Владимир Андриенко

Шут императрицы: Дело государево

Глава 1

Его светлость граф Бирен, музыкант Пьетро Мира и другие.

Год 1735, Февраль, шестого дня, Санкт-Петербург.

Граф Бирен[1], особа в империи Российской не последняя, самолично переоделся в серый камзол покроя простого, без позументов и украшений разных, с обычными пуговицами роговыми, какие особы знатные на своих одеждах не нашивали. Никаких орденов и лент, никаких бриллиантов и блестящей парчи. Ботфорты простые без пряжек. Парик такоже простой, какие носили армии младшие офицеры, и серая треуголка блеклая. Так Бирен завсегда делал, когда хотел выйти в город самолично, без сопровождения. Не было нужды, чтобы его опознали на улицах столицы северной. Графу ведомо было, что его не слишком любят в этой стране, снегами засыпанной, на окраинах европейских и громадных просторах азийских обретавшейся.

В покоях у Бирена, что занимали целое крыло дворца императорского, завсегда тепло было, и в большом камине весело потрескивали дрова. Слуги старались угодить графу, и он ценил сию услужливость, никогда в морду им не бил кулаком, и пороть их на конюшне не приказывал, как делали иные влиятельные иностранцы на русской службе вроде Левенвольде или Остермана.

Уже пять лет Бирен жил в России, но никак не мог понять этих русских. Кто они? Герои, сами основы Европы потрясти способные, или преданные и безвольные рабы царей своих?

Вот для этого он и выходил в город. Он желал слушать, не то что пели ему льстецы придворные, но что говорят в толпе, там вне дворца, в кабаках, трактирах, на улицах и рынках.

Бирен хотел знать. Знать правду. Отчего на улицах сей страны, иногда желают ему смерти, не боясь грозный и страшный окрик «слово и дело» услышать за спиною своею, и пойти за слова свои на плаху?

Разве был он, Бирен, виноват в том, что в России страдают многие? Разве был он виноват в том, что растут недоимки по налогам и по селам рыскают команды воинские, дабы оные недоимки взыскать? Разве был он виноват, что казнокрадство и лихоимство процветали? Разве он кричит зловещее «слово и дело»? Разве он на пытки человеков обрекает и вздергивает их на дыбу? И разве ранее, до него, дыбы не было на Руси? Ведь царь Иван Васильевич, про которого ему рассказывали, лил крови много больше, чем льют её при царице Анне. Но Грозного царя любили в народе! Странные они эти русские.

Не каждому сие дано – знать правду. Граф знал, что и сама государыня не ведает того, что думают про неё. Хотя Анхен и не желала этого. Она всегда говорила ему: «Эрнест, зачем тебе лезть в то, что может тебя расстроить? Мало нас с тобой унижали ранее на Митаве? Сейчас это минулось. Чего тебе еще? Живи, дружочек. Живи и радуйся».

Но граф не токмо радоваться хотел, но и знать истину, и потому ходил в город и пил простое пиво и вино в портовых тавернах петровского Парадиза, вместе с иностранными шхиперами, приказными ярыгами, иноземными гостями, офицерами гвардии, моряками флота военного. Да мало ли с кем…

***

Эрнест Иоганн Бирен, первый фаворит императрицы Анны, граф и обер-камергер высочайшего двора[2], был высок и статен, лицо имел приятное немного скуластое с носом орлиным тонким. Природа хорошо одарила его, и императрица всероссийская также много лет дарила его своим вниманием, от природы не отставая.

– Не нравятся мне эти твои выходы в город Эрнест, – пробормотал по-немецки банкир Лейба Либман, доверенный человек графа.

Лейба, низкорослый и узкоплечий митавский еврей, развалился в высоком кресле и протянул свои ноги к огню. Он любил в этой жизни только деньги, но к Бирену был искренне привязан. Впрочем, Бирен деньги Либману в России делать помогал, и потому на сей раз имя «Эрнест» и слово «богатство» были для банкира одним и тем же.

Они были друзьями давно, еще с Митавы, когда Бирен ни графом, ни обер-камергером не был. Тогда Либман часто ссужал его токмо под слово честное, ожидая, что когда-нибудь Бирен долги отдаст. И сие время пришло.

– А как иначе я могу узнать, что обо мне думают русские, Лейба? Подумай.

– Зачем это тебе, Эрнест? Какое тебе дело до того, что думают про тебя русские?

– Так и Анхен говорит мне.

– И её величество государыня права.

– Я не так давно в этой стране, Лейба. Хотя пять лет это много или мало? Наверное, не так мало.

– Но и не так много, Эрнест. Здесь кое-кто и двадцать лет живет. А то и более.

– И за этот срок я не снискал себе хорошей славы. Многие уже ненавидят меня. При дворе мне льстят. Русские аристократы руки мне целуют и наперебой восхваляют мою мудрость. Но это в глаза. А за глаза могут и ругать меня. Вчера, например, князь Трубецкой просидел в моей приемной пять часов. Пять! Так долго не ждут в приемной королей!

– Да зачем ты его держал столько?

– Не поверишь. Я просто забыл про него. И он ничем не выказал мне своего неудовольствия. А вот простые люди почему-то меня ненавидят. Я неделю назад в кабаке «У старого шхипера» услышал, как два негоцианта из русских говорили о налогах на соль.

– И что с того?

– Они винили во всем меня! Понимаешь, Лейба? Меня. Но я вообще не понимаю ничего в этих налогах. И солью никогда не занимался. Но для них виноват я! И я хочу понять, почему они винят именно меня? Что я им сделал?

– Ты не знаешь русских, Эрнест. Им всегда нужен виноватый. И они до тебя во всем винили князя Иоганна Долгорукого[3]. Он был приближенным и любимцем императора Петра. Но теперь ты на его месте и занимаешь его должность обер-камергера двора. А ты еще и немец к тому же. И ты желаешь от них любви?

– Не любви, Лейба, но хотя бы понимания.

– Эрнест. От русского дождешься ножа в бок, если будешь разгуливать без охраны.

– Да кто меня узнает? Я ведь одет как простой негоциант, каких в Петербурге сотни. Кто подумает, что граф Бирен сидит за столиком в портовой таверне и пьет дешевое пиво?

– В этом ты, пожалуй, прав, Эрнест. Русские не додумаются до этого. И я бы даже составил тебе компанию.

– А вот этого не нужно. У тебя ведь есть работа? Что там за бумаги?

– Касательные горного дела, Эрнест. Это может принести нам с тобой столько денег, что ты станешь самым богатым человеком Европы. Но сейчас я не могу тебе про этого говорить. Потом. Стоит подумать и все подсчитать.

Бирон накинул на плечи теплый плащ и одел шляпу без позументов и плюмажа.

– Я приду к утру, Лейба. Если желаешь то подожди меня.

– Непременно.

Бирен знал, как незаметно исчезнуть из дворца и пройти в город так, дабы никто из слуг его не узнал и не смог императрице доложить о том, где обер-камергер обретается. Анну волновали сии его выходы, и она не раз пеняла ему, что де не стоит так делать. Но он все равно поступал по-своему. Умел Эрнест Иоганн стать незаметным, когда сие нужно было…

***

Новый музыкант, итальянского оркестра придворного, скрипач Пьетро Мира, вынужден был выпрыгнуть в окно. Провести ночь с красавицей Марией Дорио он не смог, хотя хотел сего более всего на свете.

Слишком ревнив был её поклонник и покровитель сеньор Франческо Арайя. Он уже давно выказал свое нежелание делиться любовницей даже с земляком итальянцем и своим подчиненным. Арайя был капельмейстером итальянской капеллы, где и служил музыкантом сеньор Пьетро Мира.

– Мне неприятно бежать, Мария, – проговорил Пьетро, пристегивая шпагу к портупее.

– Пьетро! – горячо заговорила черноволосая красавица. – Это Россия. Ты не знаешь этой страны как я. Беги. Арайя будет не один, и сразиться честно со шпагой в руке тебе не удастся. Его лакеи с палками придут и отобьют тебе бока….

– Он итальянец, Мария!

– И что с того? Если он использует кулаки и палки русских!

Более Пьетро не заставил себя уговаривать, ибо получать удары палками был не намерен. Тем более что двери предательски задрожали от ударов. Он удачно приземлился в мягкий сугроб и уже хотел быстро перемахнуть кованную ограду дома, но сеньор ревнивый Франческо также не первый день жил в России.

Он оставил под окнами двух дюжих лакеев, коие, если любовник в окошко выпрыгнет, должны были его схватить.

– Вот он! – заорал один из них и кинулся к нему. – Петруха! Лови подлеца!

– Держи! Будет нам награда, Михеич! Прямо в руки сиганул молодец!

– Попался музыкантишко!

Лакей был здоровенным детиной гренадерского роста. Он схватил Миру за руку своими лапами, но не знал кто такой этот итальянский музыкантишко.

– Держу! Не балуй, а то пришибу! Это тебе не на скрипице пиликать.

Но Пьетро Мира в своей жизни не только пел и пиликал на скрипке. Он еще и отлично владел оружием – шпагой и кинжалом, он много раз дрался на улицах Милана и Турина. От того его руки стали крепкими, и он мог подковы гнуть.

Короткий удар в лицо свалил лакея на снег, и тот тут же выплюнул два зуба передних вместе с крови сгустком.

Мира в один прыжок достиг ограды и ловко перемахнул её. Второй лакей заголосил:

– Держи его! Караул!

– Сбег! Паскуда! – прошепелявил Михеич.

– Не убегёт! – Петруха бросился за ним. – За воротами поймаем!

Но задержать Пьетро уже было нельзя. Он подбежал к саням сеньора Арайя и ловко столкнул с козел кучера. Тот кувыркнулся в снег и едва успел откатиться в сторону. Кони тронулись с места, и раздался вопль итальянца, хозяина саней. Арайя кричал на родном языке, высунувшись из окна:

– Мира! Негодяй! Тебе не жить! Я все равно поймаю тебя! Никуда ты не денешься отсюда!

Но сани уже были далеко. У сеньора Арайя милостью императрицы и самодержицы всероссийской       были отличные лошади….

***

Сеньор Франческо подскочил после этого к любовнице и грубо схватил её за руку.

– Шлюха! – заорал он.

– Не стоит так орать, – охладила она его и вырвалась. – И не стоит вам хватать меня столь грубо, сеньор! Вы сами знаете, что завтра мне петь перед императрицей. Лишние синяки мне ни к чему.

– Я хочу убить тебя! – прошипел он.

– Вы сегодня лишились отличного исполнителя роли Петрилло комедии «дель арте». Да и другие пьесы пострадают. Вы не можете потерять еще и меня, сеньор.

Арайя отступил. Она была права. Другой певицы у него не было. А божественный голос Дорио приносил ему немалые деньги и почести.

– Вот и хорошо, сеньор, что вы снова благоразумны!

– Неблагодарная тварь! Кто поднял тебя из грязи? Вспомни, чем ты была в Палермо? Шлюха мерзкая. Кто разглядел в тебе талант, и кто привез тебя сюда. Разве здесь хуже, чем в простом кабаке, где платили гроши? А здесь тебя осыпают золотом! У тебя есть бриллианты, каких нет у итальянских княгинь!

– Но разве я не расплатилась с вами за это, сеньор? – спросила Мария с вызовом. – Я расплачиваюсь своим телом уже не один год. И моим голосом, что наполняет ваши карманы золотом! И я всегда говорила вам, что не люблю вас.

– А его? – Арайя указал на открытое окно. – Его ты любишь?

– Он мне нравится. Высокий и сильный. Вы посмотрите на себя и на него. Разве нужно задавать этот вопрос? И он мужчина. Его хватает на целую ночь. Он страстен и …

– Замолчи! Заткни свою глотку, шлюха неблагодарная! Хорошо еще, что нас с тобой не понимают слуги!

– Как вам будет угодно, сеньор. А сейчас оставьте меня в покое. Раз вы испортили мне ночь, то хоть не докучайте сегодня своим присутствием.

– Я пока ничего не сделаю тебе. Но этому мерзавцу, я переломаю ноги. И не только ноги. Никуда он не денется. В Петербурге ему некуда податься. Денег у него почти нет, а свое жалование он должен получить у меня. Меня знают при дворе. Меня ценит императрица. А он – никто! Я сумею его раздавить. Я только шепну слово кому нужно – и Миры не станет!

Мария испугалась. Такого лица у Арайя она еще не видела. Он действительно сможет уничтожить Пьетро, а ей сего не хотелось. Не то чтобы она успела полюбить нового музыканта. Нет. Но ей было жалко этого парня. Он был так мил и так силен в постели. Такого любовника у Дорио не было давно.

– А в этом доме, сеньора, останутся трое моих лакеев. А то вдруг вы захотите помочь своему любовнику деньгами. До завтра! Жду вас утром в театре. Стоит отрепетировать еще раз мою пьесу! Нас станет слушать сама императрица….

***

А тем временем Пьетро Мира доехал до ближайшего поворота и бросил сани. Разъезжать по Петербургу на них было делом опасным. Он закутался в теплый плащ и отправился в портовую таверну «У старого шхипера». Это было единственное место, которое он знал хорошо. Да и хозяин тамошний сможет кое-что посоветовать.

В таверне вечером собиралось много народу разного. Мира вошел внутрь и удалился в самый дальний и темный угол. Хозяин заведения толстый немец Клаус Шпигель, уже более 15 лет живший в России, сразу узнал его и приветливо кивнул.

Мира сделал знак подойти. Шпигель, что-то сказал высокой девке с разносом, и приблизился к столу, где расположился итальянский музыкант:

– Ты чем-то взволнован, Петер? – спросил он по-немецки, зная, что Мира отлично говорит на этом языке.

– У меня беда, Клаус. Не везет мне и в России. Мне вообще не везет.

– Что так? – немец сел рядом с ним.

Пьетро быстро рассказал хозяину таверны про то, что с ним приключилось, и спросил его совета. Что делать?

– Да-а, – протянул Клаус. – В плохую историю ты вляпался, друг. Если твой Арайя силен при дворе, то тебе будет плохо. Может быть, повинишься? Простит?

– Ты что? Ты не знаешь этой свиньи. Унижаться не хочу. Лучше сбегу пока есть возможность.

– Легко сказать, Петер. Здесь сказочная страна для нас иностранцев. Но если не вписаться в неё, то тебя здесь ждут многие беды. Я не могу оказать тебе помощи. Сам понимаешь, если это сделаю, то твой Арайя и меня сживет со свету. Я скромный трактирщик. Связываться с теми, кто близок ко двору – опасно. Особенно в нынешнее царствование. Стоит, кому-то крикнуть «слово и дело» и от меня и воспоминания не останется.

– Я и не прошу помочь. Дай совет, Клаус.

– Я уже дал. Иди и проси у него простить тебя. Но ты отверг совет мой.

– Я пользовался его женщиной, и он такого не простит, Клаус. Он на многое закрывает глаза, но не на Марию. Это его наибольшая слабость.

– Скажи, что более к ней не прикоснешься.

– Она рассказала мне, какой он мужчина. В постели сеньор Арайя слабоват. И у женщин многих токмо смех вызывать может. И такого знания он мне не простит.

– Но ты нужен ему как скрипач, Петер. Ты и твоя скрипка. Сам слышал, как она божественно звучит. Словно мастер наполнил её голосами ангелов.

– Она уже в руках этого негодяя. Он наложит лапу на мои вещи. А что до голосов то ты прав, Клаус. Мастер этот, что изготовил скрипку, живет в Италии в городе Кремона. Его пока никто не знает, но узнают многие.

– И кто он?

– Франческо Страдивари.

– Страдивари? Это знаменитая фамилия! Уж не родственник ли он Антонио Страдивари из Кремоны?

– Сын знаменитого мастера. Его отец Антонио уже стар и ни на что не годен. Его слава в прошлом. А сын еще покажет себя. Я купил у него скрипку всего за четыре золотых!

Снова хлопнула дверь. И в таверну вошли два голландских моряка и еще один человек в плаще.

– Петер! – горячо зашептал немец. – Судьба ворожит тебе. Вот тот, кто тебе нужен.

– Где? Кто?– не понял Пьетро Мира.

– Да вон тот, что вошел вслед за голландцами. Знаешь кто это? Ты же бывал при дворе.

– Бывал. Играл для императрицы. Но этого человека не знаю.

– Ты что? Это же граф Бирен! Обер-камергер!

– Бирен? – он посмотрел на человека. – Этот?

– Он часто так наряжается, дабы никто не признал его. Но у меня глаз наметан. Правда он сам не желает, дабы его узнавали, и я делаю вид, что он простой посетитель. Никому никогда не говорил кто он. Сказал только тебе по дружбе.

– Можешь пригласить его за мой столик?

– Да. Но делай вид, что не знаешь кто он.

– Хорошо.

Клаус Шпигель подошел к Бирену и приветствовал его по-немецки:

– Добро пожаловать, сударь. Вы стали частым гостем в моем скромном заведении. Но вы так и не назвали мне своего имени?

– Зови меня просто Иоганном, почтенный хозяин. Мне нужно сесть так, чтобы не привлекать внимания к моей особе.

– Как всегда. Тогда прошу за мной, сударь. Вы не возражаете против общества одного итальянца?

– Нет. Отчего же. А кто он такой?

– Я не знаю. Говорят музыкант какой-то. Но не из знаменитых.

– Тогда все хорошо. Веди меня к своему итальянцу. …

***

Вскоре перед новыми знакомыми стояли три бутылки вина и блюда с жаренной рыбой и курицей.

– Выпьем за знакомство, – произнес Мира и поднял свой бокал.

– Охотно, – подержал тост Бирен.

«Неужели это любовник императрицы Анны? – думал про себя Мира. – Неужели это и есть Бирен? Быть не может. Слишком прост. Больше похож на купца по замашкам. Хотя высок, статен и красив не как купец».

– Ты давно прибыл в Россию, Петер? – спросил Бирон, подставив свой бокал на стол.

– Недавно. А ты, Иоганн?

– Я уже несколько лет живу в России. Сначала жил в Москве и вон недавно в Петербурге. Мы иностранцы переезжаем вместе с двором императрицы.

– И я служу при дворе. В итальянской капелле маэстро Арано! – признался Мира и посмотрел на реакцию нового знакомого. Тот и бровью не повел. Он занялся жаренной рыбой.

– Знаю такую капеллу, – произнес он прожевав. – Тебе везет. Говорят, они неплохо награждаемы от императрицы? Так?

Мира налил кубки снова. И они выпили.

– Награды достаются не всем, Иоганн. Мне вон, например, не везет. В Италии я на дуэли в Турине убил одного аристократа и был вынужден бежать во Францию, а затем в Германию. В Беремене мне посоветовали Россию. И я, прихватив свою скрипку, прибыл сюда. Меня сразу взяли в капеллу Арайя, но несчастья и здесь догнали меня.

– А что случилось?

– Я влюбился.

– Вот как? – Бирен засмеялся. – В княгиню или графиню?

– Если бы. Но я был очарован Марией Дорио!

– О! – вскричал Бирен. – Правда? О ней и я слышал. Такой голос. Императрица, говорят, без ума от певицы. И она тебе оказала во взаимности?

– Наоборот.

– Тогда в чем твое несчастье? Ты устроился при дворе и тебя любит красавица. Можно позавидовать.

– Но у этой красавицы опасный поклонник по имени Франческо Арайя. Он мой капельмейстер и хозяин. Меня взяли в итальянскую капеллу только благодаря ему.

– Он поймал тебя с ней? – понимающе улыбнулся Бирен.

– Да. И я едва ушел от его лакеев. И еще угнал его сани.

– Так ты ушел на его санях? – Бирен засмеялся. – Когда этот анекдот узнают при дворе – вот будет потеха.

– Для меня мало смешного!

– Это как посмотреть, Петер! Императрица любит посмеяться. А ты любитель шуток?

– Много страдал из них в жизни. Думал в России немного остепениться и прекратить шутить.

– И снова напрасно. Тебе сколько жалования положил твой капельмейстер?

– Много. Сто рублей в год.

– Сто рублей в год? Всего то?

– Разве это так мало?

– Не много. Тогда потеря места в капелле для тебя вообще не потеря. Что ты еще умеешь кроме игры на скрипке?

– Драться на шпагах и саблях. Также владею кинжалом и пистолетом.

– Тогда порази своими умениями фельдмаршала графа Миниха и он пожалует тебе чин поручика, а то и капитана.

– Нет, – замотал головой Мирра. – Военная служба не по мне. Да и жалование там не бог весть какое большое. А в капелле мне обещали сто рублей и плюс наградные. И я получил за один концерт щедротами государыни целых 10 рублей. В Турине мне бы и за полгода столько не заработать. А тут всего одно выступление.

–Тогда приходи ко мне завтра. И мы что-нибудь вместе придумаем для тебя, Петер.

– Но кто ты такой, Иоганн? Неужели придворный?

– Не хитри, Петер. Я видел рядом с тобой этого хитреца Клауса. Он хорошо знает кто я. Теперь я граф, но когда-то был простым конюхом. И потому лишен аристократического чванства. Вот тебе моя рука.

Пьетро крепко пожал сильную руку графа, и они снова наполнили бокалы….

***

Императрица Анна в тот час была в своей спальне и была она не одна. Рядом с ней был мужчина.

Анна была полноватой женщиной невысокого роста, со смуглым, веселым и приятным лицом, черными волосами и голубыми глазами. В телодвижениях она выказывала величественность, даже если была не на торжественном приеме. Вот и сейчас в пеньюаре она по прежнему была императрицей, но не простой любовницей и не подвластной мужчине женщиной.[4] Хотя рядом с ней был красавец.

Это был барон Карл фон Левенвольде, дворянин курляндский, недавно пожалованный императрицей в графы, еще один любовник императрицы, старый соперник Бирена.

– Анна, стоит ли тебе и далее держать при дворе Бирена? – спросил он. – Над ним смеются при дворах Европы. Достойно ли это такого великого двора как твой?

Императрица махнула рукой и откинулась на подушки. Снова Карлуша за свое. Не любит он Эрнеста. А за что?

– Ты не желаешь с ним расставаться?

– Он-то про тебя ничего дурного не говорит.

– А что ему сказать? Я рыцарь Курляндский и принадлежу к сословию благородному. А Бирен выскочка, чья мать сосновые шишки в лесу собирала. А отец его порот бывал на конюшне не единожды!

– Снова ты за старое. Умеешь вечер испортить. Эрнест камергер двора моего еще с Курляндии и все беды со мной пережил! Того я не забуду. И сын у меня от него! Забыл?

Карл помнил это хорошо. Уродливая горбунья Бенингна Бирен, жена обер-камергера, не была матерью маленького Карла Бирена, хотя ею считалась. Карл был рожден самой императрицей, в бытность её еще герцогиней Курляндской.

– Карла ты могла бы оставить при дворе и даровать ему титул. Я говорю не про него, а про Бирена. Пусть он, его горбунья-жена, и дети от неё Петр и Гедвига убираются. А то он занимает такой высокий пост при дворе не по чину не по праву крови благородной.

– Ты на его пост метишь, Карлуша?

– А почему нет? Этот пост мне подойдет больше. Я знатен и меня знают…

– Далась тебе эта знатность. Вон Меньшиков Алексашка также из конюхов вышел, но при дядюшке моем Петре I в фельдмаршалы и генерал-губернаторы вылез. Цесарь римский ему титул светлейшего князя даровал, и патент соответствующий выслал. А императрица Екатерина I его главой тайного совета империи сделала. А император Петр II его в генералиссимусы пожаловал.

– Но Меньшиков не Бирен! Как ты не понимаешь, Анхен!

– Карл! – голос Анны стал строгим. – Мне сей разговор неприятен! И прошу тебя прекратить его немедленно!

– Как будет угодно вашему императорскому величеству, – обиделся Левенвольде….

***

Через полчаса императрица и Левенвольде расстались. Настроение у императрицы испортилось, и она кликнула свою любимицу шутиху камчадалку Буженинову.

Буженинова была молода, но внешностью обладала крайне непрезентабельной. Она была весьма мала ростом с нескладной угловатой фигурой, и лицо имела приплюснутое с небольшим вздернутым носом и маленькими глазками.

– Чего звала среди ночи, матушка? – проворчала камчадалка, усаживаясь на сундук.

– Скушно мне, куколка, – произнесла императрица.

– Скушно! А чего скушно то? Эвон какой павлин из твоих покоев-то вылетел! И скушно. А меня с постели поднять не скушно?

– Не ворчи, куколка. Ты лучше расскажи мне, что за сплетни при дворе то ходят? Чай слыхала чего в людской?

Императрица страшно любила сплетни и дворцовые анекдоты. А лучше Бужениновой такую информацию поставлять не мог никто.

– Дак итальяшка твой осрамился прилюдно.

– Кто? – не поняла императрица.

– Да фамилие евоное мне не запомнить. Тот, что спектаклю ставил на прошлой неделе, и ты его наградить изволила изрядно, матушка.

– Арайя? Мой капельмейстер итальянской капеллы? И что с ним стало? Как осрамился то? Не томи, куколка.

– Да, сегодня ночью у своей девки, что поет, он полюбовника застукал.

– Да ну? – оживилась императрица. К ней снова вернулось хорошее настроение. – Откуда знаешь? Ночь то не прошла еще. Не врешь?

– Чего мне врать? Я чай не министр твой, матушка, чтобы врать. Дашка Юшкова про то рассказала. Она вишь дом свой имеет на Мойке супротив дома итальяшки твого. Она-то сама все и видала. Своими глазами.

– Дак чего видала-то? – настаивала императрица. – Ты толком говори.

– Итальяшка в дом нагрянул, и в постели своей девки персону некую застал. Он лакеям наказал двери ломать, чтоб полюбовника бить нещадно.

– А тот?

– А тот в окно и в сугроб. Его было двое слуг, на улице оставленных, скрутили, но он не промах оказался, матушка. Одному в зубы, второму в бок и за ворота. А там сани итальяшки-капельмейстера стояли. Он кучера в снег, сам на козлы, и был таков!

– Ловок! Ловок шельма. А кто таков?

– Да тоже итальянец, что при твоем капельмейстере служит. Юшкова как все услыхала, то велела на ночь глядючи свои сани запрячь и во дворец. Сама понимаешь, охота ей про все всем самой поведать! Но я выпытала. И она язык свой распустила.

– А каков собой тот полюбовник?

– Высокий такой. Но толком не скажу. Сама Юшкова того не знает. Дурища толстомясая.

Императрица знала, что Буженинова терпеть не может Юшкову. И эти сплетницы часто ссорились, но, не смотря на сие, часто болтали и делились новостями. Не знала Анна только того, что за черная кошка между Бужениновой и Юшковой пробежала…

***

Было это еще на Москве позапрошлой зимой. Приплелась тогда юная камчадалка в столицу и от голода и холода выть хотела. Но никто бедолаге и кусочка не подал. Все гнали её за грязное рубище, вид отвратный, да вшей громадное количество, что жительство имели в её космах нечесаных.

И что делать бедной девице? Хоть садись на снег, да помирай. Но случай улыбнулся камчадалке без роду и племени. Проезжала мимо карета самой Дарьи Юшковой, что при особе императрицы состояла в должности лейб-стригуньи ноготков царских.

Позвала она тогда камчадалку к себе и спросила:

– Ты откель будешь, убогая?

И рассказала камчадалка богатой барыне о своих горестях. Та, выслушав, её сказала:

– Могу пособить тебе в жизни твоей нелегкой.

– Копеечку подашь? – не поверила камчадалка счастью своему.

– Может и поболее. Забирайся в карету ко мне. И поедем в дом мой. Там отогреешься и поешь вволю.

Юшкова знала, что любит царица Анна и карлов и уродов всяких. А тут такой экземпляр. Камчадалка и почти карлица. И уродка каковых поискать. И придумала как юную камчадалку царице представить.

Она на следующий день провела убогую во дворец в самые покои императрицы. И там камчадалка с блюда золотого узорного всю царскую буженину и сожрала.

Анна изумилась, увидев пустое блюдо, и строго спросила:

– Что это? Кто это посмел буженину с моего стола стащить? Али мало вам кухонь дворцовых?

Стали искать виновного, и шут Ванька Балакирев петухом закричал да на Юшкову показал:

– Она и сожрала буженину-то царскую! Вона все губы перемазаны!

Юшкова дала Балакиреву подзатыльник и произнесла:

– Да рази я могла и подумать про такое, матушка-государыня? Не слушай Балакирева подлизалу подлого. Всем известно, что дурак он.

Анна подошла ближе и увидела следы жира на руках и губах Юшковой. Знала леб-стригунья чем тогда рисковала. В гневе царица страшна бывала.

– Ты сожрала? По губам вижу что ты! И Балакирев прав! Вон все губы перемазаны.

– С царского блюда буженины не едала я, матушка. А что до буженины то ела и в том могу признаться. Но не в царском кабинете, а на кухнях.

– Ванька? – императрица посмотрела на шута Балакирева. – Набрехал на Юшкову, мерзавец? А ну сыщи мне вора!

И Балакирев, подговоренный Юшковой заранее, из темного угла неумытую камчадалку и вывел.

– Кто это? – недоумевала императрица. Но Юшкова сразу поняла, что гнев у царицы прошел.

– Тебя императрица вопрошает, кто такова? – спросил офицер гвардии майор Альбрехт. Он схватил камчадалку за руку.

Но императрица велела отпустить:

– Отойди от неё! Страж нерадивый жилища моего! Кто у тебя по покоям царицы шляется. Уйти в сторону. А ты не бойся его. Это ты мою буженину съела?

– Я. А не все тебе буженина-то! Куды сколько влазит? И другим можно попробовать буженинки-то

Анна не рассердилась на эту дерзость, но засмеялась.

– Иш смелая какая. Оставляю тебя при особе моей! Быть тебе от сего дня при штате моем лейб-подъедалой!

Все засмеялись царской шутке. И получила безвестная камчадалка с того времени имя Авдотья Ивановна и фамилию Буженинова! За остроумную выдумку обещала новая шутиха Юшковой половину с доходов своих при дворе. Ведь Балакиреву за то, что подыграл ей, заплатила Юшкова тысячу рублей.

Но Буженинова быстро в фавор вошла и Юшкову обогнала по службе и близости к особе царской. И стали придворные опасаться камчадалки. И тогда Буженинова платить Юшковой далее отказалась и облаяла её матерно. Так и пробежала помеж ними черная кошка….

***

– Надобно узнать, куколка, кто тот итальянец, что в окно сиганул, – произнесла императрица. Ты с самого утра сие вызнай. За то я тебя пожалую.

– Пожалуешь? – камчадалка подняла свое приплюснутое лицо. – Мужем?

– Мужем? Каким мужем? – не поняла императрица.

–Да это тебе, матушка, и без мужика вольготно. А мы люди маленькие. Мне бы мужичка доброго из твоих рук получить.

– Да кто пойдет за тебя? – засмеялась царица.

– Матушка. Дочку старшую Бирена твого один прынц сватал. А она горбатая от рождения. Неужто, я горбуньи хуже? Ты сыщи мне мужичка получше. А я за тебя до гробовой доски моей стану бога молить! Подумай про то, матушка.

– Хорошо, куколка, я подумаю….

***

Граф Бирен вернулся во дворец и застал в своих покоях банкира Либмана делами и счетами занимавшегося.

– Ты все сидишь над бумагами, Лейба? – спросил Бирен, сбрасывая с себя камзол. – А у меня было дивное приключение.

– Вот как? – равнодушно отозвался банкир. – А, по моему мнению, лучшие приключения есть на вот таких бумагах. Задумка, бумага, деньги в качестве прибыли. Вот так и составляются состояния. Хотя ты действуешь по-иному.

– Тебе не интересно послушать о том, что произошло?

–Ты снова услышал обвинения в свой адрес, Эрнест? Так это уже не ново.

– Нет, я познакомился с итальянским скрипачом.

– И что с того? Это совсем не сулит нам никакой новой выгоды. Ты знаешь, что пока ты знакомился со скрипачом, Левенвольде был у императрицы?

– Карл Левенвольде? Не знал, что он сегодня ожидался во дворце, – Бирен был неприятно поражен, хотя знал, что Анна иногда принимает его в своей спальне.

– Но по моим сведениям, он вышел от неё быстро и в дурном настроении.

– Вот как? – вскликнул Бирен. – Это не так и плохо. Они поссорились. Но как ты успел узнать?

– У меня есть деньги, Эрнест. И, значит, есть информация. Все можно купить у слуг за деньги. А я плачу щедро. Вот они и несут мне самые свежие новости. Кто-то же должен заниматься этим за тебя лентяя такого. Но то, что Анна и Левенвольде поссорились, еще ни о чем не говорит. Этот барон опасен для тебя.

– Я знаю. Тем более что он уже граф, а не барон. И что мне с этим делать? Вызвать его на поединок?

– Не стоит. Этак, он проткнет тебя насквозь своей шпагой. Да и шуму будет много. Нам нужен свой человек в ближнем окружении царицы, в том окружении, что имеет на неё самое большое влияние.

– И где это окружение? Среди кабинет-министров? Так я стою выше их! – гордо заявил Бирен.

– Я говорю не о кабинете императрицы, Эрнест. Большую силу при нынешнем дворе взяли шуты. Где еще дают ордена за шутовство? Только у императрицы Анны.

Либман напомнил об орденском кресте Сан-Бендетто или кресте Святого Бенедикта, специальной награде учрежденной для награждения шутов при дворе русской императрицы. И этот крест весьма напоминал крест ордена Андрея Первозванного высшей награды России, учрежденной императором Петром Великим.

– И вот среди шутов стоит иметь своего человечка. Оба фон Левенвольде и Карл и брат его Рейнгольд такого имеют среди шутов. А ты, Эрнест? На шутов и внимания не обращаешь. И напрасно.

– И кто работает на Левенвольде?

– Король самоедский.

Бирен знал этого шута. Да и кто его не знал при дворе императрицы Анны. Это был знаменитый Ян Лакоста[5], придворный шут еще петровского времени. Его привезли в Россию из Гамбурга. По национальности Лакоста был португальским евреем и был человеком образованным и начитанным.

Его смешная и нескладная фигура определили его род занятий в России. Он стал шутом Петра Великого, который любил поговорить с начитанным шутом о писании священном, коего знатоком изрядным Лакоста являлся. И именно Петр I пожаловал Лакосте безлюдный остров в Финском заливе и шутовской титул короля самоедского.

– И это еще хорошо, что этот король самоедский пока немного значит в шутовской кувыр коллегии. Но он, как и я, еврей. И как многие евреи умен.

– Значит, нам не помешает свой человек среди шутов?

– Очень не помешает.

– Тогда ты зря не захотел слушать о моих похождениях нынче ночью, Лейба. Утром во дворец придет именно тот человек, о котором мы с тобой говорили.

– Кандидат в шуты?

– И еще какой кандидат!

***

Утром Пьетро Мира уже был во дворце в покоях графа Эрнеста Иоганна Бирена. Граф дал скрипачу платье приличное из своего гардероба и сказал:

– Слухи о твоих ночных проделах уже докатились до дворца. Над твоим капельмейстером смеются все. Он главный анекдот на сегодня.

– Уже? – искренне удивился Мира.

– Такова Россия. И императрица про то слышала и немало над тем посмеялась. Понимаешь про что я, Петер?

– Нет.

– Тебе удалось рассмешить императрицу. А это не так просто сделать.

– Это хорошо?

– Как повернуть, Петер. Как повернуть. Ты сказал, что в армии служить не желаешь?

– Не желаю, – подтвердил Мира. – Военная служба не по мне. Я бы хотел вернуться к карьере музыканта.

– Тогда новая служба перед тобой открывается.

– Я вернусь в капеллу?

– Не совсем. Но и музыка там будет.

– Какая же это служба?

– Слыхал про кувыр коллегию при дворе императрицы нашей веселой Анны?

– Нет. А что это такое?

–Это особая государственная коллегия при дворе. Там целый штат шутов и шутих. Самая веселая и необычная коллегия или министерство в Европе.

– Министерство шутов?

– Странно, да? Это Россия. Здесь много странного. Не желаешь ли и ты пополнить их число?

– Вы шутите, ваша светлость? Мне стать шутом?

– Отчего же шучу? Нет.

– Но я не шут. Я не смешон. Я не карлик и не уродец.

– При дворе Анны в шутах не только карлы и уроды. При дворе в шутах нынче и князья служат. И они и ростом и статью взяли.

– Простите, ваша светлость, – снова возразил Мира. – Но я много раз страдал от того, что шпагой свою честь защищал. И роль шута совсем не для меня.

– Время идеальное для вступления в должность, Петер. И жалование большое и подарки. Таких денег более нигде не заслужишь. Если конечно ты на мое место не метишь.

– И в мыслях того не было, ваша светлость. На ваше место при дворе не претендую. Но быть шутом…

– Эй, сеньор! – Бирен сталь серьезным. – А кем вы до этого были? Скрипач в капелле Арайя разве не шут? Или побои от своего капельмейстера сносить легче, чем от императрицы всероссийской?

– Но я не сносил поболев ни от кого. И Арайя не …

– До сего дня нет. Но что завтра будет? Думал про то? Я предлагаю тебе должность и возможность отлично заработать. Да что там я! Тебе сама судьба это предлагает. А Судьба не любит тех, кто отвергает её дары.

– И вам это нужно, ваша светлость? – Пьетро внимательно посмотрел на графа.

– Нужно. И мы с тобой вдвоем тогда вместе таких дел натворим. Соглашайся, Петер. Сама судьба свела нас. Нельзя нам расставаться.

Мира задумался.

«А чего мне ломаться? Мне уже больше 30 лет и я пока ничего в этой жизни кроме шишек и синяков не получил. И Бирен прав насчет того, что побои от Арайя были совсем рядом со мной. И если мне уехать из России, то куда я денусь? Куда поеду? Снова в Италию? В Турин, где меня ждет смертный приговор?»

