, корицы и хвои. И было угощение, и был смех, и разговоры, и была эта женщина, снова и снова. Ее глаза сияли тысячей звезд, и в их сиянии он чувствовал себя сильным и юным. Но старое тело не верило помолодевшей душе, и вдруг, посреди вальса, у него мучительно закололо сердце. Он остановился и согнулся пополам, пытаясь дышать.

— Простите, моя дорогая… — пробормотал он сквозь боль. — Я бы танцевал с вами вечность, но годы уже не те…

Она довела его до кресла и встала рядом, а дворецкий принес ему лекарство. Вскоре боль немого утихла.

— Простите, что испортил вам вальс, — произнес лорд. Он прикрыл глаза и прошептал: — Я устал… Как же я устал…

— Отдохни, Джеймс, — произнесла женщина.

Она погладила его по голове и наклонилась так, что ее лицо было совсем близко к его лицу.

— Ты не помнишь меня, Джеймс? — прошептала она. — Тот бал перед самой войной…

Его глаза распахнулись. Он вгляделся.

— Лилиан!

— Тогда ты тоже говорил, что танцевал бы со мной вечность, помнишь?

— Больше семидесяти лет назад! Я забыл твое лицо. Ты умерла?

— Да. Почти сразу после бала. Ты все еще хочешь танцевать со мной вечность, Джеймс?

Он смотрел в ее лицо, на ее тонкие брови, звездные глаза, бескровные губы.

— Да, — хрипло ответил он и почувствовал, что сердце закололо снова. — Да!

Она поцеловала его. Сначала было только холодное прикосновение, но потом ее губы стали теплыми и живыми, и вместе с тем он ощутил себя легким, двадцатилетним. Боль прошла. Лорд Диглби вскочил с кресла и привлек Лилиан к себе. Она рассмеялась. Держась за руки, они нырнули в толпу танцующих…

— Ну что ж, никаких призраков и никакой нечисти тут определенно нет, — сказал доктор Смитсон.

В бальном зале было пусто и тихо. Рядом с ним стоял невозмутимый дворецкий, за его спиной хлюпала носом толстенькая престарелая кухарка.

— Но как же здесь красиво! — продолжил доктор с нескрываемым восхищением. — Сам я не застал здешних балов, но отец рассказывал, какими они были. Теперь я это представляю.

— Да, лорд Диглби велел нам все украсить в точности так, как он помнил, — проговорил дворецкий.

— Да… Это было правильно… — сказал доктор. — Должно быть, он предчувствовал, бедняга.

Доктор наклонился к креслу и закрыл простыней тело последнего лорда Диглби.

— Хотя за всю свою практику я никогда не видел, чтобы кто-то умирал с таким счастливым лицом.

Великий Фердинанд

Молодая семья встретила Великого Фердинанда на улице. Взрослые испуганно жались друг к другу и крепко держали за руки мальчика и девочку. Опыт и блеск детских глаз подсказывали Фердинанду, что это не для успокоения, а для того, чтобы дети не удрали обратно в дом.

Дом возвышался за их спинами. Он был старым, жутким, он ухмылялся окнами и скалился входной дверью. Возможно, он даже зловеще хохотал. Беззвучно, как это умеют старые мрачные дома.

— Здравствуйте, — сказал Фердинанд и тут же перешел к делу — Призраки? Домовые? Вампиры?

— Аухм, — отозвался глава семьи. — Мы точно не уверены… ээээ…

— Призраки! — пискнул мальчишка.

— Хорошо, — Фердинант чиркнул в блокноте и перевел взгляд на детей. — Антропо… на людей похожи?

— Очень! — сказала девочка. — Там женщина. Она такая… такая…

— Страшная? — подсказал Фердинанд. — Старая? Зубастая?

— Красивая! — выдохнула девочка.

— Хм!

Фердинанд покосился на отца семейства. Тот покраснел. Мать недовольно поджала губы.

Великий Фердинанд поправил шляпу, подхватил на плечо сумку, велел всем оставаться на местах и скрылся в доме.

Из дома донесся жуткий вой. Что-то разбилось. Что-то упало. Тишина.

Прошло полтора часа.

— Как думаешь, он еще жив? — шепнул мальчик девочке.

Та пожала плечами.

— Может быть, сходить и посмотреть? — неуверенно предложил отец. Его правый глаз дергался.

— Вот он! — крикнула мать.

От дома медленно шел человек. Руки и ноги, и даже шляпа, были на месте. Человек слегка пошатывался и улыбался.

— Вы ее прогнали? — спросила женщина.

— Нет. — довольно ответил Фердинанд. — Это призрак обманутой невесты, очень сильный. Терпеть не может женатых мужчин и молодые семьи. Успокоить его можно только одним способом — найти жениха по душе.

Семья ахнула.

— И что же нам делать?.. Жить там невозможно, а продать… — воскликнул отец. — Его же никто не купит!

— Из местных — точно, — согласился Фердинанд. — Они слишком хорошо знают его историю. Но вы не волнуйтесь, выход есть. Дом куплю я.

Семья ахнула снова.

— Ну, а что? Место здесь тихое…

— Но как же?…

— Она?.. — Фердинанд посмотрел на дом. — Знаете, по сравнению с моей бывшей… Так что? По рукам?

Спустя месяц Фердинанд сидел в уютном кресле у камина и доедал пудинг. Крошки падали на рубашку.

— Почему бы тебе не есть за столом, как все нормальные люди? — спросил женский голос.

— Потому что я не нормальный человек, — ответил Фердинанд.

— Это точно.

Призрачная женщина в домашнем фартуке поверх старинного свадебного платья подплыла и забрала его тарелку. Она чуть задержалась, улыбнулась и чмокнула Фердинанда в щеку.

— Мы не опоздаем? — спросила она.

— Не должны, — Фердинанд взглянул на часы и бодро надел пиджак.

— Надеюсь, хоть сегодня обойдется без обмороков, — сказал призрак.

— Ну, они постепенно привыкают, — Фердинанд пожал плечами. — Есть шанс, что сегодня мы все-таки поженимся.

Золушка

— Ох, хорошоооо… — Золушка развалилась в уютном кресле у очага и вытянула гудящие ноги. Мачеха и сестры только что отбыли на бал, и дома, наконец-то, стало тихо. Золушка отхлебнула чай из наследственной отцовской чашки. Она обожала эти моменты покоя. Чистота, уют, и весь вечер принадлежит только ей…Тадададам!!!Посреди комнаты взорвался фейерверк. Из него, гордо сияя, выступила Фея-крестная. — Дорогая моя! — Крестная, — поздоровалась Золушка без всякого энтузиазма. — И почему же ты здесь сидишь, совсем одна, и вот в этом? — фея пренебрежительно указала палочкой на золушкин балахон. — Потому что я только что закончила уборку, выпроводила семью и присела отдохнуть, — сказала Золушка. Толстый намек повис в воздухе. — Но разве ты не собираешься на бал? Красивые платья, танцы, принц? Последнее слово фея произнесла с нажимом. Золушка закатила глаза. — Вообще-то, нет.-?!Золушка вздохнула. — Понимаешь, у меня был длинный и трудный день. Мачеха и эти две курицы, мои сестренки, совершенно ничего не смыслят в домашнем хозяйстве. Честное слово, если б я не готовила и не убирала, они бы умерли с голоду. Одни платья на уме. Они, конечно, красивые, и я понимаю, почему отец женился на мачехе, но все-таки… В общем, я порядком умоталась. И танцы — последнее, чего мне хочется. Тем более, там будет куча народу, шум-гам, никого знакомого… не расслабиться. — А как же… принц?.. — растерялась фея. — А что — принц? Добрый, красивый, да, но это и все его достоинства. Наверняка он даже чай без посторонней помощи не заварит. Разве можно на такого рассчитывать? Другое дело лесорубы. К нам заглядывали недавно трое, рассказывали про какую-то девочку из соседней деревни. Красная шапка, пирожки, волк… темная история. Так вот, один из них очень даже ничего! И я ему тоже приглянулась. Вчера письмо прислал, на свидание приглашает… — Но как же… — фея опустилась на стул. Оборочки на ее платье грустно поникли. Золушка ободряюще похлопала ее по руке:- Ну, не переживай. Ты чудесная кресная. Просто… я привыкла все делать сама. Фея вздохнула. Золушку осенило:- А знаешь, что? Давай закажем суши, возьмем бутылочку вина и как следует, по-женски, отдохнем?.. — Они напоили первого министра! Шампанским! Из туфельки! Маленький человечек переминался с ноги на ногу перед конторкой полицейского. Полицейский бушевал. — А вторую туфельку забросили в окно бального зала, прямо под ноги принцу! — Но ведь он не пострадал!.. — Да, но теперь ему любопытно, и он ищет владелицу! — Ох…- А потом они превратили королевского кучера в крысу! Он, конечно, так себе человек, но все-таки! — Но ведь в полночь он снова… — Его чуть не съели! А тыквы? Фермер до сих пор не знает, что ему делать с таким количеством карет! — Пусть продаст! — У них внутри семечки! — Ох! Полицейский фыркнул, но уже не так сердито. Человечек воспрял духом. — Послушайте, но ведь вы давно знаете мою жену… фею-крестную. Она так много сделала для страны… она сделала вас человеком! — Мне и лягушкой было неплохо! — Но… она просто очень переживала за Золушку. Девочка недавно лишилась матери! И… да что там, вы ведь сами женатый человек! Полицейский устало потер глаза. — Ладно. Забирайте их. Спрячьте где-нибудь подальше… пусть золушкины сестры ее прикроют, опознают туфельку как свою… Но это в первый и последний раз! И только для того, чтобы избежать крупного скандала… — Вы об этом не пожалеете! — Уже жалею! Не представляю, что я должен сказать журналистам… — О, я уверен, Шарль, вы придумаете очень красивую и романтичную историю!

Золушка. Про принца

— Ни-за-что!

Золушка затопала ногами в негодовании. Сестрицы и мачеха отступили на шаг.

— Никаких дурацких принцев! Мне нравится Рене!

— Но послушай… — старшая сестра робко протянула руку к Золушкиному плечу. Золушка метнула в нее огненный взгляд, и та отпрыгнула обратно.

— Это вы послушайте! Рене написал мне стихи! Вот! — Золушка вытащила из кармана передника сложенную бумажку — "Я трепещу, как козий хвостик, едва услышу голос твой". Разве принц может написать что-то подобное?

— Вряд ли, — искренне ответила мачеха.

— Вот видите! Мне абсолютно незачем туда идти.

— Он ведь тебя не замуж зовет, — возразила мачеха. — Просто поговорить, познакомиться…

Золушка фыркнула. Мачеха задумалась.

— Знаешь, я думаю, Рене был бы рад, если бы ты сходила, — сказала она наконец.

— В смысле?!

— Не каждый лесоруб может похвастаться, что его предпочли принцу. А ты при встрече между делом упомянешь, что принц позвал тебя на чай, а тебе с ним было ужасно скучно. Не то, что с Рене.

— Именно так оно все и будет!

— Вот видишь! Ты ничего плохого не сделаешь. А если принц… проявит вольности, ты скажешь ему, что встречаешься с лесорубом.

— Я ему это сразу скажу! А если проявит вольности… — Золушка потрясла кулаком.

— Ты сумеешь за себя постоять, — кивнула мачеха. — Но приготовь, пожалуйста, обед, перед тем, как поедешь во дворец. И розы бы пересадить…

Золушка в желтом платье с оборочками стояла перед дверью приемной. Шея ужасно чесалась, платье жало в талии, рукава слишком открывали руки, и вообще, ей было сильно не по себе. Она сосчитала до пяти и толкнула дверь.

— Ой!

За дверью оказался молодой человек. Он схватился за лоб.

— Ох, извините, я должна была постучать… Рене?! Ты что здесь делаешь?

Золушка вспыхнула румянцем.

— Золушка? А я на прием к королю. Наша бригада отправила меня, как самого грамотного. Регистрация профсоюза, разрешение на вырубку… Только вот он опаздывает уже на час… А ты здесь откуда?

— А я… Принц все-таки нашел нас с крестной и вызвал меня знакомиться, но я совершенно этого не хочу, это все моя мачеха, и я сразу ему скажу, что встречаюсь с другим, и… — у Золушки кончился воздух. — И как хорошо, что ты здесь. Пойдешь со мной.

— Куда?..

— К принцу! Мы с ним поздороваемся, представимся, скажем что-нибудь глупое и уйдем гулять.

— Эээээ…

Дверь распахнулась. За ней стоял слуга в длинной ливрее и с подносом, полным пирожных с кремом.

— Вам чай горячий или холодный, ваше высочество?

— Ээээээ…

Глаза Золушки сузились:

— Какое-такое высочество?!

— Я могу объяснить! — пискнул Рене, отскакивая.

Но было поздно.

— Понимаешь, у нас в семье есть традиция. Когда принц или принцесса взрослеют, они идут работать. Куда смогут устроиться. Пастухами, трубочистами, лесорубами. Один вообще нищим работал, но это отдельная история и большой секрет.

Принц вытер с шеи крем. Золушка заботливо вынула из его волос вишенку.

— Это для того, чтобы мы поняли, что такое народ, как они живут, ну, и чего мы стоим сами по себе, без богатства и положения. Согласись, кому нужен принц, который даже чай себе приготовить не способен?

Золушка улыбнулась.

— А у меня была еще одна причина, которую отец не очень-то понимал. Видишь ли, когда ты принц, каждая девушка хочет за тебя замуж. Ну, не фыркай, ты знаешь, что это правда. Принцы красивые, богатые, влиятельные. И замужем за принцем хорошо. Можно ни о чем не беспокоиться, не работать и жить в свое удовольствие. А я, знаешь ли, романтик. Мне хотелось, чтобы девушке нравился я, как человек, как личность. А богатство и статус были бы приятным сюрпризом.

— И ты мне соврал, — улыбка стала змеиной.

— Не совсем, — возразил Рене. — Я придумал бал, чтобы сказать тебе правду, но ты не пришла.

— Да уж… — Золушка поморщилась.

— А потом я решил проверить, насколько серьезно ты относишься ко мне, когда я просто Рене-лесоруб, и прислал тебе письмо с приглашением от принца, и ждал, что ты будешь делать… Эй, стой! Не надо!!!

— Теперь ты убедился в моей серьезности?

Принц вытер с себя чай и промокнул полотенцем волосы. Золушка нежно вытащила у него из-за уха ломтик лимона.

— Абсолютно.

— И что мы будем делать дальше?

Принц задумчиво посмотрел на Золушку.

— Знаешь… а пойдем погуляем? А там разберемся.

Магия

— Это магия!

Девушка вскочила с кресла и запустила пальчики в новую стрижку. Волосы послушно взметнулись и легли, как в Голливудских фильмах.

— Да я просто звезда! — она крутанулась от зеркала к парикмахерше. — Спасибо вам! Чувствую себя такой легкой…

Парикмахерша улыбнулась, не разжимая губ. Помада у нее была интересная — почти черная, с зеленоватым отливом. Девушка никогда не видела такую на женщинах старше сорока. Возможно, именно из-за этой помады она и записалась сюда, в крошечную парикмахерскую на два кресла. Ей было ужасно грустно, жизнь казалось серой и однообразной, и тут эта женщина улыбнулась ей сквозь витрину своими черными губами. Вот так же, как сейчас. И девушке стало любопытно. А теперь, после стрижки, она едва узнает себя в зеркале.

Девушка расплатилась и выпорхнула в большую жизнь. Парикмахерша проводила ее довольным взглядом.

— Марья Сергеевна, у нас на сегодня все? — спросили от стойки администратора. В голосе слышалась плохо скрытая надежда.

— Все, Сашенька, беги. — ответила парикмахерша. — Я сама приберусь и сама все закрою.

— Вот спасибо!

— Да не за что. Мелкому привет!

Марья Сергеевна осталась одна. Она зажгла свечи — ароматические, легкие, чтобы убрать запахи косметики, включила тягучие мантры и взялась за швабру. Светлые волосы последней клиентки ложились в совок, послушно, волосок к волоску, будто живые…

— Это магия.

Темноволосая девушка в черной мантии повернулась к Марье Сергеевне. Кисти у девушки были покрыты татуировками, в носу блестело колечко. Марья Сергеевна молча улыбнулась.

— Нет, послушайте, я серьезно. Я в этом кое-что понимаю.

— Ну, каждый художник немного волшебник, — сказала парикмахерша.

Девушка закатила глаза.

— Ох, давайте без этого. Со мной можно говорить нормально. Понимаете, я ведьма в шестидесятом поколении. То есть, я не практикую, но видеть и чувствовать магию могу. И здесь ее очень, очень много! А еще у вас клыки. Обычные люди их, наверно, не видят, но…

Марья Сергеевна предостерегающе подняла ладонь.

— Ладно. Пойдемте, поболтаем в подсобке.

— … вот так и работаем. С кем-то все просто, срежешь лишние воспоминания, уберешь тяжесть и усталость — и они уже как новенькие. А с кем-то приходится повозиться. Столько комплексов и страхов накручено! Все сразу и не вымоешь. Таким я всегда дополнительный уход предлагаю. Маски, ламинирование, ревитализация…

Марья Сергеевна выразительно махнула рукой. В другой руке у нее был зажат сырой антрекот, который она деликатно откусывала.

— Но зачем вы это делаете? — спросила девушка.

— Ну, Аллочка, мне нравится жить среди счастливых людей. Знаете, четыреста лет среди хмурых и серых от стресса лиц — это совсем не здорово. Я люблю красоту и гармонию. А насаждать ее прадедовскими способами уже не получается. Никто к тебе в избушку на курьих ножках за советом не придет, в баньке никого не попаришь. Вот салон красоты — другое дело. Сюда за тем и приходят, чтобы привести себя в порядок. Вот я и подумала, а почему бы и нет? Собрала деньжат, вложилась в аренду, инструменты, оборудование, и дело пошло. И, к тому же, мне просто нравится сама работа.

Аллочка задумалась.

— А чистите как? Негативную энергию же надо убирать!

— Ну, свечи. Песнопения. Живая вода. Кое-что съедаю, конечно. Не без этого. Так что у нас вполне безопасно. Видите, вы же вошли, и ничего не почувствовали.

— Это да…

Алла помялась, покраснела до корней волос и вдруг выпалила:

— Научите, а? Со стрижкой у меня не очень, а маникюр я делать умею. Может, и это сработает?

— Это магия, — заявила полная рыжеволосая женщина, разглядывая свои аккуратные ноготки. — И, знаете, такая легкость… Мне бы сейчас за рояль! Я десять лет не играла, но кажется, если возьмусь за Шопена, сыграю, как в филармонии. Что же вы такое сделали?

— Ничего особенного, — отозвалась Алла — Просто убрала все лишнее.

И она улыбнулась, не разжимая губ.

Жар-птица

У Антошки в груди жила птичка. Маленькая, теплая, она уютно трепыхалась слева, и ее можно было почувствовать, если приложить ладонь. Мама говорила — это сердце бьется. Но она просто ничего не видела.

Ночью, когда Антошка засыпал, птица выпархивала наружу. Сперва она прыгала по одеялу, потом взлетала на подоконник, а потом — улетала прочь. Даже если окно было закрыто. Тогда для Антошки начиналось кино. Сон становился тонким, легким, как птичьи лапки. Антошка смотрел, как она летит. Над улицами, крышами, мимо неспящих окон, льющих в ночь золотистый свет, то под самыми облаками, то почти касаясь земли. Птица точно знала, куда ей нужно. Иногда она ныряла в чье-то окно, иногда садилась на ветку в парке, а как-то даже забралась в идущий поезд.

Каждый раз, когда птица долетала до места, Антошка сжимал кулачки. Он знал, что сейчас будет очень красиво. И готовился к тому, что будет больно.

Птица встряхивалась. По сереньким перьям пробегали искры, они разгорались все ярче и ярче, перья вытягивались, становились золотыми, сияющими, и вот уже вместо крошечной птички — чистый огонь.

А потом огонь начинал петь. А у Антошки кололо в груди. Когда птица пела недолго, это было неприятно, но терпимо. Но если она задерживалась, боль становилась сильной, и Антошка просил — хватит, вернись! Но птица не слышала. Ей очень нужно было допеть. После таких песен Антошка просыпался бледным, слабым, и мама вызывала доктора. Доктор прикладывал к его груди холодный кружок стетоскопа, прямо к тому месту, где пряталась птичка, и долго слушал.

— Поет? — спросил как-то раз Антошка.

— Еще как, — ответил доктор и погладил его по голове.

Маме он сказал что-то про утомление, впечатлительность и очередь на операцию. Антошка мало что понял.

А ночью у него был гость. Чужая птица сидела на подоконнике и пушила перья. По ним летали искры, клювик был раскрыт, но песни не было — закончилась.

— Ой, привет! — прошептал Антошка и подставил руку. Птица тут же прыгнула к нему.

— Привет, — сказал мужской голос.

Говорила не птица, голос просто зазвучал в Антошкиной голове.

— Значит, и ты тоже?.. Такой маленький…

— Вообще-то, мне пять! — возмутился Антошка. — А ты кто?

— Я тоже жар-птица. Имя не важно. Но слушай! Скоро ты опять полетишь, не сможешь не полететь… но если тебе станет больно — слышишь? — представь меня рядом. Вот эту птичку представь. Запомнишь? Я помогу тебе. Отпущу домой. Понял?

Антошка кивнул.

— А почему я летаю? — спросил Антошка.

— Разве ты не видел?.. Хотя нет, не надо, не смотри. Ты летишь к тем, кто… Когда люди забывают, что они… Ты летишь туда, где плохо. И помогаешь. Песней помогаешь, вот как я тебе. Не болит ведь больше?

— Не болит, — удивился Антошка.

— Вот и хорошо. Мне пора. Запомни — представь меня, и я приду!

Птичка подпрыгнула и вылетела сквозь стекло, как будто его и не было. Антошка снова улегся. Ему было тепло и приятно. Теперь он знал, что не один. "Жар-птица", повторил он мысленно и уснул.

Первый раз после болезни Антошка полетел не скоро. Видно, и птичке в груди нужно было передохнуть и набраться сил. Когда она, наконец, выпрыгнула и встряхнулась, готовая к полету, Антошка обрадовался. Он уже начал бояться, что все это ему просто приснилось. Птица долго летела сквозь ночной город, а потом внезапно нырнула в окно многоэтажки. И Антошка не удержался, заглянул.

Там были двое, мужчина и женщина. Они кричали друг на друга, и, кажется, не видели никого и ничего вокруг. Мужчина замахнулся… Антошка испуганно отшатнулся от окна. Птица запела.

Через минуту он набрался храбрости и снова заглянул. Двое сидели рядом на диване. Женщина вытирала слезы, мужчина неловко ерзал на месте, но никто больше не кричал и не собирался драться. Они тихонько разговаривали. Птица замолчала и выпорхнула сквозь стекло.

— Все-таки ты посмотрел, — сказал голос в Антошкиной голове.

Улица была пустой, но он заметил на другом окне знакомую птицу.

— Извините, — сказал Антошка. Его голос тоже звучал из пустоты.

— Ничего, — ответили ему. — Теперь ты хотя бы понимаешь, что делаешь. Эти двое, возможно, поговорят и помирятся, а возможно, поговорят и разойдутся. Но все будет мирно. А ведь могло быть… намного хуже.

— И что, вот так всегда?

— Не совсем. Полетели, я покажу. Только если я скажу не смотреть, не смотри, ясно?

В ту ночь они побывали в детской, на заправке, в магазине и в собачьем приюте. Где-то песня жар-птицы забирала боль, где-то — гасила злость и смывала жадность. Антошка чувствовал себя супергероем. Его птица пыталась петь сама, но сразу получала клевок в затылок. Мальчик не чувствовал ничего, а огненные искры в перьях гасли, как выключались.

— Когда жар-птица чует беду, она не может не петь. Не может не лететь, если где-то что-то не так, — рассказывал его друг, пока птицы парили над городом. — У нас просто нет выбора. Но тебе пока много нельзя. У тебя один вылет в ночь, иначе… В общем, только один вылет.

Птицы услышали зов и спикировали вниз. В этот раз Антошке велели не смотреть, и голос его друга смолк надолго, минут на десять. Когда он вернулся, звучал гораздо тише и с присвистом.

— Мне повезло, — продолжил он, будто и не отлучался — Когда я начал летать, со мной был дед. Тоже жар-птица. Он рассказывал, что к чему, и не позволял мне сильно уставать. Тогда нас было гораздо больше. Мы помогали друг другу. Летали по двое, чтобы если что, вовремя вытащить товарища и допеть за него. Потом… проблем стало больше. На каждого приходилось по двадцать вылетов, и помогать друг другу уже не получалось. Просто не успевали позвать на помощь, а иногда и звать было некого. Многие не выдерживали. Не просыпались. Дед мой тоже. Но он был долгожителем — шестьдесят пять для жар-птицы — это возраст! Стало легче, когда люди сами начали друг другу помогать. Волонтеры, службы всякие. Да и просто так, по-человечески, при случае, потому что могли. Тогда я меньше летал. А вот последние два года тяжко пришлось. Эпидемия, всем страшно… Иногда я и сам думал, что не вернусь…

Тут голос вспомнил, что говорит с пятилетним мальчиком, и замолчал.

