Владимир Андриенко

Шут императрицы: Ледяная свадьба

Глава 1

Враги светлейшего герцога Бирона.

В 1737 году война России с Турцией и Крымским ханством продолжалась. Фельдмаршал Миних с армией в 70 тысяч человек переправился через Днепр и двинулся к крепости Очаков. 2 июля Очаков пал и в нем Миних оставил русский гарнизон под командой генерала Штольфена. Тем временем вторая русская армия под командой фельдмаршала Ласси снова вошла в Крым. Но, несмотря на все победы русского оружия, кампания 1737 года окончилась ничем из-за больших людских потерь. Миних снова отступил. Армии отошли на винтер-квартиры…

***

Год 1737, декабрь, 17-го дня. Санкт-Петербург.

В покоях герцога Бирона.

Эрнест Иоганн Бирон, светлейший герцог Курляндский, двора русского обер-камергер, императрицы Анны Иоанновны фаворит, призвал к себе в покои шута придворной кувыр коллегии Пьетро Мира, более известного как Адамка Педрилло[1], и банкира митавского Лейбу Либмана, двора её императорского величества обер-гофкомиссара. Те явились незамедлительно. Бирон стал самой большой силой при дворе. Теперь с ним считались все.

На герцоге в этот день был кафтан сребристой парчи, голубая кавалерская лента через плечо, пышный седой парик. На камзоле и пряжках его башмаков сверкали драгоценные камни.

– Прошу садиться, господа! Есть у меня до каждого из вас дела неотложные. Ты, Лейба, недавно подарил мне целое состояние именуемое – гора Благодать, что на Урале находиться!

– То результат поездки моего протеже фон Штемберга по заводам Уральским. И состояние то будет только умножаться. Но деньги, получаемые с того предприятия, я советую тебе, Эрнест, как ранее делалось, в мой банк переводить.

– Пусть так и будет, Лейба. Но мне неотложно требуются 50 тысяч рублей, друг мой. Завтра доставишь требуемую сумму ко мне.

Бирон произнес это тоном, не терпящим возражений. Но не таков был митавский еврей, чтобы просто так расставаться с деньгами.

– К тебе, Эрнест? Но я всегда распоряжался твоими деньгами. Если есть платежи, то пришли своего кредитора ко мне. Так всегда делает твоя жена.

– Сейчас я должен заплатить сам, Лейба. В Петербург прибыли бароны из Курляндии. Это те, кто голосовал за меня. Они теперь мои подданные и я обещал им денежные раздачи. Я дал слово герцога.

– Но такая сумма! Эрнест!

– Лейба, мне нужны сии деньги! Кроме всего прочего, обещал я выделить средства на орган для лютеранской кирхи Петра и Павла, дабы могли единоверцы мои молиться, как им подобает.

– Но, если в моей кассе сейчас нет таких денег? Что прикажешь делать?

– Не ври, Лейба! Такие деньги у тебя есть. Ведь вы со Штембергом ограбили и Демидова, и Турчанинова, и Строганова на Урале. И Штемберг поехал туда с полномочиями от меня. И на него, и на тебя поступило три десятка жалоб о притеснении русских промышленников и заводчиков. И я им хода не дал.

– Хорошо, – сдался еврей. – Получишь требуемую сумму завтра. Но тебе следует умерить свои аппетиты, и аппетиты твоей жены, светлейшей герцогини Бенингны Бирон. Только вчера я оплатил её счет в 23 тысячи золотом! Её наряды слишком дорого обходятся государству.

– Говорить с Бенингной трудно, Лейба. Она мне надоела своими причитаниями по поводу того, что она теперь герцогиня и должна сменить весь гардероб и все драгоценности. Анна подарила ей третьего дня со своей шеи бриллиантовое ожерелье. Я заказал ей подвески, брошь и перстень. И ей все мало.

– Но такие траты, Эрнест! Это возмутительно. Я финансист, а не волшебник! Деньги надобно зарабатывать. А ты и императрица неумеренны в тратах!

– Не ворчи. Ты ведь получил все, что от меня просил. Твои протеже командуют в России промышленностью и горным делом. Ты наложил руку на сибирские меха. Это не дает прибыли?

– Дает! Но за сие я вам плачу и плачу щедро. Недавний маскарад во дворце обошелся в 67 тысяч рублей и деньги на него нашел я. На жалование конному лейб-регименту 10 тысяч также нашел я.

– Хорошо. Императрица помнит о твоих услугах. Я же, со своей стороны, стану следовать твоим советам, Лейба.

– Ты часто говорил это! Но никогда не выполнял. И Петер вчера приходил ко мне за деньгами, – Либман посмотрел на Мира. – Он положил свои сто тысяч в мой банк и деньги его уже работают. Они вложены в выгодное коммерческое предприятие в Австрии. Но ему нужно 14 тысяч рублей для певички Дорио. Они с сеньором Франческо Арайя соревнуются в дороговизне подарков для этой гулящей девки. И меня сие возмущает.

– Петер? – спросил Бирон с улыбкой Пьетро. – Ты все еще раб сеньориты Дорио?

Мира развел руками. После того как Пьетро выполнил приказ Бирона по устранению Левенвольде, дружеские отношения между укрепились.

– Последние несколько месяцев, и ты Эрнест, и ты Петер, перестали мне помогать. Вы занимаетесь собой. Эрнест лошадьми. Петер сеньоритой Дорио и скандалами с сеньором Арайя. Про сие ходит уже множество анекдотов и императрица немало довольна ими. Смех при нашем дворе – это хорошо. Здесь спорить нечего. Но вы оба забыли, что у вас есть враги!

– Левенвольде мертв, благодаря Петеру, а Остерман присмирел, – самодовольно заявил Бирон. – Миних далеко от Петербурга воюет с турками. Какие у меня могут быть враги? Все придворные у меня в кулаке! Принц Брауншвейгский ловит каждое мое слово. Принцесса Анна Леопольдовна кланяется мне до земли!

– Остерман еще силен и своих попыток свергнуть тебя не оставит, – Либман поднял вверх указательный палец.

– Но Остерман болен, и скоро умрет! – проговорил Мира. – Дошло до того, что его на заседание кабинета возят на коляске.

– Прикидывается. Этот Остерман хитрая бестия. Он всех нас еще переживет. Да и Миниха следует опасаться. Этот фельдмаршал честолюбие имеет огромное.

– Но он далеко от столицы, – возразил Бирон.

– Но его люди здесь. Так что тебе, Эрнест, и далее следует укреплять свое положение в России. Твой трон в Курляндии пока еще шаток. И для укрепления оного следует тебе кое-что сделать.

– И что же?

– А не женить ли твоего старшего сына Петра на Анне Леопольдовне? – предложил банкир. – Ты провозгласишь его наследником короны Курляндии. Мы проведем сие решение через ландтаг, и можно предложить сей прожект императрице.

Бирон посмотрел на банкира. Уж не тронулся ли тот умом? Пьетро Мира был согласен с герцогом. Принцесса Анна Леопольдовна была, по велению императрицы, той кто будет носить во черве своем будущего наследника короны Романовых. А если Петр Бирон станет её мужем, то и отцом императора России.

– Но здесь находиться будущий муж Анны Леопольдовны принц Антон Брауншвейгский! Ты забыл?

– Ничего я не забыл, – ответил Бирону Лейба. – Но принц Антон всего лишь жених. Он не муж! И его можно отправить обратно в Вену, откуда он приехал.

– И как сие сделать? Посол Австрии сразу взбелениться. Барон Остейн и так постоянно докучает мне вопросом, когда же свадьба принцессы и принца?

– Все можно переменить, Эрнест. Сие Остерман это бракосочетание устроить желает.

– Лейба! Ты зарвался! – остановил банкира герцог. – Императрица того не поддержит! К тому же мой старший сын Петр на пять лет младше принцессы! Анна желает наследника и чем скорее тем лучше! Потому скоро будет свадьба принца Брауншвейгского и принцессы Анны.

– Значит, ты и пробовать не станешь? – строго спросил банкир.

– Не стану. Этот прожект неосуществим, Лейба. Да и зачем нам этот брак? И так я первый человек в империи. Все что я скажу, Анна сделает.

– Но Анна не долговечна, Эрнест! Медики предрекают ей скорую смерть. Она болеет! И сколько еще протянет? Год? Два? Пусть три! А потом? Что будет с тобой и с нами, если к власти придет Елизавета?

– Но Анна назначила наследницей принцессу Анну Леопольдовну!

– Хорошо, а если власть возьмет Миних и станет за спиной Анны Леопольдовны?

– Да что ты все каркаешь как ворон! – возмутился Бирен. – Сколько можно!

***

Если бы герцог Бирен знал, что все, что предсказал и предположил Либман в скором времени сбудется, он бы отнесся к его словам с большей серьезностью. Но нам не дано видеть будущее…

***

Бирон поправил кружева на своих манжетах и произнес:

– Я думаю о будущем, Лейба. Хоть тебе так и не кажется. В кабинет императрицы я порекомендую своего человека.

– Кого же? – поинтересовался Либман.

– Волынского!

– Обер-егермейтера? Это глупо, Эрнест. Волынского продвигать не стоит. Этот человек хитер и своекорыстен. И тем более он вор. И ворует прямолинейно, совсем не так как иные придворные. Разбойник, а не вельможа. Варвар!

– Но он мне предан, Лейба. А что до того, что он вор, так что из того? В России все воры по большому счету! И с ворами иногда дела вести проще! И его я пошлю на переговоры с турками. Пусть покажет себя.

– Как знаешь, Эрнест. Я предупредил тебя.

– Волынский ненавидит Остермана и то мне на руку. А к тебе, Петер, у меня новое поручение. Императрица желает купить ряд драгоценностей в Европе. И тебе это поручение будет дано.

– Готов его исполнить. Тем более что многие русской царице драгоценные камни с удовольствием продадут. Платит она исправно и даёт хорошую цену.

– Тогда вот тебе опись того, что желает иметь императрица. И начинай действовать. Государыня желает иметь сии камни у себя как можно скорее…

***

Когда Пьетро Мира и Лейба Либман вышли от Бирона, банкир заговорил с шутом:

– Петер, вы умный человек.

– Всегда думал, что это так. Только не стоит учить меня, банкир, с кем и когда мне спать. Не думаете же вы, что я откажусь от Дорио и стану жить с придворной козой?

– Я не о том, говорю, Петер. Бирон думает, что тучи над его головой рассеялись. Но сие не так. Он слеп, и эта слепота его погубит. И я рассчитываю на вас.

– В чем?

– Нужно не допускать Волынского в кабинет-министры.

– Но Эрнест ему верит, Либман. И с чего вы взяли, что я стану действовать по вашей указке? Вы финансист. Вот и занимайтесь финансами. А что до Волынского то я с Эрнестом согласен. Он груб и порывист. Идет напролом. Он вор. И это сочетание Бирону выгодно.

После этого Пьетро развернулся и ушел от еврея. Говорить с Либманом и слушает его доводы он не захотел.

Либман покачал головой и произнес тихо:

–Самое опасное отнимать у человека его заблуждения до того как он понял, что они заблуждения. Значит, я могу умыть руки и пусть себе Волынский становиться кабинет-министром. Ох, и пожалеет же Бирон, что покровительствовал ему. Этот вельможа ещё покажет зубы.

***

Год 1737, декабрь, 17-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце. У статуи Нарцисса.

Пьетро Мира после разговора с Либманом отправился на сторону императрицы. Там как раз собирались шуты, и кувыр коллегия начинала свою работу, помогая вертеться державным колесам империи. И сеньор Пьетро был немаловажным винтиком в тех колесах.

Но по пути он вдруг увидел силуэт сеньоры Дорио в углу за статуей обнаженного Нарциса. И была она там явно не одна. Кровь прилила к вискам шута, и его рука потянулась инстинктивно к тому месту, где обычно была его шпага. Но ладонь схватила пустоту. Клинка при нем не было.

– Шпага при дворе веешь лишняя, – услышал он знакомый голос за своей спиной.

Мира резко обернулся и рядом увидел шута Кульковского.

– Сеньора Дорио дарит не только тебя своими ласками, – нагло ухмыльнулся шут.

– А ты все суешь свой нос в чужие дела? – спросил его Пьетро.

– Я много куда сую свой нос. Но денег мне за то достаточно не платят. Так что ежели интерес к моей особе имеешь, то я готов выслушать предложения твоего хозяина.

– Хозяина?

– Бирона.

Кульковский удалился. Он сделал свое предложение и был готов работать на Бирона. За соответствующую плату конечно. Но Мира сейчас не мог думать о нем и интригах придворных, его интересовала донна Мария.

Пьетро постарался стать незаметным и приблизился к статуе Нарциса. Дорио и незнакомый мужчина просто разговаривали.

«Кто это с ней? Кафтан дорогой. И это точно не Франсиско Арайя. Похож на вельможу. А сама встреча не напоминает свидание любовников, – отметил про себя Пьетро. – Она слушает его почтительно. А он даже за руку её не взял. Но вот кто он? Лица не разглядеть. Вот бы услышать, про что они говорят».

Но подойти ближе он не мог. Тем более что Дорио и незнакомец быстро разошлись. И Пьетро так и не смог разглядеть, кто это был. Незнакомец быстро удалился.

– Сеньор? – по-итальянски спросила его певица, побледнев. – Это вы? Здесь?

– Прогуливался и увидел вас.

– Что это значит? Вы за мной следите, Пьетро?

– Нет. Я увидел вас здесь совершенно случайно. Но отчего вы столь встревожены, сеньора Мария? И кто сей франт в малиновом кафтане, что был с вами рядом?

– Вы его не узнали?

– Нет, – честно признался Пьетро. – А должен был узнать? Он персона значительная?

– Я не советую вам лезть в чужие дела.

– Но однажды я влез в них и тем помог нашей государыне и моему другу Бирону.

– Дурак, – прошипела Дорио. – Какой же ты дурак, Пьетро. Ты меня донимаешь своей ревностью, не менее чем Арайя. И ты постоянно лезешь не в свое дело.

– И тогда я поехал из ревности вслед за тобой в дом офицерика и там раскрыл заговор. Уж не заговор ли новый затеяла сеньора? – с усмешкой спросил шут.

– Какой заговор? Не произноси этих слов! Я певица, а не заговорщица. И многие персоны знатные на своих домашних концертах желают слышать мой голос. Вот этот только что назвал его божественным.

– А ваше тело, несравненная донна Мария?

– Что мое тело? – не поняла Мария.

– Ваше тело он божественным не назвал? Оно, я уверен, не уступит ни в чем вашему голосу.

– Он говорил лишь о моем голосе, сеньор! И ваш намек просто оскорбителен.

– Мария, не стоит играть. Вы не на сцене! И я вас немного изучил.

– Уж, не хотите ли вы меня оскорбить, сеньор?

– Нет, я живу надеждой на новую встречу с вами.

– Сегодня? – сразу спросила она.

– Нет. Сегодня у меня поручение от Бирона. Стоит связаться со своими агентами и дать им поручения в Италии и Франции.

– Ты стал государственным человеком?

– Речь идет о покупке целой партии бриллиантов для императрицы. …

***

Незнакомец в малиновом кафтане наблюдал за Дорио и за Пьетро. Это был Жан де ла Суда, доверенное лицо обер-егермейтера Артемия Волынского. Он прекрасно знал, кто такой шут Педрилло и кто за ним стоит. К нему подошел Иоганн Эйхлер, секретарь кабинета министров, и тихо спросил де ла Суда:

– Получилось?

– Певичка будет нашей при случае, Иоганн. Она имеет на сего шута большое влияние. И этот верный прихвостень Бирона крепко сидит у неё на крючке.

– Для нашего дела сие хорошо. Мира все больше и больше входит в фавор у Бирона, – потер руки Эйхлер.

– Но он не слишком болтлив, Иоганн. Хоть Мира и шут, а язык когда надобно держит за зубами.

– Но в постели чего не сболтнешь такой любовнице как Мария Дорио. Кстати, Мира только что вышел от самого Бирона. Как я ненавижу этого курляндского выскочку, Жан. Если бы ты знал, как я желаю его уничтожить. И дай срок, мы ему еще подставим ножку….

***

Год 1738, февраль, 10-го дня. Немиров.

Переговоры, которые вел Волынский.

Артемий Петрович Волынский, аристократ древнего рода, родственник самой царицы по линии Салтыковых, понял, что пробил его час. Если он поручение правительства выполнит, то быть ему в кабинет-министрах. Быть в фаворе великом у государыни и тогда благодаря сему, станет он свои прожекты великие в жизнь воплощать.

Сейчас напротив него сидел реис-эфенди[2] Блистательной Порты. Сразу видно, что сей чиновник султанский был большим хитрецом, и обойти такого будет не просто.

– Так что желает получить русская царица? – спросил он через драгомана[3].

– Мы стоим только за те земли, что уже покорены нашими войсками, почтенный, – ответил Волынский.

– Пусть, высокочтимый эфенди, скажет конкретнее, что нужно русской царице?

– Это крепости Азов, Очаков, Кинбурн! В них размещены ныне гарнизоны российские. И нам надобно дабы великий падишах признал то в документе государственном.

–И это все чего требует русская царица? – спросил реис-эфенди.

–Нет. Еще мы хотим, чтобы укрепления Перекопа в Крыму были срыты. И сие не для выгоды своей требуем, но токмо для того, чтобы границы государства Российского уберечь! И нам надобно право для русских кораблей свободного плавания по Черному морю вплоть до пролива Босфор.

–Но это много, почтенный. Вы ведь еще не победили все армии солнцеликого султана. Отчего же такие требования? Вы после свободного плавания по Черному морю потребуете и свободного прохода через проливы и выйдете в море Средиземное. Этого мой султан не допустит. Умерьте свои требования, почтенный. Или снова на следующий год загремят пушки.

–Вы Россию пушками не пугайте. Наша держава и сама вам пушками ответить может.

Реис-эфенди усмехнулся. Он был спокоен этот дипломат и в отличие от Волынского умел держать себя в руках.

– Значит, мы приехали сюда в Немиров напрасно, почтенный и ваша царица мира не получит. Но сегодня был тяжелый день и мы устали. Не лучше ли перенести нашу беседу на завтра?

– Перенесем. Утро вечера мудренее как говорят у нас на Руси.

Волынский сразу же отправился не к себе, а к дому, где размещался посол Австрии барон Остейн.

– Что сие значит, барон? – без приветствия налетел на Остейна Волынский. – Вы за спиною у России договариваетесь с турками?

– Что это за тон? – вскипел Остейн. – Я посол императора Карла VI!

– Ваши армии только проигрывали баталии в сей войне, барон. А россияне показали себя достойно. Так хоть ведите себя за переговорным столом, так как подобает союзнику, а не врагу!

– Ваш тон враждебен! Вы смеете оскорблять моего императора? Но племянник Карла VI принц Брауншвейгский скоро станет отцом русского императора. Задумайтесь о том. Сие не послужит к вашей пользе, господин Волынский.

–А вы про мою пользу поменее думайте, барон. Россия крепко станет на Море Черном! В том порукой мое слово! И пакости ваши, вам не помогут! Наши солдаты взяли Ор-Капу, они взяли Бахчисарай!

– Но в Крыму вам не бывать! Крым был и останется татарским! – закричал Остейн.

– То вам в Вене выгодно! Но сие идет в разрез с интересами России!

– А вы кем возомнили себя, господин Волынский? Я доложу о вашем возмутительно поведении графу Остерману! И советую вам от вашего упрямства отказаться. Все рано, по-вашему, не будет!

– А сие мы еще увидим! Я и без вас стану переговоры продолжать. Зачем нам Вена? Мы со Стамбулом и без Вены договоримся!

– Это возмутительное самоуправство и предательство интересов своего союзника! – закричал барон Остейн. – И за это вы ответите….

***

Остейн понял, что Волынский представляет интересы тех придворных группировок при русском дворе, которым на политику и конъюктуры Остермана плевать. И потому он пошел на единственно возможный в такой ситуации шаг – на срыв переговоров вообще! И переговоры были сорваны. Война продолжалась, и в 1738 году снова будет литься кровь, и снова будут требоваться деньги на войну.

В Вене Остейна приняли крайне недружелюбно. Больной император Карл VI думал только о том, что будет после его смерти. Удастся ли его дочери Марии-Терезии удержаться на троне Габсбургов и сохранить империю?

Остейн же привез новую войну и новые склоки. В Петербург был срочно отправлен новый посланник маркиз Ботта со строгим приказом поторопиться с бракосочетанием принца Антона Брауншвейгского с принцессой Анной Леопольдовной…

***

Год 1738, март, 10-го дня. Санкт-Петербург.

Посланник Австрии и Бирон.

Маркиз Ботта сразу, после того как его представили императрице, нанес визит свой первый к герцогу Бирону. А сей визит, показывал, с кем Австрия считается при дворе русском. Звезда Бирона тогда сияла слишком высоко.

Маркиз был роста невысокого, лет средних, с фигурой плотной. Он одевался изысканно, как и было принято при дворе венском, но без показной роскоши. На нем синего бархата кафтан с отделкой серебряной, голубой камзол, пышный седой парик.

Он поклонился Бирону и произнес:

– Рад поздравить вашу светлость с избранием вас в герцоги Курляндии и Семигалии! Никогда до сих пор корона Кетлеров не венчала столь достойной головы.

– Спасибо на добром слове, маркиз. И я рад принимать столь образованного и утонченного вельможу у себя.

– Мой император Карл VI знает о разногласиях, что были между вами и бароном Остейном и весьма сожалеет о них.

– Ну что вы, маркиз, никаких разногласий у меня с бароном Остейном не было. Это скорее у вице-канцлера Остермана были с ним разногласия по поводу ведения боевых действий с турками. И императрица всероссийская Анна Ивановна была весьма позицией Вены недовольна.

– Я прибыл исправить все досадные недоразумения между нашими государствами.

– Кстати, через несколько дней назначен прием военных у императрицы. И будет вырабатываться план военной кампании на следующий год. Война ведь продолжается, маркиз.

– Это так, ваша светлость. И Австрия будет вести эту войну совместно с Россией. Но мой император желал бы узнать, как скоро состоится бракосочетание принца Брауншвейгского и принцессы Анна Леопольдовны Мекленбургской?

– Вы желаете заручиться моей поддержкой, барон?

– Да, ваша светлость. И мой император не забудет сей услуги.

– Но инициатором сего брака выступил вице-канцлер граф Остерман. И сии планы были одобрены императрицей. Я в сии дела не лез, барон. Я даже подданства Российского до сих пор не имею, хоть и занимаю при дворе пост обер-камергера двора её императорского величества.

– Но влияние вашей светлости на императрицу всем известно.

– Вы преувеличиваете мое значение, барон.

– Герцог, вы большая фигура не только при российском дворе, но в политике европейкой. И я бы хотел убедиться, что вы друг Австрии.

– Я могу вам обещать, что не стану противиться браку принца Баруншвейгского и принцессы Анны Леопольдовны. Хотя хочу вам сказать, что совсем недавно мне предлагали устроить принцессе иной союз, не с вашим принцем.

Маркиз Ботта побледнел. Если это так, то все планы императора могли провалиться и его карьере дипломата придет конец.

– Вот как, ваша светлость? – проговорил Ботта. – И кто же предложил вам новый союз?

– Про это я говорить не стану, маркиз. Но скажу, что я сей союз отверг, и потому принц Брауншвейгский по-прежнему жених принцессы Анны. И думаю, что все так и останется. И будет свадьба и две ветви древних родов соединятся…

***

Год 1738, март, 19-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Императрица не была рада видеть своих фельдмаршалов. Они мало, что сделали для победы за год последний, но казна государственная уже изрядно «трещала» от той войны и в народе росло недовольство. Особенно это касалось Малороссии, где на винтер-квартирах стояли полки армии российской.

Но Миних и Ласси явились в столицу, дабы утвердить планы кампании и снова требовать денег и подкреплений.

Анна посмотрела на Бирона и кивнула ему. «Говори, герцог». Тот взял слово.

– Государыня наша недовольна вами, господа. И особенно вами господин Миних! Что вы сделали за эти два года войны? Наши армии захватывали неприятельские земли, но затем снова их отдавали.

– Но я обескровил турок! – вскричал Миних. – Я освободил тысячи русских от позорного татарского плена! Я взял крепость Очаков! А фельдмаршал Ласси опустошил в прошедшем году Крым. И вы смете мне говорить, что я ничего не сделал? Да что вы вообще смыслите в войне?

– Погоди кричать, Бурхард Христофорыч! – сказала царица. – Не на базаре чай за рыбу торгуешься. Перед лицом государыни стоишь! И герцог Бирон все верно сказал. Где мне денег для тебя взять? Подумал про сие? А мира нет! Турки не дают нам мира на наших условиях. Вот у Волынского спросите. Он только после переговоров вернулся из Немирова!

Все замолчали, и в кабинете установилась тишина. Перечить Анне никто не посмел.

– И потому нам в сем годе уже надобно весной снова войну учинять, – продолжила императрица. – А денег нет! И потому слушайте мое слово, фельдмаршалы! Ты, Миних станешь наносить удары по армии визиря и заставишь его склонить перед тобой голову. А ты, Ласси, снова возьмешь Крым! Больше иных слов у меня для вас нет! И ни на какие подкрепления не рассчитывайте! Воевать теми силами, что есть у вас! Тебе Миних уже удалось более 30 тысяч солдат в землю уложить! Так?

– Особенности войны в тех краях, матушка-государыня…, – начал оправдываться Миних.

Но императрица грубо прервала его:

– Я мать отчества своего! И солдаты те дети мои. А ты их жизни не ценишь. Я про твои слова слыхала. Мол, в России людей, что песку и чего их жалеть? Так?!

Миних склонил голову. Он понял, кто донес на него. Принц Людвиг Гессенский. Проклятый лизоблюд и бездарный генерал.

– Потому в сем году жду от тебя побед громких. Днепровская армия твоя! С ней и станешь мне победы добывать! А ты, Ласси, возьмешь Донскую армию.

– Но, матушка-государыня, есть у меня просьба до тебя…

– Никаких просьб, – оборвала Анна Миниха. – Побеждай! Или опалу на тебя наложу! А пока, иди с глаз моих! Прочь!

Миних поклонился царице, метнул ненавидящий взгляд на Бирона и вышел.

Императрица отыскала глазами Волынского.

– Артемий Петрович! Много хорошего про тебя любезный нам герцог Бирон рассказывал и потому жалую я тебя. Подписала я вчера указ о назначении тебя нашим кабинет-министром! Служи нам верно и будь беспощаден к врагам престола нашего. Измену сыскивай и с корнем выдирай!

Волынский пал на колени:

– Матушка, всемилостивая государыня! Всю кровь свою за тебя отдам!

– Встань, Артемий Петрович, не для чего сейчас полы полами кафтана своего подметать. Мне дела надобны, а не слова! Про то помни! Про меня гадостные анекдоты по столице ползут! Мол, про народ свой не думаю! А кто думает? Лизка? Она змея подколодная козни продолжает строить. С любовниками развлекается, словно девка солдатская. Впрочем, такая она и есть. И место ей в доме публичном, а не троне государства Российского! Завтра на заседании кабинета я сама стану присутствовать! Надобно корень изменный выдрать, да так чтобы побегов более не пускал!

***

После этого императрица удалилась к себе, дабы отдохнуть и успокоиться в обществе своих шутов и шутих.

Буженинова как увидела царицу сразу к ней подошла и за руку взяла:

– Али снова обидели тебя, матушка?

– Обидели, куколка! Ничего сделать не могут. Только дай и дай всем! Мало они от меня милостей имели?

– Дак, я те сколь разговорила, гони всех в шею!

– Всех-то нельзя, куколка. А кто за державой смотреть станет? Россия-то страна огромная. А верных слуг дабы управлять ей нет. Вот беда так беда.

К ним подошла карлица Новокшенова, и, услышав последние слова царицы, заверещала:

– Беда, беда, беда. Матушку нашу разобители-и-и-и-и!

– Замолкни! – дала ей подзатыльник Буженинова.

От сего обращения Новокшенова заголосила еще больше:

– Беда! Беда!

– Не трогай дуру, куколка, в ушах звенит от гомону её. Где Ванька Балакирев?

– Дак он матушка бит был.

– Кем это?

– Дак твоим гофмаршалом.

– Рейнгольдом фон Левенвольде?

– Им. Балакирев пузырек с чернилами на платье евоной полюбовницы Наташки Лопухиной вылил. А тот осерчал, и палкой его отходил.

– А Лакоста где? Отчего не вижу короля самоедского?

– Его шут твой Мишка Голицын отлупил. Вот потеха-то была, когда дрались они. Жаль, ты не видала того, матушка.

– Квасник? Отлупил? За что? – удивилась царица.

Она знала Квасника как самого несчастного и забитого их своих шутов.

–За дело вестимо! Я его про сие попросила. Задирает меня сироту несчастную. Я и сказала Кваснику. Чего смотришь как девицу забижают? Дай в морду Лакосте. Тот и дал!

– За тебя, стало быть, стал, куколка? Тогда прощаю ему побои Лакосты, – улыбнулась Анна.

– А про женишка для меня подумала ли, матушка? Сколь ожидаю милости твоей.

– Не до того сейчас, куколка. Погоди малость. Забот то у меня державных сколь? Ведаешь ли? А что нового при дворе моем болтают?

– Камергер твой Юсупов женился, матушка.

– Женился? – Анна любила сплетни, это отвлекало её от забот. – Да на ком? Ведь девок подле него столь много было.

– На ком, того я и не ведаю, матушка! Но девку за себя взял статную. Её Юшкова видала. Но при дворе сия девица не бывала еще.

– Дак пущай приходит! Посмотрим! А ты где видала то сию девку? – спросила Анна лейб-стригунью Юшкову.

– Да намедни, матушка. В санях она с Юсуповым каталась. Я то у слуг и расспросила юсуповских кто сие такая. Они и ответили, что женка, мол, барина нашего.

– Женился таки греховодник старый, – императрица хлопнула в ладоши. – Вот уже и не чаяла, что женится. А он женился.

Анна снова обратилась к Бужениновой. По лицу карлицы видела, что не все еще та выложила.

– А чего еще болтают?

– Да не все матушка счастье любовное имеют.

– Кто это «не все», куколка? Не томи государыню свою. Сказывай.

– А вот Куракины отказали жениху дочери, капитану гвардии полка Измайловского Давыдову. Не отдали за него девку. Помурыжили его и отослали от дома. Во как! – выпалила Буженинова новость.

– Куракины? А что за девка у них? – спросила царица.

– Марией кличут. Красавица и гордая больно.

– Гордая? – улыбнулась императрица. – За капитана полка Измайловского идти не желает? Чем плох им капитан сей?

– Капитан де роду незнатного, – доложила Буженинова. – Да и чин его не высок. Так де князь Куракин заявил.

– А про то Куракин не подумал, что полк Измайловский, гвардейский, моя личная охрана? И капитан того полка слуга мой верный! Того Куракину мало? Срочно узнать, где сей капитан!

Через десять минут дежурный гвардейский офицер доложил, что капитан гвардии Давыдов в настоящее время в карауле в дворцовом саду.

– Срочно его с караула снять и в церквушку Спаса пошли. Там пусть ожидает своего счастья. Он жениться желает? Так я помогу ему. На то я и государыня, чтобы о пользе своих подданных думать! А ты, Бестужев, срочно в дом Куракина. И ежели девка сей час не будет в церкви Спаса в наряде подвенечном, то завтра он будет сидеть в подвале у Ушакова в Тайной канцелярии! Так и скажи борову старому!

Дежурный камергер Бестужев бросился выполнять приказание императрицы. Свадьбу капитану Давыдову она устроила….

****

Сам капитан Давыдов был на седьмом небе от счастья. Не зря друзья посоветовали ему не убиваться по девке Куракинской, а идти в кувыр коллегию и там свои дела решать.

Поручик Рославлев тогда сказал ему:

– Иди к шутам. Они твою беду в миг избудут!

– Но шуты за просто так ничего не сделают. Где денег взять? Именишко мое разорено совсем. Мужики в бегах.

– Деньги, оно конечно, дело в сем предприятии не лишнее, но с умом можно и без того все обладить.

– Скажи как? – попросил Рославлева Давыдов.

– Есть при государыне в чине лейб-подъедалы Авдотья Буженинова. Она сама страсть как замуж желает. И тебе не откажет. Ты обижен семейством невесты своей за бедностию. Иди к ней и пожалуйся. Она поможет.

– Но как попасть мне к Бужениновой? Она во дворце живет и не всякого примет.

– Имеется у меня один ход к ней. Я тебе помогу в том.

И Давыдов излил душу Бужениновой, та обещала помочь и помогла. Шуты быстро решали все проблемы при веселом дворе Анны Иоанновны….

***

На следующий день императрица отыскала князя Куракина среди своих придворных. Тот, увидев взгляд императрицы, обомлел. Все знали, что означает взор сей.

– Князь! – поманила его Анна. – Подойди-ка!

Куракин приблизился и низко поклонился.

– Тебя поздравить можно. Так говорю? Дочку, говорят, замуж отдал?

– Все верно, ваше величество. Капитан гвардии полка измайловского мой дом осчастливил. И вчера молодые уже и под венец пошли.

– Рад ли зятю такому? – спросила Анна. – Али не доволен чем?

Куракин знал, на что намекнула императрица и, боясь гнева монаршего, заявил угодливо:

– Рад, матушка! Премного благодарен судьбе, за счастье сие. Про лучшего мужа для дочери я и мечтать не мог.

– Молодец, князь. Хвалю. А жених-то небогат?