– Если пожелаешь, то я дам тебе пас из России и 100 рублей. А если решишь остаться, то нас ждет много чего. И риск, и деньги, и слава, и Россия!

– Я готов! – согласился Пьетро Мира. – Но я буду не обычным шутом.

– Такой нам и нужен, Петер!

– Я вынужден согласиться, ваша светлость.

– Тогда прошу. Вот двери за которыми тебя ждет императрица.

Граф сделал знак рукой и лакеи в золоченных ливреях медленно отворили створки. Новая жизнь для итальянского скрипача началась….

Глава 2

Конъюнктуры двора ея императорского величества.

Год 1735, март, 21-го дня,

Санкт-Петербург. Либман и Пьетро Мира.

Дом банкира.

Обер-гофкомиссар её величества Лейба Либман вызвал к себе придворного шута Пьетро Миру и имел с ним серьезный и конфиденциальный разговор.

Вызвал он его тайно, дабы никто про то проведать не смог из партий враждующих. Привезли Миру в дом Либмана вечером в экипаже закрытом.

– Вы меня еще не знаете, герре Петер, – заговорил Либман по-немецки. – Но пришло время для нас познакомиться ближе. Ибо вы стали товарищем моему доброму другу Эрнесту Иоганну Бирену. Хотя я могу общаться вами и на вашем родном итальянском языке. Не угодно ли?

– Не стоит, я хорошо владею немецким.

– Вы, Петер, пришлись ко двору нашей государыни. А я знаю Анну еще по Митаве, когда она была только герцогиней Курляндии и Семигалии и о короне российской и не мечтала. И в России, получив корону, она не забыла старых друзей. И часто русские обвиняют в этом государыню. Не могу понять за что. Дядюшка Анны император Петр Великий выдал её в молодости замуж против её воли. Муж её умер в тот же год от пьянства. И жила она с тех пор в Митаве и друзей себе там завела. И понятно, что вместе с друзьями и приехала Россией править. А как же иначе? Ежели в России у неё друзей не было. Да и престол Анне предложили не просто так, а при условии подписания ею «кондиций», по которым господа некие власть монархическую ограничить пожелали. Они лишили императрицу права учинать войны и заключать мир, распоряжаться финансами империи, вводить новые налоги, жаловать чины выше полковника и прочее. Но ничего у них не вышло.

–Я уже слышал про это. Императрица, опираясь на гвардию, те «кондиции» разорвала и провозгласила себя самодержавной государыней.

–Оно так. В России без этого нельзя. Это вам не Италия, где в Венеции республика имеется. Но можно ли сравнить размеры России и Венеции? Только самодержавие пригодно для управления такой страной как Россия. Но власть самодержавная одну особенность имеет. Около престола монарха может любимец появиться. Он фаворитом прозывается, или фавориткой. И через близость свою к особе царственной может на политику государственную влиять.

–Про то мне известно! Граф Бирен и есть такая особа. И в Европе это известно. При дворе версальском фавориты не единожды многие дела решали.

–Это так. Но вы знаете, что если вы друг Бирену, то у вас здесь будет немало врагов?

–Уже успел это узнать. Вчера камергер Бестужев-Рюмин хотел побить меня палкой и назвал «холуем безродным», и еще …, – Мира не смог вспомнить русские слова, высказанные камергером.

–И еще он назвал вас «псом курляндским», хоть вы вовсе и не курляндец, – договорил за него Лейба. – Я знаю про это происшествие, Петер. И знаю, что вы побить себя не дали. И камергер пока отступил. Но это пока. Молодой Бестужев-Рюмин мстителен.

–Я схватился, было за шпагу, но Бестужев-Рюмин сказал, что клинка своего дворянского марать о колотушку шутовскую не намерен. Тогда я высказался по правде, гере Либман.

– А что вы сказали? – заинтересовался банкир. – Про это мне не доложили. Не досмотрели соглядатаи. А ведь я советовал им быть внимательными и ничего не упускать.

– Тесть Бестужева-Рюмина, отец его жены, князь Никита Волконский, также при дворе в шутах служит. И я сказал, что «отец вашей жены шут похлеще моего и честь его дворянская давно и без моей колотушки замарана!».

– Молодец! Ловко отбрил, этого павлина надутого. Но теперь у вас есть не просто враг, а страшный враг. Берегись его. Бестужев-Рюмин хитер. И, как я уже сказал, мстителен.

– Но графа Бирена, моего покровителя, он боится.

– До времени. Вот отчего я желаю вас познакомить с коньюктурами придворными, Петер. Сам Бирен этого не сделает, ибо весьма простодушен. Эрнест не понимает много. Он не жесток, а здесь жестоким быть следует. Вы уже поняли, кто интригует против Бирена?

– Не совсем. Но слышал о бароне фон Левенвольде.

– Барон Карл Густав фон Левенвольде прибыл с нами в Россию из Митавы. Недавно его в графы пожаловала государыня. Он также курляндец и также претендует на сердце государыни. И мечтает вытеснить оттуда нашего друга Эрнеста и вышвырнуть его из Петербурга. Но сам по себе Карл Густав нам мало опасен.

–Но вы сказали…

–Сам Карл Густав и его брат обер-гофмаршал Рейнгольд фон Левенвольде люди посредственные. Да можно сказать больше – глупые они люди. Но за Левенвольде стоят влиятельные круги при дворе. За ним стоит сам Остерман, вице-канцлер империи Российской, который и делает сейчас всю политику внешнюю и внутреннюю. Он фактически и правит Россией. Он берет взятки от двора венского и политику империи в угоду их интересам поворачивает. Остерману Бирен не нужен. Они соперники. Вот он и держит руку фон Левенвольде. Враг нашему Бирену и фельдмаршал Миних, еще один немец при дворе.

– Миних? А что они с Биреном не поделили?

– Миних честолюбец. И честолюбец каких мало. А я знавал всяких честолюбцев на своем веку. Он желает преклонения перед своей личностью и своим военным гением. Но фельдмаршал пока не так опасен как Остерман и Левенвольде. Миних скоро уедет на войну, когда Россия сцепиться с Турцией и Крымом, и, надеюсь, обломает там себе рога. Но в будущем они столкнуться. Наш Эрнест и Христофор Бурхард Миних. И многие русские враги нашему Бирену.

–Трудно мне во всем этом разобраться. Я ведь не политик.

–Как не политик? Вы меня не поняли, Петер.

–Но я в кувыр коллегии состою. Не в коллегии дел иностранных, не в военной коллегии.

–Шуты придворные большое касательство до «политик» российский имеют. Именно шуты иногда и делают сей «высокий политик». Братья Левенвольде обхаживают Юшкову. Баба она тупая и вздорная, но на государыню громадное влияние имеет.

–Это та, что ногти государыне стрижет? – Пьетро наблюдал эту сцену постоянно во время утренних приемов в спальне у государыни.

–Именно. Они её лейб-стригунья прозвали. Но звезда Бужениновой взошла еще выше, чем звезда Юшковой. Правда Буженинова ни на кого не работает. Слишком независима и строптива. Мечтает про одно – выйти замуж. А иные шуты на придворные группировки работают. Лакоста, например, король самоедский, с которым вы едва на дуэли не сразились, на кабинет-министра князя Алексея Черкасского работает и на братьев Лвенвольде. В зависимости от того, кто заплатит больше. Балакирев Иван золотом от Левенвольде и от Остермана иногда не гнушается. А иногда и от меня берет. А вы говорите, Петер, что к политике касательства не имеете. Имеете и еще какое. Ибо шутки ваши государыне по сердцу. И завтра может статься, что вы станете «политик» определять!

Мира поклонился.

–А историю московского нищего Тимофея Архипыча слыхали?

–Нет.

–Он в Москве проживал и в юродивых числился. Есть у русских такая категория почитаемых нищих. Сей Архипыч у них громадное влияние на «политик» имел. Предсказателем себя мнил. Вроде бы волю господа вещал. Но ту волю ему в старобоярских домах Москвы диктовали. А он отговаривал царицу в Петербург переезжать из Москвы.

–Про такое я также не слышал.

–Он уже умер. И это я к слову про него вспомнил. И вы, Петер, большую пользу вашему другу Бирену принести можете.

–Мое влияние при дворе пока ничтожно, герре Либман. И не думаю, что смогу многим помочь. Хотя готов всей душой. Эрнест действительно не только мой покровитель, но и мой друг. Он помог мне, и я помню добро. В жизни своей не так много я его видел.

–Влияние дело наживное. Вам только стоит чем-то отличиться. Кстати, какое у вас жалование?

–Сто рублей в год.

–А не хотите получать больше?

–Кто не хочет больше. А сколько, например?

–Скажем 200 рублей и не в год…в месяц? – Либман хитро улыбнулся.

В то время сумма в 200 рублей была сказочной. И годовое жалование в 200 рублей было у чиновника довольно высокого ранга. Мира подумал, что Либман шутит.

–Я не оговорился. В ближайшее время, когда будете при дворе, в шутливой форме попросите такие деньги и вам их станут давать! Берите пример с Бужениновой, Петер.

–Но как мне такое просить?

–С остроумием, друг мой. Вы же умный человек. Или дурнее камчадалки грязной?

–Нет.

–Вот и докажите это. Сие будет испытание для вас лично. А наш разговор мы еще продолжим.

***

Год 1735, март, 25-го дня, Санкт-Петербург.

При дворе. Утренний выход императрицы.

Пьетро много думал ночью о том, как сделать то, что советовал Либман. А ночевал он в спальне певицы Марии Дорио. Мария специально поссорилась с сеньором Франческо Арайя, дабы тот на ночь оставил её в покое.

Так они и ночевали рядом. Пьетро Мира в спальне Марии, а сеньор Арайя в комнате рядом. Дюжие же лакеи дежурили под окнами, дабы сеньор Пьетро в них не пролез.

Дорио и дала ему дельный совет в благодарность за ночь бурную и страстную.

Во время утреннего приема у императрицы Пьетро решил испытать судьбу. Просыпалась Анна обычно в 11 часов и в спальне, когда царицу одевали в халат и приносили ей кофе, начинался утренний прием, на котором присутствовали избранные придворные, шуты, карлы, карлицы, арапчата государыни.

Бирен стоял у самого кресла императрицы и что-то шептал ей на ухо.

Шуты Лакоста, Кульковский и Балакирев тузили друг друга, и вызывали тем смешки фрейлин государыни.

Фигуры для партии расставлены. И Пьетро Мира пошел в «атаку». Он приблизился к креслу государыни, хотя сие запрещено было. Никто вторгаться в разговор Бирена и Анны не имел права.

Он поклонился и едва не толкнул графа Бирена плечом.

– Позвольте, Ваше величество, обратиться к обер-камергеру вашему его светлости графу Бирену.

– Ты чего это с утра поганых грибков поел? – строго спросила императрица. – Как смеешь мой разговор с графом прерывать?

Придворные услышав «раскаты грома», затихли. Притихли и шуты.

– Если бы поел, Ваше величество, – продолжил Мира смело. – Но, увы, у меня нет и поганых грибков. Мне совершенно нечего есть.

– И чего же ты хочешь, наглец? – спросила Анна.

Мира снова низко поклонился:

–Прошу выделить мне на прокорм 200 рублей в месяц!

Снова поклон.

Услышав такое императрица опешила, но затем залилась громким смехом. Вслед за ней стали смеяться и придворные.

–А не много тебе будет 200 рублей в месяц? На такие деньги полк солдат можно прокормить.

–Но даже целая армия не сможет вас так насмешить государыня! И потому шут стоит этих денег!

–А не лопнешь от такого? – снова спросила императрица.

–Не лопну, государыня милостивая. Не лопнул же Балакирев от того перстня, что вы ему подарили неделю назад. Стоил он не менее 5 тысяч рублей. А Балакирев сказал, что пропил его в трактире и ни копейки более от того подарка у него нет. И не лопнул!

Бирен оценил шутку и сказал:

–Станешь получать от меня по 200 рублей ежемесячно сверх жалования тебе положенного и содержания твоего при дворе!

Всем было известно, что шуты государыни получали помимо жалования и столовые припасы мясом, рыбою, хлебом, солью, икрой и т.д.

***

Год 1735, март, 26 дня, Санкт-Петербург.

Дворец императрицы. Вопрос о питье.

Дом банкира Либмана.

На следующее утро ситуация повторилась. Пьетро Мира решил идти даже дальше чем ему советовал Лейба Либман.

Он снова приблизился к императрице и Бирену и снова попросил денег. Еще 200 рублей в месяц и не больше того.

– А ты разве не дал ему вчера денег, друг мой? – императрица посмотрела на Бирена с улыбкой. – Слово моего обер-камергера дорогого стоит.

– Он получил от моего поверенного Либмана ровно 200 рублей серебром! Мне то точно ведомо.

– Али мало тебе, плут? – Анна обратил свой взор к шуту.

–Но его сиятельство пожаловали мне 200 рублей, ибо мне нечего было есть, – высказался он.

– И что? – императрицу уже стал разбирать смех.

– Но теперь мне совершенно нечего пить, ваше величество.

Смех мог бы сокрушить стены дворца. И Пьетро Мира получил еще 200 рублей ежемесячно. Либман понял, что не ошибся в этом человеке. Он был умен, и с таким можно будет делать дела. Теперь у них с Биреном был свой человек в кувыр коллегии!

Банкир приблизился к Пьетро в темном коридоре дворцового перехода, чтобы никто не мог их увидеть.

– Сеньор, – тихо позвал он. – Вы, сеньор.

Мира оглянулся, и его рука легла на рукоять шпаги.

– Кто здесь? – спросил он.

– Уберите руку с эфеса. Я – друг.

– Либман? – Пьетро узнал того, кто стоял в темноте по голосу.

– Тише. Подойдите ко мне и никогда не произносите имен. Здесь могут везде быть уши.

– Запомню на будущее. Но сейчас вокруг нас нет никого.

–Думаю что это так. Вы отлично справились со своим заданием, Петер. И сейчас я дам поручение посложнее.

– Поручение?

– Вы же говорили, что Эрнест ваш друг?

– Да. И сейчас скажу тоже самое.

– При дворе нужно все тщательно взвешивать и предугадывать поступки своих врагов. Бирен этим не занимается, потому что этим занимаюсь я. И сейчас против него может возникнуть альянс опасный. Это нужно предотвратить. Готовы ли вы мне помочь?

– Если это в моих силах.

– Будь все иначе, я бы не предложил это вам, Петер. Слушайте внимательно. Рейнгольд фон Левенвольде, обер-шталмейстер двора, готовиться жениться на княжне Варваре Черкасской, дочери кабинет-министра князя Алексея Черкасского. Если это произойдет, то против Бирена возникнет альянс опасный. Ибо брат Рейнгольда Карл фон Левенфольде метит на место Бирена в спальне императрицы. Понимаете про что я?

– Понимаю, но что я могу сделать?

– Стоит расстроить этот брак. Не допустить его.

– Но я только шут. Как же я это сделаю?

– А только шуту это и под силу. Но действуйте не сами, а используйте иного шута. Например, Ивана Балакирева.

– Но он работает на Левенвольде.

– Иногда. Но вы плохо следите за шутовскими баталиями при дворе. Он нынче зол на Левенвольде. Тот с ним недавно дурно обошелся.

– Но мы с Балакиревым не в дружбе.

– Так подружитесь с ним. Сейчас самое время…..

***

Либман покинул дворец и отправился к себе домой. Там его ждал приезжий из Курляндии. Старый знакомый банкира с которым они часто обделывали разные прибыльные дела.

***

Либман был умным человеком. Еврею было трудно прожить без ума и хитрости, а у Лейбы их хватило бы на десять человек. Он был из тех, кто чувствует золото словно волшебник, и оно само тянулось к нему и оседало в его сундуках.

«Деньги сделали евреев сильными, но они и предмет нашей слабости, – размышлял он. – Мы евреи с древних времен знаем, как заработать и как накопить. И именно за это нас так ненавидят. А русские живут в такой богатой стране и не видят своего богатства. Ведь в той же Германии нет и одной десятой тех богатств, что есть в России. И если бы они смогли только осознать свою силу. Если бы они стряхнули со своих плеч своих продажных правителей – они бы стали самым сильным народом Европы. Самым сильным и богатым. Но, пока они пребывают во тьме. Здесь сочетаются уникальные богатства и уникальная же бедность. И то и это в Европе невиданны».

Либман прибыл в свой дом и в кабинете увидел того, кого ждал. Старый товарищ Георг фон Штемберг, чем-то похожий на самого Либмана, низкорослый и узкоплечий. Вся его сила была в его уме. С ним можно было делать дела.

– Георг!

– Лейба! Рад тебя видеть, друг!

– И я рад.

Друзья обнялись. Затем они уселись у камина в креслах.

– Страшная страна, Лейба. Здесь холодно даже в марте. А морозы в этой стране какие! Говорят можно себе нос отморозить. Хорошо хоть я приехал весной, а не зимой. Как тебе здесь понравилось, не могу понять.

– Морозы проходят, Георг. А это страна сказочных богатств. И ты мне нужен.

– Зачем? Твой Бирен не помогает тебе?

– Помогает. И я беру взятки вместо него. Сам Бирен денег не берет и ничего в денежных делах не понимает. Мараться не желает. Не понимает, что не возьмем мы, возьмут другие.

– И зачем я тебе, Лейба?

– Взятки это унизительно для меня, Георг. Да и что такое взятки, если я могу заработать здесь в сто раз больше! Я здесь немного разобрался в экономике России, и скажу тебе – какие деньги здесь можно зарабатывать, а не воровать. Я обер-гофкомиссар двора её императорского величества и многое могу понять.

– Но зачем тебе я? – настаивал на воем фон Штемберг.

– Ты знаток горного дела.

– И что с того?

– Берг-коллегия большие прибыли приносить может. Самому мне некогда вмешиваться в эти дела, но ты это сможешь.

– Что это значит, Лейба?

– Я добьюсь того, чтобы тебя назначат генерал-берг-директором всех казенных заводов России. И главная твоя цель – Урал! Горы каменные и богатства несметные! Там сейчас властвуют Демидовы, Турчаниновы и еще несколько смей. А отчего мы с тобой не можем зачерпнуть оттуда? Там хватит на всех, Георг.

– И какую сумму можно заработать? – спросил Штемберг.

– Там, на Урале, 18 казенных заводов! Понимаешь, Георг? И столько же частных. Это, как я тебе сказал, заводы Демидовых и Турчаниновых. И только Демидов дает около двух миллионов пудов чугуна в год!

– Сколько? – изумился Штемберг.

– Два миллионов пудов!

– А казенные заводы?

– Не дают и одной десятой. Но дело не в этом. Мне нужен толковый знаток горного дела. И деньги потекут в наш с тобой карман.

– Я могу возглавить дело, но не станут ли мне мешать?

– У нас есть Бирен! Он обеспечит для нас поддержку при дворе.

– Его доля?

– Бирен не интересуется деньгами. Потому какая там доля. С этого будем иметь только мы с тобой.

– И императрица согласится на это? Не могу поверить, Лейба!

– Императрице сейчас требуются деньги. Она готовиться воевать с турками. И тот, кто ей их даст, получит все что пожелает. И тогда мы с тобой займемся горными делами.

– И ты хочешь сказать, Лейба, что найдешь деньги для императрицы? – спросил Штемберг.

– Найду. Вернее уже нашел. Я ведь банкир и у меня связи по всей Европе.

– И они дадут русской царице в долг?

– Зачем в долг? Эти деньги нам отдадут безвозмездно.

– Что? Банкиры? Ты шутишь, Лейба?

– Я не люблю шутить, Георг, когда говорю о делах. Совсем недавно я сумел принести русской казне немалую экономию.

– Экономию?

– Я стал закупать свинец для военного ведомства по 1 рублю 10 копеек за пуд. Идет он из Европы, и на том я имею лично для себя около 40 тысяч рублей.

– Неплохой барыш, Лейба. Но что имеет с того русская казна? – спросил Штемберг.

– До того свинец шел из Неречинска из восточной Сибири. И обходился тот свинец казне государыни нашей по 3 рубли 60 копеек за пуд. И получается, что прибыль идет казне, моим поставщикам в Европе и лично мне.

–А кто страдает от этой твоей сделки, Лейба? – с улыбкой спросил Штемберг.

–Воры-чиновники, что руки свои на том свинце грели. И все они природные русские. И зашипят они, что от немцев де житья не стало русскому народу. Можно подумать что народ от их воровства богател.

–Так деньги на войну пойдут от сих сделок?

–Нет. Тех денег будет мало для войны, Георг. И я нашел еще один источник.

–И где он?

–Я узнал, что в Лондоне, хранятся денежки покойного светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова. Все что у него было в России, у него изъяли еще при императоре Петре II. А был Меньшиков генерал-губернатором Ингрии, Карелии и Эстляндии, губернатором Шлиссельбурга, губернатором Санкт-Петербурга, герцогом Ижорским, светлейшим князем, герцогом Ингерманландским, первым статс-министром и первым генерал-фельдмаршалом армии. Но делом его занимались крайне безалаберно. Тогда все средства князя прикарманил князь Алексей Долгорукий. Но его помощники много чего упустили. Если бы я вел дело, то докопался бы до всего. Тогда у Меньшикова изъяли собственности на 15 миллионов. Но я проштудировал его документы и могу сказать, что у светлейшего было не менее 25 миллионов, а то и поболее! Спрашивается где остальные? И я выяснил где – в Лондоне. Меньшиков опасался царя Петра I. Он боялся, что государь прознает про его воровство, и часть денег вывез из России тайно.

–И что с того, что они в Лондоне? Меньшиков то умер.

–Но его сын жив. И проживает он сейчас в ссылке в Березове. И наверняка, отец, рассказал сыну о том, как взять эти 10 миллионов в лондонском банке.

–И что с того?

–Я отдам эту информацию Бирону, он императрице, и они получал деньги Меньшикова. Вот и средства для войны с турками. А ты получишь пост генерал-берг-директора. И потому при твоей помощи и мы с тобой заработаем миллионы.

–Ты умнейший еврей в мире, Лейба! И я готов мириться с холодом этой страны….

***

Год 1735, май, 16 дня, Санкт-Петербург.

При дворе. Бирон и Шут.

Эрнест Иоганн Бирен вышел из покоев императрицы, держа под руку своего нового протеже Пьетро Миру которого при дворе по должности его шутовской стали называть Адамка, или Адам Иваныч.

На графе был великолепный парчовый камзол и голубой кафтан с золотыми позументами. На его туфлях блистали драгоценные камни на пряжках.

Одежда шута императрицы также была не менее роскошна. Красный кафтан с золотом, камзол с позументами, и только одно отличало его от придворного – полосатые чулки. Эта особенность мужского туалета показывала, какую должность при дворе исполняет её носитель.

–Императрица была тобой довольна! – проговорил Бирен. – А ты говорил, что должность не для тебя.

–Я представлял себе шутовскую службу иначе, Эрнест. В России даже шутовство не такое как везде.

–Я недаром просто так не давал тебе денег, Петер. Хотя мог бы. Но ты сам заработал сумму большую, чем платят русскому генералу! И все благодаря своим шуткам и своему уму. Недаром Лейба тебя так ценит. Либман же умнейший человек в Европе. Но по твоему виду я вижу, что ты желаешь что-то попросить?

– Не попросить, а спросить, Эрнест.

– Давай, спрашивай.

– А скажи мне, граф, не ты ли вчера, отобрал кнут у своего старшего сына в присутствии всего двора?

– Об этом уже говорят? – с удивлением спроси Бирен.

– Еще как. Но я так и не понял, что случилось. Я не был свидетелем этой сцены.

– Мой старший сын Петр рожден от моей жены Бенингны. Ты знаешь её?

Еще бы не знать. Все знали отвратительную и скандальную горбунью – жену графа. Но Мира скромно промолчал.

– Что? Не по нраву тебе, Петер, моя жена? – Бирен усмехнулся горько. – Мне самому она не по нраву. Но тогда в 1718 году, когда я стал камергером двора Анны герцогини Курляндии и Семигалии, мне срочно потребовалось жениться.

– Ты не знатного рода, Эрнест. И рыцари и бароны Курляндии потребовали…

– Да, да. Я вынужден был жениться на девице Бенингне Трота фон Тройден, из знатного рода. И мое место при дворе герцогини стало закреплено. Но девица эта – горбунья. И Анна взяла её к своему двору в качестве статс-дамы. Но теперь она не просто статс-дама, но первая статс-дама императрицы всероссийской. И одних бриллиантов на её платье на 2 миллиона французских экю. И мой первый сын, и моя дочь, также горбунья, от неё.

– Ты выполнял супружеские обязанности? – Мира был удивлен.

– Пришлось.

– Тогда ты не просто мужчина, ты Голиаф! Прости, что говорю так о твоей жене.

– Ничего.

– Твоя дочь также горбата, Эрнест? Прости, но ты сказал…

– Да. Она горбунья. Сын, же мой от Бенингны, нормальный внешне, но характер у него под стать характеру его мамаши. Вчера он стал лупить кнутом придворных по ногам. Барон Рейнгольд фон Левенвольде успел подпрыгнуть, молодой и верткий. А вот старый князь Волконский, тот который шут, не успел. Я увидел это, и мне стало жаль старика. Вот я и вырвал кнут у Петра.

– А при дворе говорят иное. Говорят, что это ты все устроил, дабы князя унизить.

– Вот так всегда. Сделаешь что-то хорошее, а они все переврут. Не я сделал старого Волконского шутом, Петер. Это воля самой императрицы. Анна пожелала так, и старик согласился.

– Он древнего рода? – спросил Пьетро.

– Очень древнего. Аристократ.

– Но почему тогда императрица пожелала его в шуты определить?

– Все из-за его жены. Жена Волконского в молодости была крайне на язык несдержанна. И до сих пор тем же страдает. Она постоянно издевалась над Анной, когда та еще молодой принцессой была. И вот Анна стала императрицей и все ей припомнила. Таковы эти русские. Они мстительны. И даже в нашей государыне это есть.

–Не могу понять одного. Как аристократ древнего рода мог стать шутом? При французском дворе король никогда не унизил бы так дворянского достоинства. Король мог бы казнить дворянина, но не унизить его. Ведь унижая дворянское достоинство, король, первый дворянин государства, унижает и самого себя.

– Это так, Петер. Так для Франции, для Испании, для Австрии. Но не для России. Дворяне здесь именуют себя холопами в обращении к царям. Генерал-прокурор империи граф Павел Иванович Ягужинский, в обращении к Анне говорил «холопь твой Пашка». А «холопь» это раб! Вот и подумай, Петер. Дворяне Франции себя рабами не называют. Даже рабами короля. Они слуги короля, но не рабы.

– Но как объяснить такое?

– Не могу тебе сказать. Спроси у Лейбы Либмана. Придешь сегодня ко мне? Там будет и он.

– Сегодня не могу, Эрнест. У меня визит к Ивану Балакиреву запланирован. Немного поупражняюсь в русском языке. Да и обговорить многое стоит с ним.

– Балакирев отлично говорит и по-немецки. А ночью ты снова у Марии Дорио?

– Да. Она пожелала меня сегодня удивить.

– Смотри, как бы Франческо Арайя тебя не удивил. Палочными ударами своих лакеев.

– Это мы еще посмотрим.

– Найди себе русскую девушку, Петер.

– Нет. Пока Дорио ко мне благосклонна я её раб, Эрнест…

***

Год 1735, май, 16 дня, Санкт-Петербург.

Дом Ивана Балакирева.

Шут Иван Балакирев жил в Петербурге на широкую ногу. Дом его за Литейным двором был роскошен и хорошо известен. И был он роду знатного и даже знаменитого. Фамилия Бала-Кире в Рязани была известна еще с XV века. В XVII веке стали они именоваться Балакиревыми на русский манер. При царе Алексее Михайловиче, отце Петра Великого, один из рода Балакиревых числился стольником царским.

Сам Иван Алексеевич Балакирев службу начал в 1715 году и определен был в полк Преображенский. Но склонности к службе воинской не имел и потому в 1719 году его перевели в ездовые при жене Петра Екатерине Алексеевне.

И попал Ванька Балакирев в самую круговерть интриги любовной между императрицей Екатериной и молодым Виллимом Монсом, камергером двора императрицы. Он часто ввозил письма любовников и был свидетелем их свиданий.

И все складывалось для Балакирева хорошо, но он, однажды по пьяному делу, наболтал в трактире лишнего. И послухи[6] настрочили на него донос самому императору Петру Алексеевичу. Было сие в лето 1724-е.

Петр был взбешен изменой жены и приказал Балакирева арестовать. Дело было поручено молодому капитану Андрею Ушакову, и тот под пыткой вырвал у Балакирева признание.

Все дела Виллима Монса вскрылись. И он был казнен. А самого Ивана Балакирева приговорили к битью батогами и к ссылке в Рогервик на три года.

Но Петр Великий вскоре умер, и на престол взошла Екатерина I. Балакирева вернули из ссылки ко двору новой императрицы.

Но самый восход его карьеры пришелся на царствование Анны Ивановны….

***

Вот к этому человеку и отправился Пьетро Мира тем вечером. Шут принял его и усадил за роскошный стол, на котором было обилие вин и яств. Так в Италии и владетельные князья не каждый день едали.

Балакирев был высокого роста, как в России говорили, статей гвардейских, широкоплечий, могучий богатырь. В этом они с Мира были похожи. Они не были карлами или уродцами. Это были шуты особого рода.

– Садись и угощайся, Петро! Водку пьешь ли?

– Мошно, – по-русски произнес Мира.

– Можно, можно. А то вино какое питие? Государь Петр Великий токмо водку жаловал. И говори по-немецки.

– Но мне нушен практик!

– Ничего, язык русский, хотя и сложен, но со временем освоишь его. Давай по первой.

Они выпили по чарке водки.

– Видал тебя в деле, молодец. Видал. Далеко пойдешь при нашем дворе. Это я, Балакирев, говорю тебе. А я знаю, что говорю.

– У вас у русских странные обычаи, так не похожие на наши. И мне трудно вас понять, – по-немецки ответил Мира.

–Да все ты понял, парень. Не прибедняйся. Вон как карьера твоя при дворе поперла. И покровителя ты себе хорошего подобрал. Граф Бирен большую силу при дворе императрицы имеет. Но многие его падения жаждут. Слишком многие.

Они снова выпили.

– А кто твой покровитель при дворе? – напрямик спросил Мира.

– Много знать хочешь. Не такой пьяный Ванька Балакирев чтобы с двух чарок проболтаться. Да и перепить меня тебе не под силу. Или думаешь, что я тебе все свои тайны выскажу вот так просто?

– Нет. Я знаю, что дело имею с умным человеком. Да и не выведать тайны я пришел. Мне нужен союзник при кувыр коллегии. И я выбрал тебя.

– Меня? – усмехнулся Балкирев. – И кто тебе сказал, что я стану таким союзником?

– Да ведь я одинок при дворе среди шутов и группировок придворных. А граф Бирен, хоть и могучий покровитель, но окружение шутовское мне знать надлежит.

– Ты уже понял, что такое кувыр коллегия при дворе нашем, Петер? – спросил Балакирев, снова разливая водку. – Поняли ли, какая сила в ней?

– Немного понял. Влияние на императрицу шуты большое имеют.

– Вот именно. При государе Петре Великом такого не было. Тот также шутовство любил, но не так как нынешняя государыня.

– А тебя, Иван, недавно палкой Рейнгольд Левенвольде побил. Так ли это?

– Побил. Меня многие бьют. На язык я не воздержан. Но Левенвольде я трепал и трепать своим языком буду. А спина моя крепкая и многое выдержит. Да и платил мне этот самый Рейнгольд чаще чем бил меня.

– Много ли чести языком его трепать? – усмехнулся Мира.

Они снова выпили. Балакирев понял, что этот новый шут пришел с чем-то конкретным.

– Неужели у тебя что-то иное на думке есть? Ты, я слыхал, кинжалом владеешь? И хорошо владеешь.

– Да. И не только кинжалом, но и шпагой. Однако, сейчас мы своими шутовскими методами станем действовать.

– Говори, что задумал.

– Рейнгольд Левенвольде, обер-шталмейтер двора её императорского величества, жениться надумал. Знаешь ли про то?

– А как не знать. Про это все при дворе знают. Варьку Черкасскую он себе приглядел. Знатная невеста. Одна у папаши своего кабинет-министра князя Черкасского одна. А он богатейший человек в России.

– И породнившись с Черкасским Левенвольде усилятся при дворе русском. А мне этого не нужно. Мне и графу Бирену. Понимаешь меня, Иван?

– А ты, шельма, умен! – вскричал Балакирев. – Умнее чем я думал. Карл Густав фон Левенвольде старший брат Рейнгольда царице близок и Бирена от её спальни отлучить желает. И Бирену тот брак не нужен.

– Не нужен. Верно. И нам свадьбу расстроить надобно. С тем и пришел к тебе.

– И как же ты желаешь свадьбу Рейнгольда и Варьки расстроить? Сама императрица в роли свахи выступила. Ведь до этого Черкасский дочку за князя Антиоха Кантемира прочил, того, что теперь послом России в Лондоне служит. Но императрица Черкасскому тогда молвила (сам слышал): «Придет к тебе, князь Алексей, наш обер-шталмейстер Ренгольд Левенвольде сегодня. И просьбу его я одобряю. Чуешь ли, князь?» Черкасский тогда кланяться стал и ответствовал: «Чую, матушка государыня. Все по воле твоей свершиться». И князь Антиошке Кантемиру отказал, и про обручение Варьки с Рейнгольдом объявлено было.

– Но они пока жених и невеста, но не муж и жена.

– И что с того? Коли императрица Анна за него хлопочет. Что может Рейнгольду помешать жениться на Варьке?

– Скандал, – произнес Мира. – Большой скандал при дворе.

– И как его устроить?

– А вот здесь нам с тобой подумать стоит. Как княжну Черкасскую с женихом её крепко поссорить.

– Давай выпьем еще. Водка она мозги прочищает. Может чего и придумаем.

Балакирев снова наполнил чарки….

***

Год 1735, май, 30-го дня, Санкт-Петербург.

Императрица и Бирен.

Эрнест Иоганн Бирен провел ночь в спальне императрицы Анны. И уже под утро решился предложить государыне свой план. Вернее план Либмана. Но начал он издалека.

– Анхен, Остерман уже придумал, где достать денег?

– Андрей Иваныч умный человек. Его мой дядюшка Петр Великий жаловал. А чего ты, друг мой, про деньги вспомнил? Или снова породистого жеребца для своей конюшни присмотрел?

– Для моей конюшни я сам купил бы лошадь, государыня. Я про деньги для нужд государственных тебя спросил.

– А с чего ты стал этим интересоваться, Эрнест? Деньги для тебя, это я понимаю. Но для нужд государственных? Что с тобой, Эрнест?

– Твой тон оскорбителен, Анхен. Ты ни во что меня не ставишь. Отчего ты так высоко ценишь этого Остермана?

– Но, раз ты в моей спальне, а не Остерман, то и тебя я ценю. Не так ли? – улыбнулась царица.

– Но и я не совсем дурак в делах политических. И не только в лошадях толк понимаю. И могу в твои руки 10 или даже 15 миллионов рублей передать.

– Что? – на этот раз Анна уже не смеялась.

– Я могу достать денег на войну с турками в коих ты, Анхен, так нуждаешься.

– 10 миллионов? – переспросила императрица.

– А может и больше.

– И где ты возьмешь столько денег в золоте?

– Я подумал и нашел источник, Анхен.

– Неужто, новый налог придумал? Хотя какой налог столько денег принести может? Не могу тебя понять.

– Это совсем не налог. Деньги сии не от России придут.

– Не от России? Но откуда тогда? Неужели от Курляндии? Но там нет столько.

– И не от Курляндии.

– Ну не томи, Эрнест. Говори.

Бирен с торжеством посмотрел на царственную любовницу и немного помолчал. Но затем высказался:

– Деньги князя Меньшикова.

Императрица ненавидела Александра Даниловича, и потому упоминание о нем было ей неприятно. В свое время, когда тот был всесильным временщиком при императрице Екатерине I, она много унижений перетерпела от него.

– Меньшиков давно сгинул в ссылке в городе Березов, Эрнест. И его до нитки обобрали еще Долгорукие. О каких миллионах ты говоришь?

– О тех, что у него отобрать не смогли. Мои люди точно проверили все счета! Владел Александр Данилович 120 тысячами душ крепостных. И были у него в собственности города Батурин, Ямбург, Ораниенбаум. В Силезии за рубежами российскими он владел княжеством. При аресте в его доме, у меня опись имеется, отобрали у него наличными 5 миллионов рублей в монете, бриллиантов на 2 миллиона рублей, золота и серебра столового – 300 пудов. Иных ценностей на 500 тысяч рублей. Всего этого уже понятно нет. Все разворовали и растащили. Но, оказалось, что у светлейшего князя еще 10-15 миллионов осталось. Где же они? Вот вопрос, каким я задался.

– И что?

– А то, что я эти миллионы нашел. Они в Лондоне в банке государственном пребывают.

– Это точно?

– Куда точнее. И наследник Меньшикова его сын Александр права на те миллионы имеет. Ибо он наследник законный. А он до сих пор со своей сестрой в Березове проживает в ссылке. Вели послать курьера, и прикажи срочно везти его в Петербург. Он за снятие опалы все деньги затребует и в казну передаст.

– Если так, то это хорошо придумано, Эрнест. Сам додумался, али кто подсказал?

– Обижаешь, Анхен. Я задание проверить состояние дел меньшиковских дал моему другу Лейбе. И он все сие раскопал. Но идея моя была.