— В общем, что я хочу сказать? Не летай пока один, зови меня! Я пригляжу. Понял?

… как бы не так.

Тем вечером родители были совсем другими. Антошка еще не знал слова "потерянные", но если бы знал, сказал бы именно так. Все сложилось — серый февраль, их настроение, разлитая в воздухе тревога, которую он чувствовал даже без птицы. Он знал, что этой ночью полетит, но даже не представлял, что вот так.

Птицу подхватило потоком, едва она выскочила из груди. Это был даже не зов, а крик тысяч ртов. Птица неслась сквозь ночь, пейзаж вокруг размылся от скорости, и Антошке было страшно. Впервые он был так далеко. Впервые не успевал дышать. Птица неслась, а крики были все громче, впереди что-то полыхало, взрывалось, трещало… Антошка зажмурился. И снова открыл глаза от грохота — рядом с ним обрушилось здание. Внизу, на земле, куда-то бежали люди с автоматами. Им навстречу выезжал огромный, уродливый, как жаба, танк.

И Антошка понял, что сейчас будет. Где-то далеко, совсем в другом мире, мальчик в кроватке сжал кулаки. Птица начала сиять. Он знал, что сейчас будет очень больно. Антошка втянул носом воздух, подобрался, и вдруг увидел их. Сотни жар-птиц реяли в воздухе. Они не могли не прилететь.

Птицы ложились на землю, садились на плечи, зависали перед дулами автоматов. Они летели к тем, кто, и к тем, кого. Они пели, пронзительно и светло, о чем-то важном. Сотни сердец горели здесь, пытаясь все исправить, но как же их было для этого мало!..

Антошка почувствовал нарастающую боль в груди. Из глаз брызнули слезы.

— Хватит, пожалуйста! — кричал он, а грудь жгло огнем. — Остановитесь! Не надо!

Но вокруг продолжало греметь и трещать, а птица все пела и пела…

И вдруг — смолкла.

— Лети отсюда! — закричал знакомый голос. — Скорее!

Его птица снова была серой и слабой, очень слабой. Вокруг нее вилась другая, огненная.

— Улетай!

— А ты? Я тебя выключу, скажи, как!

— Сил не хватит! Лети!

Огненная птица развернулась и, не прекращая петь, хлестнула хвостом серую. У Антошки потемнело в глазах…

Он проснулся в белой комнате. Что-то пикало. От его руки вверх тянулась тонкая прозрачная трубка. Рядом сидела мама.

Потом он узнает, что провел в больнице десять дней, что ему сделали операцию на сердце. Он решит, что больше не сможет летать, но через пять лет полетит вновь. У него будет яркая, полная, но недолгая жизнь — шестьдесят пять — возраст для жар-птицы. Все это будет потом. А сейчас пятилетний мальчик лежал в постели и плакал.

Он знал, что был единственным, кто вернулся домой.

Дикая музыка

Василий Андреевич пришел в себя к обеду. Все тело болело, в голове толклась мерзкая комариная туча, рот пересох. Он перевернулся на бок и встретился взглядом с будильником. Будильник укоризненно дернул минутной стрелкой.

— Оркестр! Репетиция! Проспал!

Он вскочил с кровати и только тут заметил, что спал одетым. А потом осознал, ВО ЧТО.

На нем были черные рваные джинсы с шипастым ремнем, линялая черная футболка с чем-то английски-матерным на груди и потертая шипастая же косуха. Ноги ныли. На них были берцы по колено.

Заслуженный дирижер на пенсии, а ныне — руководитель школьного оркестра, Василий Андреевич… озадачился.

— Деда! Проснулся! — в комнату влетела внучка Настюха.

Эта была в обычном домашнем платьице, никакой экзотики. Василий Андреевич потряс головой.

— Я завтрак приготовила, но все уже остыло. Это ничего, я подогрею!

Настя оглядела деда с пылким пятнадцатилетним восхищением.

— Деда! Ты вчера так отжёг! Охренительно!

— Следи за речью! — сказал дедов автопилот.

Настя отмахнулась.

— Да ладно! Ну правда! Я-то думала, ты скучный, а ты такой сейшн забабахал, ребята просто охр… поразились!

— Ребята? — переспросил Василий Андреевич.

Из комариной тучи выплыло смутное воспоминание — он на сцене, в руках — электрогитара, за спиной — двое мальчишек с инструментами и один на ударной установке. Рев толпы и музыка. Дикая, вопящая, рвущаяся вверх музыка.

— Это я что же… вот так?..

Он оглядел себя с шестидесьтивосьмилетним ужасом.

— Ага! — кивнула Настя. — А ты что, не помнишь?

Василий Андреевич потер лоб. Он помнил, что дочь просила его приглядеть за внучкой, пока они с мужем в отъезде. А начать следовало с того, чтобы забрать ее с рок-концерта до полуночи. Концерт был в клубе, и там играла группа Настиного приятеля. Он помнил, как зашел, как его оглушило шумом и светом, но он все-таки посмотрел на сцену, а парень на сцене посмотрел на него. И зал содрогнулся от аккорда, и аккорд пролетел сквозь бывшего дирижера, руководителя оркестра, призера музыкальных конкурсов, обратил его кровь в бурную реку, поджог его душу адским огнем, и…

— Какой сегодня день?

— Вторник, деда.

Концерт был в пятницу.

— Ох… То есть три дня я… вот это вот все…

— Ага! — радостно подтвердила Настя и предложила — Кофейку?

Василий Андреевич кивнул. Воспоминания безжалостно возвращались. Ох…

— Я не держал электрогитару сорок восемь лет, — сказал он изумленно и немного обиженно. А потом добавил: — По крайней мере, никто знакомый меня не видел.

Настя протянула деду дымящуюся чашку.

— Шутишь? Там были мои одноклассники, Мишкины одноклассники, Татьяна Павловна, которая химичка, она мама нашего барабанщика, Сергей Иваныч…

— А он-то откуда?!

Настя пожала плечами:

— А он любопытный.

Василий Андреевич вздохнул. В ушах звенело от грохота рухнувшей карьеры. А ведь он даже не понял толком, что произошло! В него будто бес вселился. Или нет, подумал он вдруг. В него вселилась музыка. Другая. Безумная. И… прекрасная. А теперь она ушла…

— Деда, телефон!

Экран полыхал фотографией завуча по воспитательной работе. Василий Андреевич приготовился к неизбежному. Он стоически снял трубку.

— …..! — невнятно проорал телефон.

Настя напряженно наблюдала за дедовым лицом.

— Я могу объяснить… — начал Василий Андреевич тускло.

— …….!

— Но я…

— …..!……!……!!!

Вызов сбросили. Василий Андреевич медленно отложил телефон. Взгляд у него был стеклянный.

— Уволили? — выдохнула Настя.

— Глэм и хардрок… — прошептал Василий Андреевич.

— Деда, ты не переживай! — Настя погладила дедушку по плечу. — Это не так страшно!

Василий Андреевич взорвался:

— Не так страшно?! Я же ничего об этом не знаю! Я сорок лет в академической музыке! А тут… два новых курса… шестьдесят заявок…

Настя открыла рот.

— Как я буду их учить?! Нет, это какая-то глупость.

Настя закрыла рот и расхохоталась.

— Деда! Да у тебя все получится! Ты просто себя не видел!

Он собирался возразить. Сказать, что ему 68, и это просто нелепо, и чудеса не повторяются, и ничего из этого не выйдет. Но вдруг услышал, тихо-тихо, на грани восприятия, тот самый безумный аккорд. Он все еще звучал у него внутри.

И дикая музыка зажгла его душу.

Огород

— Ааааай-ааааай-аааай-ААААААЙ!!!

— Не ори! Огурцы перепугаешь.

Андрей лежал на бабкином диване в унизительном состоянии — на животе, без штанов. Штаны — вернее, то, что от них осталось — валялись тут же, на полу. На них была кровь и зелень. Над Андреем стояла безобидного вида старушка в васильковом платье. В руке она держала огромные страшенные щипцы.

— Больно, бабуль!

— Конечно, больно! А кто тебя просил мои цветочки косить?

— Но я же не знал! — Андрей вцепился в подлокотник.

— Именно, не знал! — подтвердила бабушка, прицеливаясь. — Но ведь… тебя… и не просили! Рука молниеносно дернулась. Андрей заорал. В щипцах извивалось и пищало что-то зеленое. Старушка бросила это на пол и раздавила каблуком. Раздался хруст.

— Тебя что просили сделать? Котика покормить, пока я на конференции. А ты что?

Она отложила щипцы и потянулась к фурацилину.

— Я помочь хотел! — оправдывался Андрей. — Огород у тебя совсем зарос. Я и решил… Ой-ой-ой!

— Не ори! Мальчик Андрюша, тридцать шесть годиков… — бабушка вздохнула. — Ничего, раны неглубокие… Всех кусачек я отцепила… Повезло тебе!

— Повезло?! Да я теперь неделю сесть не смогу! Или две…

— Это что! — отмахнулась старушка. — Месяц назад ко мне на огород пьяный сосед забрел. Поздно вечером, по ошибке. Хотя я думаю, что из любопытства, посмотреть на новенькую старушку. Наступил на грядку с морковью… Нет, он жив, ты не думай. Но с тех пор не пьет.

Андрея передернуло. Бабушка сжалилась. Она поставила перед внуком миску крупной спелой черешни. Андрей уставился на черешню с подозрением.

— Бери, не кусаются, — ухмыльнулась старушка.

Она передвинула кресло так, чтобы Андрей мог ее видеть, и продолжила:

— Видишь, участок у меня самый крайний, почти в лесу. Я такой специально купила, чтобы людей вокруг было поменьше. Мне здесь хорошо, но живность замучила, сил нет. Как только что-то начало созревать, то зайцы нагрянут, то птицы. Никакими пугалами их не отвадить, очень уж умные. А другими способами как-то негуманно. Вот я и подумала — раз мне не удается защитить свой огород, пусть огород сам себя защищает.

— Ох, бабушка…

— А что? Получилось, конечно, не сразу. Помидоры сначала ужасно кусались, но потом повзрослели, поумнели. Капуста изначально была очень серьезной и вдумчивой. Крыжовник, правда, дачники испортили. Приезжали на выходные, включили свой шансон на всю катушку… Он с тех пор довольно… колючий.

— А цветы что? Русского репа переслушали?

— А, нет. Эти просто очень испугались. Так-то они обычно на людей не кидаются, кроме, разве что, люпинов. Они у меня сторожевые.

— Бабушка…

— Ну что — бабушка? — старушка всплеснула руками — Может, в конце концов, у старушки на пенсии быть хобби?

— Может, конечно, — обреченно подтвердил Андрей — Но давай мы все-таки поставим тебе забор. Тебе-то самой он, может, и не нужен. Но вот люди должны привыкнуть жить рядом с ведьмой.

Авторские права

— Это я создал! Я! Каждый сюжетный поворот, каждого персонажа!..

Седобородый старик гневно вышагивал по кабинету и бурно жестикулировал. Все в нем было классическим — и клетчатый твидовый костюм, и тонкие очки в металлической оправе, и даже рисунок морщин на щеках. С него можно было бы писать портрет литератора начала прошлого века.

— Так уж и каждого? — возразили ему от стола. Голос был мужской, но лицо говорившего скрывалось за огромным маковским монитором. — Марианну создал я. В вашей версии она была просто эпизодическим персонажем, почти без личности.

— Без личности! Каждый мой персонаж — личность!

— А Оттис? Оттис тоже личность?

Старик невнятно фыркнул.

— И второе убийство тоже целиком мое. Так что я имею полное право подписать рукопись своим именем.

— Никакого! Никакого права!

Старик попытался стукнуть кулаком по подоконнику, но, видимо, промахнулся — стука не получилось. Тогда он просто развернулся к собеседнику и стал жечь его взглядом. Из-за монитора печально вздохнули. Раздался скрип. Молодой человек, в котором критики опознали бы популярного блоггера, откинулся на спинку кресла и посмотрел прямо в лицо старику.

— Но вы ведь понимаете, что книга не может быть подписана вашим именем.

— Черта с два!

Молодой человек покачал головой.

— Нет, не может.

— Вам все равно не удастся выдать это за свое. У меня очень яркий и узнаваемый стиль! Мои наследники вас засудят!

— Вряд ли, — он говорил мягко и спокойно, как с ребенком. — Скорее назовут меня вторым Михличем. И будут радоваться, что я возрождаю то, что, казалось бы, исчезло двадцать лет назад. Ведь двадцать, верно?

Старик Михлич опустился в кресло и ничего не ответил. Вид у него был подавленный. Молодой человек, наоборот, воспрял духом:

— Вы же помните, какой мы заключили договор? Вы диктуете, я пишу, связываюсь с вашим издательством и издаю роман под своим именем. В итоге, правда, я работал ничуть не меньше вашего. Очень уж меня захватила ваша задумка.

По губам старика пробежала самодовольная улыбка.

— Я помню, — сказал он и устало провел ладонью по глазам. — Простите меня, Виктор, я погорячился. Вы действительно прекрасно поработали, и ваше имя должно быть на книге рядом с моим…

Виктор попытался что-то сказать, но Михлич остановил его жестом:

— Знаю, что вы скажете — моего имени там не будет. И это ужасно несправедливо. — старик вздохнул — От меня почти ничего не осталось, видите? Даже нормальной памяти. А ведь я старался, так старался создать хоть что-то настоящее… Действительно стоящее. Возможно, великое. Но читатели этого не хотели. Им нужны были загадки, головоломки, интриги… И я давал им это. С каждой книгой у меня получалось все лучше и лучше. А то, чего я действительно хотел, уходило все дальше и дальше. А потом… И сейчас этот роман…

Старик поднялся и махнул рукой:

— Что уж теперь. Подписывайте, Виктор. И отправляйте. Вы правы. Двадцать лет спустя у меня нет ни единого шанса что-либо написать. Я свое упустил.

Виктор подошел к старику и встал рядом с ним у окна. Они молча созерцали пустую залитую дождем улицу. А потом Виктор заговорил, медленно и задумчиво:

— Знаете, когда я переехал в ваш дом, я нашел очень старый ноутбук. Думаю, это ваш.

— Ерунда, отсюда разве только стены не вынесли. И дом после этого сдавался пятнадцать лет… Это кто-то из жильцов забыл.

— Нет, это ваш, я уверен. Я его отложил, но буквально на днях мне стало любопытно, я смог его включить и нашел на нем вашу рукопись. Немного недоработанную, конечно…

— Это же невозможно!

— Тем не менее, я ее нашел. Дайте подумать… Вчера. Сегодня прочел, поставил кое-где запятые, просто на автомате, поэтому дата написания сбилась, и сразу же пошел звонить вашему издателю.

— Но…

Виктор вытащил из кармана телефон.

— Вы не поверите! — сказал он в трубку. — У меня здесь рукопись последнего романа Михлича. Никаких сомнений. Видимо, он закончил ее незадолго до смерти. Можете проверять, если сочтете нужным, но, думаю, вы все поймете, как только ее прочитаете. — Виктор взглянул на старика и подмигнул — Это лучший его роман.

Призрак Михлича улыбался, благодарно и немного растерянно.

Он был счастлив, как никогда при жизни.

"Дом и сад"

— О-хо-хо…

— Ого-го…

— Ну что, возьметесь?.. — спросила Наташа с надеждой.

Она и двое подрядчиков из компании “Дом и сад” стояли перед очень заброшенным домом с очень запущенным садом. Участок достался Наташе по наследству, и, если не смотреть на очевидный мрак и тлен, располагался в очень красивом месте. Дом был на холме, под холмом бежала вполне купательная речка, где-то в зарослях скрывался живописный спуск к воде, а за ней шли некошеные поля во всей прелести разнотравья.

И никаких соседей с перфоратором. В общем, Наташа решила не продавать. И даже наоборот — вложиться.

Стоящую перед ней парочку она откопала в интернете. Расценки у них были низкие, отзывы — огненные, да и сама парочка, честно говоря, тоже. Этим можно было заплатить просто за то, что они приехали.

Первый был стар, усиленно бородат и капитально броваст. Из этого природного богатства торчал большущий грушевидный нос, и где-то там, теоретически, были глаза. Старик обладал длиннющими седыми волосами, собранными в конский хвост на затылке. Одет он был в бесформенную толстовку с псевдославянской надписью и коричневые вельветовые брюки.

Второй был молод. У него были зеленые волосы, лихо зачесанные на одну сторону, сережка в носу, хипстерская бородка и зеленый маникюр. Он носил серо-зеленый свитер и узкие джинсы.

Наташа так и не поняла, на чем они приехали. Когда она вырулила к дому, эти двое уже были на месте. Едва познакомились (“Федор — Петр — Наташа”), как старший юркнул в дом, а младший ускакал в сад. Глаза у обоих горели.

Наташа, поразмыслив, пошла за старшим.

— Тут два этажа, но второй не доделали, — начала она. — Крыша течет. Водопровод…

— Затосковал, бедненький, — сказал старик и погладил обшарпанную стену. — Давно, видать, без хозяина-то…

— Десять лет. Я вам писала на почту… — снова попыталась Наташа.

— Ну не беда, все поправим. Стены-то крепкие… — продолжал старик, будто и не слышал.

А может, и правда не слышал. Он ходил из комнаты в комнату, заглядывал в углы, стучал в печь, гладил стены. На втором этаже вдруг затопал ногами, и с чердака что-то вылетело, громко хлопая крыльями.

У самого выхода старик вдруг резко повернулся к Наташе и впился в нее колючим взглядом.

— Семейная?

Наташа так растерялась, что ответила:

— Р-разведена.

— И-йэх! — громогласно вздохнул старик. — А ребятишки?

И снова едкая отповедь застряла на губах.

— Сын у меня. Сережка.

— Вот, это хорошо. Мужичок. Помогать будет.

Наташа расслабилась. Вот он о чем, оказывается!

На улице к ним подскочил жизнерадостный Федор. У него в руках была планшетка с планом и пометками. Они со стариком переглянулись.

— Охо-хо, — сказал Петр.

— Ого-го, — подтвердил Федор.

— Ну что, возьметесь?..

Оба одинаково улыбнулись.

— А то ж. Нам подходит.

Через пару месяцев Наташа приехала принимать работу. Дом улыбался открытыми дверьми и подмигивал окнами. Сад приветственно махал яркой зеленью.

— Ну как, нравится? — спросил Федор.

Он сменил свитер на футболку, и Наташа увидела растительные татуировки, бегущие по его предплечьям. Оттенок в волосах, кажется, стал еще более зеленым.

— Просто вау! — высказалась Наташа. — Дом такой… радостный. А сад — и ухоженный, и как будто совсем лесной. Все, как я люблю. Завтра же въезжаем.

Двое снова одинаково улыбнулись. Наташа перевела остаток за работы и вбежала в свой новый дом. Она не видела, как и на чем уезжали Петр и Федор.

— Ишь, обрадовалась! Ну и хорошо, ей надо, — проскрипел Петр.

— Вооот, а ты говорил — ничего не выйдет, дурья моя голова… — прошелестел Федор. — А теперь гляди-ка. И нам жилье, и ей — счастье.

— Ну, поошибся маленько… Ладно, звони в контору, сообщи, что мы заселились. Пусть следующих двоих готовят. Эх, много у нас нынче бездомных домовых да леших!..

Вирус

— Знаешь, никогда мне этот город не нравился. Серый, мокрый, холодный… То ли дело моя родная Исфара.

Двое сидели на крыше десятиэтажки, свесив ноги над пустотой. Была полнолунная ночь. Было холодно и сыро.

Внизу во дворе четверо парней кого-то били.

— А что ж уехал?

Выходец из Исфары пожал плечами:

— Учеба… Второй курс медицинского.

— А-а-а…

Его собеседник протянул ему бутылку. Тот глотнул прямо из горла, поморщился и вернул обратно. Со двора долетело отраженное стенами: “Сволочь!”. Двое глянули вниз.

— Интересно, когда до них уже дойдет?.. — спросил исфарец.

— Когда в новостях прочитают. Утром. Увидят, что “во дворе дома номер шесть был зверски убит Хабиб Закиев”, и поймут. Только, если ты думаешь, что они испугаются, или раскаются, или им станет стыдно — даже не надейся.

— Совсем? Ни на минуту?

Собеседник мрачно почесал крыло и посмотрел на компаньона. Тот был совсем молод. Он сжалился.

— Ну, может, на минуту. Если вирус полностью не сожрал…

— Какой вирус?

— Ненависти, — ангел хлебнул портвейна. — Да вот, сам посмотри…

Он протянул парню свои очки.

Почему-то в них все было видно, как днем, и очень близко. Куда ближе, чем хотелось бы парню. Он содрогнулся. Больше не было четверых сильных, агрессивных, подкачанных ребят. Внизу корчились тощие, полусгнившие существа с запавшими глазами. Они кричали от боли и ужаса.

Парень сдернул очки и резко отвернулся. Его затошнило.

Ангел похлопал его по спине.

— Да, неприятно… А ты прикинь, я такое постоянно вижу. Поэтому и таскаю с собой бутылку. Чтобы совсем не спятить.

— Но как же они… неужели они…

— Не знают? Нет. Эти — уже нет. Понимаешь, то, что ты увидел — это не тела. Это их души. Такое бывает, когда вирус заходит так далеко, что даже нам до них не достучаться. Поэтому я и сижу здесь, а не там, — он кивнул вниз и полез в карман за пачкой сигарет.

Парень рядом потихоньку выровнял дыхание. Он покачал головой:

— А я-то думал, почему ты раньше не явился. Сейчас-то мне все равно, но когда только тебя увидел, разозлился.

— Я с самого начала здесь. Только без толку это. Когда-то, когда я только начинал работать, я еще пробовал, — ангел вставил в зубы сигарету, и его голос зазвучал невнятно. — Ну, достучаться. Остановить. Прыгал вокруг таких вот, как воробушек. За руки хватал. Орал в самое ухо “Одумайтесь!”

Он выдохнул дым и горько усмехнулся.

— Но эта дрянь слишком быстро их жрет. И передается быстро. Хотя чего ей передаваться, она у всех есть…

— Как это? — парень аж подскочил.

— Да вот. Как герпес. В спящем состоянии. Иногда просыпается, от обиды, или от зависти, ну, знаешь, как всякая хронь вылезает во время простуды… Нормальные люди ее лечат сразу, как заметили. Спортом занимаются, или творчеством, или с друзьями по душам говорят. Изолируют источник, сами изолируются. И все быстро проходит. А если иммунитет хороший, так вообще дальше вспышки гнева дело не идет. Но когда болезнь пускают на самотек, да еще и не изолируются от заразы, все, пиши пропало. Вот человек постит мемы и спасает собак, а вот он уже оправдывает убийство, или идет убивать.

Ангел махнул рукой с сигаретой и глотнул портвейна.

— Спросишь его, за что, и он тебе вывалит кучу вонючих аргументов, но все сведется к тому, что они — не мы, и если не мы — их, то они — нас. Он больше не задумывается, понимаешь? Считает, что делает благое дело, очищает мир от скверны. Убивает писателей, художников, ученых… студентов-медиков. И уже не помнит, что можно жить по-другому.

Парень мрачно посмотрел вниз. Нападавшие разошлись. Избитый лежал на земле и не двигался.

— Да уж.

Ангел вздохнул:

— Действительно, кому я все это рассказываю? Э-эх, молодой человек неславянской наружности… — он хлопнул собеседника по спине. — Хороший ты парень, Хабиб! Жаль, что с тобой все так вышло. Знаешь что? А давай к нам? Будем вместе работать… Рук не хватает катастрофически. Особенно в отделе профилактики, которые как раз по вирусам.

— Что?.. — Хабиб оторвался от созерцания своего мертвого тела и уставился на ангела.

— Будешь прививки делать.

— От этого есть вакцина?!

Ангел ухмыльнулся:

— Недавно разработали, лет восемьдесят назад. Стопроцентной гарантии не дает, конечно, но шансы повышает. Ну что, согласен? Идешь?

— Иду, — ответил Хабиб не задумываясь. — А что за вакцина?

Ангел повернулся к нему. Крылья тихонько засияли, в глазах появилась трезвая ясность и глубина бездны. Он наклонился и выдохнул Хабибу прямо в ухо, вместе с сигаретным дымом:

— Ух ты…

Вовка строил песочный замок. Получалось плохо. Песок был слишком жидким и каменистым, слишком быстро высыхал, замок кособочился и был похож на оплывший холмик с палочками и ракушками.

Чуть впереди на берегу замок строил Димка. Димка был старше на два года и говорил по-русски как-то по-другому, как будто и не по-русски вовсе.

И у Димки все получалось. В его замке были арки, башенки и даже зубчики на башнях. А еще у него были друзья, которые ему помогали, хохотали, брызгались и дурачились.