– Не богат, матушка. Дак что с того? Он ведь в твоей охране служит и оттого великим доверием облечен.

– Жалую жениху 10 тысяч рублев серебром! Пусть никто не попрекнет его бедностию…

Глава 2

Пьетро Мира принимает вызов.

Год 1738, март, 20-го дня. Санкт-Петербург.

На заседании кабинета министров.

На заседании кабинета министров в тот день присутствовали вице-канцлер империи граф Андрей Иванович Остерман, кабинет-министр князь Алексей Михайлович Черкасский, новоиспеченный кабинет-министр Артемий Петрович Волынский, кабинет-секретарь Иоганн Эйхлер.

Первый вопрос был крайне важным. Что делать с цесаревной Елизаветой?

Остерман высказался первым:

– Цесаревна поведения легкого и уже без разбору любовников принимает. Ранее она гвардейских офицеров жаловала. А нынче? И мужиками простыми не брезгует. Появился при ней некто Алешка Розум, бывший певчий из хора церковного, мужика простого малороссийского сын. С ним цесаревна на глазах у дворни сожительствует!

– Но верные ли то сведения? – спросил тучный князь Черкасский.

– Вернее некуда. Про сие я пять доносов имею. Да и говорят все про то. Не сильно то цесаревна свои привязанности любовные скрывает. Кровь в ней так и кипит. В монастырь бы надобно девку заточить. Пусть там до скончания веку своего грехи замаливает. Сие требование государыни всемилостивой императрицы нашей.

– Повеления государыни императрицы закон для нас, – начал свою речь новый кабинет-министр Волынский. – Но боюсь, что если мы поступим так, как того желает вице-канцлер, то нового заговора нам не избежать.

– Заговора? – не понял Волынского Остерман.

– В гвардейских казармах нынче неспокойно. И пока сие неспокойствие выражено токмо в разговорах застольных. Но завтра все может измениться, ежели мы цесаревну в монастырь заточим. Того допускать нельзя во имя спокойствия империи.

– И я согласен в том с Артемием Петровичем, – поддержал Волынского князь Черкасский. – То дело большое и хлопотное. Сейчас Россия войну с османами ведет, и заточать Елизавету в монастырь нельзя.

В этот момент двери распахнулись, и вошла в сопровождении герцога Бирона сама императрица.

– Стало быть, противитесь воле моей? – с порога спросила она, услышав слова Черкасского. – А скажи мне, князь, кто правит империей?

Все присутствующие поднялись.

– Вы, ваше императорское величество! – ответил Черкасский.

– Стало быть, все-таки я? Тогда снова ответь, князь, а для чего ты моего приказа исполнить не желаешь? Лизка девка распутная и про то всем ведомо! И пусть свои грехи замаливает в монастыре.

– Ваше величество, – вмешался Волынский. – Могу я высказать мнение свое?

– Говори! Чай для того я и пришла, чтобы вас послушать, – ответила Анна и уселась на стул, пододвинутый ей Бироном. – И садитесь. Чего столбеете?

Все сели. Только герцог продолжал стоял позади царицы. Да еще Иоганн Эйхлер жался к дверям.

– Ваше величество, – начал Волынский, – особенности России, коие начало берут от дворцового переворота князя Меньшикова, таковы, что бунты гвардейские к смене монархов приводят. Для того чтобы возбудить такой бунт, не надобен долгий период подготовки. Он может возникнуть стихийно. Елизавету в войсках любят как дочь Петра Великого и ежели её в монастырь заточить, то сие воспримут как сигнал к бунту!

– Кто воспримет? – спросила царица.

– Солдаты и офицеры полков Преображенского, Семновского, а также конного регимента. И сейчас они вполне верны вашему величеству, но при известии о насилии над дочерью Петра может случиться бунт.

– Стало быть, ты желаешь сказать, Волынский, что они за Лизку станут, а не за меня?

– Да, ваше величество, – смело проговорил Волынский. – Такое может случиться.

Анна была возмущена заявлением, и неизвестно чем бы сей день для Волынского кончился, если бы не герцог Бирон.

– А я согласен с Артемием Петровичем! – произнес Бирон. – В России все обстоит именно так, как он сказал. Вспомните древний Рим, господа! Я читал недавно про то, как гвардейцы тамошние, что именовались преторианцами, своих императоров свергали. И русская гвардия мне сиих преторианцев напоминает.

– Верно, ваша светлость. Именно так все и обстоит, – сказал Волынский.

– И заявления Артемия Петровича, есть заявление не хитрого лизоблюда, но верноподданного, о славе и долгом царствовании нашей государыни пекущегося! За сие, ваше величество, награждать надобно, а не ругать кабинет-министра.

Императрица после этих слов Бирона смягчилась.

– Тем более что господин Волынский много для удовольствия вашего потрудился, – продолжил Бирон.

– Чего ты там сделал, Артемий Петрович? – уже милостиво спросила царица.

– Зная о пристрастии государыни к охоте, приказал я как обер-егермейстер вашего величества в лесах под Нижним Новгородом облавы на оленей и лосей устроить.

– И что? – спросила Анна, глаза которой загорелись охотничьим азартом.

– Тех оленей и лосей числом 40 везут в Петербург! – громко сообщил Волынский.

– Вот за сие хвалю! – вскричала Анна. – Знаешь, Артемий Петрович, чем свою царицу потешить. Люблю охоту, хоть и баба я, а не мужик. Наш секретарь академический Данило Шумахер Дианою меня назвал. А Диана в Греции была богиней, что охоту весьма возлюбила, как я грешная. Ладно, прощу и на этот раз Лизку. Пусть при дворе моем бывает чаще! Эрнест! Передай ей то через гонца. Сегодня же её на куртаре своем видеть желаю!

– Будет исполнено, ваше величество, – важно склонил голову герцог Курляндский.

– А теперь, что о войне скажете, господа министры? – спросила Анна.

– Обстановка для нас складывается крайне неудачно, ваше величество, – сказал Волынский. – Войска Австрии терпят поражения от турок в Сербии. Миних ничего пока там не достиг. Да и Шведы на нас меч точат. Войной грозят!

– Войной? – царица посмотрела на Волынского.

– И флот короля Швеции может быстро оказаться у фортов Кронштадта.

– Шведы войны с нами не начнут! – уверенно заявил граф Остерман. – И нам сейчас следует помощь императору Австрии оказать войсками. Ибо австрийцев бьют турки.

– И поделом! – произнесла Анна. – Их император Кард VI много раз нас предавал! Пусть сам узнает, что сие такое!

– Того нельзя, государыня! – возразил Остерман. – Ибо ежели австрияков разгромят, то император Кард VI на мировую с османами пойдет! И пойдут они на мир без нас! За нашей спиной австрияки с турками договорятся. Посему нужно австриякам в той битве помочь!

– Снова им русских солдат слать? Ох, жалею я, что твоих советов тогда слушалась, Андрей Иванович! Сколь уже на полях тех солдат сгнило? И могил своих они не имеют. За то ли я в войну сию вмешивалась?

– Я дипломат, а не полководец, государыня. Про сие с Миниха следует спрашивать. Он обещал только победы и говорил, какой он полков водитель гениальный. Но где гений его?

– Миних еще ответит за дела свои. Пока пусть побеждает! Он мне победы обещал!

– Но что скажет государыня на просьбу Австрии? – спросил Остерман.

– Приодеться оказать австриякам помощь! Но ежели они снова нам пакости строить будут, не прощу им того! Чай Россия держава в Европах не последняя. А за Швецией следи, Андрей Иванович! Дабы нам, какой пакости не подкинула.

– В Стокгольме наш посол Бестужев-Рюмин, матушка государыня.

– Ладно, на том обсуждение сего вопроса окончим. Что там у вас далее? – императрица посмотрела на Остермана.

– Более ничего, государыня, – ответил тот.

Но слово взял новый кабинет министр Волынский:

– Я имею еще что сказать, ваше величество.

– Что у тебя? – Анна посмотрела на Волынского.

– У меня с собой проекты некие и я бы хотел с ними господ министров и государыню ознакомить.

– Говори, Артемий Петрович! – дала позволение Анна.

– Сие проект об народном образовании, матушка. У нас люди во тьме пребывают, не так как в Европе просвещенной. И мыслю я некие начинания об исправлении образования учинить с одобрения вседержавнешей государыни.

– И что ты предлагаешь? Гимназия при университете Петербургском работает исправно. Молодых студентов, коие талантами от природы отмечены, мы за границу послали. Шляхетский корпус кадетский при нас основан в столице для подготовки офицеров для армии.

– Сие все верно, ваше величество. Но малые слои населения нашего просвещением охвачены. Школы надобны для мастеровых и в деревнях также крестьянских детей учить надобно.

– Крестьян? – удивился Остерман. – А на что их учить, господин Волынский? Они в рабстве у бар своих пребывают. Зачем учить их? Вы спросите у помещика – нужны ли ему образованные крестьяне?

– Просвещение должно войти в толщу народную, и тем Россия из мрака вырвется в число держав просвещенных!

– Сии проекты не ко времени Артемий Петрович, – осадила Волынского Анна. – Денег у государства на войну нет. А ты со школами для мастеровых и крестьян.…

***

Год 1738, апрель, 2-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира и Мария Дорио.

Пьетро положил голову на колени Марии, и она стала гладить его волосы. Они говорили на родном им итальянском языке.

– Ты все еще любишь меня? – спросила она.

– А разве это не заметно, Мария? Я твой раб и я у твоих ног. Ты словно заколдовала меня.

– Вокруг столько женщин, Пьетро! И ты уже не первый год привязан к моей юбке.

– Но разве только я, Мария?

– Ты про сеньора Франческо Арайя? Ну, сколько можно ревновать меня к нему. Ты сам знаешь, что я завишу от него. Он придворный капельмейстер. Или ты желаешь, чтобы я также как и ты стала шутихой императрицы?

– Но разве связаны постель Арайя и должность певицы?

– Одно без другого невозможно. Арайя любимец государыни. Он кого желает того и выгонит из своей капеллы! А певицу он себе и другую найдет! Это только, кажется, что я незаменима. Арайя может меня заменить и выписать из Италии новую певицу!

– Мария…

– Не стоит продолжать, Пьетро! Я знаю, что ты мне скажешь! Что ты богат и сможешь меня обеспечить. Так?

– Смогу! Я смогу тебя достойно обеспечить. Или я тебе этого не доказал?

– Но я певица, а не кукла, и не шлюха, сеньор Мира! Я должна радовать публику своим голосом. Сцена для меня все. Да и как быстро я тебе надоем в качестве домашней любовницы, Пьетро?

– Мария…

– Не стоит, сеньор Мира! – она положила ладонь на его губы. – Не стоит! И ты и Арайя любите во мне певицу. И без ореола певицы я быстро вам наскучу. Сам Арайя уже не испытывает ко мне чувств как к женщине. Но когда я пою, он все еще любит меня и желает меня как женщину. И с тобой происходит нечто подобное.

Пьетро задумался. А вдруг она права? Ведь её искусство в действительности завораживало его и в моменты, когда ей аплодировал весь двор императрицы, он желал её больше всего. А если, она станет жить у него постоянно? Если она перестанет петь? Что будет?

– А если нам уехать из России, Мария? У меня есть средства, и мы можем уехать в Данию, или Голландию, или во Францию, или вернуться в Италию.

– Уехать из России? – она посмотрела на него. – И ты готов уехать? Ты готов бросить Бирона?

– А почему нет, Мария? Но согласишься ли ты ехать со мной?

– Нет, Пьетро! Я не соглашусь! И не проси меня объяснить почему. Я еще не разобралась в себе.

– Мария! Ты по-прежнему играешь со мной? Скажи, ты хоть немного любишь меня?

– Пьетро! Что такое любовь? Ты смог бы мне это объяснить? И кто смог бы? Скажи, твой Бирон любит императрицу?

– Не знаю по поводу любви. Но он к ней привык и они давно вместе. Да и она императрица. А разве можно разлюбить императрицу? Императрица это власть и сила при дворе. Императрица дала ему титул герцога. Без её поддержки он бы не получил Курляндии никогда.…

– А тогда что такое любовь для тебя? Любовь ко мне?

– Это невозможно объяснить, Мария. Я хочу слышать твой голос и вдыхать запах твоих волос.

– Это снова только слова. Сегодня ты хочешь вдыхать запах моих волос, а завтра волос иной женщины. Но что такое любовь?

В этот момент в окно спальни влетел булыжник с мостовой. Вместе с ним в комнату ворвались многочисленные осколки цветного стекла.

– Что это? – Мира вскочил на ноги и бросился к окну. – Кто смеет?!

– Пьетро! – закричала Мария. – Будь осторожен!

– О, черт! Там полно людей.

– Это Арайя! Он нанял разбойников!

– Разбойников? – Пьетро посмотрел на Дорио.

– Он желает тебе отомстить. Тебе нужно уходить!

Двери дома затрещали под мощными ударами. С улицы послышались крики и ругань.

В этот момент Пьтеро увидел из окна своего врага. Сам сеньор Арайя собственной персоной.

– Он здесь, Мария. Это Арайя! И с ним человек 10 или 15. Они мой дом окружили и хотят меня схватить. И бежать некуда. Наверняка с той стороны ждет нас засада. Но тебя они не тронут. Ему нужен я.

– Он прикажет тебя убить! – вскрикнула Мария Дорио.

– Не думаю. Он приготовил для меня то, что хуже смерти. Палки и плети.

С улицы послышались новые крики. Какая-то третья сторона вмешалась в распри Мира и Арайя….

***

Год 1738, апрель, 2-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира, Мария Дорио и сеньор Франческо Арайя.

Франческо Арайя придворный капельмейстер императрицы Анны Ивановны, наконец, сумел выследить свою любовницу. Слуги доложили ему, что она сейчас в спальне шута Педрилло в его доме.

– Вот как? Она как последняя шлюха бегает домой к шуту? Что же, устроим хорошую шутку. Императрица любит такие. Иван! – Арайя позвал своего камердинера. – Ты уже сговорился с теми людишками?

– С разбойниками, барин? – Иван кивнул головой. – Уже сговорился. Все сполнил как было велено. Такие люди, что мать родную зарежут за золото.

– Иди сей час за ними и скажи, что золото будет! Вот тебе для начала 20 рублей. Но скажи, что как все сделают, будет втрое против сей суммы. Пусть срочно идут к тому дому, где Мира живет!

– А чего делать то нам с ними?

– Дом захватить.

– А полиция? Всё можно по-тихому сделать, барин! Пристукнем его…

– Нет! В доме его захватить. Его и её! А полиции не бойтесь! Я за все в ответе! Я капельмейстер императрицы и от любой полиции вас прикрою. Меня при дворе ценят!

– Как прикажешь, барин!

– Но девку, не трогать! Она нужна мне. Любимая певица государыни! А шута отколотите палками, но не до смерти! Мне не нужна его жизнь. Мне нужно чтобы его отколотили на глазах у других.

– Все сделаем, барин!

– А я стану смотреть как, вы сеньора Миру отхаживаете дубинами. Пусть познает, что такое Россия со всех сторон. Он любитель анекдоты новые придумывать. Так пусть станет героем анекдота, над коим весь двор потешаться станет.

Дом шута быстро окружили, да так что мышь и та не проскочит. Сеньор Франческо также прибыл на место и наблюдал, как его люди готовились к «штурму». Теперь то Мира от него не ускользнет.

– По моему сигналу начинайте! И смотри, Иван!

– Все будет, как ты сказал, барин.

– Не дайте ему за шпагу взяться. Он матер с ней управляться.

– Мы его дубинами отходим. Не до шпажонки будет.

Иван кивнул разбойникам, и те приготовились. Затем он поднял с мостовой булыжник и запустил в окно дома сеньора Пьетро Мира…

***

Но возле дома шута Педрилло оказались еще и другие люди. Это были Балакирев, Лакоста и Кульковский, товарищи сеньора Пьетро по шутовскому цеху. Они не сильно жаловали Педрилло после того как он заработал своей шуткой большие деньги. А зависть – плохое чувство. Оно совсем дружбе не способствует. Но сейчас дело так повернулось, что они на строну Пьетро стали.

– Братцы! – вскричал Балакирев. – Гляньте на это? Осада дома Адамки нашего началась.

– И, правда, – проговорил Кульковский. – И я даже догадываюсь, чья это «армия» наступает. О! Сеньор Франческо! – шут заметил капельмейстера. – Вы, что здесь устроили? Небольшая война на улицах столицы?

– А вам какое дело? – грубо отрезал Арайя.

– Дак мы в шутовской кувыр коллегии состоим, сеньор, – ответил за него Балакирев. – И оттого нам до всякого шутовства дело есть.

– Здесь вам не балаган! И потому проваливайте отсюда! – Арайя указал шутам на дорогу.

– А ежели мы не провалим? – спросил, кривляясь, Балакирев. – Али прогонишь нас?

– Иван! Убери этих шутов с мох глаз.

– Чего? – Балакирев стал засучивать рукава своего камзола.

– Убери его, Иван! Прочь! – Франческо Арайя указал на Балакирева.

Иван кивнул троим громилам, и те надвинулись на шутов.

– Только не покалечьте никого! – предупредил Арайя. – Только прогоните и дайте каждому по пять ударов по заду. Чтобы помнили кто такой придворный капельмейстер. Они к ударам по этому месту люди привычные!

Но шуты были людьми не робкого десятка. Балакирев сразу в драку кинулся. Он ударом кулака под дых свалил с ног первого громилу. Тот охнуть даже не успел, как рухнул на землю.

– Шуты и не токмо к ударам по заду люди привычные, господин капельмейстер! – закричал Балакирев.

Кульковский обнажил свою бутафорскую саблю, которая была не заточена, но могла наносить ощутимые удары словно дубина. Клинком он отбил направленную на него дубину. И сам стал дубасить разбойника по голове и плечам.

Лакоста сбил с ног еще одного громилу и ударом кулака раскровянил лежащему лицо. Затем он подскочил к Арайя и схватил того за ворот кафтана.

– Ты с кем тягаться задумал? – прошептал он ему на ухо.

– Эй! – Иван вступился за капельмейстера. – А ну барина отпусти!

В руке у Ивана блеснул нож с широким лезвием. Лакоста отшвырнул от себя сеньора Франческо, и тот кубарем покатился по мостовой. Там его остановил Балакирев и для порядка ударил его два раза палкой по заду.

– Я думаю, что зад господина капельмейстера, также может привыкнуть к палкам. Это Россия!

Лакоста тем временем также достал нож. Это была его старая и добрая испанская наваха. Пользоваться ей Лакоста умел как никто иной. И русский разбойник не знал с кем он связался.

Вскоре Иван уже лежал на мостовой. Он был мертв. Атака на дом придворного шута была отбита…

***

Год 1738, апрель, 3го дня. Санкт-Петербург.

При дворе. Шутовство.

На следующий день события о «баталии» у дома Пьетро Мира стали обсуждаться при дворе. Императрица посмеялась проделкам шутов своих и отменно каждого наградила за смелость. Сеньору Франческо Арайя, дабы не обжался на шутов, послала от себя, шкатулку малахитовую с камнями драгоценными и своим портретом и пять тысяч рублей серебром.

Затем Анна по обыкновению своему своих болтушек слушала. Они ей все новости и сплетни пересказывали. Где кто подрался, где кто кому изменил, и где в каких семействах скандалы были. Императрица была большая любительница сплетен разных.

– А еще, матушка, – проговорила «болтушка» фрейлина Решетова, – на днях в городе твоем белую ворону видали! Все другие черные, а та белая. И генерал-полицмейстер распорядился ту ворону поймать!

– Поймали? – спросила императрица Решетову.

– Его холопы ворону ту поймали. И в дом к генералу доставили.

– Так пусть нынче же гонца до генерал-полицмейстера снарядят! Ту ворону я сама видеть желаю! Эй, там!

Приказ императрицы тут же бросились исполнять, и государственный фельд-курьер отправился в дом, где ворона белая содержалась.

– Да что ворона, матушка! – Буженинова оттолкнула от императрицы Решетову. – Вот я слыхала, что в городке Сызрани живет дура одна молодая. Так то дура, всем дурам дура. Таких еще отродясь не бывало.

– И что в той дуре особенного, куколка? – спросила императрица свою любимицу.

– И филином кричит, и кошкой мяучит, и передразнивает голоса разные. Да так хорошо то у дуры получается, что все со смеху помирают, матушка.

– А не враки ли то? – засомневалась Анна.

– Что ты, матушка. Рази стала бы я тебе врать? То истинная правда. Така дура в Сызрани имеется.

Анна осмотрелась и глазами отыскала среди придворных генерала Андрея Ушакова.

– Андрей Иваныч! Поди сюда.

Ушаков приблизился и поклонился царице низко.

– Чего прикажешь, матушка, рабу твоему?

– Ты слыхал, что моя куколка только что сказывала? Живет в Сызрани городе дура одна. И дура оная голоса искусно передразнивает. Понял ли? И я повелеваю тебе ту дуру срочно ко мне в Петербург доставить и при моем дворе поселить!

– Срочно, сегодня же, посланцев в Сызрань и снаряжу, матушка.

– Да скажи своим посланцам, дабы дуру не перепугали на смерть. Знаю я людишек твоих. Пусть скажут, что зову не для зла, а для добра дуру в Петербург. И родителям её пусть сразу тышу рублей дадут! Понял ли?

– Все будет исполнено, матушка.

– И смотри, Ушаков! Тыщу рубелей серебром, что от казны отпускаю все до последнего рублика отдать должно! Коли хоть единый рублик уворует кто – с тебя будет спрос.

– Да что ты, матушка? Разве посмеет кто?

– Знаю я что говорю. Не дурой уродилась на свет. Ты тыщу возьмешь от казны да 500 рублей себе в карман положишь. Затем те, кто повезет приказ и деньги, еще 450 рубликов прикарманят. И отдадут от щедрот государыни по назначению всего 50 рублей, а то и менее!! Я про такие твои дела уже донос имею, Ушаков!

Начальник тайной розыскных дел канцелярии побледнел. Не раз и не два он так делал, и деньги, от казны отпускаемые, воровал бессовестно. Но вот кто мог донос на него состряпать?

– И потом, – продолжила Анна, – меня царицу щедрую в скупости обвиняют! Будто я скупая и больше 20 али 50 рублей и пожаловать не могу! Ежели, еще раз про такое услышу, ты у меня сам на дыбе повиснешь! На сей раз за дуру ты тысячу рублев исправно отдашь! Всё до копейки!

– Будет исполнено, ваше величество! – еще раз поклонился Ушаков.

– Ну, иди. Иди, Андрей Иваныч. Сполняй приказ мой.

Ушаков ушел, а болтушки снова принялись за свое дело. Сплетни и их обсуждение продолжалось.

– Пишет князь Куракин полюбовнице своей письма препотешные, матушка, – сообщила «болтушка» фрейлина Липицына. – Уж такими словами её называет. А жену иначе, чем ведьма не зовет.

– Так ли? – императрица посмотрела на болтушку.

– Так. Про то я от ихней служанки всё выведала.

– Так мы то дело исправим, – проговорила Анна. – Надобно послать курьера нашего и те письма изъять и заменить. Поняли про что я?

Кульковский засмеялся и понял шутку императрицы.

–Я могу разные почерки подделывать, матушка. Дай мне письмо куракинской полюбовницы. Али письмо самого Куркина к ней. Я почерк точь в точь подделаю.

– Сумеешь? – Анна посмотрела на шута.

– Сумею!

– Завтра мне письма доставить. И завтра Кульковский ты то дело сделаешь. Распотешу я жену Куракина и полюбовницу такоже!

Все засмеялись….

***

Императрица Анна Ивановна была шутница великая. Любила она частные письма читать и сама их затем подменяла. Вместо одних вкладывала в конверты письма иные, рукой Кульковского писанные.

А после того как любовница князя Куракина получила послание, в котором тот её последними ловами поносил, она ему от дома отказала. А жена Куракина наоборот ласковое письмо получила. А от мужа своего она ласковых слов уже лет 15 не слыхивала.

Проживала княгиня Куракина в Москве и императрица, желая узнать, как письмо подменное принято будет, отправила письмо своему дяде генерал-губернатору московскому с приказом строгим:

«Я желаю знать, как письмо оное от князя Куракина, женою его княгиней Куракиной принято будет. И чтобы слово в слово твои людишки слова, ею при сём сказанные, записали верно. И ко мне сразу после того гонца шли».

Такова она была императрица Анна Ивановна….

Глава 3

Принцесса Анна Леопольдовна.

Военная кампания 1738 года не принесла русской армии никакой славы. Удачно начатый Минихом поход к Днестру, после нескольких победоносных сражений с татарами, провалился, в конце концов. За Днестр в Молдавию Миниху вторгнуться так и не удалось.

Действия фельдмаршала Ласси против Крымского ханства также окончились ничем. Ласси только взял Перекоп и, потеряв много солдат, вынужден был отойти на винтер-квартиры.

***

Год 1738, декабрь, 4-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе. План новой кампании.

Императрица всероссийская Анна Ивановна принимала при дворе фельдмаршалов и генералов. Рядом с её троном стоял светлейший герцог Бирон в сиреневом бархате с серебряными галунами. Пышные букли его черного парика ниспадали на плечи фаворита.

Анна была одета торжественно в алое платье с богато украшенным бриллиантами лифом. Её голову венчала корона. Через плечо императрицы протекала голубая орденская лента, В руках она держала знаки власти самодержавной – скипетр и державу.

Фельдмаршал Бурхард Христофор Миних в полной форме и при всех орденах вертел в руках богато украшенный бриллиантами жезл фельдмаршальский. Здесь же был и фельдмаршал Петр Ласси и многие генералы.

Миних представил императрице план военной кампании на новый 1739 год.

Анна только встала после болезни и выглядела плохо. Она вся заплыла жиром и тяжело дышала. Принимать военных ей было тяжело, Анна бы с большим удовольствием полежала в постели и послушала своих шутов.

– Что у тебя там, фельдмаршал? Говори быстрее. Сам знаешь, что я еще не здорова.

– Предлагаю, матушка, в новом году главной армии идти через Польшу к крепости Хотин и действовать как коньюктуры и неприятельские поступки движения показывать будут. А другой армии, матушка, что против Крыма и Кубани действовать станет, снова татар учить и им в том флотилия днепровская помогать станет.

– Снова ты мне про коньюктуры толкуешь. Вспомни, как сия война начиналась. Что ты говорил тогда? Доверь, матушка, армию великому Миниху. Я доверила, а что получилось? Все победы твои ничего не стоят.

– В последний раз поверь мне, матушка. Придушу я османов в грядущем году.

Бирон тем словам ухмыльнулся. Миних то увидел, и с ненавистью посмотрел на герцога. Императрица те взгляды заметила.

– Хорошо, фельдмаршал, – сказала она. – Только на сей раз мне победы надобны, Бурхард Христофорыч! Победы!

– Я в этот раз сам голову положу в баталиях, но победу добуду! – обещал Миних.

– Сколь раз про то слыхала! Да ладно. Что за армии там стоят? С кем воевать станешь, фельдмаршал?

– Армия что против Хотина предназначена – 91 одну тысячу солдат имеет. Из числа общего 15 тысяч войск нерегулярных, матушка. При армии пушек числом 169, и из них большого калибра числом – 58.

– Береги моих солдат, фельдмаршал. Береги. И помни, ежели, не совладаешь, то от армии российской тебя отрешу навсегда. И еще одно, герцог Бирон просит братьев своих в твою армию взять. Генерал-майор Карл Бирон и бригадир Густав Бирон воевать желают за меня.

– Пусть воют ежели им охота, матушка. Только я в бою и генералов не жалею, не токмо солдат.

– Я и не просил вас их жалеть, фельдмаршал, – произнес герцог Бирон. – Матушка государыня сказала вам, что они воевать желают. И ни слова сказано не было за то, чтобы жалеть их.

Миних склонил голову перед Анной.

«Что же герцог желает соглядатаев своих ко мне приставить? – подумал он. – Отлично. Я их в самое опасное место определю. Пусть там и приглядывают за мной».

***

Год 1738, декабрь, 8-го дня. Санкт-Петербург.

При малом дворе.

Императрица и принцесса.

Анна Леопольдовна в отличие от своей державной тетушки шутов и шутих не любила. Она скучала от их шуток и кривляния. Все это принцесса терпела лишь через силу в угоду императрице.

Шуты и шутихи же, увидев такое отношение, всячески старались молодую принцессу «уколоть» и «очернить».

Буженинова постоянно нашептывала императрице слова о неблагодарности молодой принцессы. И в восьмой день декабря 1738 года, решила она глаза императрице относительно принцессы полностью открыть:

– Она рази ценит милость твою, матушка? Рожу постоянно постную имеет. Вчерась, как ты изволила письма князя Куракина к любовнице переиначить, все со смеху помирали. Она и не улыбнулась.

– Молода она еще, куколка. Девка к замужеству готовится.

– Знамо как она к нему готовится. Да и не девка, она давно, матушка.

– Ты чего языком болтаешь? Али не знаешь, что она наследника для престола моего родить должна. Анна девка еще. Куда ей про мужиков думать?

– Матушка. Она то девка, скромная была. То верно. Да при ней особа некая обретается в любви весьма искушенная. И она из принцессы не девку сделала.

– Она? – не поняла императрица.

– Она с полюбовником принцессу свела и разным пакостям её научила.

– Кто же она такая?

– Да Юлиана Ланге, камер-юнгфера молодой принцессы. И свела она нашу, Анну с посланцем саксонским графом Линаром.

– Как свела? – не поняла императрица. – Что сие означает? Да её жених принц Антон Брауншвейгский при дворе проживает! Она что спит в одной постели с Линаром?

– И уже давно. Про то всем ведомо. Всем окромя тебя, матушка. Придворные твои али не хотят, али бояться, про то тебе сказать. А я одна сказала. Мне то чего надобно? Я ни от кого подачек не беру, матушка.

– И ты правду говоришь, куколка? Скажи, это правда?

– Да пойдем в покои принцессы. Ты и сама все увидишь.

– Идем, – Анна тяжело поднялась.

– Да предупредят её, матушка. Али не знаешь двора своего? Мошенники и воры. Всё за деньги продадут. Надобно неожиданно к ним нагрянуть.

Анна обвела глазами придворных.

– Всем здесь оставаться! И чтобы носа никто из зала не высовывал под страхом гнева моего!

Придворные склонились в поклонах. Они чувствовали грозу. Даже шуты перестали дурачиться.

– Идем. Я желаю визит принцессе нанести!

Анна пошла только с Бужениновой и Новокшеновой. Сопровождали её пять офицеров конной гвардии. Более никого она с собой не позвала.

Они быстро прошли в помещения отделенные для молодого двора. Анна сама двери властной рукой распахнула. В будуаре принцессы были трое. Сама Анна Леопольдовна, граф Морис Линар посланник короля Августа III, и камер-юнгфера Юлиана Ланге.

Принцесса сидела на коленях у графа в одном неглиже и, держала в руках тарелку с виноградом. Ягодки пальчиками отщипывала и со своей руки Линара кормила.

Ланге первая заметила императрицу и вскрикнула. Она сразу вскочила со своего стула и присела в глубоком реверансе.

– Это чего здесь происходит за непотребство? – прогремела императрица. – Знать, когда я больна была, вы много воли себе взяли, ваше высочество?

Принцесса Анна подпрыгнула. Линар вскочил и также поклонился императрице.

– Вам, граф приказываю одеться и вон из моего дворца в посольский дом. И там ждать моего приказа!

Линар еще раз поклонился и стал подбирать предметы своего туалета. Юлиана Ланге ему в том помогала. И они вдвоем быстро убрались, оставив принцессу вместе с государыней. Императрица шутих и гвардейцев за дверями оставила. Дело это было семейное.

– Так-то ты ведешь себя? Я тебя наследницей престола определила. Я на тебя главную надежду положила! Мне надобен наследник трона, в твоей утробе зарожденный! Понимаешь ли, дура безмозглая?! У меня под боком Лизка сидит, и я тронуть её и пальцем не могу. Оттого что наследника дома Иванова нет. А у Петровен-то малец в Голштинии подрастает[4]! А ты хвостом метешь?

– Но государыня…

Анна стала бить принцессу по щекам.

– Подстилка продажная! Тварь неблагодарная! Ну да я разберусь с тобой. Я тебе устрою жизнь развеселую. Думала, что помирать Анна собралась? Думала, что императрица более империей не правит?

– Тетушка! – взмолилась принцесса.

– А я еще в доме своем хозяйка.

В будуар принцессы вбежал герцог Бирон.

– Анхен…

– Ты? – царица посмотрела на своего фаворита. – Ты знал про сие непотребство? Знал, Эрнест? Не отвечай! По глазам вижу, что знал! Знал и молчал!

– Анхен, не стоит тебе так сердиться. Доктора тебе то запретили. Ты еще не совсем здорова.

– И мне не доложил никто. Все знали про сие, и никто не сказал! Ну, эта дура еще молода и не понимает ничего! Кто наследника то от неё признает? Все скажут, что она от Линара понесла и кто того ребенка признает государем? Сам подумай, Эрнест!

– Но, Анхен, принцесса еще не замужем. Свадьба её с принцем Брауншвейгским только на лето будущего года назначена.

– Камер-юнгферу Ланге от двора молодой принцессы отстранить. И саму её к Ушакову, в допросную тайной канцелярии, препроводить! Ты то исполнишь, герцог. Отдай приказы необходимые! Понял ли меня?

– Да, ваше величество!

– А ты, шлюха непотребная, у меня под замком сидеть станешь…..

***

Год 1738, декабрь, 8-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе. Императрица и Буженинова.