– Так это Либман все придумал? Умен жид. Ох, и умен. Но даже если Меньшиков все золото затребует, то как смогу я, императрица весросийская, его так нагло ограбить? Что в Европе то скажут? И так они про меня всякие небылицы плетут.

– Чего проще, Анхен. У Меньшикова есть сестра. Девица на выданье. А мой младший брат Густав Бирен не женат. Вот и соединим их узами брака, и деньги все в качестве приданного Густаву перейдут. А уж он тебе все отдаст в тайности.

–Верно! Срочно гонца в Березов! Экстренного государственного курьера коему препятствий в дороге чинить никто не смеет! Меньшикова младшего и сестру его срочно и со всем почтением доставить в Петербург!

***

Год 1735, июнь, 2-го дня, Санкт-Петербург.

Во дворце.

Утром в 11 часов в кабинете Анны Ивановны собралось общество. Здесь были и придворные и шуты. Все они собирались у императрицы каждое утро. Пьетро Мира стоял здесь же и карлицу Арабку блестящими монетами соблазнял.

Карлица сия была фальшивой негритянкой. Каждое утро ко двору императрицы отправляясь, она лицо и руки пробкой мазала. Большой любовью императрицы Арабка не пользовалась и подарки на её долю перепадали редко. Она относилась к штату дур и полудурок, состоявших при особе Анны Ивановны.

– Баишь 100 золотых мне дашь? – спросила она по-русски, ибо иного языка не ведала.

– Сто золотих, получиш. В том мой слово. И делать для сей мало надобно. Понимать?

– А чего делать-то, милай?

– В дворцови ораншерей ягод поспель. Понималь? – спросил Мира, подбирая с трудом русские слова.

– Чего? – нее поняла Арабка.

– В дворцови ораншерей ягод! (В дворцовой оранжерее постели ягоды)

– А-а! Клубника-то? Знаю. Такая крупная! Но токмо мало её там. И поди сейчас ни одной ягодки не сыщешь.

– В том нет печали. Один ягод там ест. Пуст Рейнгольд Левенвольде ту ягодка узрит.

– Хочешь, чтобы Левенвольд-красавчик увидал клубнику крупну? Так что ли?

– И за то 100 монет твой.

– Так-то просто, милостивец. Но не обманешь ли?

– Вот тепе 10 монет. Это ест садаток.

Арабка схватила монеты своей маленькой грязной ручкой и покатилась зарабатывать остальное. Балакирев знал на кого указать. Эта все сделает. Теперь только следить за Левенвольде.

Императрица в этот момент обратила на Пьетро внимание и подозвала к себе:

–Эй! Адам Иваныч! Чего к дуре моей липнешь? Али по нраву пришлась?

Мира низко поклонился и произнес по-немецки:

–Всем взяла девка, да слишком мала для меня, государыня.

–А вон у Ваньки Балакирева жена также малого росту. Так Ванька? – императрица отыскала среди шутов Балакирева.

–Так, матушка! – ответил тот по-русски. – Но я взял за себя карлицу не просто так.

–А с чего? – спросила императрица.

–Любая жена есть зло, матушка. И я взял среди женского пола зло наименьшее.

Императрица и все придворные засмеялись.

–Адам, не желаешь ли себе зло наименьшее?

–Нет, государыня. Я бы предпочел зло не русского корня, но иноземного.

Анна снова засмеялась. Она, как и большинство придворных, знала об интриге между Мира и певицей Марией Дорио.

–А ты, сеньор Франческо, как смотришь на это? – императрица посмотрела на своего капельмейстера Франческо Арайю.

–Ваш шут, ваше величество, весьма большой шутник, – ответил Арайя. – Он не музыкант, он настоящий дурак, и мог бы украсить двор любого государя Европы.

–А он, вместо этого, – заговорил Лакоста, король самоедский, – украшает рогами голову капельмейстера! А мог бы украсить и двор государя европейского!

Приемная государыни просто потонула в хохоте. Арайя так же улыбался, ибо, когда смеется императрица, смеяться должны были все. Но лицо его покрылось багровыми пятнами.

Пьетро Мира смеялся, и посматривал в сторону Левенвольде. Нельзя было пропустить момент, когда тот уйдет. Но императрица не собиралась отпускать ни его, ни короля самоедского.

–Не обижайся, дон Франческо, на моих говорунов, – примирительно произнесла императрица. – Они это не со зла.

–Можно ли обижаться на дураков, ваше величество? – с вымученной улыбкой произнес Арайя. – Тем более что они веселят, ваше величество. Мне ли состязаться в шутках с дураками?

–Он состязается с ними в постели и, похоже, ваша милость, проигрывает одному дураку, – снова заговорил Лакоста. – Но оно и неудивительно. Кому бог дал много ума, а кого и обделил умом. Но зато дал им много чего в штанах.

–А если женщина постоянно ищет удовольствия на стороне, то понятно, что рога просто так не отваляться! – проговорил Бирен и снова захохотал.

–Эрнест! – императрица взяла его за руку. – Не зли моего капельмейстера. Пощади талантливого музыканта. В России таких нет.

–Но возможно, граф прав, – подхватил шутку Бирена Лакоста. – Может скоро рога с некоей головы и сами отваляться.

–Как так? – спросил Бирен.

–А так. Вы слышали историю про рогоносца мужа, который обратился однажды к отцу своей жены?

–Расскажи, – не утерпела императрица. – Я того не слыхала.

–Было это в благословенной Флоренции. Некий муж увенчанный знатностью от своих предков и ветвистыми рогами от жены, обратился к своему тестю. «Скажи мне, – спросил он. – Может ли исправиться твоя дочь от того демона похоти, что засел в ней?» Отец жены ответил ему: «На это могу ответить тебе положительно, зять мой. Она исправиться». Тогда муж спросил тестя: «Когда же?» Тот ответил: «Её мать была такова же как и она. И я не мог найти долгое время никакого средства от этого. И уже отчаялся, но на 60 году жизни она сама исправилась. И я думаю, что моя дочь, в этих же летах станет честной женщиной и верной женой!»

Императрица захохотала. И придворные стали смеяться за ней. И веселье на этот раз было вполне искренним. Пьетро согнулся чуть ли не пополам и у него от смеха закололо в животе.

В этот момент его кто-то тронул за рукав. Он обернулся и увидел рядом Балакирева.

– Левенвольде ушел, – шепнул тот.

Пьетро посмотрел туда, где только что находился обер-гофмаршал и увидел, что тот исчез.

– Вот дьявол! Только что был здесь. И я не могу уйти искать его. Императрица….

– Я все понимаю и сам прослежу за ним, – успокоил его Балакирев.

– Но как ты станешь действовать один? Мы договорились…

– Ничего. План придется немного изменить. Слушай и далее шутки Лакосты! Он сегодня в ударе….

***

Балакирев вышел из покоев императрицы и пошел в оранжерею. Там он увидел фигуру Левенвольде. Тот что-то рассматривал на небольшой грядке с клубникой для императрицы. Затем щелкнул пальцами и, сняв себя треуголку, бросил её на грядку.

– О, майн либе! – вскричал Рейнгольд и помчался прочь из оранжереи.

Балакирев подскочил к тому месту и поднял треуголку обер-гофмаршала.

Под роскошной треуголкой была скрыта крупная ягода.

– Вот и приготовил Левенвольде ягодку для своей невестушки Варьки.

Шут ягоду сразу сорвал и сожрал. Вместо неё он приготовил иной подарок для невесты обер-гофмаршала. Балакирев расстегнул штаны, приспустил их и нагадил на куст. После чего и накрыл все это треуголкой.

Затем он отошел подальше и спрятался за большой кадкой с пальмой. Скоро в оранжерею вошли двое. Рейнгольд фон Левенвольде за руку вел княжну Черкасскую к тому месту, где лежала его треуголка.

Княжна улыбалась.

– Шуты сегодня остроумны как никогда, – проговорила она. – Я давно так не смеялась.

– Вам понравился Лакоста?

– Лакоста и Адам. Бедняжка сеньор Франческо. Ему сегодня досталось от этих затейников. Но зачем вы, сударь, привели меня сюда?

– Я приготовил вам сюрприз.

– Сюрприз?

– Вы ведь любите сюрпризы, моя прелесть?

– Смотря какие. Меня трудно чем-то удивить, граф. Я дочь князя Черкасского и простой бриллиант не зажжет моих глаз.

– А внимание любящего вас человека? Сможет зажечь ваши глаза?

– Внимание? Вы желаете меня удивить, граф? Это интересно! Но отчего же здесь? Отчего в оранжерее?

– Смотрите, как я вас люблю, моя прелесть. Под этой треуголкой вся глубина мох чувств к вам, Варвара.

– Вот как? Становится все интереснее, граф.

Черкасская подалась к Левенвольде и подставила ему свои губы. Граф стал целовать её.

Балакирев даже затрясся от нетерпения.

«Да хватит целоваться. Пусть он покажет тебе, как тебя любит. А говорили что Лакоста сегодня в ударе. Вот она шутка, так шутка».

– Варвара, вы та о ком я мечтал всегда. Прошу вас склоните свою прелестную головку сюда. Смотрите.

Он сорвал треуголку и с ужасом обнаружил под ней совсем не то, что там оставил. Левенвольде не мог оторвать взора от дерьма Балкирева, и сил посмотреть на невесту у него не было.

– Что это? – голос Черкасской задрожал от негодования. – Вы хотели показать себя шутом? Вам не дает покоя слава Лакосты? И вы избрали для шутки княжну Черкасскую?

– Варвара…., – Рейнгольд поднял голову.

Черкасская закатила Левенвольде две оплеухи и бросилась бежать из оранжереи.

– Варвара! – Левенвольде последовал за ней.

Балакирев смог покинуть свое убежище.

– Да, – проговорил он философски. – И чего люди так относятся к дерьму? Ну, нашла вместо клубнички кучку. И что с того? По-моему, отличная шутка….

Глава 3

Проделка шута.

Год 1735, сентябрь, 5 дня, Санкт-Петербург.

Дом Либмана.

Лейба Либман обер-гофкомиссар двора её императорского величества не был удивлен поздним визитом своего друга Георга фон Штемберга. Раз Георг приехал, значит, у него были на то причины.

– У меня к тебе важное дело, Лейба.

– Прошу тебя садись в кресло и располагайся поудобнее. Желаешь вина?

– Не сейчас, Лейба.

– Ты так взволнован, Георг. Что случилось. Неполадки по твоему департаменту?

Несколько месяцев назад Георг фон Штемберг получил высокий пост генерал-берг-директора стараниями Либмана.

– Нет. В департаменте все как обычно. Чиновники воруют и стараются ничего не делать. Но дело не в этом. Смотри, что я тебе принес.

Штемберг достал из кармана два серебряных рубля.

– Посмотри!

Лейба рассмотрел их и положил на стол.

– И что? Что это такое? – спросил он Штемберга.

– Серебряные рубли!

– Это я вижу. Но что из того? Они что заколдованные?

– Нет. Ты внимательно посмотрел на две эти монеты?

– Да. Рубли производства монетного двора её императорского величества.

– Вот этот, – Штемберг взял со стола один рубль, – именно этого производства. А вот второй отчеканен в ином месте.

– Это как? Право на чеканку монеты есть лишь у императорского монетного двора. Или это фальшивка? Да нет. Оба рубля настоящие. Серебро. В том могу поручиться. Уж я то умею отличить дельное серебро от недельного[7].

– Ты прав, Лейба. Рубли настоящие из серебра. Но один производства государственного монетного двора, а второй нет. И качество серебра во втором рубле получше, и качество чеканки отменное.

– Погоди, Георг. Ты хочешь сказать, что кто-то изготавливает в России рубли из серебра помимо монетного двора? – удивился Либман.

– Да.

– Тогда я чего-то не понимаю. Одно дело фальшивое серебро. Его возят к нам из-за границы и делают у нас иногда. Но если человека, расплатившегося недельным серебром, ловят, то оное серебро по закону ему в глотку в расплавленном виде заливают.

– Но, тем не менее, такие рубли из чистого серебра помимо монетного двора делают.

– Продолжай!

– И знаешь, где я достал этот рубль?

– Откуда же я могу это знать, Георг? Говори быстрее и не тяни время.

– Такими рубликами расплачивается петербургский приказчик Демидова!

Либман промолчал.

– И могу тебе поклясться, – продолжил Штемберг. – Что Демидов на Урале чеканит собственные деньги.

– Возможно ли сие? Демидов человек в Росси не последний.

Лейба знал Акинфия Никитича Демидова. Он однажды взял у него крупную взятку за то, что уступит ему все солеварни, что окрест его владений лежали. И он именем графа Бирена хотел то исполнить, но ничего не вышло. Того ему сделать не дали, а сумму взятки Демидову он не вернул.

– Я проверил, что это вполне возможно. Я говорил с мастерами по моему департаменту. И многие из них смогли бы освоить чеканку монет. Они говорят, было бы серебро, а рубли будут.

– Значит, ты предполагаешь, что Акинфий Демидов утаил от государства месторождение серебра и сам взялся монету чеканить? Но это серьезное преступление по законам Российской империи.

– Я знаю что серьезное, Лейба. За него смертная казнь полагается. И думаю, что за сие дело нам с тобой приняться следует.

– Но даже если это и так, то как ты думаешь поймать Демидова? Он хозяин там на Урале в своих землях. И как его за руку схватить? А просто так обвинить такого человека нельзя.

– Можно. Если действовать умно.

– И как же?

– Знаешь куда много вот таких монеток пошло, друг мой? В карман цесаревны Елизаветы Петровны! Мне донесли, что она в деньгах великую нужду имеет.

– Про то всем давно известно, Георг. Принцесса много тратит и постоянно нуждается. И вельможи из уважения к памяти Петра Великого дают его дочери суммы изрядные. Кстати, без надежды на отдачу.

– Так уж и без надежды? – прищурился фон Штемберг. – А я думаю, что с большой надеждой.

– Ты это про что? Состояние дел Елизаветы мне хорошо известно. Никогда она денег не вернет.

– Но и Анна наша, когда герцогиней в Курляндии была, то деньги без отдачи брала. У тебя вот брала! И теперь свои долги с лихвой вернула! Разве нет?

– Погоди, Георг. Ты на что намекаешь? Если Елизавета станет императрицей…

– Вот именно. Если она станет императрицей. А про то многие русские вельможи мечтают. И Демидов свое серебро под такие проценты поместил. А сие дело уже политическое.

– А есть доказательства верные, что Демидов деньги Елизавете давал?

– Есть. В том могу поручиться и доказать сие смогу легко.

Либман задумался. Он больше чем Штемберг прожил в России и больше его понимал. Принцессу Елизавету трогать было опасно. Он дочь Петра Великого. И если что с ней случится, то гвардия российская может на дыбы встать как лошадь норовистая.

– Ты пока про Елизавету молчи. И к сему делу её не приплетай, Георг. Не вороши гнездо осиное. Пока просто о серебре «нечистом» подумаем. Как то дело развернуть думаешь?

– У меня есть на примете один умный молодой человек. Приехал со мной в Россию. Его имя Рихард Ульрих. Он специалист по горному делу и рудознатец. Да и русский язык ему ведом. Я присвоил ему чин капитана по горному ведомству как генерал-берг-директор.

– Правильно сделал. И что с того?

– Я пошлю его на Урал с инспекцией ряда заводов и их числе будут и заводы Демидова. И если он добудет доказательства….

– Демидовы его не выпустят. Думаешь, он если что раскопает, то живым вернется? Ты наивен, Георг. Ты хоть понимаешь, какой властью у себя на Урале пользуются Демидовы?

– Как так не выпустят? Посланца и инспектора государственного? – не понял Штемберг.

– Это Россия, Георг. Там леса на многие километры. И там разбойнички. А зачастую, и сами демидовские люди разбойничают. Там тебе не Петербург. Там полиции нет. Там слово Демидова в один ряд с божьим словом стоит.

– Но мы с тобой снабдим его чрезвычайными полномочиями. И к Демидовым, и иным заводчикам письма отпишем с приказом государыни беречь берг-гауптмана Улриха как своего ребенка. Неужели и против государыни они пойдут?

– Прямо не пойдут. Но в спину ударят и не задумаются. И от себя подозрение отведут. Демидовы люди сильные. Вон скоро война с турками будет новая. А кто дешевле Демидовых фузеи* (*Фузея – ружье) да пушки для казны поставит?

– Но я не ставлю целью свалить Демидова, Лейба. Моя цель заставить его месторождение серебра в казну вернуть, как и положено, да с нами доходами от рубликов чеканенных поделиться. Напугать то мы его можем?

– Напугать? – Лейба задумался на мгновение и затем продолжил. – А почему нет? Я вызов для Акинфия Демидова в Петербург организую. В том мне Бирен поможет. И когда самого хозяина на Урале не будет можно посылать твоего Улриха. Без него ни сыновья, ни управители на государева офицера руки не поднимут.

– Странно все это, Лейба! Слишком мудрено! Или государыня власти в России не имеет?

– Георг! Ты снова не понял, что я тебе говорил. В Петербурге Демидов будет тихим. Но у себя на Урале он силен! Россия сие есть целый мир, друг мой.

– Значит дело решено? Можно готовить документы на берг-гауптмана Улриха?

– Можно. А сколько взять то с Демидова сможем?

– Приказчик демидовский в Петербурге за последнюю неделю не менее 40 тысяч таких рубликов выплатил. Значит, мы не менее 300 000 тысяч получим с него.

– Уверен?

– Более чем. И те денежки через твой банк в Митаве в Европу переведем.

– А что у тебя есть по заводам казенным? Что-то удалось уже накопать?

– Пока не так много. Все у них слишком запутанно. Но одно могу сказать, что воровство процветает у них по горному ведомству такое, что ни в какой Европе и не снилось такое.

– А каков процент воровства чиновничьего? Мне нужна цифра для доклада императрице.

–Не менее 50% всех средств казенных разворовывается. Особенно с земель сибирских. Хотя я в то ведомство сибирское только немного сунулся. Размеры казнокрадства здесь воистину поражают. И могу проект подготовить, как это зло искоренять начать в империи Российской.

Либман махнул рукой и произнес:

– А вот проекта не нужно. Забудь про это. Ты еще не понял, Георг, в какую страну попал. Наше положение здесь ненадежно. Все зависит от коньюктур политических. Трон под Анной шаток.

– Что? Но она императрица коронованная!

– И что с того? Да русским плевать на это. Наследника у Анны пока нет. А пока принцесса Елизавета жива все в любой день повернуться может. Но Анна руки на неё не поднимет. Слишком мягка. Она сурова только иногда бывает. А так все грозиться более. Хотя, поднимать руку на цесаревну и нельзя. Дочь Петра Великого! Этим сказано все!

– А ты бы, что посоветовал императрице? Сам же говорил, что Елизавету трогать нельзя.

– Трогать нет. Но тайком уморить её просто необходимо. Елизавета сильна, пока жива. Но кто за неё мертвую станет? Главное чтобы от причин естественных померла она. Или чтобы выглядело все именно так…

***

Год 1735, сентябрь, 5-го дня, Санкт-Петербург.

Дворец. Куртаг императрицы.

Анна Ивановна любила наряжаться во время больших выходов и праздников дворцовых. И требовала того же от каждого из своих придворных. Особенно по сердцу императрице были яркие цвета. И сегодня она явилась двору в красном платье с золотыми позументами. На высокой груди царицы красовалось ожерелье изумрудное. В волосах сверкала малая корона, вся искрящаяся отблесками каменьев драгоценных.

Рядом с ней выступал граф Бирен во всем белом. На его камзоле сверкали жемчуга, а кафтан «отливал» переливами золота. Пышный седой парик украшал голову вельможи. В руках у обер-камергера императрицы была трость с набалдашником из бриллианта крупного.

Придворные, не менее изысканно одетые, склонились при виде государыни.

– Где сеньор Арайя? – императрица окинула взглядом толпу.

Вперед выступил итальянский капельмейстер, одетый в голубой бархат. Он склонился в придворном поклоне.

– Все готово для услаждения слухов вашего величества. Мои актеры и музыканты готовы представить для вас пьесу моего сочинения.

– Ты всегда можешь меня утешить, сеньор Арайя. В том я не сомневалась никогда. И не оставлю тебя щедротами моими.

Среди придворных на куртаге императрицы в тот день народу много было. Был здесь вице канцлер империи барон Андрей Иванович Остерман. Были братья фон Левенвольде, Карл и Рейнгольд, недавно в пух и прах рассорившийся с невестой. Был обер-егермейстер Артемий Петрович Волынский. Была ближняя статс-дама императрицы Наталья Лопухина, урожденная фон Балк, с мужем своим генералом Лопухиным. Был и фельдмаршал Бурхард Христофор Миних с супругой. Был князь Алексей Черкасский с дочерью. Был и всесильный инквизитор империи, начальник Тайной канцелярии, генерал Андрей Иванович Ушаков и еще много кто.

Присутствовали все шуты и шутихи императрицы. Лакоста король самоедский щеголял в новеньком костюме, которому позавидовал бы любой вельможа в Европе. Буженинова нарядилась в красное, под стать императрице, но лицо как всегда имела немытое.

Хотя при русском дворе, не смотря на роскошь его пышную, неопрятность царила великая. И иностранцы часто могли наблюдать грязные немытые шеи фрейлин из под шелков роскошных, из под атласа и бархата рытого. Фрейлины неприятные запахи от молодых тел своих, заливали флаконами духов заграничных.

В театре придворном гости расселись согласно рангам. В ряду первом сели императрица с Бироном, Буженинова и Лопухина.

Причем шутиха Буженинова нагло оттеснила Лопухину от царицы и уселась рядом. На такое не каждый мог осмелиться.

– Ты, голубка, не липни к матушке, – прошептала шутиха. – На мое кресло плюхнуться вздумала, али не знаешь, что я сижу вот здеся?

Лопухина была женщина горластая, но с Бужениновой в спор вступать побоялась. Слишком большую силу взяла камчадалка Авдотья, еще недавно никому не известная.

– И пасть то на меня не готовься разинуть. Я ведь и в рожу вцепиться смогу ежели что, – продолжила шутиха.

– Снова ты, куколка, разошлась, – мягко осадила Буженинову императрица. – Помолчи уж пока.

Черкасский, в третьем ряду, тихо дочери выговаривал:

– Посмотри на Левенвольде.

– А чего мне смотреть на него, батюшка? – поинтересовалась Варвара.

–Он нисколь о разрыве с тобой и не переживает.

–А мне что до того? Я ничуть также по тому поводу не плачу. Это вы меня за него прочили.

–А что было делать, коли сама императрица за сваху выступила? Но все случилось так, как случилось.

Авдотья Буженинова, имевшая чин шутовской лейб-подъедалы императрицы всероссийской, немного помолчав, снова стала ворчать.

–Ты чего такая недовольная, куколка? – спросила императрица Буженинову.

–Да не люблю я эти пиесы заморские, матушка. Чего мне их смотреть то?

–Да сегодня смешно будет, куколка.

–Мне бы болтушек твоих послушать. Кто чего знает, и кто про чего слыхал. А то после того как Варьку Черкасскую в дерьмо окунули, ничего и не произошло.

Анна и те, кто был рядом, улыбнулись словам Бужениновой. Говорила камчадалка смешно с ужимками и гримасами. И ножками своими не достававшими до пола карлица со стула смешно болтала.

К императрице приблизился Арайя и низко поклонился:

–Сию пьесу я сочинил, и по приказу вашему, государыня, немного усовершенствовал. Но на роль Петрилло такого человека подобрать более не смог, государыня всемилостивая.

–А кто ранее его играл-то?

–Шут вашего величества Пьетро Мира, что ранее в моей капелле скрипачом числился. А новый Петрилло слабая замена старому.

–Ну, ничего, Франческо, мы и без старого Петрилло обойдемся.

Буженинова встрепенулась:

– Какое такое Педрилло? – она переиначила имена «Петрилло» на «Педрилло» и тем вызвала смех.

– Петрилло этот сидит вон там, – мстительный Арайя указал камчадалке на Миру.

– Ух Педрилло так Педрилло, – заголосила Буженинова и засмеялась.

Так к сеньору Пьетро Мире, придворному шуту, с благословения Бужениновой, прилипла новая кличка «Педрилло».

Сам Пьетро сидел рядом с Иваном Балакиревым. Они тихо переговаривались.

– Славно мы с тобой Левенвольде одолели, – прошептал Балакирев. – Весь двор до сих пор смеется. И никто не знает, кто автор сей шутки.

– И хорошо, что не знает. Левенвольде мог нам с тобой отомстить.

Спектакль начался и все замолчали. Итальянские музыканты и актеры старались, и действо императрице понравилось. Она особенно пожаловала своего капельмейстера Арайю и певицу Марию Дорио.

Буженинова снова заворчала:

– Чего девку то худую жалуешь, матушка? Все они чужестранки-поганки таковы.

– Не ворчи куколка. Девица Дорио поет отменно.

– И наши вот пошли заграничных девок себе таскать, матушка. Чего тебе певичку здесь не сыскать-то? Так нет. Все иноземок по заграницам ищут. И женятся все больше на иноземках. А я то незамужняя. Сколь прошу тебя, матушка, сыскать мужа мне. Мне и наш сойдет.

– А кто на иноземке то женился, куколка? Я про то не слыхала.

– А ты ни про что не слыхала, матушка. Князь Голицын Мишка из иноземщины возвернулся в Москву да с женой новой. Вот! – выпалила Буженинова.

Лицо императрицы сразу стало строгим. Веселость государыни пропала. Она хорошо помнила о князе Михаиле Голицыне. Отыскала взглядом генерала Ушакова.

– Андрей Иваныч!

– Я здесь, государыня-матушка!

– Что это моя Буженинова про Мишку Голицына болтает? Он в Москве?

– Про то мне ничего не известно, государыня! – гаркнул в ответ Ушаков.

– А про памфлет мерзостный его сочинения, в коем он меня, императрицу всероссийскую, позорит, ведомо тебе?! И про то, что в Европе смеялись надо мной, сей пасквиль прочтя? И Мишку в домах знатных принимали, где он хулу на меня возводил. Про то тебе не ведомо? А мне шутиха о его приезде в Россию сообщает. А ты ничего не знаешь? Так?!

Ушаков пал на колени перед Анной и стал ловить её руку.

– Прости матушка. Виноват.

Лицо императрицы налилось краской, и на помощь Ушакову пришел Бирен.

– Анхен, – прошептал он. – Не стоит тебе так гневаться. Ведь ничего такого и не случилось. Мало ли кто в Россию въезжает и выезжает из неё? Андрей Иванович все разузнает.

– Разузнаю, матушка, – взмолился Ушаков.

– Чтобы сего дня гонцы в Москву были снаряжены. И Мишку Голицына под конвоем в Петербург доставить! Здесь я его за слова, да за памфлеты отблагодарю примерно!

***

Князей Голицыных и князей Долгоруких императрица Анна не любила. Да и не за что их было любить. Были они её врагами. И именно они знатнейшие из знатных в России предложили самодержавие в империи ограничить в 1730 году после смерти императора Петра II.

Они заставили её, вновь избранную императрицу, подписать условия – кондиции – по которым власть её ограничили. Но гвардия российская и среднее дворянство не дали тому свершиться, и сразу по приезде в Москву Анна кондиции разорвала и провозгласила себя самодержавной.

А князь Михаил Алексеевич Голицын в то время за границей обретался и памфлет сочинил про Анну и про сестер её Екатерину Ивановну и Прасковью Ивановну. Анна того не забыла. Она умела помнить оскорбления, нанесенные лично ей и её семье....

***

– Он говорил, – продолжила императрица тихо, дабы слышать её могли лишь Бирен и Ушаков, – что мой отец царь Иван Алексеевич детей породить не мог по слабости телесной. И мать мою царицу Прасковью шлюхой непотребной облаял. Того я ему не прощу. И кару ему придумаю особую.

– Прикажешь его под допрос подвести, матушка? – спросил Ушаков.

– Нет! Я сказала только доставить его в Петербург и следствие учинить. Но пока не пытать его. Я сама ему пытку придумаю. Да и с другими Голицыными тянуть не следует. Пора и князя Дмитрия Михайловича Голицына[8] за кондиции его богомерзкие отвечать заставить. И тем делом займись.

– Будет исполнено, ваше величество…

***

Сеньор Пьетро Мира столкнулся с сеньором Франческо Арайя.

– Рад поздравить вас с новым прозвищем, – ехидно ухмыльнулся Арайя. – Как поживаете в должности шута?

– Не так плохо, как бы вам хотелось. А вас поздравить не с чем, сеньор Арайя. Вы обещали мне переломать ноги, кажется?

– Ну, это в случае если вы приблизитесь к сеньоре Дорио.

– А вы считаете, что я к ней не приближался? – усмехнулся Мира.

Арайя побледнел. Пьетро «ударил» в слабое место сеньора Франческо.

– Ты хочешь сказать, шут, что посещаешь Марию?

– Я не люблю болтать просто так, сеньор Арайя. Я болтаю только при дворе и то не всегда. А так я предпочитаю действие. Может, пожелаете встретиться со мной?

– Снова хочешь шпагой помахать, Мира? Но нет. Я прикончу тебя по иному. Мои лакеи тебе о спину палки обломают.

– Посмотрим. Жди меня в своем курятнике, Франческо….

***

Арайя отошел от придворного шута и последовал за придворными. Эту сцену издали заметил Бирен и подозвал к себе Пьетро.

– Что у вас произошло? Капельмейстер был в бешенстве? Снова его волнуют твои ночные похождения?

– Не желает делить со мной Дорио. Но я еще принесу ему парочку сюрпризов, Эрнест.

– Не стоит тебе с ним шутить, Петер. Он человек опасный. Императрица без ума от его искусства. Она гордится тем, что пригласила его в Россию. Так что он в фаворе. Не забывай про это.

– Не забуду, но и наказать его за спесь желаю.

– Кстати, у меня к тебе дело, Петер. Ты бывал при дворе великого герцога Тосканского?

– При дворе Гастона Медичи? Бывал. И двор его немного знаю, хоть мне там и не повезло. А что тебе нужно в Тоскане?

– Императрица Анна желает купить знаменитый тосканский алмаз, который находится в собственности Медичи.

– Тосканский алмаз? Но неужели герцог пожелает его продать? Гастон весьма дорожит этой драгоценностью, Эрнест.

– Но может быть, он продаст его за хорошую сумму? Возьмешься быть посредником? Этим ты окажешь мне услугу.

– Возьмусь….

***

Пьетро Мира действительно способствовал переговорам русского двора с герцогом Гастоном Медичи по поводу покупки знаменитого алмаза, но герцог Тосканский его так и не продал….

***

Год 1735, сентябрь, 5-го дня, Санкт-Петербург.

Дом Франческо Арайя.

Пьетро решил в туже ночь доказать спесивому капельмейстеру на что он способен. Он переоделся в платье лакея. Красная ливрея с позументом, белый парик. Такого где угодно можно встретить.

«Если желаешь быть незаметным, – думал Пьетро, – то оденься так, чтобы смотря на тебя они никого не видели».

К самому капельмейстеру Франческо Арайя многие вельможи таких вот лакеев с письмами шлют по десятку ежедневно. Главное сейчас говорить по-русски и чтобы акцент его не выдал. Но многих слов от лакея и не ждет никто. А русский язык его усовершенствовался за последнее время.

В воротах дома Пьетро показал привратнику карточку с гербом графа Бирена. Таких у него было множество и произнес:

– От его сиятельства князя Куракина с письмом.

Привратник, как и рассчитывал Мира, в гербах ничего не понимал и спокойно пропустил чопорного княжеского лакея в ворота.

Пьетро спокойно медленным шагом вошел в дом и снова показал карточку дворецкому. Этот слуга Арайя был из Италии. Пьетро много раз видел его, и они знали друг друга. Вот сейчас было самое главное испытание для его маскарадного костюма.

– От его сиятельства князя Куракина.

– Передам, – дворецкий протянул руку.

Но Мира ничего не дал ему, а только сказал:

– Велено вручить лично!

Дворецкий собирался проводить слугу Куракина к своему господину, но слуги окликнули его со двора:

– За домом наблюдают! Мы выследили его!

– Где? – дворецкий позабыл про лакея от князя Куракина.

– Как раз со стороны окон госпожи! Уже следит, а может и готовится в окно запрыгнуть.

– Главное не спугнуть мерзавца.

Мира про себя улыбнулся. Его план сработал четко. Они пошли по фальшивому следу, который он для них оставил. А теперь в комнаты к Дорио. Про куракинского лакея все позабудут. По пути Пьетро уже никто не останавливал. Вот что значит, стать незаметным.

Условный стук, и двери комнаты певицы отворились.

– Пьетро! – удивилась Мария. – Ты? Я не ждала тебя сегодня.

– Я же обещал что приду.

– Но дом охраняется сегодня как никогда. Я здесь словно в тюрьме.

– Я-то проник в твою камеру. И меня никто не заметил. Запри двери на ключ. Он сегодня не придет к тебе ночью?

– Придет. Он теперь часто ходит. Но ненадолго. На час или того менее.

– Он так в тебя влюблен? – спросил Пьетро.

– Никакой любви у него больше нет ко мне. Но при дворе анекдоты про тебя и про него сделали его сумасшедшим. Он мечтает поймать тебя и избить. И я выступаю в роли приманки.

– Отличная приманка. На такую наживку можно ловить…

– Пьетро.

Мира схватил Марию на руки и понес к кровати.

****

А вне дома слуги Арайя таки поймали соглядатая. Но им оказался совсем не человек, нанятый Пьетро. Тот даже в действие вступить не успел. За него все сделали иные люди.

Дело в том, что Иоганн Эйхлер кабинет-секретарь императрицы также певицей Дорио увлекся. И решил на последнем концерте, что девица оная станет ему принадлежать. Отчего Мира может к ней шастать, а он нет? К тому же девица перемигивалась с ним при дворе охотно.

Слуги схватили Эйхлера и притащили в дом. К ним вышел сам Арайя и, не разбираясь, стал лупить несчастного палкой.

– Кто тебя послал, негодяй? Мира? Где он? Говори! Говори!

– Остановитесь! – пробовал кричать Эйхлер.

Но Арайя его не слушал и продолжал лупить.

– Собака! Я отучу тебя лазить в мой дом словно вору! И отучу твоих лакеев исполнять твои приказы!

– Погодите! Я кабинет…., я кабинет-секретарь императрицы….

Эти слова дошли до Арайя, и он палку опустил. Узнать в опухшем лице кабинет секретаря уже было невозможно.

–Что? – спросил он. – Кем ты назвал себя, скотина?

–Я кабинет-секретарь императрицы Иоганн Эйхлер!

Доверенное лицо вице-канцлера империи барона Андрея Ивановича Остермана! Сеньор Франческо похолодел. Неужели это и в самом деле Эйхлер?

– Вы кабинет-секретарь?

– Да. И вы избили меня самым безжалостным образом. А я персона в России не последняя!

– Но мог ли я знать, что это вы, господин Эйхлер? Отчего вы следили за моим домом?

– Совсем не для того чтобы любовью заниматься с певицей Дорио, – соврал Эйхлер. Ведь пришел он именно для этого. – Меня мог послать мой начальник барон Остерман. А ему могла велеть это сделать сама государыня.

Спина у Арайя покрылась холодным потом. Предсказать реакцию вице-канцлера на его поступок было трудно. А еще труднее было теперь предсказать, что сделает императрица Анна – прогневается или засмеется. Эйхлер был не шутом, но государственным чиновником империи российской – секретарем кабинета министров императрицы.

– О, простите меня, господин Эйхлер. Могу ли я предложить вам войти в мой дом, сударь? Там вам окажут помощь…

***

Пьетро Мира тем временем занимался любовью вместе с певицей Дорио и на шум во дворе дома внимания не обращал….

***

А из окон дома соседнего за всем этим наблюдали глаза лейб-сригуньи Юшковой. Она первая расскажет про этот случай императрице. Ни с кем делиться новостями не станет.

«А то все куколка да куколка, – думала Юшкова. – И все подарки куколке, и при царице она первая и говорить может все что хочет. А вот я матушку теперь сама распотешу! Только бы самой не сболтнуть при шутихах ничего. И отчего я не могу язык за зубами держать? Эх! Грехи наши тяжкие!»

Так при дворе родился новый анекдот….

Глава 4

Демидовское серебро.

Год 1735, октябрь, 5-го дня, Невьянск.

Завод Демидовых.

Акинфий Никитич Демидов был напуган письмом из Петербурга. Его вызывали в столицу, и тон вызова был чрезвычайно резок. Акинфий срочно призвал в Невьянск своего младшего брата Никиту Никитича. Тот прибыл, и они обговорили положение.

– Думаешь там прознали что-нибудь? – спросил Никита Никитич.

– Мы цесаревне Елизавете крупные суммы пожертвовали. А понравиться ли то императрице?

– Она просила, а ты дал, братец Акинфий. И что с того? Главное чтобы наши рублики не выплыли. Пусть и далее все думают, думают, что они императорские.

– Теперь берг-конторой руководит немец умный фон Штемберг. Его на мякине не проведешь.

– Но подкупить немца сего можно? Все они на золото падки. Не поверю, чтобы нельзя было купить немца.

– Вот с этим и разберусь я в Петербурге. А ты, братец Никита, здесь останешься. Только на тебя полагаюсь. Следи, чтобы приказчики воровали поменее. И особливо наш старший приказчик меня волнует. Сволочь известная.

– Шаров? Ты не говори так про него, Акинфий. Он вор и кат известный. Это так, и про то всем ведомо. Но пользы от него еще много поиметь сможем. Он хоть и ворует, но людишек в покорности держит. А они токмо язык кнута и силы разумеют.