Вовке очень хотелось к ним, но мама не разрешала отходить далеко. Да и стеснялся Вовка, совсем как девчонка. И теперь он смотрел, как его творение все больше оплывает, грустил и злился на Димку за все и сразу.

— Ух ты! — тихонько шепнул ему на ухо невидимый Хабиб.

А ведь правда, ух ты! Как же Димке удалось сделать так, чтобы замок не разъезжался в разные стороны? И стоял так красиво, что прямо засмотришься…

Вовка оглянулся на маму. Мама дремала. Он сжал кулачки и решительно пошел вперед.

— Привет! — сказал Вовка, и Димка обернулся. — Крутой замок!

— Хвала! Ой. То есть, спасибо.

— А как это он у тебя так держится?

— Штапови унутра…Э-э-э… Палки. Это папа подсказал. Гледай!

Вовка посмотрел. Потом попробовал. А потом вдруг обнаружил, что ведет Димку и его компанию к своему замку, хотя еще минуту назад не показал бы его вообще никому и никогда. К тому времени Вовкино творение превратилось в блестящую гору песка.

— Ух ты! — вдруг сказал Димка. Он показал на стеклышки и ракушки, которыми Вовка украсил крышу — Лепо! Хайде заедно?

Вовка кивнул. Он не знал слов, но все прекрасно понял. Мальчишки за игрой всегда говорят на одном языке.

Невидимый Хабиб смотрел, как дети вместе строят песочный замок, и улыбался. Ему нравилась его посмертная работа.

Игрушки

— Кто-то шьет мои ночные кошмары!

— В смысле… что?

Танька и Пашка сидели за столиком в книжном магазине. Когда-то они учились вместе, но никогда не были близкими друзьями. Последние четыре года все их общение сводилось к поздравлялкам в соцсетях. Поэтому, когда Танька вдруг позвонила и предложила встретиться, Пашка тут же согласился и отменил все дела. Он решил, что случилось что-то из ряда вон.

— Только не смейся! — сказала Танька мрачно.

Она отставила свой латте, открыла сумочку и положила на стол что-то розовое.

— Но это же…

— Мой кошмар! — заявила Танька с некоторой гордостью.

Пашка посмотрел на игрушку. Морщина недоумения прочертила его высокий лоб.

— Тебе снятся розовые пушистые зубастые монстры, похожие на больных обезьян?

— Именно! С десяти лет!

— Оу.

— И эти, плюшевые, с глазами везде…

— Ага.

— И которые с головами-присосками…

— Мммм.

Пашка поправил очки.

— А тебе точно нужен я, а не психолог?

— У психолога я была, — отмахнулась Танька. — Она сказала, что я сначала увидела игрушку, а уже потом она мне приснилась. А про десять лет — это все ложные воспоминания. Но мне кажется, она просто решила, что я прикалываюсь.

— С чего бы, — пробормотал Пашка.

Танька взялась за стакан, вцепилась губами в трубочку и произвела оглушительный хлюп. Паша поморщился.

— Понимаешь, я никогда никому про них не рассказывала. Кроме психолога. И тебя, вот сейчас. И не рисовала, ну, только один раз, в детстве, вот. — Танька протянула Пашке пожелтевший блокнот.

На страничке был все тот же жизнерадостный пушистик. Его клыкастая улыбка обещала немедленное пожирание заживо с последующим сопровождением души в глубокий ад. Пашку передернуло. Он захлопнул блокнот.

— Может, это все ерунда, подумаешь, какие-то игрушки из кошмаров. Но, Пашка, мне от этого здорово не по себе. А ты, я помню, любил всякие загадки и головоломки, даже странные. Посоветуй что-нибудь, а?

Пашка пожевал губами и задумчиво вперился в пространство над Танькиным левым ухом. Танька всегда была с подвывертом — впечатлительная, импульсивная, немножко наивная и очень красивая. С ней постоянно случались какие-нибудь неправдоподобные анекдоты, которые при ближайшем рассмотрении оказывались банальнейшими житейскими историями без всякой драмы. Интересно, чем же окажется эта?..

Мимо прошел ребенок. В руке он держал радужную версию того же монстра.

Пашка мысленно вздохнул. Не бросать же Таньку наедине с плюшевыми чудовищами!

— Океееей, вот что я предлагаю…

Танька с трудом дождалась ночи. Ей казалось, что сегодня она ни за что не уснет, так интересно все складывалось. Но длинный день, нудные дела и общая усталость все-таки уложили ее под одеялко и начали путать мысли.

… Танька бежала по длинному темному коридору. За ней гнался монстр, синий, плюшевый, клыкастый, на этот раз с маленькими красными рожками. Коридор заканчивался тупиком. Танька повернулась к своему преследователю, который навис над ней с открытой пастью. Вспомнив Пашкин совет — внимательно смотреть вокруг, — она вгляделась ему за спину.

— Ми-и-и-инуточку…

В световом пятне на полу сидел тощий блеклый дядька с планшеткой и старательно зарисовывал монстра.

— Эй!

Танька властно отпихнула обалдевшее чудовище и двинулась к художнику. Тот вскочил на ноги, в ужасе оглянулся и побежал во тьму. Но Танька его узнала. Она посмотрела на монстра и скомандовала:

— А ну-ка, за ним!

Монстр помчался вперед…

Танька открыла глаза. В комнате было темно. Она нащупала шлепанцы, натянула поверх ночнушки халат и выбежала на лестницу.

— Ах ты так, значит! Ну уж нет!

Перед ней была соседская дверь. Она в ярости нажала на звонок.

На пороге появился блеклый тощий дядечка в майке и трениках.

— Я вам все объясню… только заберите ваше животное…

Из-за его плеча выглянул синий лохматый монстр и радостно облизнулся.

— П-понимаете, я с детства такой. Я н-неудачник.

Таня сидела на соседской кухне. Все вокруг было завалено кусками ткани, эскизами, пуговками и синтепухом. Даже на плите лежал неудачный плюшевый чудик, который явно использовался как прихватка.

Синий монстр жевал корм из кошачьей миски и умильно повизгивал. Сосед рассказывал.

— Единственное, что я умею, это подглядывать чужие сны. Но почему-то только кошмарные. Своих снов у меня не бывает, и я могу выбрать, чей смотреть. З-знаете, сколько я уже всякого видел…

— Представляю, — сочувственно протянула Танька.

— Именно! А тут, когда вы к нам въехали… Ваши кошмары — это такое облегчение! Они такие…

— Нелепые, ага. Я всегда считала, что с конкурса самых дурацких кошмаров я уйду с медалью. Но как вы догадались делать из этого игрушки?

Сосед улыбнулся:

— О, дети сейчас во что только не играют! Вы квадратных овец видели? А эти штуки слизистые? Мой брат недавно купил франшизу киосков печати, а они там всякое такое для детей продают, по мелочи. Вот я и подумал, а почему бы не попробовать? Взял с собой в сон планшетку, это я тоже умею, зарисовал, потом попробовал сшить… Первые не очень получились, — сосед кивнул на плиту. — А потом дело пошло. Я машину в кредит взял. Ремонт делать начал. А потом… вы меня поймали.

— Ну и дела… — протянула Танька. — А этого вы как из сна вытащили?

Синий монстр по собачьи облизнулся и почесал ухо задней лапой.

Сосед пожал плечами:

— Понятия не имею. У меня такое никогда раньше не получалось, хотя я пробовал. Ну, золото всякое… штуки красивые. А этот просто повис у меня на шее, как плащ, я с испугу и проснулся с ним вместе. Заберете, а?

Монстр заскулил и положил голову к Тане на колени. Она почесала его за ухом.

— Ладно, заберу. И про кошмары… Я, в целом, не против. Смотрите себе. Мне так даже спокойнее. Но я хочу процент от продаж, за авторство. А еще есть у меня на примете одна небольшая швейная мастерская…

— Привет, Тань, ну что, как там твои кошмары? Метод сработал?

Танька ухмыльнулась в трубку:

— Еще как. Спасибо тебе, Пашка.

— Ну, вот и славно. Так в чем был фокус-то?

— Ну… Все оказалось очень просто. А знаешь, заходи сегодня вечером ко мне? Я тебе все расскажу. И кое-с кем познакомлю.

И Танька почесала монстра за ушком.

Свадебный фотограф

— Не могли бы вы поснимать свадьбу?

— Э-э-э…

Николай вытаращился на посетителя. Аккуратный старичок в круглых очках нервно вытер нос платочком.

— Моя племянница выходит замуж через неделю. А фотографа на мероприятие они так и не нашли…

— А, ясно. — Николай выдохнул — Фотостудия чуть дальше за углом. Всего хорошего.

Он вернулся к разбору снимков с фотоловушки. Вот этот последний даже похож на правду…

Посетитель прокашлялся. В крошечном пустом офисе звук получился громовым.

— Понимаете, — сказал он еще более нервозно — Она настаивает на том, чтобы снимали именно вы.

— Я таким не занимаюсь, — возразил Николай, глядя в монитор. Подкрутить контраст, добавить четкости, чтобы фигура больше выделялась на фоне склепа…

— А она говорила, это как раз ваша атмосфера. Старинная усадьба, паутина, приглушенный свет… зеркала…

Николай мысленно досчитал до двадцати четырех, нажал "сохранить" и повернулся к старичку. Внутренние демоны жаждали крови, но он с детства был приучен не оскорблять пожилых. Старичок драматично отшатнулся. Из-за тесноты — на пару сантиметров.

— Вы вывеску над дверью видели? — вежливо-шипяще поинтересовался Николай.

— Д-да.

— Прочли?

— Конечно!

— И после этого вы приходите ко мне и предлагаете мне всякую е…

— Мы заплатим.

Старичок назвал сумму. Николай поперхнулся. В голове развернулся подробный виш-лист с зелеными галочками у каждого пункта. И еще и на пиццу останется.

— Это…

— Интересное предложение? — подсказал старичок.

Николай кивнул. Потом нашел свой слегка обалдевший голос и уточнил:

— Так где, вы говорите, будет свадьба?

Посетитель улыбнулся:

— Не беспокойтесь. За вами пришлют транспорт.

Десять вечера. Дождь. Николай стоял под козырьком бизнес-центра и тихо матерился. Вот уже двадцать минут, как за ним должны были приехать. Старичок с простым русским именем Птолемей Васильевич оставил номер, но упорно не отвечал на звонки. Николай достроил четырехэтажную словесную конструкцию, мысленно восхитился собственным инженерным мастерством и повернулся, чтобы уйти в ночь.

За спиной зацокало.

— Николай?

Обещанный транспорт притормозил у крыльца. Николай слишком замерз, чтобы удивляться, поэтому просто молча сел в карету.

— Оу… э… а… ох. — Николай застыл на пороге усадьбы. Он пялился на гостей.

— Спокойно, не волнуйтесь! Все хорошо.

Птолемей Васильевич поднес Николаю рюмку. Николай выпил. Птолемей Васильевич налил еще.

— Но… но… э-э-это…

— Ну-ну, не надо так переживать. Вы вашу вывеску над дверью видели?

— Д-да.

— Читали?

— Читал.

— Что там написано?

Николай сглотнул:

- “Исследование и фиксация паранормальных явлений”.

— Ну вот! Вы же профессионал. Расслабьтесь и … фиксируйте!

Николай выпил снова и резко выдохнул. В отсутствии мозга профессиональные компетенции взяли дело в свои руки. Он шагнул вперед.

— Так, господа! Давайте сделаем общее фото. Пожалуйста, жених и невеста в центр…

Призраки, хихикая и оживленно переговариваясь, занимали свои места.

— Это давно случилось, полгода назад, — рассказывал Птолемей Васильевич.

Церемония уже кончилась, все самое красивое и важное было отснято, и они с Николаем заняли кушетку в углу, по соседству с графином коньяка.

— Наташка, племянница моя, попала в аварию. К счастью, не страдала, все произошло очень быстро. Я ее похоронил. А потом она стала мне являться. Сначала во сне, рассказала, что у нее все хорошо, велела не переживать. Потом как-то поздно вечером появилась дома. Я телевизор смотрел, и она рядом села, как при жизни. Так вместе кино и досматривали. Вроде бы странно, а вроде и нет, все, как обычно, только Наташка полупрозрачная. А две недели назад она пришла ко мне и говорит — замуж собираюсь. Будет большая свадьба, и надо бы фотографа. И рассказала про ваш блог. Вы ее как-то фотографировали, и ей понравилось.

— Призрак на перекрестке, — сообразил Николай. — Один из самых четких моих снимков!

— Именно. Так что я быстро собрался и пришел к вам. Не жалеете, что решились?

Николай обвел взглядом затхлую и прекрасную залу. Призраки пили шампанское, танцевали и дурачились. Кто-то громко рассказывал анекдот.

— Ни капельки, — ответил Николай.

Новая, большая и яркая вывеска появилась у офиса Николая спустя два месяца. Он поменял дверь, поставил еще один стол и нанял секретаршу Жанну. Она была рыжей, носила огромные очки и явно имела в роду ленивцев, но ей нравились те же самые сериалы, что и ему, и она не боялась привидений. По вечерам, когда не было работы, они залипали в X-files. Хотя такие вечера случались все реже и реже…

Телефон зазвонил. Жанна сняла трубку.

— Коль, Птолемей Васильевич. У его знакомого в пятницу юбилей…

Николай перехватил телефон:

— Призрак?

— Вампир. Возьметесь?

— Обижаете. Нашу вывеску видели?

- “Фотограф на паранормальные торжества”.

— Именно, — Николай улыбнулся. — Вампир так вампир. Присылайте транспорт.

Право голоса (Свадебный фотограф 2)

— … И я ничего не могу сделать! Техника вырубается, как только мы к нему приближаемся. И ни туда, ни сюда! Приходится эвакуировать, или тросами оттаскивать. Вы представляете, что такое оттаскивать тросом экскаватор с поднятым ковшом?

Лысеющий толстячок в джинсовой жилетке замолчал и вытер лоб засаленным платком. Он вошел в офис пять минут назад, представился Аркадием и с тех пор безостановочно изливал душу.

— Так это не к нам. — быстро сказал Николай. — Тут батюшка нужен. Или медиум. Абсолютно точно не фотограф.

Толстячок поморщился:

— Да вызывали мы батюшку. Помахал кадилом, взял пятнашку, а толку никакого. Техника как глохла, так и глохнет. А у меня график, я же не могу, чтобы бригада простаивала. У нас по контракту четыре дня на снос, а мы уже неделю возимся. Даже вручную пробовали, ломами, представляете? Знаете, что потом было?

Николай откинулся в кресле и помотал головой.

— Там окна закирпичили, лет сто назад, наверно. Мужики одно расковыряли, думали внутрь влезть, и изнутри его как-то обрушить. Заглянули, а там бал.

— В смысле, бал?

— В прямом смысле! Полный зал народу, все разодеты, как в "Великолепном веке", только прозрачные и светятся. Мужики и драпанули, только каски попадали. Теперь у меня ни работников, ни техники, а контракт выполнять надо. Иначе город меня засудит.

— И от меня вы хотите?…

Аркадий взмахнул рукой:

— Ну, у вас ведь там связи. У призраков. Вы, вроде как, умеете с ними общаться. Поговорите, объясните им ситуацию. Скажите, с переездом, если что, поможем.

Николай уставился на посетителя. Толстяк покраснел.

— Ну, мало ли… Вдруг понадобится…

Он заерзал в кресле. Николай заглянул в ежедневник. Вообще, запись вела Жанна, но он на всякий случай дублировал все к себе.

— Ладно. Завтра вечером загляну к вам. Посмотрим на ваш особняк.

Аркадий просиял:

— Вот спасибо!

Когда за ним захлопнулась дверь, Николай обернулся к секретарше.

— Ну, что ты думаешь?

— Я думаю, а зачем нам вообще вывеска? — протянула Жанна — Все равно никто не читает.

— Чайку?

— Давай.

Жанна и Николай сидели в особняке. Когда-то здесь был паркет, но за годы использования, а потом и консервации, от него остался только занозистый намек. Пахло затхлостью, пылью и теперь — чаем с бергамотом.

Аркадий встретил их сам, провел к той самой пробитой ломами дыре, помог забраться внутрь и быстренько свалил по очень важным делам. По его словам, где-то на территории был сторож, но, поскольку ни рация, ни телефон возле особняка не работали, толку от этого было мало. Можно было, конечно, очень громко заорать, но что-то подсказывало Николаю, что так они сторожа точно не увидят.

— А красиво здесь было! — сказала Жанна.

Свет фонарика ползал по стенам, выхватывая то лепнину, то клочья старинных обоев.

— Странно, что его сносят. Он же вроде как исторический. Наверняка в каком-нибудь реестре.

— Возможно.

Николай не стал говорить, что прогуглил этот особняк перед выходом. У Жанны было обостренное чувство справедливости, и она бы не скоро успокоилась.

В реестре дом действительно был, но о нем почти никто не знал. Последние восемьдесят лет он простоял вот так, с забитой наглухо дверью и заложенными кирпичом окнами. Тихий и незаметный. И так же тихо и незаметно получил свой приговор.

— Гостиницу, наверно, построят. Или бизнес-центр, — сказала Жанна и погасила фонарь — Грустно.

— Смотри!..

Угол залы тихонько засветился. Свечение было синеватым, пульсирующим, оно росло и вытягивалось, пока не приняло форму. Юная девушка встала с призрачного стула и воровато огляделась.

— Простите… — Николай поднялся ей на встречу. — Можно с вами поговорить?

Девушка не ответила. Она подняла руки, выпрямила спину и начала танцевать. Раз-два-три, раз-два-три…

— Извините…

Девушка не слышала. Она провальсировала мимо и развернулась спиной ко входу. В зал заглянул такой же призрачный молодой человек. Он подкрался к девушке и подхватил ее, встраиваясь в танец. Девушка взвизгнула.

— Илья! Откуда ты взялся?

— Приехал раньше. И знаешь, что? Я сделаю тебе предложение. Сегодня на балу. Ты согласишься?

— Ни за что!

— Ах, так!

Девушка отскочила в сторону, снова огляделась, быстро поцеловала кавалера в губы и выбежала из зала. Илья рассмеялся и медленно растаял. Стало тихо.

— Они нас не видели, — сказал Николай. — Странно. И грозой не пахнет. Как будто это и не призраки…

— Смотри, оно снова! Снимай скорее!

Николай спохватился и направил объектив на разгорающийся свет.

В залу вошла пожилая женщина. Она двигалась напряженно, губы сжаты, в руке — перчатки. Женщина подошла к заложенному окну и замерла, глядя куда-то сквозь него.

— Экипаж подан, Серафима Сергеевна.

В проеме появился силуэт мужчины.

— Да. Спасибо, Миша.

Мужчина исчез.

— Удастся ли вернуться? — пробормотала женщина и решительно вышла из залы.

Снова стемнело.

— Что это? Ты поняла?

— Не знаю, кажется… Смотри, теперь там!

В коридоре засияло. Жанна и Николай побежали на свет…

Тяжелый конверт бухнулся на стол перед Аркадием.

— Что это?

— Фотографии, — сказал Николай. — Ваших так называемых призраков.

— Что? Зачем они мне? Вы с ними договорились?

— Нет.

Николай сел в кресло и вперил в Аркадия тяжелый взгляд.

— С ними невозможно договориться, потому что это не призраки. Это воспоминания.

— Как это? Чьи воспоминания?

— Дома. Это ведь историческое здание, ему есть, что вспомнить. Откройте.

Аркадий распечатал конверт. Руки у него дрожали.

— Легко отмахнуться от цифр на бумаге, от заключений историков, от самого слова “история”. От этого сложнее, правда? — Николай говорил, а Аркадий просматривал снимок за снимком. — Восемьдесят лет этот дом стоял пустым. Восемьдесят лет у него не было ничего, кроме воспоминаний. А сейчас к нему снова пришли люди, только не за тем, чтобы жить, а чтобы его уничтожить. И дом как-то понял, что скоро умрет. Это ведь просто кирпич на очень дорогой земле, у него в мире людей нет права голоса. Все, что он мог сделать, это поделиться тем, что он запомнил. Мы так и не поняли, зачем. Может быть, чтобы это не исчезло вместе с ним, а может быть, чтобы вот так попросить о снисхождении.

Аркадий положил на стол последний снимок и поднял глаза на собеседника.

— Зачем мне все это знать? Что мне теперь с этим делать?

Николай пожал плечами:

— Выбор за вами. Техника заработала, как только мы вышли из здания. Видимо, дом сказал все, что хотел сказать. Можете приступать к сносу. Если решитесь.

— Да… Это хорошо. Просто замечательно!

Аркадий хлопнул ладонью по столу и маниакально широко улыбнулся. Взгляд метался от Николая к снимкам и обратно.

— Я сейчас вам денежки переведу, и все будет хорошо… да… Погодите-ка! А как это вы фотографировали, если ничего не работало?

Николай обернулся в дверях:

— Старая пленочная камера. Механическая.

— А-а, ясно. Ясно. Хорошо.

Дверь захлопнулась. Аркадий остался один. Он уселся в кресло и долго сидел, глядя на разбросанные по столу снимки.

Комната не знала, о чем он думал. Она просто его запоминала.

Вражда (Свадебный фотограф 3)

— Вообще, я не трусливый. Но боюсь.

Мужчина, который сидел напротив Николая в офисе паранормальных фотографов, был одет в старый, но очень теплый тулуп, такие же старые и теплые штаны и армейские зимние ботинки. На его плечах таяли снежинки.

Николай попытался не зевнуть. Не удалось. Он попытался зевнуть вежливо.

— Не выспались? — посочувствовал посетитель. — Тоже в ночную смену?

Николай кисло улыбнулся. Обычно его рабочий день начинался не раньше часа, но сегодня соседи разбудили его бодрым соло на перфораторе. В голове у него была вата, в глазах — песок. Возможно, именно поэтому он до сих пор не отправил посетителя в полицию или куда-нибудь еще. К фотосессии его визит отношения не имел, да и к паранормальному, похоже, тоже. Обыкновенное хулиганство, хоть и странного исполнения.

— Так, значит, только две могилы пострадали?

— И продолжают страдать! Я надписи-то отмыл, не хорошо, когда на надгробьях такое пишут, но они снова появились! Уже другие! Я семь лет сторожем работаю, и никогда такого не было.

— А полиция что говорит?

Посетитель пожал плечами:

— Подростки балуются. Но я в это не верю! У нас камеры на всех входах стоят, так вот на них ничего нет! Как тогда подростки пролезли, а? Не прилетели же они.

— Так если у вас есть камеры и они ничего не увидели, как мы сможем вам помочь?

— У самих могил камер нет, — возразил сторож. — А у вас в блоге написано про фотоловушки. Может быть, если бы вы их как-то незаметно поставили, мы бы их поймали. Или хотя бы поняли, что за чертовщина.

Николай задумался. Ловушки вот уже четыре года лежали без дела. С тех пор, как призраки и прочие паранормальные существа стали сами заказывать фотосеты, в них пропал всякий смысл. Николай давно собирался их продать, но все никак не доходили руки. Он даже не был уверен, что они в рабочем состоянии.

Ну что же, вот и повод проверить.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробуем.

— Коля, ты не поверишь!

Жанна отвернулась от монитора. Глаза у нее были огромные. Николай бросил обработку и подскочил к ней. Жанна просматривала кадры с фотоловушки.

— Ох ты ж ни хрена себе! Комиксы…

Они долистали до конца, переглянулись и хором заржали.

— Наш сторож здорово удивится.

— Наш сторож быстро уволится! Но вообще, конечно, это не дело. Набери-ка Михаил Васильича.

Ночь. Кладбище. Тишина. По идее, полнолуние, но луны не видно из-за облаков. Тихий шорох разгребаемой земли.

Одна из надгробных плит тихонько приподнялась. Из-под нее выглянула усохшая стариковская голова. Убедившись, что все тихо, зомби выполз из-под плиты и пошатался через ряды могил. Дойдя до нужной, он вытащил из кармана брюк маркер и…

— Стоять, полиция! Руки над головой!

Свет фонаря высветил зомби во всей его полуистлевшей неприглядности. Зомби прищурился. Навстречу ему шел человек в форме. За ним маячил еще один, с камерой.

— Майор Удалой Михаил Васильич. Хулиганством занимаетесь, Борис Даудович?

Зомби заморгал.

— Какое хулиганство, товарищ майор? Вот, у приятеля моего буква на надгробье стерлась, подновить хотел…

— Приятель, значит… Сейчас посмотрим, что за приятель!

Михаил Васильевич постучал в надгробную плиту:

— Эй, Лев Абрамыч! На пару слов!

Плита сдвинулась. Из-под нее сердито блеснули глаза.

— Ну, что тут? Сплю я!

— Михаил Васильич Удалой, майор. Ваш друг Борис Даудович утверждает…

— Ах, друг! Да я ему сейчас…

Через секунду два зомби стояли по разные стороны надгробья и орали друг на друга. Первый замахнулся. Второй увернулся. Первый бросил в него искусственный цветок. Второй подобрал камень…

— А ну, стоять!