Анна вернулась к себе в гневе страшном. Даже сам герцог Бирон поспешил исполнять её приказы и в покоях государыни не появился.

Придворные притихли. Шуты разбежались по углам. И только Буженинова смело уселась рядом с креслом царицы.

– Правду ты мне молвила, куколка. Одна правду сказала. А они все молчали! Знали и молчали!

– Я, матушка, завсегда правду тебе говорю. Ты меня слушаешь, и оттого меня многие золотом соблазнить хотят.

– Золотом? Ты про что куколка? – не поняла Буженинову Анна.

– А чего понимать-то? Они хотят, дабы я тебе то, что им надобно сказывала. И многие твои шуты, матушка, воры и мздоимцы. Особливо умники твои, Балакирев, Кульковский, Лакоста, Педрилло.

– Эй! – Анна стала глазами искать названных шутов. – Где эти бездельники? Сюда их!

Шуты вышли вперед.

– Слыхали, что сказала она про вас? Али то не правда? Предаете меня, свою государыню?

– Дак чего дура, не скажет, матушка? – дерзко проговорил Ванька Балакирев.

– Что она дура, про то мне известно, Ванька. А вот твоя рожа хитрая говорит про то, что умнее государыни себя почитаешь? Думаешь, что я как Буженинова ничего не соображаю?

– Как можно, матушка? Разве умнее тебя будешь?

– Давно знаю я, что вы шуты, столь при моей особе пригретые, начали дела свои за моей спиной творить. Где чего кому надобно из придворных моих они к шутам шастают. И посулы несут им словно сенаторам! И к тебе, Ванька, первому несут. Не врет куколка! Ох, не врет!

Буженинова снова заговорила:

– Среди них один Квасник чист, матушка. Этот ни с кем тайные разговоры не ведет. Подает квас себе и все тут. А вот эти его шпыняют постоянно.

Затем она вскочила и, схватив с подноса полную кружку с пенистым квасом, её в лицо Балакиреву выплеснула. Тот закашлялся, а императрица стала смеяться.

– Молодец, куколка!

За ней стали смеяться придворные.

– Это тебе за Квасника, дурак! Понял, каково это, когда те в рожу квас выливают? – Буженинова поставила кружку на место и снова уселась подле императрицы.

Балакирев обтерся рукавом.

– И еще драть тебя прикажу на конюшне, Ванька, – проговорила императрица.

– И я могу сказать тебе, матушка, от кого шуты сии денежные подачки имеют. Педрилло около Либмана постоянно трется. И, стало быть, на твоего герцога Бирона работает. Ванька Балакирев от Волынского деньги имеет. Хотя сей плут ничем не брезгает, матушка.

Новокшенова всхлипнула.

– И даже эта дура, в чести у Ренгольда Левенвольде! – выпалила Буженинова. – С чего бы сие, матушка?

Анна подняла глаза и посмотрела на Левенвольде.

– А ты чего хочешь, обер-гофмаршал? Тебе чего не хватает? Али после смерти брата большего хочешь, чем имеешь от меня?

Левенвольде испугался и поклонился низко. Он действительно желал через Новокшенову свою тяжбу решить и на сенаторов повлиять. Но Буженинова знала и подмечала все.

***

Год 1738, декабрь, 12-го дня. Санкт-Петербург.

Лейба Либман просит помощи.

Лейба Либман явился к герцогу Бирону. Тот, в этот ранний час, одетый в бухарский пестрый халат, уже пил вино со своих другом Пьетро Мира. Они смеялись, говоря о недавней «баталии» у дома Пьетро.

– О! – Бирон увидел Либмана. – Наш друг банкир, который жаловался на нехватку денег! Проходи!

– Вы уже с утра пьете вино? – спросил Либман, подвигая к себе стул.

– На улице морозно. И чего не выпить? – Пьетро наполнил новый бокал и протянул его банкиру.

Тот для приличия немного отпил и поставил бокал на стол.

– Я пришел не вино пить, друзья мои. Граф Остерман желает комиссию с согласия государыни учинить по моему делу.

– По твоему делу? – спросил герцог.

– Вернее не по-моему делу, Эрнест, а по-твоему. Он желает, дабы дело с мехами и торговлей меховой было расследовано.

– С мехами? Но я ничего не смыслю в этой торговле, Лейба. Так что дело это не мое, а твое. А что ты там натворил?

– Меховая торговля в мои руки перешла, и я с того много прибыли имею. То верно. Я всю эту торговлю в свои руки взял, и немалые деньги в то вложил. И сейчас Остерман на те денежки руку наложить желает! А в сем деле и часть твоих капиталов, Петер.

– Толком говори, Лейба. Сто случилось? – просил Пьетро.

– Я всю меховую торговлю, что в руках у продажных чиновников перебывала, под свой контроль поставил. Какие там деньги крутились, Эрнест! Такое только в России бывает. Знаешь, сколько за шкурку соболя в Архангельске дают?

– Нет. Не знаю, – сознался Бирон.

– Я тоже не знаю, – сказал Мира.

– Десять рублей! За хорошего соболя. За одного. А в Петербурге та же шкурка уже 60 рублей стоит! А в Лондоне или Амстердаме она уже 120 рублей стоит. А знаешь почем её можно у самоеда[5] купить? За пять-десять шкурок дает купец одно топорище, коему цена в базарный день 15 копеек! А за одну фузею[6]до 50 шкурок дают. А если то не соболь, а лиса чернобурая – то 200 шкурок. Ты хоть знаешь, Эрнест, что это за средства? С мехов соболя, песца, лисицы чернобурой, казна может иметь до полутора миллионов рублей в год. А имеет едва 300 тысяч. Отчего так? Воруют чиновники российские! И как воруют!

– И ты решил у них незаконную прибыль отобрать, Лейба?

– Дак деньги то все равно у казны воруют. А я поставил дело так, чтобы в казну попадало не как ранее 300 тысяч, а все 600 тысяч. Вот и прибыль государству Российскому! А деньги для войны потребны. Остальное же мне в карман пойти должно.

– Но что тогда Остерману не понравилось? Прибыль от меховой торговли только увеличилась.

– Я ведь не только это придумал, Эрнест. С тех мехов я еще большую прибыль получить могу.

– Большую? Это как? – спросил банкира Пьетро.

– Все меха я в Петербурге на складах придержал и продажу начал, когда цена на них подскочила.

– А всю прибыль себе в карман положил! – восхищенно проговорил Мира.

– А то куда же? Ведь я это придумал. Я! И потому прибыль от того дела принадлежит мне, – возмутился Либман, замечанию Пьетро.

– И ты желаешь, чтобы я тебе помог от комиссии Остермановой избавиться? – спросил Либмана Бирон. – Хорошо. Зайду к императрице. И скажу ей, что нам такой человек как Либман надобен и потому от суда его надобно освободить!

***

Бирон оделся в нарядный красный кафтан. Надел орденскую ленту и взял шпагу с бриллиантами. Бороться с Остерманом дело сложное. Вице-канцлер империи был умен и хитер.

Он подал императрице жалобу на Лейбу Либмана в которой указал, что тот доходы государственные с торговли мехами, которая были издавна прерогативой государства, в свой карман перенаправил. Обвинение было серьезное. Но бил Остерман не по Либману, а по стоящему за ним Бирону.

Анна приняла герцога в спальне. Её только что осмотрели лейб-медики и отметили улучшение её состояния.

– Знаю, зачем пришел, герцог, – проговорила Анна. – Читала я донос графа Остермана на Либмана твоего. Он вор, и наказания за свое воровство достоин! Меховую торговлю издана наши предки охраняли еще от Ивана Грозного!

– Анхен, но Либман мой человек.

– И что с того? Его и наказывать за воровство нельзя? Так что ли?

– Но Либман увеличил доходы империи! Он нашел нам деньги на войну. Он много раз помогал государству. А что до воров, Анхен, то все твои русские чиновники воры! Посмотри на них! И ежели каждого судить, то Россия без чиновников останется. А Остерман не против Либмана удар свой направил! Он на меня нацелен! Или я стал неугоден, государыня? Тогда я должен сегодня же отбыть на Митаву! И готов перед тобой жезл обер-камергера хоть сейчас положить.

– И корону готов положить, Эрнест?

– Корону герцога я подучил из рук дворянства курдяндского, ваше величество. Но если разговор пошел в таком тоне, то….

Анна боялась потерять Бирона и потому сразу сдалась.

– Ладно! Заголосил, словно баба! Не стану я твоего Либмана трогать! Пусть живет! Но в казну должен он 200 тысяч рублей положить! Мне деньги на армию Миниха надобны.

– То будет исполнено, Анхен. Но могу я сказать ему, что дело его …

– Можешь! Я дала слово. А слово императрицы дорогого стоит! А вот ты своего слова не держишь, герцог.

– Что ты говоришь, Анхен?

– А то и говорю, Эрнест. Я одна. Все меня бросили. Пока болела многие уже решили, что к молодому двору стоит переметнуться. Да и у Лизки цесаревны гостей за последнее время прибавилось. Понимаешь про что я?

– Нет, не понимаю тебя, Анхен.

– А кто к Лизке ездил? Не ты? – с укоризной спросила царица.

– Анхен, мой визит к цесаревне был продиктован государственной необходимостью. Я верен тебе, государыня. Кто я без тебя? Потому на мою руку ты всегда рассчитывать можешь. Меня русские без тебя сожрут с потрохами.

– И потому тебе больше о делах стоит думать. Ведь я больна, Эрнест.

– Но ты поправилась, Анхен. Доктора говорят, что твое здоровье стало лучше.

– Оно так, но надолго ли сие? Много ли проживу еще на свете, Эрнест? Может уже скоро призовет меня господь….

***

Год 1739, январь, 15 дня. Санкт-Петербург.

Трактир у «Старого шхипера».

Эрнест Иоганн Бирен и Пьетро Мира вышли на улицы города. Одеты они были скромно в серые незаметные подбитые мехом плащи и шапки из лисьего меха.

– Снова отправимся к «Старому шхиперу», Эрнест?

– Да. К этому трактиру я за много лет привык.

– А может, пойдем куда-нибудь еще? – предложил Пьетро Мира. – Мало ли мест в Петербурге? Что-то у меня на душе сегодня тревожно.

– Да, брось, Петер. Кто нас опознает в таких то нарядах? Мы с тобой словно чиновники мелкого пошиба.

– Но о твоих врагах забывать не стоит, Эрнест. Много кто желает избавиться от тебя в России.

– Да, Они твердо выбрали себе объект ненависти – герцога Бирона. Хотя в последнее время с легкой руки Остермана многие поминают и тебя и Лейбу Либмана. Особенно последнего.

– Ну, ему можно и потерпеть, Эрснет. Либман столько заработал на мехах что ему грех жаловаться. А фон Штемберг сколько в карман нашего еврея положил за последний год?

– Зависть – худший из пороков, – произнес Бирон. – Однако какой сегодня морозный день, Петер.

– Вон уже и наш трактир показался, Эрнест. Выпьем водки и согреемся.

– Сейчас самое время выпить. Я в такую погоду начинаю понимать страсть русских к сему напитку.

В трактире в тот день было полно народу, и новые посетители едва протолкались сквозь толпу. Хорошо еще, что хозяин трактира Клаус Шпигель опознал новых гостей и быстро посадил их за небольшой столик в дальнем темном углу.

– Сегодня у меня там много народа, господа. Но для вас всегда найдется местечко. Водочки с морозца?

– Водки неси, и что там у тебя есть из еды! Все неси! – приказал Пьетро.

– И верно. Я не отказался бы хорошо поесть, – поддержал шута герцог.

– Сейчас все будет!

***

Скоро Бирон и Мира уже выпили по первой и стали разговаривать. Герцог рассказал о том, как помог Либману выкрутиться.

– Остерман зеленый от злости ходит. Так хотел он через Лейбу на меня выйти. Стал я нашему вице-канцлеру как кость поперек горла. Он, видите ли, не терпит, когда кто-то вмешивается в дела управления государством.

– Но ты не сильно-то в эти дела и вмешиваешься, Эрнест.

– Да, но за меня это делают Либман, фон Штемберг, барон фон Ливен, барон фон Корф и другие.

– А скажи мне по правде, Эрнест, тебе не бывает страшно?

– Бывает. Как подумаю, что императрица умереть может, и сразу страшно становится. Эти русские тогда меня на части разорвут. Только Анна – моя защита. Она и есть та стена, за которой я могу от любых врагов спрятаться.

– А как думаешь, кто после неё править Россией станет?

– Это опасный вопрос, Петер. За такие слова можно и в застенки к Ушакову угодить, – с улыбкой сказал Бирон, и они снова выпили.

– Но все-таки? Неужели ты веришь, что трон перейдет к Анне Леопольдовне?

– Если она родит престолу наследника, то все может так и быть, Петер. За это стоит Остерман, хоть и враг, но в сем деле мы с ним едины. Для него крайне важен этот еще не родившийся наследник трона.

– А если родится девочка?

– Тогда не жди добра, Петер. Ибо у петровых потомков наследник мужского пола имеется принц Петр Ульрих Голштинский, сын цесаревны Анны Петровны. И тогда трон может достаться Елизавете, которая наследником этого ребенка и сделает. Потому Анна Леопольдовна должна родить мальчика.

– Дай то бог! Популярность Елизаветы велика.

– Да. Я вот недавно разговаривал с ней. Она такая красавица и так умеет очаровывать мужчин.

– Эрнест! Уж не влюбился ли ты в Елизавету? – Мира снова наполнил стаканы.

– А что? – Бирон посмотрел на шута.

– Да ничего, но она дочь Петра Великого.

– Но мне она нравится как женщина. И если бы она только поманила меня – я бы пошел. И сие было бы не таким уж и дурным шагом.

– Ты что Эрнест. Не дай бог, Анна узнает про такие твои мысли. Императрица ревнива.

– Еще как ревнива, Петер. А что говорят в вашей кувыр коллегии?

– Что и везде. Шуты грызутся за милости императрицы не хуже придворных. Но в большом фаворе пока одна Буженинова. Её императрица слушает всегда. А после того как она глаза царице на Анну Леопольдовну открыла, её положение еще больше укрепилось.

– И многие хотят Буженинову к себе заполучить в союзницы? Так?

– Именно так, Эрнест! Но Буженинова ни от кого таких подачек не берет. Её слабое место это желание выйти замуж. И она себе уже и жениха приискала. Это не кто иной как шут Квасник, в прошлом князь Голицын.

– Отчего в прошлом? Он до сих пор князь, Петер. Это тебе не Франция, где один раз унизившись, более не поднимешься. В России и не такое бывает. Так что наш Голицын еще свое возьмет. И Буженинова совсем не дура, что Квасника-Голицына обхаживает. Денег она уже на службе шутовской скопила. А теперь вот княжеский титул ей светит.

– Но пойдет ли императрица на то чтобы их поженить?

– Кто знает, Петер? На такой вопрос сразу ответить сложно.

***

За соседним столиком пили офицеры гвардии. Они матерно ругались и голоса их становились все громче и громче. Один из них, капитан в семеновском мундире со шрамом на лице вдруг выкрикнул:

– Ты кого хвалить вздумал? – он обращался к одному из собутыльников. – Свору немецкую? Не для того государь наш Петр Великий империю создавал, дабы каждая шваль здесь кормушку для себя находила!

– Я про то говорю токмо, – ответил ему молодой Преображенский поручик, – Что Миних хороший командир и полководец изрядный!

– Миних? Ты еще Бирена похвали!

Бирон, услышав такие слова, порядком уже выпивший, из-за стола поднялся и к семеновцу подошел. Мира не успел его остановить.

– Вы сударь, что-то сказали про герцога курляндского? – спросил он.

– А ты кто такой? – офицер вскочил на ноги. – Знаешь, с кем говоришь?

– Знаю. Вы, сударь, свинья пьяная.

– Что? – семёновец замахнулся для удара. Но он был сильно пьян и потому Бирон от его кулака в сторону ушел. Затем герцог и сам ударил офицера, да так, что тот под столы угодил.

Но его товарищи вступились за честь мундира. Пьетро обнажил свою шпагу и громко произнес:

– Господа! Не стоит устраивать потасовку в трактире и мебель и посуду портить. Кто не доволен словами али делами сего господина, то я могу своей шпагой за честь его постоять. Но за дверями трактира. Есть среди вас люди смелые?

Дюжие офицеры гвардии посмотрели на Мира, на его худощавую фигуру и сразу нашлось трое, кто захотел с ним сразиться.

Они вышли на воздух. Петро обнажил шпагу и стал в позицию.

– Вы можете нападать на меня сразу втроем, господа. Если я стану убивать вас по одному, то для меня в том будет мало чести.

Офицеры рассвирепели от такого заявления и, обнажив клинки, набросились на Пьетро.

– Мы отберем у сего наглеца клинок и отхлещем его нашими шпагами плашмя по голой ж….! – орал семеновский капитан со шрамом.

– Пусть помнит гвардию!

Мира быстро отразил все атаки пьяных офицеров. Шпагами они владели так себе, и он сих молодчиков и за достойных противников не почитал. Потому от первоначального своего намерения заколоть кого-то – отказался.

Он выбил шпагу из рук капитана и поранил ему руку, дабы тот уже к бою не вернулся. Затем он в течение минуты нанес легкие раны и другим соперникам и вложил свой клинок в ножны.

– Вам бы господа уроки фехтования брать почаще, – сказал он и снова зашел в трактир…

***

Пьетро предложил Бирону уйти из таверны, но герцог отказался от того.

– С чего я должен уходить? От того что ты отделал троих русских? Пусть шпаги держать научатся.

– Но сегодня русских здесь больше чем иностранцев.

– И что с того?

– Среди офицеров может найтись некто, кто опознает тебя или меня.

Они выпили еще и стали закусывать. Стол был уставлен разными яствами, и они оказали честь каждому блюду.

Пьетро Мира не напрасно волновался. Среди русских, после водки, снова послышались оскорбительные слова. И больше того, сеньора Пьетро опознали.

– Да это же шут придворный! – закричал поручик Преображенского полка.

– Шут? Ты пьян, Олсуфьев! – осадил его капитан со шрамом.

– Да точно вам говорю! Шут то по кличке Педрилло! И шпагой он мастерски владеет! В Италии то мастерство постигал!

– И что с того? Никого он не убил ведь? – проговорил капитан. – Хотя мог бы. Я то сразу понял. А он токмо руку мне оцарапал.

– Дак шут на дворянина руку поднял! – Олсуфьев хотел встать из-за стола, но капитан семеновского полка насильно усадил его.

– Сядь! И не ори так, Олсуфьев. А то завтра похмелят тебя в тайной канцелярии на дыбе.

– Меня?

– Молчи, Сашка, – осадил Олсуфьева другой гвардеец. – Он к самому Бирону приближен! Завтра донесет своему герцогу…

– Русских солдат из-за этого Бирона мордуют, а я и слова не скажи? Так?

Бирон резко обернулся. Он посмотрел в глаза поручику Олсуфьеву:

– Из-за Бирона, вы сказали, поручик? Я вас понял правильно?

Олсуфьев осекся. Он узнал, кто сидит перед ним в простой таверне.

– Отчего вы во всем Бирона вините? Я хотел бы знать? Лично вам, что Бирон сделал?

– Герцог, – побелевшими губами прошептал Олсуфьев. – Герцог…

– Не стоит вам произносить моего имени громко, поручик. И можете не бояться тайной канцелярии. Ни я, ни сеньор Мира не промышляем доносами.

После этого Бирон встал со своего стула и вместе с Пьетро вышел из таверны. Он был в бешенстве. Он выдал себя. Не сдержался. Выпил слишком много водки с мороза….

****

Год 1739, январь 17-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце в покоях герцога Бирона.

Утром 17 января, герцог Бирон собрал у себя своих сторонников. К нему пришли барон фон Ливен, барон фон Бреверн, барон фон Мегден, граф Дуглас, братья Бирона Карл и Густав, принц Гессен-Гобургский, который в последнее время стал верным сторонником герцога.

– Господа, – начал Бирон. – Я вами не доволен. У наших врагов всюду есть глаза. И они нам наносят удары. А вы? Вы спите! И не только спите, но и наносите вред моему имени. Зачем я дал вам всем должности прибыльные? Для чего?

– Но ваша светлость, так и не сказала нам, что случилось? – спросил граф Дуглас.

– То, что жалобы на вас поступают постоянно. Русские и так меня ненавидят, а из-за вас эта ненависть становится день ото дня больше. Вот вы, граф Фринц-Фердинанд фон Дуглас, что можете сказать?

Дуглас посмотрел на герцога.

– Но я не понимаю, кто может жаловаться на меня?

– Вы излишне жестоки, граф, по отношению к солдату русскому. И я не раз прикрывал вас от суда.

–Ваша светлость, я давно в России служу. Еще при Екатерине I, когда я был назначен генерал-губернатором Эстляндии, я всегда быт требователен к солдатам. Русскому мужику нужно наказание. По иному он не имеет почтения к начальству.

–Глупость, граф, не лучший путь к успеху. Вы совершенно не знаете русских. И если вас солдаты на штыки поднимут – то это ваше дело. Но мое имя из-за вас порочат! Тоже самое, касается и вас Ливен, и вас Мегден.

–Но кому они жалуются, ваша светлость? – спросил фон Ливен.

– Жалобы поступают на имя государыни, но хода я им не даю. Но это пока. Так что советую вам умерить ваш пыл и вести себя достойно. Сами знаете, как крута бывает наша государыня. Она любит иностранцев, но не до такой степени.

–Но что нам теперь делать? – спросил Карл Бирен. – Я даже не имею право наказать палками своих солдат? Так?

–Да в любой армии Европы, солдат наказывают! – поддержал его Густав Бирон. – Как мне муштровать солдат полка, что мне доверен?

–Хватит! Вы я вижу совсем не поняли, про что я вам говорю. Вам скоро ехать на войну господа Карл и Густав Бироны! И там вы сможете проявить свою храбрость на поле боя. Мне сейчас не нужна ненависть русских. И особенно солдат!

–Вы думаете, ваша светлость, что завтра они станут вас любить? – усмехнулся барон Мегден.

–Я ничего не думаю, барон! – вскричал герцог. – Я вызвал вас, дабы отдать приказы вам! И я приказ отдал. Прекратить порочить имя герцога Бирона.

Все приглашенные склонили головы перед герцогом. Хотя каждый из них понимал, что немцев здесь все равно ненавидят, и будут ненавидеть, даже если они станут солдатам водку ведрами вместо палок раздавать.

«Эх, ваша светлость, – подумал про себя граф Дуглас. – Не пряником надобно действовать, но кнутом. И все твои сапоги будут лизать пока кнут в руках твоих. А ты его нам выбросить велел!»

Бирон поймал взгляд графа и спросил:

– Вы что-то хотите еще сказать, граф?

– Нет, ваша светлость, – ответил Дуглас. – Ваш приказ мне ясен.

– Но вы с ним не согласны? Так, граф?

– Коли вашей светлости угодно знать правду, то не согласен. Должен вам заявить, что Петр Великий сам палку из рук никогда не выпускал. А иноземцев русские ненавидели, и будут ненавидеть.

– Я говорил вам, господа, не обо всех иноземцах. Я говорил вам о себе. Мое имя порочат на всех углах. Мое! А все вы зависите от меня. Не стоит пока сильно раздражать русских.

***

Год 1739, январь 17 дня. Санкт-Петербург.

В доме Артемия Волынского.

Заговорщики.

Жан де ла Суда пришел к Волынскому на тайное заседание совета друзей кабинет-министра. Здесь они обсуждали многие дела государственные, и планы строили, как положение в империи изменить…

***

В доме Волынского уже собрались лица известные. И были это:

Артемий Петрович Волынский, хозяин дома, бывший Казанский губернатор, обер-егерместейр, кабинет-министр и лицо доверенное и приближенное к самой царице. Лет тогда Волынскому было уже больше сорока, но как мужчина он был еще хоть куда и мог пальцами своими подковы гнуть и завидным женихом в столице почитался.

Президент коммерц-коллегии граф Платон Мусин-Пушкин, аристократ и придворный. Лет ему было за 50, и граф был тучен, хотя одежда несколько скрывала это. Мусин-Пушкин был ярым патриотом России и ненавидел засилье немцев при дворе Анны Ивановны.

Молодой секретарь кабинета министров Иоганн Эйхлер. Выдвинутый в чины Остерманом и всем ему обязанный. Но он почему-то стал сторонником Волынского и мечтал самого своего благодетеля Остермана, и иных немцев Бирона, Либмана, Штемберга, Миниха, Манштейна, Бисмарска из России спровадить.

Архитектор известный и полковник войск инженерных Петр Еропкин. Ему было немного за 30, и был он высок, строен, и лицо имел чистое приятное. Сей человек – друг Волынского. Новый кабинет-министр ему во всем доверял.

Адмирал флота российского Федор Соймонов, прокурор Адмиралтейства. Адмирал уже стар. Службу свою России он еще при Петре Великом начинал и был человеком честным и неподкупным. Поначалу на этой почве и ссорились они с Волынским, который казнокрадом был известным, но общая ненависть к немцам при дворе сблизила их.

Все они жаждали изменений и готовы за них бороться. Назначение Артемия Петровича на высокую должность было воспринято как начало великих свершений…

***

– А вот и господин де ла Суда с новостями! – проговорил Волынский. – Тот, кого мы ждали, господа.

Все посмотрели на вновь прибывшего. Тот подошел к столу и сел на свободное место.

– Говори! Не томи, Жан! – приказал Волынский.

– Я коротко сошелся с певицей Дорио, господа. И она в своих разговорах со мной многое стала выбалтывать.

– И что вы узнали, де ла Суда? – спросил старый адмирал Соймонов.

– То узнал, про что токмо любовница от любовника узнать может.

– И что там такого важного? – торопил де ла Суду адмирал.

– Бирену[7] предложили его сына Петра женить на Анне Леопольдовне, господа. Ни больше и ни меньше.

– Что? – не поверил Мусин-Пушкин. – Но как быть такое может? Сын Бирена станет мужем наследницы трона российского? И кто предложил такую глупость?

– Банкир Либман. И он задумал сие уже давно и на Бирена наседает, дабы тот согласие на сие дал. Но Бирен отказывается, сославшись на несогласие императрицы и молодость своего сына Петра Бирена.

–Он по пути Меньшикова идет, господа! – проговорил Волынский. – Тот хотел свою дочь женой императора сделать, а сей сын конюха курляндского желает сына на принцессе женить и своего внука иметь в императорах российских.

– А себя в регентах! – продолжил Соймонов. – Вот куда Либман замахнулся. Но Бирен на то пока не дал согласия?

– Нет, – ответил де ла Суда. – Но сие токмо пока, господа. Сегодня не дал, а завтра даст. И что же тогда нам под Биреном 20 лет ходить?

– Да нет, господа, – спокойно возразил Эйхлер. – Не пойдет Бирен на такое. Да и не поддержит его никто в сем начинании кроме Либмана. Остерман первым на пути этого союза станет. Да и императрица наша не станет ссориться с императором Австрии, из-за Биренова сопляка. Здесь принц Антон Брауншвейгский. И Вена в нем видит мужа принцессы. Но в том иной резон есть, господа. Пусть не его сын станет мужем принцессы, но Бирен наш думает о регентстве при Анна Леопольдовне и при принце Брауншвейгском.

– Откуда такие сведения, господин секретарь? – спросил Эйхлера Волынский.

– Этого вице-канцлер Остерман опасается. Ведь Бирен единственный при дворе кто дает принцу Брауншвейгскому деньги в долг. И Анне Леопольдовне он презенты дарит. А кабинет в суммах, принцессой просимых, отказал недавно. А вот Бирен те суммы выдал из своих денег.

– В этом он умнее тебя оказался, Артемий, – прямолинейно заявил адмирал Соймонов.

– Но я не один в кабинете, адмирал! Там еще и Черкасский и Остерман. Но дело сие мы с вами поправим. Я постараюсь поближе сойтись с молодой принцессой.

– Да и среди людей принца Брауншвейгского стоит завести себе глаза и уши. У Либмана, а значит и у Бирена, они есть, – предложил архитектор Еропкин.

Волынский продолжил мысль Еропкина:

–И среди шутов неплохо обзавестись сторонниками. Пьетро Мира работает на Бирена. Его любовница Мария Дорио на нас, сама того не зная. Но стоит к нам Авдотью Буженинову накрепко привязать. Она на царицу такое влияние имеет, что иным до неё далеко.

–Буженинова крепкий орешек, – сказал Эйхлер. – Она на посулы не сильно податлива.

–Ничего. Пусть денег не возьмет, так на ином её поймаем.

–Но с Биреном стоит быть осторожным, – предостерег всех де ла Суда. – Пока он Артемия Петровича за своего друга почитает. Но Либман хитер, и глаза ему открыть сможет.

–Я не стану лбом ворот прошибать, Жан. Я буду осторожен!

***

Год 1739, январь 18 дня. Санкт-Петербург.

При дворе. Волынский и Анна Леопольдовна.

На следующий день Артемий Петрович Волынский был принят принцессой Анной Леопольдовной. Он подарил принцессе 10 тысяч рублей в шкатулке и выразил желание помогать ей и впредь.

–Я рада, Артемий Петрович, что мы с вами общий язык нашли, – сказала принцесса. – А то при дворе меня только герцог Бирон понимал и помогал мне. Но скажу вам правду – мне Бирон не так приятен как вы.

– И мне герцог не столь приятен, ваше высочество. Но он господин у себя в Курляндии, а вы наследница в России. И за вас многие русские станут.

– Вы в том крепко уверены, господин Волынский?

– Я тому порука, ваше высочество.

– Могу я что-нибудь сделать для вас, Артемий Петрович? – спросила молодая принцесса.

– Есть у меня к вам небольшая просьба, ваше высочество. Прошу вас принять в штат свой новую камер-юнгферу Варвару Дмитриеву. Уж очень она в месте при дворе нуждается.

– И это все о чем вы просите?

– Да, ваше высочество.

– Тогда считайте что Варвара Дмитриева уже камер-юнгфера моего двора.

– Благодарю вас, – Волынский схватил руку принцессы и почтительно её поцеловал.

Вот у него и появился соглядатай при молодом дворе. Правда доносители Либмана в тот же день доложили ему о том, что Волынский щедро одарил Анну Леопольдовну…

***

Год 1739, июль, 3-го дня. Санкт-Петербург.

Бракосочетание.

3 июля 1739 года состоялось торжественное бракосочетание принца Антона Улриха Брауншвейгского, племянника императора Австрии, и принцессы Анны Леопольдовны Мекленбургской, племянницы императрицы Всероссийской.

Жених и невеста были в великолепных одеждах осыпанных бриллиантами. Анна не поскупилась на эту свадьбу.

Белый кафтан принца, расшитый золотом, усыпанный драгоценными камнями камзол, пышный парик и треуголка с плюмажем скрепленном бриллиантовой заколкой – притягивали взоры толпы.

Невеста была в закрытом платье белого цвета. Ее голову венчала небольшая корона, изготовленная для свадьбы придворными ювелирами.

Молодые ехали в карете самой императрицы Анны. Народ смотрел свадебный кортеж. По бокам кареты скакали офицеры конной гвардии в белых плащах.

Вслед за каретой императрицы, следовали экипажи герцога курляндского. Теперь Бирону по чину владетельного герцога были положены и собственные придворные. В пяти каретах украшенных желто-черными эмблемами Курляндии ехали сам Бирон со своей женой, барон Ливен с семейством, барон Мегден с женой и другие.

Затем катили экипажи князя Куракина, князя Черкасского, принца Гессен-Гобургского, кабинет-министра Волынского, Бестужева-Рюмина, Трубецкого и других. В самом конце процессии ехала цесаревна Елизавета Петровна.

Бирон посмотрел на свою горбунью и произнес:

– Ты заметила странность, Бенингна?

– Какую, ваша светлость?

– Толпа не сильно приветствует жениха и невесту.

– А мне какое дело до толпы? – надменно произнесла она.

–Но если они не приветствуют жениха и невесту, то вам приветственных криков народа вовсе не досталось.

– Я герцогиня курляндская. И я стою выше какой то там толпы. Какое мне дело до их криков?

– Вот как? – Эрнест Иоганн улыбнулся. – С каких пор вы стали так надменны, ваша светлость?

– С тех пор как стала герцогиней.

–Меня и так здесь ненавидят. Кстати ненависть русских направлена и на вас, моя дорогая.

– Я уже сказала вам, что мне нет дела до симпатии этих русских дикарей. Какое мне дело до того, что думают эти варвары? Они будут лизать вам сапоги, если вы бросите им горсть монет. И меня они за эту горсть объявят первой красавицей России.

– Конечно, на вас, ваша светлость, столько бриллиантов, что вы затмите кого угодно. Кстати платье у самой императрицы втрое дешевле вашего, герцогиня.

– Я слишком много страдала, когда мы жили с вами в Курляндии, ваша светлость! И теперь должна себя вознаградить за страдания.

– Я вы заметили, как скромно одета принцесса Елизавета?

– Нет. Я не обратила на эту девку никакого внимания.

– А напрасно. Она сегодня чудо как хороша в своем простом платье и без украшений. И кстати народ любит её. И вам бы не следовало отворачиваться от принцессы. Елизавета может вам пригодиться в будущем, герцогиня.

– Зачем это? – не поняла Биронша.

– Вдруг, придет такое время, когда она станет носить корону, – проговорил герцог.

– Вы совсем стали заговариваться, мой супруг. Сегодня свадьба наследницы трона.

– Но Анна Леопольдовна должна еще родить мальчика. Тогда она станет наследницей.