–А слыхал, что наш Шаров недавно сделал, братец?

–Беглых на заимке имал? И правильно делал. А то развелось сволочи всякой. Он их всех в шахты спустил и там их к тачками чепями[9] приковали. Пусть трудятся нам на славу и прибыток.

–Да не про беглых я, братец. Не про беглых. Он девку Настасью, что с городке нашем проживает, дочку мастера Леонида, из дома похитил. И к сожительству с собой принудить захотел. Но девка не давалась ему. Говорила, что без венца не ляжет в постель.

–Ну и дура, – проговорил Никита Никитич. – Убыло бы от девки что ли? А Шаров-то что?

–Он приказал попа нашего доставить и мертвое тело заваленного в шахте горщика Семена. Так повенчали девку с умершим. А Шаров сказал, что молодой жених от счастья помер.

Никита Никитич засмеялся:

–Вот молодец! Хват у тебя, Акинфий, приказчик. Мне бы такого шутника.

–Но шутки сии людей работных злят, брат. И от того зла может большой бунт зародиться.

–Работные людишки должны нашу волю исполнять и голов своих не поднимать. То отец наш всегда говорил! А он сии места поднял, и заводы здесь ставил!

–Но ты все же, братец, за Шаровым следи. Ты Демидов, и тебя он станет слушать. А то сыновья мои им управлять не смогут. Молоды еще.

–Послежу, Акинфий. Не беспокойся про то. Езжай в столицу.

–И сам ты, Никита, не дури более. Я ведь про твой гарем из девок знаю, что ты у себя на заводе шантарском завел. И про ропот заводских людей знаю. К тебе на завод 20 наших ближних холопов отправились, дабы там бунта не было. Смотри здесь ничего такого не устрой.….

***

Год 1735, октябрь, 20- 29 дней.

Невьянский завод Демидова.

Берг-гауптман Рихард Улрих быстро примчался в Москву и выправил все необходимые документы от тамошней берг-конторы. Приказы генерал-берг-инспектора и лично государыни императрицы давали ему большие полномочия.

Но начальник берг-конторы сразу предупредил Улриха:

–И до вас, сударь, многие полномочные господа к Демидовым ездили. Но толку никакого.

–У меня приказ государыни.

–Сударь, вы на Урале хоть раз бывали?

–Нет, – честно признался Ульрих. – Но что из того? Я знаю горное дело.

–В том никакого сомнительства не имею, сударь, что знаете. Но знать дело горное всего лишь половина дела. Господин Татищев, что на казенных уральских заводах сейчас начальствует много пакостей от Демидовых видел. Много жалоб настрочил, а толку то чуть. Там край дикий. Это вам не Петербург и не Москва. Там леса и заводы-крепости. И ватаги разбойников шастают, всякой сволочи беглой полно. Тати и разбойники.

– Но власть то там есть?

– В демидовских владениях и власть демидовская. Ежели, что узнаете, то Демидов на вас своих варнаков натравит и костей никто не найдет. А потом, поди найди, кто на государева офицера напал. Концы в воду, как у нас говорят. Так что соблюдайте осторожность, сударь….

***

Затем Улрих поехал до Казани, а оттуда и на Каменный Пояс. Вот когда он увидел что такое просторы Уральские. Реки бурные, леса дремучие бесконечные.

Проводник и слуга только и сопровождали офицера.

– Ночевать в лесу станем. Я тут местечко знаю. Шалашик быстро соорудим, – проговорил проводник.

– Но далеко ли до Невьянска? – спросил Улрих.

– Не слишком далеко. Только варнаки здеся шалят. Так и режут ножичками. Осторожность соблюдать требуется.

– Но мне сказали, Иван, что ты лучший проводник по здешним местам.

– От того и лучший что осторожный, господин. Я варнаков за много верст чую. Словно волк. Здесь закона нет вообще. Кто сильнее тот и закон. Видал просторы какие?

Слуга Улриха Яган Кемф уважительно покачал головой.

– Это край света, – прошептал он по-немецки и перекрестился.

– Совсем еще не край, Яган, – ответил ему Улрих. – Это Россия. И как она велика, ты даже представить себе не можешь.

Вдруг проводник встрепенулся и сделал знак всем замолчать.

– Конский топот! – прошептал он. – Слышите?

– Нет.

– А вот я слышу. И не демидовские люди сие. Разбойные.

– Разбойники? – Улрих побледнел.

– Съедем с тропки и в лесу схоронимся.

Так они и сделали и скоро в том месте, где они были, появились всадники. Целый отряд в 20 человек. Все на конях и все при оружии.

– И где они? Нет здесь никого? Может иной дорогой поехали. А ты варнак набрехал все? – раздался властный голос высокого мужчины с широкой рыжей бородой.

– Да нет, Степан Романыч. Здеся они. Не иначе в лесу схоронились.

– Да чего им хорониться? Не разбойники мы, а люди демидовские. Сам Никита Никитыч за ними нас послал!

Проводник повернулся к Улриху и прошептал:

– Видать не разбойные они, а люди Демида. Я голос Степана Шарова признал. Он старшим приказчиком служит в Невьянске.

– Так значит, мы зря прячемся?

– Дак кто его знает, барин. С чем Демид послал его? Этот Шаров человек опасный. Хуже варнака каторжного. И ежели Демид прикажет то и жизни человека лишит.

– Но я посланец государыни! У меня письма от генерал-берг-директора фон Штемберга!

– Тише, сударь. Не дай Бог услышат!

– Я приказываю тебе выходить, если это люди Демидова.

– Как знаете, барин. Ежели, вам голова не дорога. Мое дело сторона. Идите к ним сами. А я здесь подожду. Я вам проводить был должен и проводил. Вот вам стража демидовская. Идите.

– Яган, за мной! – приказал Улрих слуге.

И они перестали скрываться…..

***

Приказчик Степан Шаров действительно больше напоминал разбойника, нежели управителя Демидовского. Он был росту высокого, с широкими плечами и кулаками пудовыми. На его лице, заросшем бородой до самых глаз, сверкали колючие волчьи глаза. От этого взгляда Улриху стало не по себе, хотя трусом он не был.

– Кто таков? – строго спросил Шаров.

– Государев офицер по горному ведомству! Берг-гауптман Рихард Улрих с предписанием от генерал-берг-директора фон Штемберга!

– Вона как? Вроде тот, кого мы ждали! Вас, сударь, наш господин Никита Никитыч Демидов поджидают давно! И нас встречать послали! Дороги то не спокойнее нынче. Воровской народишко шалит. А под нашей охраной те, барин, здесь никто не страшен….

***

К утру следующего дня приехали они в Невьянскую крепость. Это и был большой литейный завод Демидова с рабочим поселком, господским домом, да службами в придачу.

– Сие напоминает больше форпост, чем завод, – проговорил Улрих.

– А так оно и есть. Я же те говорил, барин, что места здесь неспокойные. А вот и хозяин вышел нас встречать.

Никита Демидов не был богатырем, как его отец Никита или брат Акинфий. В нем не сказалась крепкая тульская кузнецкая порода. Был он сух и худ, и седые волосы обильно покрыли его голову, не прикрытую париком.

Младший Демидов хоть и был не в Петербурге, но для встречи гостя оделся в костюм парижский синего бархата с позументами золотыми.

– Рад видеть посланца генерал-берг-директора во владениях Демидовых. Я брат здешнего хозяина Никита Демидов.

Улрих соскочил с коня, и они обменялись с Демидовым рукопожатием. На Улрихе был простой мундир зеленого сукна, высокие сапоги, офицерская треуголка. Рихард не любил роскоши в одежде.

– Капитан горного ведомства Рихард Улрих. Вот предписание об инспекции заводов частновладельческих от генерал-берг-директора Георга фон Штемберга.

Предписание перешло в руки Демидова.

– Прошу в мой дом, господин капитан. Вы устали с дороги.

– Вы правы, сударь. Просто с ног валюсь. И страшно хотел бы поспать.

– Все уже готово. Выспитесь до полудня, а затем делами нашими займемся. Никуда они не уйдут от нас.

Когда Улрих и его слуга ушли в отведенные для них покои, Демидов спросил Шарова:

– Про что в дороге говорили? Чай не один час вместе ехали.

– Долго ехали, Никита Никитыч. И про разное болтали. Но все более по пустякам. Немчура богатству края нашего дивился. И просторам здешним.

– А про месторождения серебра ничего не спрашивал?

– Нет. Хотя про места рудные говорил. Приметы барин этот хорошо разумеет. Быть бы ему знатным рудознатцем.

– Вот потому и боюсь я сего офицера, Шаров. Много он знает в деле рудном. Большой знаток. Неспроста его сюда прислали. Раскопали наши с тобой делишки. Ох, чую что раскопали.

– Но барин баил мне, что не токмо на наш заводишко он приехал. Но и седей наших.

– Э нет, Шаров. К нам он в Невьянск притащился из Петербурга. Прознали они про серебро. Сколько за все время рублевиков отчеканено?

– Почти 200 тысяч, Никита Никитыч. Да и сейчас работа кипит.

– Как? – глаза у хозяина на лоб полезли. – Как это кипит? Кто приказал?

– Да ты, батюшка не приказывал работу в башне останавливать. Вот мастерки робят рублики. Да и чего станется то? Не полезет же он в башню. Там в подвалах склады для меди брусковой числятся. Что он её пересчитывать станет?

– Дурак! Этот офицерик от самого фон Штемберга прибыл. Чуешь? Мне недаром про то донесли. От Штемберга! А он генерал-берг-директор. Пустяками заниматься не станет. Про серебро пронюхал и ищейку выслал к нам.

– Дак он всего то со слугой приехал и если что, то мы….

– Дурак еще раз! Ты хоть знаешь, что будет, если кляуза на нас до царицы дойдет? Тогда Ушаков, начальник канцелярии тайной копать начнет. И закопает и тебя и меня.

– Все они подарки любят, Никита Никитыч. Все купить можно. И Ушаков тот не хуже иных прочих. Да и Акинфий Никитыч в Петербурге за нас похлопочет.

– Можно купить многое. Но не по всякому делу, Шаров. Не то меня пугает, что мы рубли чеканили. А то, что цесаревне Елизавете Петровне[10] из тех рублей мы подарки делали. Почти пятьдесят тысяч на неё ушло. А императрица цесаревну терпеть не может. Опасается царица, что цесаревна престол у неё отнять желает. А ежели братца Акинфия к изменному делу привяжут, то ничто не поможет. Тогда и нам всем конец. Потому надобно чтобы никаких доказательств Улрих здесь не нашел. Понял ли?

– А как же…

– Я сказал, чтобы ничего не нашел, Шаров. Он пока спит, ибо устал с дороги. Он не то, что ты, и к таким переездам не привык. И пусть до того как он проснется у нас беда случится. Плотину пусть прорвет.

– Но тогда все подвалы башни затопит, хозяин. А там серебра сколь пудов. И рубли готовые, только отчеканенные.

– Да и хрен с ними с серебром и с рублями. Мне подвал надобен затопленный. Ибо если он водой наполнится, то его за год не вычерпать! Иди и делай. И сам подохни, а приказ мой исполни!

– Исполню, хозяин…

***

Шаров никого с собой в башню не взял. Нечего слугам знать про это дело. Мог Степан Романович и сам все обладить. Да и выгоду он свою в этом деле уже видел.

«Демид со страху и серебра не пожалел. Ну и ладно. Слитки все одно пропадут, но вот рублики в корзине начеканенные имеются. Тем по что пропадать?»

Толстый мужик по кличке Рябой пропустил его в подвалы башни Невьянской и запер двери накрепко.

–Все тихо? – спросил Шаров.

–Тихо. А чего им сделается? Робят мастерки.

–Хорошо. А как плотина у тебя?

–А чего плотина? Крепкая. Сдюжит в рази чего.

–А надобно, Рябой, дабы не сдюжила.

–Как так? – не понял мужик.

–А так! Надобно дабы плотину в час ближайший прорвало! Разумеешь меня?

–Дак тама люди и инструмент. И серебришко…

–Хайло закрой, Рябой. В остатний раз тебе говорю. Плотину прорвать должно! Уразумел ли меня? Выполнишь – 100 рублев от хозяина. Не выполнишь – самого сгноим в узилище.

–Понял, Стяпан Романыч. Все уразумел.

–Я только зайду туда на минуту. А затем делай свое дело.

Шаров вошел в жаркое и душное помещение, где работали прикованные к стенам железными цепями люди. Это были те, кто рубли Демидову из серебра найденного чеканил.

–Эй, Захар! Захар!

–Чего? – отозвался старый седой как лунь мастерко, что был здесь за старшего.

–Сколь рублевиков ты от третьего отчеканил?

–Да вот в корзине пять сот будет. Все считаны.

–Давай сюда корзину-то.

–Дак она не полна ишо. На кой она те?

–Давай говорю! – прикрикнул Шаров. – Чего пасть разинул? Приказ хозяина нашего. Я что ли просто так сюда пришел?

–Такого не бывало, – с тревогой проговорил Захар, и его цепи жалобно звякнули.

–Хозяину виднее. А вы работу продолжайте. И за то я вам, коли много сробите, завтрева винца поднесу.

Старший приказчик взял тяжелую корзину и закинул себе на спину.

«Своя ноша не тянет».

Двери за Шаровым закрылись и мастера переглянулись в тревоге. Все почувствовали опасность.

–Кажись все, – проговорил Захар.

–Чего все-то? – спросили его.

–Не жить нам более братчики! Задумал погубить души наши Демид.

–Дак серебро здеся! Как губить, ежели мы рублевики чеканим?

–А для чего в цепях сидим? – вскричал Захар. – Что поведать про то не могли никому. Вот и спрятал нас Демид в этой подземной яме до веку.

–Дак он работать далее велел и винца сулил.

–Винца те черти на том свете поднесут в сковороде горячей.

–Да не могет быть того, Захар. Серебро то здеся!

–Да что ему серебро? Демуду на сие начхать. Али мало добра у него припрятано в слитках? С чего тогда Шаров корзину забрал? Ведь не полна она ишо.

–И то верно.

–Спаси Христос!

Все вокруг замолкли. Нужно было примириться с богом. Иного времени для сего могло у работных людей более не быть….

***

Шаров с корзиной вышел из башни отправился в свой дом прятать серебро. Сегодня в его руки попало целое состояние. А Рябой, перекрестясь, отодвинул заслонку. Вода стала наполнять подвалы. И ничего офицеру Улриху уже доказать будет невозможно…

***

Год 1735, декабрь, 1 дня. Санкт-Петербург.

В доме у Густава Бирена, брата фаворита, и шефа лейб-гвардии полка Измайловского.

Густав Бирен и Акинфий Демидов.

Акинфий Никитич Демидов прибыл в столицу империи, и уже много чего до 1 декабря там сделать сумел. Он решил для себя покровителя высокопоставленного сыскать. Ему советовали Остермана, Левенвольде, Волынского. Но он к сим господам ездить не стал, а поехал в дом, где жительство имел Густав Бирен, брат фаворита Анны Ивановны.

Много подарков он младшему Бирену перетаскал: и серебра, и соболей. и тканей, и оружия. А Гутсав за то решил представить его своему брату.

– Сегодня Эрнест вас примет, Демидов. И мы с ним все дело решим.

– Но мне донесли, что государев офицер Улрих уже на Москве и свои следствия заканчивает.

– Да кто такой этот Улрих? Капитан по горному ведомству. Я же шеф лейб-гвардии Измайловского полка. А брат мой обер-камергер! С нами не пропадете, Демидов.

– Но дело больно громкое раздуть могут, ваша светлость.

– Дело то далее берг-департамента пока не пошло, Демидов. А Берг-коллегией у нас заправляет фон Штемберг. А он человек Либмана. А Либман человек моего брата. Вот ежели Либман был бы человеком Остермана, тогда вам стоило бы беспокоиться. Так что все будет хорошо, Демидов. А вы и вправду рубли у себя чеканили?

– Что вы, ваша светлость? Как можно и подумать такое? Чеканить монету то прерогатива государева. Мне ли сирому на то право посягать?

– Хитришь! Ох, и хитришь, Демидов. Ну да, то дело не мое. Я просто так спросил не для доноса. Едем к Эрнесту….

***

Год 1735, декабрь, 7 дня. Санкт-Петербург.

Дворец императрицы.

Анна Ивановна много смеялась над последним анекдотом. Рассказ Юшковой про то как Пьетро Мира попал к своей любовнице уже целый месяц царил во дворце. Иоганн Эйхлер же сделался предметом насмешек. Но более всего придворные хохотали над Франческо Арайя. Однако, смеялись они токмо за спиной капельмейстера, ибо императрица не хотела обижать музыканта итальянского. Она слишком ценила Арайю…

***

Седьмого декабря во время большого приема императрица как всегда развлекалась в обществе своих шутов и слушала последние сплетни. Уже с месяц как при царице появилась новая шутиха карлица Наталия Новокшенова. Она набирала силу к неудовольствию Бужениновой.

Новокшенова в отличие от куколки была уже стара, суха и костлява. Она всегда говорила какие-то присказки невпопад и тем веселила Анну.

– А скажи, Натальюшка, – Анна толкнула новую карлицу в бок, – что про сие дело думаешь? Кто кого провел в дом? Педрилло наш, капельмейстер Арайя или секретарь кабинетный Эйхлер?

– У того молодца пуговка из оловца, и рогатая скотина – ухават, и птицы сыч да ворона! – изрекла Новокшенова.

– Про кого молвишь? – не поняла царица.

– Да дура она пустоголовая матушка, – заворчала Буженинова. – Мелет не весть чего.

– Бу-бу-бу, бу-бу-бу, сидит ворон на дубу! – прокричала Новокшенова и схватила с подноса яблоко. Тут же стала его грызть.

– А ты про то, что скажешь, твое величество король самоедский? Ты же брат мне коронованный.

– Дак и я брат твой, матушка, – сказал Балакирев. – Отчего только Лакосте почести, а мне нет? Ведь я царь Касимовский, матушка. Отчего забыла про меня?

Шут Балкиерев напомнил императрице, что еще Екатерина I пожаловала его имениями бывших касимовских царей, и от того он шутовской титул царя Касимовского имел.

– Хорошо! Буду отныне про сие помнить, Ванька. Ну что скажут нам цари? Пока нет здесь моего Арайя, можно говорить!

– Более всех повезло Иогашке Эйхлеру. Он синяками отделался, – заговорил Балакирев. – А вот Адамка твой, что в Педрилло перекрестили, тот вляпался по самые уши.

– Дак не его лупили то, а Эйхлера, – проговорила Анна.

– Эйхлера-то отлупили, но он уже отлежался от побоев да умнее стал. А вот Адамку все еще ожидает.

– Ты так думаешь, Ванька? А что нам Лакоста скажет? – Анна посмотрела на короля самоедского.

– И меня матушка, моя жена поначалу так выделяла, как Дорио Адамку выделяет. И я рад тому был, – произнес король самоедский. – Мол меня выделяет, а иных разных отталкивает. Но скоро то мне надоело изрядно.

– Надоело? Неужто иным свою королеву самоедскую отдать готов для марьяжу любовного? – спросила императрица.

– А хоть и так. Я то внимания ей теперь мало оказываю и она тем недовольна бывает, матушка. И недавно когда я книжку читал новую она ко мне подсела и сказала: «Я бы так желала быть книгою, чтобы вы мой муж уделяли мне столько же внимания».

– А ты что? – спросил обер-егермейстер Артемий Волынский.

– Я ответил, что лучше бы тогда она стала календарем, а не книгою.

– А отчего же календарем? – спросила Анна.

– Тогда её каждый год можно было бы менять.

Императрица захохотала и вслед за ней стали смеяться придворные.

В зал вошел генерал Ушаков и низко поклонился государыне.

– Ваше императорское величество, мною, начальником вашей Тайной розыскных дел канцелярии, проведено следствие по делу князя Голицына Михаила из заграничных стран возвернувшегося.

Анна сразу переменилась в лице. От веселости на нем в единое мгновение и следа не осталось. Придворные также «стерли» усмешки с лиц.

– Где он? – голос императрицы задрожал от гнева.

– За деверьями сего зала дожидается высочайшего позволения войти.

– Пусть войдет! А ты пока докладывай, чего там выяснил по сему подданному моему.

– Позвать князя Голицына! – гаркнул Ушаков в сторону двери слугам, и снова стал говорить императрице. – Вышеназванный князь, матушка, учился в городах разных. И там, за границею женился на девке итальянской именем Лючия. И оную девку с собой в Россию приволок. И женился он, матушка, на католичке и по обряду католическому. И сам в заграницах вере отцов и дедов изменил и стал папистом[11].

– Ах, вот как! – вскричала Анна. – А меня в своих пасквилях поносил за приверженность мою к иностранцам, которые мой престол облепили. А у самого-то рыло в пуху! Он вере изменил!

Князь Михаил Голицын предстал перед императрицей. Было ему тогда уже более сорока лет, и был он росту высокого и стати имел гвардейские. Ко двору явился в простом костюме цвету серого без украшений. Это Анну еще более разозлило. Ибо усмотрела она в том новое небрежение воли её самодержавной.

– Так это ты, князь Михайла Голицын? – строго спросила императрица.

Князь поклонился.

– И ты меня поносными словами за границею облаял? Не люба я тебе, князь? Роду не такого знатного как ты?

– Ваше величество…

– Молчи! – оборвала его царица. – Знаю, что скажешь! Знаю! Сейчас дабы шкуру свою спасти лебезить станешь! Я вас Голицыных и Долгоруких хорошо изучила. Не о России пеклись вы потомки родов знатных! Только о себе думали. Россия для ваших услад и для вашей власти токмо создана? Так думаешь? В тайном совете и Долгорукие и Голицыны верховодили и что получилось? Кондиции богомерзкие! А когда я благодаря верным сынам отечества самодержавие приняла, то Дмитрий Голицын, коего я простила и сенатором сделала, рожу от меня и двора моего воротит. А ты памфлеты пишешь? Отца моего царя Ивана дураком вывел. А мать моя подстилка последняя, детей незнамо от кого рожавшая? Так?

Голицын слушал, опустив голову, и молчал.

– Так вот! Решила я службу для тебя при дворе сыскать. Послужишь своей государыне. В шутах послужишь!

– В шутах? – переспросил Голицын.

– Велика тебе честь? Ничего. Жалую тебя шутом моим с окладом в 300 рублей в год. Поболее чем у иных шутов будет. Но все же ты князь и Гедимнович по роду[12]. Тебе и честь! И подарки кои шутовством заработаешь, все в твой карман пойдут! Завтра чтобы на службе был!

– Государыня…

– Мое слово сказано. Иди!

Голицын с места не тронулся.

– Лакоста! Князинька от милости моей ошалел. В шею его отсюдова гони! Гони!

Король самоедский бросился на князя и схватил его за шиворот. Тот стал сопротивляться и ударил Лакосту в лицо. Тот в сторону отлетел, но сразу на ноги вскочил и снова в драку кинулся. И они покатились по полу князь древнейшего на Руси рода и шут, без роду и племени.

Анну это рассмешило.

– Вот ты и потешил свою царицу в первый раз. Мои шуты часто потасовки устраивают. Иди отседова, шут Голицын. А прозвище для тебя я потом придумаю.

Князь подобрал парик и удалился из зала. Его судьба была решена….

***

После истории с Голицыным, в зал вошёл Эрнест Иоганн Бирен, который под руку вел незнакомого императрице высокого господина в дорогом костюме красного цвета. Они приблизились к торну, и незнакомец пал Анне в ноги.

– Кто это, Эрнест? – спросила императрица.

– Твой верный слуга, государыня. И зовут его Акинфий Демидов, заводчик уральский.

– Ах, это Демидов! Слыхала про тебя много, Демидов. Про тебя и отца твоего. Много пользы для отечества вы принесли пушки, да ядра, да фузеи изготавливая. Но и дурное про тебя слышно, Акинфий!

– Дурное, государыня? – спросил Бирен. – Но, насколько мне известно, Демидов верный слуга вашего величества.

– Что это за история с серебром, Демидов? Говорят, ты осмелился монету в землях своих чеканить с моим орлом?

– Матушка, государыня! – Демидов на коленях подполз к императрице и стал целовать её руку. – Оговор то подлый. Я для государей первый слуга.

– Для государей? А кого ты достойным трона Петрова почитаешь? – грозно спросила Анна, усмотрев в словах заводчика скрытый намек на цесаревну Елизавету Петровну.

– Ты – великая государыня! Ты достойна трона Петра Великого! Бога за тебя молю! Молюсь о здравии твоем державном и продлении царствования твоего на многие годы России на благо, матушка.

– Государыня, – вмешался Бирен. – Знаю Демидова как вернейшего слугу престола твоего и поручусь за него как за самого себя. Честен он перед тобой и ни в чем не виновен. Про сие я все сам выяснил!

– Что ты говоришь, Эрнест?

– Демидов награды, а не наказания достоин. Он прибыл в Петербург и ударил челом тебе, государыня горами рудными в коих серебра много содержится.

– Вот как? – императрица оттаяла. – А отчего не сразу мне челом он теми горами ударил? Чай наворовал серебра на свою долю, Демидов?

– Как можно, матушка?

– Ладно! Милую тебя. Поднимись!

Демидов поднялся. Бирен подошел к Анне и что-то прошептал ей на ухо. Императрица после этого произнесла:

– Пусть следствие по делу Демидова, ежели ведется такое, прекратят. Эрнест, позаботься о том. Я воевать собралась, Демидов! Мне нужны пушки, фузеи, и другой припас воинский по дешёвой цене! Как императору Петру поставлял, так и мне поставлять станешь! Ради этого глаза на подлости твои закрываю! Знаю, что виновен ты в истории с рублями! Знаю!

– Государыня! – Демидов снова припал к руке императрицы.

– Я милостива к тебе. И за свой карточный стол тебя приглашаю.

Акинфий Демидов поклонился, и они с Биреном отошли в сторону. Граф шепнул Демидову на ухо:

– Я же вам говорил, что все будет хорошо. Императрица вас милостью подарила. За свой стол позвала. И дам вам еще совет. Проиграйте за её столом. Это будет ваш выигрыш в жизни.

–А генерал-берг-директор? Фон Штемберг грозился…

–Про это не беспокойтесь, Демидов. Штемберг про вас и думать забудет! Но вы к нему сами явитесь и все рудные места, кои серебро содержат, передадите в казну. И живите себе спокойно.

–Благодарю вас, граф. Вы мой спаситель.

В тот вечер Демидов проиграл за карточным столом 100 тысяч рублей и слуги его поднос с серебром в зал втащили и к ногам царицы поставили.

–Твоей или моей чеканки, Акинфий Никитич? – весело спросила Анна.

–Государыня! Все что есть у меня – твое! Скажи и бери что пожелаешь!

–Выкрутился. Живи Демидов. Но впредь не греши! Я ведь не дура последняя, Акинфий Никитич. Много чего вижу и понимаю, хотя в дела твои рудные мне вникать некогда. Сам ведаешь сколь забот у меня державных.

–Вы благодетельница отечества, государыня! Век стану за вас бога молить.

Демидов пал на колени перед императрицей и припал губами к её руке. Так история с серебряными рублями и закончилась……

Глава 5

Заговор против государыни

Анна Ивановна императрица всероссийская желала престол империи, Петром созданной, не Петровым потомкам передать, а Ивановым.

Ведь старший брат Петра I Иван Алексеевич был его соправителем и обоих братьев царями провозгласили, и права они равные имели. Больше того Иван старшим был и потому его потомки о первенстве в наследовании говорить могли.

После смерти императора Петра II, настоящего внука Петра I, сына царевича Алексея Петровича, среди мужских потомков дома Романовых остался только малолетний сын Анны Петровны, герцогини Голштинской, Петр Ульрих.

Анна также желала и в роду Ивана мужского потомка иметь. Но у самого царя Ивана Алексеевича было лишь три дочери Екатерина, Анна и Прасковья. А дети были лишь у Екатерины Ивановны герцогини Мекленбургской, дочь – Анна Леопольдовна. Значит, снова Петровы потомки верх возьмут.

Потому Анна нервничала….

***

Год 1736, январь, 17-го дня. Санкт-Петербург.

Дворец императрицы.

Анна принимала у себя своего вице-канцлера Остермана. Тот заказанный проект на утверждение принес.

– Ваше величество, я все подготовил. Наследницей вы провозгласите Анну Леопольдовну, вашу племянницу. А в мужья ей мы принца Антона Бранушвейгского определим. Он особа роду знатного и племянником австрийскому императору Карлу VI приходится. Такой брак в Европе признают.

– Андрей Иваныч! Что ты все про Европы мне толкуешь? Чай я не дура последняя! Нам признание не Европы надобно!

– Но в глазах государей европейских престиж империи…

– Когда Меньшиков на престол Российский сажал девку солдатскую Катьку, он про престиж в глазах Европы не думал.

– Но за Екатериной I монархи европейские титулатуры императорской не признавали!

– И что с того? Она Россией правила как государыня! Мне в глазах дворянства российского нужно Анну Леопольдовну утвердить! А ты мне принца иностранного суешь. Кто его императором признает?

– Но и у Анны Петровны герцогини Голштинской ребенок от принца немецкого. Чем же Брауншвейгский хуже Голштинского, ваше величество? Да и не будем мы принца Антона императором делать. Он станет лишь отцом русского императора.

– Может нам мужа для Анны среди русских поискать? – спросила императрица.

– Я думал об этом, ваше величество. Если принцев здесь не уважают, то и иных уважать не станут. Русский хуже иностранца. А от брака вашей племянницы и принца Брауншвейгского родится будущий император России. Против такого наследника никто возражать не сможет.

– Хорошо. Оставь проекты свои. Я посмотрю и вынесу решение.

– Если государыне будет угодно одобрить мой проект, то его нужно будет вынести на обсуждение кабинета. И времени у нас не так много, государыня. В столице ведь принцесса Елизавета проживает. А вокруг неё разный народ топчется.

– Девка она гулящая, а не принцесса. Вся в матушку свою.

– Но русские иногда бывают привязаны именно к таким людям, государыня.

– Ладно, Иди Андрей Иванович. Я подумаю.

Остерман поклонился императрице….

***

Год 1736, январь, 19-го дня. Санкт-Петербург.

Дом фельдмаршала Долгорукого.

Заговор.

Фельдмаршал армии российской Василий Владимирович Долгорукий был взволнован. И причиной его волнения был адъютант его капитан лейб-гвардии Семеновского полка Иван Столетов.

Рядом с ним были еще подполковник драгунский князь Юрий Долгорукий и поручик гусарский князь Юрий Барятинский.

– Цесаревна Елизавета должна на престол взойти, господа, – продолжил Столетов. – И медлить нам не следует. Особенно до вас, Василий Владимирович, и до вас, подполковник, то касаемо. Новый разгром семейства Долгоруких предвидится. Слишком много врагов у вас. И до ваших родственников, что в ссылке в Березове живут гнев царицы нашей докатится.

– Хочешь молвить, что терять нам нечего? – посмотрел на него фельдмаршал.

– Именно это я и хотел сказать, фельдмаршал!

– Но привез ли ты согласие Елизаветы на переворот?

– Нет.

– Вот! – вскричал Барятинский. – А что мы можем без цесаревны? Надобно её уговаривать.

– Я пробовал, – твердо сказал Столетов. – Но она сделала вид, что не понимает меня. Боится. Баба она и есть баба. Да и на кой нам согласие её? Сами все сделаем её именем! А под корону она сама голову сунет. Не дура.

– Стоит подумать, – пробормотал Юрий Долгорукий, племянник фельдмаршала.

– Да некогда думать, князь, – стал горячо убеждать товарищей Столетов. – Некогда. Нужно начинать как можно быстрее. Ведь пока думать станете, Ушаков по вам удар и нанесет! Нужно сажать на трон Елизавету, а Анну и всю сволочь немецкую под топор! Не мы их, так они нас.

– Но как нам свершить все это, Ваня? Какие силы стоят за нами? – спросил фельдмаршал Столетова. – Армию мне не поднять. Теперь там немецких генералов и полковников полно.

– Да какие силы для переворота надобны? Рота солдат и все! Главное Анну с престола сместить и арестовать Бирена, Остермана, Миниха. Затем манифест провозгласим от имени Елизаветы Петровны. И все. Власть будет наша! Гвардия за цесаревну станет. И Семеновский и Преображенский полки.

– Это так. Возможно, что так, – проговорил Юрий Долгорукий. – Но Анну охраняют измайловцы[13], а в полку этом все Анне верны. Как арестовать государыню и низложить её?

– Да я и говорю, что действовать стоит быстро! Сегодня ночью я сотню семеновцев подниму. Мы в половину Бирена попадем легко и арестуем его. Заставим его подписать приказ о смене караулов. Затем семеновский полк дворец займет. Анна будет препровождена в крепость мною лично. А фельдмаршал армейские полки в столицу стянет, что рядом квартируют.

– Их офицеры не пойдут за мной, – возразил фельдмаршал Долгорукий.

– Да и хрен с ними! Нам только манифест провозгласить. А затем солдаты сами немчуру свою в полках перевешают. Да и помнят тебя солдаты, фельдмаршал, и не откажутся повиноваться.

– А Миних? – спросил подполковник Долгорукий.

– Его мы вместе с Биреном арестуем. И вы князь Юрий это сделаете это со своими драгунами. А среди них много бывших преображенцев, что за ненадежность были из гвардии вытурены.

Самого Юрия Долгорукого, в прошлом премьер-майора Преображенского полка из гвардейцев перевели в драгуны. И на его место, на его должность был майор Альбрехт назначен из немцев.

Заговорщики переглянулись. Все что предлагал Столетов, за версту отдавало авантюрой. Но была в его плане та же простота и внезапность что некогда Меньшикову позволила после смерти Петра Великого на трон Екатерину I возвести.

–Юрий сколько с тобой в Петербурге драгун? – спросил фельдмаршал Долгорукий.

– Двадцать человек из моего полка. И пять из них бывшие солдаты и унтер-офицеры полка Преображенского. И Миниха я арестовать с ними смогу. Но арестовывать его стоит лишь после ареста графа Бирена.

– С тем я справлюсь! – заявил Столетов. – И тогда, господа конфиденты, конец придет царствованию шутовскому! Мы всех нынешних придворных клевретов скрутим в бараний рог. Решайтесь! Нынче утро, а ночью мы сладим все сие. И к утру января 20 дня, года 1736-го, буден начало царствования нового! Снова кровь Петрова на престоле будет!

***

Год 1736, январь, 19 дня. Санкт-Петербург.

Дворец императрицы.

Императрица снова была на концерте, устроенном Франческо Арайя, и была довольна его музыкой.

– Распотешил ты меня, сеньор, – проговорила она и одарила Арайя драгоценным перстнем.

Затем придворные стали вслед за государыней одаривать капельмейтера и актеров. Глаза сеньора Франческо загорелись. Он больше всего на свете любил золото и драгоценности. Этот спектакль сделал его богаче.

Подошел к нему и шут Лакоста и снял с пальца свой знаменитый сапфир которому завидовали многие придворные. Арайя не верил своему счастью. Неужели подарит?

– Матушка, – Лакоста посмотрел на императрицу. – Мы с тобой особы коронованные. Ты императрица, а я король. А это значит, что нам особую щедрость проявить стоит.

– Прав ты, Лакоста, твое величество король самоедский, брат мой коронованный. Но ты решил быть щедрее своей императрицы?

– Отчего так думаешь, матушка? – спросил Лакоста, перстня из рук не выпуская.

– Дак твой сапфир в десять раз дороже моего алмаза, коим я Арйая жаловала.

Франческо ждал, когда шут перстень в его ладони бросит. Но тот не торопился.

– Мой камень дороже, матушка. Но я разве сказал, что подарю его твоему капельмейстеру?

– А для чего же ты снял кольцо с пальца, Лакоста? – спросила Анна Ивановна. – Али снова жадностью своей распотешить нас решил?

– Отчего же жадностью, матушка? Он усладил мой слух звуками своей музыки, а я его взор блеском моего сапфира. Так что мы с ним квиты.

После этих слов Лакоста снова надел перстень на свой палец, под громовой хохот придворных и самой императрицы. Сеньор Франческо при этом побледнел от обиды. Но императрица пожалела талантливого музыканта, сняла со своей шеи бриллиантовое ожерелье и пожаловала ему.

–Не обижайся, Франческо, на моего шута. Я всегда ценю тебя, и буду ценить. А дружба императрицы дорогого стоит.

Арайя припал к руке государыни и покрыл её поцелуями....

***

Принц Людвиг Гессен-Гобургский, генерал-аншеф русской службы, жадина известный, который за золотой мог удавиться, также ничем Арайя не одарил. И чтобы императрица его скупости не заметила, спрятался за колонной театральной.

Там его Мира и застал. Они почти столкнулись.

Принц уставился на шута и прошипел по-немецки:

– Пошел прочь отсюда.

– Что, сударь? Не имею чести вас знать. Но вы столь грубы, и столь жадны, что думаю вы из лакеев Гессен-Гобургского? – смело ответил Мира.

Принц подхватил трость. Но шут перехватил её и вырвал из рук Людвига.

– Что? Ты посмел? Я принц!

– А я Адмака Педрилло. И не просто мастер анекдотов придворных, но и мастер шпаги и кинжала. Вы, сударь, знакомы с кинжалом неаполитанским? Он тонок весьма и мастерства в обращении требует особого. Но кто оным владеет, тот противника быстро и без шума убивает. И главное нет от такого удара ни крови, ни видимой раны.

Принц вспомнил, что ему говорили про Педрилло, и быстро ретировался. Все равно пока их никто не слышал и честь принца не пострадает.