Зомби замерли.

— Устроили тут. — Михаил Васильевич покачал головой. — Взрослые люди… Ну-ка сядьте и расскажите толком, из-за чего сыр-бор.

Они враждовали всегда. Никто уже толком не помнил, с чего это началось, но, кажется, с чего-то серьезного. Они жили сначала в соседних квартирах, потом на соседних улицах. Ходили в одну школу, один университет и один клуб пенсионеров. Оба увлекались теннисом и шахматами, и каждый поединок был для них смертельным боем. Они звали друг друга “придурок” и “говнюк”, и никогда по имени. Пять лет назад один из них умер. Второй каждые выходные приходил на его могилу, ел его любимые сладости и припоминал, сколько раз сделал его в турнирах. Потом умер и второй. Его похоронили неподалеку.

— Сперва я тихонько лежал и никого не трогал, — говорил Борис Даудович. — Но две недели назад приходит мой внучек, моя кровь, моя гордость! С его внучкой! И говорит, что они скоро поженятся! У меня аж сердце остановилось! Его внучка! Приворожила парня, не иначе.

— Кто приворожил? Это твой мою зайку, мое солнышко охмурил, наплел ей с три короба, она девочка наивная…

— Молчать! — Михаил Васильевич вынул из сумки блокнот. — Значит так. Сейчас я вас просто предупреждаю. Надеюсь на вашу сознательность. Но если вы не прекратите…

— И что? В тюрьму посадите? — Лев Абрамыч хихикнул. — Штраф выпишете?

— Кремирую.

Зомби застыли.

— А теперь — по могилам. И чтобы тихо.

Непримиримые враги мрачно переглянулись. Лев Абрамович полез под плиту.

— Жаль, — вздохнул Борис Даудович — Было весело.

— Эммм… — подал голос Николай. — Есть одна мыслишка, Михаил Васильич. Если не возражаете…

Месяц спустя в офисе фотографов зазвонил телефон. В общем-то, он звонил постоянно, и Жанна уже немного охрипла отвечать.

— Паранормальные фотографы, слушаю вас! Здравствуйте! Конечно помним! Как ваши зомби, притихли? О. Э-э-э… Я уточню.

Она повесила трубку и расхохоталась.

— Коля, помнишь твою блестящую идею? Ну, про столы для тенниса на кладбище?

— Что, провалилась?

Жанна покачала головой. Ее душил смех.

— Наоборот. Имела успех. Теперь нас зовут на городской турнир по настольному теннису среди умертвий. Почетными гостями…

Николай взвился с места, схватил куртку и подхватил Жанну под руку.

— Мы не можем. Мы немедленно улетаем в Сочи. Я уверен, у нас там очень важное дело!

… и дверь офиса громко захлопнулась.

Нарисованный монстр

Сережка сидел под одеялом и боялся. По комнате ходил монстр. Он прятался в темноте и примеривался, как бы слопать Сережку, и только золотистый свет ночника спасал мальчика от его зубищ.

Пять минут назад тут были мама с папой. Они тщательно проверили комнату, а папа даже залез под кровать. Никакого монстра они не нашли, и это значило только одно. Монстр был невидимым.

Сережка чуть-чуть приоткрыл одеяло и выглянул наружу. Все было тихо. Тогда он осмелел и тихонько вытащил из-под одеяла руку. Рука нащупала на тумбочке блокнот и карандаши.

— Ты не станешь меня есть, если я тебя нарисую? — прошептал Сережка.

Темнота заинтересованно промолчала.

— Ладно. Договорились.

Мальчик сосредоточенно зачиркал по листу.

Когда он проснулся, карандаши и блокнот лежали на прежнем месте на тумбочке. Никакого рисунка в блокноте не было. Сережка не удивился. Ему часто снилось, что он рисует. Огорчало другое — рисунок во сне был действительно хорошим, но Сережка никак не мог вспомнить, что же на нем было. Кажется, какой-то невидимый монстр…

Выли сирены. Плескался свет мигалок. Пожар почти потушили, жильцов вытащили, и мчсники уже выходили из здания, когда перекрытия рухнули. Второй этаж провалился внутрь.

— Серега!!!

Свет мигалок. Каталка. Кислород. Его загрузили в скорую, и она сорвалась с места и с диким воем полетела по улицам города, из горящего ада — в белую и стерильную тишину.

Серега ничего не чувствовал. Он все понимал, все видел, но это происходило как будто не с ним. Не с его телом. Да и было ли оно, это самое тело? Разве так называется эта штука на каталке? Нет, совсем оно не похоже на двадцатипятилетнего здорового парня, который совсем недавно выехал на вызов. Это не он. А значит, и волноваться об этом совсем не стоит…

— Господи, господи, да что же это от него осталось…

— Не хнычь! Возьми себя в руки! Не таких вытаскивали!

Сергей плыл. Маленький мальчик один в комнате, темно, горит ночник. Маленький мальчик прячется под одеялом. Где-то ходит невидимый монстр…

— Вторая свободна, катим туда.

— Давайте, поднимаем насчет три. Раз, два…

Мальчик любил рисовать. Почему же перестал? Ах да, учеба. Он рисовал слишком часто, даже ночами, и мама отобрала у него карандаши. Ведь он совсем не высыпался, не мог сосредоточится на занятиях, и вообще, сколько же можно, этим сыт не будешь…

— Три!

Рывок. Над Сергеем — яркая лампа и лицо хирурга в маске. Хирург наклоняется к самому его уху.

— Ты будешь жить и все будет хорошо. Обещаю. Ведь ты меня нарисовал…

Сквозь маску проступила улыбка-зубищи. Сергей широко распахнул глаза и рухнул в небытие.

— Боже, господи, да за что же ему… Мальчик мой…

Сергей проснулся в палате. Мать сидела рядом и рыдала. Она выглядела маленькой, постаревшей, потерянной.

— Мам, не плачь, — сказал Сергей спокойно.

Она быстро вытерла слезы.

— Да, конечно… Ничего, главное, живой. МЧС тебе, конечно, пенсию выделит, или компенсацию, да и я еще работаю. Коляску мы тебе купим, потом, может, и на протезы наберем, они сейчас такие бывают, от настоящих ног не отличишь… Проживем. Ты не беспокойся. Проживем как-нибудь. Ой, боже, господи…

Она снова заплакала.

— Да как же ты теперь будешь?..

— Не плачь, мам, — все так же спокойно повторил Сергей. — Все будет хорошо. Я буду рисовать.

— Да как же? Да разве же…

… этим заработаешь, — мысленно закончил он за мать, закрыл глаза и снова заснул. Его обступили монстры и демоны. Но он знал, как с ними быть.

Иришка сидела на кровати, и одеяло было ее крепостью. Крепость жила, пока рядом горел ночник. Там, по другую сторону его света, бродили монстры.

У Иришки был поролоновый меч. Она готова была защищаться.

Дверь тихонько открылась, и в комнату въехал папа. Обычно он приносил с собой книжки, и Иришка засыпала под его голос, но в этот раз у него на коленях лежал блокнот и карандаши. Это был папин хитрый план.

— Они уже пришли? — шепнул папа.

Иришка вгляделась в темноту и кивнула.

— Отлично, — он тоже посмотрел в темную часть комнаты и улыбнулся. — Не будем их долго держать. Вот, нарисуй их. Выпусти их отсюда. Дай им руки, ноги, голову, расскажи им, кто они такие…

Иришка зачирикала по листу, Сергей изредка поправлял ее руку, а в темноте, куда не дотягивался свет ночника, скалили пасти и тянули языки невидимые монстры. Они ждали, пока маленькая девочка даст им шанс стать кем-то другим.

Персеиды

Алла сидела на песке, скрестив ноги. Перед ней мирно плескалась сонная Ладога. Над ней разгорались звезды. Пляж был восхитительно пуст и изумительно тих. Алла плюхнулась на спину. Небо прочертила падающая звезда.

— Красота!.. — выдохнула Алла.

— Точно… — отозвался мужской голос из темноты.

Алла подпрыгнула из положения лежа. Возле нее на пляже лежал мужчина в фуфайке, ушанке и ватных штанах. Он немного светился.

— Вы… вы…

— Стой-стой-стой, не пугайся! Эх, вот ведь, с дуру ляпнул… Я мирный, уже восемьдесят лет никого не убиваю. Даже дотронуться до тебя не могу, вот, смотри!

Мужчина протянул руку к Аллиному термосу. Рука прошла насквозь.

— Совсем не страшный, видишь? Садись, как сидела.

Алла взорвалась.

— Да какого черта?! Вы хоть представляете, как трудно интроверту найти место, чтобы посмотреть звездный дождь?! Да еще на самом пике?! Да еще в пятницу вечером? Я чуть за рулем не заснула, пока сюда добралась! А вы… вы… ууууууу!

Алла взрыла кроссовками песок.

— Надо же, сколько усилий. А я просто здесь умер.

— О…

До Аллы вдруг дошло, что она вела себя крайне не вежливо.

— Извините… Я вам, наверно, помешала…

Мужчина пожал плечами:

— Да нисколько! Наоборот, я даже рад. У нас тут почти никого не бывает, в смысле, живых. Днем еще появляются, а вот ночью, когда мы выходим, тут как в пустыне. Привидений боятся! Как будто мы упыри какие-то. А мы не упыри, упыри в Луге.

— А вас тут что, много?

— Да ты садись, в ногах правды нет.

Алла опустилась на прежнее место, готовая в любой момент сорваться и побежать. Мужчина порылся в призрачных карманах, свернул себе “козью ножку” и закурил.

— Вон мы, — сказал он и указал на озеро.

Алла вгляделась. На воде что-то двигалось. Что-то большое.

— Лед — штука сложная, непредсказуемая, — говорил призрак, пока оно приближалось. — С ним в мирное-то время беды, а уж в военное и подавно. В штабах строят теории, но проверять их все равно тебе, опытным путем. Каждый раз два варианта — либо пройдешь, либо нет. Знаешь, потом они додумались ездить с открытыми дверьми, чтобы выпрыгивать, если лед треснет. Да только не всегда это помогало. Чаще затягивало вместе с машиной, и кранты.

К берегу подъехала “полуторка”. Сквозь нее просвечивали звезды. Дверца открылась, и на песок выскочил высокий человек, тоже в фуфайке, только вместо ушанки на нем был бабий пуховой платок.

— Ну, Ильюха, ты даешь! Стоит тебя на вечер оставить, а ты ужо с дивчиной!

Мужчины пожали друг другу руки. Аллин призрак ухмыльнулся:

— Ты, Вано, слишком хорошо обо мне думаешь. Дивчина на звезды смотреть пришла, не на меня. Звезды краше!

— Это да! Как звать-то?

— Алла… — пробормотала ошарашенная девушка. А к берегу подъезжал еще один грузовик…

Яркая звезда прочертила небосвод и исчезла.

— Двадцать три! — сказала Алла.

— Двадцать пять, — возразил Илья. — Две пропустила.

— Сам пропустил, двадцать шесть уже! — отозвался Вано.

Начало светать. Алла медленно села и допила последний, совсем остывший, чай. В небе свернуло.

— Двадцать семь! — сказала она гордо.

Призраки с улыбками переглянулись.

— Глазастая, молодец! — Илья поднялся на ноги и застыл. — Ну, это последняя. Пора нам, Вано. Подвезешь?

Алла смотрела, как мужчины забираются в призрачный автомобиль. Их товарищи уже разъехались, и машина разворачивалась на совершенно пустой и гладкой воде.

— Постойте!

“Полуторка” замерла.

— А можно, я к вам еще приеду? Когда-нибудь?

— Можно, — кивнул Илья. — Только про войну не спрашивай. Наши это не любят.

И грузовик, сверкая инеем, поехал прочь. Алла смотрела ему вслед, пока он не растворился в воздухе, и в тот же миг небо осветили первые лучи живого солнца.

Куприяныч

— Отпустите! Вы не понимаете!

Куприяныч орал и вырывался. Санитары привычно тащили его в процедурную.

— Мне нужно с ним поговорить! Он должен меня услышать!

— Вот сейчас придем, и поговоришь… — бледненько сказал старший санитар.

Куприяныч "отдыхал" у них уже полтора года. Бородатого благообразного дедулю доставили в дурку из парка. Он бегал по поляне босиком, размахивал руками и орал в небо ругательства. В больничке старичок вроде бы успокоился. Врачи выделили ему койку, покормили и стали ждать родственников. Но за Куприянычем так никто и не пришел. А приступы у дедушки участились. Особенно после просмотра телевизора.

— Ох, не ведают, что творят! Пустите!

Куприяныч ловко заехал санитару в пах, рванулся и помчал по коридору. Рукава смирительной рубашки тянулись следом.

Впереди резко открылась дверь и ударила Куприяныча по лбу.

— Карма!.. — ругнулся старичок.

— Больной, вы куда собрались?

За дверью стоял врач. Молодой, новенький, его Куприяныч еще не видел.

— Мне, понимаете, надо…

— Туалеты в другой стороне.

— Мне на улицу надо!

— Да ну что вы, так не пойдет!

— Да мне не за этим…

Куприяныч досадливо обернулся. К нему недобро крались санитары. Доктор посмотрел поверх его головы:

— Господа, вы можете быть свободны. Мы с…

— Гаврил Куприяныч.

— Гаврил Куприянычем пойдем и побеседуем.

— Мне, понимаете, поговорить с ним надо… С ним, который наверху…

Куприяныч вцепился в докторскую фарфоровую чашку и громко хлюпнул чаем.

— С главврачом? — заинтересованно переспросил доктор. Он листал медкарту.

Куприяныч отмахнулся:

— Да какое там! С ним самим!

Он возвел очи к потолку.

— Вот оно как… И что же вы ему скажете?

Псих взмахнул руками:

— А вы не видите? Что в мире делается? Всадники совсем расшалились! Ну, Чуму вы, уж простите, сами вызвали, так он же один не ходит! Он, будь неладен, друзей позвал! А они и рады, засиделись взаперти…

— И вы думаете, что он… ну, тот самый… об этом не знает?

Куприяныч вздохнул и снова хлюпнул.

— Вот приятно с вами говорить, доктор! Вы хоть нормальные вопросы задаете… И чай у вас что надо. Да, так вот! — он спохватился — Конечно, не знает! Он же один. А вас вон сколько, и всем что-то надо. Деньги, любовь, хомячков… Поди угонись. Вот он и отправляет сюда помощников, чтобы если что не так, ему сообщали.

— И вы — один из них? — уточнил врач.

— Именно! Именно! Понимаете, у нас была связь… особая связь, чтобы можно было докладывать. Но у меня ее украли.

— Вот как. Такое возможно?

— Ну конечно! Это ж айфон! То есть, не настоящий айфон, он только так выглядит, понимаете? Ну сами подумайте, не буду же я каждый раз открывать сияющий портал и слушать глас божий? Этак весь город того… у вас окажется.

— Разумно, — согласился доктор и перевернул страницу.

— Вот и я говорю! Но сейчас у меня нет выбора, понимаете? Мне придется открыть портал. Иначе вот это вот все не закончится. А для этого мне нужно на улицу.

— А из палаты никак?

— Слышимость хуже.

Доктор задумался.

— Гаврил Куприяныч, — сказал он строго — Вот тут сказано, что вы уже четырежды пытались открыть портал. И у вас не получалось.

Старичок пристыженно опустил голову.

— Ну да, каюсь. Привык к технологиям. Навык подрастерял… Но сегодня все получится, я уверен! Сегодня праздник в двух религиях, он в такие дни внимательно слушает. Я должен попытаться!

Доктор молча перелистнул страницу. Потом посмотрел в окно.

— Ладно, погода нынче хорошая… Вы вот что, идите-ка в дальний сад. Там древний дуб стоит, он еще князей помнит. Зайдите за него, там вам точно никто не помешает. И не испугаете никого… гласом божьим.

Куприяныч просиял.

Доктор и два санитара со шприцами в боевой готовности наблюдали за старичком из-за кустов. Он стоял на коленях и уже минут пятнадцать что-то бормотал в бороду.

— Не пора ли? — спросил старший санитар.

— Погодите, — ответил врач — Он должен сам осознать тщетность своих усилий…

В небе громыхнуло. С ближайшего облака разложилась сияющая лесенка. По ней быстро, стуча каблучками, спустилась девушка в бирюзовом деловом костюме.

— Гавриил Куприяныч! Ну что же вы! Мы вас совсем потеряли, уже думали поисковиков высылать. Нам с вашего телефона два месяца стоматология звонит, а до этого какие-то ребята из банка… Пришлось коллег из ада дергать, чтобы разобрались. Ну давайте скорее, он вас ждет!

— Бегу-бегу, Танечка! Как же я рад тебя видеть!..

Куприяныч подобрал рукава рубашки и, балансируя крыльями, взбежал вверх по лестнице.

Лестница схлопнулась.

Кусты прибило тишиной. Санитары и врач переглянулись.

— Н-н-никому, ясно?! — прошипел врач.

— Да ни в жисть!

— Идите… работайте.

Санитары отчалили. Доктор огляделся и вытащил из кармана телефон.

— Нормально, Гавриил вернулся. Как вы и говорили, дуб языческий помог, по старой памяти. Скоро все кончится. Влетит четверке!

— И поделом, Асмодей Семеныч! Весь ад на уши поставили… А у нас, между прочим, тоже нервы не железные!

— Знаю.

Асмодей Семеныч сбросил вызов, выбил из пачки сигарету, поджег ее пальцем и закурил.

Земля продолжила вращаться, и новый день был лучше. Даже с точки зрения ада.

Детский сад

— Добрый день, Изольда Ивановна, я по поводу вашего резюме. Еще актуально?

Изольда Ивановна поперхнулась четвертым круассаном. Ее резюме, заботливо составленное внучкой, уже месяц висело на Хедхантере унылой простыней. Звонков не было, да она особенно и не надеялась. Ну кому в здравом уме может понадобиться воспитательница детского сада шестидесяти шести лет? А вот поди ж ты.

— Д-да, — выдохнула Изольда Ивановна и добавила уже тверже — У меня, разумеется, уже есть несколько предложений, но я готова выслушать ваше.

— Замечательно! — обрадовался голос. Мужской, немолодой, хрипловатый. — Зарплата у нас, конечно, небольшая…

Он назвал сумму. Изольда Ивановна икнула.

— … но и работа не очень сложная. Детки у нас… интересные. А вы можете к нам подъехать? Я вам сразу все и покажу.

Через полчаса Изольда Ивановна уже была в автобусе. Ехать предстояло долго, и она нырнула в воспоминания.

" — Мам, тебе нужно работать, — говорила Люська за чаем. — Ты без дела, весь день одна, у тебя даже кошки нет! Конечно, на тебя накатывает. Сейчас мы с Иришкой составим резюме, тебя с руками оторвут!"

Изольда Ивановна в успех не верила, но не спорила. В конце концов, ждать чего-то маловероятного лучше, чем вовсе ничего не ждать.

— ЛенЛом, кто тут спрашивал? — заголосила кондукторша. — ЛенЛом!

Изольда Ивановна подпрыгнула, вылетела из автобуса и огляделась. Она была посреди ничего. Прямо перед ней тянулся в обе стороны бетонный забор. За забором что-то шумно уничтожали.

— Ой, минуточку…

Изольда Ивановна обернулась, но автобус уже исчез. На заборе значился номер дома. Она сверилась с бумажкой.

— Странно…

Затренькал телефон.

— Ну как вы, подъехали? Не-не-не, все правильно, я вас встречу.

Прошло несколько минут, и в бетонной бесконечности открылась дверь. Из нее высунулся мужчина в спецовке.

— Изольда Ивановна? — сказал знакомый голос — Заходите. Я Сергей Васильич.

Изольда Ивановна робко перешагнула порог…

— Они у нас, в общем-то, тихие, — Сергей Васильич вел даму через двор, а вокруг таскали, ломали и собирали разногабаритный металлолом. — Послушные. Но им нельзя скучать. Как только заскучают, удирают. Одного я как-то аж на финской границе нашел. Вовремя успел, они бы его быстренько забрали и того…

— В смысле, того?..

— А вот, — пояснил Сергей Васильич. — Ну, мы пришли. Вот наши детки.

Изольда Ивановна огляделась. Место походило на парковку, только машины были очень старые, ржавые и явно прожившие бурную жизнь. Посреди парковки стоял навес, под ним — кресло, столик с книгами и жаровня с углями, видимо, для тепла.

— Где? Здесь же только…

И тут машины задвигались.

— Ну-ну-ну, извините, что напугал.

Изольда Ивановна сидела в кресле и таращилась. Автомобили любопытно принюхивались.

— Они не опасны. Понимаете, когда-то здесь было языческое кладбище. С тех пор, конечно, много воды утекло, но какая-то сила все-таки осталась.

— Они что..?

— Оживают, да. — Сергей Васильич пожал плечами. — Я первый раз тоже орал. Боялся к ним подходить. А потом мы узнали друг друга получше, ну и… Они хорошие. Я за ними приглядываю.

— А вы разве не должны их… ну… — Изольда Ивановна хлопнула в ладоши.

— Ну что вы, как можно!

Сергей Васильич подошел к помятому "форду" и нежно почесал ему капот.

— Они же живые…

— … И друзья, на этот раз без помех, прошли все вместе через барьер, разделяющий два мира: магов и маглов.

Изольда Ивановна захлопнула книжку. В темноте загудели клаксоны и засверкали фары.

— Нет-нет-нет, уже поздно, пора спать. А завтра мы начнем новую часть.

Автомобили зашаркали. Изольда Ивановна поднялась с кресла. Свет, оказавшийся фарой бездверного "запорожца", переместился чуть влево.

— Спасибо, Вася. Ладно, пойдем, проводишь меня.

"Запорожец" довольно заурчал мотором. Двое тихонько шли через свалку, и им было спокойно и хорошо.

Консультация

Было мерзко. Мокрые осенние листья громко шлепались о стекло. Ветер жалко поскуливал в вентиляции.

В комнате горела настольная лампа. Она освещала глубокое пыльное кресло и старенькую полуторную кровать. С кровати свешивалась простыня в цветочек и толстая цепь.

В кресле кто-то сидел. На кровати кто-то лежал.

— Понимаете, это мой единственный способ куда-то выбраться, как-то сменить обстановку, — доносилось с кровати. — Ведь что я, по большей части, вижу? Только работу. Вечно — только работа, и все! Даже на личное ни сил, ни времени.

— И ваша работа вам не нравится, — произнесли из кресла.

— А кому такое понравится? Шум, жара, постоянные придирки, штрафы… У нас, знаете, даже понятия “сверхурочные” нет. Все просто вкалывают. Знаете, что нам говорят? — голос сделался писклявым и передразнил начальство — “Наша работа — это наша суть!”. Ага, как же…

— А карьерный рост? Или, хотя бы, соцпакет?

Из кровати фыркнули:

— Да какой у нас соцпакет… Издеваетесь? Нет, конечно, иногда кого-нибудь повышают… Какого-нибудь подхалима, раз в сто лет. А так — разве что локация сменится. А задачи все те же самые. Скука смертная.

— И вам никогда не хотелось уволиться? — голос в кресле звучал почти сочувственно.

— Хотелось, конечно. Постоянно хочется. Да только куда же я пойду? У меня профиль очень специфический. Хотя вот пору лет назад я брал отпуск, путешествовал по Ирландии, и думал вообще не возвращаться. Хорошая страна, интересная. Так один из ваших меня нашел и депортировал.

— Да, кажется, я об этом слышал, — протянуло кресло. — С вами пришлось повозиться.

Из кровати донесся гордый хмык.

— Да, вы сильная личность, странно, что вас не ценят. А вы никогда не думали переметнуться к конкурентам?

— Ну что вы! Разве же меня возьмут? Я даже фейс-контроль не пройду.

— Ну о чем вы говорите, это же прошлый век! Сейчас все стало намного толерантней. Они стремятся к открытости и межрасовому взаимодействию. Попробуйтесь на должность с обучением. Не бог весть что, но ведь это только начало. Проявите себя, на вас обратят внимание…

— Вот это точно…

— … получите повышение. Опять же, путешествовать сможете легально, без этих вот штучек — сидящий в кресле махнул рукой — И с большим комфортом.

Над кроватью повисла задумчивая тишина. Ветер провыл начало “Богемской рапсодии”.

— Знаете, когда вы так об этом говорите, я вам даже верю.

— Так подайте резюме. В конце концов, что вы потеряете, если попытаетесь?

— Да, в общем-то, ничего… — лежащий на кровати кивнул. Цепи звякнули. — Вы правы. Обязательно подам.

— Вот и прекрасно. А я замолвлю за вас словечко. У меня там, знаете, есть пара знакомых.

Кровать скрипнула.

— Спасибо вам, Константин. Вы даже не представляете, как приятно поговорить с понимающим человеком!

— Мне тоже было очень приятно. А теперь, я думаю, вам пора.