С каретой герцога поравнялся всадник в богатом кафтане красного цвета. Это был Пьетро Мира. Он поклонился герцогу и герцогине.

– Петер! – герцог одернул занавесь. – Рад тебя видеть.

– Я не захотел ехать в карете с Кульковским и Балакиревым. Они меня утомили своими шутками и рассказами. Только Лакоста едет в собственном экипаже, как король Самоедский.

– У тебя отличная лошадь. Твоя?

– Подарок от императрицы. Неделю назад её величество за мою игру на скрипке изволила подарить мне эту кобылу.

– Кобыла отменная. Приезжай завтра ко мне в Манеж, и я покажу тебе таких лошадей.

– Твои лошади и так лучшие в России, Эрнест.

– В этом я разбираюсь, Петер. Ведь я сын конюха.

– Ваша светлость! – зашипела Бенингна Бирон. – Сколько можно произносить это? Это оскорбляет мой слух.

– Но это совсем не оскорбляло вас, когда вы отдали руку сыну конюха, – с улыбкой произнес герцог. – А ведь тогда я не был даже простым дворянином. Видишь, Петер, как иногда играет с нами судьба.

– Сегодня во дворце будет невиданный праздник, Эрнест. Так что завтра посетить Манеж мне не удастся.

– И верно. Праздновать станут но глубокой ночи. Затем фейерверк на который Либман добыл нам 60 тысяч рублей. И завтра все повторится. И я сам в манеж не попаду. Но хоть приходи в мои покои с утра.

– Приду, Эрнест.

Бирон откинулся на сидение кареты. Бенингна снова стала брюзжать:

– Вы слишком милостиво говорите с шутом, ваша светлость. И он ведет себя с вами слишком вольно.

– Но Пьетро Мира не просто шут нашей государыни. Он еще и мой друг.

****

Свадебные торжества в столице империи по поводу бракосочетания племянницы императрицы Анны Лепольдовны с принцем Антоном Улрихом Брауншвейгским продолжились целый месяц. А между тем армия российская под командование фельдмаршала Миниха сражалась с османами…

Глава 4

Шпаги Биронов на службе России.

Год 1739, август, 16 дня. В действующей армии.

Лагерь Миниха под Ставучанами.

Военный совет.

16 августа 1739 года русская армия фельдмаршала Миниха подошла к Ставучанам. Именно там обретался со своей армией турецкий главнокомандующий Вели-паша.

Миних, как только разбили его палатку, призвал к себе всех генералов на военный совет.

– Господа! Я недоволен! Мои приказы исполняются недостаточно хорошо! Императрица ждет он нас побед.

– Но как можно побеждать в таких условиях? Жара стоит страшная и армия измучена переходами! – высказался генерал Леонтьев.

– Переходы закончены, генерал! Перед нами армия сераскера Вели-паши, что заслоняет от нас укрепленную крепость Хотин. Завтра бой! Кто желает еще что-то сказать в дополнение к словам генерала Леонтьева?

Генерал Румянцев взял слово:

– Воды в армии острая нехватка, господин фельдмаршал. Устали солдатики-то. Да и обозы как всегда от армии отстали. Аптеки армейские вообще неизвестно где. Сколько можно так воевать?

– А вы генерал во всем вините немцев? – Миних посмотрел на русского генерала. – Но фуражирской частью и снабжением армии заведует генерал-провиантмейстер князь Никита Трубецкой, ворюга известный! И он по решению самой государыни на свой пост назначен. Не мне его смешать.

Генерал-майор Карл Бирен доложил:

– Нас татарские разъезды и летучие отряды замордовали, господин фельдмаршал. Я за несколько дней от тех наездов потерял более 30 человек. А преследовать татар не могу. У них лошади особые к климату такому привычные. У нас в кавалерии кроме того падеж лошадей начался. Если так пойдет то пешком наша кавалерия ходить станет.

– Как я понял, все мои генералы намеренны жаловаться? – Миних осмотрел присутствующих. – Но про те негоразды я все знаю, и ничем помочь не могу. И еще вам неприятностей сейчас добавлю. Вели-паша занимает сильную и хорошо укрепленную позицию. Смотрите на карту. Сейчас она будет пред вами! Полковник Манштейн!

Адъютант фельдмаршала Миниха полковник Манштейн развернул карту перед военачальниками.

– Вели-паша расположился на высотах. Вот здесь. Между деревнями Надобоевцы и Ставучаны. И сия позиция весьма сильна с фронта. Фланги у Вели-паши обеспечены! Смотрите! На турецком левом фланге против нас стоит Колчак-паша. Под его началом отряды конных янычар числом более 15 тысяч.

Миних отметил позицию Колчак-паши на разложенной карте.

– С права у них Генж-Али-паша стоит с тяжелой кавалерией. Числом около 10 тысяч. Спаги турецкие в доспехах такоже от жары страдают. Но они более наших кирасиров к жаре привыкли. И в центре силы основные турок с артиллерий. Всего у турок 110 тысяч воинов и еще 10 тысяч конницы татарской Ислам-Гирея. Что скажете? Как нам Вели-пашу разбить?

– Нас от турок река Шуланец разделят, и позиция у них хороша.

– И на штурм Вели-паша сам не пойдет! Зачем ему? Станет ждать активных действий от нас.

– Но штурмовать сию позицию в лоб смерти подобно! – высказался Румянцев. – Они разнесут наши пехотные каре своими пушками. Вели-паша стянул сюда все, что имеет. У них больше 160 орудий! И нам через реку Шуланец приодеться переправляться при штурме.

– Но с левого фланга мы можем обойти турок, – предложил генерал Аракчеев.

Миних посмотрел на генерала и сказал:

–Мы при атаке неприятельского левого фланга сделаем токмо вид, что неприятельский ретраншемент атаковать хотим. Для того дела я приказываю бригадиру Густаву Бирону с отрядом в 9 тысяч человек при 22 полковых пушках провести демонстрацию атаки.

Густав Бирон охотно на сие согласился.

– Я готов!

– Вы реку прейдете быстро, и вот на сей высотке пушки свои установите! И завяжете артиллерийскую дуэль! И ни шагу оттуда без моего приказа!

– Я все понял, фельдмаршал. Эту задачу я выполню….

***

Год 1739, август, 1-го дня.

Битва под Ставучаними.

Рано утром 17 августа 1739 года отряд бригадира Густава Бирона быстро переправился через реку Шуланец. Он остановился на расстоянии не более 2 верст от неприятельских батарей на небольшой высоте.

– Развернуть орудия! – приказал он.

Солдаты быстро приказ бригадира исполнили. Полковник Арсенин доложил Бирону:

– Орудия готовы, ваше превосходительство. Но наши пушки им особого вреда не причинят.

– Я это знаю, полковник, – ответил Бирон. – Но начинать обстрел позиций турецких! Медлить нам не стоит.

– Огонь! – прозвучала команда и 22 пушки начали обстрел неприятельских позиций.

Русские пушки, как и предполагалось, не причинили большого вреда туркам. Хотя артиллеристы хорошо делали свою работу.

– Сейчас они ответят нам! – закричал сквозь грохот орудийный капитан Рылеев.

Арсенин посмотрел в трубу на позиции турок и увидел, что те готовят орудия. Вдали раздался грохот, и неприятельские позиции окутал пороховой дым. Турки стреляли из рук вон плохо. Первый выстрел вообще не принес русским никаких потерь.

–Они никудышние артиллеристы! – выкрикнул Арсенин.

–Продолжить огонь! Стрельбы не прекращать ни на минуту! – отдал приказ Бирон. – Они должны думать, что мы обходим их с левого фланга! А что до того, что они плохие артиллеристы, так они скоро пристреляются, полковник. Не могут же они все время портить порох и ядра!

Снова турецкие батареи окутал дым. И снова неудача. Ядра цели не достигли. Русские солдаты закричали бранные слова туркам. Всюду слышался смех.

–Не могут нас турки достать!

–Басурмане только орать мастера и выть свое «Алла»! А стрелять не могут!

–Молчать! – закричали офицеры.

–Не стоит беду накрикивать! Бой токмо начался!

Бирон принял трубу из рук полковника и всмотрелся в неприятельские позиции. Артиллерийские аги,[8] размахивая палками, колотили своих солдат.

Следующий залп был точнее. Ядром опрокинуло одну пушку и убило троих солдат.

–Вот и попадать стали нехристи! – проговорил Арсенин.

Ответный залп нанес такие же повреждения туркам. Передовая пушка была сброшена с насыпи, и одному аге оторвало голову.

–Отличный выстрел! – похвалил солдат Бирон.

И снова загремели залпы. Так продолжилось до полудня. Артиллеристы Бирона были черны от копоти. Мундир генерала также стал черным. Бирон увидел, что турецкие отряды стали скапливаться против него.

–Смотрите, полковник, – генерал передал трубу Арсенину. – Они клюнули на приманку! Вели-паша перебрасывает силы на наш участок.

Асенин принял трубу и посмотрел в неё.

–Они подумали, что мы атакуем отсюда. И слева на нас разворачивают отряды кавалерии. Они задумали опрокинуть нашу батарею.…

***

Фельдмаршал Миних повернулся к Манштейну:

–Манштейн! Бирон задачу свою выполнил! Турки стали перебрасывать туда свои силы. Вели-паша думает, что наша атака на его позиции пойдет оттуда!

– А мы свернем в иную сторону!

– Да! И всеми силами навалимся на их правый фланг.

Миних приказал основным своим войскам, построенным в каре повернуться направо и двигаться к месту слияния реки Шуланец и небольшого ручья у деревни Долино.

– И пошли гонца к Бирону! Пусть отводит свой отряд за Шуланец! Они свою задачу выполнили!

– Будет исполнено, фельдмаршал!

Полковник Манштейн подозвал к себе офицера связи.

– Поручик! Срочно к отряду бригадира Бирона и передайте ему приказ фельдмаршала. Уходить за Шуланец.

Курьер умчался….

***

Отступление отрядов Густава Бирона, было ошибочно принято турками за бегство. Вели-паша приказал отправить в крепость Хотин гонца с известиями о победе над гяурами[9].

Но скоро турецкому сераскеру[10] открыли глаза на то, что русские перехитрили его. Он понял, что надо спасать положение и бросил в бой кавалерию Генж-Али-паши и отряды Ислам-Гирея. Они должны были сдержать наступление русских на его правом фланге и помешать их быстрой переплаве через Шуланец. А между тем турки стали проводить новую перегруппировку своих войск.

Отряды спахиев ударили на две артиллерийские батареи подполковника князя Дадиани, под прикрытием которых русские и совершали переправу.

Впереди войск, что переправлялись, шел со своим отрядом генерал-майор Карл Бирон, старший брат уже отличившегося бригадира Густава Бирона. Он приказал своим войскам забросать болотистые места фашинами и быстро навел 27 легких мостов. И по ним пошли русские полки.

Сам Карл Бирон с большим отрядом драгун сшибся со спахиями. Русские потеснили турок и в кавалерийском бою отбросили врага от переправы.

Карл отлично владел саблей и сразу уложил троих врагов, сказывалась давняя его служба в армиях различных государств.

***

Миних наблюдал за действиями отрядов Карла Бирона и не удержался от восклицания:

– Манштейн! Он отлично сражается, этот брат нашего герцога! Я и не ожидал подробного от Биренов!

Миних намеренно назвал старую фамилию фаворита. Но дело было сделано! Три русских пехотных каре двигались направо на турок.

– Как не трудно это признавать, Манштейн, но именно Карлу Бирену мы обязаны будем нашей победой.

– На его драгунский отряд насела конница, фельдмаршал! – проговорил полковник. – Смотрите! На помощь сапахиям подошли татарские отряды!

– Пусть держаться! Он обеспечивает нашим войскам переправу….

***

Миних сумел разбить турок при Ставучанах и 19 августа он без боя взял Хотинскую крепость. Затем его армия взяла город Яссы и уже 5 сентября 1739 года Молдавия присягнула на верность России. На этот раз фельдмаршал выполнил приказ императрицы…

Глава 5

Безопасность империи возвращена.

Фельдмаршал Миних торжествовал. Его мечты о большой славе могли осуществиться. Пусть на Константинополь для его армии был открыт! Русские полки без проблем переправились через реку Прут. Турки уходили за Дунай…

***

Год 1739, сентябрь, 10 дня. Санкт-Петербург.

Вопрос о мире с турками.

Императрица Анна снова болела. Но она заставила себя прийти на заседание кабинета.

Вице-канцлер граф Остерман высказался решительно:

– Фельдмаршал Миних совсем голову потерял, государыня! И его надобно остановить решительно, ибо он таких дров наломает, что России потом тяжко придется.

– Миних наступает по моему приказу. Он обещал победы, и он их нам добыл, – сказала Анна. – Что в том плохого, вице-канцлер?

– А то, что Европа против нас, ваше величество! Миних отправил в Вену депешу самому императору, в коей заявил, что он до самого Константинополя[11] дойдет. Можно ли так с государями разговаривать? Он оскорбил императора Карла VI!

– И поделом сему императору! – вступилась за фельдмаршала Анна. – Он с турками на мировую пошел! За спиной у нас! Мне Миних про то в депеше сообщил!

– Австрия с османами мир подписала, государыня, – продолжил Остерман. – И все сербское королевство с городом Белград турками уступила. И теперь мы против османов одни!

– Миних пишет, что нам их бояться не стоит! – стояла на своем императрица.

– Но за спиной у Турции стоит Франция. А Франция может повилять на Швецию, что спит и видит как земли Петром Первым завоеванные у нас отнять! Нам нужен мир!

– Таково твое слово, вице-канцлер? – спросила Анна.

– Да. И я готов подать в отставку, коли государыня сочтет мое предложение неприемлемым.

И весь кабинет поддержал Остермана. Даже Волынский, который постоянно спорил с вице-канцлером. Но теперь он сказала:

– Россия войной утомлена до крайности, ваше величество. И денег у нас более нет на продолжение военных действий в будущем 1740 году. Не стоит настраивать против себя Европу! Войны со Швецией и Османской империей нам не вытянуть.

– Так вы предлагаете мир? Но какой ценой? – спросила Анна министров.

– Сейчас, когда турки договорились с австрийцами, они станут неуступчивы. И нам стоит воспользоваться посредничеством Франции, государыня, – предложил Остерман. – Опытный дипломат французский маркиз де Вильнев обязуется наши дела уладить. Нужно токмо слово, вашего величества.

– Действуй, граф. Что могу я больная женщина, когда мужчины отказались от славы российской? Я все тебя доверяю, Андрей Иваныч!

И государыня поднялась и вышла из кабинета…

***

Год 1739, сентябрь, 10-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе. Анна и Бирон.

Императрица вернулась в свои покои и призвала всех шутов. В последнее время шутки больной царицы становились все грубее и похабнее.

– Всех шутов мужеска пола ко мне!

– А они все здесь, матушка! – а сказала лейб-стригунья Юшкова.

Перед Анной предстали Лакоста, король самоедский, Иван Балакирев, царь касимовский, Педрилло, Кульковский, старый князь Волконский, граф Апраксин и князь Голицын.

– Вот вы какие! – проговорила императрица, оглядев свою шутовскую гвардию. – Все нарядные и сытые.

– Твоими щедротами матушка! – произнес Балакирев.

– Щедроты мои к вам велики. Не я ли придворных своих приучила шутов одаривать? А отчего вы меня развеселить более не умете? Попугаи и те способнее вас. Педрилло хоть на скрипке умильно играет, а ты Ванька, токмо драки устраиваешь. Видать дран мало.

– Дран достаточно, матушка. И потасовкам моим при твоем дворе смеются. А попугаев кто твоих обучал? Мы с Лакостой старались.

Попугаи в покоя Анны сидели на кольцах привязанные, и орали хриплыми и мерзкими глоссами:

– Дур-р-р-а-а-ак!

– Дур-р-р-а-а-ак!

– Квасник дур-р-р-а-а-ак!

– И то заслуга перед матушкой? – проворчала Буженинова. – Чего они у тебя все дурак, да дурак орут? Али слова иного не ведаешь? А вот я слыхала, матушка, что есть на Москве в кружале (кабаке) одном скворец имеется, так тот столь хорошо говорить голосом человечьим, что прохожие останавливаются его послушать.

– А от кого ты про то слыхала? – заинтересовалась императрица словами Бужениновой.

– Да сказывала божедомка прохожая одна. Я с ней много ден говорила, как узнала, что она от Москвы пришла. Она сама того скворца слыхала.

Анна снова отыскала среди придворных Андрея Ушакова, что мог быстро те дела решать.

– Андрей Иваныч! Поди сюда. Есть в Москве где-то скворец чудно говорящий. Желаю его при своем дворе иметь.

– Будет тот скворец у тебя, матушка-государыня, – склонил голову Ушаков.

– Да не слушай дуру, матушка, – сказал Балакирев. – Попугай из птиц до человеческой речи есть самый способный. Никакой скворец так говорить не сможет.

– Ан сможет! – сказала Буженинова.

– Будет вам! – прекратила перепалку царица. – Там видно будет кто прав, а кто нет. Ладно! Худо чего-то мне.

– Анхен! – Бирен нежно взял императрицу за руку. – Я вызову лекаря…

– А ну его к бесу лекаря твого! Не нужен он мне. Снова начнет говорить, что вчера я за ужином много буженины съела и много венгерского вина выпила. Отошли всех окромя Педрилло от моей особы. Надоели!

Бирон оглянулся на шутов и придворных и сказал громко:

– Господа, государыня желает побыть в тишине. Так что извольте немедленно удалиться.

Все быстро стали покидать покои императрицы, ибо знали, как испортился во время болезни характер Анны.

Бирон жестом приказал Пьетро играть, а сам сел рядом с Анной.

– Тебе следует прислушиваться к советам врачей, Анхен, – произнес герцог.

– Не могу я не есть буженины, Эрнест. Не могу не пить вина. Да и охоту люблю весьма, хоть и токмо из окон дворца могу стрелять по зверью и птицам.

– Охота это неплохо, Анхен. Но вино тебе вредно. Я говорил с лейб-медиками…

– Брось ты про лейб-медиков, Эрнест! Я про них не желаю слышать. Ты вот скажи мне по правде – не люба я тебе более?

– Зачем так говоришь, Анхен?

– Да стара я стала, и страшна. Разнесло меня, и подурнела я за год последний. Болезнь она никого не красит, Эрнест. Оттого ты на Лизку и смотришь.

– Анхен! Кто тот негодяй, что доносит на меня? Я же тебе сколь раз говорил, что не состою любовником при цесаревне Елизавете.

– Да я и не говорю, что состоишь. Ты просто все еще молод, Эрнест. А я постарела. Я больна. И я понимаю, что ты уже не любишь меня как прежде.

– Анна. Мы с тобой уже вместе столько лет. Мы больше чем муж и жена.

– Я это понимаю, Эрнест. Но я чувствую, что скоро мне уходить. И не возражай. Я сама этого не хочу, но я это чувствую. И гнетет меня то, что мир невыгодный для России подписать нужно.

– Но Россия велика сама по себе, Анхен, и сей мир не унизит её могущества.

Пьетро мира продолжал играть на скрипке, и чарующие звуки музыки сопровождали разговор мужчины и женщины. Анна любила Бирона много лет и, не смотря на то, что в её постели бывали и другие мужчины, этой страсти она осталась верна до конца…

***

Год 1739, сентябрь, 10-го дня. Санкт-Петербург.

Бирон и Либман.

Эрнест Иоганн Бирон вышел из покоев царицы и его прямо у входа перехватил Либман.

– Эрнест! Тебе грозит опасность!

– Если ты пришел меня пугать, Лейба, то не стоит. Придуманные тобой заговоры ничего не стоят.

– Я не придумываю заговоры, Эрнест, я о них узнаю. И могу сказать, что скоро будет поздно, если меры не будут приняты. Ты еще не понял что Волынский твой враг?

– Ах, так это снова Волынский интригует против меня, – с улыбкой произнес Бирон.

– И его тебе стоит опасаться его и его друзей. Неужели ты так и не понял кто такой Волынский? Он мечтает для себя о месте Меньшикова. Желает стать первым при царе или при царице!

– Лейба!

– Идем к тебе, Эрнест и там про все погорим.

Они удалились в покои герцога во дворце, и Бирон приказал их не беспокоить. Либман сел в кресло и начал говорить:

– Мои люди донесли мне о том, что обер-егерместейр и кабинет-министр Артемий Петрович Волынский, президент коммерц-коллегии граф Платон Мусин-Пушкин, секретарь кабинета министров Иоганн Эйхлер, архитектор Петр Еропкин, адмирал Федор Соймонов, Андрей Хрущев, Жан де ла Суда составили заговор против тебя. Понимаешь?

– Заговор?

– Именно так. Они желают сместить тебя, Остермана, Левенвольде, меня, и других немцев при дворе и заменить их русскими.

– И как он собирается это сделать, Лейба? Не могу поверить, в то что этот донос справедлив. Волынский может мне помочь свалить Остермана. Это так. Но чтобы он интриговал против меня. На что он надеется? Занять мое место в сердце больной императрицы?

– Нет, Эрнест! Императрицу Анну они уже почти списали со счетов. Они нацелились на Анну Леопольдовну.

– Но она всего боится. Она и её муж стоят друг друга. Они и шагу не смогут ступить без моего слова. А ты говоришь, что принцесса Анна стоит во главе государственного заговора.

Бирен решительно не желал верить в возможность существования заговора Волынского. У него и без того проблем хватало.

–Ты снова ничего не понял, Эрнест? Я не говорю что принцесса заговорщица. Я тебе говорю, что заговорщик – Волынский. Я никогда не доверял этому человеку. Он хитер и коварен. Он жаждет власти.

–А откуда у тебя сии сведения, Лейба? Ты словно сам побывал в доме у Волынского и про заговор все слышал? Я ведь знаю тебя, хитрый еврей! Ты ради своей выгоды кого угодно оговоришь!

–Ради своей? – Либман был оскорблен. – Да я пекусь о твоих делах! О твоих!

–Но и про себя не забываешь, Лейба.

–И что с того? Я держусь у власти пока ты наверху, и я желаю за тобой место наверху сохранить. Я подкупил одного из доверенных слуг Волынского. Заговорщики от него не таятся. Он подает им вино и снедь разную, а они говорят! И ему лишь слушать надобно.

–Но ты сказал, что среди заговорщиков Иоганн Эйхлер? Так? Мне это не послышалось?

–Нет.

–Но Эйхлер доверенный человек Остермана. И зачем ему желать несчастья своему господину и благодетелю? Пусть он не желает добра мне. Но Остерман!

–Он метит занять более выгодное место при власти Волынского. Поверь, я слишком много заплатил крепостному слуге Волынского. И все сведения из дома его верные.

–И как давно ты про сие знаешь?

–Уже несколько месяцев. Но ранее тебе про то не говорил, а токмо за заговорщиками следил. Но сейчас пришло время нанести по ним удар!

–И как? Что ты предлагаешь?

–Я предлагаю тебе временно поддержать Остермана против Волынского. Пусть никакой из прожектов Волынского не пройдет. А он скоро станет их предлагать императрице. И она станет его слушать!

–Что? – Бирон посмотрел на еврея. – На Анну влияние имею только я.

–Вот в этом и есть твоя главная ошибка, Эрнест! Волынский хитер и действует хитро, а не прямолинейно как ты. Ты слышал, что императрица любит слушать именно доклады Волынского? И знаешь почему?

–Знаю. Говорит он просто и понятно, не то, что Остерман, – ответил Бирон.

–Она прочит Волынского в охранители империи при Анне Леопольдовне, ежели сама императрица умрет.

Бирон был неприятно поражен этими словами банкира. Но подумать про сие стоило. Он хоть и герцог Курляндии и Семигалии ныне, но среди русского дворянства авторитета большого не имеет. А вот Волынский русского корня, родня императрицы по линии Салтыковых. И если он возьмется за дело, то скоро поддержка русской знати будет ему оказана.

Либман понял, что в голове герцога происходит и спросил его:

–Скажешь что я не прав, Эрнест?

–Посмотрим! Я приду вместе с государыней на заседание кабинета. И сам послушаю, что скажет Волынский. И горе ему если он меня предал!

–Рад слушать в твоем голосе твердость, Эрнест! Это нам сейчас и нужно. Время для доброты и мягкости прошло.

***

Год 1739, сентябрь, 12 дня. Санкт-Петербург.

Кабинет министров ея императорского величества.

Императрица на заседании кабинета присутствовать отказалась. Ей надоели беспрерывные рассуждения графа Остермана о политике. Она была больна, и она устала от бесконечных коньюктур европейской политики.

Россия вела тяжелую войну с 1735 года и за то время больше 100 тысяч человек в землю легло, а результат войны в чем? Ни новых земель, ни приобретений, ни выгод каких России не светило, по словам Остермана. А ведь это он и Миних требовали от неё тогда ввязаться в войну. Они обещали ей славу великую и победы.

И где она слава?

Граф Остерман осмотрел всех, кто присутствовал на заседании и недовольно поморщился, когда взгляд его упал на герцога Бирона. Вот уже кого он здесь видеть не желал. Но выставить его за дверь не смог.

– Маркиз де Вильнев способствовал составлению мирного договора, который мы обязаны обсудить и направить на подпись нашей всемилостивой государыне.

Остерман зачитал проект. По нему Россия отдавала все свои завоевания туркам. Русская армия оставить должна была крепости Хотин, Яссы, Кинбурн, Очаков. То есть все то, за что кровию солдат российских уплачено было столь высокую цену.

Но больше того сами русские возобновлять строительство крепостей на Таган-Роге более права не имели.

Укрепления крепости Азов были срыты, и Россия лишалась права свой флот на море Черном содержать. Все товары, что русские куцы сим морем перевозить пожелают, должны были перевозиться на турецких торговых кораблях, и доход от того в турецкий карман шел.

Его величество султан Османской империи при посредничестве посла Франции маркиза де Вильнева, милостиво согласился паломников российских идущих в Иерусалим на поклонение святыням пропускать.

– И это все? – спросил кабинет-министр Волынский, когда Остерман закончил читать.

– Да. И лучшего мира нам не получить, господа министры. Флот Швеции может в любой момент выйти из гаваней и быть у нас в Петербурге! И для того нам наша гвардия в полном составе здесь надобна! Войну с турками следует заканчивать!

Волынский должен был со словами Остермана согласиться. Положение складывалось такое, что мир России был нужен.

– Вы что-то имеете сказать, господин Волынский?

– Нет, граф. Вы правы. Мир нам необходим. Хотя почета для России в том мире нет. Этот договор почти тот же, что в 1711 году был заключен императором Петром Великим с султаном, и получившим название мира Прутского.

– И что с того? Что вы имеете сказать, господин кабинет-министр? – Остерман стал проявлять нетерпение.

– Только то, что тогда армия Петра в клещах турецких оказалась и выбора у императора не было, как мир тот заключить. Но сейчас Миних побеждает и турок гонит, господин Остерман, – смело ответил Волынский.

– Но вы согласны с этими статьями или нет? Это заседание кабинета для решения дел важнейших! И извольте говорить прямо, господин Волынский.

– Я согласен!

– А вы господин Черкасский? – Остерман посмотрел на князя.

– Я согласен. В том есть необходимость государственная. И сии статьи ратифицировать надобно и мир скорее при посредничестве Франции заключить.

– Тогда сей проект, я направлю самой государыне для высочайшей апробации. А вы господин герцог имеете, что сказать? Вы ведь здесь именем государыни присутствуете.

– Я в дела кабинета министров государыни нашей вмешиваться не могу. Я герцог Курляндский. Но государыня по болезни своей присутствовать сегодня не может. И я доложу её величеству о решениях кабинета.

– Сие могу сделать и я, господин герцог.

– Я не посягаю на ваши прерогативы, граф. Вы свой проект сами императрице представите. Но вы, я надеюсь, разрешите мне посетить нашу государыню сегодня?

Остерман смерил герцога ненавидящим взглядом, и ничего на сие замечание герцога не ответил.

В этот момент двери в зал отворились. Вошел флигель-адъютант императрицы барон фон Бюлов. Он направился к герцогу и что-то прошептал ему на ухо.

Бирон услышав это поднялся со своего места и произнес торжественно:

– Господа! Только что стало известно, что принцесса Анна Леопольдовна в тягости! Будет наследник престола Российского! По тому случаю всемилостивая императрица наша Анна Иоанновна назначает на сегодня маскарад с фейерверками пальбой пушечной!

– Слава Анне!

– Да здравствует императрица, Анна Великая!

– Ура, государыне!

На этом заседание кабинета в тот день закончилось…..

***

Год 1739, сентябрь, 12-го дня. Санкт-Петербург.

Маскарад при дворе.

Анна, узнав о радости, о том, что принцесса беременна, позабыла про все свои болезни. Теперь трон упрочится под потомками Ивана, а не Петра. Курляндский астролог Бергман, которого герцог Бирон вызвал в Петербург, напророчил, что у принцессы родится мальчик. А именно сей астролог, некогда предсказал ей трон империи Российской.

– Сегодня всем быть на машкераде в новом платье! – приказала императрица. – И дабы никто не скупился на драгоценности и украшения разные! Мой двор сегодня должен блистать не хуже двора французского! Дабы в Европах узнали о радости моей! Эрнест!

– Да, Анхен?

– Сегодня все должны веселиться. Все!

– Двор и так уже переполнен радостью. Придворные ликуют.

– И ежели кто-нибудь придет не в новом, то меня оскорбит. Изрядно воруют придворные и чиновники мои. Ничего! Пусть раскошелятся!

– Но на сегодняшние торжества многие не успеют сшить новое платье, Анхен! И те, у кого обновы пока нет…

– Коли захотят уважить императрицу свою, так успеют! – прервала герцога Анна.

– Анхен, и так подданные твои из русских не сильно жалую меня. Уволь меня от таких приказов.

– Ты чего это, Эрнест? – императрица внимательно посмотрела в лицо герцога. – Али снова недоволен чем?

– Снова Ушаков, из-за поношения имени моего, троих людей с площади в застенок упек. И пытки к ним применил. Я про сколько раз говорил. Ну, промолвил мужик по пьяному делу слово против меня? Что с того? Чего пытать его за сие?

– Эрнест! Не противу тебя он поносное слово молвил! Но против меня, его молвил. Ведь я тебя к престолу приблизила, и кто имеет право осуждать меня? А ты в те дела не лезь, дружочек.

– Кстати, Анхен, пришло прошение на твое имя. Прошение от имени Натальи Борисовны Долгорукой, урожденной Шереметевой.

Анна терпеть не могла имени Долгоруких и поморщилась от досады.

– Наталья Долгорукая жена врага моего Ваньки Долгорукого?

– Она, Анхен. Но муж её по твоему слову казнен, а она с детьми малолетними в Сибири обретается. И просит отпустить её из ссылки на Москву в дом родственников Шереметевых. Все же она дочь лица знаменитого, фельдмаршала Шереметева.

– Пусть весь выводок поганый долгоруковский передохнет в Сибири.

– Но, Анхен. У тебя радость такая. Принцесса наследника ждет. В честь того праздника и прости можно княгиню Долгорукую.

– Ладно! – согласилась царица. – В честь праздника жалую Наташку Долгорукую своей милостью. Пущай со чадами своими в Москву едет. Но в Петербурге ей бывать запрещаю! Заготовь мой указ. Я подпишу.

– Он уже готов, Анхен. Вот он.

– Ох, и хитер ты, герцог!

***

Во время маскарада и фейерверка императрица много смеялась. Она сама пила вино и требовала того от других. В тот день при дворе, кто желание имел государыне угодить, должен быть пьян. Ибо радость была великая. Наследник престолу зачат!

Императрица сорила деньгами. Шуты в тот день такоже были награждены.

Лакоста кувыркался с карлами. Буженинова тузила Новокшенову. Квасник ободрал хвост любимому попугаю императрицы и птица стала смешно кувыркаться при этом. Анна не наказала шута за то, но швырнула ему кошель. Квасник как всегда не согнулся даже чтобы подобрать подарок царицы и быть бы ему за то битым. Не любила Анна гордецов особенно ежели на них были шутовские чулки. Но кошель ловко подобрал Кульковский и опустил себе в карман. Это вызвало новый взрыв смеха.

Шут Апраксин подошел с жалобой на сеньора Миру к царице. Она была в настроении хорошем.

– Матушка всемилостивая. Позволь мне получить мое с Адамки Педрилло.

– Свое? А он тебе должен, дурак?

– Двух попугаев он у меня взял на время, матушка. А попугаи те дороги. Один в 20 рублев, а иной в 35 рублев!

– И он тебе их не отдал? Эй! – Анна хлопнула в ладоши. – Где Адамка?

– Да здесь я, матушка. А Апраксин все врет. Я ему птиц его отдал через месяц.

– Отдал? А чего же дурак мой на тебя жалуется? – Анна посмотрела на Апраксина.

– Дак он их ощипал матушка, и все перья с них пооборвал, отчего оба попугая и околели.

– Да на кой тебе их перья, Адамка? – засмеялась царица.

– Но они месяц гостили в моем доме и ели мою еду, матушка. Вот я взял в возмещение за прокорм месячный с них верхнее платье!

Все, кто это слышал, залились смехом и первой была императрица. Он долго хохотала и на радостях швырнула Апраксину перстень с большим бриллиантом в возмещение убытка.

Услыхал сие и истопник придворный Олсуфьев и такоже с жалобой на Пьетро Миру полез. Он пал на колени и подполз к трону. Императрица прекратила смеяться и спросила милостиво:

– А тебе чего, Олсуфьев?

– Дак мне всемилостивая государыня-царица Педрилло нос разбил. Ни с того ни с сего по роже моей заехал.