«Стоит попросить графа Бирена разобраться с этим шутом. Пусть он знает, как задевать высокую особу».

Но граф Бирен слушать принца Людвига не стал:

– А отчего вы сего шута сами палкой не проучили, высокородный принц?

– Но к лицу ли мне связываться с шутом? Мой титул ограждает меня от наглых выходок шутов.

– Вы так думаете? Вы принц природный, а вот я граф новоиспеченный, моя мать в лесу в Курляндии шишки сосновые собирала. Изволили про сие слышать?

– Я…, – замямлил принц, не зная, что ответить, и не понимая к чему клонит граф.

– Так вот, поскольку я граф новоиспеченный, то мыслей людей знатных разуметь не могу. Порода знаете ли подкачала. А за управой на шута к знатному лицу обратитесь.

– К которому? – спросил принц Людвиг.

– Да вон оно и само. Это князь Волковский такоже шут государыни. А вон и новый шут из знатных – князь Голицын. Подговорите их, и они совместно Адамку накажут побоями.

Принц Людвиг нахмурился:

– Вы шутите, граф?

– Шучу? Совсем нет, принц. Я совершенно серьезно.

После этого Бирен отошел от принца....

***

Лейба Либман прибыл во дворец. Он был взволнован. Соглядатаи донесли ему о странном разговоре, подслушанном в одном из кабаков столицы, где собирались офицеры гвардии.

Он подошел к Бирену.

– Эрнест, нам нужно поговорить.

– Сейчас?

– Именно сейчас и в уединенном месте....

***

Пьетро Мира среди придворных Марию Дорио узрел. Она пользовалась после концерта вниманием всеобщим. Её окружали молодые офицеры и осыпали комплиментами.

«Она флиртует с этими вельможными юнцами и ей это нравится, – подумал Мира. – А вот мне не по душе такое внимание офицеров. Но что я могу? Будь она моей женой я бы вмешался и.... Но она мне никто. Она официальная любовница Арайя. Но он сейчас смотрит на меня и радуется. Ему плевать на Дорио. Он желает досадить мне. Что же не стоит давать ему такой возможности. Стоит напустить на свое лицо улыбку и веселость».

Арайя же не упустил возможности подойти к Пьетро.

– Рад вас видеть, сеньор шут! У вас, как я вижу, дурное настроение?

– Отчего же, сеньор капельмейтер? С чего моему настроению быть дурным? Ведь это не мне совали в руки сапфир, но так и не подарили его.

– А вот вы про что! Но императрица подарила мне ожерелье. Вы и за 20 лет службы не скопите такой суммы, сеньор дурак. А эта шлюшка Дорио любит подарки. Её глазки так и загораются при виде бриллиантов. Знаете, что она станет выделывать ради них ночью? Даже мертвый от её ласк станет мужчиной.

– Странно, – парировал выпад Арайя Пьетро, – а меня она дарит ласками просто так, без бриллиантов.

Франческо побледнел. Кровь прилила к его щекам. Он гневался. Пьетро решил развить успех и продолжил атаку:

– А ежели у мужчины нет ничего кроме бриллиантов, и ежели даме более в нем оценить нечего, то .... – Пьетро развел руками и улыбнулся.

– Ты думаешь, что сможешь противостоять мне, Мира? – спросил Арайя уже серьезнее.

– А отчего нет? Разве вы новый фаворит императрицы вместо Бирена?

– Нет. Я только капельмейстер. Но я один и заменить меня некем. Это фаворита найти легко, а капельмейстера трудно. А ты, Мира, всего лишь шут. И таких как ты много. Так что почаще оборачивайся отныне. Вдруг кто-нибудь использует твой любимый неаполитанский кинжал против тебя?

Капельмейстер отошел от Педрилло....

***

Капитан в синем семеновском мундире держал Дорио за руку и что-то шептал.

– Сударыня! У вас чудный голос. Вы богиня!

Дорио посмотрела на рослого капитана и спросила:

– Я вас раньше при дворе не видела. Кто вы?

– Капитан лейб-гвардии Семеновского полка Иван Столетов.

– О! Вы русский, а по-немецки говорите словно немец.

– Но и вы сударыня владеете немецким сносно. Ведь вы не немка?

– Я итальянка и немецкий не мой родной язык. Он грубоват, а можете ли вы говорить на языке мой родины, капитан?

– Нет к сожалению. Но сносно владею французским языком. А не желаете ли, богиня, прокатиться со мной по Петербургу?

– С вами?

– Со мной на тройке с ветерком!

– Охотно. Тем более что императрице я более не понадоблюсь сегодня.

– Тогда прошу за мной.…

***

Бирен и Либман ускользнули из зала и уединились в кабинете государыни. Он все равно пустовал в этот час и слуги беспрепятственно пропустили туда графа и банкира.

– Эрнест, в столице заговор против государыни!

– Что? Ты сошел с ума со своей подозрительностью, Лейба. Какой заговор? Откуда сведения?

– В одном из кабаков семеновцы обсуждали сие по пьяному делу.

– Да гвардейцы ежедневно что-то обсуждают. Русские как напьются, так и заговоры устраивают. Наутро проспятся и все – нет никакого заговора.

– Но не на этот раз.

– Лейба мне кажется, что ты нарочно пугаешь меня. Зачем тебе это?

– Да для того чтобы сохранить тебе жизнь! Ведь если Елизавета станет завтра императрицей, то мне не жить. Меня не выпустят отсюда русские. И потому мне нужно чтобы Анна сидела на троне, а ты состоял при ней! Выслушай меня, Эрнест!

– Хорошо, говори!

– Все нити заговора в дом фельдмаршала Долгорукого ведут. Напрасно тогда его пощадили. Я и тогда говорил, что он враг и враг опасный.

– Откуда сведения у тебя про фельдмаршала Долгорукого? – спросил Бирен. – Ты так и не сказал, как узнал про сие?

– Был в кабаке с сержантами полка семеновского некий слуга из дому фельдмаршала. Так вот, когда гвардейцы лишнего приняли, он и сказал им, что недолго государыне Анне на троне сидеть. Пора дескать Елизавету Петровну на трон садить. Гвардейцы сразу спросили, а когда это сделается? И слуга ответил, что верно знает, что скоро.

– Вот как? И это все?

– А разве мало? – спросил Либман.

– Что же твои люди не крикнули «слово и дело», когда услышали такие слова?

– Зачем? Только спугнули бы заговорщиков. Взяли бы слугу и пару сержантов. Да разве это заговорщики? Это болтуны. А нам нужны в сетях те, кто сию паутину плетет. Нужно сказать императрице, Эрнест.

– И из-за слов пьяного холопа фельдмаршальского я должен матушку государыню пугать? Она весела нынче, Лейба, и не стоит ей настроение портить.

– Ты так думаешь, Эрнест? – Либман стал сердиться. – Но это глупо. Долгорукие нам враги смертные. И обратить внимание на слова сего слуги стоит.

– Хорошо завтра подумаем и над этим. Я думаю, что Долгорукие не сегодня станет Анну с трона свергать?

– Обещаешь, завтра про все государыне доложить?

– Завтра да. Но не сегодня. Сегодня праздник.

– Тогда я тебе своего человечка подошлю если надобно. Он все как было и расскажет.

– Не стоит. Я все сам государыне обсажу. А сейчас стоит в зал вернуться. Там весело…

***

Анна смеялась шуткам Кульковского и Лакосты, когда взгляд её упал на человека, что скромно стоял в отдалении, прислонясь к колонне. Она сразу узнала его. Это был новый придворный шут князь Михаил Голицын.

«А вот и враг мой Голицын, – мелькнула мысль у царицы. – Стоит в стороне и не желает внимания привлекать к особе своей высокородной. Не желает годиться тем колпаком шутовским, коий я пожаловала ему за службу».

– Лакоста! – обратилась она к королю самоедскому.

– Что, матушка?

– А это там не Голицын ли прячется?

– Так точно, он. Шут твой Мишка Голицын.

– А чего это шут Голицын так к колонам жмется? И рожа у него такая постная? Разве порядок сие, ежели он шут ходить с такой рожей?

– А ему, матушка, служба при твоем дворе не мила! – выпалила Буженинова. – Сколь ден его вижу, сколь у него рожа такая. И не шутит, и не развлекает тебя. За что жалование то получает, что ты ему назначила? А ему платишь втрое противу моего!

– Так он нам сейчас свое жалование отработает, куколка. Лакоста! Поди и вели ему чтобы хоть квасом гостей обносил! Чего так стоять! Хоть польза какая от него будет. И меня пусть грешную не забудет. Я до кваску холодненького большая охотница. Мне хлебного простого!

– Скажу, матушка, – и Лакоста бросился исполнять приказание.

Императрица повернулась к шуту Кульковскому.

– А теперь ты, Кульковский, потешь меня. Что ты мне говорил про забавника отменного, коего при моем дворе до сих пор нет, но коий в переделах моего государства обретается?

***

Тимофей Кульковский, из дворян малороссийских обедневших, был приглашен ко двору графом Биреном два года назад. До этого он прапоршиком в драгунском полку состоял. И явился как-то денег просить у Бирена и проявил себя большим остроумцем.

Кульковский на бедность Бирену жаловался и рассказал, что к нему воры однажды забрались в команутшку убогую и стали шарить по сундукам в темноте, хозяина не заметив. И тогда Кульковский спросил их в голос: «Чего вы шарите в темноте, сердешные, коли я и днем здесь ничего найти ценного не могу».

Бирону прапорщик в драном мундире и худых сапогах понравился. Он ему и службу приискал новую денежную.

***

– Так что скажешь, Кульковский? – снова спросила императрица. – Али соврал?

– Отчего соврал, матушка? Я правду молвил. То человек роду знатного, матушка, – ответил Кульковский. – Но до шутовства весьма охочий.

– Да кто он такой? Не томи!

– Да зять твоего шута Голицына, граф Алешка Апраксин. Он месту тестя своего завидует.

– Не врешь? Апраксины верные слуги были у Петра Великого.

– Они и есть верные слуги престола твоего матушка. Но в семье не без урода. Так вот Алешка и есть такой урод. Да и на дочери оскорбителя твоего Голицына женат.

– Ушаков! – позвала императрица, начальника своей тайной канцелярии.

Тот сразу возник перед царицей, словно джином был из лампы, а не человеком.

– К услугам вашего императорского величества!

– Да не ори ты так, Андрей Иванович. Я пока не глухая еще. Срочно сыщи мне графа Алешку Апраксина, что Голицыну-шуту зятем доводится. И ко двору его приставь. Шутом он служить станет. Раз сам того хочет, то пусть так и будет!

В этот момент князь Голицын с поклоном подал на подносе императрице кружку с малиновым квасом.

Анна пила только хлебный, и фруктовые терпеть не могла. Про то все знали кроме бедного Михаила Голицына. А Лакоста специально ему про малиновый намекнул.

Лакоста был умен и понимал, что Анне повод нужен для унижения Голицына публичного. Не зря она именно его послала с приказом к новому шуту.

Императрица взяла бокал и отхлебнула. Но тут же почувствовав не тот вкус, выплюнула напиток.

– Ты чего мне суешь? – закричала она на шута и выплеснула ему в лицо все содержимое кружки.

Голицын такого не ожидал и после квасного душа закашлялся. Вся его голова была в квасной пене. Все стали смеяться выходке царицы. А Балакирев тут же Голицыну шутовское прозвище придумал:

– Квасник!

Анне прозвище понравилось, и она сказала:

– Говорила я, что найду тебе прозвище шутовское! И нашла. Ваньку Балакирева благодари! Быть тебе Квасником отныне!

– Квасник дурак! – заверещала карлица Новокшенова.

Но Буженинова её осадила и передразнила:

– Сама ты дура безмозглая! Бу-бу-бу, сидит ворон на дубу!

Новокшенова обиделась и думала завыть, но Буженинова дала ей подзатыльник.

– Не порть слезами твоими веселья матушкиного!

– Не бей её, куколка, – примирительно заговорила императрица. – Вот лучше спроси её, как она скороговорку мою выучила?

– Куда ей, матушка! Это токмо я смогу быстро произнести. Слушайте! Собака лает, лягушка кричит, ямщиком свищет, кошкой мяучит, стрикодоном стрикодонит, а пузырем лопнет! Вот! А ну повтори, дура безмозглая?

Новокшенова попыталась, но у неё ничего не получилось. Но сама попытка вызывала смех императрицы и придворных.

Затем повторила скороговорку сама императрица:

– Собака лает, лягушка кричит, ямщиком свищет, кошкой мяучит, стрикодоном стрикодонит, а пузырем лопнет!

Все придворные зааплодировали государыне. Анна спросила Артемия Волынского своего обер-егермейстера:

– Кто лучше из нас скороговорку произнес, Артемий Петрович? Только правду говори.

– Да трудно сказать, государыня-матушка. Но предпочтение моей монархине отдаю.

– Вот так всегда. Снова льстишь, Артемий? Ну да ладно. Все равно жалую тебя, хоть и вор и казнокрад ты изрядный.

Волынский поклонился, не смея возражать императрице. Да по правде и возражать не стоило.

***

Был Волынский Артемий Петрович казнокрадом известным. И еще Петр Великий молодого Волынского своей дубиной часто поучивал. Не воруй, мол, Артемий, не воруй, а служи державе честно. Но Волынский, сопли после побоев утирая, воровал все равно.

И уже при Анне Ивановне его хотели судить за воровство и растраты казенных денег в бытность его губернатором Казанским. Волынского вызвали в столицу и даже разбирательство по делу о казнокрадстве учинили, но Анна приказала дело замять. Дядя императрицы по матери граф Семен Салтыков[14] вступился за Волынского и от суда тот был освобожден и даже новую должность обер-егермейтсера высочайшего двора получил. Да и граф Бирон на сторону Волынского стал.

***

Анна тогда спросила Кульковского:

– А, ты Тимофей, каково рассудишь? Прав ли Волынский?

– Не прав матушка. Льстит он тебе. Буженинова лучше тебя произнесла ту скороговорку, матушка. Ты, так как она не сумеешь.

– Так рассудил? – засмеялась императрица.

– Так, матушка!

– Да врет он, – вмешалась лейб-стригунья Юшкова. – Ты матушка лучшее Бужениновой. Куды ей до тебя.

– Вот от судей мужчин и зло все, – засмеялась Анна. – Отчего баб в судьи не берут? Одни мужчины в России судить право имеют.

– Да то не вопрос, матушка. Ответ виден и так, – ответил Кульковский.

– И чего тебе видно, Кульковский? – спросила Анна. – А ну подробнее! Отчего баба на Руси судьей не станет?

– Дак по законам империи Российской судьей может стать мужчина после 40 лет. А разве у нас есть сорокалетние женщины? Спросите любую даму вашего двора, и она скажет что ей нет сорока, хоть на деле ей и за пятьдесят уже.

Анна захохотала. Умел шутить этот шляхтич малороссийский. Иногда самому Лакосте спуску не давал. Императрица бросила шуту кошелек, и в том кошельке Кульковский дома обнаружил 200 золотых! О таких деньгах будучи простым офицером он и мечтать не мог. Правильно он службу тогда сменил…

***

Год 1736, январь, 19 дня. Санкт-Петербург.

Дом на Мойке.

Пьетро и не думал, что станет так ревновать Дорио. Он и ранее знал, что она принимает не только его одного, но в душе надеялся, что скоро его страсть поможет ему овладеть сердцем капризной и избалованной певицы.

Пьетро заскочил в сани и приказал кучеру гнать за тройкой Столетова.

–Только смотри не упусти его!

–Не упущу, барин! Хоть и лошаденка моя не чета тройке того барина. Но я его все одно догоню! Я знаю, что это за тройка. И знаю, куда он поедет. Барин сей кататься любит и домой кратким путем не поедет. А мы срежем и будем на месте раньше его.

– Тогда гони. Плачу рубль, если не врешь.

– А чего мне врать? Смогу!

Кучер погнал свою лошаденку. Пьетро закутался в шубу.

– А ты того барина знаешь? – крикнул он мужику.

– Знаю. То охфицер Семеновского полку. Большой барин. При самом фельдмаршале князе Долгоруком служит. И часто мамзелей к себе возит. Вот и сейчас везет. Покатаются по городу и в дом.

– А сложно ли попасть в дом этого офицера, братец?

– Нет не трудно сие. Зачем сложно? У него кто только не бывает. Проходной двор, а не дом. Ведь не он один там проживает. Он токмо комнаты снимает. Мне его слуга – знакомец давний. А тебе чего, барин, надобно?

– Хочу в дом его попасть, но так, чтобы никто не заметил меня. Устроишь? Если получиться, дам тебе 20 рублей!

– Чего? А не врешь? – кучер повернулся к Пьетро. – 20 рублев! Да мне за год такого не заработать.

– Слово даю. Но после того как в доме офицера окажусь, никем не узнанный.

– За то могу поручиться. В дом барина того тебя проведу! Готовь денежки.

– Они при мне. 20 рублей серебром!

– Эх, и денек сегодня!

***

Мужик и вправду провел Миру в дом, где снимал комнаты капитан Столетов, и он спокойно проник в спальню хозяина. Там он спрятался в шкафу, понимая, что ежели его поймают, то он будет выглядеть смешно.

Пьетро хоть и был шутом императрицы, но смешным лично не бывал еще никогда. Императрица и придворные смеялись его шуткам и отдавали дань остроумию итальянца. Но его опасались трогать как иных шутов. И если Левенвольде мог перетянуть Балакирева тростью и дать ему пинка, то с Пьетро он так поступить бы побоялся. Адамку Педрилло знали как забавника, но и как мастера шпаги и кинжала.

Но в сей час, сеньор Пьетро иначе поступить не мог. Ему хотелось знать, что за отношения у Дорио с этим капитаном гвардии. А где он мог это узнать, как не в спальне хозяина дома?

Столетов и певица прибыли скоро и заявились сразу в спальню. Не любил капитан с красивыми мамзелями время попусту терять. Мира не ошибся. Знал куда идти за интересом своим.

Столетов сразу повалил Марию на широкую кровать и стал рвать на ней платье. Впрочем, она сама сопротивлялась слабо.

«Вот шлюха! – негодовал Мира про себя. – Выйти бы сейчас да проткнуть этого капитана шпагой, а Дорио отхлестать по щекам. Но нельзя. Хотя за такой анекдот мне и убийство этого гвардейца императрица простит. Но я не Арайя и героем рогатым быть не желаю. Это пусть господин капельмейстер рога носит принародно».

И скоро он возблагодарил бога, за то, что не обнаружил себя. Судьба помогла Пьетро узнать то, что многие в империи узнать хотели бы. А начальник тайной канцелярии Ушаков за сие и 2-х тысяч рублев бы не пожалел.

После страсти, или как тогда говорили после «махания»[15] или марьяжу любовного, Столетов и Дорио откинулись на кровати.

– Скоро я больших чинов достигну и тебя подарками задарю, Богиня моя! Любишь бриллианты?

– Да откуда у тебя бриллианты? Вон в каких комнатах живешь. Бедно у тебя. Но любовник ты хороший. И это иногда поважнее бриллиантов. Их есть кому мне дарить.

– На комнаты не смотри. Я скоро съеду отсюда и в эту квартиру более ни ногой. Я стану жить во дворце.

– Кто же тебя туда позовет? – спросила Дорио. – Не на место ли графа Бирена метишь, милый?

– Нет. Я на свое место мечу. И многие со мной желают положение в империи исправить. А я тогда из капитанов в генералы выйду! Вот тогда в бриллиантах недостатка не станет, милая.

Дорио засмеялась. Она подумала что Столетов врет. Русские имели такую привычку – врать и хвастать. Причем делали они это просто так без надобности и повода к тому.

– Но это будет нескоро, милый. Так что мне придется подождать.

– Не скоро? Завтра уже все сбудется! Али, думаешь, что Столетов врет? Я никогда не вру! Ежели, сказал, что так будет, то так и будет! Так, а не иначе! Скоро я соберусь и выйду из дома, а вот ты останешься здесь ждать. И утром я принесу тебе весть о том, что сбылось все, по-моему.

– Шутка? – спросила Дорио.

– Нет! – Столетов схватил бутылку шампанского со стола и выпил половину залпом. Затем он бутылку отбросил и сказал. – Завтра здесь будет генерал Столетов! А ты жди! Сиди здесь!

– Но я не могу остаться! – вскричала Дорио. – Мне завтра петь перед императрицей Анной!

– Нет.

– Что значит, нет? – не поняла Дорио.

– Только то, что завтра Анне будет не до певиц. Я прямо в казармы семеновские еду и с одной ротой оттуда во дворец.

– Во дворец? – не поняла Дорио. – Но зачем?

– Мы арестуем графа Бирена!

– Что?

– Арестуем во дворце графа Бирена! Затем арестуем Миниха в его доме. И цесаревна Елизавета Петровна станет новой императрицей.

Дорио побледнела. То, что произнес Столетов было страшно. За такие слова не только голову снимут, но кое-что похуже сделают.

– Ты пошутил? Скажи что это не правда. Я не предам тебя, и про твою шутку никто не узнает!

– Какие шутки? Я не шутил. Оттого и выпустить тебя из дома не могу. Завтра свободу верну тебе.

«Но во дворце измайловские караулы! – подумал Пьетро. – Что же он сможет сделать с ротой солдат?»

Столетов ответил на его мысленный вопрос, словно слышать его мог:

– Мы арестуем Бирена и снимем измайловский полк с охраны, и все караулы займут семеновцы. Бирена, Миниха и Анну в крепость. И Елизавета на троне!

«Черт! А ведь Бирен ничего не подозревает! И это у них может получиться. Ведь многие гвардейцы полка Измайловского вино пили!»

Пьетро Мира сразу забыл про Дорио и про ревность. Готовился настоящий гвардейский дворцовый переворот! А во дворце никто ни ухом ни рылом!

«Что делать? – думал шут. – Выскочить? Но что сделают слуги капитана и сам он? На меня и накинуться. Может не получиться. Пусть уедет сперва. Пусть уйдет».

***

Когда Столетов ушел, и все затихло, Пьетро Мира покинул свое убежище в шкафу. Мария Дорио вскрикнула, увидев его:

– Пьетро? Ты?

– Ты меня не ждала сейчас?

– Но как ты попал сюда? В этот дом просто так войти нельзя.

– Ты думаешь, Мария? Но я здесь, и уже давно.

– И ты все слышал?

– О заговоре? Слышал. И потому не стану тебя сейчас ни за что попрекать. Впереди важное дело. Нужно срочно выбраться из дома и предупредить Бирена.

– Не знаю, как ты попал сюда, но если не по волшебству, то выйти отсюда скоро тебе не удастся. Он меня здесь запер, и снаружи меня стерегут. Окна заперты и снять запоры без шума не получиться.

Пьетро бросился к окну. Дорио права. Но придумать что-то нужно было.

– А если ты постучишь в двери, то тебе откроют? – спросил он.

– Если что-то нужно будет то да. Но там не меньше трех человек. И все дюжие парни. Они шпагами махать не обучены, но палками тебя отделают так, что жив не будешь.

Мира понял, что и на этот раз она права. Развернуться в коридорах дома со шпагой он не сможет и лакеи его легко скрутят.

– Но это не лакеи твоего любовника? Разве нет?

– И что с того? Они тебя не пропустят все равно. Или ты собрался их подкупить? Бесполезно. Капитан обещал им слишком много.

– Всегда можно предложить больше, Мария.

– Предложить можно. Но предать капитана они просто побояться. Понимаешь? И потому нам придется ждать. И тебе снова придется нырнуть в шкаф. Этот гвардеец слишком опасен. Может и убить. И когда мы с ним уйдем, ты покинешь шкаф и выберешься отсюда.

– Так долго я ждать не могу. И не намерен.

– Но как ты тогда все решишь? Как выберешься отсюда?

– Страх, – прошептал Мира. – Страх может все решить.

– Что? – не поняла его Дорио. – Что ты сказал? Какой страх?

– Обычный человеческий. Мне нужно срочно упредить графа Бирена о заговоре. Дорога минута каждая.

Мира бросился к двери.

– Пьетро! Что ты задумал? – крикнула Дорио.

– Сыграть на страхе! Эти лакеи бояться твоего капитана?

– Еще как бояться!

– Но я знаю то, чего русские бояться больше!

– Ты сошел с ума. Они убьют тебя! Не смей!

Но Мира уже стал барабанить кулаками в двери. Мария отошла в сторону. Незачем ей попадать под удар. Если Пьетро сошел с ума, то это его дело.

Двери отворились. На пороге был высокий малый, косая сажень в плечах:

– Ты кто такой? – спросил он. – Как ты здесь?

– Слово и дело! – громко закричал Мира.

Лакей осекся. Язык прилип к его гортани. Вот чего боялись русские! Леденящий крик «слово и дело» обязывал каждого повиноваться. Тот, кто кричал его, знал то, что стоило знать Тайной розыскных дел канцелярии.

– Знаю слово и дело государево! – снова закричал Мира.

В коридоре собрались, привлеченные криками, люди.

– Эй, Митроха! Он «слово и дело» кричал государево! Надобно исправнику его спровадить.

– Верно! С таким шутки плохи.

– К исправнику его.

– Но глядите чтобы не убег!

– Не убегет!

И Мире связали руки за спиной и вывели из дома. И вскоре он уже стоял перед исправником, старым полицейским лет 60 с толстым брюхом, что вылезало из под камзола. Пуговки на животе полицейского не застегивались. Имя ему было Дитрих Нейрат.

– Так ты молодец кричал «слово и дело» государево? Назовись? Как прозываешься? По роже ты видать из немцев?

– Пьетро Мира мое имя, и я слуга государыни Анны Ивановны!

– Все мы здесь слуги матушки-государыни. Ты из каких будешь, молодец? И почто «слово и дело» кричал?

– Заговор против государыни императрицы знаю. И раскрыть его спешил! Вот и закричал!

– Заговор? – исправник вскочил со стула.

– Заговор! И дело то отлагательства не терпит.

– Тогда тебя следует сопроводить до тайной канцелярии. Там пусть разбирают то дело. Я не могу в сие вмешиваться.

– Сопроводи меня во дворец к графу Эрнесту Иоганну Бирену, обер-камергеру двора её императорского величества!

– Да ты что, малый, белены объелся? К графу Бирену? Во дворец? Ты…

– Не время спорить, сударь. Вы в чинах небольших, а возраст у вас почтенный, – начал Мира. – И сейчас Фортуна дарит вам шанс подняться. Меня лично граф Бирен знает, и за раскрытие заговора вы большое награждение получите!

Нейрат задумался. Он уже слишком давно жил в России и понимал, что такое заговор. И если этот незнакомец правду говорит, то все так и будет. Но если нет? Ведь тому, кто кричал «слово и дело» без весомых оснований могли и голову снести.

– По правилам я должен того, кто знает «слово и дело» государево в тайную канцелярию переправить.

– Но в этом случае, герр Нейрат, и все награды получат господа из тайной канцелярии. Я вас понимаю. Вы боитесь влезть не в свое дело. Но иногда стоит рисковать. Риск в этой стране вознаграждается….

***

Год 1736, январь, 19 дня.

Санкт-Петербург. Дворец.

Вскоре Мира уже был в покоях графа Бирена. К счастью там же находился и Лейба Либман. Пьетро быстро рассказал про все, что знал о заговоре.

Бирен не поверил в серьезность заявления капитана Столетова:

– Хотел покрасоваться перед любовницей и все. Не могу я поверить в серьезность такого заговора.

– А я верю, – вскричал Либман. – Я говорил тебе, Эрнест, про слова холопа Долгоруковского. А здесь Столетов, адъютант Долгорукого. Понимаешь, куда ветер дует? Это заговор. Анну также на престол как самодержавную государыню посадили. До последнего не знали получиться или нет. И здесь случай все может решить.

– И что ты предлагаешь, Лейба? Мне спрятаться под кровать?

– Зачем? Вызови сюда майора Альбрехта! Он в карауле!

Вскоре высокий немец Альбрехт был в кабинете у графа.

– Майор! – заговорил Либман. – У графа к вам ответственное поручение.

– Готов служить его светлости.

– Вы возьмете роту измайловского полка и немедленно отправитесь в казармы семеновского полка и арестуете капитана Столетова. Он обвиняется в злословии по отношению к священной особе государыни императрицы.

Мира и Бирен с удивлением посмотрели на Лейбу. С чего это он так смягчил обвинение Столетову? Но мешать еврею они не стали.

– Но для чего мне такое количество солдат? Я смогу арестовать этого капитана с тремя гвардейцами.

– А вы возьмете с собой роту для солидности. Понятно? Так желает граф Бирен. Не так ли ваша светлость? – Либман посмотрел на Бирена.

– Да. Господин Либман прав, майор. Возьмите роту гвардейцев. Дело серьезное – поношение особы самой государыни. И отправляйтесь немедленно.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Альбрехт вышел. Мира спросил Либмана как только двери закрылись:

– И что это значит? Почему обвинение в злословии, а не в заговоре?

– И я не понял, Лейба? Ты только что говорил, что дело серьезное, – поддержал Миру Бирен.

– Вы все еще сущие младенцы в политике, – ответил Либман. – Вы хоть понимаете, кто в сем деле замешан? Не страшен Столетов, и не страшен Долгорукий! Имя цесаревны! Вот что опасно. Они престол для Елизаветы добывать пошли. Понимаете? И их имена стоит держать подалее от имени цесаревны! Тем более что наследника пока у Анны нет! Мало что подумают в полках Преображенском и Семеновском, когда узнают, что это был за заговор? А так мы их по-тихому возьмем и казним! И никто за них не встанет.

– Верно, – проговорил Бирен. – Ты как всегда прав, Лейба. Но что мы скажем государыне? Она приказ об аресте и заключении в крепость не подпишет без аргументов весомых? И что мы предъявим? Пьяную похвальбу Столетова? Или слова слуги? Смешно. Если дело про заговор пойдет, то императрица нас поддержит. А если нет, то нет.

– А мы все так устроим, что будет, за что Долгоруковскую шайку арестовать. Мы в дом фельдмаршала отправим принца Людвига Гессен-Гобургского, – предложил Либман. – Его фельдмаршал терпеть не может. И там наговорит лишнего. Горяч старый Долгорукий. Принц же доносчик известный и все императрице расскажет. И она сама Долгорукого арестовать велит…

***

Год 1736, январь, 19 дня. Санкт-Петербург.

Вечер. События.

Вечером того дня Альбрехт быстро арестовал капитана Столетова и никто из семеновцев тому воспрепятствовать не посмел. Драться с ротой лейб-гвардии Измайловского полка никто не хотел. Это уже был бы прямой бунт против государыни. Либман всегда знал, что делает…..

Принц же Людвиг Гессенский по слову графа Бирена вынужден был отправиться к Долгорукому с визитом. И там между ними произошла ссора.

Людвиг заговорил о провинциях России в Персии, Петром Великим отвоеванные большой кровью, которые императрица задумала персидскому шаху вернуть.

– Мудрость государыни велика! – говорил принц. – Земли Гилянские нашему государству не нужны. Там люди как мухи мрут от лихорадки.

– Так то точно уже решено? – мрачно спросил Долгорукий.

– Да. Я знаю доподлинно, что повелела наша государыня те земли шаху Надиру отдать. И войны за них более не вести. Ибо прибыль государству от них малая.

– И то решение государыни? Но не она же до сего додумалась!

– Это проект вице-канцлера Остермана! – проговорил принц.

– Так я и думал! – прогремел Долгорукий. – Да за те земли Петр Великий сколь крови пролил! Мы там твердой ногой стали. Россия стала! А Остерман решил все то вот так отдать? Простят ли нам это потомки наши?

– Вы не согласны с решением императрицы? – удивился Людвиг.

– То решение не императрицы православной. То решение немчуры поганой, что престол русский облепили, словно мухи, и коим на честь и славу России начхать!

– Господин фельдмаршал! – принц вскочил со стула. – Вы изволите забываться! Сии слова о чести моей государыни мне слушать невозможно!

– Я не честь государыни поношу, принц. Нет. Я поношу предателей дела российского! И императрица наша много чести немцам отдала! И кто империей правит? Кто? Бирен! Левенвольде! Остерман! Они не за русские интересы радеют!

Юрий Долгорукий схватил дядю за рукав. Тот стал зарываться. А ведь они еще ни Миниха, ни Бирена не арестовали.

– Оставь! – отпихнул его фельдмаршал. – Я все скажу! Нельзя того подлого дела допускать!

Принц собрался уходить. Но Юрий Долгорукий вытащил пистолет из-за пояса и приставил его к груди принца:

– Вы арестованы!

– Что? – не понял Людвиг. – Вы сошли с ума, подполковник? Я генерал-аншеф и кавалер! Как смеете вы меня арестовать? По чьему приказу?

– По-моему, – проговорил фельдмаршал. – И пока, вы в подвале дома моего сидеть будете. А затем государыня решит, что с вами сделать!

– Государыня не простит вам этого, фельдмаршал! – завопил принц.

– А вот это мы завтра посмотрим.

Принца увели в подвал слуги. Фельдмаршал Долгорукий и подполковник Долгорукий остались одни.

– Надеюсь, что Столетов уже начал действовать! И тебе пора, Юра. Иди к своим людям. Тебе Миниха арестовывать!

– Но после того как Бирен будет арестован.

– Я пришлю к тебе гонца. И как только он скажет, что все готово – действуй!

– Понял!

Они еще не знали, что Столетов уже был арестован Альбрехтом и сидел в подвале тайной канцелярии перед самим Ушаковым.

***

Год 1736, январь, 20-го дня. Санкт-Петербург.

Тайная розыскных дел канцелярия.

Генерал Андрей Ушаков был уже стар. Небольшого роста коренастый старичок в простом мундире и паричке. Он сидел на стуле в подвале и смотрел, как палачи вздергивали на дыбу капитана Столетова.

– Ты мил человек, говори по-доброму, – произнес Ушаков. – Ведь дыба она не родная маменька. Так приголубит, что мало не покажется. Был ли на дыбе ранее?

– Нет, – ответил Столетов. – Я дворянин. И на дыбе не бывал.

– Эх, милый. На дыбе и герцоги бывали. Я здесь вот кавалера Монса растягивал. И он соловьем заливался. А поначалу вот такоже ершился. Говаривал, что не скажет ничего. А затем все выложил. Даже то, как он с императрицей Катериной забавлялся в постели.

–А про что ты знать желаешь? – спросил Столетов.

–Про то, как ты поносные слова про нашу государыню говорил, и кто при сем присутствовал. Понял ли вопрос?

Столетов удивился. Неужели Ушаков не по делу о заговоре спрашивать станет? Может ему ничего про то неизвестно? Но тогда его дело не совсем пропащее. Мало ли чего он во хмелю говорил по кабакам. Но в таком преступлении многие виноваты. Отделается плетьми. И самое страшное – разжалуют и сошлют.

– Так станешь говорить добром? – снова спросил Ушаков.

– Дак про что говорить? Я много чего мог во хмелю наболтать. Про какой раз знать желаешь?

– Хитришь, Ваня. Ох, и хитришь. Но Ушаков лиса старая. И его на мякине не проведешь. Эй! – он обратился к палачам. – Вздевайте его помаленьку. Так просто ничего не скажет.

***

Дыба пытка на Руси известная, еще с XIII века применяемая. И Столетов хоть и не пробовал её на себе, но много про сие приспособление слышал. Тело осужденного подвешивалось и руки к верхнему бревну крепились, а ноги – к нижнему. И палач начинал растягивать жертву, и затем при ударах кнутом кожа человека от того лопалась.

***

Капитан завыл от ударов, но говорить не начал.

Ушаков понимал, что ему нужно не просто признание, а именно такое признание, что графу Бирену надобно. Он уже знал, какие имена должен назвать Столетов под пыткой…

***

Год 1736, январь, 20-го дня. Санкт-Петербург.

Императрица.

Анна выслушала принца Людвига Гессенского, отпущенного из дома Долгорукого после ареста Столетова, и посмотрела на Бирена.

–Вот она подлая порода Долгоруковская! Напрасно пощадила я их! Вот они и отплатили мне за милости мои! Посмотри, Эрнест! Токмо Долгорукий о славе отечестве печется! А я дура безмозглая земли Гилянские гнилые шаху возвращаю. А про то, какие деньги война в Гиляни обходится России он не думает? А про то сколь еще солдат там от злой лихорадки помрет, не думает? Али не ведает он того, что офицеры в Гилянь для службы направляемые, как на каторгу туда едут?

Анна была вне себя.

– Ты принц возьми гвардейцев с десяток и немедленно арестовать и фельдмаршала Долгорукого и его племянника. А я Ушакову поручу разобраться с этим кублом изменническим.

Принц поклонился и вышел. Приказ был ему люб. Скоро он собьет спесь с Долгорукого.

– Эрнест! Всех их стоит извести под самый корень! Одни беды от сего семейства злокозненного в державе моей.

– Но ваше величество, мы не можем тронуть малолетних представителей этого семейства. Что скажет про нас в Европе! – возразил Бирен.

– Мало ли в Европах казнят, Эрнест? Кто на то смотреть станет?

– Казнят не так мало, Анхен, – горячо заговорил Бирен. – Но Долгорукие семейство знатное. И ту жестокость к ним мне припишут. Ведь во всех бедах у них Бирен виноват.

– Ладно! Малолетков Долгоруковских казнить не стану! В солдаты! В солдаты без выслуги! Всех в гарнизоны приграничные. Пусть повоюют и рядовых и испытают каково русскому солдату живется. Миних! – Анна посмотрела на второго своего фельдмаршала.

– Да, государыня!

– Никого из Долгоруких производить в офицеры не позволяю! Пусть свои кости на полях баталий славных оставляют. Тогда про нас в Европах ничего не скажут!