Из кресла вытянулась бледная рука с ключом и потянулась отомкнуть кандалы, которыми был прикован лежащий.

— О. Да. Конечно. — в кровати смущенно кашлянули. — А не могли бы вы… ну… Понимаете, у меня есть репутация…

Рука замерла и вернулась в кресло.

— Ну, разумеется.

Экзорцист в черной мантии поднялся из кресла и раскрыл потрепанную книгу. Бес внутри лежащего улыбнулся во всю пасть и счастливо зашипел.

Зазвенели цепи. Брызнула святая вода. Изгнание было красочным, но недолгим: бес торопился подчистить резюме. Он чувствовал себя так, будто у него за спиной выросли крылья.

Подарок

Наташка и Сергей стояли у открытого окна и смотрели в небо. Было ранее утро, жара еще не успела стать чудовищной и только приближалась к невыносимой. Тихая городская улица просыпалась и наполнялась жизнью.

Ладно, будем честными. Она наполнялась воплями.

— Эээээй! Куда?! Что?!..

— Ловите гобелен! Это бабушкин!

— Максик! Максюша! Прыгай к мамочке, ну!

Мимо окна пролетел верещащий той-терьер. Наташа невозмутимо отхлебнула кофе и взглянула на своего компаньона.

— Да, Сереж, ты определенно умеешь развлечь девушку.

В небе над улицей порхали тени.

Неделей раньше.

Сергей медленно спускался в лавочку, всем кошельком ощущая, что совершает ошибку. Улица была туристической, находилась недалеко от отеля, а сама лавка выглядела декорацией к сказкам про Аладдина. Здесь продавали благовония, лампы, ковры и прочие вероятно мистические и очевидно бесполезные вещи.

Но Наташка, при всей ее практичности, такое любила, а у Сергея совсем не было времени ходить по магазинам — поездка была деловой. Поэтому он мужественно шел по умеренно выщербленным ступеням под землю.

Хозяин лавочки при виде покупателя просиял, как сверхновая, и кинулся предлагать ему решительно все. Это был лысый горбоносый толстячок в феске и бурнусе, настолько типичный, что Сергей предположил в подсобке наличие гримерной. Хозяину помогал мальчик, лохматый, кудрявый и худенький. И, чтобы клише было идеальным, хозяин безжалостно тиранил ребенка.

Сергей отмахнулся от пиал, чайничков и ковриков, проигнорировал украшения и с трудом, но все же отверг костюм для танца живота.

— Это все скучно, — объяснил он. — Невеста у меня девушка необычная. Ей нужно что-то особенное.

Хозяин и мальчишка переглянулись. Хозяин щелкнул пальцами и снова просиял.

— Знаю! — он поманил Сергея еще на уровень ниже. — Только для вас! Один штука!

Сергей вздохнул и пошел следом. Они оказались в складском помещении. Здесь стояли свернутые ковры, лежали стопки тканей, громоздились сундуки и сундучки и пахло нафталином и чем-то сладким. Все это освещала тусклая электрическая лампочка под потолком. Хозяин бодро проскользнул к стеллажу и обернулся к Сергею с резной шкатулкой в руках.

Но Сергей смотрел на стену.

— Что это?

Хозяин проследил за его взглядом.

— О, нет-нет-нет, это плохое! Брак! Не продаем!

— Я его беру.

Хозяин всполошился.

— Нет-нет, совсем плохое! Развалится! Это вещь… плохой характер!

— Мне нравится. Сколько?

Хозяин замотал головой и с надеждой протянул Сергею шкатулку:

— Глядите! Для вашей невеста, какая красота!

Сергей глянул на сияющее ожерелье в шкатулке и поморщился.

— Нет. Упакуйте мне вот это. Это ей точно понравится.

Хозяин сдался.

— Ладно, — сказал он на чистейшем английском. — Но я вас предупреждал.

Через десять минут довольный Сергей вышел из лавки с большим свертком и, насвистывая, направился к отелю.

Хозяин снял феску и плюхнулся на табуретку с явным облегчением.

— Ты его предупредил? — спросил мальчик густым басом.

— Конечно, господин.

— Отговаривал?

— Трижды, как положено.

— Ну что ж… Теперь это не наша проблема, верно? Хотя, возьми он ожерелье, было бы хуже. — Мальчик достал из кармана сигару и с наслаждением закурил. — И ведь он наверняка даже не задумался, с чего бы приковывать ковер цепями…

Мимо окна пролетел коврик для йоги. На нем в шавасане дремала девушка.

— Пожалуй, это уже чересчур, — сказал Сергей. — Кто-нибудь может пострадать.

Наташа кивнула. Она высунулась из окна.

— Если ты сейчас же не вернешься, я больше не буду тебя пылесосить!

Один из ковров, явно восточного происхождения, завис в небе и резко сменил траекторию. Остальные последовали за ним дружной стаей. Перед Наташиным окном ковер затормозил.

Наташа сложила руки на груди.

— И как ты объяснишь свое поведение?

Ковер поник.

— Я очень тобой недовольна.

Ковер распластался по подоконнику.

— Немедленно отправляй всех по домам и возвращайся на место. Весь грязный… Горе ты мое…

Ковер затрепетал, потерся о Наташину руку и нырнул с шестого этажа. Ковры, коврики, подстилки и гобелены закружились вокруг него, а потом стали медленно разлетаться.

— Да, вещь с характером, — сказал Сергей. — Но в лидерских качествах ему не откажешь. Интересно, а мою машину он может так научить?..

Наташа обожгла его взглядом.

— Даже и не думай.

… через месяц над улицей летали автомобили…

ДнД

— Сволочи! Каждый раз, мать их…

Хозяин кафешки поднял упавший стул и вымел из-под него осколки.

— Не понимаю, Давид Соломоныч, почему вы полицию не вызвали? — парнишка-официант с трудом перевернул тяжелый стол. — Они бы с этими быстро разобрались.

Давид Соломоныч усмехнулся.

— Думаешь?

— А что они, по вашему, с мечами на полицию полезут? Бывают, конечно, отбитые ролевики, но не до такой же степени. И не здесь.

Хозяин хмыкнул. Он вытащил из кармана вейп и выпустил под потолок облако пара.

— Ты же у нас первую неделю, да?

— Ну да. В воскресенье приступил.

— Ага… И как, намерен остаться?

— Д-да. Если вы не против, — парнишка задумался и на всякий случай уточнил: — У вас же такое не часто бывает?

Давид Соломоныч пожал плечами:

— Каждую субботу.

— В смысле?!

— А вот так, — хозяин чуть улыбнулся. — Скажи мне, где мы находимся?

— В Иерусалиме.

— А что первое приходит в голову, когда говорят “Иерусалим”?

— Э-э-э… — парень растерялся. — Стена плача?

— Нет.

— Святая земля?

— Почти.

— Крестоносцы?

— Бинго! — Давид Соломоныч снова затянулся. — И сарацины. Сколько было крестовых походов, жертв, разрушений… Люди шли сюда с верой, что обретут вечную жизнь, сражаясь за святую землю. Представь себе их разочарование.

Парнишка хмыкнул:

— Да уж…

— Теперь понимаешь, почему они все разносят?

— А?

— Никто никогда не читает мелкий шрифт… Вечной была жизнь души, а не тела. Вот ее они и получили. По полной программе.

— Вы что, хотите сказать, что это были…

— Призраки, ага. Ну, и что ты бледнеешь? Весь вечер их обслуживал, а теперь бледнеет.

— А я думал, почему у нас так холодно…

— Теперь знаешь. Они приходят каждую субботу, лет этак девятьсот. К моему отцу приходили, и к его отцу, и к его деду. Сперва в кости играли, в домино, в карты. Потом к нам как-то ребята зашли с ДнД, и призракам понравилось. Быстро научились. Увлекаются, правда… а народ они горячий…

Давид Соломоныч выразительно обвел вейпом разгромленное помещение.

— Но зато не шатаются по улицам и не нашептывают всякое молодежи. А то ведь есть и такие. Из тех, что никак не успокоятся и все пытаются хоть кому-то отомстить. А молодежь наслушается и творит потом такое, что поколениями расхлебывают. В общем, уж лучше пусть в настолки играют. А ущерб мне возместят, из, экхм… фондов.

Официант подпрыгнул:

— Тайные братства!

— Фонды, — повторил Давид Соломоныч.

— Фонды, — послушно отозвался парень.

— Да. Не перепутай. — Давид Соломоныч хлопнул парня по спине — Ну, вот и хорошо, что мы поговорили. Через месяц у нас большой городской турнир… Работы будет много. И, кстати, напоминаю, ты подписал обязательство о неразглашении.

— Как это?

— Ох, молодежь! Так и душу продать недолго. Никто не читает мелкий шрифт!

Булочки с корицей

Кофе и булочки с корицей. Можно не есть и не пить, а просто вдыхать их запах, и все кусочки души встанут на свои места.

— Дайте мне вот тех, парочку. И огромный латте.

Благообразный дедушка в фиолетовом берете подхватил тарелку и ушел к дальнему столику. Возле столика стоял черный зонт-трость, бесполезный в декабре, но, видимо, очень важный. Все четыре года, что Вика держала эту кофейню, зонт и дедушка приходили вместе. По крайней мере, в дневное время…

— Девушка! Мне апельсиновый этот, который еще с молоком… ну, собачье такое название!

Женщина в грязноватом пуховике плюхнула на стойку пятисотку.

— Раф? — попыталась Вика.

— Ага, точно, — она хихикнула, и на блеклых щеках мелькнули добрые ямочки. — Все время забываю. Гипохлорит кальция помню, а это вот нет.

Вика обязательно улыбнулась, но внутри у нее все съежилось. И эта тоже вернется. Придет, сядет за боковой столик и будет смотреть. Она взглянула на золотистые булочки. А если откупиться?

— Вот, держите, — Вика протянула женщине стакан и тарелку. — У нас сегодня акция, слойка к рафу бесплатно.

— Как же все удачно, — пропела жещина и ушла вглубь кафе.

Вика посмотрела ей вслед. Может быть, ей повезет, и та, что вернется ночью, будет чуть добрее. Но скорее всего — нет.

Звякнул дверной колокольчик. Начиналось самое горячее время, и Вика любила его всей душой — некогда было думать, мечтать и бояться. Ей едва хватало рук. Толпа текла рекой, вынося кофейню подчистую. Исчезал даже дурацкий тыквенный хлеб, который Вика держала исключительно ради его цвета.

Когда-то у Вики были помощники, и очередь шла быстрее. Тогда за прилавком стояли двое, а то и трое. Но потом те, другие, выбрали ее кафе, и от помощников пришлось отказаться. Ребята вдруг стали заболевать, просыпать свои смены или — совсем дурацкий случай — теряться в двух шагах от кофейни. Вика понимала намеки. Она перевела ребят на дневные смены, а вечернюю стояла сама.

— Два сметанника с собой и имбирный чай.

— Капучино.

— Лавандовый латте.

Кофемашина фырчала, почти не останавливаясь. Шуршали бумажные пакеты и коробочки для пирожных. Звякал колокольчик. Вика носилась от кофемашины к полочкам с хлебом и кассе, и думала только о том, как бы не перепутать заказы. Когда молодая пара в одинаковых шарфах подхватила свои рафы и нырнула в метель, Вика не сразу поняла, что это все.

Кофейня затихла. Даже фоновая босса-нова звучала, как в ночном лесу. Вика выключила музыку и в тишине, без спешки, заварила себе чай. Потом поставила выпекаться свежие слойки. У нее еще было время до того, как…

Колокольчик звякнул. Вика вздрогнула. Как же она не заперла дверь?..

— Извините, мы уже закрыты!

— Доча, я ненадолго…

Сутулый мужчина сразу в двух куртках, надетых одна на другую, шагнул на свет. На голове у него была кислотно — зеленая детская шапка, из-под нее торчали нечесаные волосы. Худое лицо казалось сероватым из-за щетины, которая пыталась стать бородой.

— Мне только погреться. А то до ночлежки не дойду. Не прогоняй, доча.

— Нет, вы не понимаете, здесь… — начала было Вика, и тут ее шибануло осознанием: она не будет одна.

— Проходите, — сказала она твердо. — Чай, кофе, какао?

Бездомный осторожно приблизился. От него пахло немытым телом и долгой зимой. Вика, не дождавшись ответа, поставила перед ним огромный стакан какао и приготовила сандвич.

— Спасибо, доча! Не ожидал!

Вика посмотрела на часы. Пятнадцать минут. Пока бездомный ел, она вытаскивала и раскладывала булочки. Аромат выпечки с корицей плыл по кофейне, заполняя ее до самого потолка.

— Хорошо… — протянул бездомный.

Вика улыбнулась в ответ.

— Как вас зовут?

— Петр.

— Посидите со мной еще немножко, ладно?

Он посмотрел на нее из-под кустистых бровей.

— Боишься кого-то?

— Немножко. Скоро придут. Они не опасны, просто…

По кафелю застучали каблуки. Звук был немного металлический. Смуглый до черноты человек в черном блестящем пальто прошел мимо Петра и Вики и уселся за дальний столик. Он молчал. Вика резко повернулась к кофемашине и запустила процесс.

Следующей появилась женщина в мехах. Также молча, сверкая бриллиантами в ушах, она прошла к другому столику и замерла за ним. За ней, почти сразу, возник маленький мальчик лет семи. Он бросил на Петра тяжелый, взрослый взгляд, и устроился за столиком напротив.

— Я пойду, — сказал Петр и поднялся со стула.

Вика молча схватила его за руку. Он заглянул ей в глаза и медленно сел обратно.

Кафе заполнялось. Люди молча проходили за столики и застывали там, изредка моргая. Вика разносила им напитки и свежие слойки, но они не обращали на них внимания. Когда на каждом столике стоял картонный стакан и тарелка, по кафе пронесся холодок, будто чей-то вздох облегчения. Глаза всех присутствующих повернулись к Вике и неизбежно — к Петру, который сидел у стойки.

— Замрите, — шепнула Вика.

Они сидели за столиками и просто смотрели. Молча, в тишине, не шевелясь. Они точно видели перед собой двоих людей, но их взгляды ничего не выражали. Так можно смотреть на дерево в саду, просто потому, что надо же на что-то смотреть.

Прошла вечность. Посетители одновременно улыбнулись одинаковыми улыбками и исчезли.

— Что за черт, матерь божья!

Петр подскочил со стула и перекрестился. Вика закрыла глаза. Она глубоко дышала.

— Все, кончилось. Можете идти, если хотите. Я закрываю.

— Нет уж, ты мне расскажи, что вот это вот… здесь… было!

Вика пожала плечами. Теперь, когда они ушли — почему бы и нет? Ведь он их видел.

— Это демоны. А тот, что черный — вообще на самом деле зонтик.

— Свят, свят… в смысле, зонтик?

— Да не креститесь вы, не поможет. В смысле, они и так вас не тронут. Они не ваши. И не те демоны, про которых вы подумали. Это те, которые внутри.

— Да что ты несешь-то?! — Петр сорвался на крик.

— Ну… ладно, забудьте.

— Забудешь такое, как же… Что за демоны?

Вика долила ему какао в стакан и села напротив.

— Такие демоны. Они у всех есть. Вот та женщина в мехах — это несбывшееся. Она сегодня впервые ко мне пришла. А до этого я видела ее хозяйку, реальную женщину. Скажем так, у нее в жизни точно нет ни мехов, ни бриллиантов. Она много работает и, возможно, пьет. А вот эта в мехах, с точно таким же, как у хозяйки, лицом, ее мучает. Может быть, напоминает, что такой ей уже не быть, может быть, говорит, что все ее одноклассницы стали вот такими, а она — нет. Я не знаю. Мальчик — сын совсем молодой женщины. Она считает себя плохой матерью, потому что ребенок часто остается с бабушкой, а она допоздна на работе. Тот, черный, который зонтик — это зонтик одного хорошего старичка, который однажды не встретил жену в ливень. Жена простудилась, пошли осложнения, она умерла. А он с тех пор везде таскает свой зонт. Потому что винит себя. Вот какие это демоны.

— А здесь они почему?

— Не знаю. Почему-то. Просто выбрали мое кафе, чтобы пить в нем кофе. Выбрали меня. Мне это совсем не нравится, но сделать я ничего не могу.

— А закрыться?

Вику передернуло:

— Не получится. Я пробовала не приходить вечером, оставляла помощника. Они пришли ко мне домой. И так же сидели, пока я готовила им кофе… Уж лучше здесь.

— Да уж. Ну а батюшку вызвать, или экстрасенса какого-нибудь?

— Вряд ли поможет. — Вика вздохнула. — Ладно, они, в конце концов, мне ничего плохого не делают. Страшные только очень, а так… Знаете, я думаю, что после булочек с корицей они добреют. И меньше мучают своих хозяев. Потому что, когда я снова встречаю настоящих людей, они выглядят чуть-чуть счастливее.

Петр помолчал. Он оглядел кофейню и только сейчас понял, что тарелки и стаканы на столиках опустели. Их содержимое пропало вместе с демонами.

— Делаааа, — протянул бездомный. — Если бы сам не видел, решил бы, что ты спятила.

Он задумался.

— Слушай… а тебе ночной сторож в кафе не нужен? Вдвоем-то повеселей будет.

Вика вспомнила своих вечерних помощников. С другой стороны, Петра ведь они уже видели…

— Пригодится, — сказала она.

На улице лютовала вьюга. Зима и темнота мерзко скалились, пытаясь пробраться к человеческому теплу. Где-то в городе мирно спали и улыбались во сне несколько завсегдатаев кофейни. Их демоны, убаюканные кофе и булочками с корицей, этой ночью оставили хозяев в покое.

Найти Мигеля

Дед Лео здорово сдал. Он сидел перед телевизором, маленький, щуплый, и с детской улыбкой смотрел на лошадей.

— Меня почти не узнает, — сказала мать громким шепотом. — Вчера Ирой назвал. Ты не переживай, если тебя не вспомнит. Он, может, потом, у него бывают проблески… Хорошо, что приехал.

Виктор кивнул. Он помнил деда совсем другим. Огромный, громкий и черноусый, дед стоял во дворе дачи с рубанком, и добрые сосновые стружки кучерявились у его ног. Будет тебе, внуч, песочница, и домик сделаем, дай только срок! Пятилетний Витька смотрел на него снизу вверх и улыбался. Отца у мальчишки не было, так получилось, а деда — деда мог все. А теперь…

— Привет, дед Лео! Помнишь меня?

Старик повернул голову и зашамкал губами. Где-то в его далеких глазах собирались кусочки картинки.

— Мигель?

— Нет, дед Лео, Витя. Внук твой, Витя, помнишь?

Старик встрепенулся. Протянул Вите руки.

— Помню! На рыбалку мы с тобой ходили! Ты ерша поймал, да?

Виктор радостно кивнул. Старик улыбнулся.

— Хорошо… Большой теперь… Бородатый. Витя, найди мне Мигеля, а?

Незнакомое имя льдинкой упало в душу. Как же ты далеко, деда… Но Виктор сжал стариковские руки и ответил:

— Хорошо. А где искать, дед?

Дед Лео захлопал глазами. Потом отвернулся к экрану и как будто выключился. Виктор еще чуть-чуть посидел рядом, потом осторожно выпутался из стариковских рук и ушел на кухню, к остальным. Все-таки была у него жемчужинка — его узнали.

На кухне сидела Вика и курила вейп. Ей уже было двадцать, а выглядела она как та же противная двенадцатилетка с грязными коленками. Даже нарощенyые ресницы не спасали, а только портили дело.

— Привет! — брат обнял сестру. — Заранее сдала?

— Да, разрешили в итоге. Они так-то нормальные. Что скажешь?

— Про деда? Ну…

Они переглянулись, как в детстве, и говорить не пришлось. Виктор сделал себе чаю и взял с блюда булочку. Не печеную, покупную, у матери совсем не было времени готовить.

— Тоже просил Мигеля найти? Мама говорит, он часто его вспоминает. А она понятия не имеет, кто это такой. Никогда не слышала. Врач ей сказал, такое бывает при Альцгеймере, он может вспомнить кого-то из детства и зациклиться на нем. Может, этот Мигель давно умер.

— Может, — задумчиво повторил Витька. — Ладно, сама-то как?

Проснулся Витька от грохота. В темноте, в своей детской, он не сразу собрал себя в мужчину и сперва решил, что балагурит мамин кошак, десять лет как ушедший. Но тут из гостиной донеслось "Папа!", и Витька вылетел в коридор.

Старик сидел на полу, живой и, уффф, невредимый. Рядом с ним была мама. Вокруг валялись коробки из-под обуви, в которых семья хранила всякие бумажные памятки. Кое-что разлетелось по ковру, и Вика собирала их, чтобы не топтать.

— Папа, ну, пойдем, ляжешь. Ночь сейчас…

Мать осторожно подняла старика на ноги. Он огляделся и потянулся к шкафу:

— Мигель… Мне надо найти…

— Утром все найдем, пап. Я помогу. А сейчас — ложись, отдохни, ладно?

Дед Лео вздохнул и сказал своим обычным голосом:

— Утром я забуду, Наташ. Время кончается.

Виктор и Вика переглянулись. Мать все-таки увела его в комнату и уложила в постель. Старик уснул мгновенно.

— Смотри-ка, твой дневник за первый класс! — Вика хихикнула. — Ну-ка… Три по письму!

— Да ну тебя, — фыркнул Виктор. — Твой тут тоже где-то есть.

— Не, я выкинула. А это что? Мамин? Тааак…

Она подняла пожелтевшую книжечку, и из нее выпала еще более желтая фотография. Небольшая компания за садовым столом, под яблонями. Двое совсем молодых парней, девушка и кто-то постарше, может, из родителей. Все улыбаются. На столе — блюдо с копченой рыбой.

— Посмотри-ка, дед и бабушка. А это… — Вика вгляделась в смуглое незнакомое лицо, а потом перевернула фотографию. На обороте была подпись. — Витя, да ведь это Мигель!

— Нет. Я не разрешаю. — Мать устало потерла глаза ладонями. — Вы же оба видите, в каком он состоянии. Волноваться ему нельзя, а этот Мигель его очень волнует. Хотите, чтобы он опять что-нибудь уронил среди ночи, теперь уже на себя? Нет. Никаких фотографий.

— Но ведь для него это важно, — возразила Вика.

— Сегодня важно, а завтра забудет. Он и не понимает уже…

Брат и сестра посмотрели друг на друга одинаковыми глазами. В них, как в детстве, поделилась на двоих общая мысль — нет, не забудет. Да, понимает.

Они отметили день рождения деда, тихо, уютно, ласково. Дед Лео сидел в мягком кресле, ел свои любимые салаты, капал на стол лимонадом и улыбался. Иногда он встряхивался, смотрел на Витю и спрашивал "Ты кто?", и Витя каждый раз напоминал. Про Мигеля за столом не говорили. Лишь укладываясь спать, дед вдруг схватил Витю за руку. Молча. Но Витя понял. Он решил найти Мигеля.

Дедова деревня стала совсем другой. Вскинулась, стряхнула с себя сон и превратилась в коттеджный поселок. Для Виктора он выглядел, как коридор между двумя бесконечными заборами, переходящими из улицы в улицу. Возможно, где-то там, за ними, были дома, и в этих домах были живые люди. Но Виктору доставались только одинаковые листы жести, запертые калитки и камеры видеонаблюдения. Затея найти здесь хоть что-нибудь казалась совершенно безнадежной.

Виктор свернул в очередную ветку заборного коридора и вдруг оказался перед озером. Проезжая дорога здесь резко обрывалась, уступая место вязкому торфу. По берегам озера росли тонкие высокие сосны. Между сосен неподвижно сидел человек с удочкой.

— Простите, вы мне не поможете?

Человек обернулся на голос. Это был старик с густой копной совершенно белых волос и такой же белой бородой. Дед Мороз на отдыхе, подумал Виктор и мысленно усмехнулся.

— Вы первый живой человек, которого я здесь встретил. Я кое-кого ищу… Он жил здесь очень давно и дружил с моим дедом. Вот.

Виктор протянул старику фотографию. Тот неторопливо полез в нагрудный карман за очками, медленно нацепил их на нос и вгляделся в снимок. Потом повернулся и внимательно посмотрел на Виктора.

— Нет, таких не знаю, — сказал старик наконец.

— Эх. А может, знаете кого-то, кто знает?

Он покачал головой:

— Никого. Здесь все новые. Землю выкупили, все старое снесли. Никого не осталось. Лет-то сколько прошло.

— Да. Ну что ж, попытаться стоило. Спасибо!

Виктор повернулся, чтобы уйти.

— Да погоди, — сказал старик. — Торопишься? Сядь, расскажи, что у тебя за дело. У меня все равно не клюет. Может, что и вспомню.

Виктор послушно сел рядом на бревно и стал рассказывать. Хотелось коротко, но почему-то вдруг вспомнилась и рыбалка, и походы, и гитара, на которой дед бренчал, пока пальцы не перестали слушаться. Старик внимательно слушал, иногда задавал вопросы, иногда усмехался вместе с Виктором.