– И чего желаешь?

– Да пусть мне за то 100 рублев пожалует, – попросил истопник.

– Что скажешь на сие, Адамка? – императрица ожидал новой шутки.

Пьтеро посмотрел на герцога Бирона и тот его понял. Он вытащил из кармана своего кафтана кошелек и бросил его шуту.

– Здесь 200 монет золотом! – сказал Бирон.

Адамка кошель ловко поймал и швырнул его истопнику. Тот схватил его жадно и сунул себе за пазуху. Мира сразу подошел к нему и еще раз ударил его в лицо, отчего истопник покатился кубарем по полу.

– Ну, теперь мы с тобой квиты! – проговорил Мира.

– Снова озоруешь? – спросила Миру Анна.

– Нет, матушка. Я ему за бесчестие был сто монет должен, но отдал, двести и потому еще раз в рожу ему дал.

Императрица снова засмеялась.

– Ох, и умен, Адамка. Держи от щедрот моих! – и, сняв с пальца перстень, бросила его шуту.

Он стоил 5 тысяч монет! Вот так зарабатывались большие деньги при веселом дворе императрицы Анны Ивановны!

***

Год 1739, сентябрь, 14-го дня. Санкт-Петербург.

Волынский за работой.

Артемий Петрович Волынский посетил Анну Леопольдовну в её покоях и поклонился принцессе. Та охотно приняла кабинет-министра. Принцесса снова нуждалась в деньгах. А банкир Бирона Либман категорически ей в средствах отказал.

– Ваше высочество я рад видеть вас, и могу засвидетельствовать, что вы отлично выглядите.

– Спасибо вам, Артемий Петрович, – произнесла принцесса по-русски с легким акцентом.

– Вы нуждаетесь в деньгах, ваше высочество. Я услышал про это и принес вам пять тысяч золотых.

Артемий Петрович положил на стол кошель с золотом. При виде его глаза принцессы заблестели.

– Спасибо вам, и моя блягодарность принесет вам плод, господин кабинэт-министр. Моя тетушка, императрица, раздает средства для шут, но мне жалеет и тысячи. Я ношу под сердцэм дитя. Дитя для русский престол.

– Ваше высочество может всегда рассчитывать на меня. Я готов стать для вас опорой.

– Я не забуду про сие, господин кабинэт-министр.

Артемий Петрович откланялся и покинул покои принцессы. Его следующий визит к самой императрице. Анна ждала его. Императрица нуждалась в Волынском в последнее время все больше и больше. И эту перемену заметил первым банкир Либман.

Царица Анна была в халате и обычном платке, которым повязала голову. Так она обычно одевалась утром, не желая втискивать свое полное тело в корсеты и робы, придворных платьев.

–Артемий Петрович? – Анна приветливо кивнула кабинет-министру.

–Ваше величество! – Волынский низко поклонился. – Вы сегодня прекрасны…

–Оставь, Артемий! Не люблю я этого. Знаю я как выгляжу. Больна я. Говори, с чем пришел?

–Проекты мои утверждения высочайшего требуют.

–Проекты, Петрович?

–Проекты об устроении дел государственных, ваше величество.

–А вот ты скажи мне, Петрович. Ты чего до племянницы мой таскался вперед меня? Али думаешь что стара стала Анна и не знает ничего? Мне все доносят чего надобно.

Волынский был поражен тем, что соглядатаи уже донести Анне о его визите к принцессе Анне Леопольдовне.

–Ваше величество! Да я был у её высочества принцессы. И дал ей денег. Ея высочество нуждается в средствах.

– А ты добрый у нас? Либман не дал, так ты расстарался? Смори, Волынский, коли интриги плести станешь, не помилую. Мне слуги верные надобны, а не интриганы поганые.

– Но её высочество нуждается в средствах, ваше величество. И что такого, что я из собственных средств помог ей?

– Не лукавь, Артемий. Коли помочь желаешь то народу помоги. Народу нищему, коих в Петербурге много. А Анне ты моей помогаешь не просто так. Думаешь, коли помру я, то она в силу войдет? Эх, Артемий.

– Ваше величество!

– Мне надобен друг верный. Ведь Анну поддержать надобно будет когда помру я.

– Ваше величество еще проживет много лет на благо подданных, и на благо России.

– На благо ли, Артемий? – уже спокойно сказала императрица. – Перед смертью много думаю про царствование свое, Петрович. И думаю чем помянут меня потомки мои? Добром али нет?

– Ваше царствование….

– Не нежно лести, Петрович. Лучше говори чего надобно, а потом я тебе расскажу чего надобно мне от тебя.

Волынский представил императрице свой проект об устроении дел государственных в коем указал на необходимость исправления образования в империи российской, воспитания юношества, об исправлении дел коммерческих и прибавления через оные доходов государственных. Императрица его выслушала, но внимания словам кабинет-министра уделила мало. Её все это уже интересовало мало. Она была одержима одной мыслью – утверждения престола государства Российского за потомками Ивана, а не Петра.

– Погляжу проект твой, Петрович. Погляжу. А сейчас ты меня послушай. Надеюсь, я дожить до того, как родит моя племянница и родит мальчика. Наследника.

– Я уверен в том, ваше величество и безопасность трона и империи будет тем обеспечена.

– Но мне надобно знать, что дворянство российское, того наследника поддержит и признает! Мне новый переворот не надобен. Я поганые роды Голицыных да Долгоруких произвела малость. Но они еще копошатся по углам темным и шипят и ядовитые жала свои высовывают. Ох, много вреда России от тех родов было и будет. Много смуты и много потрясений.

Императрица искренне ненавидела Долгоруких и Голицыных и считала что извести эти роды дело для государства благое. И изводила их как могла, но росли они как трава сорная и поднимались снова и снова.

– Надобен мне человек верный, Петрович. Который дитя, что Анна в утробе носит, поддержит. И на тебя в том деле уповаю я…

***

Год 1739, сентябрь, 15 дня. Санкт-Петербург.

Либман за работой.

Лейба Либман донесения от своих наушников послушав, сразу отправился к герцогине Бенингне Бирон. Ему странно не нравилась горбатая уродина, но сейчас иного выбора не было. Сам герцог слишком легкомысленно относиться к его предупреждениям, а Пьетро Мира слишком увлечен Марией Дорио. А горбунья так мужу своему надоедать умела, что Бирен был на все готов лишь бы отвязаться от неё.

Бенингна в отличие от императрицы всегда одевалась с самого утра в роскошные платья, и парикмахеры колдовали над её прической по полтора-два часа. Причем главная цель оной процедуры была в том, дабы обнажить прелестную шею герцогини, единственную часть своего тела, коей она могла гордиться.

Он приняла Либмана с кислой миной на лице и протянула ему руку для поцелуя.

– Ваша светлость, – банкир поклонился Биронше. – Вы сегодня очаровательны.

Такой комплимент к горбунье скорее напоминал насмешку, но Бенингна была не из тех, кто не принимает лесть.

– Но я прибыл к вам не для того чтобы расточать комплименты, ваша светлость. Над родом Биронов сгустились тучи, а ваш супруг дремлет. Я предупреждал его о том неоднократно, но все напрасно.

– И вы решили обратиться ко мне? – спросила Бенингна.

– Да, ваша светлость. Вы моя единственная надежда. Образумьте герцога. Или вы потеряете корону.

Последняя фраза словно хлестнула горбатую герцогиню по щеке. Она даже вздрогнула.

– Потеряем корону? Что вы говорите, Либман?

– Ваша светлость, оглянитесь вокруг. Кабинет министр Волынский лезет к власти и его влияние на императрицу усиливается. И скоро он вытеснит вашего мужа на второй план.

– Вы говорите ерунду, Либман. Императрица благоволит нашей семье.

– Но вспомните, ваша светлость, что в фаворитах у императрицы, когда она еще была герцогиней Курляндской числились многие мужчины. И вашего мужа она может сменить. Вспомните Бестужева-Рюмина, вспомните Мориса Саксонского, Вспомните Левенвольде. Где они? Их вытеснил ваш муж. Но его могут заставить уступить дорогу. И если не в постели императрицы, то в делах влияния политического.

– И что вы посоветуете нам с мужем делать, Либман? Вы ведь явились ко мне дать совет?

– И не только. Я принес вам просимые вами 50 тысяч рублей золотом.

С этими словами Либман выложил на стол три туго набитых мешочка. Это были деньги которые просила у него Биронша уже два месяца. Та сразу обрадовалась и посмотрела на банкира с большей теплотой.

– Итак, что вы посоветуете нам с мужем делать?

– Постоянно быть при императрице.

– Я и так при ней постоянно.

– Но нужно быть больше. Всех придворных дам, вам стоят заменить при царице собой. Пусть она не сможет без вас обходиться. Участвуйте во всех её шутках и увеселениях. Во всех! И если герцог не постоянно при императрице, то пусть его заменит герцогиня. И еще одно, ваша светлость.

– Что?

– Ваш муж стал навещать цесаревну Елизавету.

– Что? Это ложь! – гневно воскликнула Биронша. – Это злобные наветы врагов моего мужа герцога!

Либман заявил, что это совсем не наветы, но истина. И он это проверил через своих соглядатаев, ибо и сам в такое верить поначалу не желал. Но верные люди донести, что герцог действительно посещает цесаревну.

Бенингна была напугана. Она знала о том, что придворные шептались за её спиной, декать герцог добьется у императрицы развода со своей горбуньей, а сам позволение получит жениться на Елизавете Петровне. Он как владетельный герцог теперь имеет право просить руки принцессы крови.

Либман насчет посещений герцогом цесаревны солгал. Да, Бирен как-то ездил к ней, но было это давно и с тех пор они не общались и виделись только при дворе во время приемов. Но банкиру надобно было напугать горбунью. Ибо испуганная она станет послушным орудием в его руках.

Волынский возвышался и обрастал сторонниками. Они умножались ежечасно. К нему в дом ходили теперь и чиновники, и офицеры армии и флота, и профессора академические. Его друзья поднимались по чиновной лестнице при дворе и ежели не остановить умного кабинет-министра, то это грозит бедами немецкой партии при дворе, которая была основательно расколота внутренними распрями.

– И в том, ваше высочество, я такоже руку Волынского вижу! – «выпалил» Либман последний свой заряд на сегодня.

–Вот как? – задумчиво прошептала Бенингна. – Я стала ему не нужна. Ему захотелось русской красавицы? Ну, это мы еще посмотрим любезный мой муж Эрнест! Посмотрим.

– И вам надлежит при царице Волынского и его друзей всячески чернить, ваша светлость. Но делать сие надлежит со всею осторожностию. Ибо сие дело не столь простое – очернить врага своего в глазах государыни.

– Говорите, что делать, Либман? Как вести себя, чтобы от врагов нам с Бироном избавиться?

– Для начала сегодня при дворе похвалите Волынского. Дабы бдительность его усыпить. Не нужно открыто показывать ему, что вы ему враг, ваша светлость. Пусть ни о чем не догадывается. Удар нужно наносить тогда, когда ты сильнее противника. А в придворной борьбе особенно.

– Я сделаю все.

Либман удалился из покоев Биронши довольный собой. Все получилось как нельзя лучше…

***

Год 1739, сентябрь, 18-го дня. Санкт-Петербург.

Трактат о мире.

Фельдмаршал Миних победно маршировал по Молдавии. Он заявил, что русские под его знаменами твердой ногой стали на Дунае. Фельдмаршала бесили донесения о поведении австрийцев. Он метался по своему шатру и орал, что его не остановят и он войдет в самый Стамбул в гости к султану.

И только твердый приказ из Петербурга остановиться и угроза гнева государыни заставили его приказ выполнить. 18 сентября 1739 года в столице Российской империи Санкт-Петербурге был опубликован Трактат о мире с Османской империей. Армия была отведена на зимние квартиры на Украине и готовилась к возвращению домой.

В империи начались праздники. Очередная русско-турецкая война закончилась. И пока не в пользу России. Но войны с османами еще будет, и принесут они славу отечеству…

Глава 6

Конфиденции.

После многочисленных праздников при дворе, императрица Анна снова слегла в постель. Её невоздержанность в жирной пище и винопитии заставляла лейб-медиков не спать ночами. Ни Бирон, ни его жена Бенингна не отходили от постели императрицы.

Анна перестала устраивать даже свои обычные утренние приемы в спальне. Болтовня шутов её более не веселила. Первые 10 дней октября 1739 года она практически не показывалась придворным.

По Петербургу поползли слухи, что императрица более не встанет с одра болезни. Многие вельможи стали крутиться у молодого двора, стараясь расположить к себе Анну Леопольдовну и её мужа.….

***

Год 1739, октябрь, 11-го дня. В окрестностях Санкт-Петербурга.

Дача кабинет-министра Волынского.

Артемий Петрович Волынский на этот раз решил собрать ближних своих друзей не в своем столичном доме, а на даче за городом. Он знал, что конфиденты станут склонять его к решительным действиям в борьбе за власть. И слышать того не должен был никто. Не стоило недооценивать соглядатаев, что постоянно проникали в его дом в Петербурге.

Карета Волынского прибыла на дачу в полдень.

В тот день с утра зарядил дождь, и добираться до места было сложно. Дороги размыло, и слуги кабинет-министра то и дело вытаскивали карету из ям на дороге.

Его камердинер все время ворчал, что де хороший хозяин и собаки в такую погоду не выгонит.

– Потому и едем на дачу, – строго ответил кабинет-министр. – Никому и в голову не придет поехать по такой дороге. Соглядатаи Либмана и Остермана не потащатся вслед за мной.

Когда они добрались до места, Волынский велел закатить карету под навес и распрячь лошадей. До завтра они домой не поедут. Артемий вошел в дом, скинул плащ и треуголку, с которых стекала вода. Слуги стянули с барина мокрые сапоги, и он надел сухие туфли. Затем расположился в гостиной у большого камина, в котором весело потрескивали поленья.

– Семен, Ванька! – позвал он слуг.

Те тот час явились.

– Всем гостям сухие туфли подавать незамедлительно. Дабы не застыл никто.

– Дак где набрать туфель, барин? – спросил рябой Сенька.

– Турецкие без задников найдите. Те самые, что мне прислали из Крыма прошлым летом. Понял ли?

– Так точно, барин. Но вы приказали их в подвал свалить. Не сгнили ли с тех пор?

– Драть тебя мало, Ванька. Я за всем следить должон? Живо в подвал!

Слуги бросились исполнять приказания.

Первым к дому прикатил адмирал Федор Иванович Соймонов в своей карете. Он также скинул мокрый плащ и треуголку. Но снимать сапоги отказался, сказал, что не промочил ног.

Его провели к Волынскому, и адмирал расположился рядом с хозяином у камина.

– Погодка нынче, Артемий Петрович! – сказал адмирал, протянув руки к огню.

– Разыгралась непогода, – согласно кивнул Волынский. – Дождь зарядил на целый день. Как раз для встречи нашей подходит.

– Думаешь тайное станут сказывать дружки наши? – старый адмирал посмотрел на кабинет министра.

– А ты сам как думаешь, Федор Иваныч? Сам то не с тем ли приехал?

Адмирал немного помолчал, а затем ответил:

– Императрица больна. И уже неделю никого не принимает окромя Бирона. Но про то ты сам знаешь. Ты при дворе бываешь чаще моего. Что там слышно? Что говорят о здравии государыни?

– Разное болтают. Не доверяет лейб-медикам матушка-государыня. Я своего друга врача именитого Джона д'Антермони к ней посылал. Отказала ему. Себя осмотреть не дала. Ничем де медики помочь не смогут. Даже кудесников призывала она, но и те не помогли ничем. Она велела их прогнать, а Левенвольде приказал всыпать каждому по полсотни плетей. И вроде как Бирон нашел нового лекаря, некоего Рибейро Санчеса, который чудодеем зовется.

– Это кто же такой? – удивился Соймонов. Про такого доктора он не слышал.

– Еврей из Испании или из Португалии. Кто его знает точно. Тот Санчес на Москве промышлял, и теперь его должны уже в Петербург доставить. Бирон говорит, он многих излечил на Москве.

– А ежели уже завтра все свершится, Артемий Петрович? – с тревогой спросил Соймонов у кабинет-министра. – Что будет?

Волынский и сам про это думал постоянно. Что будет, если в одно утро объявят, что императрица Анна Ивановна почила в бозе? Анна Леопольдовна не родила еще и станет вопрос о регенте. И хорошо бы ему стать этим регентом. Но как обойти герцога Бирона, фельдмаршала Миниха и вице-канцлера Остермана? Все они метят на это место.

Во дворе послышался шум. Это приехали новые гости. Архитектор Петр Михайлович Еропкин, горный инженер Андрей Федорович Хрущев и кабинет-секретарь Иоганн Эйхлер.

Они вошли и, поздоровавшись, потребовали водки, так как изрядно продрогли в пути. Камердинер Волынского принес штоф гданской и все с удовольствием выпили.

Последними прибыли в одном экипаже Жан де ла Суда и граф Платон Мусин-Пушкин.

Артемий Петрович после этого приказал подать обед в гостиную и слуги быстро накрыли стол. Собрались все, кого он ждал. Самые верные и преданные друзья. Эти на плаху за него пойдут.

Тогда и начиналось обсуждение главного.

Первым высказался архитектор Петр Еропкин:

– Пришла пора действовать, господа! Ежели, момент упустим – то все! Иного у нас не будет, друзья. И Россия нам того не простит! Или не с патриотами я сейчас говорю?

– Ты говори, что у тебя на уме без вихляний! – потребовал Волынский. – Вопрос, кто станет регентом – тебя волнует? Я сам про то постоянно думаю!

– Не в регентстве дело, Артемий Петрович! На трон, опустевший после смерти Анны, кто сядет? Самое время про то подумать.

– Но наследник престола уже определен! Это ребенок, которого носит во чреве своем принцесса Анна Леопольдовна! И вопрос станет – не кто сядет на трон, а кто будет регентом!

–Так ли, Артемий Петрович? – усмехнулся Андрей Хрущев. – Я не про то подумал. И Еропкин не то сказать хотел. Я дворянин древнего русского рода и слава России для меня не пустой звук. Нам на троне патриот России надобен!

Волынский понял, о ком говорил Хрущев. Цесаревна Елизавета Петровна!

–Ты говори да с оглядкой про такое, – предостерег он Хрущева. – Это государственная измена.

–Артемий, я ведь среди друзей нахожусь. И я вам всем доверяю. И потому скажу. Елизавету стоит на трон Российский посадить. Дочь Петра Великого должна править империей. Они и никто иной. Тогда от засилья немецкого мы быстро избавимся. И за то я готов голову свою на плаху положить!

Президент коммерц-коллегии граф Платон Мусин-Пушкин, аристократ и придворный, те слова Хрущева поддержал:

– Андрей все правильно сказал. Чего нам друг от друга таиться? Сейчас время пришло посадить на трон Елизавету. Императрица от дел отошла. Миних еще на театре военных действий с армиями. Иного случая не будет.

Волынский посмотрел на графа. Тот раскраснелся и был готов отстаивать свою точку зрения. Он предлагал заговор не против Бирона или Остермана. На этот раз его друзья нацелились на саму императрицу Анну Ивановну.

–Друзья! – потребовал тишины Волынский. – Анна еще жива. И не известно умрет ли она быстро. Императрица может еще поправиться. Одно дело отстаивать для себя пост регента, а иное противу государыни идти. За такое на плаху пойдем!

– Я против немцев готов выступить даже ежели на плаху меня бросят, коли ничего у нас не получиться! – решительно сказал Мусин-Пушкин. – Можно поднять те батальоны гвардии, что не на войне, а здесь в Петербурге!

– Я также думаю! – вскричал Хрущев. – Надобно гвардию поднимать! Преображенцев!

– Опомнитесь! Граф Платон, и ты, Андрей! Поднимать войска против царицы! Я кабинет-министр.

– Но ты патриот России? – спросил его старый друг Еропкин.

– Знал я, про что говорить станете сегодня! Но подумайте про то, что Анна мне может доверить регентство. И тогда я, после смерти императрицы, при Анне Леопольдовне стану всем.

– Не доверит тебе императрица Анна такой пост! – решительно возразил Мусин-Пушкин. – Ведь теперь Бирон при ней неотлучно находится. Думаешь зря?

Молодой секретарь кабинета министров Иоганн Эйхлер сказал, что Либман, доверенный Бирона именно этого и добивается. Регентства для Бирона. Но Анна указа о том еще не подписала. Андрей Иванович Остерман против этого и сам желает возглавить империю при малолетнем наследнике, коий еще не родился.

Услышав про Либмана Мусин-Пушкин пришел в ярость:

– Токмо Елизавета может приструнить этих Либманов! Знаете, какой вред государству Российскому этот Либман принес? Я как президент коммерц-коллегии могу вам про то рассказать! Либман меховую торговлю к рукам прибрал и мехами спекулирует и сотни тысяч в свой карман ложит! А на заводах уральских сколь его ставленник Штемберг дел натворил? Они об России думают? Нет! Токмо про свой карман и пекутся! И все они за спиной у Бирона проклятого спрятались! Вот зло главное для России и для русских!

– Остерман не лучше Бирона! – сказал Хрущев. – А может и хуже!

– Но если я стану во главе империи как регент, господа? – снова спросил Волынский. – Отчего не допускаете такого? Что с того, что Бирон при императрице у одра болезни находится? Анна Ивановна понимает, что принцессе Анне Леопольдовне поддержка русских надобна. Не назначит она Бирона регентом. А ты что скажешь, Федор Иванович?

Адмирал Федор Иванович Соймонов был сторонником Елизаветы. И он был согласен с теми, кто склонял Волынского на переворот.

– Царица Анна наша – Мессалина[12] распутная! – смело высказался он. – Она Россию отдала немецким кобелям своим Левенвольде да Бирону. А те Либманам все отдали. И попомните мое слово, Бирон еще шапку Мономаха на себя примерять станет.

– Но и Елизавета Петровна не отличается скромным поведением, адмирал, – возразил Артемий Петрович. – Она любовников меняет чаще, чем Анна Ивановна. А последний из них, Алешка Розум, вообще из крестьян малороссийских.

– Но и у принцессы Анны Леопольдовны любовник имеется! – высказался Хрущев.

– Граф Линар, уже за пределы страны выслан, – сказал Волынский. – И у Анны Леопольдовны один любовник, а не десяток, как у Елизаветы. Кто только не побывал за эти годы в постели цесаревны.

– Дак Лизка то, и на лицо поприятнее чем, Анна Леопольдовна. Цесаревна наша особа приятная. Лакомый кусочек, – сказал Еропкин. – Так что, нет в том ничего плохого, что мужчин она любит. А что Алешка Розум роду мужицкого, так что из того? Не немец же. При Петре много кто из мужиков до высот властных поднялся.

– Что-то не могу вас понять, друзья мои любезные, – поднял голос Артемий Петрович. – Про что толкуем? Анну Мессалиной зовете за то, что одного Бирена нынче подле себя имеет. А ранее и любовников, что при её особе были, можно быстро сосчитать. А что до любовников Елизаветы? Пальцев не хватит у всех на руках дабы сосчитать.

– Но она дочь Петрова, Артемий! – вскричал Соймонов. – Про сие забывать не следует.

– Да что из того? Это её не делает императрицей. Кто скажет, достойна ли она дела петрова? Может и похуже Анны при ней станет!

– Не дело такие слова говорить, Артемий! – прервал Волынского Мусин-Пушкин.

– Значит вы все за Елизавету? – спросил кабинет-министр. – И ты, де ла Суда?

– Если Анна скоро умрет, то нам стоит действовать! Вот с этим я согласен, – сказал Жан де ла Суда. – И Елизавета для нас отличный шанс! Для всех.

– Вы так думаете? – снова стал возражать Волынский. – Сей вариант можно рассмотреть, токмо после того как иного выбора для нас не будет, господа. Но торопиться не стоит!

– Что сие значит, Артемий Петрович? Али против ты кандидатуры Елизаветы Петровны? Говори прямо!

– При Елизавете много кто сейчас состоит. Сами про сие подумайте. И все они, эти мелкие дворянчики, гвардейские сержанты, да и простолюдины вроде Розума Алешки, ежели цесаревна на трон сядет, захотят при ней места важные занять! А что получим мы? Я что получу?

Волынский желал власти лично для себя, а не только блага для империи Российской. Он хотел стать новым Меньшиковым.

– Мерзкое властолюбие сжигает тебя, Артемий Петрович! – строго сказал Соймонов. – Что наша жизнь перед Россией и перед величием её! Россия останется и после нас, Артемий!

– Да токмо ли про себя я думаю?! Но мои проекты по преобразованию империи требуют власти для меня. Я могу все обустроить, не так как было до сих пор. Ведь много непорядка у нас! Сами посмотрите. Чиновники воруют столь много. Образования народного нет. Мужик наш во тьме прозябает без просвещения истинного. Крестьяне в состоянии рабском! Как все это изменить? И если мы у руля империи станем, то это сделаем! А если нет, то кто поручится, что люди Розуму Алешке[13] подобные, о благе империи печься станут? Да и будет ли Розум лучше Бирона? В том могу поручиться, что не будет! Бирен из конюхов, а Розум из свинопасов. И сей свинопас как графом станет, так про Россию и позабудет. И что из того что он не из немцев?

– Артемий Петрович прав, господа, – поддержал Волынского Эйхлер. – Про сего Розума ничего хорошего сказать нельзя. Глуп. И что станет, коли такому власть доверить? Похлеще Бирена наглеца узрите.

– Но план действий нам на случай скорой смерти Анны Ивановны составить надобно! – сказал Еропкин. – В Петербург прибыл посол Франции маркиз де ла Шетарди. И после того как он представился императрице, свой первый визит он сделал к Елизавете Петровне. А это говорит о том, что Франция поддерживает её как претендентку на трон! И посол Франции может нам и деньгами помочь в случае переворота.

– Я не хочу отметать плана вашего. Про то говорить нам рано! – снова высказался Волынский. – Подождать надобно. Государыня еще жива. И кто знает, может она и назначит меня регентом при Анне Леопольдовне. И обговаривать вопрос о Елизавете станем потом.

– Но Бирон при Анне большую силу имеет!

– Бирон может и исчезнуть, господа. А вы разговоры о Елизавете пока покиньте! Анна слишком ревнива к власти и когда кто-то Лизку величает, не простит того. А вы мне все живыми надобны. Я большие прожекты относительно переустройства империи Российской имею. И для того к власти рвусь. Для того она мне надобна, а не токмо для возвеличивания особы моей. Что Волынский для истории значит? Ничего! Но проекты его многое изменить смогут…

***

Год 1739, октябрь, 11-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе императрицы.

Анна Ивановна совсем изменилась. Под её глазами набухли мешки и появились синие круги. Стали выпадать волосы. Подниматься с одра болезни она уже неделю не могла. Биренша и Бирон были подле неё и сами ухаживали за императрицей, не доверяя слугам.

Бенингна сама подавала государыне лекарства, ставила компрессы, и лично пробовала всю пищу, что ей приносили.

Придворные медики утверждали, что императрица страдает «каменной болезнью». Придворный врач цесаревны Елизаветы Жано Листок после медицинского консилиума, куда и его позвали, сообщил своей принцессе, что внутри у государыни находиться большой камень, с мельничный жернов, и обнимал тот камень весь низ живота царицы, уродуя тело государыни. И говорил Листок, что Анна не долговечна…

Сегодня по приказу Бирона из Москвы привезли лекаря Рибейро Сансеча. Его сразу же доставили во дворец, и он произвел осмотр царицы.

– Что скажешь? – спросила Анна. – Чего молчишь? Язык проглотил?

– Ваше величество, вам противопоказаны вино и жирная пища. Никаких острых соусов и никакой буженины.

– Вот заладили! Нельзя да нельзя! Чего ты мне толкуешь? Эрнест! Он мне тоже, что и мои лейб-медики говорит. Мне надобно лекарств, что мне помогут! А не советов чего есть и чего пить.

– Я пропишу вам сильное средство и могу поручиться, что вашему величеству станет легче. Но строжайшая диета вам просто необходима.

– Давай готовь свое лекарство! – приказала Анна, и врач удалился.

Бирон вытер императрице пот со лба.

– Анхен, тебе стоит прислушаться к советам мудикуса, – произнес он. – Твое здоровье драгоценно для нас. И для всей империи. Нас ждет трудный год.

– Снова обращался к астрологу, Эрнест? – спросила императрица.

– Да, Анхен. Но я и без того знаю, что нас ждет. Тревожное чувство не покидает меня. Потому мы с Бенингной стали на страже возле тебя.

– Я вижу это. А где мои придворные?

– Уже три дня почти никого нет, Анхен. Только те, кто дежурит и у твоих покоев по долгу службному. Ты же знаешь придворных, – ответила Бенингна. – Приходили также справляться о твоем здоровье от Остермана.

– А мои шуты? – спросила императрица.

– Только Буженинова, Юшкова и Новокшенова часто приходят. А остальные попрятались по своим домам и там сидят безвылазно. Нет службы для твоих шутов, Анхен.

– Ничего! Я скоро поднимусь. А то многие уже похоронили меня. Небось к молодому двору все перебежали? Так? Знаю я их. Ну, ништо! Я скоро им покажу кто я такая. Надеются, что я помирать собралась? Не дождутся.

Анна была упряма и её решимость подняться, с постели и выти к придворным Бирона порадовала.

– Завтра у спальни моей всех шутов собрать! – приказала императрица. – И всех фрейлин собрать! Болтушки путь трещать без умолку готовятся.

– Будет исполнено, Анхен! Я отдам приказ! – ответил Бирон.

– Вы с Бенингной единственные для меня друзья и слуги верные! Того не забуду!

– Мы и там много твоими милостями обласканы, Анхен. Я по твоей воле герцогом стал.

***

Когда Бирон вышел, Бенингна склонилась к самому уху царицы.

– Анхен, я не могла сказать при моем муже.

– Что? Что у тебя, Бенингна?

– Верные люди донесли, что на даче у кабинет-министра твоего Волынского персоны некие собираются. И собираются со злонамеренными целями. Они думают, что не встанешь ты с кровати более, и о судьбах империи думают сами.

– Про империю свою я сама подумаю! Она моей заботы требует! Моей!

– Но они думают иначе, Анхен!

– Про что болтали у Волынского? Про то ведаешь ли?

– Нет, Анхен. Про это разузнать никак нельзя было. Но оно и так понятно. Желают они смерти твоей, дабы твою корону…

– Хватит! – прервала Бенингну императрица. – Хватит! Мне с одра болезненного подняться надобно!

Анна стала нервничать, но Бенингна успокоила её. Верные люди стерегут покой императрицы. А с изменниками она скоро разделается….

***

Год 1739, октябрь, 11-го дня. Санкт-Петербург.

Вызов и дуэль.

Пьетро Мира приехал во дворец без приглашения и направился к своему другу Бирону, еще не зная, что Анне снова понадобились шуты. Он натолкнулся на сеньора Арайя в коридорах дворцовых. Тот как раз собирался покинуть дворец. Здоровье матушки государыни, пока отставляло желать лучшего, и ей было не до его спектаклей.

–Здравствуйте, сеньора Арайя! – шутливо поклонился капельмейстеру Пьетро.

–Ах, это вы сеньор шут? – капельмейстер ответил по-итальянски.

– Вы перестали меня узнавать? Странно. И это после вашей последней неудачной осады моего дома?

– Напрасно смеетесь, Мира. Скоро кончится ваше время.

– Вы это на что намекаете, сеньор придворный капельмейстер?

– На то, что ваше глупое шутовство скоро наскучит при дворе и вас вышвырнут из России как паршивого щенка.

– Уж не о том ли вы, сеньор, что скоро у нас будет новая государыня? – Мира понял, что Арайя намекает на смену власти в России и на то, что Анна Леопольдовна не любит шутовства. – Вы слишком рано хороните императрицу.

– Я ни слова не сказал о здоровье государыни! – вскрикнул капельмейстер. – И вы не болтайте лишнего, господин шут! А палки которых, ваш шутовской зад не получил – еще придут к вам. Будьте уверены!

– Посмотрим, сеньор капельмейстер. Вам кажется, также немного досталось от шутов во время потасовки возле моего дома?

Больше сеньор Арайя не стал разговаривать с Пьетро.

Капельмейстер был взбешен и сердце шута радовалось, от того, что он снова взял верх над врагом. Но место сеньора Франческо тут же занял офицер Преображенского полка. Он преградил шуту дорогу. Кто это такой Пьетро не знал.

– Что вам угодно, сударь? – спросил Пьетро по-русски.

– Я секретарь лейб-гвардии Преображенского полка поручик Булгаков.

– Меня, я полагаю, вы знаете, поручик. И представляться не требуется?

– Знаю, господин Педрилло. И у меня к вам дело, сударь.

– Какое же? – спросил Пьетро, хотя по тону поручика понял, что тот желает затеять ссору.

– Вы мне не нравитесь, сеньор шут. Ваше шутовство слишком грубое! При русском дворе вы более шутить не станете.

– А вы кто такой, чтобы решать, что при дворе годится, а что нет? – спокойно спросил Мира.

– Я русский дворянин! – ответил Булгаков.

– Но вы не император России?

– Я имею честь быть офицером лейб-гвардии Преображенского полка. Вы, верно запамятовали, господин шут?

– Отчего же, поручик? Это я запомнил. Но хочу знать еще одно.

– Что же? – спросил Булгаков.

– Вы такой смелый человек?

– Смелый? – поручик не понял, о чем это говорит шут.

– Или вы не знаете кто я. Или вы отчаянный смельчак, поручик. Вы ведь желаете сражаться со мной, не так ли?