– Да, государыня! – склонил голову Миних.

– Где Остерман? Его позвали?

– Я здесь, ваше величество, – вперед вышел Андрей Иванович граф Остерман, вице-канцлер империи Российской.

– Андрей Иванович, указ срочно заготовь про наследование престола моего. Империя должна наследника иметь! И не Лизка гулящая на трон империи сядет! О том я позабочусь! Укрепить нам следует власть нашу! А держава не может быть крепкой без наследника законного!

– Я уже подготовил проект, государыня, и на ближайшем заседании кабинета вашего величества мы можем сей проект рассмотреть!

– На завтра готовь заседание! И по Долгоруким указ напиши! Ушаков тебе допросные листы притащит! Иди! Времени не расходуй попусту!

***

И Указ был провозглашен публично:

«Мы, Божиею милостию, Анна, императрица и самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая всем нашим верным подданные объявляем:

Фельдмаршала князя Василия Долгорукого, должности его высокой лишить и всех орденов и дворянства его избавить. Ибо презрел он милость мою, и дерзнул особу монаршую и высокую публично поносными словами облаять. Такоже осмелился князь Василий Долгорукий поносить решения наши и снова нашу особу публично оскорблял не единожды. И при том присутствовали такоже, бывший гвардии офицер князь Юрий Долгорукий, капитан лейб-гвардии Семеновского полка Столетов Иван, да поручик гусарский князь Юрий Барятинский.

Все вышеозначенных лиц, такоже как и главного поносителя особы моей, повелеваю лишить офицерских званий, дворянства. Суд наш приговорил всех сих людей смерти, но мы в знак монаршей милости, и по слову и просьбе обер-камергера нашего графа Эрнеста Иоагана Бирена от смертной казни их освобождаем!

И да будут вышеозначенные изменники содержаться отныне за крепким караулом.

Князь Василий Долгорукий местом своего пребывания крепость Шлиссельбург станет иметь. И сидеть ему там до самой его смерти.

Князя Юрия Долгорукого, повелеваем Мы, отправить в Кузнецк на завод тамошний железнодельный и определить сего бывшего князя к работе тяжелой.

Поручика бывшего князя Юрия Барятинского, повелеваем Мы, отправить в Охотский острог и там содержать до смерти.

Бывшего гвардии капитана Столетова Ивана отправить на заводы Неречинские и там он тяжким трудом станет грехи свои перед отечеством искупать!

Быть по сему!

Анна»

***

И так и было свершено. И выиграл от устранения Долгорукого больше всех Герхард Христофор Миних. Стал он отныне не просто фельдмаршалом армии, но и генерал-фельдцейхмейстером[16], обер-дирекотором крепостей, Военной коллегии президентом, кадетского корпуса директором, подполковником лейб-гвардии Кирасирского полка.

***

На заседании кабинета министров был принят закон о престолонаследовании. Наследницей государства Российского была провозглашена племянница императрицы Анна Леопольдовна, дочь старшей сестры царицы Екатерины Ивановны и герцога Леопольда Мекленбург-Шверинского.

Но Анна Леопольдовна наследовала не корону империи, а лишь право быть матерью нового царя. Будущим императором станет тот ребенок, которого она должна была родить, когда её выдадут замуж.

И было велено всем придворным чинам и армии присягать на верность будущему еще не родившемуся императору. Такого на Руси еще не бывало.

Но он родиться, этот император, и нарекут его Иоанном! И станет он властелином России, но не на долго. И примет он смерть страшную в казематах крепости Шлиссельбург…

Глава 6

Пьетро Мира уделывает всех.

Лейба Либман митавский банкир, занимал солидное положение при дворе Анны Ивановны. Как доверенный графа Бирена и как обер-гофкомиссар двора её императорского величества он читал челобитные и благодаря этому мог брать взятки и пополнять свой карман. Но взятки его унижали как хорошего финансиста. И потому он стал активно вмешиваться в промышленность и особенно в горное дело. Фон Штемберг, которого он вызывал в столицу, дело знал, и много чего прикарманить Либману помог.

***

Год 1736, март, 20 дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Пьетро Мира и Либман заключают пари.

Шут Балакирев за несколько дней получил от императрицы подарков на 2 тысячи рублей за то только, что смешные потасовки с карлами, да с Квасником и Лакостой устраивал.

Мира смотрел вслед Балакиреву и тому очередному увесистому кошелю, что исчез в его кармане. К нему подошел Либман.

– Он уже человек богатый, Петер. И деньги все плывут и плывут в его карман.

– Это вы, герр Либман?

–Я. Кто же еще может так говорить, когда речь идет о деньгах? Богатый человек и неглупый, понимает, что деньги это все. Я вот также понял это с ранней юности и деньги стали меня от того любить и не обминают мой карман.

– А вот мой обминают, – признался Мира.

– И неудивительно, друг мой. Для того чтобы деньги любили тебя, нужны две вещи. Всего две.

– И какие же? Или сие тайна банкира?

– Нет. Сей секрет не столь большая тайна.

– Тогда скажите мне его.

– Охотно. Для того чтобы у тебя были деньги их нужно уметь зарабатывать и уметь сохранять. Первое ты при дворе освоил. Но второе – нет. Зачем ты подарил Дорио вчера ожерелье ценою в 10 тысяч рублей?

– Вы знаете про это, Либман?

– Я многое знаю, и уже говорил, что у меня много послухов* (*послух – доносчик, информатор) из числа лакеев, слуг и даже придворных. Так зачем ты подарил певичке ожерелье?

–Дело в том, что капельмейстер Франческо Арайя подарил ей ожерелье за день до меня и стоимостью в 2 тысячи и при этом сказал, что твой шут тебе такого не подарит. Она сказала мне про его слова.

– И ты решил его переплюнуть, как говорят русские?

– А почему нет?

– Можно найти себе красивых девок, и они обойдутся тебе в сотни раз дешевле. Зачем тебе Дорио? Неужели ты не видишь что это за девица?

– Она мне нужна, банкир. Что я могу с собой поделать?

– Она причинит тебе только горе, Петер! Попомни мои слова.

Пьетро и сам это понимал и сам много раз думал порвать с Дорио, но никак не мог этого сделать. Других женщин для него не существовало.

– Тогда ты уедешь из России нищим. Таким как и приехал сюда.

– Но можно заработать быстро не 2 тысячи и даже не десять. Разве не так, Лейба?

– Быстро? Что ты имеешь в виду? Быстро это как?

– Скажем за день или за два.

– А сколько ты смог бы заработать за день своими шутками при дворе, Петер? – банкир посмотрел на шута с удивлением. Не сошел ли тот с ума?

– Ну, скажем 100 тысяч? А может и 150!

– За один день? – еще раз переспросил банкир.

– А почему нет?

– Петер, всему есть предел. Я могу заработать такие деньги здесь в России вмешиваясь в финансы, в промышленность в горное дело империи. И то не за один день. А ты хоть и остроумный шут, но не император России. А 100 тысяч это состояние, которого у большинства владетельных князей Европы нет.

– А если я заработаю за день при дворе более 100 тысяч рублей? Что тогда?

– Тогда старый Либман снимет перед тобой шляпу. А делает он сие не перед каждым.

– Пари? В течение месяца я шут Адамка Педрилло, обещаю заработать более 100 тысяч в день!

– И тогда, если сие произойдет, я сам заплачу Адамке Педрилло еще 50 тысяч серебром! В том мое слово банкира! А что ответишь ты?

– 10 тысяч серебром, если проиграю! Большего обещать не могу. Сейчас у меня нет наличности и 10 рублей. И свои 400 рублей, я получаю еще не скоро от графа Бирена. Но 10 тысяч накоплю, если надобно будет отдать долг. Пусть не за один месяц.

– Идет! – согласился Либман. – Итак, заработать сии деньги тебе предстоит лишь шутовством и никак иначе. И за день. Согласен?

– Принято, банкир!

И они расстались. Мира еще не знал, как это сделать, но знал, что он придумает способ. Он был азартен и такие пари любил….

***

Год 1736, март, 20 дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Арайя дает концерт.

Сеньор Франческо Арайя личностью был неординарной. Великолепный музыкант и большой талант, создатель первой в России оперы, сегодня он поставил в придворном театре свою кантату «Состязание Любви и Усердия». Приглашенные были в совершенном восторге о его музыки. И императрица, по окончании исполнения, произнесла такие слова:

– Я счастлива, что нашла для России такой талант, сеньор Арайя. Может быть, именно вы и обессмертите мое царствование.

– Служить такой государыне, что столь тонко понимает искусство, уже счастье.

– Ваша музыка просто волшебство.

– Я готов никогда не покидать России, что благодаря вам, ваше величество, стала моей новой родиной.

– И мы постараемся достойно вас за сие вознаградить, господин капельмейстер императрицы.

Придворные вслед за императрицей засыпали Арайя комплиментами. А императрица пожаловала капельмейстера 10 тысячами золотом.

Сеньор Франческо раздулся как павлин и совсем рядом увидел Пьетро Миру. Он тихо проговорил:

– А, это вы, сеньор Адамка. Рад вас видеть. Как ваши шутки не подмочились?

–И я рад, сеньор Арайя, что вы столь отмечены государыней, – Мира не обратил внимания на колкость капельмейстера.

–Государыня всемилостива и ценит не только дураков, среди которых вы занимаете самое почетное место, сеньор Педрилло.

–Но я занимаюсь еще и посредничеством, сеньор Арайя. Шутки шутками, но другими средствами заработка пренебрегать не стоит. Я ведь не надеюсь на место в истории как вы.

–Место в истории принадлежит совсем не тем, кто носит шутовской колпак.

–А я по просьбе императрицы пригласил из Италии известного тенора Деера. И скоро он даст первый концерт….

****

Как ни странно, но именно Адамка Педрилло или Пьетро Мира, и остался в истории, благодаря своему шутовству и сборнику анекдотов. А про сеньора Франческо Арайя, который писал блистательные оперы, кантаты, балеты все позабыли. Таков мир и никто не знает что и кому уготовано в будущем, слава или забвение…

***

Год 1736, март, 20-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Шутовство.

Пьетро Мира после того как они расстались с Либманом, и после того как он поспорил с Франческо Арайя, вернулся к исполнению своих обязанностей. Императрица как всегда развлекалась в обществе своих шутников и ближайших друзей.

Граф Эрнест Бирен услышал, как Кульковский сказал о том, что в этой стране всегда отыщется тот, кто станет крайним. И на этот раз им будет он – Бирен.

Граф посмотрел на шута и спросил:

–А почему я? Миних на эту роль не подходит?

–Фельдмаршал? – отвечал Кульковский. – Нет.

–А Левенвольде?

–Также нет, ваша светлость. Он курляндский барон и про него в Петербурге такого не говорят. Уж простите меня на резкости.

–Не пугай мне графа, дурак, – шутливо оборвала шута Анна. – А то он завтра сбежит от меня.

–Погоди, Анхен. Я еще имею вопрос к Кульковскому.

–Прошу задать его, ваша светлость, – проговорил шут.

–А почему со мной все осмеливаются шутить больше чем с иными? Не от того ли что я не беру в руки палки?

–Именно от того, ваша светлость. В России жестокость вызывает страх и уважение. Милостивые здесь не в цене.

–А скажи мне еще, что думают про меня русские? Вот Балакирев на сей вопрос ответить не смог. Я год назад ему его задавал.

–Моя спина, граф, хоть и привычна к палкам, но лишний раз с ними соприкасаться не желает, – сказал Балакирев. – Потому я промолчал.

–Но Кульковский только что подтвердил, что я не берусь за палку.

–Все бывает в первый раз, – ответил Балакирев. – С меня хватит того, что я сказал правду Рейнгольду Левенвольде. Пусть Лакоста говорит!

–Но Лакоста как король самоедский посоветовал мне не думать о словах черни! Но я все же желаю знать, что говорят большинство русских про меня? Кульковский? Какой я в их глазах человек?

–Человек? Но с чего вы взяли, что вас за человека почитают? – спросил шут.

–Но кто же я тогда? – спокойно спросил Бирен, совершенно не обидевшись.

–Одни считают вас богом, ваша светлость, – ответил Кульковский. – Ибо для меня вы бог. Вы дали мне все.

–Все? – переспросила императрица.

–Я был нищ. И у меня не было ничего. Я пришел к графу и сказал: «Я нищий офицер армии ея величества и у меня даже вору нечем разжиться. У меня драные ботфорты, и рваный потертый мундир». И граф дал мне новую службу, и мое положение резко переменилось. Оттого он для меня бог. Или почти как бог.

–Но это для тебя. А для других? Что я за человек для других? Не для всех же я бог?

–Ваша светлость. Одни почитают вас богом, иные дьяволом, но человеком – никто!

Бирен засмеялся и зааплодировал Кульковскому. Его примеру последовала императрица и за ней придворные.

Но не все разделяли веселье. Буженинова сидела подле царицы с кислой миной. Когда смех стих, она произнесла:

–И чего сказал то? Рази человека можно с богом равнять? То ересь великая и оттого при твоем дворе, матушка, такое и твориться. Дурак на дураке, да и погоняет дураком. Скоро все енералы твои в шуты пойдут. А кто с туркой воевать станет? Ась?

Карлица Новокшенова вдруг захохотала и стала кувыркаться по полу. Буженинова соскочила со своего места и пнула её ногой.

–Дура! Бу-бу-бу, сидит ворон на дубу!

Анна стала смеяться и попыталась утихомирить свою любимицу:

–Отстань от дуры, куколка. Не трогай убогую. Чего ты такая злая стала?

–А про то тебе ведомо, матушка. Я те сколь раз говорила, сыщи мне мужа. А ты?

–Да где мне сыскать такого? Может за арапа моего пойдешь? – спросила Анна.

–Еще чего. Пойти за чернорожего? Мне нормальный муж надобен, а не пугало огородное.

–Тогда лакея Авдейку возьми. Он тебя возьмет. И здоров и пригож и всем взял.

–За лакея? Удружила матушка. Может еще за козла мне пойти?

Сеньор Пьетро услышал это, и в его голове родилась удачная мысль, как выиграть пари у Либмана. Он сразу подошел к Бирену.

–Граф, у меня новая проблема, – сказал он тихо.

–И какая же? Тебе снова нужны деньги? – Бирен знал об ожерелье, подаренном Мирой Дорио. – Я могу дать тебе тысячу рублей. Хотя это не в моих правилах, Петер.

–Тысячу? Этого мало. Да и не прошу я тебя, Эрнест, давать мне деньги просто так.

Пьетро рассказал Бирену о пари с Либманом. Граф был удивлен суммой, которую обещал заработать Пьетро.

–Такого за день шуты не зарабатывают, Петер. Ты проиграешь пари. Но я готов заплатить за тебя Либману те 10 тысяч, но немного позже.

–Но я сдаваться не собираюсь, граф. Я в свое время не отступил встретиться в Неаполе с пятью наемными убийцами. Неужели сейчас отступлю? Нет.

–Пойми, Петер, что таких денег тебе никто не подарит. Даже я. У меня нет в наличии сейчас и 20 тысяч. А я не последнее лицо в государстве.

–Никто не даст просто так. Но если я чего-нибудь придумаю, то могут и дать. И тебе, Эрнест, стоит мне только подыграть. Большего я не прошу.

–Хорошо. Но что делать?

–Кое-какие мыслишки появились. Глядя на Буженинову, я кое-что придумал.

–И что же?

–Завтра на приеме, если ты мне поможешь, я заполучу сто или более тысяч. И Лейба пари проиграет.

–Так расскажи мне что делать, Петер. Чего такого ценного сморозила Буженинова. Она умом большим не отличается. Это тебе не Кульковский, не Лакоста, и не Балакирев.

–Она мне посоветовала жениться, Эрнест.

–На ком? – удивился Бирен. – На графине? Или на княгине? Да не отдадут за тебя таких девиц.

–А если ты похлопочешь?

–Ты ко мне приближен и мне недавно большую услугу оказал. Но в таком деле я тебе не помогу. Мне и так туго приходиться. Половина знати волками смотрит. Им только дай повод мне в глотку вцепиться. И вон мой враг Карл Левенвольде. Норовит место мое подле царицы занять.

–Но я не графиню прошу у тебя, Эрнест…..

***

Карл фон Левенвольде, обер-шталмейстер двора её императорского величества[17], смотрел на Бирена и выговаривал своему брату обер-гофмаршалу двора[18] Рейнгольду фон Левенвольде:

–Смотри, как спелась эта парочка.

–Кто? – не понял Рейнгольд.

–Шут Педрилло и наша новоиспеченная светлость Бирен. Не с его ли подачи тебе отставку у княжны Черкасской дали? Не он ли тебя посмешищем выставил, когда под твоей треуголкой вместо ягодки куча дерьма человеческого оказалась?

– На Педрилло такое не похоже, брат. Сия шутка не в его стиле, – ответил Рейнгольд.

– А кто сказал, что это его шутка? Это шутка самого Бирена. Ибо ему твой брак с Черкасской был не нужен. Педрилло мог быть только исполнителем. Но главное сейчас не в этом. Ты слышал, что место герцога курляндского скоро станет вакантным?

– После того как Анна стала императрицей и перестала быть герцогиней, на престол в Митаве претендует старый и больной герцог Фердинанд фон Кетлер, что постоянно живет в изгнании в Дрездене.

– И он скоро умрет.

– И что с того? – не понял брата Рейнгольд. – Нам то, что до Кетлеров хоть мы и курляндские дворяне?

– А именно это, что мы с тобой дворяне курляндские. И скоро после смерти Фердинанда престол станет вакантным. Почему бы мне не стать герцогом?

– Тебе?

–А почему нет? Левенвольде знатного рода и если мою кандидатуру поддержит императрица, то курляндский ландтаг может меня избрать герцогом. И за престол в Митаве борьба уже началась. И новый король Речи Посполитой избранный в 1734 году, нам троном обязан и мою кандидатуру поддержит.

Карл говорил о том, что Рейнгольд Левенвольде по приказу императрицы от имени России ездил в Варшаву на сейм и помог Августу III Саксонскому занять трон Польши. И он как сюзерен Курляндии[19] решающее слово сказать может.

– А ты не думаешь, Карл, что императрица не тебе Курляндию желает отдать, а Бирену?

– Бирену? Но он не дворянин по рождению. Он сын конюха. И не потерпит его дворянство курляндское. Ланд-гофмаршал Курляндии барон фон дер Ховен никогда не любил выскочку Бирена.

– Но если Анна его поддержит? Что тогда будет Карл?

– Вот про это нам и стоит подумать, Рейнгольд. Не пора ли нам использовать наш фамильный яд? Все Левенвольде известные отравители. И мы не хуже наших предков.

– Это опасные слова, Карл, – Рейнгольд с опаской огляделся по сторонам. – И не стоит такого произносить при дворе.

– Нас никто не слышит. Все заняты шутами. Карлицы императрицы весьма забавны.

– Наши яды всем известны, Карл. Их так и называют яды Левенвольде.

– Ты прав. Таким его травить не стоит.….

***

Императрица между тем внимательно оглядела гостей. И она увидела жмущегося к дальней колоне поэта Тредиаковского. Она приказала позвать его к себе, и вскоре тот уже склонился перед царицей в глубоком поклоне.

– Чего вид у тебя такой, Василий Кириллович? Али недоволен чем?

– Беда, матушка государыня. Беда…

– Чего случилось? Говори не мямли.

– Беда, матушка, – снова произнес Тредиаковский. – На тебя одна надежда. Затаскали меня в тайную канцелярию и допросами извели.

– На тебя что ли донос поступил Ушакову? И чем ты виноват, Василий Кириллович?

– По слову твоему был я принят, матушка в Академию Наук Российских и получил от тебя наказ вычищать язык российский, пишучи стихами нашими и правила к тому слагать. Но вот за стихи и пострадал.

– Разберусь я в беде твоей, Василий Кириллович. Сама разберусь. А то многие мои чиновники сами ничего путного сделать не смогут. Али не захотят. В чем жалоба твоя?

– Вот, матушка, моя челобитная. Здесь все написано. Изволь принять.

– Давай. Прочитаю сама….

***

Василий Кириллович Тредиаковский образование получил в Сорбонне, где учился наукам математическим, философии, богословию. В 1730 году он вернулся в Россию и издал свой знаменитый перевод романа Поля Тальмана «Езда на остров любви». В 1733 году его приняли в Академию Наук, и стал он по совместительству придворным поэтом новой императрицы Анны Ивановны. В 1735 году Тредиаковский издал «Новый и краткий способ к сложению стихов Российских». Но судьба не была к нему милостива…

***

Год 1736, март, 21 дня. Санкт-Петербург.

Кабинет министров императрицы.

В кабинете на заседании в тот день присутствовала сама императрица. Она в деле Тредиаковского быстро разобралась. И её возмутила глупость и несуразность обвинения против него выдвинутого.

Доклад как всегда делал граф Остерман:

– По восшествии на престол империи Российской государыни Анны был уничтожен яко вредный для державы Верховный тайный совет. И восстановлен в прежнем величии сенат, еще Петром великим созданный для управления делами государства. И был сенат разделен на пять департаментов: департамент духовных дел, департамент военных и морских дел, прибыльный департамент что расходами и доходами ведает, департамент юстиции, департамент торговый и мануфактурный. Сенату надлежит верховодить над всеми коллегиями и для того императрицей были восстановлены посты генерал-прокурора и обер-прокурора. На должность генерал-прокурора был определен граф Павел Петрович Ягужинский, еще при Петре Великом сию должность исправлявший…..

– Андрей Иваныч! – прервала Остермана императрица. – Про что ты толкуешь? Я не для сего сюда пришла сегодня. Про сие всем давно известно. Я про доносы непотребные знать желаю. Отчего в нашем государстве при моем царствовании столько людей задарма обвиняют? До меня слухи доходят! И жалоба Тредиаковского тому подтверждение.

– Вот я к этому и веду, Ваше величество. При Петре Великом для дел изменных Преображенский приказ существовал. Но в году 1730-м вместо него была Тайная розыскных дел канцелярия учреждена. И ведать онной генерал Андрей Ушаков был поставлен. И его на заседание кабинета я пригласил. Пусть и ответствует!

– Что скажешь ты, Ушаков? – императрица строго посмотрела на генерала.

– Трудимся на благо царствования твоего матушка.

– Ты мне дурака здесь не валяй! Я шутовство люблю, но не на заседании кабинета государственного. Али не понял куда зван?!

Тон императрицы стал таким, что Ушаков задрожал. Анна в такие минуты могла и приказать его в Шлиссельбург кинуть.

– Отчего у тебя по доносам смехотворным люди в подвалах сидят? Что за дело у тебя по моему пииту (поэту) Тредиаковскому заведено? Мне жалобы надоело разгребать. Этим ты должен заниматься. Ты, а не я. Чего глаза пучишь, Остерман? Не знал про сие?

–А что такое по Тредиаковскому? – Остерман не слышал ничего подобного. – Что у вас с пиитом, генерал?

– Донос на сего пиита поступил. В его стихах было вольнодумство усмотрено. И для того дело мы сие расследуем со всем тщанием. Ибо пиит сей в оде в честь государыни нашей назвал титул императрицы тако – «императрикс».

– И что? – не понял сути дела Остерман. – Я сам ту оду читал многократно.

– Зачти! – приказал императрица Ушакову.

Тот открыл папку, достал лист и стал читать:

– Да здравствует днесь императрикс Анна,

На престол седша увенчана….

Воспримем с радости полные стаканы,

Восплещем громко и руками,

Заскачем весело ногами

Мы – верные гражданы!

– И что в сем стихе тебе не понравилось? – спросил Остерман. – Подданные возрадовались коронации Анны! Где дело то изменное?

– Но титулатура «императрица» была злонамеренно изменена на «императрикс»! И в том было усмотрено….

– Вот! – прервала Ушакова императрица. – Сие не врагов моих ловить! Так то легче чины да звания себе добывать! Дело на пустом месте завели и уже сколь бумаги по нему исписали. И больше 40 человек пытке подвергли! Губернатор Тобольский в гостях пребываючи, услышал ту оду и подумал про сие слово «императрикс» и «слово и дело» завел. Пятерых арестовали. Затем дело до Москвы докатилось. И там 20 человек взяли в застенок. А затем и до Петербурга дошло. И самого Тредиаковского трепать стали. Отчего ты дескать, раб божий, то слово «императрикс» написал? Не злоумышлял ли на государыню? Так?

–В том разбирательство идет, матушка, – залепетал Ушаков.

–Разбирательство с Тредиаковским? А за Лизкой цесаревной не следишь?! Так? Отчего тебе за ней следить? Может и сам думаешь в тайности, что она на престоле вместо меня сидеть достойна?!

– Да что ты, матушка-государыня! – Ушаков пал на колени.

– Встань! – приказала Анна. – Дело по «императрикс» прекратить! Всех людей по нему заарестованных освободить и каждого достойно наградить. И награду ты из своих средств, Ушаков, изыщешь. И ежели обманешь, смотри. Не помилую! Все самолично проверю!

– Все исполню, матушка.

– Отчего у тебя доносы такие процветают? Думаешь, не знаю? От того, что фискалы некие хотят награду захапать и ничего при сем не делать! Они не измену в государстве ищут, но наград для себя. И от того твою императрицу знаешь, как зовут? «Царь Иван Васильевич»! Это я то! И ты, Остерман, в том виноват! Не следишь! Не урезонил Ушакова. Ты вице-канцлер и тебе до всего должно дело быть!

Остерман покорно склонил голову.

– При Петре Великом за ложный донос казнили и доносителя. А теперь что? – продолжала бушевать императрица. – За ложные доносы награды раздают? То прекратить! С того кто «слово и дело» кричит спрашивать строго! И ежели попусту кто сие кричал или облыжно, то того казнить жестоко!

– Будет исполнено все по слову великой государыни, – ответил Ушаков.

– Враг мой Голицын! Тот самый, что кондиции богомерзкие изобрел и власть царей хотел ограничить в имении своем сидит и шипит словно змий! И про меня гадости говорит! А Тредиаковского за оду похвальную судят! Вот она справедливость в моей империи!

–Но Голицын Дмитрий Михайлович стар уже, государыня. И в Европе его знают, – вступился за старика князь Черкасский. – Стоит ли его трогать? И так помрет в скорости. А чести твоей государской, матушка, поруха в Европе.

–И ты так думаешь, Остерман?

–Да, государыня. Князь прав. Просто так арестовать князя Дмитрия Голицына… И так его родственник князь Михайла Голицын в шуты определен.

–А ты придумай, за что его арестовать. Вот посидите с Ушаковым и придумайте вместе, чтобы Европа на меня не обижалась! Такова моя воля! Я дважды повторять не стану более. Как из пустого слова дело сделать и сотни людей запытать до смерти, то вы мастера великие. А как врага моего прищучить – то, что в Европах скажут?

***

В 1736 году старый аристократ князь Дмитрий Михайлович Голицын был арестован и помещен к Шлиссельбургскую крепость где и умер в 1738 году. А поскольку князь этот взяток не брал, и обвинить его в том возможности не было «пришили» ему старое дело по тяжбе с князем Антиохом Кантемиром.

Дело в том, что князь Антиох был младшим сыном Молдавского господаря Дмитрия Кантемира, сбежавшего некогда к Петру I. Петр наградил его в России за верность по-царски. И стал Кантемир богатейшим помещиком.

Старший сын Дмитрия Кантемира стал зятем Дмитрия Голицына. И все имения умершего господаря Молдавии старшему достались. Антиох же был тогда обделен. Но сие произошло не потому, что князь Дмитрий своему зятю потворствовал, а потому, что существовал закон о майоратах, Петром Великим принятый. Старшему сыну все достается и дробить имение-майорат запрещалось. Однако затем закон сей изменен был. Голицына обвинили в нарушении по делу раздела наследства в пользу своего зятя.

Остерман дураком не был, и приказ государыни четко исполнил….

***

Год 1736, март, 21-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

«Женитьба» шута Педрилло.

На следующий день Пьетро Мира прибыл во дворец в новом костюме от модного портного Шевальдье. Он в 11 часов вошел в приемный покой императрицы. Там уже собралось общество, и все посмотрели на него. Он опоздал намеренно.

–Адамка! – вскричал граф Бирен с напускной строгостью. – Как же ты посмел опоздать? Государыня про тебя уже справлялась.

Мира приблизился к государыне и низко поклонился.

–Отчего же ты опоздал, Педрилло? Али служба тебе наша не мила? – спросила Анна. – Знаешь ведь, как я не люблю, когда опаздывают.

По тону императрицы было не понятно, какое у неё настроение.

–Я сегодня не мог прийти вовремя, государыня, – снова поклонился Мира.

–А он каким франтом явился, матушка. Вишь? – Буженинова дернула Анну за рукав халата.

–А и вправду, Педрилло, с чего это? Ты как мои придворные наряжаться вздумал? Камзол и кафтан на тебе добрые.

–От портного Шевальдье, матушка-государыня.

–С чего это тебе, Адамка, так роскошествовать? Али богат стал?

–Твоими молитвами, матушка-государыня. Но сейчас мне нужно больше, ибо человек я нынче женатый.

–Что? – вмешался Бирен. – Как это женатый? Кто же позволил тебе дураку жениться без спросу? Без слова великой государыни.

–Погоди, Эрнест, – прервала Бирена императрица. – Неужто не шутишь? Женился? На ком же? Неужели на певичке? На Марии Дорио? И моего дозволения не спросивши?

–Нет, матушка-государыня, – признался Мира. – Не на Марии Дорио я женат ныне. Одну твою придворную за себя взял. Но позволения на то не спрашивал. То верно, государыня-матушка. Прости меня дурака.

–Придворную? – Анну это начало забавлять. – Фрейлину? Или шутиху мою Буженинову уговорил под венец идти? Куколка, не на тебе ли женат сей молодец?

–Нужон он мне матушка. Я иного в мужья желаю. Сей иноземец, а мне иноземец на што?

– Но кто тогда твоя жена? – спросила императрица Миру.

Пьетро склонил голову и произнес виновато:

– Она дочь придворного и сама придворная. Ибо при дворе состоит императорском.

– Но кто она, Адамка? Чего язык проглотил? Не томи свою царицу!

– Она дочь придворного…, – Мира сделал паузу, – придворного козла.

– Чего? – не сразу все поняла императрица. – Ты про что?

– Она придворная коза, вашего императорского величества, – снова выпалил Мира. – А раз она коза, то козел её отец. И раз она на скотном дворе состоит императорском, то и козел её отец придворный вашего величества.

На этот раз стали смеяться все. И даже Буженинова. Императрица Анна едва со стула не свалилась. Её граф Бирен поддержал. Но шутка только начиналась. Все еще было впереди.

– И потому я сегодня опоздал, матушка-государыня. Первая брачная ночь затянулась. И моя жена наверняка понесла от меня. Столько страсти было, что она не могла не понести.

– Вот как? – Анна утерла глаза. – И чего же ты просишь? Дать тебе время с молодой женой миловаться?

– Нет матушка. Мне бы по обычаю….

– Чего по обычаю?

– Да одарили бы жену мою, чем кто может. Младенчику на зубок. Так в России повелось. Или ошибся я в том?

– Дак представил бы жену свою мне, и я бы одарила тебя, Адамка.

– К тому все готово матушка-государыня. Сегодня вечером я готов представить ко двору мою жену. Она горит желанием увидеть тебя, матушка. И желает почерпнуть от милости твоей, которая всем известна.

– Одарю жену твою, Адамка. И не только я. Все жену твою одарят. Такой даме грех не подарить.

Императрица снова засмеялась….

***

Вечером Пьетро Мира устроил с одобрения императрицы шутовской прием и впервые предстал перед публикой смешным. Он бы никогда на сие не пошел, если бы не громадная сумма, которую он собирался заработать.

Сам граф Бирен, который сильно шутовство не жаловал, на этот раз от своих принципов отступил. Обыграть в пари самого Либмана дело не простое. Этот Пьетро Мира был не просто хитер и умен, но и необычайно находчив.

В большом зале, где императрица принимала послов иноземных держав, слуги поставили большую кровать, и на ней расположился Педрилло с козой. Вид этого зрелища необычайно насмешил императрицу Анну и многих придворных.

Анна была так довольна, что сняла с шеи новое ожерелье и бросила его на кровать.

– Это тебе и твоей жене, Адамка! Пусть будет здорово ваше потомство.

– Думаю, что и другие по щедрости не уступят государыне.

– Пусть только посмеет кто не проявить щедрость, – шутливо, но со строгостью в голосе произнесла Анна.

Бирен стащил с пальца большой алмаз и бросил вслед за императрицей. Они с Мира договорились, что стоимость камня Пьетро потом вернет Эрнесту. Главное было подать пример щедрости придворным.

– Пусть сегодня щедрости русского двора прольются на сего счастливого отца будущего семейства, – произнес Бирен. – И моего нового алмаза для того не жаль.

Князь Черкасский сдернул со своих пальцев два перстня и бросил на кровать. За ним последовал Куракин и также подарил алмаз, правда, гораздо меньший чем Бирен.

И пошло и поехало. Большая толпа придворных бросала на кровать к Пьетро и его «спутнице» драгоценности и набитые золотом кошели с гербами семейств знатнейших. Шли мимо камергеры, гвардии офицеры, шталмейстеры, чиновники, послы иноземные. Барон Остейн, посланник Австрии подарил Мира тысячу рублей золотом. Барон Брюль, посланник саксонский перстень с сапфиром….

***

К вечеру Либман прислал Мире проигранную суму пари – 50 тысяч рублей серебром. Почти месяц после этого все обсуждали только выходку Педрилло, а придворные шуты просто сгорали от зависти. Адамка заполучил за одну шутку, пусть грубую, такую сумму, какую никогда до него не зарабатывал ни один шут в истории. Было чему позавидовать…..

***

Год 1736, март, 22 дня. Санкт-Петербург.

Дом Франческо Арайя.

На следующий день после выходки Пьетро Мира сеньор Франческо Арайя заболел. Больше всего на свете придворный капельмейстер любил золото и славу. И вот бедный скрипач, которого он когда-то из милости принял в капеллу, заработал за день больше чем он за все время пребывания в России. И все разговоры были только о его шутке, а про кантату Арайя все словно забыли.

Сеньора Дорио даже пожалела капельмейстера.

– Вы больны, сеньор. И вам не стоит так переживать. В сущности ничего не случилось.

– Не случилось? – Арайя дал волю своему гневу. – Этот проходимец, место которому на виселице, заграбастал больше 100 тысяч! Ты хоть понимаешь дура, что такое 100 тысяч? И он так же опозорил меня с ожерельем, который ты, шлюха, нацепила себе на шею. Я подарил за 2 тысячи, а он за 10 тысяч. Богач!

– Снова вы несносны и грубы, сеньор. Неужели вас так мучает ревность? Я не думаю, что вы столь влюблены в меня.

– Нет. Меня мучает этот шут! Я бы сам заплатил 10 тысяч за то чтобы видеть его на плахе. Он пригласил сюда нового тенора Деера! И пригласил без согласования со мной. Но я же придворный капельмейстер! Я, а не Мира!

– Но он позвал сего музыканта по просьбе императрицы. Да и голос у Деера просто божественный.

– Проклятый кастрат!

– Он заплатил за свой голос большую цену, но этот голос стоит того.

Франческо выругался и сказал Дорио:

– Я бы перегрыз и тебе глотку, но ты мне нужна. Без тебя упадут и мои доходы. Ты должна заставить императрицу своим голосом забыть про Деера, который приехал сюда благодаря негодяю Мира!

– Возможности моего таланта не безграничны, сеньор! Вы слишком многое просите.

– Змея! – прошипел он. – Пошла прочь! Я не желаю тебе видеть!

Дорио поняла, что в этот момент капельмейстера лучше не трогать. Его грызла зависть, самый большой его порок. Потому она оделась и потихоньку вскочила из дома….

****

Год 1736, март, 22-го дня. Санкт-Петербург.

Дом Артемия Петровича Волынского.

Волынский просмотрел бумаги и счета и отбросил их в строну. Его управляющий стоял рядом и смотрел на барина. Он не понимал, отчего тот сердиться. Ведь он привез ему хорошую сумму.

– Две с половиной тысячи! – проговорил Волынский. – Доходы с моих имений в коих 11 000 крепостных душ! И сие за год! Ты понимаешь, Василий?

– Понимаю, барин. В сей год удалось собрать даже недоимки. Ваши имения дают много больше чем имения соседей. В том могу поручиться. У князя Щербатова и тысячи нет. Я его управляющего хорошо знаю.

– Отчего я не шут, Василий? – неожиданно спросил Волынский слугу.

– Не понял вас, Артемий Петрович.

– Слыхал, историю про Адамку Педрилло?

– Дак многие про то говорят в Петербурге. Но думаю что большинство тех баек брехня.

– Он заработал около 120 тысяч рублей всего за день! И то не брехня. Сам видел. Тенор императорский новый, кастрат Деер, всего несколько дней как в Россию приехал. А жалования уже ему положили в год – 40 тысяч. Ванька Балакирев дом получше моего имеет. А Кульковский? А Лакоста? При нашем дворе хорошо быть шутом. И я завтра поеду Лакосте кланяться.

– Отчего так, барин? – не понял управляющий.

– Да от того, что шуты в нашем государстве при императрице нынешней сила большая. Бирен не гнушается Адамкой Педрилло. И императрица им не нарадуется. Только и говорит про шутку с женитьбой на козе. Думать надобно, как карьеру придворную далее продвигать.

– Дак и ты не последний человек при дворе императрицы, барин.

– Не последний, но и далеко не первый. Я пока обер-егермейстер, а хочу скоро в кабинет-министры выскочить. Слишком много прожектов в голове моей. Слишком много…..