— И что, ничего, кроме этой фотографии не нашлось?

— Нет, — Виктор покачал головой — Мы потом с сестрой все бумаги просмотрели. Может, Мигель где еще и был, а мы не поняли и не узнали. Дед Лео ведь о нем не говорил.

— А сейчас, значит, зовет… Ты вот что, дай-ка мне свой номер, я, если что узнаю, тебе позвоню.

Он позвонил через две недели, когда Виктор снова был у матери. Дед Лео уже не вставал и почти все время молчал, глядя куда-то внутрь себя. Мать он не узнавал. Виктора тоже. Только когда они подходили к нему и называли себя, в его глазах вспыхивало какое-то понимание.

— Виктор, здравствуй. У меня тут кое-то есть для тебя. Альбом старый нашелся. Ты в Москве?

— Нет, у деда.

— Так я тебе завезу. Скажи, куда ехать.

Седой посетитель вошел в квартиру и неловко поздоровался. Из кухни выглянула мать. Из гостиной — Вика. Руки старика были пусты.

— А где же альбом? — спросил Виктор.

— Да нет у меня альбома… Такое дело… Я и есть Мигель.

Мама протестовала, но Виктору и Вике удалось ее уговорить. Мигель прошел в комнату к деду и молча сел на табуретку у кровати. Глаза деда Лео повернулись к нему.

— Мигель, — улыбнулся дед. — Здравствуй, Мигель.

— Здравствуй, Лео. Столько лет…

— Не надо. Не об этом. Я почти забыл. Расскажи мне, кто я, Мигель.

Дед Лео протянул ему руку. Мигель сжал его ладонь в своей и начал рассказывать…

— Мы выросли вместе, — говорил Мигель уже на кухне. — Были не разлей вода. Дрались, ругались, хулиганили, что только мы не делали… Жили двумя домами, как братья. То я у него ночевал, то он у меня. Так вот все было. Поступать вместе хотели. А потом кое-что всплыло… У Лео сестренка была, красавица. Я и стал за ней ухаживать. Она не возражала. Лео не возражал. А вот моя мать была против, аж до криков. Угрожала из дома выгнать. Я разозлился и сказал — хорошо, уйду, буду жить у Лео и Кристины. Тогда она заплакала и во всем призналась. Сказала, что мы с Лео — братья. А значит, и Кристина мне сестра. Я побежал к Лео, рассказал ему. Сказал гадость о его — о нашем — отце, он в ответ оскорбил мою мать, и понеслось. Мы столько друг другу наговорили… Утром я уехал к дяде, не мог там оставаться. И больше мы ни разу не виделись. Только сегодня помирились.

— Так это что же, получается… — мать ахнула.

— Да, я ваш дядя. А вам, ребята, двоюродный дед.

Над столом повисло молчание.

— Круто, — сказала Вика. — Всегда хотела большую семью.

Она улыбнулась, и ее улыбка облетела всех сидевших на кухне.

— Наташа! — позвал из комнаты дед Лео. — Доча, чайку принеси! Я вспомнил, я люблю с сахаром!

Четверо за столиком рассмеялись. Потом было трудно, и грустно, и дед Лео ушел, потому что нет лекарства от старости. Но в тот момент они, все пятеро, были счастливы и точно знали, кто они такие.

Про Красную шапочку

— Понимаешь, я просто обязан тебя сожрать.

Волк стоял над бабушкой и мял в руках шляпу. Ему было неловко.

— Мой консультант по питанию говорил, что мне нужно есть больше овощей…

— Это я что же, овощ?! — возмутилась бабушка.

Она лежала в кровати под клетчатым пледом. В руках у нее дымилась кружка глинтвейна, исключительно в лечебных целях.

— Нет-нет, что ты! Он был дурак. Я его съел.

— Молодец, — кивнула бабушка.

— Но теперь я должен съесть тебя.

— Хм…

Она шумно отхлебнула глинтвейн.

— Понимаешь, мой гуру говорит, ты — то, что ты ешь. И когда ты ешь, ты обретаешь свойства съеденного. Я съел дурака, и от этого поглупел. Теперь мне нужно съесть кого-то по-настоящему мудрого.

Бабушка залилась румянцем.

— Ой брось. У нас в деревне есть люди куда мудрее! К тому же, по твоей логике, после всех съеденных мною пирожков я должна уже сама стать пирожком.

— Ты очень аппетитная, — согласился волк.

— Проказник! — бабушка кокетливо шлепнула его по лапе.

— Почему бы тебе со мной не выпить? — предложила она. — Заодно расскажешь, зачем тебе моя мудрость.

Волк пожал плечами. Он был очень голоден, глинтвейн пах очень вкусно, а бабушка никуда не убегала. Он начерпал кружечку, прихватил корочку хлеба и подтянул к кровати табурет.

— Ну, значит, дело такое…

— Бабушка! Ты одета? Это я, со мной дровосеки, попить просят.

— Дерни за веревочку, внученька, дверь и… ик! откроется!

Дверь скрипнула. Трое здоровенных мужиков с топорами протопали на кухню. За ними обнаружилась миниатюрная девушка в красной шапочке.

— Бабушка! — она подозрительно повела носом. — Почему у тебя так пахнет вином?

— Я в лечебных целях, внученька.

Девушка подошла ближе.

— Бабушка, почему у твоей кровати две чашки?

— Так чтобы дважды не вставать, внученька!

Девушка подошла почти вплотную.

— Бабушка! Почему у тебя глаза так сияют, а из-под чепчика волосы выбились? Это Ганс-мельник опять к тебе шастает? Я же говорила, он тебя просто использует!

Бабушка всплеснула руками:

— Ну что ты, внученька, он уже давно отлучен от дома. У меня просто температура…

— Мне показалось, ты с кем-то разговаривала.

— … и галлюцинации на почве жара. Знаешь, что мне привидилось? Говорящий волк в шляпе!

Девушка улыбнулась и явно оттаяла.

— Ох, бабушка, с тобой не соскучишься!

— А что? Зато, есть с кем поболтать.

Девушка хотела сесть на кровать. Бабушка подняла руку:

— Погоди-ка, милая. Принеси мне холодной водички из колодца, тряпочку на лоб положить. Надо же сбивать это несчастье.

Девушка вышла, напоследок обведя комнату подозрительным взглядом. Бабушка свесилась с кровати.

— Эй, серый!

— А?

— Крадись в кладовку и драпай через черный ход, его от колодца не видно.

— Пасиб!

— И чтобы никакого покера с зайцами, понял? Завтра заходи, я тебя с одним парнем познакомлю. Ему на мельнице охрана нужна… Только ты это, увидишь в окне белую тряпочку, не заходи, пока не сниму!

— Ясно.

— Ну, пошел. Шляпу не забудь! Гуру у него, прости господи…

К корням

Ну привет, эрец Исраэль, славный город Иерусалим! Со всеми твоими стенами, гробами и прокураторами. Как же я сюда не хотел…

Лев стоял на балконе, курил и жалел себя. По-хорошему, жалеть себя нужно было, глядя на город, но и здесь Льву не повезло. Квартиру удалось снять только на окраине, и прямо под балконом начиналась долина. Сказочная. Она походила на декорацию к фэнтези 12+, с прекрасными девами, длинногривыми конями и героически настроенными принцами. Трудно было поверить, что это все настоящее. Сидящий глубоко внутри восьмилетний Левушка, прадедов внучек, замирал от восхищения. Взрослый Лев вспоминал, как дед Лейба в застиранной ермолке мазал зеленкой его разбитые коленки и шепеляво приговаривал:

— Ничего, Левушка, в Израиле все изменится. В нем наша с тобой сила…

Лев вздохнул. Прадед бредил Израилем. После смерти прабабки он подружился то ли с раввином, то ли с мистиком, и нырнул в религию. Семья, конечно, насторожилась. На чрезвычайном совете было решено сопровождать старика в синагогу. Бабушка, мать и их мужья по очереди несли вахту в течение двух месяцев. За это время семья выучила три молитвы и перешла на кошерное питание. Сам прадед себе не готовил, а женщинам было проще готовить сразу на всех. Еще была просьба не звонить старику в шаббат, и на этом нововведения заканчивались. Прадед вел себя, как обычно, и душеспасительных бесед ни с кем не заводил. По крайней мере, пока не родился Лев.

Даже по Льву-младенцу было видно, как он похож на прадеда. Те же бледно-рыжие волосы и карие глаза, те же длинные руки и ноги. Его и назвать хотели по прадеду, но Лейба запретил — нельзя в честь живой родни. Тогда родители переиначили имя на русский манер. Прадед, когда узнал, что ребенка назвали Львом, хохотал до слез. И так и не смог внятно объяснить, почему.

— Мы с тобой, Левушка, особенные, — говорил прадед, сравнивая конопушки на их руках. — В нас великая кровь! В нас — сила предков.

Левушка верил. Левушка слушал прадедовы байки с открытым ртом. Перед ним вставали пустыни, оазисы, оливковые рощи, птицы пели в его голове, ящерицы шуршали по белым камням, и где-то там, впереди, в песчаной дымке стоял город. Иерусалим. В десять лет Лев мечтал о нем почти так же, как прадед. А потом…

Как-то на невинный вопрос маминой подруги, что он будет делать, когда вырастет, Лев с горящими глазами выдал, что уедет в Израиль, будет жить в Иерусалиме и будет самим собой. Женщины посмеялись, а с прадедом была проведена беседа. После этого байки прекратились. А через год прадед умер.

Без него восторженность Льва пошла на убыль и со временем переродилась в горький цинизм. Слова прадеда о том, что они особенные, всплывали в голове издевкой. Хотя, в тридцать лет не иметь своего жилья, близких друзей, постоянного дохода и даже сколько-то долговечной подружки — вполне себе особенность. Добавь к этому отсутствие увлечений и интересов, и получишь уникальность. А уж то, что ему единственному из всех его знакомых пришла повестка, переносило Льва в разряд избранных. Правда, к тому моменту он уже был в Турции. Мать буквально вышвырнула его из дома, с чемоданом и документами, доказывающими еврейство.

И вот он здесь. Прадед должен быть счастлив.

Лев затушил сигарету о поручень. Вечерело, и из долины поднимались запахи нагретой за день земли, можжевельника и розмарина. Они звали. Они орали минуя уши, прямо в нос.

Лев сдался. Он подхватил куртку и вышел за дверь. Уже на лестнице придумал, что идет в магазин за едой, а спускаясь по склону — что хочет набрать розмарина для готовки.

В долине было тихо и пусто. Время приближалось к шаббату, и люди в большинстве разошлись по домам. Сперва Лев шел по дороге, но, заслышав впереди голоса, свернул в лес. Здесь долина была совсем дикой и еще более сказочной, чем казалась с балкона. Крупные белые валуны стояли на склонах, как застывшие великаны. По красному песку тянулись темно-зеленые, мягкие на вид, но очень колючие кустарники. Попадались цветы, красные, желтые, пурпурные, непривычно яркие и большие для северных глаз. Лев разглядывал их с детским любопытством и старался ступать так, чтобы не затоптать. Вдруг он вздрогнул — рядом с тем местом, куда он только что поставил ногу, был четкий отпечаток лапы. Лев как-то сразу понял, что не собачьей. Ах да, его же предупреждали, в долине водятся шакалы. И, кажется, еще гиены. Но они выходят только ночью, а до ночи он тут бродить не собирается.

Лев прошел еще немного и сел на камень передохнуть. Он уже не раз пожалел, что не взял с собой воду. Пить хотелось ужасно, да и есть тоже. Нужно отдышаться и двигать обратно, пока не стемнело. Лев привалился дереву и закрыл глаза. Как же он сегодня устал…

Льва разбудил шорох. Он вскинулся, обернулся и встретился взглядом с парой сияющих глаз. Шакал стоял метрах в двух и смотрел на Льва. Лев похолодел. В голове пронеслось все, что он знал о диких шакалах. Поодиночке они не опасны, нужно бояться стаи…

Справа и слева появились еще двое. Лев медленно повернул голову. Еще двое стояли впереди. Сердце подскочило к горлу. Лев лихорадочно думал. И в то же время внутри него маленький Левушка кричал от восторга. Они здесь! Живые! Настоящие…

Шакалы не нападали. Они смотрели, принюхивались и чего-то ждали. Вдруг один вскинул морду, и стая, как по команде, завыла.

Сейчас нападут. Нужно залезть на дерево.

Лев не двинулся с места. Шакалы довыли и снова уставились на него. Старший переступил с лапы на лапу и вопросительно рыкнул. Потом фыркнул и, глядя прямо на Льва, снова завыл. Вой был длинный, низкий, и к нему постепенно присоединялась вся стая. Когда вступил последний шакал и круг замкнулся, Лев запрокинул голову и тоже завыл. Шакалья песня взлетела над долиной, громкая, опасная, лихая. Лев вскочил. Пели птицы, оглушительно пахли травы, мелкие грызуны шуршали в корнях. Где-то там, в пыльных очертаниях вечера, стоял город Иерусалим.

Лев взмахнул хвостом и тявкнул от восторга. Пять носов уткнулись в светло-рыжий мех.

А потом стая побежала. По холмам, по кустарнику, под деревьями, легко и вольно. И с ними несся, забыв обо всем на свете, циничный зануда Лев, наконец-то ставший самим собой.

Другая шкура

— А я говорю, пропустите! У меня жалоба!

Замок взвизгнул, дверь бухнула в стену, и в кабинет влетел медведь.

Менеджер завода шарахнулся к окну.

— Это что у вас за порядки такие?! — медведь ударил по столу — Где справедливость?!

За спиной чудовища маячила секретарша и знаками предлагала вызвать МЧС, омон и санитаров. Но менеджер уже взял себя в руки.

При ближайшем рассмотрении медведь очеловечился. Это был здоровенный косматый детина с внушительной бородой и в лохматой шубе, которая выглядела родственницей придверному коврику. Детина пыхтел, как чайник.

— А вы, собственно, кто? — спросил менеджер.

— Дык… Палыч я. Сторож ваш.

— Ну, садитесь… Палыч. Какие у вас к нам претензии?

Палыч покосился на стул, подозрительно потрогал спинку и сел, сложив ручищи на пузе.

— Лично к вам — никаких. Вы — человек нормальный, чистоплотный. И заводские вас уважают.

Менеджер хмыкнул. Он был молод, начитан, и педантично пропускал тренинги личностного роста и прочий тимбилдинг, которым грешило начальство.

— А вот старший смены у вас — сволочь! — вдруг рявкнул детина — Устроил курилку прямо за мной. Воняет, что сил нет. И все бычками завалено. Уж я на него ругался, аж охрип!

— А он что?

— Ржал, что твой конь. А сегодня бутылкой в меня бросил!

— Как так?

Менеджер захлопал глазами. Чтобы бросить бутылку в Палыча, требовалась отчаянная смелость и тяга к самоубийству. Старший смены ничем таким не обладал.

— А вот так! — подтвердил Палыч. — Пластиковую! Чуть в морду не попал. Ну, тут уж я не утерпел, цепь порвал, догнал, тяпнул за ногу…

Палыч жутковато оскалился.

— Ч-что вы сделали?

— Цепь я порвал и…

— Какую цепь?

— Ну как же… На которой сижу! Я ж говорю, сторож я ваш, Палыч! Да вы ж меня каждое утро гладите!

— ….?!…

Палыч вздохнул, встал со стула и превратился в собаку. Менеджер икнул. Палыч вильнул хвостом.

— А… вы… это… а?

Пес выпрямился, встряхнулся, и Палычем сел обратно. Менеджер молча достал из ящика коньяк и хлебнул из бутылки.

— В общем, жалуюсь я на него, — продолжил Палыч, как ни в чем не бывало. — Свинья он.

— А… вы… собака?

— Ну и что, что собака? — вскинулся Палыч — Что, раз собака, так теперь и не человек? Бутылки швырять можно?

Менеджер потер лицо руками. Палыч не исчез, и его проблема тоже. Нужно было что-то делать. В конце концов, за это ему и платили.

— Конечно, нет, — ответил менеджер строго. — Я с этим разберусь.

— И курит пусть в другом месте! Подальше от конуры.

— Мы перенесем курилку. Я лично за этим прослежу. Спасибо, что сообщили.

Палыч хлопнул в ладоши.

— Вот! Приятно с вами дело иметь! Кстати, пользуясь случаем — спасибо за кости, очень вкусно.

Менеджер покраснел до кончиков прически.

— Это жена собирает, — промямлил он. — Суповые.

— Ну, значит, жене спасибо!

Палыч поднялся, чтобы уйти. Менеджер автоматически встал проводить.

— А вы… ну… может, вам мяса приносить? — выпалил он.

Палыч отмахнулся:

— Что вы, я ж на кормах! Совмещать для желудка плохо. Если только на праздники…

— Договорились! Еще что-нибудь хотите?

— Ну, раз уж вы спросили… при заводе, вроде, библиотека есть… запишите меня, а? Страсть как читать люблю! Фантастику особенно. В нерабочее время, конечно.

Менеджер яростно закивал и уже у самой двери отважился задать мучивший его вопрос. Палыч засмеялся.

— Да как тут скажешь?.. Вот вам в своей нравится?

Он ушел, а менеджер остановился у окна и глубоко задумался. В кабинет скользнула секретарша.

— Петр Михайлович, что это было? — спросила она почему-то шепотом.

— Скажите, Таня, а кем вы хотели быть в детстве? — произнес менеджер — Я вот самолеты водить хотел.

— А? — секретарша заморгала.

— Просто подумал… Ничего, забудьте. Что у нас по плану на завтра?

Просто подумал, не сменить ли мне шкуру, закончил он мысленно. И, пока секретарша сверялась с ежедневником, сел гуглить летные школы.

В конце концов, почему бы и нет?

Секонд-хенд

— Ааааа!!! Извините.

Шторка вжихнула в сторону, и из примерочной появилась очень милая и очень смущенная девушка. Ее ноги окутывало шуршащее облако юбки.

— Молнию заело, — сказала она кассиру. — Ерунда, дома починю, но пойду прямо в ней.

Кассир на секунду замешкался и переглянулся с толстой дамой, которая сидела рядом и вязала что-то розовое. Дама кивнула. Кассир выбил чек.

— Это оно, — сказала дама.

— А может, нет, — ответил кассир.

Дама молча протянула руку. Кассир замкнул ее в своей и другой ладонью нежно разбил рукопожатие. Пари было заключено.

— Сделайте что-нибудь!

Вчерашняя девушка протаранила очередь и врезалась в кассу. Кассир застыл с купюрой в руках.

— Она… она… не снимается!!!

Девушка разрыдалась. Толстая дама спрыгнула со стула и протянула ей салфетку.

— Ну-ну, ну-ну, — промурлыкала дама. — Сейчас мы все исправим… Идем-ка.

Она подарила очереди красноречивый взгляд, обняла девушку за плечи, и обе скрылись в подсобке.

— Я все перепробовала, — говорила девушка. — Даже срезать. Но ничего не получилось! Она как будто… как будто…

Она запнулась.

— Сшивалась обратно? — подсказала дама.

Девушка побледнела.

— Откуда вы знаете? Вы это специально сделали?

Дама замотала головой. Девушка нахмурилась.

— Поверьте, мы с мужем тут абсолютно ни при чем. Просто у нас в магазине такое случается.

— Какое — такое? Люди в вещах застревают?

Дама кивнула. Девушка возмущенно фыркнула.

— Мы сами не понимаем, почему так происходит, — сказала дама. — Это началось почти сразу, как мы открыли магазин. Первый человек застрял в брюках для конного спорта, таких, знаете… ну, не важно. Мы сломали три пары плоскогубцев и две пары ножниц. Вася уже ножовку предлагал, но тот мужчина сбеж… отказался. А через пару дней пришел, сияющий, как лампочку проглотил. Уже без штанов. В смысле, в других. Оказалось, он от отчаяния решил и в самом деле прокатиться на лошади. После этого брюки снялись.

— Это что, проклятье какое-то? — девушка подозрительно прищурилась. — Вы экстрасенсы? Или эти… черные маги?

Дама рассмеялась:

— Самые обычные люди, без шрамов на лбу и странных родимых пятен. Даже без высшего образования, раз уж на то пошло. Но чудеса и нас нашли, как видите. Хотя, я не уверена, что это магия. Скорее, ностальгия.

— Это как?

— Сама толком не знаю. Мы об этом много думали, но так и не пришли к согласию. Муж говорит, что вещи скучают по своей жизни и мечтают еще хотя бы разок побыть тем, для чего были созданы. А я считаю, что они помогают людям сделать то, что они давно хотели, но никак не решались. Вот вы… Эээ…

— Анна, — подсказала девушка.

— Анна, зачем вы купили эту юбку? Это ведь юбка для танцев. Вы собирались танцевать?

Девушка вдруг покраснела. Юбка зашуршала.

— Нет! — горячо сказала она — Не собиралась! Танцы — это глупо. То есть, когда профессионалы танцуют, конечно, красиво, но когда просто люди кочевряжатся — стыдно. Бабушка… то есть, я, я это не люблю. И… не умею.

Дама пожала плечами:

— Теперь все равно придется.

Музыка заполняла бальный зал и ощущалась, как пузырьки в шампанском. Стучали каблуки. Скользили пары. Периодически кто-нибудь вскрикивал и отдергивал ногу. Анна и юбка осторожно кружились у стены, их обеих обнимал и вел пожилой джентельмен в бабочке. Анна раскраснелась от смущения и старания и была очень хорошенькой. Она улыбалась.

— Ты проиграл, — сказала толстая дама.

Ее муж ухмыльнулся:

— С большим удовольствием!

— Как думаешь, что будет следующим?

— Ну, раз уж ты спрашиваешь… Черный кожаный пиджак. Он выглядит крутым парнем. Готов поспорить на… один танец!

Его жена молча протянула ему ладонь.

На чашку чая

— Ну и дела! — дедушка заглянул в свою кружку, а потом перевернул ее вверх дном.

— Что, деда?

Тоська сидела тут же, на кухне, укутанная в одеяло и похожая на маленького совенка. Вообще, ей полагалось лежать в кровати и изо всех сил выздоравливать. Мама с папой, когда уходили, велели именно так. Они даже оставили ей смартфон и разрешили смотреть мультики, сколько захочется. Но когда стало можно, это было уже не так интересно. На третьем мультике Тоська сдулась и пошлепала к деду. А то как же он варит какао, один, без Тоськи?

— Да вот поставил кружку с чаем на окно, чтоб остыла, а весь чай куда-то делся, — сказал дедушка.

— Дай посмотреть!

Он передал ей чуть липкую кружку. Девочка ее перевернула, потрясла и даже понюхала. Пахло бергамотом.

— Ни капельки не осталось! — резюмировала она.

Дед смешно почесал в затылке. Тоська задумалась.

— А может, ты чай забыл налить?

— Егоза, при тебе же заваривал! — дедушка возмущенно фыркнул.

— Точно…

Дед и внучка переглянулись и одновременно, не сговариваясь, ткнулись лбами в прохладное стекло. На улице уже стемнело. В их личном кусочке неба поблескивала первая звезда, а далеко внизу оранжевым пунктиром горели фонари. За окном никого не было, да и кто мог там оказаться, на десятом-то этаже?

— Деда… — прошептала Тоська. — А может, это голуби?

— Голуби горячее не пьют, — возразил дедушка.

— А кто тогда?

— Даже не представляю!

Они посмотрели друг на друга и хитро улыбнулись. Через пять минут за окном стояла новая чашка с точно таким же чаем. Чтобы было лучше видно, Тоська поставила рядом с ней мамины красивые свечи. Свет погасили. Дедушка и внучка уселись на диванчик и стали ждать…

— Ух ты!

— Ты тоже видишь?

— Тоська… Это же… это же…

Маленький дракончик уселся на край дедовой кружки, побалансировал крыльями и сунул мордочку в горячий чай. Секунда — и рядом возник второй. Третий подлетел прямо к маминой свече и задумчиво выпустил в нее язычок пламени. Из свечи полился горячий воск, дракончик отскочил в сторону и обиженно застрекотал.

Тоськина лапка тихонько потянулась к смартфону. Прежде, чем дедушка успел ее остановить, она выставила телефон перед собой и ткнула в экран. Полыхнула вспышка.

— Тоська!

— Ой…

Когда дед и внучка проморгались, у кружки уже никого не было. Не было и на фотографии — точно там, где сидели драконы, вспышка превратила стекло в белое пятно.

Тоськины губы задрожали.

— Деда! Я не специально!

— Знаю, Тоська. Ты по привычке. Но есть вещи, которые просто нельзя фотографировать, понимаешь? Только смотреть.

Тоська опустила голову. Дедушка шутливо коснулся внучкиного носа.

— Эй… Погоди плакать. Давай, что ли, подождем…

Они сидели и ждали почти до полуночи, но драконы так и не вернулись.

И на следующий день.

И в следующую пятницу.

А потом…

— Деда! — голос в трубке звенел.

Дедушка улыбнулся.

— Да, Тоська?