– Я намерен заколоть вас своей шпагой и тем оказываю вам честь. Вы шут и прихвостень Бирона. И вас пришло время поставить на место. Хватит вам жить за счет России. Забирайте с собой свою козу и вон из страны! Этим вы сможете спасти свою никчемную жизнь.

– Так вы даете мне выбор, поручик? – усмехнулся Пьетро. – Убраться или сражаться?

– Просто так не хочу марать шпаги, господин шут.

– И когда вы имеет намерение меня наказать, если я откажусь убраться? – с усмешкой спросил Пьетро.

– Да хоть сейчас. Выйдем в парк и обнажим клинки, коли вы упорствуете.

– В парке дворца? Вы сошли с ума, поручик?

– Отчего же? Много времени наш поединок не займет. Или вы намерены отказаться встретиться с офицером и дворянином и предпочтете палки моих холопов?

– Я следую за вами, поручик, – согласился Пьетро. Не в его правилах было уклоняться от поединка. И если этот офицерик так торопиться умереть, то это его дело.

Они вышли в парк. Там уже стояли в ожидании еще пять офицеров преображенцев. Они ждали их.

– Они станут следить за правилами поединка, – сказал шуту поручик.

– Я не против.

Они подошли к офицерам.

– Господа, – Булгаков обратился к ним. – Сеньор шут согласился драться на шпагах и умереть от стали. Так что палки наших лакеев не понадобятся.

– Господа! – Пьетро обратился к офицерам. – Я ни кого из вас не знаю и своими врагами не считаю. Но вы желаете меня убить. Не могу понять почему. Однако, хочу вас предупредить, что драться со мной так не просто. И вам, поручик, не выстоят в поединке со мной и минуты.

Офицеры захохотали. Очевидно, не слышали о фехтовальных способностях шута. Они пришли убить шута, пользующегося расположением Бирона и тем самым нанести удар по герцогу.

– Так вы не желаете отказаться от своего намерения? – спросил Пьетро.

– Я, поручик Яковлев! – сказал высокий офицер с покрытым оспинами лицом. – И сам хотел вас заколоть. Но жребий выпал Булгакову!

– А пугать нас вашим хозяином Бироном – не стоит! – сказал еще один офицер.

– Я и не собирался пугать вас моим другом герцогом. Я надеюсь на мой клинок и свою руку, – сообщил Пьетро.

Булгаков скинул треуголку, кафтан и обнажил клинок. Пьетро сбросил шляпу и плащ и обнажил свою шпагу. Благо сегодня он явился во дворец при оружии.

Они стали в позицию и скрестили шпаги. Пьетро сразу, прощупал его защиту, и понял, что его противник мало понимает в фехтовании. Он решил поиграть с поручиком, и полминуты защищался, отбив три выпада. Затем он применил итальянский фехтовальный прием Джироламо и выбил клинок из рук поручика.

– Если желаете прервать поединок, – сказал шут. – Я готов дать вам эту возможность. Но если нет, но в течение следующей минуты я вас заколю.

Булгаков побледнел. Продолжать схватку он не желал. Он не годился шуту даже в ученики и теперь это хорошо понял. Атаковать такого мастера клинка было безумием. А Булгаков дураком или самоубийцей не был.

– Вы меня слышали, поручик? – снова спросил Мира. – Вы желаете продолжать?

– Нет, – прошептал он побелевшими губами.

– Я вас не слышу! – Мира не стал щадить его самолюбие.

– Я не желаю продолжать, сеньор, – уже громче сказал Булгаков.

– А кто-нибудь из вас, господа, желает? – Мира посмотрел на офицеров.

Те ничего не ответили. Никто из них ничего ранее не слышал о том, кто такой шут Пьетро Мира и сколько раз он держал в руках шпагу и кинжал.

– Искусство фехтования недоступно русским, господа. Я не хочу сказать, что у вас нет храбрости. Её у русских офицеров достаточно. Но шпага это не просто оружие. Шпага это поэзия, которую понимают только в Европе. А убить вас, поручик, совершенно не умеющего фехтовать, это все равно, что убить ребенка. Мне, ученику мастера Джироламо, так поступить нельзя.

Глаза русских горели ненавистью. И Пьетро понял – они еще встретятся….

***

Год 1739, октябрь, 11 дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Мира и Бирон.

Эрнест Иоганн Бирон вышел из покоев государыни и тяжелым своим взглядом осмотрел собравшихся в приемной придворных. Их было не много.

– Государыне императрице стало легче! – торжественно произнес герцог. – И она завтра изволит принять своих верноподданных с изъявлениями покорности. Дежурный камергер!

– Я здесь, ваша светлость! – камергер князь Куракин поклонился.

– А отчего в приемной государыни столь мало придворных чинов? – спросил Бирон, хотя сам отлично знал ответ на свой вопрос.

– Я, ваша светлость…. Я думаю… Они не хотели тревожить покой…

– Что вы там мямлите? Вы можете отвечать на вопросы четко и ясно? Я обер-камергер русского двора. Или вы забыли про это?

– Как можно, ваша светлость, – дежурный камергер склонился до самого пола.

Бирон больше не стал с ним говорить. Ему стало противно от низкопоклонства этого русского аристократа, и он вышел из приемной. Лакеи проворно распахнули перед ним двери.

Герцог проследовал через анфиладу комнат и натолкнулся на Пьетро Мира.

– Петер?

– Эрнест! – Мира обратился к герцогу по-немецки. – Я искал тебя. И мне сказали, что ты до сих пор в покоях государыни.

– Идем ко мне. Я страшно устал. Но теперь государыне легче и я могу покинуть её. Этот Санчес просто чародей.

– Рад этому известию, Эрнест. Но не всем при дворе сие понравится.

– Думаешь, я в этом сомневаюсь? Но по твоим глазам вижу, что у тебя, что-то стряслось?

– Я только что дрался на дуэли.

– На дуэли? – удивился герцог. – С кем? С Лакостой?

– Если бы с ним. С офицером Преображенского полка.

В личных покоях Бирона Пьетро все рассказал герцогу и тот встревожился. Это было ни что иное, как покушение на убийство. Булгаков явно хотел убить шута и тем самым нанести удар по Бирону. А то, что офицер был не один, уже могло говорить о заговоре.

– Русские что-то затевают, Пьетро! Они уже списали Анну со счетов. И потому взялись за меня. Но меня волнуешь ты. Тебе опасно выходить самому из дворца. Думаю, что эти негодяи не остановятся.

– Они более не решатся вызвать меня на поединок, Эрнест. Они думали, что имею дело лишь с шутом. Полагали что у меня бутафорская шпага.

– А кто говорит о поединке? Они натравят на тебя холопов. Я дам тебе охрану.

– Не стоит, Эрнест! Я не желаю позорить свое имя. Я сам смогу постоять за себя.

– Петер! Ты играешь с огнем!

Но сеньор Мира был неумолим. Он наотрез отказался от сопровождения. Всюду в Европе он смотрел опасности в лицо и никогда не бегал от врагов…

***

Но герцог Бирон друга в опасности не оставил. После того как Пьетро вышел от него он срочно призвал в свои покои подполковника Альбрехта. Тот давно состоял на русской службе и Бирону многим в своем продвижении карьерном обязан был.

Герцог возложил на подполковника гвардии заботы о безопасности шута Адамки. Альбрехт поклялся, что никто его тронуть не посмеет. Пусть герцог не беспокоится.…

***

Год 1739, октябрь, 11-го дня. Санкт-Петербург.

На улицах города.

Пьетро Мира пошел пешком к своему дому и экипажем не воспользовался. Ему хотелось показать всем, что он не боится мести неумелого фехтовальщика Булгакова и его дружков.

Да и подумать Пьетро было о чем. Уже несколько дней он не видел Марию Дорио. Сеньор Арайя запер её в своем доме и никуда не выпускал. Проникнуть внутрь, не смотря на свою изобретательность, Пьетро пока не смог. Арайя словно перешел на осадное положение.

Стоило пройтись под окнами ненавистного капельмейстера и еще раз ко всему присмотреться. Но это он сделает вечером, не сейчас. Мира не желал мириться с поражением, а сеньора Франческо он обставлял уже не раз. Но если слуги Арайя заметят его днем, то вечером охрана дома капельмейстера только усилится.

«И сколько он её там продержит? До первого придворного спектакля не меньше. А когда он будет, одному богу известно. Это зависит от желания императрицы слушать музыку сеньора Франческо. Но государыне пока не до музыки».

Мира оглянулся. Вроде за ним никто не следовал. Он заметил лишь случайных прохожих.

«А Эрнест думал, что они меня пристукнут. Нет. Эти дворяне не столь мстительны. А может и не столь смелы. Хотя мне не стоило так унижать этого поручика Булгакова».

Он свернул на улицу Грязную, которую такоже именовали и Преображенской Полковой улицей, и здесь все и началось. Из проулка выпрыгнула пролетка извозчика, и лошади едва не раздавили его. Пьетро успел отскочить в сторону.

–Куда ты едешь, болван? – спросил он кучера.

Но тот не ответил, а стеганул его кнутом. Этого Пьетро вообще не ожидал. И его треуголка плюхнулась в грязную лужу.

Из пролетки выскочили три офицера и бросились на него. Грянул пистолетный выстрел. Пуля оцарапала щеку шута. И он потянулся к шпаге, но обнажить клинок не успел. Его сшибли с ног ударом кулака.

«Бирон был прав!» – мелькнуло в голове шута.

Его стали бить ногами. Рядом заголосила какая-то женщина. И возможно Миру убили бы насмерть, но сбоку на офицеров налетел высокий мужчина. Он растолкал их и двоих уложил ударами кулака.

Мира сумел подняться на ноги и бросился помогать своему спасителю. Он ударил первого к нему офицера и тот упал. Его шляпа свались, и он узнал Булгакова.

– Снова ты, поручик! Все не угомонишься?

– Шут! – с ненавистью выкрикнул тот.

– Острота моей шпаги тебя не впечатлила? Так попробуй вот этого!

Он ударил упавшего Булгакова ногой в лицо. Тот потерял сознание. Остальные нападавшие также уже лежали на мостовой. Мира посмотрел на своего спасителя и узнал подполковника Альбрехта.

– Господин Альбрехт? Вы здесь? – по-немецки спросил он. – Это чудо.

– Нет, сеньор Мира. Это не чудо. Это приказ герцога Бирона. Я дал слово, что волос не упадет с вашей головы. Чем вы так разозлили этих господ? Вы знаете их?

– Сегодня имел честь познакомиться.

– Только сегодня? И они уже столь вас «полюбили»? Вы мастер заводить «друзей» сеньор. А Булгакову вы выбили передние зубы. Поделом мерзавцу…

Глава 7

Грандиозный проект Волынского.

Год 1739, октябрь, 13-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе. Выход государыни императрицы.

13 октября государыня императрица Всероссийская Анна Ивановна явилась своим придворным в халате и платке, которым повязала голову, словно простая мещанка.

Анна пристально осмотрела всех, кто собрался. Ни придворные, ни шуты, ни фрейлины, ни офицеры, ни статс-дамы, никто не ускользнул от пристального внимания императрицы.

– Где Ванька Балакирев? – спросила она.

– Я здесь, матушка государыня, – вышел вперед из-за спин Кульковского и Лакосты Балакирев. – Здесь твой шут верный.

– Верный? Это ты то верный? Ох, Ванька! – Анна погрозила шуту пальцем. – Смотри мне! А где Адамка?

– Я здесь государыня, – Мира низко полонился царице.

– Говорил мне нынче светлейший герцог Бирон, что обидели тебя. Так? – строго спросила Анна.

– Нет, матушка государыня милостивая. Никто не обижал шута твоего Адамку.

– Не лукавь! – предостерегла его императрица. – То не тебя вороги обидеть хотели. Не тебя. А верного слугу престола нашего, любезного нам, герцога Бирона. А через него и меня грешную. Ушаков!

Вперед вышел глава Тайной розыскных дел канцелярии генерал Андрей Иванович Ушаков.

– Я здесь и к услугам вашего величества!

– Ты все уже знаешь?

– Так точно, ваше императорское величество! – гаркнул в ответ Ушаков. – Все про сие дело мне ведомо.

– Так расскажи мне, что там произошло, когда я в постели лежала и делами не занималась.

– 11-го дня, матушка, сего месяца, поручик Преображенский Булгаков, что в должности секретаря своего полка состоит, вызвал шута твоего Адамку на поединок. С чего вызвал того мне не ведомо. Никаких ссор меж ними до того не было. И Адамка того Булгакова обезоружил и шпажонку из его руки выбил. На том они и разошлись, матушка. Но Булгаков с дружками решились шуту твоему отомстить за то. И подстерегли его на Грязной улице.

– И что далее?

– А далее они набросились на Адамку и с ног его сбили. Но как раз наш подполковник Альбрехт мимо проходил и твоего шута от погибели спас.

– Кто были офицеры сии? – спросила императрица.

– Поручик Булгаков, матушка, поручик Яковлев, поручик Ростопчин, да прапорщик Егоров, – ответил Ушаков.

– Они, стало быть, меня уже похоронили, генерал? Думали, помрет Анна и делать можно, что захочется? Много воли взяли! Да я еще жива! Булгакова арестовать и голову ему срубить! Яковлева, Ростопчина и Егорова офицерских званий лишить и сослать подалее в гарнизоны захудалые. И каждого перед тем бить плетьми. По сто ударов каждому! Понял ли меня, Андрей Иваныч?

– Все будет исполнено по воле твоей матушка-государыня.

– А как Булгакову станут голову снимать, на то я сама посмотреть желаю! Герцог! – Анна повернулась к Бирону.

– Я здесь, Анхен.

– Отчего я Куракина здесь не вижу? Он к моему утреннему выходу уже и являться не желает? Такоже меня похоронил?

– Я здесь матушка государыня, – из-за спин придворных вышел, протолкавшись, князь Куракин, и низко склонился перед императрицей.

– Так это ты не хотел службу нести у дверей спальни моей? Тебе при молодом дворе лучше?

Голос Анны задрожал от негодования. Куракин испугался и пал на колени.

– Что ты, матушка-государыня! Я ежечасно бога молил о драгоценном здравии твоем. Как могла подумать, что служба при особе твоей мне не мила.

– Ладно, не скули, – Анна немного успокоилась, поймав взгляд Бирона. – И помните все, что я еще жива, и я пока империей Российской правлю! А с министрами я еще разберусь. Рано они меня похоронить захотели. Где Волынский?

Артемий Петрович был здесь, и сразу появился пред царицей. Он поклонился и сказал:

– Готов выслушать волю вседержавной государыни.

– Артемий, ты для чего тайные сборища собирал на даче своей? Али я не осыпала тебя милостями своими? Али ты не обер-егермейстер и не кабинет-министр? Мало тебе моих милостей?

– Матушка-государыня. Я токмо об услаждении взоров моей государыни пекся. Токмо про то. И завистники и недруги мои чернят имя мое в глазах твоих, матушка.

– А отчего ты сборища свои столь далеко от столицы и дома твоего устраивал? И мне донесли, кого ты там собирал. Все недруги мои там были. И Еропкин, и Хрущев, и Мусин-Пушкин. Я про их слова поносные про любезного нам герцога Бирона знаю.

Волынский понял, что кто-то уже донес на него. Враги не спали и действовали. Но как интриган искушенный Артемий Петрович также уразумел, что подробностей их разговора на даче императрица не знает. Ежели бы знала, то с ним бы уже Ушаков в подвале тайной канцелярии беседовал.

Волынский видел торжествующие глаза Рейнгольда Левенвольде. Этот негодяй метит на его место кабинет-министра. Бирон молча взирал на него и не пытался вмешаться в разговор и повлиять на его исход. А ведь он только что спас князя Куракина одним взглядом.

Но Волынский и сам кое-что придумал. Он открыл бархатную папку и вытащил из неё проект дома нового, который для него архитектор Еропкин нарисовал недавно.

– Государыня, вот то ради чего мы собиралась на моей даче. И вот что архитектор Еропкин для нас нарисовал. Никакой измены не было, а была токмо забота об услаждении взоров государыни действом доселе невиданным.

С этими словами Волынский протянул листок с рисунком государыне. Анна приняла его и посмотрела. Затем подняла глаза на кабинет-министра и спросила:

– Что сие, Артемий Петрович?

– Проект дома, коий мы зимой построить вознамерились. И сей дом будет полностью токмо изо льда сооружен. И в сем доме для потехи государыни матушки можно будет свадьбу сыграть.

– Свадьбу? – императрица сразу отошла душой и на её лице появилась улыбка.

Придворные вздохнули с облегчением. Ай да Волынский! Заставил таки Анну сменить гнев на милость. Ведь не одного еще она сегодня наказать намеревалась.

– Так что за свадьба, Артемий Петрович? – снова спросила Анна.

– Дак, шутиха твоя, матушка государыня, Авдотья Буженинова сколь просила тебя замужеством ея осчастливить. Вот в сем ледяном дворце мы свадебку и наладим.

Анне сия идея весьма понравилась.

– И можно разве дом изо льда такой возвесть? Вот дабы все было так, как на рисунке? – засомневалась Анна и снова посмотрела на изображение.

– Архитектор Еропкин в том мне поручился, – соврал Волынский. – Дом будет построен с колоннами и крышей. И все статуи, что на рисунке видны будут изо льда изваяны. И баня при доме будет ледяная. И в той бане молодые даже попариться смогут.

– Не врешь, Петрович? – Анна своим тяжелым взглядом посмотрела на Волынского.

– В том могу поручиться, государыня. Не посмел бы я лгать в глаза моей монархине. И моя голова пусть в закладе будет!

– Быть по сему! – вскричала Анна Ивановна. – То, что придумал наш обер-егермейстер и кабинет-министр Артемий Волынский нам любо! И пусть же сам Волынский подготовкой того действа и руководит! Зимой ледяной дворец должен быть построен!

Волынский низко полонился императрице. На этот раз он вышел победителем из придворной интриги. Хотя проект увеселения он придумал только что на ходу.

Анна же после этого нашла глазами свою любимицу Авдотью Буженинову.

– Вот тебе, куколка, и свадебка! Али не ты просила меня тебя замужеством осчастливить? Осталось дело за малым. Тебе женишка хорошего сыскать! Желаешь за Лакосту замуж? Он у нас король самоедский и ты, после того как станешь королевой, будешь мне словно сестра.

– Да нужон мне твой Лакоста, матушка. Какой Лакоста король? Смех один! Я иного женишка желаю.

– Кого же?

– А вот Квасник, чем не жених? – Буженинова вскочила на ноги и подбежала к шуту Голицыну, коего Квасником при дворе именовали.

Авдотья схватила Квасника за руку и потащила к императрице.

– Вот какого жениха я желаю! Он хоть и не король, но князь. И настоящий князь. А мне желательно княгиней статью

– Дак он уже дважды женат был, куколка, – шутливо возразила императрица.

– И что с того? Нынче он твоими заботами, матушка, холост.

Буженинова намекнула Анне на то, что последнюю жену Голицына итальянку Лючию Морено, она приказала выслать из страны и брак между ними расторгла.

– Что скажешь, Квасник? – спросила его Анна. – Моя куколка тебя в мужья просит! То милость великая. Она мне ближе многих и для неё я много чего сделать могу.

Голицын молчал. Он был самым несчастными и забитым из шутов Анны Ивановны. Никогда за подачками не гнался и брошенных монет с пола не выбирал. За него это делали другие шуты, не столь щепетильные.

Его обязанностью при дворе была разносить квас придворным. От того и кличка к нему пристала – Квасник. Иные шуты постоянно над ним издевались, кроме сеньора Пьетро Мира. Да и придворные, особенно из немцев, часто его унижали.

Хотя в последнее время задирать Квасника перестали. Это стало опасно, как на его защиту стала Буженинова. А благоволить она стала к Кваснику, после того как он по её просьбе отколотил Лакосту.

– Чего молчишь, дурак? – Анна повысила голос. – Али вопрос тебе мой не понятен? Не уразумел?

Императрица снова начала сердиться. Во время болезни настроение у неё менялось быстро. Но на помощь Кваснику пришла куколка.

– Дак он согласен, матушка. Не разговорчив уродился. Так то в муже не самое плохое.

Анна засмеялась:

– Быть по сему! И Кваснику быть женихом моей лейб-подъедалы Авдотьи Ивановны Бужениновой! А вам всем, – Анна обвела глазами придворных, – подарки к свадьбе в доме ледяном готовить! И такие подарки дабы всем завидно было!

Вопрос о свадьбе был решен…

***

Год 1739, октябрь, 15-го дня. Санкт-Петербург.

В доме у Артемия Волынского. Конфиденты.

Артемий Волынский собрал у себя своих конфидентов 15 октября 1739 года. И прибыли все кроме графа Мусина-Пушкина, который отбыл в Москву по высочайшему повелению, и старика адмирала Соймонова, которому занедужилось.

Прибыли в его дом Петр Михайлович Еропкин, Андрей Федорович Хрущев, Иоган Эйхлер, Жан де ла Суда. Прибыл также, недавно с заводов уральских вернувшийся, статский советник Василий Никитич Татищев, большой друг Волынского. Собрались они все в кабинете у хозяина. Тот всех слуг из дома удалил, дабы о разговоре враги не узнали ничего.

Артемий Петрович сам разливал вино по бокалам гостей.

– Кто-то донес о нашем совещании на моей даче, господа, – сообщил Волынский. – И было в доносе, что собирались мы с целями злонамеренными. И была царица в страшном гневе. Я думал, что меня прямо из дворца в Шлиссельбург доставят, или в подвал к Ушакову.

– А вслед за тобой и всех нас, – прошептал побледневшими губами Иоганн Эйхлер.

– Но слышал я, что ты Артемий, с большой милостью из дворца вернулся, – сказал Хрущев. – Али ложны сии сведения? Ведь ты не Шлиссельбурге. Да и мы не в подвалах пыточных у Ушакова.

– Верные сведения, Андрей, – согласился Артемий Петрович. – Но токмо благодаря уму моему это случилось, да вот сему рисунку.

Волынский показал на рисунок Еропкина.

– Но это мой проект твоего нового дома, Артемий? – удивленно посмотрел на хозяина дома архитектор. – Чем этот рисунок смог помочь?

– Я был готов выслушать суровый приговор. Но Анна спросила, для чего мы в моем доме собиралась за городом? Вот мне и пришла мысль сказать, что собирались мы для обсуждения новой потехи, для услаждения взоров ея императорского величества. И дом сей, как я сказал, будет выстроен изо льда зимой, и там мы шутовскую свадьбу справлять станем. Анне та затея понравилась. И камчадалка что в чине лейб-подъедалы состоит скоро выйдет замуж.

– Изо льда? – спросил де ла Суда. – Да кто же изо льда дом построит, Артемий Петрович? Провалится сия затея.

– Отчего же нельзя строить изо льда? – возразил де ла Суде архитектор Еропкин. – В нашем климате это вполне возможно в зимнее время, когда морозы ударят.

– Так ты построишь такой дом изо льда? – спросил архитектора Эйхлер. – Вот по сему рисунку. Но ты думал строить сие строение из камня и дерева.

– Изо льда строить намного легче, чем из камня, или из дерева, Иоганн. Лед легко режется и никакого крепежу окромя воды не требует. Да и как можем мы подвести Артемия? Он всех нас спас. Ежели бы он сего не придумал, то мы бы с вами уже в крепости по казематам сидели в железах. Такой дом я построю! И сегодня же все пропорции во всех ракурсах на бумаге изложу, дабы можно было их на утверждение государыни представить.

– А ведь это отличная идея! – вскричал полный Татищев. – Ежели, государыня распотешиться то и пожаловать тебя может сверх меры, Артемий. И тогда ты много чего у неё попросить сможешь. Тем более что умирать Анна пока не собирается. Лекарь Санчес облегчил её страдания.

– Тогда нужно грандиозное веселье для императрицы устроить, – проговорил Эйхлер. – Такое, какого еще не бывало в России!

– И устроим! – Волынский поднял бокал. – Устроим! Я ведь уже указом ея величества назначен распорядителем того веселого действа. И нам стоит подумать, чем государыню еще удивить. А, ежели, удивим, то и регентом меня она назначит. Меня, а не Бирона.

– Можно к дому ледяному да к свадьбе шутовской, еще и представить санное шествие великое, – предложил Татищев.

– Что за шествие, Василий? – Волынский посмотрел на статского советника.

– А всех народов, что империю нашу населяют, – ответил Василий Никитич. – И самоедов на оленях, и киргизов на лошадях, и турхменов на верблюдах, и чуди на собаках, и многих иных разных.

– А шутов можно на свиных упряжках провезти! – подсказал Хрущев.

– Верно! То Анне понравится! – поддержал Хрущева де ла Суда. – Я бы и Бирона с Левенвольде, и Остермана на свиньях покатал!

Все присутствующие засмеялись. Идея Татищева всем понравилась. Волынский стал составлять план будущего грандиозного увеселения.

– Пусть посмотрит Анна на народы, коие её империю составляют. Такого ей никто не показывал. Это вам не на козе жениться[14].

Все снова засмеялись словам кабинет-министра.

– И фейерверк надобен! – предложил Эйхлер.

– Что фейерверк? Кого сим удивишь? – сказал Татищев. – Надобно собирать народы по империи и в Петербург сих людишек направлять. Для сего время надобно.

– Время у нас есть. Чай еще не зима, – сказал Волынский.– Но проект дома мне скоро надобен.

– Завтра он будет готов! – пообещал Еропкин.

– А я план и смету набросаю, сколь денег на сие потребуется. Да и фейерверк пригодится. Отчего и его в программу не вставить? Чем больше веселья и роскоши – тем лучше.

На том и порешили…

***

Год 1739, октябрь, 16-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце. У государыни.

На следующий день Волынский в 13 часов прибыл во дворец с проектом увеселений будущих. Рисунки и чертежи архитектора Еропкина весьма впечатлили Анну Иванову. Она была в восторге от проекта.

– Ай, и распотешил ты меня, Артемий Петрович! И Еропкин твой молодец! – вскричала императрица. – И построит он сие? Не обманет?

– Построит государыня. Вчера я с ним говорил, и он сказал, что изо льда строить много легче чем из камня или дерева. Дворец будет в точности такой как здесь изображено.

– И баня будет?

– Будет, государыня матушка. И такая в коей попариться можно будет.

– В ледяной бане?

– Точно так. В бане изо льда пар будет самый настоящий. Но сие еще не все, матушка. Задумал я провести для услаждения взоров твоих шествие народов, что империю твою населяют. Все они пройдут перед тобой. И те, что на собачьих упряжках ездят, и те что на верблюдах и слонах. Все будут здесь.

Анна подскочила с кровати, и подошла к Волынскому.

–И это ты хорошо придумал, Артемий! Милость моя завсегда с тобой будет.

Волынский схватил руку царицы и покрыл её поцелуями.

– Я указ уже велела заготовить, дабы тебя назначить во главе сей машкерадной комиссии. Остерман уже то сделать должен был. Тебе указ передали?

– Пока нет, матушка. Но я как приехал во дворец так сразу к тебе с прожектами.

– Все утверждаю, Артемий Петрович. Хотя многие в затее твоей сомневаются. Сам Остерман не верит в неё. Говорит, что оконфузишься ты.

– Все что здесь написано, матушка, то все будет, – еще раз заверил императрицу Волынский. – Однако надобно смету к тому подписать, государыня.

– И сколь денег тебе на то надобно?

– Я все подсчитал до рублика, матушка. Вот здесь все. В 670 тысяч та затея станет. А дешевле никак нельзя, матушка.

– Оную сумму ты получишь, Артемий. Но не давай людишкам воровать! Да и сам держи руки подалее от казны моей. Дабы все на устроение праздника пошло. Тебе уже сегодня доставят первые 100 тысяч от Лейбы Либмана. Он средства изыщет.

– От Либмана, матушка? – спросил Волынский.

– От него. Сей банкир многократно услуги мне оказывал. И денег скорее него в России ни с кого не получишь. Все бумаги твои я подпишу. И заниматься тебе отныне токмо подготовкой празднества. Дел там множество. Я то понимаю.

– Все старания отдам тому делу, матушка государыня.

– Ну, иди с богом, Артемий Петрович. Иди.

Волынский еще раз припал к руке Анны Ивановны, трижды поклонился, и вышел из покоев императрицы….

***

Год 1739, октябрь, 18-го дня. Санкт-Петербург.

В Приемной у герцога Бирона.

Бироны и Либман.

Лейба Либман, получив именной указ государыни, сто тысяч рублей сразу Волынскому отправил. Затем собрался и в коляске покатил во дворец. Новости его не порадовали. Он хотел срочно говорить с герцогом Бироном.

– Эрнест! – Либман вошел к герцогу без доклада.

Слуги всегда пропускали его беспрепятственно. Они знали, что Лейба близкий и доверенный человек герцога и ведет все его финансовые дела.

– Что снова случилось, Лейба? Императрице стало легче. И она снова устраивает куртаги.

– И тебя это успокоило, Эрнест?

– А разве есть иной повод для беспокойства?

– А ты ничего не знаешь? – спросил Либман. – Ты не слышал про то, что Волынский стал распорядителем машкерадной комиссии. Указ о том уже подписан!

– И что с того? Они придумал сие увеселение Ледяным домом именуемое, и ему готовить его. Но не вериться мне, что у него сие получиться. А, впрочем, посмотрим.

– Эрнест! Волынский может благодаря тому в большой фавор войти. Императрица больна, хоть ей и стало легче нынче. Но что потом будет? И Анне может понравиться действо, что Волынский приготовит. А он размахнулся не на шутку. Я знаю, чего он хочет. Места регента!

– Я не думаю, что Волынский может его получить. Императрица во время болезни доверяла лишь мне и моей жене.

– Но регентом она тебя не назначила!

– Сие не столь просто, Лейба. Немцы при русском дворе сплотиться должны вокруг меня, а не вокруг Остермана. Старый пройдоха слишком хитер и постоянно предает друзей. Того, что ему удалось 10 лет назад после смерти Петра II, уже не получится.

– Дай бог! Но нападение на Пьетро должно тебя насторожить! Его хотели покалечить или даже убить. И если офицеры русские на то осмелились, то сие сигнал для тебя.

– Но императрица строго наказала тех, кто поднял на него руку. Да и Пьетро отлично может за себя постоять.

Банкир понял, что Бирон снова беспечен и уговаривать его не стоит. И он снова прямо от герцога пошел к герцогине. Бенингна Бирон приняла его совсем не так.

– Я постоянно твержу императрице, что Волынскому верить нельзя. И я довела до неё сведения про собрание на даче кабинет-министра. Все как вы, Либман, мне сказали. Она была в ярости и готова была излить гнев на Волынского. Разве я мало сделала?

– Вы сделали много, ваша светлость! Но сделать нужно еще больше. Её величество вместо гнева снова облагодетельствовала Волынского.

– Но что могла сделать я? Это был ваш план. Волынский оказался хитрее вас, вот и все.

– Вы еще многое можете сделать, ваша светлость.

– Но пока Анна не желает слушать ничего плохого о кабинет-министре Волынском. Его идея насчет ледяного дома ей понравилась. А уж я много лет знаю Анну.

– Ничего. Ледяной дом это не навсегда, герцогиня. Я знаю, что конфиденты Волынского враги герцогу. И сам Волынский ему враг. И он сделает ошибку. Не сможет он постоянно выкручиваться, ваша светлость.

– Я готова бороться и дальше, герре Либман…

***

Год 1739, октябрь, 19-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира в доме у Франческо Арайя.

Придворный шут Адамка, или Пьетро Мира, не любил сдаваться и от намеченной цели отступать. И таки придумал, как попасть ему в дом придворного капельмейстера. Он воспользовался тем, что сеньора Франческо вызвали во дворец. Про то ему сообщили дверные люди, что рядом с домом Арайя, местожительство имели. Императрица Анна снова пожелала слушать музыку, и Арайя поехал утверждать планы своих концертов-спектаклей на предстоящие месяцы, когда при дворе множество увеселений предвиделось.

Пьетро нарядился придворным лакеем, одежонку коего за рубль взял на один вечер у трактирного слуги Михеича, который её с настоящего лакея дворцового содрал. Тот в эти дни был от службы свободен и три дни пил беспробудно. И потому ничего не соображал и пьяный мертвецки на лавке трактирной отсыпался.

Мира одел пышную ливрею с серебряными галунами и гербами императрицы. Такие слуги часто разносили приказы из дворца, и двери домов перед ними всегда открывались, даже если те дома князьям и принцам принадлежали.

Если сеньор Франческо во дворце, предположил Пьетро, то и сеньору Марию Дорио могли вызвать к императрице. Приказ государыни! Придворная ливрея ему на сей раз службу сослужит.

Он подъехал к дому капельмейстера и спрыгнул с запяток экипажа. Привратник, увидев дворцового лакея, сразу распахнул ворота.

– Это дом господина Арайя?

– Так точно. Здесь проживает господин Арайя капельмейстер императорской капеллы. Но хозяина нет дома.

– Здесь ли находиться певица итальянской капеллы Мария Дорио? – спросил он.

– Госпожа Дорио находится здесь, – ответил привратник.

– Императрица Всероссийская Анна Ивановна требует её к себе! Меня послали за ней.

Из дома выбежал дворецкий. Он слышал слова лакея и спросил:

– Государыня требует сеньору Дорио нынче?

– Немедленно! – высокомерно заявил посланец.

– Сейчас сеньора соберется и поедет к государыне. Вы изволите подождать её здесь?

– Да. Я буду здесь.

Дворецкий ушел. Пьетро подумал, что, несмотря на все препятствия, что Арайя для него создал, похитить Дорио дело совсем не трудное, для человека умного.