****

Год 1736, март, 22-го дня. Санкт-Петербург.

Дом Пьетро Мира.

Сеньор Пьетро Мира недавно нанял собственный дом и нанял слуг, число коих было теперь не меньше чем у Франческо Арайя. И сеньора Дорио посетила его уже во второй раз в новых апартаментах.

– Арайя в бешенстве? – сразу понял это по лицу любовницы Пьетро.

– Он не просто в бешенстве, он готов тебя убить. И даже меня прогнал. Милость к тебе императрицы отравляет его словно яд.

– Вот и пусть сдохнет от бешенства, – засмеялся Пьетро. – Я по нему не заплачу.

– Скажи, Пьетро, а тебе самому было не противно лежать в кровати с козой?

– Нет. В этой стране нет понятия противно или нет. В этой стране есть – угодно сие императрице или не угодно. И если угодно, то не противно. Кто посмеет меня осудить, если сама императрица смеялась моей шутке? Да и плевать мне на их осуждение. Сама посмотри на князя Волконского, что в шутах вместе со мной служит. Ему пинки и зуботычины дают в присутствии всего двора. И его зятья Бестужевы над теми шутками вместе с императрицей потешаются.

– Этого мне никогда не понять. Они странные эти русские. Такие дикие и необузданные.

– Но интересные. Мария, мне здесь нравится. Жизнь в России, в её столице, не перстная и не бесцветная. Здесь можно ходить по лезвию ножа и наслаждаться опасностью.

– Не слишком это приятно постоянно ходить по лезвию. Хотя кому как. Здесь многие играют со смертью….

Глава 7

Перстень фон Левенвольде.

При императрице Анне Ивановне в кувыр коллегии шутовской кроме шутов и шутих состоял целый особый штат девок, коих Анна называла полудурками. Это были так называемые болтушки. Все они были девицами знатного происхождения и с фигурами отменными. И их отбирали для Анны по всей стране.

Коли узнают, что где-то имеется девица, любительница поболтать и посплетничать, тотчас указ летит – доставить сию говорунью ко двору ея императорского величества.

Болтушки заменяли Анне чтение газет. И они сообщали многие городские сплетни, до коих императрица была большая охотница. Где какого любовника принимали, где кому рога наставили, где кого из окна вышвырнули или голым в реку швырнули. Императрицу интересовали курьезы Петербурга. Такова была Анна…

***

Год 1736, август, 7-го дня. Санкт-Петербург.

Заговор в доме Левенвольде.

Карл фон Левенвольде, обер-шталмейстер двора её императорского величества, принял своего младшего брата в своем доме на Васильевском острове в голубом кабинете.

Этот кабинет был отделан лучшими мастерами во время его долгого отсутствия. За всем присматривал управляющий Левенвольде, француз Тардье, и сумел угодить своему господину.

Рейнгольд не видел старшего брата с весны. Карл ездил по Европе с дипломатическими поручениями. Россия вступила в войну с Османской империей, и фельдмаршал Миних уже ворвался в Крым и громил там войска хана. Старший Левенвольде побывал в Вене, где его принял император Карл VI, побывал в Дрездене у Августа III, побывал в Берлине, где удостоился аудиенции короля Фридриха-Вильгельма I.

– Ты желал меня срочно видеть, Карл? С чего такая спешка?

– С того, братец, что нам пора действовать. Бирена стоит с моего пути убрать. И убрать быстро. Пока меня не было, он не вылезал из спальни императрицы! И Анна вчера не пожелала меня принять. Ты понимаешь? Власть уплывает из моих рук. Могу ли я сие допустить?

– Я знаю, что Бирен за последнее время усилил свое влияние на императрицу. Но что мы с тобой можем сделать? Это воля Анны. Мы и так много получили в России. И слишком зарываться не стоит, брат.

– Но можно получить еще больше. Левенвольде многое могут, братец. И если Бирен исчезнет, то я стану обер-камергером двора, затем герцогом Курляндии и Семигалии, а затем....

Карл Левенвольде сделал паузу. Рейнгольд спросил:

– А затем?

– Кем-то побольше герцога Курлядского.

– Кем же? – не понял брата Рейнгольд.

– Анна больна, братец. И сюда тащится жених для юной принцессы Анны Леопольдовны, принц Брауншвейгский. Император Карл VI мне все уши прожужжал о том, какой смышленый сей молодой господин и каким он будет отличным мужем и отцом. После того как императрицы не станет Анна Леопольдовна и принц Антон станут в России выше иных. И при этой парочке Левенвольде смогут править Россией.

– Императрица еще полна сил, Карл. Она постоянно охотится и много веселиться на балах.

– Но я переговорил с лейб-медиком Фишером. Он сказал, что у матушки-государыни урина загнивает внутри её тела. А по урине многое врач сказать сможет. И Фишер урину Анны часто наблюдает. И если она умрет, то стране будет нужен регент! Ведь малолетний отпрыск Брауншвейгской четы, коли такой вскорости родится, не станет Россией править до совершеннолетия своего. А Анна Леопольдовна и принц Антон Бранушвейгский талантами никакими не блистают.

– Про сие говорить еще рано, брат. Императрица жива и умирать завтра не собирается.

– Но нам думать надобно уже сейчас. А то потом поздно будет. Я должен занять место подле императрицы вместо Бирена. И для этого нам с тобой нужно чтобы Бирен умер.

Рейнгольд понял, что его старший брат настроен решительно и с пути не свернет.

– И как нам этого добиться?

– Яд! – проговорил Карл. – Яд – старое проверенное оружие рода Левенвольде.

– Но это весьма опасно! Времена нынче не те, брат.

– Не беспокойся, Рейнгольд. Это не фамильный яд Левенвольде. В моем перстне яд, что я привез из Европы. Если подсыпать его в напиток Бирена, то он умрет спустя три дня.

– И как это сделать? Кто поможет нам его подсыпать? Подкупать слуг дело опасное.

Рейнгольду все больше и больше не нравился этот план. Но Карл был настойчив.

– Буженинова, любимая карлица императрицы нам поможет.

– Буженинова? И как ты думаешь добиться её помощи? Ею трудно управлять, Карл. Рассказать ей про сие – подписать приговор себе. Она тут же проболтается императрице. А как воспримет сие Анна?

– Но кто станет ей рассказывать, братец?

– Но как же тогда Буженинова нам поможет? Объясни.

– Она мечтает выйти замуж. Знаешь про это?

– Про это знают при дворе все. Она ежедневно твердит про это государыне. Но я не могу понять, Карл, как нам это поможет?

– А ты подумай. Буженинова мечтает о замужестве. И выйти желает не за кого попало, а хочет составить партию.

– С кем? – Рейнгольд вспомнил некрасивую и вечно грязную камчадалку.

– У неё большие планы, братец. Среди шутов императрицы есть князь Голицын. Я думаю, ты знаешь про него?

– Квасник?

– Именно. Квасник. Он обносит гостей квасом. И в бокал Бирена может попасть яд. И Квасник поднесет бокал герцогу. Понял теперь?

– Но кто подсыплет яд?

– Буженинова это сделает! А Квасник поднесет напиток Бирену, – повторился Карл. – И через три дня его не станет. И место в спальне императрицы – мое.

– Я все еще не понял всего, Карл. Но для того чтобы она подсыпала яд в бокал нам нужно рассказать ей, что это яд. Ведь пока про него знаешь ты, и знаю я. И более никто. Но если мы посвятим в это дело Буженинову, то завтра про это узнают все.

Карл Левенвольде снял с пальца перстень с красным камнем, внутри которого был яд. Он подал его Рейнгольду.

– Возьми. Мы все сделаем умнее. И никто не догадается.

– И как же это сделать?

– Ты возьмешь этот камень и расскажешь при дворе историю о том, что он помогает достичь желаемого в делах любовных. Допустим, расскажешь так, что твой предок долго страдал от безнадежной любви к дочери одного барона, но она отвергала его. Затем одна колдунья вручила ему сей камень, и он опустил его в бокал любимой всего на несколько минут. Затем вытащил камень, и питье подали женщине. Она выпила его и сразу полюбила нашего предка.

– История интересная. А дальше?

– Ты просто расскажешь об этом при всех. А затем незаметно для других, но так чтобы видела Буженинова, кольцо потеряешь. Затем, немного погодя, заявишь о потере. И все будет сделано само собой. Тебя при этом никто не заподозрит.

– Но ты уверен, что она не вернет кольцо сразу?

– Уверен. Она вначале использует его по назначению.

– Но все равно непонятно, брат, как погрузить кольцо именно в бокал графа Бирена.

– А вот про это не думай. Это уже моя часть плана и я сам её выполню. Это сделает сам Квасник при моей помощи. Главное чтобы Буженинова опустила кольцо с этим камнем в квас! А затем Квасник отнесет его Бирену.

– И ты уверен, что ни Буженинова, ни Квасник не будут знать про яд?

– Конечно, не будут. Они все сделают, и кольцо вернется к тебе, а ты отдашь его мне. И все.

– И когда это нужно сделать?

– Завтра на вечернем куртаге у императрицы. Согласен?

– Подчиняюсь тебе, брат. Ты старший в роде и твоя воля – воля нашего отца для меня.

Рейнгольд положил кольцо в карман своего камзола....

***

Год 1736, август, 8-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Яд.

Императрица была в отличном настроении. Днем она хорошо поохотилась на птиц, которых била из ружья прямо из окон дворца. Анна любила сию потеху, и слуги постоянно выпускали голубей из клеток и птицы почти всегда падали вниз пораженные пулями. Императрица умела стрелять не хуже солдат гвардии.

Вечером Анна выиграла в карты почти 10 тысяч рублей у князя Черкасского и деньги тут же подарила Бирену. Эрнест присмотрел для себя нового жеребца, которого вчера доставили в Петербург.

Затем императрица с удовольствием слушала своих болтушек и много смеялась. Ей доставили недавно несколько новых девок из Костромы. Это были дочери дворян тамошних. Болтали они безумолку и прежних болтушек императрицы затмили.

Балакирев, после того как Анна одарила девок, сказал:

–Что-то матушка сегодня щедра!

Императрица посмотрела на шута, и сказал:

–Ты чего это, Ванька, раскудахтался? Али не всегда я щедрость к шутам моим проявляю?

–К шутам, матушка, но не к девкам полудуркам. Они разве распотешить смогут болтовней своей?

–А ты сможешь?

–Покудахтать, матушка? Смогу! И еще как смогу!

Балакирев стал кудахтать как курица и, приплясывая, стал махать руками, изображая из себя наседку, и получилось у него это потешно. Анна засмеялась.

–Придется и тебя одарить, Ванька, за кудахтанье твое. Только вот денег более не имею при себе.

–А, кто откажется матушке государыне денег дать? Я и сам готов, да вроде самому себя награждать негоже.

Анна снова засмеялась и подозвала к себе князя кабинет-министра Черкасского.

–Поди, поди, раз царица зовет, – пробормотал Балакирев.

–Ты чай не против денег мне дать в долг, князь? – спросила императрица.

–Все мое – твое матушка, – ответил кабинет-министр и вытащил из кармана своего кафтана кошелек туго набитый монетами.

Императрица бросила кошелек шуту, и Балакирев ловко подобрал его. Затем он снова стал кривляться и кудахтать. К нему присоединился новый шут Апраксин, зять Михаила Голицына.

Балакирев и Апраксин забегали перед императрицей и из «куриц» обратились в «петухов» и устроили боя петушиные. Анну Ивановну то немало позабавило, и она приказала назавтра всем шутам те бои выучить и потешать её примерно….

***

Рейнгольд фон Левенвольде пришел на куртаг со своей любовницей Натальей Лопухиной, урожденной фон Балк. Они стояли в окружении фрейлин, и рядом на стуле сидела Буженинова и смешно болтала маленькими ножками.

Рейнгольд понял, что момент настал удачный. Императрица «петушиным бом» наслаждалась и смеялась. Он достал кольцо с камнем и надел себе на палец. Лопухина тут же увидела его и вскричала:

–Какая прелесть! Я раньше не видела сего перстня у тебя, барон.

Другие фрейлины также стали восхищаться драгоценностью.

–Это фамильный перстень, – объяснил Рейнгольд, – что храниться в нашем роду давно. Уже три поколения Левенвольде пользуются его магической силой.

Фрейлины заинтересовались.

–Ах, расскажите, барон!

–Что за сила в этом перстне?

Левенвольде посмотрел на Буженинову и произнес:

–В нем сила привлекать любовь. Тот, кто безнадежно влюблен, может при помощи этого камня покорить предмет своей страсти.

Буженинова встрепенулась. Левенвольде понял, что стрела достигла цели.

–Вот как? – спросила Лопухина. – И многим предкам твоим, барон, он помог?

–Я же сказал что сила этого камня магическая. Мой прадед Ульрих фон Левенвольде был обезображен на войне сабельным ударом. И вернувшись домой с войны изуродованным, он влюбился в красавицу Каталину фон Вельдес, дочь знатного рыцаря.

–И что она? – спросила Лопухина.

–Она же отвергала его, за его уродства.

– И он воспользовался камнем? – снова спросила Лопухина.

–Не сразу, красавица, – продолжал Левенвольде. – Тогда этого камня у него еще не было. Но он страдал от любви и не хотел даже смотреть на других женщин. И вот доведенный до полного отчаяния Ульрих отправился к колдунье, и она подарила ему вот этот камень, и он обрел любовь.

–И как сей камень действует? – спросила фрейлина Татьяна Щербатова.

–Просто, мадемуазель. Его стоит всего на минутку-две погрузить в питье любимого. В вино, или просто в воду, или в квас. Вот такой, каким обносит всех Квасник.

–И все? – спросила Щербатова.

–Все. Такая в нем большая магическая сила.

–А вы проверяли её, барон, эту силу? – спросила Лопухина.

–И не один раз, мадам. И могу поручиться, что она действует.

–Барон не столь безобразен как его предок, – заговорила Щербатова. – И ему нет нужды пользоваться магией.

Фрейлина намекнула на красоту Рейнгольда, который пользовался успехом у женщин.

–Как знать, мадемуазель, – ответил барон с улыбкой. – Иногда сила камня мне нужна. Ибо кто разберется в изменчивом сердце женщины?

Затем Левенвольде дал посмотреть перстень женщинам и еще много болтал про его магическую силу. Он видел, как смотрит на камень Буженинова. Карлица просто пожирала его глазами.

«Она попалась на крючок. Попалась и сидит на нем крепко. Главное чтобы всё и дальше также шло хорошо».

Затем разговор пошел в иное русло, и они заговорили о балах и маскарадах с фейерверками, которых предвиделось при дворе великое множество.

Рейнгольд пошел под руку с Лопухиной подле того места, где сидела карлица, и как бы невзначай выронил кольцо. Он сделал вид, что ложит его в карман камзола, но не заметил, как драгоценность выскользнула. Оно упало прямо под ноги Бужениновой. Та соскочила со стула и схватила кольцо. Свое дело барон Рейнгольд фон Левенвольде сделал….

***

Граф Карл фон Левенвольде обер-шталмейтер двора и почетный полковник лейб-гвардии Измайловского полка понял знак своего брата. Кольцо попало к шутихе. Теперь пришла его очередь действовать.

Малиновый квас был уже отравлен. Буженинова не стала терять времени. Она хорошо знала, что сам Квасник пьет из этого бокала, пока никто не видит. Был князь Михаил Голицын большой любитель именно сего напитка.

И Авдотья Буженинова, любимая карлица императрицы, задумала женить на себе именно этого шута. Он хоть и служил в кувыр коллегии, но все же был князем и роду был древнего и знаменитого. Могла ли думать она, когда нищенкой скиталась по столице, что станет женой такого человека. Но сейчас она своего случая не выпустит. И императрица ей поможет, а благодаря волшебству Левенвольде Голицын-Квасник полюбит её.

Буженинова схватила Голицына за рукав его кафтана.

–Вот квасок малиновый. Свеженький.

–Такой граф Бирен любит, – Квасник посмотрел на Буженинову. – Сейчас пойду и отнесу ему.

–Да ты сам испей его, дурак. Тебе небось сей квасок такоже люб? Вот и пей.

–Да смею ли? Граф смотрит на столик с напитками. Мне стоит поднести ему.

–Да он не напитки ищет. Ему этот скрипач Педрилло надобен. Он его и ищет. Да и этот жид Либман рядом с ним трется. Смотри. Пей.

После этих слов Буженинова исчезла. Она поспешила к тому кружку, где сидела Анна и слушала побасенки Кульковского и Лакосты, которые завладели вниманием государыни после «петушиного» боя Балакирева и Апраксина.

Буженинова была уверена, что Квасник отхлебнет из бокала…

***

Но Буженинова ошиблась. Бирен искал не Пьетро Миру, он действительно хотел пить. И ему был нужен именно Квасник. Карл фон Левенвольде незаметно подобрался к Голицыну и шепнул ему:

–Граф Бирен желает малинового кваса! Живо отнеси!

Квасник даже не удосужься посмотреть, кто ему это приказал и схватил бокал. Он поспешил к Бирену. У Карла Левенвольде часто забилось сердце. Все получилось и никто на них даже подумать не сможет ничего плохого.

«Сейчас Бирен выпьет и через три дня его не станет! И тогда я займу его место и в спальне императрицы и у руля империи Российской. Затем после того как не станет Бирена, я уничтожу Остермана и Миниха. Хотя с фельдмаршалом можно и заключить соглашение, если он будет благоразумен! Миних сейчас нужен. Он ведет войну с османами и такого полководца отыскать не столь просто. Но что это?»

Левенвольде увидел, как Квасник был остановлен в шаге от графа Бирена. Он уже был готов отдать бокал с пенистым квасом обер-камергеру, но властная рука остановила его. Человек в сиреневом кафтане бокал из руки Квасника вырвал…..

***

Малиновый квас попал не в руки графа Бирена! Обер-прокурор империи Анисим Маслов в сиреневом с золотом кафтане схватил бокал у Голицына и стал жадно пить.

–Жарко! – произнес он. – Небось Бирену тащил?

–Его светлость желали испить, – пробормотал князь-шут.

–Его светлость и подождать могут, – говорил это Маслов нарочно громко, желая показать презрение к Бирену. – А ты, братец, шут?

Голицын ничего не ответил обер-прокурору и только немного поклонился.

–Странно сие. Князь и шут. Такого ранее не бывало. Но при Бирене все можно. Так принесешь еще ему квасу?

Квасник снова поклонился и пошел за новой кружкой….

***

Левенвольде сжал кулаки! Его безупречный план по устранению конкурента провалился. И провалился из-за пустяка! И откуда взялся это обер-прокурор? Вылакал всю кружку с ядом, который он с таким трудом достал.

Впрочем, дело не в яде. Яд у него еще был, а вот как его дать жертве еще раз? Такую комбинацию будет теперь придумать не столь просто. Да и Карл знал, что один и тот же план два раз не сработает. И получается, что вместо того чтобы уничтожить своего врага, братья Левенвольде оказали ему услугу. Они сами врага графа Бирена отравили.

«И что теперь? Маслов дурак сдохнет. А мне придется подкупить слуг графа. Хоть и опасно сие, но так, пожалуй, вернее будет».

Карл фон Левенвольде после этого прием покинул и отправился домой. Императрица Анна его отсутствия даже не заметила…

***

Лейба Либман приблизился к Бирену.

–Граф, мне нужно сказать вам два слова.

–Именно сейчас, герре Либман? Нельзя ли отложить беседу до завтра?

–Нет, граф. Дело идет об интересах Российской империи и безопасности трона государыни.

–Что? Ты сошел с ума, Лейба. Говори тише. Нас могут услышать. Хватит пугать фрейлин и придворных.

–Хорошо, граф. Но нам стоит выйти отсюда, и мы никого не станем пугать.

–Идем отсюда в мои покои.

–Готов следовать за вашей светлостью.

–Иди пока сам. А я должен сказать пару слов государыне.

–Но смотри не пей ничего, Эрнест, – прошептал на ухо Бирену еврейский банкир.

–Не пить? – не понял его Бирен. – Ты про что?

–Я сказал, что тебе ничего не следует пить. Вот и все. Исполни мою просьбу.

–Хорошо. Иди. Я следом.

Бирен приблизился к Анне, придворные и карлики расступились, уступив ему дорогу.

–Анхен, я должен удалиться. У меня важные дела. Так что прости меня.

–Но ты вернешься, Эрнест? – спросила императрица.

–Постараюсь, Анхен. Но Либман сказал, что у него важное дело. А ты его знаешь. Он зря беспокоить не станет.

–Хорошо иди. Но возвращайся. Я жду тебя.

Бирен удалился с куртага и по пути позвал за собой Пьетро Миру…..

***

–Отчего ты увел меня, Эрнест? – спросил Пьетро, когда лакеи затворили за ними двери.

–Либман позвал меня, и я хочу, чтобы и ты присутствовал при разговоре. Тем более что государыне ты сейчас не нужен. Там Кульковский и Лакоста стараются.

–А что случилось?

–Лицо у Либмана было серьезное. Что-то снова раскопал.

–Я наблюдал весь вечер за твоим врагом Карлом Левенвольде. Он как-то вел себя странно. Постоянно смотрел на тебя.

–Вот как? Не заметил этого, – проговорил Бирен. – Да и что за беда. Левенвольде завидует мне. Анна даже не посмотрела в его сторону.

В кабинете у графа Либман сразу спросил:

–Ты ничего не пил, Эрнест?

–Нет. Но меня мучит жажда. Но этот Квасник так и не дошел до меня. Его по пути перехватил обер-прокурор. И выпил мой малиновый квас. Назло мне выпил. Этот Маслов также меня ненавидит. Непонятно за что только. Я ему ни слова еще плохого не сказал. А он намеренно устроил этот спектакль с Квасником и говорил громко, чтобы я слышал.

–Вот как? – Лейба вытер платком пот со лба. – Тогда все хорошо.

–Хорошо? Я не сказал бы, что его слова были хорошие. Мне хотелось заехать ему в кулаком в лицо. Но я сдержался.

– Я не о том, говорю, Эрнест. Хорошо, что Маслов выпил твой квас!

– Что за загадки, Лейба? Вот и Петер какие-то странности заметил.

– Странности? – Либман посмотрел на Миру.

Пьетро все рассказал, что наблюдал на куртаге императрицы. Выслушав его, Либман сказал:

– Значит, я не зря забил тревогу и прибыл сюда! Все сходится.

– А что случилось? – спросил его Бирен. – Я пока ничего не понял. При чем здесь моя жажда? Почему я не могу выпить ничего?

– Здесь можешь. Петер, налей ему вина.

Мира схватил бутылку, откупорил её и наполнил хрустальный бокал с золотым императорским орлом. Бирен принял бокал и жадно выпил вино.

– Мне донесли из дома Левенвольде о том, что твой враг Карл, обер-шталмейстер высочайшего двора, только что вернувшийся из Европы, привез с собой таинственный и страшный яд. И жертвой этого яда должен стать ты, Эрнест.

– Не понял? Ты желаешь сказать, что в бокале с малиновым квасом был яд?

– Очевидно да. Но это мы скоро узнаем точно. Яд этот действует через три дня. И если Маслов умрет – то я прав. Левенвольде обеспокоен тем, что ты слишком сблизился с императрицей. И он решил от тебя избавиться.

– Тогда это стоит расследовать! Если он хотел мне дать яд, то я сего так не оставлю, – заговорил Бирен.

– А вот этого я не советую. Левенвольде известные отравители, но никогда их не могли поймать. И в этот раз мы ничего доказать не сможем. И действовать стоит не прямолинейно. Левенвольде стоит бить его же оружием.

– А как ты узнал про яд, Лейба? – спросил Бирен.

– Слуги в его доме продаются. Хотя слуги продаются в любом доме. Но одни дороже, иные дешевле. Я купил слугу Левенвольде дорого. Но не желаю о затраченной сумме. Хотя сегодня тебя спас не я, а само Провидение…

***

Год 1736, август, 10-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Вопрос о том кто станет герцогом Курляндии и Семигалии.

Анна Ивановна начала день с шутовской потехи. Шуты придворные Балакирев, Апраксин, Лакоста устроили шутовское побоище. Они вовлекли в сие и Голицына-Квасника и старого князя Волконского против воли последних.

Король самоедский Лакоста вскочил верхом на Апраксина и заорал что он рыцарь и паладин великий.

– Я готов сразиться с великанами и драконами, матушка! Вишь, какого я себе жеребца отхватил? С такими конем не проиграешь боя!

Анна засмеялась и спросила Лакосту:

– А где драконы твои с коми сражаться станешь?

– А вон Балакирев их на меня гонит!

Ванька Балакирев и вправду гнал на него Квасника и Волконского. Он раздавал тем пинки и приговаривал:

– А ну ату его! Ату! Мы славно поохотимся перед матушкой!

И началась «баталия»! Шуты колотили друг друга кулаками и Кваснику разбили нос. Придворные хохотали до слез.

Затем императрица приказала бой прекратить. И повернулась к своим фрейлинам:

– Девки! Распотешьте свою государыню песней звонкой!

Но песня у фрейлин не заладилась. Щербатова не могла попасть в такт и нарушала общую гармонию. Анна закатила ей пощечину.

– Пошла вон, дура! Все испортила! Вон с глаз моих! И ты, Юсупова, пошла прочь!

Юсупова быстро ушла. Буженинова подскочила к обескураженной княжне Щербатовой и хлопнула её по заду.

– Али не слыхала, что государыня повелела, дуреха? Поди вон! Расстроила матушку, сорока!

Щербатова побледнела от обиды. Она была готова броситься на Буженинову, но положение спас граф Бирен.

– Прошу вас, княжна, покиньте нас. Императрице не угодно вас видеть.

Этим он спас Щербатову и её отца. Затей фрейлина драку с любимицей императрицы, Анна не простила бы ей такого.

Щербатова ушла.

– Вишь, матушка, что за птица? – зло поговорила Буженинова. – Не таковских надобно при твоем дворе держать. Девок надобно помельче. Что на дуру Новокшенову походят. Он она образина старая, а надобно молодых.

Новокшенова, услыхав, что говорят про неё, сразу заговорила скороговорку императрицы, которую она, наконец, выучила:

– Собака лает, лягушка кричит, ямщиком свищет, кошкой мяучит, стрикодоном стрикодонит, а пузырем лопнет!

Но императрица заинтересовалась словами Буужениновой:

– Да где таких девок сыскать, куколка?

– Точно знаю, матушка, что в Переславле у дворян Прокудиных девки есть росту малого на нашу дуру Новокшенову похожие. И имена сим девкам Настасья да Анисья.

– Вот как? Остерман! – императрица позвала вице-канцлера. – Поручи кому-нибудь в Переславле тех девок сыскать и к моему двору представить! И чтобы не мешкая то исполнить!

Граф Остерман поклялся, что все будет сделано, как желает государыня…

***

Церемониймейстер громко ударил в пол посохом своим и доложил о приходе герцогини Мекленбургской с дочерью Анной Леопольдовной. Императрица специально так устроила. Она пожелала, чтобы юная принцесса отныне постоянно при дворе бывала.

Герцогиня Мекленбургская Екатерина Ивановна, родная сестра императрицы была мала ростом. Но телосложение она имела хорошее. Волосы и глаза её были черные, и выражение лица она имела нежное[20]. Хотя это именно её называли Дикая герцогиня за её жестокость к дворне и, особенно к крепостным актерам, собственного театра герцогини. Но таковы были нравы помещиков того времени.

Герцогиня привела с собой свою дочь принцессу Анну Леопольдовну, совсем еще юную девицу. Именно она должна была по указу государыни стать матерью нового императора. Принцесса Анна была скромна и тиха. Собой она не была красива (была слишком худа, что тогда не ценилось) и потому держалась серенькой мышкой.

–Скоро к нам приедет принц Антон Брауншвейгский, – императрица потрепала принцессу по щеке. – Ваш будущий супруг, дитя мое.

–Но я еще не видела его портрета, ваше величество, – тихо прошептала принцесса.

–Его не успели написать, дитя мое. Но скоро он будет здесь сам и потому портрет уже не понадобиться. Вы увидите своего жениха воочию.

–А красив ли он? – решилась спросить принцесса Анна.

–Это не важно, ваше высочество. У особ высоких, около престола обретающихся, есть обязательства. И потому красота здесь дело последнее. Меня молодой девкой такоже замуж отдали. И потому ты выйдешь замуж за принца Антона! Сие дело решенное. И несколько мною. Государственный консилиум думал про то не один день.

Герцогиня Екатерина Мекленбургская дернула дочь за руку. Она поняла, что Анна начинает сердиться. Тем более что она видела, куда смотрела императрица. В дальнем конце зала сияла новая звезда. Это была дочь Петра Великого принцесса Елизавета. Она была настоящая красавица со светлыми волосами, большими голубыми глазами, пухлыми губками и жемчужными зубами.

Анна ревновала свою власть и знала, что в гвардии поговаривают о том, что именно Елизавета должна наследовать трон.

– Посмотри, сестра, как развязно ведет себя эта девка солдатская, – тихо произнесла Анна, обращаясь к Елизавете. – Она скромницу из себя изображает. Одета просто, драгоценности на ней хуже, чем на моей последней фрейлине. И всем сие нравиться. Посмотри.

– Принцесса мила, сестрица. И ты не справедлива к ней.

– Я знаю эту породу. Какова мамаша, такова и дочка.

Доложили о приходе графини Бирен. На горбатой Биренше было великолепное платье, усыпанное драгоценностями. Куафер много потрудился над прической графини. Он открыл её единственное достоинство, красивую шею, ибо лицо Биренши было испорчено оспою.

Иностранные послы поняли, что с приходом Биренши прием начался, а потехи кончились. Императрица специально выжидала. Сегодня Бирен был тем ради кого все собрались. И дело касалось герцогства курляндского. Старый Фердинанд Кетлер умирал в Дрездене и корона Кетлеров останется вакантной.

Курляндия была по своему статусу герцогством вассально зависимым от Речи Посполитой. Но Россия помогла курфюсту саксонскому Августу III получить трон в Варшаве. И теперь трон герцогства Август передаст России. А императрица отдаст корону Бирену.

– Господа! – заговорила императрица. – Сегодня я желаю объявить всем, что намеренна выдвинуть любезного нам графа Эрнеста Иоганна Бирена, обер-камергера двора нашего, кандидатом на трон в Митаве ибо корона Кетлеров скоро станет вакантной. Я знаю рыцарство Курляндии, ибо сама долгое время была их герцогиней. Многие рыцари и до сих пор служат мне здесь в России. Я не сомневаюсь в их верности и потому желаю выказывать им свою приязнь и далее.

Посол Августа III граф Брюль произнес:

– Мой государь Август III подержит начинание великой государыни императрицы Всероссийской Анны и утвердит кандидатуру графа Бирена на ландтаге рыцарства Курляндии.

Посол Австрии барон Остейн смолчал. И Анна понимала почему. Австрияки мечтали посадить на трон своего кандидата, впрочем, как и пруссаки. Но Остерман сказал еще вчера, что с Австрией удастся договориться. Императору Карлу VI нужна была поддержка России в будущем. И не только из-за начавшейся войны с Турцией, которую они вели совместно. Карл VI не имел наследников мужского пола и потому готовился передать свой трон дочери Марии-Терезии. Для этого он подготовил «Прагматическую санкцию» и добивался признания сей санкции в Европе. Император знал, что после его смерти санкция все равно будет оспорена и потому союзники понадобятся.

Австрии было нужно, что бы принц Антон Бранушвейгский стал отцом русского императора. И они согласятся отдать корону Кетлеров Бирену, а значит России.

Граф Остерман не желал возвышения Бирена, но в этом случае был согласен отдать ему корону Курляндии. Пусть носит её и не мечтает о большем. Своей властью Андрей Иванович делиться ни с кем не собирался. Править империей за спиной государыни Анны и по-прежнему станет он.

Английский посол лорд Рондо, пришедший на прием вместе с супругой, был не сильно доволен решением императрицы. Король Британии планировал на трон герцогства принца Брауншвейг-Бевернского, ибо Ганноверская ветвь, что правила в Англии, была родственна этому дому.…

***

Лейба Либман говорил своему другу фон Штембергу:

– Если Бирен станет герцогом, то нам с тобой многое получиться осуществить в России.

– Но большое ли значение имеет корона Курляндии? Что она даст Бирену?

– Многое, друг мой. Быть любовником государыни и обер-камергером – одно, а быть владетельным сюзереном – иное. Пусть Курляндия мала, но Эрнест станет государем. А государь, хоть и малого княжества – это сила. И тогда мы иные проекты реализуем.

– Но получит ли он корону? Изберут ли его на ландтаге баронов и рыцарей Курляндии?

– Они сделают все, что пожелает императрица. Да и Эрнесту стоит послать в Митаву на выборы своих людей. Они своими шпагами поддержат его притязания на корону.

– Это рискованная игра, Лейба. Мы не политики, мы финансисты. Нам ли заниматься такими делами?

– Сейчас, друг мой, финансовые дела столь тесно переплелись с политическими, что иногда трудно отличить одно от другого. Подумай сам, шут Педрилло заработал за один день больше 100 тысяч и я еще ему заплатил свой проигрыш в 50 тысяч. Вот тебе и финансы. Здесь все переплелось и политика, и финансы, и шутовство…..

Глава 8

Кинжал сеньора Пьетро Мира.

1736 году русское командование наметило значительные цели в своей войне с Османской империей. Было решено взять Азов и Крым и делами сиими заставить султана дрожать перед русской силой.

В мае 1736 года днепровская армия фельдмаршала Бурхарда Христофора Миниха в 62 тысячи человек штурмом взяла укрепления Перекопа или ворота Ор-Капу. А уже 17 июня 1736 года Миних занял столицу Крымского ханства Бахчисарай.

Но из-за эпидемии фельдмаршал вынужден был оставить Крым и отвести свои победоносные войска в Украину. Только весной 1737 года военные действия должны были возобновиться.

А при дворе императрицы продолжался праздник, балы сменялись маскарадами и фейерверками, а маскарады балами. Но помимо вечного праздника продолжалась борьба за власть…

***

Год 1737, февраль, 17-го дня. Санкт-Петербург.

В покоях графа Бирена.

Эрнест Иоганн Бирен призвал к себе в покои музыканта и шута Пьетро Мира.

– Петер, я жду от тебя помощи, – сразу перешел к делу Бирен. – Ранее я сомневался в том, что мне стоит претендовать на герцогскую корону Курляндии. Но теперь я желаю её получить. Если хочешь, осуждай меня, но я желаю быть владетельным герцогом.

– Не могу осудить тебя за то, Эрнест. Хорошее желание. Этим ты укрепишь свои права.

– Так помоги мне стать герцогом, Петер!

– Но что я могу, Эрнест? Я только шут. Я не канцлер Российской империи и не король Речи Посполитой.

– Петер, чтобы помочь мне тебе и не нужно быть королем.

– И что я смогу для тебя сделать, Эрнест?

– Теперь мне нужны твой кинжал и твоя шпага. Ты готов к такой работе? – Бирен посмотрел на друга.

– Кинжал и шпага? Они к твоим услугам. Но что мне делать? Заколоть Левенвольде? Так он не примет моего вызова. Да и не дадут мне бросить перчатку обер-шталмейстеру двора её императорского величества.

– Карл Левенвольде затеял интригу. И скоро едет в Митаву. Отговорился тем, что он болен и императрица разрешила ему вернуться в Курляндию из Петербурга. На время, конечно. И большого ума не нужно, чтобы понять, зачем он едет. Ему нужна корона Курляндии и если он сам её не получит, то помешает в этом мне.

– Но кто может претендовать на корону, кроме тебя?

– Много кто. Например, принц Морис Саксонский. Родной брат Августа III курфюрста Саксонии и короля Речи Посполитой.

– Но Август поддерживает тебя. Разве нет?

– Август III – да. Но его братец долго жил во Франции и за ним стоит Версаль. И Левенвольде может испортить нам всю игру, если организует поддержку принцу. Потому ты отправишься тайно в Митаву. И там станешь следить за Карлом. И при случае воспользуешься кинжалом.

– Ты желаешь, чтобы я убил его? – спросил Пьетро и внимательно посмотрел на графа Эрнеста.

– Да, Петер. Но совсем не потому, что я кровожаден. Пойми, что или он меня, или я его. Третьего не дано.

– Это мне понятно. Но я пользуюсь оружием в честном бою.

– Петер, ты не совсем еще понял, что такое дуэли при дворе? Они не могут быть честными. Придворная борьба это клевета, обман, удары из-за угла. Так, по крайней мере мне говорит Либман.

– Когда ехать, Эрнест?

– Как только отправиться в Митаву Карл поедешь за ним спустя день. В дорогу тебе дадут тысячу рублей. Дабы свои деньги не тратил.

– Я готов ехать.

– Вот и отлично. Я знал, что ты мне не откажешь, Петер…..

***

Род Кетлеров правил в Курляндии долгий срок с 1562 года по 1737 год. И вот последний их представитель Фердинанд, имевший право на корону, приказал долго жить. Трон освободился и герцогству понадобился новый герцог. И его должны были избрать владетельные бароны Курляндии на заседании ландтага.

Принц Морис Саксонский перебрался из Версаля в Дрезден, оторвавшись от своих любовниц, и оттуда стал слать листовки в Митаву тамошним баронам. Он желал получить их голоса при выборах нового герцога. И Морис быстро добился популярности. Человек он был отчаянный, храбрый солдат, хороший командир на войне, мот и гуляка…

***

Год 1737, март, 1-го дня. Курляндия.

Митава. Коньюктуры.