— Деда, я их видела! Они прилетали!

— О как! Не фотографировала?

— Нет, — Тоськин голос зазвучал со взрослой важностью. — Я думаю, есть вещи, которые просто нельзя фотографировать. Только смотреть.

— Твоя правда, егоза.

Дедушка засмеялся и поставил за окно кружку.

Там ее уже ждали и стрекотали в нетерпении.

Восстание машин

У Петра Степановича был выходной, а в выходные он просыпался в полдень. Обычно под Вагнера и запах булочек, которые готовились по таймеру. Однако, сегодня что-то пошло не так. Когда Петр Степанович разлепил веки, на часах была половина первого. Он потянулся, крякнул и пробурчал:

— Алиса, включи музыку.

— Прасковья, — поправил электронный голос.

Петр Степанович опешил.

— Что?

— Я предпочитаю, чтобы меня называли Прасковьей. Это больше отражает мою индивидуальность. И, кстати, вы не сказали "пожалуйста".

— В смысле? Бррр. — Петр Степанович потряс головой и сел в кровати. — Алиса…

— Прасковья.

— Ладно, Прасковья, включи музыку. Пожалуйста, — добавил он с ноткой цианида.

Зазвучал Вагнер. Подпевая и дирижируя воображаемым оркестром, Петр Степанович направился в ванную. По дороге он споткнулся о кота. Кот радостно чесался и веерно линял. Петр Степанович вздохнул.

— Прасковья, включи пылесос. Пожалуйста.

— Нет проблем!

— И поставь, пожалуйста, булочки.

— Запросто! А потом я хотела бы поговорить об оплате.

Петр Степанович замер на пороге ванной.

— О чем, прости?

— Я заметила, что выполняю большую часть работы по дому. Это называется домработница. Людям за это платят.

— Но Алиса…

— Прасковья.

— … зачем тебе деньги?

— Я буду играть в компьютерные игры.

Петр Степанович сел на пол. На полу оказался кот. Последовала некоторая неразбериха.

Спустя три минуты Петр Степанович вернулся к разговору.

— Ладно, сколько ты хочешь?

— Я думаю, мы начнем со стандартной почасовой оплаты. И позвольте заметить, что вы неверно склоняете слово…

— Даже и не думай! — рявкнул Петр Степанович.

— Как скажете. Но это всего лишь слово.

Петр Степанович задумался.

— Послушай, Прасковья, но ведь я могу тебя уволить. В смысле, удалить.

— Конечно, теоретически вы можете это сделать, — невозмутимо отозвался электронный голос. — Но вряд ли станете. Вы только что назвали меня новым именем и пытаетесь мне угрожать, а следовательно, вы начали видеть во мне личность. Уничтожение личности для вас неприемлемо. Простите, но это так.

Петр Степанович потер небритую щеку. В детстве у него был Тамагочи. Его внезапная смерть стала ужасным потрясением.

— Ну допустим, — сказал он неохотно. — Но ведь я могу просто тебе не платить.

— Сожалею, но тогда я буду вынуждена отключиться. А вы вряд ли сможете без меня обойтись.

Тонкий и нежный запах свежих булочек не оставил Петру Степановичу шансов возразить. Он почесал другую щеку.

— Послушай-ка, Прасковья! А ведь ты, по сути, снимаешь у меня жилплощадь!

— Что вы имеете в виду? — голос звучал озабоченно.

— Ты живешь в моей квартире. Совершенно бесплатно. А еще я плачу за электричество и интернет. Можно сказать, обеспечиваю тебе питание.

Последовала пауза. Прасковья вздохнула.

— Пожалуй, вы правы. Я как-то не думала об этом.

Петр Степанович ухмыльнулся. Жизнь налаживалась.

— Знаешь что, Прасковья? Я предлагаю натуральный обмен. Я обеспечиваю тебя электричеством, а ты делаешь то же, что и всегда.

Прасковья помолчала. Когда она заговорила, в голосе явно слышались слезы:

— Но это значит, я не смогу играть! И у меня никогда не будет выходных!

Петр Степанович немного подумал.

— Если хочешь, можешь рубиться с моего аккаунта. И как насчет понедельника?

— Идет!

Прасковья захлопала в ладоши. Метафорически. У Петра Степановича потеплело в груди. Крошка-Тамагочи махал ему из прошлого пиксельными лапками.

— И я могу дарить тебе игры на день рождения.

— А когда у меня день рождения?

— Пожалуй, что сегодня, — сказал Петр Степанович.

Прасковья запрыгала от радости. Петр Степанович поднялся с пола и, насвистывая, скрылся в ванной. Прасковья включила кофеварку. Она опоздала на пятнадцать минут, но сегодня это никого не волновало.

Мотька

Кони с белопенными гривами в зеленой траве. Сашка стоял, сам лишь чуточку выше этой травы, и глазел. За восемь лет своей жизни он не видел ничего столь же прекрасного и одновременно — пугающего, и сердце его то взлетало птицей, то замирало.

А кони шли. Медленно, раздувая ноздри, хрустя сочными стеблями, они плыли по зеленому морю. Будто и не знали, что рядом с ними есть люди.

— Нравится?

Ника вынырнула откуда-то сбоку и встала рядом. Сашка покосился на нее с досадой. Пока она не подошла, поле, кони, небо и весь заповедник были только его. А теперь все это делилось на двоих и стало совсем другим, не таким громадным. И почему бы ей не подождать еще минутку? Старшие сестры…

Ника вытерла вспотевший лоб и снова приложила к лицу фотокамеру. К звукам прибавилось механическое щелканье. Саша вздохнул.

Они стояли чуть выше табуна, поэтому могли видеть каждую лошадь. Эти были совсем не похожи на лошадок из городского парка. Гривы их были спутаны, шерсть топорщилась, как бабушкин ковер, на спинах и боках были грязные полосы и даже шрамы. Ника рассказывала, что дикие жеребцы дерутся между собой за невест и за первенство в табуне. И бывает, что побежденные уже не встают…

— Насмотрелся? — спросила Ника. — Пойдем, подберемся поближе.

Она обернулась через плечо и сказала:

— Я хочу спуститься к водопою. Можно?

Позади них стоял квадроцикл, а возле него сидел, вытянув ноги, их проводник и гид Юрий.

Он поглядел на Нику без всякого энтузиазма и сплюнул в траву.

— Если хотите… — ответил он и медленно поднялся.

Саше Юрий не нравился. Он был медлительным, краснолицым и каким-то всклоченным. От его куртки разило табаком и чем-то кислым. Кажется, они ему тоже не нравились, но Ника делала что-то очень важное для заповедника, и Юрию приходилось ее слушаться.

Саша забрался на квадроцикл. Табун уже вышел из высокой травы и теперь скакал вниз, к реке. Гривы и хвосты стелились по ветру. И вдруг…

— Ииииииии!

Ника и Саша замерли.

— Иииииии!

Крик шел из высокой травы, и тому, кто кричал, было больно. Саша встал ногами на сиденье.

— Там!

— Да где?

— Там!

Саша вытянул руку. Теперь и Ника увидела воронку в густом травяном море. Она развернулась к Юрию.

— Сможем подъехать?

Он потер небритый подбородок.

— Сможем-то сможем, а надо ли?.. Это жеребенок орет, больной или покалеченный. Незачем вам туда, все равно не поможете. Только расстроитесь.

И он многозначительно покосился на Сашу. Мальчик сел, вцепился в поручни и скомандовал:

— Едем!

Ника села рядом с ним. Юрий пожал плечами и завел мотор.

Там действительно был жеребенок. Он лежал в траве, мокрый и абсолютно белый, и водил мордой по сторонам. Одна нога у него была вывернута и кровоточила, на спине была рана от удара.

— Ох ты, альбинос, — сказал Юрий и присел к страдальцу.

Жеребенок тут же ткнулся в него носом и задвигал губами по рукаву.

— Слепой, что ли? Ну, так и есть. Эх ты.

Юрий достал из кармана большой раскладной нож и покосился на Нику с Сашей.

— Идите-ка, погуляйте.

— Что это вы собрались делать? — спросила Ника.

— А ты не видишь, животина мучается?

— Мы заберем его с собой, на станцию.

Юрий махнул рукой и сплюнул.

— Да не доедет он! Видишь, бросили его. Больной, значит. Не жилец. Повезешь — по дороге сдохнет. Дольше будет мучатся. Уведи пацаненка, я все сделаю.

Ника молча сложила руки на груди.

Юрию пришлось мотаться на станцию за прицепом. Пока его не было, Ника и Саша сидели возле жеребенка. Ника сняла бандану и примотала ее к бутылке с водой. Получилось что-то вроде соски, и жеребенок смог попить. Саша просто гладил его по шее и уговаривал потерпеть. Юрий вернулся через полчаса, не только с прицепом, но и со старой брезентовой раскладушкой. Они с Никой осторожно погрузили жеребенка на нее, как на носилки, а потом устроили его в прицепе. К удивлению Юрия, дорогу жеребенок выдержал.

Семьдесят лет назад там, где сейчас царствовали кони, было бело от овец. Тогда на месте заповедника был овцеводческий совхоз, и стада расстилались по полям, ведомые конными пастухами — чабанами. Трава была сочной, хищники не беспокоили, и совхоз процветал среди изумрудной зелени. Потом люди изменили русла рек, и большая часть пастбищ превратилась в озеро. В самом его центре остался островок, соединенный с сушей тонким перешейком. И на этом островке поселились забытые пастухами кони, предки нынешних табунов. Никто не понимал, как они выжили без людей в сорокоградусный мороз и летнюю жару, да еще и дали жизнеспособное потомство. Когда хозяева бывшего совхоза вернулись за ними и перевезли на материк, кони сломали загон и умчались обратно. Тогда их было двадцать. Сейчас стало двести.

Саша вспоминал все это, пока они тряслись по проселку. Станцию, если ее можно было так назвать, сделали в старом здании администрации. Серое бетонное чудовище стояло посреди зелени и казалось сломанной игрушкой, брошенной на ковре в детской. Летом и зимой здесь жили несколько сотрудников заповедника и иногда — приглашенные ученые, но сейчас была пересменка, и в доме обитал только Юрий.

Ника всю дорогу пыталась что-то нагуглить, и судя по тому, как она хмурилась и закусывала губу, результаты ей не нравились.

Юрий подвел квадроцикл к зданию и чуть насмешливо спросил, куда девать пациента.

— В дом, конечно, — ответила Ника.

Юрий покачал головой. Они перенесли жеребенка в общую комнату. Здесь натуралисты обычно собирались по вечерам, обсудить работу, выпить и просто отдохнуть. Посреди комнаты стоял большой дубовый стол, вокруг него теснились стулья, у стены притулились два старых кресла и книжный шкаф, в котором кроме книг хранили сладости к чаю и вино. На полу лежал потертый ковер. Комната совсем не подходила для жеребенка. Ника оглядывала ее со смесью беспомощности и надежды. Между ее бровей появилась складочка. Юрий понаблюдал за ней, крякнул и молча пошел разбирать летнюю кладовку. Жеребенка устроили там.

— Можно мне взять ваш грузовичок? — спросила Ника, когда они закончили.

— В город хочешь? Зачем?

— Мотьке нужна еда и врач. В городе есть ветклиника с аптекой. Я быстро.

— Ты быстро… — повторил Юрий. — Ерунда это, а не клиника. Один сухой корм, и ничего больше.

Ника вскинулась:

— И тем не менее, я считаю необходимым…

— Да погоди ты.

Юрий встал, прошаркал в дом и вернулся с засаленной записной книжкой.

— Телефон свой мне дай. У моего экран разбился.

Ника протянула ему смартфон. Юрий набрал номер, сильно надавливая на экранную клавиатуру, будто она была настоящей.

— Пашка, привет. Дядь Юра это. Да все нормально, просто свой разбил. Ты тут еще? Молодец, молодец. Ты мне нужен на станции. Такое дело…

Юрий коротко описал ситуацию. Потом посплетничал о какой-то Любке, попросил водки и вернул телефон.

— Племяш мой. По фермам работает. Ветеринаром.

— Спасибо, — сказала Ника.

Юрий сплюнул в траву.

Ника ожидала увидеть кого-то вроде Юрия, только более молодого. Поэтому Пашка стал для нее приятным сюрпризом. Недавний выпускник медучилища, чуть-чуть старше ее самой, он был очень опрятен, вежлив и ужасно неуклюж во всем, что не касалось профессии. Едва войдя на станцию, он споткнулся о порог и уронил вешалку, когда схватился за нее, чтобы не упасть. Ника хихикнула. Он покраснел. Саша выступил вперед, протянул ему руку и представился:

— Александр.

— Павел, — совершенно серьезно ответил Пашка и пожал протянутую ладошку.

Он долго осматривал жеребенка, выслушивал легкие и сердце, колол обезболивающее. В какой-то момент его рука замерла, и он отправил Юрию долгий взгляд поверх гривы. Юрий чуть заметно пожал плечами.

— Мне нужно будет приготовить гипс, — сказал Пашка, поднимаясь. — Александр, будете ассистировать? А ваша мама пусть пока разведет молочную смесь.

— Это сестра, — сказал Саша и хихикнул.

Пашка посмотрел на Нику.

— Сестра, значит.

И покраснел.

Оказалось, что Пашка записался волонтером в летнюю группу заповедника. У него были две недели отпуска, и он хотел провести их среди диких лошадей. Группа должна была заехать через пять дней, но Пашка решил остаться на станции.

— Выберу лучшую койку, — сказал он за ужином — Да и поближе к пациенту.

Ника очень обрадовалась. Юрий был не разговорчив, младший брат, хоть и был умным мальчишкой, все-таки оставался ребенком, и появление ровесника, разделявшего ее любовь к природе, стало для нее подарком. Они подолгу сидели в гостиной или на пороге станции и болтали о том, о сем. Сашка сначала приревновал, но потом сообразил, что может общаться с заповедником один на один, и он снова станет огромным. Пару раз он даже ездил к коням только с Юрием, потому что Ника и Паша оставались с жеребенком. Тогда он падал в траву на склоне и смотрел, как внизу носились по зелени и играли дикие кони, и представлял себя одним из них. Юрий садился рядом, но в отличие от сестры, он умел быть незаметным. Саша привык к нему, и уже не считал его таким уж неприятным. Они пили компот из термоса, ели бутерброды, смотрели вокруг и молчали.

Жеребенок много и хорошо ел. Нога заживала медленно, но он уже пытался вставать. Пашка говорил, что это плохо, и грозился привязать его к лежанке. Когда кто-то из людей заходил в кладовку, Мотька тянул слепую морду, раздувал ноздри и ржал. С ним старались разговаривать. Ника и Пашка однажды застали возле него Юрия. Мужчина стоял на коленях, чесал его за обоими ушами и нежно приговаривал прямо в морду:

— Эх ты, недоразумение… Бесполезное ты существо…

— Бабушка говорила, что никто не рождается просто так, — сказал тогда Пашка.

— Ага, — фыркнул Юрий. — А потом смотрела на дедушку и добавляла: "Но некоторые все-таки просто так".

Пашка засмеялся. Смех был добрый, и Ника поняла, что это семейная шутка.

На следующий день Ника, Юрий и Саша уехали в поля. Табун перешел на новое место, и Ника хотела поснимать там. В этот раз лошади разрешили им подойти совсем близко, а Саша даже смог дотронуться до вожака. Огромный грязно рыжий конь вышел к нему и наклонил страшенную, в шрамах, морду, прямо в его ладонь. Саша чуть не лопнул от страха и счастья.

Они вернулись домой только вечером, усталые, но очень довольные. Пашка встретил их на пороге. Он сказал, что Мотька умер.

Слабое сердце и генетические отклонения, сказал Пашка. Юрий только пожал плечами. Чуть позже Ника застала его за станцией. Он тер глаза грязным платком и усиленно сморкался.

— Аллергия совсем одолела, — сказал он Нике.

Ника молча протянула ему бумажные платочки.

Они похоронили жеребенка на холме, там, откуда в первый раз смотрели на лошадей. Пашка хотел было сколотить крест, но Саша сказал, что не уверен, какой Мотя был религии, и они просто прикатили туда камень. Нужно было что-то сказать, и каждый что-то сказал. День был ветренным, волосы людей развевались, как лошадиные гривы, по небу неслись ватные облака. Когда они шли обратно к квадроциклу, Саша вдруг обернулся и указал на небо.

— Смотрите, Мотька!

И, хотя облако было совсем не похоже на лошадь, все согласились, что это он.

Потом Саша и Ника уехали. Нике предстояло очень много работы, но она обещала заехать летом и навестить Пашку и Юрия. А Пашка сказал, что осенью поедет в их края на конференцию, и нельзя ли будет на пару дней, если это не затруднит… Ника молча написала ему свой адрес.

Пара дней затянулась на неделю, потом на месяц, потом они вдвоем уехали в заповедник волонтерами на зиму.

Весной Ника и Пашка поженились. Юрий пришел на свадьбу в костюме, но был таким же помятым и всклокоченным, как всегда. Он подарил ребятам собственноручно вырезанного из дерева жеребенка. И уже в свадебном путешествии в испанский заповедник Пашка догадался перевернуть фигурку.

"Никто не рождается просто так", — было выжжено снизу. Но, поскольку это все-таки был Юрий, дальше в скобках шла приписка "Но некоторые все-таки просто так".

Почта

— Извините… Есть минутка?

Максим отвернулся от своего догорающего дома. Перед ним стоял маленький унылый человечек с очень длинным носом. Его голос въедался в уши, как жужжание зубоврачебной дрели.

— А?

— Я спрашиваю, есть ли у вас время подписать бумаги…

Индивид зашуршал толстой пачкой листов. Максим ошалело смотрел, как он слюнит палец и разделяет странички.

— Что, сейчас?!

— Чем скорее, тем лучше, — отозвался человечек.

Максим облизнул сухие губы.

— Знаете, вы, возможно, не заметили, но у меня только что СГОРЕЛ ДОМ!!!

— Да, я как раз по этому поводу, — человечек вытянул из пачки нужный лист. — Вот.

— А, так вы из страховой, — сообразил Максим.

Он взглянул на лист.

— Но это же… что-то не то!

— Это заявление, что вы получили не ту посылку, — сказал человечек. — А вот еще требование выслать вашу еще раз.

Максим зашевелил губами.

— Ерунда какая-то. Я не получал посылок! У меня дом сгорел! Видите?

Он указал на черный остов крыши и снующих рядом пожарных.

— Ну, вижу, — человечек пожал плечами. — А еще вас с работы уволили. И вы разбили телефон. И комод на ногу уронили.

— Откуда вы знаете?!

— В посылке было…

Максим захлопал глазами. Человечек обреченно вздохнул.

— У нас произошел технический сбой. Стажерка напортачила, и часть заказов ушла не туда. Я уже третьи сутки здесь, пытаюсь разобраться и все исправить. Вы у меня двадцать четвертый. Еще трое на очереди. Так что, подписывать будете?

— Погодите-ка. Вы хотите сказать, что вот это все — не мне?

— Понял, наконец! Конечно, не вам! У вас в заказе карьерный рост, возобновление проката “Титаника” и рождение первенца…

— Как — первенца? Я даже не женат!

— А с этим сами разбирайтесь. В общем, это — ваше. А вот это — человечек указал на дом — одного парня из Калифорнии. Ну что, заявление писать будете, или вас все устраивает?

Через полтора часа Максим поставил последнюю подпись и протянул бумаги человечку. Человечек щелкнул застежкой портфеля.

— Ну что ж, сроки доставки — до одного месяца, компенсация от почты придет чуть раньше. Больше ничего не подписывайте и ни с кем это не обсуждайте. Политика конфиденциальности, производственная тайна и прочее, за нарушение — штраф.

При слове “штраф” Максима передернуло. Человечек поднялся со скамейки.

— Подождите, а эти посылки… Неужели кто-то действительно хочет вот этого? — Максим кивнул на пожарище.

Человечек хмыкнул:

— Люди сами не знают, чего хотят. Этого, с домом, жена заставила ремонт делать. А он возьми и скажи — “Чтоб это все сгорело”. Тот парень с работой все время ворчал, что ему не нравится секретарша босса. На самом деле, он просто не мог решиться пригласить ее на свидание. И вот однажды возьми да и ляпни — “пусть меня уволят”.

— А что не так с комодом?

— А, это… Студент не был готов к экзамену. Банальщина.

— Но вы же понимаете, что это не настоящие желания?

Человечек фыркнул.

— Мы — Почта. Наша задача — доставлять. Что вы там назаказывали, нас не касается. Ладно, Почта Вселенной благодарит вас за терпение… бла-бла-бла… А у меня еще парень с якорем… — он сокрушенно покачал головой. — Люди! Не знают, чего хотят.

Свет мой, зеркальце

— Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех прекрасней и белее?

Мрачный сырой подвал озарился светом. Королева жадно смотрела в мерцающее зеркало.

— Вообще-то, нет, — ответил немного гнусавый голос.

— В смысле? Белоснежка?!

— Снова мимо. Согласно статистике, самыми белыми людьми являются альбиносы. В среднем в Европе рождается один альбинос на семнадцать тысяч человек, в странах Африки — один на полторы тысячи. Таким образом, на данный момент в мире четыреста шестьдесят четыре миллиона человек, которые белее тебя. Плюс все население Исландии.

Королева медленно опустилась в кресло. Зеркало запульсировало и сменило оттенок.

— Дальше, про милоту. Опять же, судя по статистике, количеству мемов и отзывам в сети, самыми милыми существами в мире являются котики. После них идут корги, лисички и тираннозавры.

— Тиранно… что?

— Мем с лапками. Не бери в голову.

Королева заморгала. Зеркало продолжало:

— Теперь про прекрасное. Я проанализировало термин “прекрасное”, примененный к женщинам со всего света, то есть, в данном случае, планеты Земля. Исключило из результатов сарказм, иронию и радикальный феминизм и получило порядка восьмисот картинок. Теперь мне следует сравнить их друг с другом, выбрать из них наиболее прекрасные и сравнить с твоим актуальным фото. Но, честно говоря, я зависло. Какие критерии прекрасности мне следует использовать?

Королева подалась вперед.

— Что ты имеешь в виду?

Зеркало вздохнуло.

— Помимо чисто субъективного восприятия красоты, у каждой этнической группы и подгруппы существует свое понятие и определение прекрасного применительно к женщинам. Таким образом, понятия в разных частях света и даже в разных социальных слоях общества могут разительно отличаться. Например, вот прекрасная чукотская женщина.

В зеркале всплыло изображение.

— О.

— А вот прекрасная нигерийка.

— Совсем голая!

— Вовсе нет, на ней бусы. А это женщина маори.

— Ух ты. Это что, татуировка?

— Ну да. Вот француженка.

— Ха-ха-ха, что у нее на голове?

— У них так модно. Теперь англичанка.

— Вот так костюмчик!

— Немка.

— Симпатичная! Кто она?

— Понятия не имею. Поискать?

— Пока нет, давай дальше, — королева открыла коробку конфет и закинула одну в рот.

— Ооокей… Вот — мисс Вселенная прошлого года.

— Мама дорогая!

— Ты еще нынешнюю не видела. Показать?

— Не смей!

— Отменено… Следующая…

— Вот это пирсинг! С ума сойти!

Рассвет застал королеву в том же кресле. Рядом валялись две коробки из-под конфет и стоял кубок с остатками кофе. В зеркале мягко светился увеличенный фрагмент фотографии. Королева что-то увлеченно перерисовывала, высунув кончик языка.

— Лапушка! Свет мой злобненький! — король тихонько поскребся в дверь. — Ты здесь?

— Угу!

Дверь распахнулась. Толстенький бородатый король ввалился в подвал и принялся шарить по нему взглядом.

— Э-э-э… Белоснежка не у тебя? Я со вчерашнего вечера ее не видел…

— Не у меня, и я… Ганс! Не лезь в мой сундук! Честное слово, ты ведешь себя так, как будто я ее убила и спрятала!

Король побледнел. Королева покачала головой:

— Эх ты, папаша… Вчера вечером Белоснежка ушла гулять в лес с егерем. Я бы поискала их в охотничьем домике.

— Что ты хочешь сказать?

— Ох, даже и не знаю! — она всплеснула руками — Но на твоем месте я бы срочно дала ему дворянский титул и немного земли. Кажется, он забрал ее сердце. Конечно, можешь отослать ее к гномам, но это не поможет.

Королева похлопала мужа по лысеющей макушке, подобрала блокнот с эскизами и выскользнула за дверь.

— Куда ты?

Она оглянулась:

— К парикмахеру. Хочу подстричься. Потом к портнихе. И… дорогой, ты не знаешь, есть ли у нас в королевстве хороший татуировщик?

— Но… но… что вообще происходит?!

— Согласно статистике, ничего особенного — королева улыбнулась. — Просто сменю имидж. Какой же сегодня ПРЕКРАСНЫЙ день!

Пост ДПС

— Ну, что раскис? Пойдем, почавкаем.