В доме капельмейстера полно слуг было, которые приказ строгий имели не пропускать никого к донне Марии. И они бы так и сделали, если бы не гербы государыни императрицы на ливрее. Не зря он Михеичу рубль отдал! Мира про себя улыбнулся, лицо сеньора Франческо себе представив, когда тот узнает, что Мария упорхнула из его клетки.

Вскоре вышла и сама Дорио в пышном платье придворной дамы, которое было видно из под широкого плаща. Лакей, на которого она даже не взглянула, услужливо распахнул перед ней дверцу экипажа. Сеньора села и дверца захлопнулась. Лакей ловко вскочил на запятки, обратился к дворецкому:

–Я совсем забыл, у меня письмо для твоего господина. Вручишь, когда он приедет.

Дворецкий принял конверт и сказал, что сделает это непременно. Лакей приказал кучеру трогать. Экипаж умчался. И уже на улице Пьетро перебрался с запяток в карету.

–Что вы себе позволяете? – гневно спросила Мария, удивившись наглости лакея.

–Вы меня не узнали, донна Мария?

–Пьетро? – изумилась она. – Это вы?

–Я.

–Но зачем этот маскарад?

–А вы не поняли? Вас стерегут как принцессу из сказки. И я придумал, как вас выкрасть из заколдованного замка.

–Вы сумасшедший, Пьетро! Но мне нравиться ваша смелость!

Она бросилась к нему в объятия. Так они и сидели до конца пути к дому Мира друг подле друга.

–А что за письмо ты передал дворецкому? – спросила она по-итальянски.

–Это послание лично от меня сеньору Арайя. Мы с ним встречались недавно во дворце.

–И снова поссорились?

–Это наше с ним дело, Мария. Он был как всегда груб, и как всегда ушел разъяренный после разговора со мной.

–Так ты выкрал меня из мести Арайя, а не с целью побыть со мной? – она резко отстранилась от Пьетро.

–Быть с тобой я бы хотел всегда, Мария. И это говорил тебе не раз. Ты всегда для меня на первом месте. Но что такого, если я еще при этом и посмеюсь над сеньором капельмейстером?

–Ты шутишь с огнем. Он опасен, Пьетро, – Мария снова прильнула к шуту.

–На то я и шут чтобы шутить, Мария. Но Франческо Арайя я не боюсь. Он уже много раз пытался меня унизить. И что получилось? Он герой дворцовых анекдотов. И сегодня родился еще один. Как будет хохотать над ним императрица завтра.

–Но ты не знаешь кое-чего, Пьетро. Он говорил, что расправится с тобой, после того как арестуют герцога Бирона.

–Что? – Пьетро посмотрел на Марию с удивлением. – Да кто осмелиться арестовать герцога Курляндии и Семигалии, обер-камергера, и фаворита Анны Ивановны?

–Арайя говорил, что императрица скоро умрет и Анна Леопольдовна не станет терпеть ни Бирона ни шутов при дворе. Она ликвидирует кувыр коллегию. И тогда Франческо возьмется за тебя.

–До этого еще далеко, Мария. Но как видно сеньор Арайя метит далеко. Но с чего он взял, что его самого в России оставят после смерти Анны Ивановны? Ведь и шутовскую кувыр коллегию и итальянскую капеллу завела императрица Анна. Будет ли он сам надобен Анне Леопольдовне?

–Он говорит, что принцесса любит музыку.

–Она и шутов терпит на глазах у тетки-императрицы….

***

Пьетро Мира и Мария Дорио провели несколько часов волшебных в доме шута. А сеньор Франческо Арайя, воротившись домой и, получив письмо от Педрилло, был в таком бешенстве, что слуги думали с ним случиться удар. Он крушил китайские вазы и сорвал со стены гобелен. Он выл от ярости и хотел убить дворецкого.

Но затем капельмейстер взял себя в руки и успокоился. Что могли сделать эти его тупые холопы? Они были обмануты не кем то, а самим Педрилло, который слыл большим выдумщиком. Им ли состязаться с Адамкой в шутках и мастерстве переодевания?

Арайя сел в кресло, поднял глаза к потолку и сказал:

–Я страшно отомщу тебе, Мира! Я еще сделаю тебя посмешищем всего Петербурга! Попомнишь свои мерзкие анекдоты.

***

Год 1739, ноябрь, 12-го дня. Санкт-Петербург.

В доме у Артемия Волынского. Конфиденты.

Артемий Петрович Волынский рьяно за дело по устроению свадьбы шутовской взялся. Он понимал, что многое от того, как понравятся государыне Анне Иоанновне увеселения, в его личной судьбе зависеть будет. Понимали сие и его друзья, именуемые конфидентами. Но не все получалось гладко и просто.

Волынский сказал друзьям:

– Все должно быть к январю готово для свадьбы шутовской и для увеселений разных. Мир между Россией и турками заключен и скоро будет ратифицирован в Константинополе[15]. В январе и войска вернуться с фронта в столицу. А там и день рождения императрицы нашей. Сами понимаете, сколь праздников при дворе будет.

–К тому времени все приготовим, Артемий, – сказал Еропкин. – Дом ледяной будет сооружен. Но дома одного мало. Ежели, остальное ничего не обеспечим, то толку от монумента ледяного?

– А что такое? – Волынский посмотрел на архитектора. – Али кто мешает?

– Вон спроси у Хрущева, кто мешает.

– Что у тебя? Что не так? – Волынский не терпел препятствий на пути своего возвышения. – Да говори и не тяни.

– Слон, что мы в Персии купили, столько подарков шаху отвалив, издох по пути. Так-то, Петрович.

– Как издох? – изумился кабинет-министр.

– А так! Сожрал какую-то дрянь в пути и издох. А слуги не досмотрели. Напились сволочи и просмотрели. Они с дороги мне нарочного прислали. Что, мол, нету более слона. И желают знать, чего далее им делать.

Хрущев развел руками.

– Вот ироды! Кого послали за слоном! Пьяниц! Вот и имеем от того! – вскричал Волынский.

– Да и хрен с ним, со слоном, – проговорил Жан де ла Суда. – Ведь по плану у нас ледяной слон будет. А без живого обойдемся. Пусть царица на ледяного полюбуется.

– Что ты! – замахал руками на де ла Суду Волынский. – Как без слона живого! Ведь по проекту коий императрица утвердила, шуты Буженинова и Квасник именно на слоне в клетке золоченные ехать должны из церкви в ледяной дворец.

– Пусть на верблюде едут. Какая разница? – спросил де ла Суда.

– Ты хоть знаешь, что ежели слона не будет, то Анна может и разгневаться и сказать, что обманул я её. И сколь усилий и хлопот пропадет! И мне из-за слуг нерадивости карьерой рисковать? Нет! Срочно к шаху нового посланца с подарками богатыми. Слон доложен быть в Петербурге! Время еще есть. И пошли кого-нибудь порасторопнее в Персию в этот раз, Хрущев. Человека поведения трезвого. А тех по чьей вине слон издох наказать изрядно! Доставить негодяев в столицу. Я уж позабочусь о том, чтобы они 200 плетей за то получили. Пусть почешутся.

– Сегодня же все устрою, Артемий, – сказал Хрущев. – Но надобны новые подарки шаху!

– Я велю дать мехов соболиных, да лис черно-бурых, нужное количество выдать для подарков шаху придется. Любит шах Шадир наши меха.

– Но и сие не все трудности, Петрович, – сказал Татищев. – Мы инородцев разных собирать стали в Петербурге. Ведь шествие всех народов империи нашей намечено. Но точного их числа никто не ведает из нас. Собрали некоторых именуемых самоедами, иргизами, якутами, камчадалами, терхменами, абхазцами, мордвою. А остальные?

– Надобно в Академию наук запрос отправить, – сказал Волынский. – Пусть срочно для нас список составят о народах империи.

– И пусть Академия рисунки костюмов нам подготовит. Тех народов, что в шествии перед государыней участие примут.

– Тот запрос я сам сделаю. А что с хохлами, Василий?

– Хохлов надобно в костюмы ихние обрядить и танцы малороссийские показать государыне. Но надобно послать указ в Малоросиию.

– За сим дело не станет, – сказал Волынский. – Васька! Писать приготовься!

Камердинер кабинет-министра придвинул к себе перо и бумагу.

– Сие указ о высылке из Малороссии в Санкт-Петербург молодых казаков, баб и девок, каждых по шести человек, для машкерада придворного. От имени вседержавной государыни указ.

И стал слуга писать:

«Приготовляется при дворе нашем празднество великое. И всем празднестве в городе Санкт-Питербурхе участие малороссы некие принять должны. Надобны нам казаки, бабы да девки малороссийские коие по-казачьи танцевать могли бы. Выбрать надлежит по шести человек каждого пола, чтобы собою не гнусны были. И сделать им платье нарядное за казенный кошт надлежит. К январю года 1740-го, оные казаки и казачки должны быть в столице».

После того как указ от имени императрицы отписали, Волынский его в папку спрятал. Надобно на подпись государыне его завтра подать. Затем он поинтересовался у Еропкина о начале строительства.

– Не буде ли с этим проблем?

– Нет, Петрович, – ответил Еропкин. – Зима идет суровая. Уже морозы пришли. А далее, старики говорят, что они еще больше будут. Того нам и надобно. Лед станем рубить на Неве, затем резать его на ровные плиты, и на санках доставлять его на площадь между Адмиралтейством и дворцом, где дом строить задумано.

– Хорошо! К концу месяца начинать строительство Ледяного дворца.

– Работники для этого уже мною отобраны. Так что все будет в порядке, Артемий, ледяной дворец будет. И ледяной слон будет у дворца. И внутри он будет пуст и из хобота станет горящую нефть выбрасывать.

– А ведь верно! – обрадовался Волынский такому предложению. – Сие императрицу может немало порадовать.

– Ты сам Петрович о нефти понятие имеешь! Все это я уже изобразил на рисунках. Сможешь сам посмотреть, – ответил Еропкин.

–И стихи надобны, Артемий Петрович, – подсказал Татищев. – Стихи к шутовской свадьбе. То я сам могу написать.

– Стихи? – задумался Волынский. – И сие идея неплохая. Пусть к восторгам огневым и пиитические восторги добавятся. Но писать не ты, Василий Никитич, станешь. То Васька Тредиаковский сделает. Он ведь себя первым пиитом[16] России почитает. Вот и пусть покажет, на что способен.

– Кстати, по Петербургу стихи некие ходят, Артемий, – сказал де ла Суда. – И в тех стихах Тредиаковский над тобою насмехается.

– Что? – Волынский посмотрел на де ла Суду. – Что за стихи такие? Я ничего про сие не слышал, Жан.

– Стихи сии тебя казнокрадом и мздоимцем рисуют. И Тредиаковский написал их в угоду врагам твоим, Артемий. Так что можно ли обращаться к Тредиаковскому за стихам к свадьбе шутов? Станет ли писать? Он сейчас спором с молодым пиитом Ломоносовым занят. Тот оду на взятие Хотнина русскими войсками написал слогом новым. Слог тот ямбом зовется. Тредиаковский же токмо хореею предпочтение отдает.

– Станет писать! – проговорил кабинет-министр. – Еще как станет. Я его заставлю те стихи написать к свадьбе шутовской. Хватит ему одами да пасквилями погаными баловаться.

– Осторожнее, Петрович! – предупредил Волынского Татищев. – Тредиаковский профессор Академии.

– И что с того? Что мне профессор? Коли он на князя Куракина работает и пасквили про меня писать осмеливается! Я его на место поставить сумею.

– Ох, и горяч ты, Артемий Петрович. То тебя до добра не доведет….

***

Год 1739, ноябрь, 14-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце. Волынский и Тредиаковский.

Кабинет министр Артемий Волынский в серебристом кафтане с орденской лентой через плечо, со многими орденами, среди коих портрет императрицы Анны в бриллиантах был, появился в приемной герцога Бирона неожиданно. В руках он трость с серебряным набалдашником держал.

Никто и предположить не мог, что кабинет-министр сюда заявиться.

В приемной у Бирона собралось человек десять просителей, что искали покровительства герцога Курляндского. И был среди них пиит российский Василий Тредиаковский.

Герцога Эрнеста на месте не было, и слуга попросил гостей обождать его светлость. Как только он вернется из манежа то всех примет. Бирон всегда помогал просителям и постоянно жертвовал определенные суммы денег. Например, Тредиаковский, почти ежемесячно клянчил ну него рублики. Имея годовое жаловании в Академии в 350 рублей он пришел просить у Бирона еще 300, надобных ему для публикации его труда противу Ломоносова.

Волынский, осмотревшись, сразу к пииту направился.

– Ты уже здесь, гнида затерялся? – грубо спросил он пиита. – Али думал не найду тебя?

Тредиаковский поднялся со своего стула и спросил:

– Вы сие ко мне говорить изволите, сударь?

– К тебе, гнида, к тебе. Тебе передали мой приказ явиться ко мне?

– Передали, но вы сударь, не мое начальство, и ваши приказы для меня ничто. Да и стихов к свадьбе шутовской я писать не стану. Мой талант не для подобного писания. У меня высокий штить, сударь!

– А про меня пасквили мерзостные ты писать способен?! – Волынский вдруг замахнулся тростью и ударил пиита по плечу. – Вот тебе за то награда! Вот! Вот!

Удары посыпались на Тредиаковского градом.

– Ты станешь писать то, что я прикажу тебе писать! Станешь! Станешь!

Все были удивлены поведением кабинет-министра. Этого никто из посетителей приемной Бирона не ожидал. Нанести побои кому-то в покоях герцога Курляндского – значило оскорбить самого герцога.

В разгар расправы над пиитом, в приемной появился Пьетро Мира. Он увидел, как Волынский избивает кого-то, и схватил его за руку. Тот почувствовал железные пальцы на своем запястье.

–Кто посмел? – зарычал Волынский.

– Вы слишком увлеклись, сударь, – по-русски ответил Мира и отпустил руку кабинет-министра. – Это приемная светлевшего герцога Бирона, обер-камергера двора ея императорского величества.

– Я кабинет-министр!

– И это дает вам право на бесчинство? – совершенно спокойно спросил Пьетро.

– А ты как смеешь, шут, учить меня приличиям? Много возомнил о себе? Али по палке соскучился?

– Меня, сударь, палки не берут. Я на палки могу статью ответить. А сталь не переварит ваш сиятельный желудок! Так что не грозите мне, сударь. А за бесчинство свое вы перед его светлостью герцогом ответите.

Волынский не осмелился ударить шута. Педрилло вызывал страх у многих. На него поднять руку мог лишь тот, кто не знал кто он такой. Как было в случае с поручиком Булгаковым.

Кабинет-министр повернулся к Тредиаковскому и сказал строго:

– А ты чтобы сегодня же начал стихи слагать к свадьбе шутовской. То повеление государыни нашей. Али ты и государыню императрицу ни во что не ставишь? Так я как на доклад попаду, скажу ея величеству, что господин Тредиаковский не желает ея приказ выполнить. Слишком он великий пиит, для стихов тех.

– Я приказ государыни завсегда выполнить готов, – сказал Тредиакосвкий, поняв, что Волынский зовет его на «скользкую почву»…

***

Вскоре в свои покои, когда все просители оттуда разошлись, вернулся герцог Бирон. Ему уже рассказали о драке учиненной здесь Волынским.

Эрнест Иоганн был возмущен проступком кабинет-министра. Это был вызов лично ему. И вызов громкий похожий на оплеуху…

***

Год 1739, ноябрь, 14-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце. Волынский у императрицы.

Артемий Петрович Волынский понял, что погорячился, бросив вызов самому Бирону. Рано было выступать против герцога. Рано. Стоило еще подождать и укрепиться при дворе. Но что сделано, то сделано.

И теперь ему первому стоило донести обо всем государыне, пока враги не подали свою версию событий.

Анна приняла кабинет-министра сразу и спросила, как идут приготовления.

–Все в порядке, ваше величество. Ваш приказ выполняется, и все верные подданные стараются дабы волю государыни выполнить. Вот только пиит Васька Тредиаковский не сразу согласился вирши на свадьбу шутов писать. Ниже его заслуги сие поручение.

– Что? Как это ниже заслуг? Он что мой приказ осмеливается осуждать? – спросила Анна.

– Не прямо, государыня. Хитер Васька-то. Я за ним уже сколь раз посылал. Мол, государыне стихи надобны. А он и носу не кажет. И решил я сам до него пойти. И застал его в приемной у светлейшего герцога Бирона. Но он там предерзко мне ответил, что я, де, не его начальство, и мои приказы для него ничто. Да и стихов к свадьбе шутовской он писать не станет.

– Вот негодяй! Али мои милости для него ничто? Мои указы ничто? Арестовать мерзавца!

– Матушка-государыня, я Тредиаковского уже наказал. Палкой его отходил как надобно. И стихи он станет слагать, а арестовывать его не надобно. Окромя него кто стихи сложит?

– Али один пиит в империи моей? – спросила Анна. – Можно и Якобу Штелину то поручить.

– Но Штелин немец, ваше величество, так как Тредиаковский не напишет русским языком.

– Ладно! Не нужно арестовывать пиита. Путь пишет стихи. Но ежели еще про его строптивость что услышу – не помилую!

– Однако, матушка государыня, я того пиитишку в покоях герцога побил палкой. И оттого его светлость Бирон может жаловаться на меня.

– Я твоя заступа, Петрович. Наказал нахала правильно! Пусть нос свой не задирает.

Волынский низко поклонился императрице и покинул её покои. Эту партию он выиграл. Можно было бы еще и Адамку Педрилло проучить, и на него жалобу за бесчестье подать, но Волынский знал, как императрица над его шуткой с переодеванием в лакея и похищением певицы Дорио хохотала. Не стоило шута пока задирать. Они потом сочтутся…..

Глава 8

В ледяной бане.

17 декабря года 1739-го был окончательно ратифицирован мирный договор между Российской и Османской империями. Обмен ратификационными актами состоялся в Константинополе.

В Петербурге были к этому приготовлены многочисленные развлечения, балы, фейерверки, народные гуляния, и, наконец, грандиозная свадьба шутов в Ледяном доме.

***

Год 1740, январь, 20-го дня. Санкт-Петербург.

Войска в столице империи.

В этот день состоялся торжественный вход в Петербург полков лейб-гвардии, которые в турецкой кампании участие принимали. Марш начался от Московской ямской заставы и прошел до императорского дворца.

Анна, имевшая чин полковника гвардии, стояла на балконе дворцовом, в платье роскошном и в шубе собольей. Её голову венчала аккуратная шапочка. Царица махала рукой войскам, что с барабанным боем и под знаменами развернутыми, стройными рядами мимо шли и «виват» государыне кричали.

Во главе гвардии шел брат фаворита императрицы, вернувшийся с войны Густав Бирон. Штаб и обер-офицеры шли с обнаженными шпагами, и у солдат были примкнуты штыки. У шляп гвардейцев, сверх бантов, за поля были заправлены кокарды из лаврового листа. Императрица так распорядилась, ибо в древние времена римляне, что с победой возвращались, входили в Рим с венцами лавровыми.

Затем императрица вместе с придворными опустилась в галерею, дабы милость офицерам гвардии, туда приглашенным, оказать. Рядом с Анной вышагивали герцог Бирон, вице-канцлер граф Остерман, фельдмаршал Миних, кабинет-министры Черкасский и Волынский, обер-гофмаршал Лефенвольде, посол Австрии маркиз Ботта, фельдмаршал Ласи, принц Гессенский.

– Рада видеть офицеров славной гвардии Российской! – заговорила императрица. – Рада приветствовать мою лейб-гвардию, что славой бессмертной себя покрыла в войне с турками и татарами. И все вы будете за службы свои мною отмечены, господа офицеры! А сейчас я хочу вас из своих рук венгерским вином потчевать!

И стала Анна у большой бочки с вином оделять каждого подошедшего офицера чашею вина. Они угощение принимали и руку императрицы целовали…

***

Андрей Хрущев стоял вдалеке от императрицы рядом с архитектором Еропкиным.

– Наш Артемий при самой императрице! Даже впереди Остермана.

– Входит в большой фавор. Может и выйдет из этого что-то. Не зря мои строители Ледяной дворец строили. Получился такой, что загляденье прямо. Будут помнить Еропкина.

– Скоро показывать его царице станут?

– Скоро. Вот последние скульптуры установим, разные мелочи завершим и все.

– Сегодня во дворце вечером торжественный прием. Государыня станет генералов награждать.

– Мне приглашение Артемий дал. А ты будешь ли во дворце?

– Буду. И мне приглашение Петрович выхлопотал….

***

Недалеко от Хрущова и Еропкина находился незаметный и вездесущий Лейба Либман. Он не пропустил ни слова из сказанного этими господами.

«В фавор мечтает войти Волынский в небывалый, – про себя думал Либман. – Он на место Бирона подле императрицы метит. И широко шагает этот русский ворюга. А после свадьбы в Ледяном дворце его положение может лишь упрочиться. Ведь Анне нужен регент, что положение Анны Леопольдовны укрепить сможет. А, если подумать, то лучше Волынского и не сыскать. А возвышение Волынского сие смерть для меня и еще для многих, кто у подножия трона ныне обретаются».

Либман понимал, что ему есть про что подумать…

***

Пьетро Мира высматривал среди толпы женщин Марию Дорио. И нашел её. На Марии была великолепная беличья шубка с серебряным позументом, и кокетливая шапочка, отороченная мехом черно-бурой лисы (в галерее было холодно). И рядом с ней, как всегда, стоял с гордым видом капельмейстер итальянской капеллы сеньор Франческо Арайя.

– Высмотрел свою милую? – спросил кто-то за спиной у Педрилло.

Пьетро обернулся и увидел рядом улыбавшуюся физиономию Кульковского.

– Ты снова здесь?

– А где мне быть? Коли я желаю тебе услугу оказать.

– Мне? – не понял Кульковского Мира.

– Ну не токмо тебе, но и твоему господину герцогу.

– А отчего ты такое время для своей услуги выбрал? Али во дворце ты меня не видишь? Вчера только виделись вечером.

– При дворе слишком много ушей и глаз. И они все слушают и все высматривают. Так вот слушай меня, Адамка, повторять не стану. Видишь нашего фельдмаршала, что от гордости так и раздувается?

– Которого из фельдмаршалов?

– Миниха естественно. Он ведь себя главной фигурой здесь мнит. И я могу тебе сказать, что ему от матушки-государыни просить угодно будет. Ведь императрица обещала его наградить, как он того попросит за взятие Хотина.

– И что же он попросит? Голову Бирона? – усмехнулся Пьетро.

– Корону герцога Украины.

– Но там разве есть герцоги?

– Миних желает быть первым. Передай это своему господину, Адамка. Пусть он знает, что Кульковский многое может для него разузнать. …

***

Бирон сказал Анне о намерении Миниха, сделать его герцогом. Императрица тому только рассмеялась. Немцу Миниху стать герцогом Украины?

– Дак в Малороссии и своего гетмана малороссы не слушают. А кто его там почитать станет? Он желает стать герцогом без герцогства?

– Ему нужна не корона Украины, Анхен, – сказал Бирон. – Ему нужно именоваться владетельным герцогом. Тогда он может претендовать на регентство. Ведь он не русский. И регентом может стать, будучи приближен к особам владетельным.

– Российской империи регентом? – спросила Анна уже сурово. – Но я еще жива, Эрнест!

– Но многие уже делят власть, Анхен. Многие считают, что не столь долговечна ты, государыня.

– Многие это кто?

– Миних жаждет власти при Анне Леопольдовне. И Волынский также!

– Снова ты про Волынского, Эрнест! И Остерман постоянно мне про него гадости говорит. Ты за драку в твоей приемной на него столь обижен?

– Я ему доверял, и я ему много раз помогал! Когда его судили за воровство, я за него перед тобой слово замолвил. Кто протолкнул его в кабинет-министры? Я! Либман мне сколь раз говорил, что Волынский вор, негодяй и предатель! Я ему не верил. Либман говорил, что Волынский рвется к власти. Я не верил! Но нынче вижу – прав был мой банкир Лейба.

– Эрнест, Волынский крут и горяч. То мне ведомо. Но он мне служит верно! А сколь мало преданных людей сам знаешь!

– Но он против меня пошел, Анхен! Или я более тебе не друг?

– Эрнест! Прекрати!

– Но он в моей приемной избил персону в России не последнюю. Не слугу и не холопа наказал он, а члена императорской Академии наук. И в присутствии слуг моих и просителей, что ко мне пришли за защитой и справедливостью. Хороша справедливость! И своих извинений он мне не принес!

– Но я сама его за Тредиаковского простила. Сей пиит слишком зарвался, и милостей моих не ценил.

– Но, Анхен…

– Нет, Энест! Хватит, не то я рассержусь! Ты лучше последний анекдот про шута Адамку послушай.

***

Год 1740, январь, 20-го дня. Санкт-Петербург.

Большой прием у государыни императрицы.

Анна Ивановна вечером на приеме придворном появилась в алом парчовом платье и с бриллиантовой короной в прическе. За ней пажи несли шлейф. Все приглашенные склонились в низком поклоне, после того как церемониймейстер провозгласил:

– Ея величество государыня, императрица всероссийская Анна Иоанновна!

Императрица села на трон. Рядом с ней как всегда пристроились Буженинова, Новокшенова, Юшкова, и два арапчонка, недавно подаренных султаном турецким.

Пришло время раздавать награды отличившимся на войне.

– Многим я обязана воинству российскому что чести и славы нашей не посрамили! И потому наградить достойных желаю. Пусть солдаты армии моей неделю гуляют за мой счет! Он всех тягот служебных на сии дни солдат и офицеров освободить! Двери кабаков для них распахнуть! Я сама за все выпитое и съеденное расплачусь!

Секретари записали волю императрицы.

–Высокородный герцог Курляндии и Семигалии! – произнесла потом Анна. – Приблизьтесь к трону!

Бирон был одет в серый камзол с серебром, на его кафтане сверкали ордена, и букли пышного седого парика опустились при поклоне, и с них посыпалась серебристая пудра.

– Герцог! За многие ваши советы полезные и за службу верную, жалую вам в благодарение сумму в 2 миллиона рублей!

Бирон низко поклонился. Он знал, что думают сейчас многие из придворных. Мол, Бирон ни капли крови не пролив, два миллиона от казны заработал.

– Прости, матушка-государыня, раба твоего! Не могу я столь много от тебя принять. Сие превыше заслуг моих скромных. Я ведь с турками не сражался. И потому лишь сто тысяч от щедрот твоих принять могу.

– Скоромность твоя, герцог известна. Пусть будет по-твоему! А ты, Андрей Иваныч, за услуги твои чего просишь?

Анна посмотрела на своего вице-канцлера.

– Я не достоин награды большой, матушка-государыня, – ответил Остерман, потупив взор свой.

– Но чего просишь для себя, вице-канцлер?

– Мне токмо служба твоя, матушка, дорога. То честь великая, и тем я уже тебе благодарен. А иной награды мне не надобно.

– Хорошо, Андрей Иваныч, жалую сына твоего кавалером ордена Александра Невского. Коли для себя ничего не желаешь, то пусть сын твой награду имеет.

Остерман низко поклонился императрице.

– Фельдмаршал!

Миних выступил вперед и поклонился. Этот честолюбец не собирался быть скромным.

– Ну, фельдмаршал, проси для себя награды! Хоть тебя награжу по царски, раз иные столь щепетильны.

– Прошу у тебя, матушка-государыня титула герцога Украинского! – выпалил Миних и бухнулся на колени.

Анна посмотрела на Бирона. Все знал её Эрнест!

– Бога побойся, фельдмаршал. Не собиралась я империю свою на куски рвать. Али шутки надо мной шутишь? Денег тебе не надобно ли?

– Что деньги, матушка?

– Жалую тебе 150 тысяч рублей и чин подполковника лейб-гвардии полка Преображенского, в коем в полковниках я сама состою!

Тон императрицы был такой, что Миних понял, отказываться от подарка нельзя, хотя он рассчитывал на большее.

Затем императрица пожаловала фельдмаршала Ласи, многих генералов и полковников, отличившихся на войне. Получили свои награды и братья фаворита Карл и Гутав Бироны. И начался праздник. По столице разъезжали герольды в роскошных убранствах и указ о мире с турками читали гражданам империи. Была пушечная пальба, и взмывали в небо фейерверки разноцветные. Народ на улицах бесплатно угощали водкою и закусками разными….

***

Посол Франции маркиз де ла Шетарди крутился возле цесаревны Елизаветы Петровны.

– Ваше высочество, сегодня обворожительны.

– Вы столь любезный кавалер, милый маркиз, – улыбнулась цесаревна.

– Ваше место не на задворках сего дворца, ваше высочество. Франция на вашей стороне, – голос Шетарди снизился до шепота.

– Что вы, маркиз. Такие слова произносить опасно.

– Но гвардия вернулась в Петербург, ваше высочество. И скоро вам придется действовать. И действовать решительно. Помните о том, что я всегда смогу вам помочь.

– Я буду помнить о вас, маркиз. …

***

Кабинет-министр Артемий Волынский приблизился к герцогу Бирону. Он склонил голову и произнес:

– Герцог, я бы хотел извиниться перед вами, за то, что наказал в вашей приемной пиита Тредиаковского. То было не по злому умыслу.

– Вы хитрый человек, господин Волынский. И неблагодарный к тому же.

– Мне удручает тот, что, ваша светлость, держит на меня обиду. Право же я не хочу быть вашим врагом.

– Не хитрите, Волынский. Вы не просто так явились в мою приемную. и побили Тредиаковского. Что я вам сделал?

– Мне? Мне ничего, герцог. Но вы вредите России.

– России? Но чем я могу вредить России, Волынский? Неужели вы мните себя спасителем России?

– Я русский, ваша светлость. И мне интересы России дороги.

Волынский не стал больше продолжать сей разговор и, поклонившись, Бирону, отошел от него…

***

Сеньор Франческо Арайя дернул Марию Дорио за руку и прошипел:

– Ищете своего шута?

– Ах, как вы надоели мне своей ревностью, сеньор!

– Но вы совсем недавно сбежали с ним из моего дома, как последняя шлюха.

– Не я бежала, сеньор! Меня похитили. И я узнала, что еду не во дворец, а в дом сеньора Мира, только по пути в его дом. Он обманул и вас, и ваших слуг, и меня.

– Но вы, узнав, что вас похитил Мира, не сильно сопротивлялись. Не так ли, сеньора?

Мария Дорио вздохнула. Как он ей надоел.

– Нет, я не сопротивлялась, сеньор. А с чего мне было сопротивляться? Да и зачем? Мира меня в доме не запирал как холопку…

***

Пьетро Мира решил сегодня же решить вопрос с Марией в свою пользу. Хватит ему делить её с капельмейстером. Он подошел к Балакиреву и попросил его принять участие в новой шутке.

– Об этом будут много говорить. Мы сыграем с ним такую шутку, что многие потом помрут от смеха.

– Не хитри, Адамка. Ох, не хитри. Девку задумал похитить?

– Задумал!

– То дело доброе. И в том я тебе помогу. В последний раз ты ловко её умыкнул. Императрица много над тем смеялась…

***

Бирон отыскал среди гостей Либмана и заявил ему:

– Лейба, я ошибся в Волынском! Теперь я понял что это враг, и враг который меня не пощадит если возьмет верх. Как он говорил со мной только что.

– Понял, наконец. Я давно говорил тебе это, Эрнест. И положение Волынского теперь крепко при дворе. Если это понял даже Остерман, то дело плохо.

–Думаешь, он станет искать со мной союза против Волынского? – спросил Бирон.

–Уверен в этом. И он, и Левенвольде, и даже Миних. Хотя насчет последнего не уверен. Он сильно обижен на императрицу. Считает, что его не наградили по заслугам.….

***

Волынский представил императрице рисунки фигур ледяных, что станут нефтью горящей фонтанировать. Анна была в восторге от того.

– А не врешь, Петрович? А то мне кое-кто говорит, что ты и половины того чего обещал мне, не сделаешь.

– Я матушка-государыня сделаю больше, чем обещал. Шествие всех народов империи будет, матушка. И поедут они кто на лошадях, кто на собаках в упряжи собранных, кто на оленях, кто на верблюдах.

– И оные людишки уже в Петербурге собраны? – спросила императрица кабинет министра.

– А вот взгляни матушка на список, – Волынский вытащил из кармана свого кафтана лист бумаги. – Я зачту его. Собраны по твоему повелению, государыня, хохлы, малороссами именуемые, молдаване, татары, иргизы, чуваши, абхазцы, якуты, калмыки, чухонцы, самоеды, мордва, черемисы, башкиры….

– Ой, хватит, Петрович! Вижу и так усердие твое. Не утомляй меня списком своим.

– Такоже животных большое количество привезено для того шествия матушка. И особливо проблемы большие со слоном у нас были, на коем согласно проекту поедут «молодые» наши шут и шутиха. Один слон издох в дороге. А второго с трудами великими доставили сюда. Сама понимаешь, матушка, слон существо нежное до наших морозов не привычное.

– Вижу, что врут твои враги, Петрович. Наговаривают на тебя. Но ты на меня крепкую надежу имей. Не выдам! Но про фонтаны огненные соврал ведь? Признайся. Где, то видано, дабы лед и пламя соединялись.

– А для того жидкость именуемая нефть использована будет, матушка. Она по трубам внутри полых фигур ледяных станет подаваться и фонтаны огненные будут!

– Кто же придумал сию хитрость, Петрович?