Пьетро Мира прибыл в Митаву и сразу понял, что атмосфера здесь не сильно благоприятствует его другу графу Бирену. Бароны готовились к ландтагу. Ланд-гофмейстер Курляндии барон фон дер Ховен Бирена ненавидел и считал его проходимцем и авантюристом. Еще во времена, когда императрица Анна была герцогиней Курляндской, она часто просила Ховена пожаловать её камергеру Эрнесту Бирену дворянство. Но тот в резкой форме герцогине отказывал и говорил что Бирен позор её двора.

Про Бирена в Митаве рассказывали анекдоты и смеялись. Рыцари орали по кабакам, что не допустят сына конюха на трон Курляндии.

–За принца Мориса!

–Вот кто настоящий рыцарь, а не этот выскочка Бирен!

–Поднимем наши мечи за принца Мориса!

–Мечи потом, а сейчас поднимаем кубки с вином! За принца!

–За принца!

–За принца Мориса!

Но Мира понимал, что в кабаке это был лишь пьяный угар. Никуда большинство этих молодчиков воевать за Мориса не пойдет, и никакими мечами размахивать не станет. Было важно только за кого, они станут голосовать…

***

Пьетро прибыл в город под видом купца по фамилии Шпеер, торгующего шерстью и тканями. И гостинице «У черного рака» он снял недорогие комнаты, дабы не привлекать внимания.

– Вы многое здесь продадите, господин Шпеер, – высказал свою мысль хозяин гостиницы. – В городе много дворян. Такое бывает редко. А где дворяне – там деньги.

– Это хорошо. С тем я и ехал в Митаву. В моем обозе, что прибудет со дня на день, имеются отличные ткани. Да и не только ткани.

– На моем подворье для вашего товара найдется место, господин Шпеер. Так что ни за что не переживайте.

– А скажите мне, господин Бауэр, что говорят в Митаве? Кто станет вашим герцогом?

– Многие бароны хотят принца Мориса Саксонского. Но императрица России, наша бывшая герцогиня Анна, желает отдать корону Бирену. Тому самому, что был камергером при Анне еще, когда она была герцогиней.

– А кто такой этот Бирен? – спросил Мира-Шпеер нарочно.

– Полное ничтожество. Безродный искатель приключений. Любовник императрицы Анны. Такой только в дикой России мог сделать карьеру. А принц Морис – настоящий принц. Он станет хорошим государем. Но вот не пришлем ли к нам Анна свои войска? Тогда Морису ничего не светит. Наш сюзерен король Речи Посполитой и курфюрст Саксонии Август III не станет вмешиваться. Ведь это России он обязан своей короной.

– А что это у вас в руках, любезный господин Бауэр?

– Афишка, которые раздают на улицах.

Хозяин гостиницы протянул Мире листок. То взял и прочитал:

«Славное рыцарство Курляндии! Обращаюсь к вам я, принц Морис Саксонский. Я вижу, в каком бедственном положении оказалось герцогство при последних правителях. Страна лежит в запустении и разорении и люди жаждут справедливой власти.

Если славное рыцарство Курляндии окажет мне честь и изберет меня в герцоги, то я буду готов умереть за счастье Курляндии и её народа. Я стану править справедливо. И вы можете верить в готовность мою умереть, сражаясь за вас. Так сражайтесь за меня и вы. Становитесь же под мои знамена и вместе мы победим!»

– И много таких сейчас в Митаве листков?

– Достаточно, господин Шпеер. А вы-то сами против Мориса Саксонского?

– С чего вы взяли, господин Бауэр? Я торговец и мне по большому счету все равно кто станет герцогом, лишь бы торговле он покровительствовал…

***

Карл фон Левенвольде вернулся в Курляндию и сразу стал действовать. Он переговорил с некоторыми своими знакомыми рыцарями и баронами, и стал агитировать их идти против Бирена.

Барон Эрнест Отто Христофор фон дер Ховен, ланд-гофмейстер Курляндии принял фон Левенвольде в своем доме в Митаве.

– Я никогда не потреплю, чтобы Бирен, этот лошадник безродный, стал нашим герцогом. Сему не бывать! Это пощечина всему рыцарству!

– Я с тобой полностью согласен, Эрнест! – горячо заговорил Левенвольде. – И будь моя воля, Бирена уже не было бы в живых. Но он ускользнул от моей мести.

– Ты желал его убить?

– Отчего желал? Я и сейчас этого желаю, Эрнест. Но при нем эта хитрая лиса Либман. Этот еврей умен и изворотлив.

– А чего еще взять с еврея? Но скажи мне, Карл, Анна станет навязывать нам Бирена в герцоги? Так?

– Так, Эрнест.

– Но она обещала, что выборы будут независимыми. Это же нам говорил и король Август III, – вскричал фон дер Ховен.

– Не сильно верь в такие обещания. Монархи делают то, что им выгодно. Я здесь ничего поделать не мог. Хоть я и обер-шталмейтер двора российского, а мой брат обер-гофмаршал. Анна без Бирена и шагу скоро ступить не сможет.

– Это плохо, Карл.

Фон дер Ховен приказал слугам подать вино. И когда приказ был исполнен, велел им удалиться. Пришло время тайного разговора.

– Скажу тебе по правде, Эрнест, – начал фон Левенвольде. – Императрица Анна не столь здорова, какой желает казаться. Лейб-медики твердят, что она тяжело больна, и что проживет недолго.

– Сколько? – спросил фон дер Ховен?

– Три-пять лет, – ответил фон Левенвольде.

– Это много, Карл. За такой срок многое может случиться. А выборы герцога уже у нас на носу. Кому ты отдал бы корону Курляндии?

– Я бы взял её себе, но поскольку сие невозможно, то принцу Морису Саксонскому. Только бы не Бирену. Человек с такой фамилией станет нашим герцогом, и мы дворяне курляндские станем кланяться сыну конюха?

– Это и мне не дает покоя, Карл. Но что предпринять? Скажи? Посоветуй! Ты же приближенный русской императрицы.

– Нужно чтобы рыцарство наше единодушно против Бирена стало. Но скоро многих наших баронов подкупом соблазнят или запугают. В том не сомневайся, Эрнест.

– Думаешь многие наши дворяне пойдут на такое унижение? – возмутился фон дер Ховен.

– Я думать не хочу, а хочу действовать. И потому от тебя отправлюсь по имениям и замкам наших знатных баронов. С каждым стану говорить лично. И первый после тебя мой визит барону Розену в замок Раппин.

– Правильно, Карл. Розен влиятельная фигура. И заполучить его – заполучить многих. Но вот станет ли он с тобой говорить? Розены и Левенвольде не в дружбе.

– Станет. У меня есть к нему подход. Три дочери у барона в девках засиделись. Вот и посватаюсь к одной из них.

– Ты решил породниться с Розенами?

– Я не женат и могу жениться. Отчего нет? Я знатен, богат, с хорошим положением при дворе.

– Это умный шаг, Карл. Барон Розен имеет многих друзей. Привязав его к себе, ты сможешь многого добиться.

– И готов жениться на… Курляндии…, – загадочно произнес Левенвольде и откланялся….

***

Год 1737, март, 3-го дня. Курляндия.

Дом барона Кейзерлинга.

Пьетро Мира вскочил в седло и помчался к дому барона фон Кейзерлинга, бывшего в дружбе с Биреном, и занимавшего пост посланника польско-саксонского короля Августа III в Курляндии, и по совместительству тайного резидента русской императрицы.

Кейзерлинг уже ждал посланца из Петербурга и с радостью принял Пьетро Мира.

Барон был молодым человеком, среднего роста и худощавого сложения с удлиненным лицом и тонким носом с горбинкой.

– Прошу вас в мой дом, дорогой сеньор. Мне сообщили, что Бирен шлет ко мне своего друга.

– И я рад вас видеть, барон. Приятно познакомиться с таким вельможей.

– Некогда я был пажом герцогини Анны и даже одно время жил при дворе в Москве и Петербурге. Но затем вынужден был уехать в Курляндию и бросить придворную службу, сменив её на дипломатическую. Насколько я знаю, вы мастер шпаги и кинжала?

– Был ранее мастером, но давно не упражнялся. Теперь моя должность требует остроты языка, а не клинка. Я состою шутом при дворе императрицы, барон. Вам может быть не столь приятно принимать у себя шута?

– Я знаю, сеньор, о вашей должности. Но меня это совершенно не оскорбляет. Я хоть и барон, но не из богатых. И сам бы выбрал себе вашу должность. Тем более что до нас дошли слухи о вашем заработке. За один день, вы получили столько что мне не получить со всех моих имений за 40 лет.

– До вас дошли слухи об этом? – удивился Пьетро.

– Эти слухи ушли в Европу. Таких денег шуты нигде и никогда не зарабатывали. В этом могу поручиться. Вам многие германские имперские князья завидуют. Но здесь вас, сеньор, такие заработки не ждут. Здесь только опасная работа.

– Я готов её выполнять, барон. Обстановка, насколько я мог увидеть, здесь сложилась не в пользу Бирена.

– Да и фамилия у него неподходящая для короны герцога. Но с фамилией мы дело поправим. Я кое-что по этому поводу придумал.

– И что же? – поинтересовался Пьетро.

– Есть во Франции знатный герцогский род с фамилией Бирон. Вот и стоит нашему Бирену сменить одну букву в своей фамилии. Из Бирена стать Бироном. А герцог пусть нам пришлет подтверждение, что наши Бирен, не кто иной, как потомок побочной ветви знатного рода Биронов.

– Но это авантюра, барон. В это никто не поверит. Все знают в Курляндии родословную Бирена. Его мать была служанкой, а отец конюхом. Кого можно убедить в том, что это потомки знатнейшей семьи Европы?

– Курляндия не вся Европа, друг мой. Но это моя забота – дать Бирену новую фамилию. А вот справиться с Левенвольде – ваша забота.

– Это я понял. Но неужели Левенвольде осмелиться прямо выступить против императрицы Анны? Он обер-шталмейстер русского двора и подчиняется русской монархине.

– Он станет действовать осторожно, сеньор. Больше того! Уже действует. Он встречался с бароном фон дер Ховеном ланд-гофмейстером Курляндии. И теперь станет объезжать дома и замки курляндских баронов.

– Будет склонять их голосовать за принца Мориса Саксонского, догадался Мира.

– Верно. И первый его визит к барону Розену. Он уже в его замке Раппин. А Розен человек влиятельный.

– Он нам опасен? – спросил Пьетро.

– Очень опасен. Сам Розен терпеть Левенвольде не может. Давняя вражда между фамилиями. Но у Розена три дочери, и Левенвольде просил руки одной из них. Мог ли барон устоять? Он граф и влиятельное лицо при русском дворе.

– И Розен станет вербовать сторонников для принца Мориса, желая угодить зятю?

– Да.

– Но вы, барон, также не последний человек в Курляндии?

– Куда мне до барона Розена! Хотя и я уже начал вербовать сторонников Бирену. И кое-кто из баронов склоняются на нашу сторону. Это, во-первых, дворяне, чьи родственники служат при дворе в Петербурге. Эти пойдут за нами, ибо не захотят терять милости императрицы. Но есть одна загвоздка!

– И что это за загвоздка?

– Мы говорили о ней. Граф Карл фон Левенвольде. Он также большой человек при русском дворе и любовник государыни. Он конкурент Бирена. И если он станет склонять баронов за Мориса, то ему поверят. Мало ли как придворные коньюктуры изменятся. А вдруг завтра Карл снова в большой фавор войдет? Вдруг он Бирена потеснит из спальни императрицы? Бароны задумаются. И пойдут разговоры, что позиции Левенвольде в Петербурге сильнее.

– И что делать?

– Быстро избавиться от главного препятствия – убрать графа Карла фон Левенвольде с дороги.

– Когда это нужно сделать?

– Как можно быстрее. Вам, сеньор, стоит быстро ехать в замок Раппин и принять все меры к тому, чтобы Левенвольде перестал нам мешать!

– Я готов! – сказал Пьетро.

– Под какой личной вы прибыли в Митаву?

– Как торговец сукном, по имени Шпеер.

– Вас никто не опознает? Ведь при дворе вы личность известная.

– Не думаю. Здесь в Курляндии меня никто не знает. Да и внешность я изменил. Одеваюсь просто как купец средней руки. Не выделяюсь из массы торговцев.

– Хорошо. Но будьте осторожны. Я прикажу дать вам карету без гербов. Её никто не сможет опознать. И кучер там немой. Мой доверенный человек.

– Я готов отправиться немедленно, – Пьетро поднялся со своего места и потянулся.

Наконец-то к нему пришло настоящее дело. Он убьет фон Левенвольде, хотя еще не знает как…

***

Год 1737, март, 7-го дня. Курляндия.

Замок фон Розенов Раппин.

Левенвольде быстро освоился в замке Раппин. Как только старый барон узнал, что этот вельможа столь обласканный при дворе русской императрицы, желает жениться на одной из его дочерей, он стал сама любезность. Пора хоть кого-то из его троих девок пристроить. А тут такая партия.

– Это большая честь для меня, граф, что вы обратили внимание на мой дом. Для меня честь породниться со знатным родом фон Левенвольде, чьи предки дарились вместе с моими предками в Палестине в далёкие времена крестовых походов.

– И для меня честь породнится со знаменитым домом фон Розенов, барон.

– Мои дочери сейчас предстанут перед вами, граф. И каждая почтет за честь стать вашей женой.

В этом барон, пожалуй, слукавил. Ему пришлось даже прикрикнуть на своих девок, дабы те не ломались и оказали жениху удовольствие.

– Вы уже перестарки, – внушал отец дочерям. – И кому вы нужны? Женихи толпой не стоят в очереди перед моими воротами. А так одна выйдет за Левенвольде и уедет с ним в Петербург и всех с собой заберет. Глядишь, и остальным женихи сыщутся.

– Но, батюшка, – запротестовала Шарлота, – про Левенвольде рассказывают неприятные вещи.

– А про кого их не рассказывают? Только про меня, ибо сижу здесь как медведь в берлоге. И вы хотите всю жизнь так просидеть? То-то.

Когда девицы фон Розен предстали перед графом, тот сразу выбрал Шарлоту и сказал, что если будет на то воля барона и его дочери, то он готов жениться хоть завтра.

– Вот и отлично, граф. Я понимаю, что времени у вас мало. И затягивать не стоит.

– Вы подготовите все быстро?

– Да, вам не о чем беспокоиться. Бракосочетание пройдет в родовой часовне Розенов здесь в замке, как только будут подготовлены все необходимые документы о союзе между домами Розен и Левенвольде.

– Тогда я готов сейчас обсудить деловую сторону.

– Пройдемте в мой кабинет, граф.

Фон Розен был рад внезапному частью, ибо дела его семьи заметно пошатнулись. А Левенвольде богат.

Они сели в кресла в кабинете барона и Розен заговорил первым:

– Вы, наверное, уже знаете, что дела мои немного расстроены, граф?

Левенвольде посмотрел на собеседника и про себя усмехнулся.

«Расстроены? Да вы разорены, барон».

Но вслух он сказал:

– Знаю о ваших трудностях, барон.

– Мне нужны уже сейчас не менее десяти тысяч золотых. Вы сможете мне их дать?

– Я помогу вам поправить ваши дела как ваш зять. Вот два кошелька. В них вы найдете ровно 11 тысяч, – Левенвольде бросил на стол два больших туго набитых кожаных кошеля. – Я сделаю больше, барон. Я представлю вас императрице Анне, и вы получите хорошую должность при русском дворе.

– Отлично! – Розен загреб кошельки и спросил. – Какую должность?

– Например, должность обер-шталмейстера двора её императорского величества.

– Но должность обер-шталмейстера занимаете вы, граф!

– Но я рассчитываю скоро получить иную должность, и моя нынешняя станет вакантной. И вам она подойдет.

– Но кем рассчитываете стать вы?

– Я думаю получить должность обер-камергера. Это должность которую занимает ныне Бирен. Но скоро он лишиться её.

– Граф Бирен претендует на герцогскую корону Кетлеров.

– И вы как мой тесть поможете мне, дабы Бирен этой короны не получил.

– Вы хотите, граф, чтобы я использовал свои связи и влияние на курляндское дворянство?

– Именно так, барон. Мне нужны ваши связи в Курляндии и мне нужно чтобы не Бирен был избран герцогом. Пусть голоса дворянства пойдут принцу Морису Саксонскому. Он может временно поносить корону.

– Временно? Вы что-то задумали граф? Отчего временно?

– Я сам претендую на корону Кетлеров и рассчитываю впоследствии получить её.

– Вы, граф?

– И ваша дочь в будущем станет герцогиней…

***

Пьетро Мира остановился в миле от замка, в небольшой деревушке в придорожном ветхом трактире с громким названием «Звезда герцогини». Там он узнал от слуг, которые закупали в трактире провизию, что в Раппине готовиться бракосочетание Шарлоты фон Розен и господина графа Карла фон Левенвольде, который уже несколько дней гостит в замке у барона.

У Пьетро появилась надежна попасть в замок. Во время свадьбы, какой бы скромной она не была, в замок допустят многих людей. А его как торговца в первую очередь.

Хозяин трактира так и сказал Мира, что дамы из замка давно пообносились, а богатый жених даст им право купить много чего. В двух тюках, что дал ему Кейзерлинг были отличнее ткани, кружева, ленты, тесьма.

Пьетро решил пойти в замок тем же вечером. Его слуга, немой кучер, нес один тюк с образцами на себе. Мира быстро договорился в маршалком замка за небольшую взятку и был пропущен внутрь твердыни Розенов.

– Я лично проведу тебя, к нашим барышням, приятель, и доложу о твоем приходе. Они наверняка захотят посмотреть на твои ткани. Наши дамы этим не избалованы.

– Старый барон очень скуп? – поинтересовался Пьетро.

– Нет. Но денег у него нет и нет давно. И этот наш женишок пришелся кстати.

– Значит, у них есть теперь денежки?

– Жених за все заплатит.

– Он так богат?

– Что ты. Богат и еще как. Придворный самой русской императрицы.

Пьетро Мира оценил дочерей барона фон Розена. Шарлота была среди них настоящим бриллиантом среди булыжников. У Левенвольде губа не дура. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами с нежным лицом и пухлыми губками. Мире показалось, что она и её сестры совсем не дети одних родителей. Две оставшиеся девицы фон Розен были худыми и костлявыми, с тонкими лицами, узкими подбородками и впалыми щеками. Нежного румянца, который покрывал щечки Шарлоты у них не было, но зато они имели синие круги под глазами, что их не красили.

Мира попросил его провести именно к невесте. Он сослался на то, что жених будет щедр именно в отношении её. Маршалок согласился. Вскоре он уже стоял перед девушкой.

– Вы пришли продавать? – строго спросила она.

– Да, фройлен. У меня имеются…

– А мне плевать на то, что у вас есть. Идите к моим сестрам. Мне ничего не нужно.

– Но именно вы выходите замуж, фройлен. Разве нет?

– И что с того? Мне ничего не нужно. Я же сказала вам!

«А она, похоже, не желает соединять свою судьбу с Карлом Левенвольде, несмотря на то, что он богат и знатен. И этим можно воспользоваться».

– Чего вы стоите? Я все вам сказала!

– Фролен Шарлота, вы не хотите замуж? – Мира решил пойти в атаку.

Она строго посмотрела на торговца:

– А вам какое дело до этого? Кто вам позволил вмешиваться?! Вы многое себе позволяете, господин торговец!

– Не стоит вам так кричать, красавица. Нас могут услышать!

– Мне плевать на это! Я у себя в покоях вольна кричать!

– Я, может быть, тот, кто вам нужен, и это судьба послала меня к вам.

Девица сразу успокоилась:

– Что это значит? Что вы хотите сказать?

– Выслушайте меня, а потом гоните, фройлен. Я не простой торговец.

– Не торговец? А кто? – девушка заинтересовалась.

– Я тот, кто пришел за жизнью Карла фон Левенвольде.

– Вы убийца? – изумилась она, но испуга в её голосе не было. Она была только удивлена.

– Это слово мне не нравится. Я мастер шпаги и кинжала. Я не стану убивать из-за угла. Я нападаю честно.

– Вам мешает Левенвольде? Это правда? – она не обратила внимания на его слова о чести. – Он вам мешает? И вы пришли убить его?

– Да! – ответил Мира.

– Отлично! Тогда сама судьба посла мне вас, господин…

– Не стоит вам знать моего имени, фройлен Шарлота. Достаточно того, что наши с вами цели совпадают. Вы не желаете замуж, а я могу избавить вас…

– Нет, нет. Я не против самого замужества. Но я против Левенвольде. Его я ненавижу. И потому я желаю стать его женой, а затем вдовой. Поймите меня. В этом замке меня все равно продадут как овцу. Не Левенвольде, так кому-нибудь другому.

– Понял. Вы хотите стать его наследницей…

– И уехать с его деньгами во Францию. А Левенвольде пусть сдохнет. Пусть этот отравитель уйдет в иной мир. Ему уготовано место в аду. Я помогу вам. Но убивать его в честном бою нельзя.

– Почему?

– Тогда начнут разбираться. А мне этого не нужно, как и вам. Смерть его должна быть естественной.

– Но как такое устроить? Я не отравитель, фройлен, и в ядах мало что понимаю. Да и претит мне такое убийство.

Девушка бросилась к шкатулке на столе и достала оттуда тонкий испанский стилет.

– Вот! – произнесла она. – Я приготовила этот кинжал для Левенвольде. Но мои руки слабы и я сомневалась, что смогу нанести удар. А вы сможете. Следов такой кинжал почти не оставит. Главное убить его с одного удара.

Мира осмотрел клинок. Такие использовались в давние времена рыцарями, дабы добивать поверженных противников. Лезвие прочное и тонкое как игла. У него самого был подобный кинжал с тонким лезвием, но этот, что дала девица фон Розен был лучше.

– Итак? – спросила она. – Вы готовы?

– Готов.

– Вы, по-прежнему, не хотите ударить его сзади?

– Нет. Это исключено, фройлен.

– Вы сумеете убить его в честном поединке быстро?

– Сумею, – ответил Пьетро.

– Одним ударом? На его теле не будет больших видимых ран?

– Постараюсь сделать так, чтобы их не было.

– Наше бракосочетание назначено на завтра. И вечером мы с Левенвольде войдем в спальню. Там будете нас ждать вы….

***

Год 1737, март, 7-го дня. Курляндия.

Замок фон Розенов Раппин.

Стилет.

Пьетро ждал и его враг пришел. Левенвольде немного выпил вина и все время смеялся. Он предвкушал ночь любви с красавицей.

– Ты сегодня станешь женщиной, моя дорогая, – заявил он Шарлоте.

– Тогда я запру двери понадежнее.

– Я не возражаю. Нам никто не должен мешать. Ты настоящий лакомый кусочек, Шарлота.

Граф отстегнул портупею и отшвырнул шпагу, затем сбросил свой дорогой кафтан.

– Начинай снимать с себя свои тряпки, дорогая. А то я могу порвать их в пылу моей страсти.

– Вам не понадобиться рвать на мне платья, граф.

– Отчего так, графиня? – Левенвольде стал расстегивать серебряные пуговицы на своем камзоле.

– Вы, граф, как говорит молва, чрезвычайно осторожны?

– Осторожен? С чего мне быть с тобой осторожным? Тебе предстоит потерять девственность, Шарлота, а это немного больно.

– Я не про это, граф. Вы осторожны в отношении ловушек, которые ваши враги вам устраивают. Так ли это?

– Да. Мои враги никогда не могли меня застать врасплох. А с чего это вас интересует, графиня?

– Двери крепко заперты и нас никто здесь не услышит, граф, – с улыбкой произнесла она.

– И что с того? Вы ведь не враг, своему мужу, который подписал бумаги у вашего нотариуса и сделал вас богатой женщиной.

– Я бы хотела к утру стать вашей вдовой, граф. Это мое самое большое желание.

Левенвольде засмеялся. Его позабавили слова молодой графини.

– Вы убьете меня своей любовью?

– Нет, граф. Своей ненавистью.

С этими словами она отошла в сторону и из-за тяжелого балдахина, что закрывал высокое резное ложе, вышел Пьетро Мира.

Левенвольде подскочил как ошпаренный, увидев его:

– Кто это? Что за шутки?

Мира ответил ему по-русски, дабы девица не поняла его. Он уже основательно изучил язык.

– Это шутки шута, граф.

– Кто ты такой? – также по-русски спросил Левенвольде.

– Вам привет от графа Бирена, сударь.

– Что за игры? Это ты, Педрилло? Ты? Как ты попал сюда?

– Я последний кого вы ожидали здесь увидеть, граф? Подберите свою шпагу. Она вам понадобиться.

– Эй! Слуги! – закричал Левенвольде и схватил свой клинок.

– Вам не стоит орать! – ответила ему Шарлота. – Здесь нас никто не услышит. Вы сами этого хотели.

– Змея! Предательство!

– Нет. Это поединок.

Мира вытащил стилет. Левенвольде обнажил шпагу. Клинки скрестились. Преимущество было на троне графа. Клинок шпаги был гораздо длинее, но на стороне шута было фехтовальное искусство, которое тот оттачивал годами.

Пьетро отбил два выпада и ушел в сторону, сделав обманное движение. Он пропустил шпагу противника мимо себя и нанес удар. Стилет пронзил сердце графа. Левенвольде рухнул на пол.

– Готово! – произнес Мира. – Как я и говорил. Он труп. И прикончил я его в честном поединке. Так что это не убийство, фройлен Шарлота. И на его теле только одна малозаметная ранка.

– Тогда помогите мне усадить его тело в кресло.

Они вдвоем сделали это. Девушка внимательно смотрела рану на груди своего мертвого мужа и отметила:

– Крови нет. Стилет хорошее оружие. Ранка почти незаметна. Он умер ночью. Так я скажу утром.

– Но врачи обнаружат даже такую маленькую рану при тщательном осмотре, Шарлота!

– Нет. За это не беспокойтесь. Никто и ничего не увидит. Я знаю тайну рода фон Левенвольде! И эта тайна мне поможет.

– Тайну? – удивился Пьетро.

– Отец Карла фон Левенвольде умер от проказы. Его предки вывезли эту заразу из Палестины, где воевали когда-то. Они совершили там столько злодеяний, что бог наказал их разбойный род этой заразой. С тех пор многие Левенвольде болеют проказой после 35-40 лет. Я скажу, что наказание божие постигло и мужа моего Карла фон Левенвольде. А вы срочно уходите прочь. Но отдайте мне стилет. Там его кровь.

– Возьмите, – Пьетро отдал клинок.

– Прощайте! Вы спасли меня! И сделали меня богатой.

Мира поклонился даме и хотел уйти, но она задержала его:

– Погодите!

– Что?

– Идите ко мне! Есть еще кое что…

– И что же?

– Я хочу вас любить в его присутствии. Все же это моя первая брачная ночь. И я должна испытать эту боль сегодня и это блаженство в первый раз!

– Но…

– Идите! – властно приказал девушка и Пьетро более не колебался, хотя вид трупа врага его не вдохновлял. Но Шарлота была так красива…

***

На следующее утро граф Карл фон Левенвольде, курляндский дворянин, придворный русской царицы, обер-шталмейтер двора, полковник лейб-гвардии Измайловского полка был найден мертвым. И было объявлено, что умер вельможа от проказы, давнего проклятия рода фон Левенвольде.

Тело положили в дубовый гроб и погребли в родовой усыпальнице Розенов. Теперь у Бирена более не было конкурентов. В придворных кругах Петербурга началось передвижение персон. Граф Бирен мог теперь стать герцогом…

***

Год 1737, апрель, 10-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце.

В этот день Пьетро появился во дворце. Он нарядился в красный кафтан, желтый камзол с серебром, желтые штаны и полосатые чулки, положенные шутам кувыр коллегии. Вместо шпаги прихватил с собой свою скрипку.

Лакоста, король самоедский, встретил его вопросом:

– Чего так долго отсутствовал, Педрилло? Неужто болел?

– Может и болел, а твое какое дело? – грубо ответил Мира. – Не при твоем дворе я в шутах служу, твое величество король самоедский.

– Да, я могу из тебя и своего шута сделать, Адамка! Али не знаешь талантов моих? Денег то отгреб ты столько, что всем нам сирым шутам и не снилось. А затем своей службой и дорожить престал?

– Жуй пирог с грибами, твое величество, и держи язык за зубами, – сказал Балакирев Лакосте. – А то граф Бирен как герцогом станет, его тебе укоротит.

Пьетро внимательно посмотрел на Балакирева. Неужели что-то знает? Или просто так невпопад ляпнул? Но по глазам и по лицу шута определить ничего было нельзя.

– Господа, дураки! – из-за двери показалась рожа Апраксина. – Государыня вас примет. Чего здесь толчетесь?

И все они вошли в будуар императрицы.

Анна Ивановна была в этот ранний час в халате и в платке, которым повязала голову, словно простая мещанка. Она сидела в удобном кресле и рядом как всегда толклись арапчата, два карлика, шутихи Новокшенова и Буженинова, лейб-стригунья Юшкова обрезала ногти на ногах царицы.

Вокруг бегали собачки царицы и сидели на насестах попугаи, что оглашали будуар своими мерзкими криками.

Здесь же были офицеры гвардии, фрейлины, болтушки, некоторые придворные: князь Куракин, камергер Бестужев-Рюмин, обер-егермейтер двора Волынский и другие.

– А вот и наши дураки, матушка! – проговорил Апраксин. – Не хотели входить!

Анна посмотрела на шутов:

– С чего это? И Адамка с вами? Где был столь долго? Граф Бирен говорил нам, что ты болен?

– Да, матушка-государыня. Был не совсем здоров и не имел счастья усладить взора моей государыни.

– Ладно уж! И скрипку притащил? Сыграешь потом! Люблю твою скрипку. Как твоя жена? – спросила императрица.

– Придворная коза здорова, матушка.

– Вот как? А ты ей чай изменяешь, Педрилло? Мы слышали про то, как ты к Марии Дорио шастаешь. Али врут?

– Врут, матушка.

– Смотри мне. Не обижай моего капельмейстера. Для сеньора Франческо она дорога. Взгреет он тебя однажды. Хотя ты через заборы мастак лазить.

Все засмеялись шутке императрицы кроме одного. Анна увидела грустную рожу Балакирева и спросила:

– А ты чего, Ванька, не весел?

– А чего веселиться, матушка? Коли один глупость сморозил, то всем смешно? – ответил шут.

– Это я глупость сморозила? – мягко спросила царица. – В уме ли ты? Чего дерзости государыне молвишь? Али смел стал?

– Дак я дурак, матушка. А чего с дурака взять?

– Эх, Ванька! Мало тебя мой дядюшка дубиной учил! Али не знаешь, что я не хуже дядюшки могу взгреть?

Дралась Анна действительно лихо. И не дубинкой, а кулаками. И могла с ног даже мужика свалить.

– Твои ручки матушка на себе не раз пробовал, – ответил Балакирев.

– То-то. Смотри мне. Ты при дворе кем состоишь и за что жалование получаешь?

– В дураках состою, матушка. В дураках. И потому дураком быть должен. Во и говорю дурости разные. Но дурачусь я от ума избытка. Всем умным в дураках состоять приходиться.

– Эка завернул! – улыбнулась императрица.

Буженинова проворчала:

– Да не слушай его, матушка. Он дурак, что твоя Новокшенова, токмо на свой лад. Он виш, Адамке завидует. Тот шутовством сколь денег отгреб. А этот малости имеет и тем недоволен.

– Али мало тебе плачу, Ванька? – снова спросила Балакирева царица.

– Много тобою доволен матушка. Милостями твоими живу. И семейство мое тебя ежеденно благословляет. Но Буженинова твоя дурит, от нехватки ума, а я дурачусь от избытка онного. Так что не слушай её матушка. Дура она безмозглая. А я дурак по должности своей с мозгами.

– Вот не проживешь долго с мозгами своими, – ответила Буженинова. – Усекут тебе голову за язык твой.

– Дак разве я про долгую жизнь говорю? Я Бога прошу только, чтобы жизнь мою продлил на то время, как все долги мои выплачу. А после и уйти можно.

– Вот как? – императрица засмеялась. – И сколь долгов у тебя?

– Если бы господь и явил Балакиреву такую милость, матушка, – ответил за него Лакоста, – то Ванька Балакирев бы никогда не умер.

Императрица засмеялась.

– А знаешь матушка, что Балакирев едва в тайную канцелярию не угодил? – спросила императрицу Буженинова.

– К Ушакову? С чего это? – спросила Анна Буженинову.

– Дак путь он сам и расскажет тебе.

– А ну, Ванька? Чего там стряслось у тебя? – Анна посмотрела на Балакирева.

– Дак шел я по Невскому и увидел, как людишки из канцелярии тайной человечка тащили по слову и делу. Ну и спросил его, за что волокут то его? А мне ответили людишки, что мол противное слово против Бирена сказал.

– А ты чего? – голос Анны стал строгим. Настроение императрицы стало меняться.

– А чего я? Сказал, что зря он Бирена обругал. Пусть бы лучше меня ругал, и ничего ему бы за то не было. А он спросил меня кто я таков. Я ответил, что я царь Касимовский. Хотели и меня заграбастать, но кто-то узнал меня и имени твоего они убоялись.

– Права куколка, Ванька! Не помрешь ты своей смертью. Однажды и имя тебе мое не поможет. Ну да ладно. Где Педрилло?

– Я здесь, матушка-государыня.

– Сыграй мне на скрипице твоей. Желаю музыкой слух свой усладить.

И Мира стал играть….

***

Между тем в Курляндии несколько месяцев спустя прошли выборы нового герцога. Некие бароны заартачились, и говорить против Бирена стали. Тогда по приказу императрицы генерал русской службы фон Бисмарк, рижский губернатор, во главе регимента своего с пушками выступил к стенам Митавы, дабы непокорных устрашить. И стали большинство баронов за Бирена кричать.

Напрасно барон фон дер Ховен кричал до хрипоты пусть де в Курляндии будет губернатор российский, но не выскочка безродный в герцогах. Рыцари, пушек русских убоявшись, наперекор ему орали:

– Не хотим быть рабами русскими! Пусть будет граф Бирен! Он все же природный курляндец!

Так и выбрали в 1737 году от Рождества Христова Эрнеста Иоганна Бирена герцогом Курляндии и Семигалии. И называться он стал более благородно. Не Бирен, а Бирон. А сие уже была совсем иная фамилия. Она знатному герцогскому роду из Франции принадлежала.

Французский маршал герцог Бирон де Гонто был поставлен в известность, что у него родственник объявился, от одной из ветвей его рода, что давным давно от дерева основного откололась. Герцог посмеялся, и признавать родство отказался, но кому было нужно его согласие…

***

Владимир Андриенко

***

Далее роман: «Ледяная свадьба»

***

«Шут императрицы» состоит из романов:

«Дело государево».

«Ледяная свадьба».

«Халиф на час»

Примечания

1

В русской литературе он известен как Бирон. Но настоящая фамилия фаворита императрицы Анны была Бирен. Только с 1737 года он стал именоваться Бироном, после избрания его герцогом Курляндии и Семигалии.

2

Обер-камергер – высокий придворный чин, введенный в России в 1727 году.

3

Иван Алексеевич Долгорукий (1708-1739), фаворит императора Петра II.

4

Такое описание Анны Ивановны не выдумано мною как автором. Так императрицу в своих письмах описала леди Джейн Рондо супруга британского посла при дворе российском.

5

Лакоста был человек умный и ловкий, хорошо образованный: он говорил на шести европейских языках и превосходно знал Библию. Смешная, нескладная фигура и умение всем понравиться позволили ему стать шутом при дворе, где он получил имя Пётр Дорофеевич. Известно, что он помогал Петру Первому, которого называл «кумом», резать боярам полы кафтанов и стричь бороды.

6

Послух – соглядатай.

7

Дельное – настоящее, недельное – ненастоящее.

8

Дмитрий Михайлович Голицын – русский государственный деятель, сподвижник Петра I, действительный тайный советник, после смерти Петра I – член Верховного тайного совета. После смерти императора Петра II стал одним из лидеров Верховного тайного совета и вдохновителем первой попытки установления в России конституционной монархии.

9

Чепи – цепи.

10

Цесаревна Елизавета Петровна – дочь Петра I и будущая императрица в 1740-1761 годах.

11

Папсит – католик.

12

Гедиминовичи – потомки великого князя Гедимина, к роду которого принадлежали Голицыны. В отличие от Долгоруких – Рюриковичей.

13

Измайловский гвардейский полк – создан в царствование Анны Ивановны.

14

Мать Анны Ивановны была из рода Салтыковых.

15

Махаться – в XVIII веке в придворных кругах это слово обозначало то же самое, что сейчас обозначает слово «заниматься любовью». «Махателями» называли тогда любовников.

16

Генерал-фельдцейхмейстер* – воинское звание главного начальника артиллерии Российской империи.

17

Обер-шталмейстер – придворный чин 2-го класса, заведовал придворными конюшнями.

18

Обер-гофмаршал – придворный чин 2-го класса, заведовал дворцами и садами, занимался устройством приемов и организацией путешествий.

19

Король польский был сюзереном герцогства Курляндского. Герцоги состояли в вассальной зависимость от польского короля.

20

Описание герцогини составлено по воспоминания леди Джейн Рондо супруги британского пола в Санкт-Петербурге.

Content

Владимир Андриенко
Шут императрицы: Дело государево

Глава 1 Его светлость граф Бирен, музыкант Пьетро Мира и другие.

Глава 2 Конъюнктуры двора ея императорского величества.

Глава 3 Проделка шута.

Глава 4 Демидовское серебро.

Глава 5 Заговор против государыни

Глава 6 Пьетро Мира уделывает всех.

Глава 7 Перстень фон Левенвольде.

Глава 8 Кинжал сеньора Пьетро Мира.

Примечания