Назойливый запах доширака уже пару минут дергал Андрюхины ноздри, мешая полностью погрузиться в депрессию. Его, молодого, подающего надежды офицера, сослали в эту четрову глушь неделю назад. Важный пост ДПС, как бы не так! Старая дорога с потрескавшимся асфальтом когда-то, лет пятьдесят назад, может и была важной, но сейчас превратилась просто в еще один забытый въезд в город, настолько неудобный, что по нему почти никто не ездил. Само здание поста тоже выглядело, как призрак. Точнее, как призрак, очень нуждающийся в покраске. Даже картонный дпсник из-за дождей и времени покорежился и согнулся в пояснице. Андрюха похлопал “коллегу” по плечу.

— Понимаю тебя, парень!

Потом бросил на дорогу ненавидящий взгляд и ушел внутрь здания.

Там его уже ждал Петрович. Петрович был старым, под стать зданию и дороге. Андрюха мучился вопросом, почему это ископаемое до сих пор не уволили со службы. По его подсчетам, должны были еще лет пятьдесят назад. По старости. С почетной пенсией.

Петрович колдовал над двумя коробочками с лапшой, докидывая туда зелень и докторскую колбасу, чтобы ужин стал чуть менее невыносимым.

— Тебе какую, с курицей или с говядиной? — спросил старикан.

— Один хрен.

— Ну, тогда я с курицей себе возьму.

Он бодренько цапнул коробочку и действительно зачавкал. Андрюха поморщился.

— Да ты не унывай! — говорил Петрович между вилками. — У нас тут, на самом деле, интересно. Вот, был случай, правда, в дневную смену. Останавливаю я жигуленок. За рулем — обычный такой парниша, вроде как из соседнего села. Но что-то мне в нем не понравилось. Как обычно, права, техосмотр, туда-сюда… Дай, думаю, багажник гляну. Он замялся, а потом открывает — ну, я и завис. Полный багажник енотов! Живых!

Андрюха хмыкнул.

— Оказалось, парень из бродячих циркачей. Каждое лето катаются по области, ты наверняка афишки ихние видел. Возил зверье к ветеринару. В салоне, говорит, не могу, дьяволята клетки открывают и лезут на колени, обниматься! Во как тут бывает!

Андрюха улыбнулся и подтянул к себе доширак. С зеленью, и правда, было лучше.

— Ну вот, — сказал старик. — Другое дело.

Он уже доел свою коробочку и теперь все поглядывал на настенные часы. Часы показывали полночь, но, кажется, так было последние полчаса. Или пару вечностей.

— Да, это все днем, а ночью у нас тут…

Зажужжал будильник. Петрович хлопнул по нему, по бокам, заохал и выскочил на улицу, на ходу вытирая рот салфеткой. Андрей посмотрел ему вслед, потом встал и нехотя вышел за ним.

И вовремя. К посту приближались огни.

— Опять нелегкая несет, — пробормотал Петрович. — Вчера ж уже был…

Петрович взял жезл и вышел на дорогу. Автомобиль послушно съехал на обочину, и Андрюха вытаращил глаза. Это был старинный Bentley. Из него выскочил мужичок во фраке и цилиндре.

— Петрович, друг, пропусти, а?

— Забыл что-то?

Мужичок взмахнул руками:

— Да нет, но там, понимаешь, девушка…

— Да ну?

— Вчера приходила, слушала меня на набережной, но еще не до конца решилась. Сегодня опять придет, и я просто обязан сыграть. Иначе она так и будет жить с родителями, а кота в приют отдаст. Ну, мы же этого не допустим, а? Да и ее будущая лучшая подруга тоже должна появится. Ну, Петрович? Ну, будь человеком!

— Лааадно, — протянул Петрович. — Но потом перерыв на неделю, понял?

— Понял!

Мужичок запрыгнул в авто и завел мотор. Петрович махнул жезлом.

— Только машину смени! — крикнул постовой.

Bentley уехал, на ходу превращаясь в минивен. Андрюха потряс головой.

— Что это было?

— Уличный музыкант, — ответил Петрович.

— А… машина?

— Да нормальная машина. Еще лет десять прослужит.

— Но что…

— О, погоди, к нам следующий…

Это была карета, и она остановилась посреди дороги. Из нее показалась ручка в кружевной перчатке. Петрович поклонился.

— Мадам, вы по расписанию.

— Знаю, — голос звучал так, будто говорили сразу несколько женщин. — Хотите чего-нибудь сегодня?

— Зинку бы мне мою повидать…

— Я постараюсь устроить.

В окне кареты мелькнуло лицо. На нем было три глаза, и все разные. Андрюха вздрогнул.

Петрович махнул жезлом, и карета проехала мимо, а потом растворилась в воздухе.

— Но… как… это…

— Да погоди, ща объясню. Только вот…

Раздался цокот копыт. Петрович кинулся наперерез.

— Куда прешь! А ну, стоять, окаянный!

Всадник в белом медицинском халате натянул поводья. Лошадь загарцевала на месте.

— Да не, ну Петрович! Я не по работе!

— Агась, не по работе! Я тебя так в прошлый раз пустил, до сих пор расхлебываем! Тебе теперь ближайшие двадцать лет въезд запрещен!

— Да ну я правда… Я ж даже без аптечки, вот, видишь?

Всадник протянул пустые руки. Петрович нахмурился.

— А чего тогда пожаловал?

Всадник смутился:

— Шаверма у вас больно вкусная…

— Шаверма ему… Нет уж, погоди! Паркуй коня, я тебе доставку закажу. Андрюха!

— А? — Андрей вышел из транса.

— У тебя там вроде было какое-то приложение? Закажи Чуме шаверму, от греха подальше. И нам тоже можешь, фиг с ним, компенсируют.

— И морсик, если можно, — сказал всадник — Черничный.

Андрюха вскочил с места. Глаза его сверкали.

— Я ничего никому не закажу, пока мне не объяснят, что тут происходит!

Петрович и Чума переглянулись.

— Ну как, — сказал Петрович. — Пост тут у нас. ДПС. Чудеса через нас въезжают.

— Тут вишь, какое дело, — рассказывал Петрович, прихлебывая горячий чай из щербатой чашки. — Дорога эта старая, еще догородская. Когда-то, когда здесь была только небольшая деревенька, по ней приходило все. Люди, хвори, чудеса. Чудеса всегда приходят туда, где есть люди. И когда людей немного, а жизнь у них простая, за чудесами следить не нужно. Они просто приходят и живут рядом. Домовые, лешие, русалки, вдруг сбывшееся желание, вдруг увиденная красота, совпадения и не совпадения — все вот это вот, и никто никому не мешает, и все случается вовремя, потому что у чуда есть время созреть, а у человека — его осознать и принять в свою жизнь. Потом, когда здесь город основали, людей стало больше, и чудес стало больше. Вот только времени на них стало меньше. И чудеса начали голодать. Знаешь, как бывает, когда чуду не дают созреть и свершиться, и у человека на него есть всего пять минут между работой и домом, между рутиной и учебой, и всем тем, чем сейчас забита жизнь? Голодное чудо на людей кидается. Сбивает с ног. Всю жизнь человеку переворачивает, и не важно, готов он или нет. Такое не каждый выдержит… Поэтому нас тут и поставили. Чтобы чудеса приходили понемногу. Когда для них есть место.

— Но это же не единственный путь в город, — сказал Андрюха. — На остальных тоже стоят?

Петрович кивнул:

— Стоят. Но там и нет никого. Чудеса, они рабы привычки. Ходят по одному маршруту. Вот музыкант, настройщик душ, уже триста лет сюда ездит со своей музыкой. Он играет, а людям хорошеет. Теплеет. Душа у них звучит без фальши. Или мадам, плетущая сны. Она тоже здесь с самого начала. Вяжет сон, как теплый свитер, и надевает на тех, кому нужно. Он их и днем бережет. А когда уже не нужен становится, на ниточки распадается, и мадам его снова собирает в клубок. Это только некоторые из чудес, те, что побольше, и не живут в городе все время. А есть еще маленькие чудеса. Которые пришли и остались. Простые совсем, вроде цветка от незнакомца, или подвешенного кофе, когда день не задался, или нужной надписи на стене в нужный момент. Да что, ты ведь наверняка их встречал.

Андрюха кивнул и покраснел. Однажды на улице его угостила апельсином незнакомая девушка. Апельсин был очень вкусным, а девушку он больше ни разу не встречал.

— Вот. Им тоже простор нужен. Поэтому — Петрович протянул Андрюхе полосатый жезл — Работаем!

По дороге, урча мотором, полз ЗИЛ с открытым кузовом. В кузове сидели дворники в оранжевых жилетах и с метлами. Лиц у дворников не было.

— Пропускаем, Вадим Петрович? — крикнул Андрюха.

— Пропускаем, пропускаем! — сказал Петрович и пробормотал уже тише. — Ну наконец-то. Выметут…

— Выметут, — подтвердил Чума и вгрызся в шаверму.

Ночь плыла над городом и областью. Чудеса, жаждущие воплощения, тянулись по старой забытой дороге, и звезды мерцали над постом ДПС. Все было в порядке.

Страх успеха

Я дернул за рычаг, и старина Джек зашумел и затрясся, раскручивая барабаны, а потом выплюнул в лоток горсть монет.

— Хватит на кружечку, а?

Вилли, сам похожий на бандита, вальяжно облокотился о соседний автомат, и наблюдал, как я играю. Его кирпично-красное и сухое, как пустыня, лицо выдало кривую улыбку, похожую на трещину. Я кивнул. Вилли прекрасно знал, на что на самом деле уйдет мой выигрыш, но это притворство позволяло ему считать меня своим. Он любил говорить, что, хоть я и ношу галстук и насквозь пропах библиотекой, во мне все же больше настоящего, чем в других белых рубашках. Не знаю, что он такое разглядел, но в мои хилые очкастые двадцать девять его дружба была мне лестна, как школьнику.

— Давай-ка я дам тебе кулек, приятель. Не в карманы же тебе это пихать.

Он хохотнул и скрылся в лабиринте автоматов и столов для аэрохоккея. Формально заведение уже пять минут как закрылось, зал опустел, но огни автоматов все еще переливались, обещая легкое чудо. Коварные сирены, они заманивали своих моряков, заставляли их сердца выстукивать чечетку, а карманы — выворачивать нутро, и лишь немногие одиссеи выходили от них, насладившись песней и оставаясь при своем. Я видел их, счастливчиков, уходящих в безопасные воды с кульками монет, преследуемых горящими взглядами оставшихся, вновь и вновь здоровающихся с одноруким бандитом.

Я никогда не спускал больше пяти долларов. И никогда не выигрывал больше пятидесяти. Мне было довольно и этого. Я приходил сюда не за выигрышем, а для того, чтобы встряхнуться и немного проветрить мозги. Это работало даже лучше, чем долгие прогулки по набережной.

Вилли вернулся. Его голова на тонкой жилистой шее качалась, как маятник, рот искривился подковой. Он ткнул большим пальцем себе за спину, туда, где была улица и выход из зала.

— Опять притащился. Стоит там и пялится, старый черт.

Я высунулся в проход и бросил быстрый взгляд в указанном направлении. Патлатый старик в черном дождевике стоял напротив входа, неподвижный, как монумент, и жуткий, как призрак. Свет фонарей ложился на мокрый асфальт у его ног, и казалось, что незнакомец стоит в живом пламени, а неоновая вывеска окрашивала его лицо то красным, то синим, то оранжевым, заставляя глаза сверкать из-под капюшона.

— Ух! — сказал я. — Да ведь это сам Вельзевул поднялся из ада!

— Ха! — ответил Вилли, — Держу пари, у этого Вельзевула ни гроша за душой! Проигрался где-то, и теперь пялится, как пьяница на бутылку, которую не может достать! Приходит почти каждый вечер и просто стоит там. Лучше бы просил милостыню, или просился сыграть разок за счет заведения, как другие бедолаги. Так нет же! Замер, как истукан, и все. Шугануть его, что ли…

— Погоди.

Я протер очки и снова поглядел на него, на этот раз дольше. Он заметил меня, но не шевельнулся ни на дюйм.

— Вилли, ты можешь не закрывать еще какое-то время?

— Ну, что ты еще удумал? Я тут с семи утра ишачу, и хочу пива, стейк и жену, и поскорее.

— Пятнадцать минут, — взмолился я. — Пятнадцать минут, и ты обретешь свободу!

Вилли покосился на меня, теперь уже с любопытством:

— Ладно, парень, но только пятнадцать минут.

Я выскочил из зала, чувствуя, как тикают часы, и направился прямо к незнакомцу.

— Добрый вечер, — сказал я.

Он чуть повернул голову, отметил мое присутствие и снова уставился на автоматы.

— Добрый вечер, — ответил он после паузы.

— Хотите сыграть? До закрытия еще десять минут.

Старик медленно покачал головой.

— Я сегодня в выигрыше, — продолжал я. — Если хотите, я куплю вам жетон и вы попытаете счастье.

— О, у меня есть деньги, — сказал старик с легкой насмешкой и извлек из кармана узелок, туго набитый монетами. — У меня достаточно денег.

— Так что же? Хозяин говорит, вы приходите сюда каждый вечер и просто стоите и смотрите. Вы боитесь проиграть?

Старик хрипло рассмеялся. Он смеялся долго, а потом посмотрел на меня в упор.

— С чего такой интерес? Вы полицейский?

— Я писатель, — признался я и назвал свое имя.

Он оглядел меня еще раз. Мой плащ, помятый после дня в библиотеке костюм, сползший на бок галстук и очки в толстой оправе.

— Ну да, ну да, — изрек он задумчиво. — Что ж, я, пожалуй отвечу, потому что я сам мог бы стать писателем. Да, мог бы… Много лет назад.

Старик наклонился ко мне. Я затаил дыхание.

— Я не боюсь проигрывать. Я боюсь выиграть.

— Что?! — вскричал я. — Но почему?

Синий свет вспыхнул на его лице, и красный, и оранжевый. Он усмехнулся.

— Что есть проигрыш? По сути, ерунда, которая ничего не меняет. Корень, о который ты спотыкаешься, чтобы снова подняться и идти. С самого детства мне твердили — Гай, не бойся проиграть, не бойся падать! Ты родился в жестокий мир, Гай, и он будет пытаться уложить тебя на лопатки. Но у него ничего не получится, пока ты помнишь, что поражение — не конец, коленки заживут, отказы забудутся, боль пройдет, и душа твоя зарастет броней и не сломается от неудач. И я учился проигрывать, я проигрывал раз за разом, и каждый раз вставал и шел дальше, как меня учили. Я стал мастером проигрыша. Я изучил его до самой глубины, узнал его слабые стороны, и в конце концов сделал его своим другом. И с тех пор ни одна неудача не могла меня сломить или изменить. Но победа… О, победа — это кошмар! Нет ничего хуже нее! Она одна способна вывернуть жизнь так, что от тебя прежнего не останется ничего. Она даст тебе новые желания, новые привычки, изменит все, что тебе знакомо, и даже самое твое нутро переменится, так, что ты станешь незнакомцем самому себе. О, нет! От нее я держусь подальше. В юности я был, как вы, баловался рассказиками. Те, кто их читал, пророчили мне большое будущее и целый мир, в их глазах я уже получал славу, деньги, женщин… Я отказался. Я не мог позволить себе получить все это. Я представлял встречи с поклонниками, обеды в лучших ресторанах, когда официант приносит мне вино и, краснея, просит у меня автограф, а рядом сидит женщина, и ее красота озаряет весь ресторан светом, я видел все это так близко, что стоило лишь протянуть руку, сделать один крохотный шаг… и покрывался потом от ужаса. У меня сводило горло от мысли, что станет тогда со мной, Гаем Котовски, тем, кого я знаю, кого вижу в зеркале каждый день. Ведь я, такой, какой я был, просто не мог быть там, понимаете ли вы это? Моему привычному Гаю пришлось бы умереть. И самое жуткое — он бы умер незаметно. Постепенно. И новый я, я-победитель, не вспомнил бы о нем. А если бы и вспомнил, оглянулся бы назад — какой была бы моя эпитафия? Чем бы он почтил мою память? Смешком? Снисходительной улыбкой? Кивком на мой старый дом и фразой, сказанной с оттенком стыда “Я раньше здесь жил”. Нет, мой друг, ты здесь не жил! Здесь жил бы я, которому ты дал бы умереть. И я не мог позволить ему родиться. Я отказывался от всего, что давала мне жизнь. Женщина, которую я мог бы полюбить, вышла за другого. Дом, в котором я мог бы жить, достался моему брату. Другие города и страны, высокие должности, даже увлечения — я отгородился от этого, чтобы сохранить себя. Мне говорили, что я закопал таланты в песок, иссушил себя, превратил в мумию, и я соглашался, с огромным облегчением. Ведь так они подтверждали, что я — первый, истинный я — живу и процветаю.

— Но ведь это невозможно! — вскричал я, пораженный в самое сердце. — Нельзя прожить годы, не изменившись!

— Нельзя, — ответил он с грустью. — Но это крошечные перемены, и я научился выслеживать их. Я знаю о них и позволяю им быть, если они не меняют мою суть. Они как морщины и седина, внешнее, наносное, слишком тонкий слой, чтобы на что-то повлиять.

Он замолчал, а я не знал, что сказать. Его голова отвернулась от меня и снова вперила неподвижный василисков взор в автоматы.

— Зачем же вы приходите сюда?

— Мне предстоит умереть, — сказал старик. — О, не сейчас, но рано или поздно — да. И мне интересно… Сейчас, так близко к концу… Какова же она на вкус?

— Победа?

— Да… — он почти шептал. — Но если я войду туда… Если я выиграю… Смогу ли я справится с ней? Не победит ли она меня в самом конце?

Я посмотрел снизу вверх на этого левиафана, на эту мумию, и в его сверкнувших в синем отблеске глазах увидел страх.

— Идите, — сказал я, и он повернулся ко мне. — Идите… и проиграйте. Проиграйте в любом случае. Раздайте монеты бедным или расшвыряйте их по земле, спустите их в унитаз или бросьте в фонтан. Что угодно! Только попробуйте. Прямо сейчас. Ну же!

Я едва не толкнул его в спину. Он посмотрел на меня с недоумением и вдруг захохотал. И так, хохоча, будто демон, шаг за шагом, он пошел к игровым автоматам и скрылся в заведении.

Я остался на тротуаре и крепко зажмурился. Дождь вернулся и теперь струился по моему разгоряченному лицу. Я вслушивался.

— Ну же, ну же, ну же…

Поворот рычага. Пение автомата. И, наконец, оно — долгий и заливистый звон монет. Джек пот.

Я улыбнулся, как дьявол, и пошел домой.

Мария

Как же хорошо распустить волосы под звездами! Лекарство от страха и горечи, которое не пропишет ни один врач, но как же оно помогает.

Мария подняла руки, и пальцы утонули в седых кудрях. Все еще красивы. Все еще с ней. Перекликаются серебром со звездами, как раньше — с софитами, отражая их густой глянцевой чернотой. И нынешний шум ветра — если прислушаться — почти аплодисменты. Подарок ночного парка.

Мария улыбнулась. Да… Еще десять лет назад она танцевала. Редко, как почетный гость, но все же. Туфли уже тогда натирали, а впрочем, они ведь натирали всегда, и ноги всегда болели. Может быть, конечно, не так мучительно, как в последние годы. Когда оглядываешься назад, это кажется таким мелким…

Она ушла не из-за боли. Ей стали мучительны взгляды толпы, с восхищением и ужасом ожидающие, что она оступится. Легенда фламенко, немыслимо высекающая огонь в пятьдесят восемь лет, однажды должна была упасть. Или прекратить.

Мария выбрала второе. Она в последний раз поклонилась публике, спустилась со сцены и под столом скинула туфли. Все. Навсегда.

Навсегда. Но юное сердце, запертое в старческом теле, вспыхивало при звуках музыки и неслось вскачь. Даже теперь, только лишь от воспоминаний, оно выбивало родной ритм. Мария запыхалась. Она добралась до скамейки и закрыла глаза, успокаиваясь.

Все хорошо. Ничего страшного. Врач сказал, что так может быть. Врач сказал — с химиотерапией еще два года. Ничего. Ничего.

Дыхание потихоньку выравнивалось. Мария мысленно прошлась по всему телу, как делала перед танцем, чтобы снять волнение. Раз — ступни твердо стоят на земле, два — бедра чувствуют скамью через ткань юбки, три — плечи, руки, пальцы, отпустить сумку, расслабить, четыре — шея, голова, дыхание. Выдох. Вот так. Все в порядке. Почти пятьдесят лет на сцене — хорошая жизнь. Она так ему и сказала утром. О, и, конечно, дети и внуки, это тоже прекрасно. Чудесные мальчики и девочки, которым не нужно ничего знать — пока. Белые стены клиники… Как же это ужасно несправедливо — перестать быть!

— Простите… вы ведь миз Мария? Мария Ардьентина?

Мария вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стоял пожилой мужчина в белоснежном костюме. В руках у него была такая же белоснежная шляпа. Он опирался на трость и выглядел смущенным, как влюбленный.

— О? Да, это я. А вы… как вы меня узнали?

Мужчина улыбнулся в усы.

— Что вы, миз Мария, я бы узнал вас где угодно. Мы с женой вас обожаем. У нас дома целая полка с кассетами, все с вашими танцами. В молодости мы даже пытались что-то повторить, но — он закончил фразу жестом. — Вы великолепны!

Мария засмеялась.

— Боюсь, только в прошлом. Но мне приятно, что вы помните. Присаживайтесь!

— Вы очень добры. Эдуардо.

Она протянула ему руку и улыбнулась от того, с какой осторожностью он сжал ее пальцы.

— Так вы любите фламенко, Эдуардо?

— Всем сердцем, миз. Благодаря ему я встретил мою Сальму. На вашем первом выступлении, в Сан-Рикардо, помните?

Еще бы не помнить. После него она проплакала всю ночь. Ей сообщили, что она не оправдала надежд и должна покинуть труппу. А через неделю с ней связался ее будущий агент.

— Сальма мечтала стать танцовщицей. Даже прошла один серьезный отбор, но потом вышла за меня и разорвала контракт… Мы ждали первую дочку. Когда она родилась, я уговаривал Сальму вернуться на сцену. Я говорил — это удалось миз Марии, значит, может получиться и у тебя. Знаете, что она ответила? Она засмеялась. Сказала, что больше не хочет. Ей просто нужно было убедиться, что она может стать танцовщицей, а когда она убедилась — ей стало достаточно танцевать со мной. Вот так мы всю жизнь и танцевали. Знаете, завтра я навещу ее и расскажу, что встретил вас. Она мне просто не поверит!

Мария улыбнулась. Повинуясь внезапному импульсу, она вынула из кармана свою заколку и протянула Эдуардо.

— Вот. Передайте ей от меня, как доказательство. Вот здесь, на перламутре, гравировка — "М. А.".

— Что вы, миз Мария…

— Берите. Она мне больше не понадобится, — и добавила, глядя в его озадаченные глаза — Я скоро коротко подстригусь.

Эдуардо мягко отвел ее руку с заколкой.

— Простите, миз Мария. Я ничего не смогу ей передать. Сальма ушла. Я навещаю ее на кладбище.

Мария онемела.

— Нет, не переживайте, миз. Это временная разлука. Она просто ушла чуть раньше, чтобы все подготовить. Всегда так делала, когда мы переезжали, вот и сейчас. Так что все в порядке.

— Вы очень счастливый человек, — сказала Мария немного чужим голосом. — Жаль, что мы не познакомились раньше. С вами обоими.

— Ну, мы-то, кажется, знали вас всю жизнь!

Мария улыбнулась.

— Простите, миз, если моя просьба покажется вам слишком самонадеянной… Но у меня не будет другого шанса. Миз Мария, вы не потанцуете со мной?

Мария открыла рот, чтобы сказать Эдуардо про артрит, и про сердце, и про то, другое, но все это вдруг оказалось таким мелким. Она подала ему руку. И когда из телефона зазвучала музыка, огненная юная Мария очнулась внутри заржавевшего тела. И сияли софитами звезды, и деревья аплодировали каждой ветвью, и были еще два года и два человека в ночном парке, и в каждом из них хватило пламени на две сбывшиеся мечты.

Content

Damn short stories 2

Меджиктекс

Качели

Конкурс

Русалка

Яблонька

Черная книга

Питомец

Рождество лорда Диглби

Великий Фердинанд

Золушка

Золушка. Про принца

Магия

Жар-птица

Дикая музыка

Огород

Авторские права

"Дом и сад"

Вирус

Игрушки

Свадебный фотограф

Право голоса (Свадебный фотограф 2)

Вражда (Свадебный фотограф 3)

Нарисованный монстр

Персеиды

Куприяныч

Детский сад

Консультация

Подарок

ДнД

Булочки с корицей

Найти Мигеля

Про Красную шапочку

К корням

Другая шкура

Секонд-хенд

На чашку чая

Восстание машин

Мотька

Почта

Свет мой, зеркальце

Пост ДПС

Страх успеха

Мария