– Да я сам, матушка. Давно нефтью интересовался еще когда в Персию ездил и там кавказскую нефть видел. Мне тогда государь Петр Алексеевич повелел составить о нефти «Доношение» и я его составил, в коем природу нефти описал. Друг мой врач Джон д'Антермони в том мне помог. И архитектор Еропкин, дворца ледяного строитель, мне в том помощь такоже оказывал. Скажу тебе больше, государыня, и в ледяной бане париться можно будет по настоящему. В ледяном камине дрова ледяные гореть станут, нефтью облитые, по настоящему.

– Ай, потешил меня, Артемий Петрович. Такого даже при дворе французском не встретишь. Удивлен будет этот павлин версальский Шетарди. А то он все к Лизке ездит да комплименты ей говорит. Про чудеса версальские сказывает.

– Будут у нас свои чудеса, матушка.

Волынский поцеловал руку Анне и окинул взором придворных. Он их всех еще скрутит в бараний рог….

***

Балакирев кабинет-министру Волынскому сочувствовал. Как русский русскому. Возвышению последнего радовался. И потому Жана де ла Суду внимательно выслушал.

– Ты готовишь шутку новую, так я тебя понял? – спросил тихо де ла Суда у шута.

– И что с того? Глазастый ты стал, Жано.

– Я видел, как Адамка тебя просил ему помочь. И даже понял, что вы с ним задумали.

– Шутка получится отменная. Над капельмейстером все потешаться станут.

– У меня просьба к тебе. Не помогай Адамке, Иван. Ты ведь не желаешь зла Артемию Петровичу?

– Дак не у него я девицу краду, Жано. Это Мария Дорио. Девка капельмейстерова.

– Оная девка Иван, нам надобна там, где она есть. Понял ли?

– Стало быть, не надобно шутки? Жаль! Но Артемию Петровичу вредить не стану. Не похитит Адамка девку.

– Слово?

– Слово хоть и шутом дадено, но в надеже будь. И тем, кто послал тебя, такоже скажи…

***

Пьетро все подготовил, но шут Балакирев ему, вдруг, помогать отказался. Уперся и посоветовал Мире затею ту пока оставить.

Пьетро понял, что ничего не выйдет. Надобно было просить не Балакирева, а Кульковского….

***

Год 1740, январь, 22-го дня. Санкт-Петербург.

Ледяной дом.

Архитектор Еропкин в положенный срок завершил возведение Ледяного дома. И дивились сему строению и русские и многие иностранцы, ибо никогда подбного не видели.

Построили Дворец ледяной на льду Невы между Адмиралтейством и дворцом императрицы.

Чистый лед на большие плиты квадратные резали, затем одну на другую клали и каждый ряд водою поливали. Вода быстро на морозе замерзала и крепче любого цемента была. Льдины те, дабы они смотрелись лучше, немного синькою подкрашивали, и архитектурными украшениями убирали. И потому в лучах солнца, особливо на закате, сверкал дворец подобно сказочному драгоценному замку.

Профессор Георг Вольфганг Крафт писал по Ледяной дом:

«В короткое время выстроен дом, который был длиною 8 сажен, или 56 лондонских футов, шириною в 2 сажени с половиной, а вышиною, вместе с кровлею, в 3 сажени; и гораздо великолепнее казался, нежели когда бы он из самого лучшего мрамора был построен, для того, что казался сделан быть будто бы из единого куска, а для ледяной прозрачности и синего его отцвету на гораздо дражайший камень, нежели мрамор походил».

Архитектура дома была изящной. Вокруг крыши тянулась сквозная галерея, украшенная столбами и статуями. Каждая комната дома имела пять окон со стеклами из тончайшего льда изготовленных. Оконные и дверные косяки были выкрашены краской под мрамор.

Возле дома выстроена из ледяных бревен баня, в которой даже париться можно было, как и обещал императрице Волынский.

Перед Ледяным домом поставлены шесть ледяных пушек и две мортиры, из коих даже стрелять можно было. У ледяных ворот дома красовались две статуи – ледяные дельфины. И оные дельфины из пастей открытых струи огня выбрасывать могли. Нефть подавалась особыми насосами, и Волынский сам был тем, кто сие спроектировал.

По правую строну Ледяного дома был сооружен из льда в натуральную величину слон. На нем сидел ледяной персиянин и еще два ледяных истукана стояли по бокам слона….

***

Императрица Анна Ивановна была восхищена увиденным. Особенно её поразило внутреннее убранство дома. Там были лавки, столы, скамеечки, стулья, камины, зеркала. И все это было изготовлено из льда. И в ледяных каминах, горели настоящим огнем ледяные дрова.

В клетках сидели ледяные птицы, на стенах были ледяные картины. На столах стояли ледяные канделябры.

Императрица подошла к статуе голого Адама и тронула его рукой.

– Неужто ледяной? – спросила она.

– В сем доме все изо льда делано, матушка, – ответил Волынский. – Даже у кровати стоящие ночные туфли и ночной колпак из льда изготовлены.

– Но статуи мужика голого и девки голой словно живые, Петрович. Дивно сие.

– Сии статуи ледяные были красками по моему приказу раскрашены. Изображают они Адама и Еву перед грехопадением, матушка. А не изволишь ли в баньке ледяной испариться? Уже все готово.

– Не шутишь? – императрица посмотрела на Волынского.

– Как можно, ваше величество. Сия потеха будет доступна всего несколько месяцев пока морозы держаться, государыня.

– Люба мне затея твоя, Петрович. Такого для меня еще никто не делал. Потому жалую я тебя. Можешь на доклады ко мне лично приходить, когда вздумается тебе. И прожекты твои об обустройстве империи моей посмотрю.

– Государыня, – Волынский пал на колени и приложился к пухлой руке царицы. – Я раб твой недостойный столь милостями твоими обласканный.

– Я жалую тех, кто служит верно! А нынче же веди в баню. Желаю в ледяной испариться.

Но далее предбанника Анна не пошла в тот день. Ей боязно стало в ледяной баньке париться. Зато императрица заставила своих болтушек ту баню опробовать. И с ними, пару поддавать, царица жениха будущего Квасника отправила. В те времена мужики и бабы на Руси вместе парились, и отдельных помещений предусмотрено не было….

Триумф Волынского был очевиден. Императрица была к нему особенно милостива. Это всполошило немецкую партию при дворе. Ежели императрица его проекты примет по переустройству империи то им места при дворе более не останется.

Но перепугало возвышение Волынского и многих русских, втайне мечтавших о том, чтобы Елизавету Петровну на трон возвести. Усиление Волынского усилит и партию Анны Леопольдовны.

Вот они коньюктуры придворные…

***

Год 1740, январь, 23-го дня. Санкт-Петербург.

На квартире архитектора Еропкина.

Петр Михайлович Еропкин обучался в Италии и потому ни одному европейскому архитектору не уступил бы в мастерстве строительном. С 1737 года он был главным архитектором утвержденной по высочайшему повелению Комиссии о Санкт-Петербургском строении. И теперь Анна Ивановна его своей милостью не обошла. Уж очень ей дом понравился, им изо льда строенный. Ему было пожаловано за то 5 тысяч рублей.

И думал нынче архитектор, что прав был Волынский, когда отговорил их от прямого участия в государственном перевороте в пользу Елизаветы. Может они и так власти добьются и Россию по-своему переустроят. Стоит много думать, прежде чем на решительные действия идти. Волынский в большой фавор входит и скоро регентом стать может и при нем Еропкин свой план по архитектурному переустройству столицы осуществить сможет.

Но прошлое не желало его отпускать, и толкало к эшафоту.

23 января 1740 года к нему на квартиру явился некий господин, который швейцару не представился, но сказал, что большую надобность до господина архитектора имеет.

Швейцар господина пустил, и рубль серебром за то получил. Многие теперь до господина Еропкина попасть желают. Как же! Самой императрице угодил.

Господин в передней сбросил шубу и меховую шапку. На нем был изящный малинового цвета кафтан, сшитый по последней парижской моде. Он заговорил с архитектором по-французски.

– Господин Еропкин?

– Да. С кем имею честь? – спросил архитектор на том же языке.

– Вы меня не знаете? Но я бываю при дворе.

– И что с того. Я там бываю не столь часто.

– Маркиз де ла Шетарди, – представился гость. – Посол его величества короля Франции.

– Рад видеть вас у себя, маркиз, хотя не могу понять цели вашего визита. Неужели и вы желаете строить дом?

– Вы в квартире один? – спросил Шетарди.

– Да. Мой слуга ушел и до вечера его не будет.

– Это хорошо. Ибо дело к вам имею тайное. Не нужно чтобы кто-нибудь про это узнал.

– Но что за тайны вы собираетесь обсуждать, маркиз?

– Готовится свадьба в ледяном дворце, господин Еропкин. И та свадьба может вашей карьере при дворе поспособствовать.

Еропкин понял, о чем говорит маркиз. Шетарди желает возвести на трон Елизавету Петровну и ищет союзников для того среди влиятельных персон при дворе. Он хочет через него подорбраться к Волынскому. И Шетарди слышал о том, что сам Еропкин и его друзья симпатии к Елизавете имеют.

– Маркиз, я не хочу говорить о заговорах государственных. И мне нет дела…

– Не стоит лгать, господин Еропкин! Вы ненавидите Бирона, и я знаю о том. И вы сами, как умный человек понимаете, что спасение России в возведении на престол цесаревны Елизаветы.

– Но вы знаете, маркиз, что принцесса Анна Леопольдовна беременна, и она может принести младенца мужеска пола?

– Если это так, то при этом младенце утвердится немецкая партия.

– Сейчас никто не посмеет поднять голову против Анны. Все запуганы тайной канцелярией. Вы говорите опасные вещи, маркиз. И ежели про сии слова кто-нибудь прознает, то меня ждут застенки пыточные, а вас только из России вышлют.

–Я и не предлагаю вам сейчас выступать против Анны. Императрица больна и скоро умрет. Я говорил с медиком Елизаветы, коий императрицу не раз осматривал. И Жано Листок не сомневается, что год 1740-й станет для Анны Ивановны последним.

–Но тогда что вы хотите? – спросил Еропкин.

–Есть возможность избавиться от Бирона уже сейчас! – сказал маркиз.

–От Бирона?

–Да! И Свадьба в Ледяном доме самое подходящее для того время!

Еропкин задумался. Шетарди понял, что попал по адресу…..

***

Год 1740, январь, 23-го дня. Санкт-Петербург.

Жан де ла Суда и придворный капельмейстер Франческо Арайя.

Сеньора Франческо Арайя не удивил визит де ла Суда. Он подумал, что кто-то через его посредничество желает его капеллу в свой дом залучить для выступления приватного. Такое случалось часто. И платили Арайя за концерты весьма щедро.

Но де ла Суда пришел с иным предложением.

– Я не касательно концертов к вам прибыл, сеньор Арайя. Моя цель в ином. Я желаю вам помочь.

– Помочь мне? – спросил Франческо. – Я многими милостями от императрицы обласкан и в помощи не нуждаюсь. Да и кто вы такой дабы помощь мне предлагать?

– Я состою переводчиком и одним из секретарей при кабинете-министров. Ежели вы моего имени не расслышали, то я Жан де ла Суда.

– И мне понадобиться ваша помощь? Не смешите меня.

– Так ли сие, сеньор Арайя? – улыбнулся де ла Суда. – Но шут придворный Адамка Педрилло вам немало крови испортил и еще испортит. Не так ли?

При упоминании имени Пьетро Мира Арайя побледнел.

– Вы зачем явились, сударь? Вы желаете меня оскорбить?

– Я не хотел вас обидеть, сеньор Арайя. Я пришел помочь! Ибо мне как истинному почитателю вашего великого таланта больно смотреть на то, как шут над вами потешается.

Арайя внимательно посмотрел в глаза де ла Суда. Не издевается ли? Но тот был совершенно серьезен.

– И что вы предлагаете мне, господин де ла Суда?

– Избавление от вашего врага.

– Избавление? Но вы разве не знаете, кто стоит за шутом Педрилло? Сам светлейший герцог Бирон.

– Но вы же сами не раз пытались с ним расправиться, сеньор Франческо. И Бирон не столь опасен. Если все устроить хитро, то Мира исчезнет, и никому за сие ничего угрожать не будет.

– Я готов вас выслушать, сеньор де ла Суда.

– Мы заманим с вашей помощью Адамку в ловушку. И сделаем сие через два дня. Сами понимаете, что 28 января у государыни день рождения, и никто им заниматься во время праздников не станет. И его покровителю герцогу будет не до него.

– Это так, но заманить Педрилло в ловушку не столь просто. Он хитер.

– Мы используем отличную приманку.

Арайя засмеялся. Он столько раз готовил ловушки для Мира и столько раз его планы проваливались. А сей хлыщ думает столь быстро шута Адамку поймать.

– И что это за ловушка, сеньор де ла Суда?

– Сеньора Мария Дорио, – ответил тот.

– Что? Вы изволите шутить?

– Нет. Вы меня просто выслушайте и сами все поймете. Дорио не раз встречалась с Адамкой тайно в некоем доме на Мойке. И сигналом для того перстень с пальца Дорио служил.

– Я ничего про сие не слышал, сеньор! – вскричал капельмейстер.

– И это не удивительно. Сеньор Пьетро Мира осторожен. И про сие мало кто вообще знает. Так вот сеньора Дорио передает через слуг это кольцо Пьетро Мира и сие знак – что она в доме на Мойке ждать его станет.

– И что нам делать? – ничего не понял Арайя.

– Вам надобно кольцо у сеньоры Дорио добыть.…

***

Год 1740, январь, 24-го дня. Санкт-Петербург.

В ледяной бане.

Шутам было приказано от государыни париться сей день в бане при доме ледяном. С ними Анна в баню загнала молодых фрейлин своих, коие в качестве болтушек при ней состояли.

Отказалась идти в баню лишь Буженинова, хотя сама императрица уговаривала её попариться и помыться.

– Ты бы куколка, грязь то с себя смыла. Свадьба твоя в скорости, – предложила камчадалке императрица.

– А для чего мне то, матушка. Я для моего жениха и такая хороша буду.

Анна засмеялась. Она представила себе чумазую Буженинову рядом с Голицыным-Квасником. Это будет новое унижение для её врага.

– Да и ты, матушка, не столь любишь в воде бултыхаться.

Это был намек на то, что сама Анна во время своей болезни мылась редко, флаконами на себя духи лила, перед приемами придворными, дабы густой запах пота тела царского отбить. Но подобные слова могла сказать ей лишь её любимица.

– Мне чай не под венец, куколка, – спокойно ответила императрица.

– А мне хоть и под венец, да в баню бесовскую сию не пойду. Хоть режь меня, матушка. А вот Новокшенову стоило бы в бадье с водой утопить.

Карлица Новокшенова хлопнула в ладоши и заговорила:

– Бу-бу-бу, сидит ворон на дубу!

– А я велю её помыть, куколка. Пусть Юшкова за ней в бане и проследит, – императрица снова засмеялась. – Позвать сюда лейб-стригунью!

Юшкова явилась сразу же. Она находилась рядом с покоями государыни. Императрица строго приказала ей Новокшенову помыть и в бане попарить изрядно. А коли не захочет дура, то и силком на неё воду лить….

***

Пьетро Мира сидел на верхнем полке рядом с Балакиревым. Они плавали в клубах ароматного пара.

– Ох, и жар в ледяной баньке! – проговорил Балакирев. – Такое токмо в России и увидишь, парень.

– Странно все сие! Лед и жар. Все вещи несовместимые. Ан вот у вас совместили!

– То ли еще увидишь на свадьбе шутовской. Она на 6 февраля назначена, после именин матушки-государыни. Смотри-ка, Новокшенову приволокли. Не желает карлица мыться. Ан матушка захотела!

Балакирев указал на то, как рослые гвардейцы втолкнули в баню разоблаченную и верещащую карлицу. Её затем Юшкова за волосы схватила и заорала:

– Будешь мыться, дура безмозглая! То матушка государыня велела.

Юшкова была грузна и её голые телеса вызвали у Пьетро отвращение. Карлица Новокшенова была еще уродливее Юшковой, но в ином роде. В платье она была не столь страшна. Худое морщинистое тело, исполосованные прожилками вен ноги, спутанные засаленные космы на голове.

Мира не мог понять как это русские мужчины и женщины моются вместе. И спросил об этом Балакирева. Тот, не спеша, посмотрел на Юшкову и Новокшенову, усмехнулся, и ответил:

– То издревле повелось. А ты вон на молодых девок нагих смотри, Адамка. Смори, какие статные да грудастые. Лакомые кусочки. В каком еще царстве-государстве в Европах твоих можно вот так голых придворных фрейлин государыни поглядеть. Сам подумай. Веселая она наша матушка-государыня.

Балакирев указал Пьетро на фрейлин что плескались внизу у чана с горячей водой.

–И самая лакомая из них Варька Дмитриева. Столь красива девка. И на тебя она все зыркает. Вишь? С чего бы сие?

Пьетро и вправду заметил, что красивая длинноволосая девица смотрит в его сторону. И ему даже показалось, что она сделал ему знак рукой.

– Она при Анне Леопольдовне состоит в камер-юнгферах, – шепнул ему Балакирев. – И потому не говори с ней нынче.

– Но она мне знак рукой сделала. Или нет?

– Тебе, тебе. Потому и говорю, что не подходи к ней.

– Отчего же так? Коли она зовет то и подойти надобно, – по-русски ответил Мира.

– А ли не слыхал, что я тебе сказал? Она при Анне Леопольдовне состоит.

– И что с того?

– А то, что она кабинет-министру Волынскому служит. А стало не герцогу Бирону, врагу его. Понимаешь про что я, Адамка?

– Не совсем.

– С чего это ей говорить с тобой, коли она Волынскому служит?

– Дак голая женщина в бане не думает про то кому служит, Иван. Она про иное мыслит. Пойду. Неудобно заставлять даму жать.

– Как знаешь, – спокойно ответил Балакирев. – Я не хочу зла тебе, Адамка. Хоть и не доброхот я герцогу твоему, но тебе посоветую беречься нынче крепко.

– Трудно понять тебя, Иван. То ты готов мне помочь, то нет.

– Всякое бывает, Адамка, и жук свистит и бык летает.

– Пойду я. Сиди здесь один, Иван.

И Пьетро, обернувшись простыней, быстро спустился вниз к девушкам. Дмитриева не прикрылась ничем. Она была красива и наоборот выставляла свои прелести на показ. Она отбросила копну своих длинных цвета воронового крыла волос, дабы не прикрывали они груди её.

– Сеньор Пьетро Мира? Не вас ли я вижу? – спросила она по-итальянски.

– Да это я. И рад что вы говорите на языке моей родины.

– Синьор Пьетро, вас ждут сегодня в известном вам доме на Мойке.

– Ждут? Но кто может меня ждать? – спросил он.

Пьетро вначале подумал, что сама Дмитриева желает его заполучить на свидание с собой. Но потом встрепенулся. Откуда она знает про дом на Мойке? Там они несколько раз встречались с Марией. И об этом никто не знал.

– Вы сомневаетесь? Вот вам знак от женщины, что помнит о вас, – прошептала Дмитриева и протянула Пьетро перстенек.

Это был знак от Марии Дорио! Они давно договорились, что Мария будет посылать ему это кольцо, когда они смогут встретиться в том доме на Мойке. Но отчего она послала знак через эту женщину?

– Сеньор! Вы не примете знака от Марии? – спросила Дмитриева.

– Приму, но я подумал, что это странное место для передачи кольца.

– Иного времени я не нашла. К вам трудно подобраться. И за мной следили. А я обещала передать сие так, дабы никто не видел. Но не стойте более возле меня. На нас кое-кто уже смотрит. Она ждет вас в шесть часов вечера….

***

После шутов в ледяной бане решила попариться сама императрица. Она пришла туда в сопровождении горбатой Биронши, врача Рибейро Санчеса и своих служанок. Слуги при доме ледяном вычистили баню так, что никаких следов пребывания там шутов обоего пола не осталось.

Императрица быстро впадала в гнев, и гнев её был ужасен. Болезнь совсем испортила её характер. И потому все старались ей угодить.

– Снова вчера мне тягостно было, – проговорила императрица, когда служанки стали её раздевать. – Слышь, лекарь?

– Я увеличу дозу лекарства, ваше величество, – проговорил Санчес. – Но русская баня средство чрезвычайно полезное. И от бани вам станет легче.

– Тягостно мне от бани твоей, лекарь. В сию ледяную пошла интересу токмо ради.

– Все проявляется на сразу, ваше величество. Но близиться день для вас столь знаменательный. И я боюсь, вы снова позволите себе вино и жирную пищу. Того вам нельзя категорически.

– Вот заладил! Нельзя да нельзя. Сам знаешь, лекарь, что не люблю я сего слова «нельзя»! И не говори мне его более!

Лекарь поклонился императрице. Спорить с Анной он не хотел. В конце концов он её предупредил и свой врачебный долг выполнил.

Анна посмотрела на Бенингну Бирон и спросила её:

– Вишь, как меня обложили со всех сторон, Бенингна. Они все смерти моей ждут. И не боюсь я сильно костлявой, подруга. Но я должна видеть, как наследник мой народится. Я должна знать, что трон Ивановым наследникам достанется, а не Петровым. И пусть дядюшка мой Петр во гробе своем с досады переворачивается.

– Ты никогда не поминаешь его добром, Анхен, когда мы одни.

– А чего мне его добром поминать. Это он меня девку молодую за пьяницу герцога Курляндского замуж отдал. Сколь я его тогда просила, да в ногах его валялась. Никого не жалел дядюшка император. Ну дак я ему сейчас удружу. Племянница моя, девка плодовитая, и много нарожает детей для продолжения корня царя Ивана. И младенца, коли мальчик народится, я Иваном нареку.

– Но он будет слишком мал, Анхен. И если ты уйдешь, то что с ним станет? Ты про то подумала?

– Постоянно думаю, Бенингна. И про Лизку распутную все время думаю. Уж больно её гвардейцы почитают. И за что только? Никак не могу понять?

– Она дочь императора Петра, Анхен. За то только и любят её. И надобен будет верный человек при младенце.

– Про то и я ведаю, Бенингна. И про Волынского думаю. Он сможет власть за младенцем утвердить. Он корня русского старого. И за ним многие русские в империи пойдут. Волынский еще при дядюшке моем служить начал.

Бенингна закусила губу от злости после таких слов. Но сейчас наседать на царицу не стоило. Анну переубедить не столь просто. На сие требовалось время…

Глава 9

Ловушка.

Год 1740, январь, 24-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро в ловушке.

Мира явился в шесть часов в дом на Мойке и постучался условным стуком в двери. Ему сразу открыли. Но вместо старого слуги он увидел незнакомого человека. Это был совсем молодой человек.

– Здравствуйте, барин, – приветствовал он его. – Прошу вас. Барышня заждалась вас.

– А Семен где? – Пьетро успокоил угодливый тон молодого человека.

– Вчарась домой отпросился. В деревне у него сестра заболела. Вот и отпустили его. А меня заместо Семена взяли. Дак мне это не впервой, барин. Будьте покойны. Я-то сию службу знаю. Да и чего сложного то? Двери отворяй, господ принимай, да комнаты топи.

Слуга захотел помочь Пьетро снять шубу. Тот повернулся спиной. И тот же момент на него сзади навились и быстро подмяли под себя три дюжих молодца, взявшихся неизвестно откуда.

– Попался шут! – заговорил кто-то.

– Теперь не вырвешься.

Итальянцу скрутили руки за спиной ремнями и повернули его лицом.

– Узнаешь? – Мира увидел перед собой широкую плоскую рожу.

– Николи такого мерзкого рыла ранее не видал, – сказал он.

Незнакомец его кулаком за те слова приложил. И под глазом шута появился синяк.

– Ты шутить-то поостерегись. А то мы тебя в Неве утопить можем. В тулуп овчинный закатаем да прорубь опустим. Тогда там карасей смешить станешь. А меня ты видал и ранее. Я хотел тебя палкой отходить, да не получилось тогда.

– У дома моего ты был с капельмейстером? Помню, помню. И теперь понимаю, кто послал тебя. Сеньор Арайя.

– Про это тебе говорить не станем. А сейчас лежи без движения ежели не желаешь, дабы мы рожу тебе разукрасили.

Пьетро замолчал. Сопротивляться ему было трудно, и он понял, что всецело в руках этих людей. Его отнесли в подвал и там посадили на цепь. Двери закрылись, и Мира остался в полной темноте…

***

Год 1740, январь, 24-го дня. Санкт-Петербург.

Сеньора Мария Дорио.

Мария проснулась, и увидела, что на её пальце нет заветного кольца. Он вспомнила тот бокал вина, который преподнес ей Франческо Арайя, который был в тот день необычно с ней любезен и щедр на обещания.

Сам Франческо сейчас стоял с ней рядом. Он улыбался.

– Вы что-то потеряли, сеньора? – спросил он.

– Где мое кольцо? – она вскочила на ноги. – Что это значит? Это подарок государыни императрицы Анны Ивановны! Как смели вы, сеньор, тронуть его! – вскричала Дорио.

– Не стоит вам так кричать, сеньора. Кольцо вам вернут. Я взял его временно.

– Вы взяли? И вы вот так признаетесь в воровстве?!

– Я не сказал, что я его украл, сеньора. Я сказал – взял. И взял на время. Дабы одну известную вам особу выманить.

– Что? – Мария села на стул, не в силах более стоять.

– Я ведь обещал и вам, и вашему любовнику шуту, что посчитаюсь с ним. И теперь ему никто более не поможет.

– Вы хотите этим кольцом заманить Пьетро в ловушку?!

– Вы догадливы, сеньора!

– Но Пьетро станут искать! Ведь скоро день рождения государыни! И я все скажу императрице после концерта! И герцог Бирон также все узнает! – бушевала Дорио.

– Если бы все было так, то разве стал бы я вам все рассказывать? Нет, сеньора, Мария. Вы никому и ничего не расскажете! И будете находиться под замком в этом доме до февраля.

– Но мне петь на концерте в день рождения императрицы!

– Я выписал из Италии новую певицу. Это молодая Леонора Висконти из Пармы. И она вас пока заменит. Я скажу государыне, что вы заболели горлом и выступать не можете.

Мария снова вскочила со стула и бросилась на капельмейстера. Она попыталась его ударить. Но Арайя грубо схватил её за руки.

– Не стоит вам брыкаться, сеньора! Не стоит!

– Вы не посмеете, – простонала Дорио. – Не посмеете. Герцог Бирон вам не простит. Не простит…..

– Я это переживу, сеньора.

После этого капельмейстер засмеялся и покинул комнату Марии. Её заперли на ключ. И выхода не было…..

***

Год 1740, январь, 28-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце. День рождения государыни императрицы.

28 января 1740 года в день рождения императрицы Анны в Петербурге был праздник великий. Во дворце состоялся маскарад с фейерверком. А для народа были организованы гуляния. Город был украшен празднично. Ни один день рождения Анны доселе не праздновался так торжественно и роскошно.

Герцог Бирон в этот раз стоял не рядом с императрицей, как, бывало, всегда. Он находился среди придворных вместе со своей женой. Рядом с государыней у самого трона – кабинет-министр Артемий Волынский.

Для придворных это был знак того, что восходило новое «светило». Анна слушала его и улыбалась.

К Бирону подошел обер-гофмаршал Рейнгольд фон Левенвольде.

– Ваша светлость, – обратился он к Бирону. – Мы все скорбим вместе с вами.

– Вы о том, что я не рядом с императрицей, Рейнгольд?

– Да, герцог. Мы хотим видеть там вас, а не Волынского! И я, и все курляндские дворяне при дворе. Да и не только курляндцы. Но и другие иностранцы за вас.

Бирон понимал, что усиление Волынского больно ударит по многим. Волынский ликвидирует немецкую партию. И он все больше и больше входил в силу. А что будет после свадьбы шутов в Ледяном доме? Его влияние еще больше усилится!

Бирон решил «подлить масла в огонь».

– Я собираюсь уехать из России, Рейнгольд. В Митаву. Сложу с себя должность обер-камергера русского двора и останусь только герцогом курляндским.

– Ваша светлость! – Левенвольде умоляюще посмотрел на Бирона.

– Но вы же со своим братом некогда желали отодвинуть меня от трона? Вот ваше желание и сбылось.

– Что было, то было, ваша светлость. Стоит ли нам ссориться далее? Не пришло ли для нас время объединиться? Всем немцам при дворе. Мы желаем, чтобы вы стали регентом!

Бирон улыбнулся и отошел от Левенвольде…

***

Конфиденты Волынского был счастливы. Все получалось так, как они желали. Кабинет-министр поднялся выше Бирона. Императрица подолгу с Артемием Петровичем беседовала и его совета стала спрашивать. В делах кабинетных без него уже обойтись не могли, и даже Остерман стал Волынского побаиваться.

Еропкин держал свое свидание с Шетарди в тайне от Волынского. Он рассказал о плане маркиза лишь де ла Суде. И то, потому токмо, что в помощнике нуждался. Ему надобно было Адамку устранить на время, и де ла Суда ему в этом помог.

Сейчас архитектор и де ла Суда переглянулись. Педрилло при дворе не было.

– Ты точно уверен, Жан, что Адамка из того места не вырвется? – тихо спросил Еропкин.

– Да. Люди его скрутили верные.

– Твои?

– Зачем мои? Я для того людьми капельмейстера сеньора Арайя воспользовался. Он мне их уступил с большим удовольствием. И продержат они его до 8 февраля.

– Этого достаточно, Жан.

– Но ты так и не сказал, зачем сие надобно? Что нам в сем шуте?

– Он не должен попасть на свадьбу в Ледяном доме, Жан. Пока с тебя этого хватит. А про остальное потом узнаешь. Но это нашему Артемию на пользу.

***

Все гости много пили вина в этот день. Анна не любила, когда кто-нибудь мало пил в её день рождения. На такого человека она смотрела с подозрением. И дабы выказать уважение к государыне – надобно было надраться до потери сознания. Вот и надиралась и князья именитые, древностью рода блиставшие, и новоиспеченные графы, и офицеры гвардейские, и даже невинные фрейлины не один раз к бокалу прикладывались.

Шуты в это день много резвились и дарились, желая императрице угодить. Лакоста, король самоедский, колотил Кульковского и Апраксина. Те в свою очередь набрасывались на Лакосту. Балакирев дергал Квасника и старого Волконского, но той веселой чехарды, что заладилась у Лакосты у него не получилось.

Буженинова как всегда сидела у ног императрицы с Новокшеновой и арапчатами. Авдотья Ивановна внимательно слушала, что говорил императрице Волынский.

– И после венчания в церкви, матушка-государыня, тех шутов мы в Манеж светлейшего герцога Бирона доставим. Там и будет пир свадебный раскинут. И молодые от стола пиршественного к дому ледяному отъедут. И там в спальне ледяной уединятся.

– В спальне? Ты в уме ли, Петрович? – Анна посмотрела на Волынского. – У моей Авдотьи в моем дворце и теплые покои имеются. Шутка ли пролежать на кровати изо льда да на подушках ледяных. Квасника я бы так с радостью уморила. Пусть дохнет семя Голицынское. Но куколку – нет.

– Но в том и все веселье, матушка, – настаивал Волынский. – Сама посуди, для чего дом сей строен. И для чего там и кровати, и подушки изо льда деланы? После свадьбы надлежит молодым в ледяной спальне ночь провести! А ежели Квасник там без супруги своей будет? Что в том за радость?

– Ох и шутник ты, Петрович. А еще говорят, что я сердцем жестока. А ты вот много опаснее меня. Так? – Анна засмеялась.

– Что ты, матушка-государыня, ты у нас ангел чистый. Кто тебя в жестокосердии упрекнет? А я шутов в Ледяной дом на ночь посылаю не от жестокости. Пусть они хлеб свой отрабатывают. Пусть потешат тебя как надобно.

– Ладно, Петрович! Там видно будет, кто и где заночует. Свадьба шутовская не нынче.

***

Буженинова сделала вид, что ничего не слышала. Она тихонько юркнула вниз по ступеням, ибо трон государыни стоял на возвышении. Поняла, что для нее и для Квасника уготовил Волынский. Да плохо кабинет-министр знал Авдотью Буженинову лейб-подъедалу императрицы всероссийской.

***

Анна продолжила болтать с кабинет министром своим.

– Остерман жаловался на тебя, Петрович. Говорит вице-канцлер, что проект твой о поправлении дел государственных, опасен для империи. Чего написал то там?

– Про то я намеревался вам, ваше величество, доложить особо, после праздников. Но ежели Остерман уже нажаловался. То я скажу. Мой проект названием имеет такое: «О поправлении дел государственных в империи Российской, для улучшения управления оной». И сей проект токмо пользу России принесть может.

– Чего разгорячился, Петрович? Не сердить. Я прочитаю твой проект и все с тобой про то обсудим. А на вице-канцлера не серчай. Знаю я, что не любите с ним друг друга. Я вас примирю.

– На милость, вашего величества, уповаю, – Волынский склонился и руку царице поцеловал.

– Шуты мои сегодня расходились, Петрович.

Волынский посмотрел на чехарду, устроенную Лакостой, и спросил у Анны:

– А что я не вижу здесь Педрилло, матушка-государыня?

– Дак здесь должно быть где-то. Адамка первый среди шутов моих. Али все серчаешь на него, что он тебя в покоях герцога Бирона от побоев пииты нашего Тредиаковского удержал? Брось, Петрович.

– Я не сержусь на шута, матушка. Но среди шутов его не вижу. Может, не пришел он во дворец на праздник твой?

– Того быть не может! Всем шутам должно было прийти! Надобно найти его среди гостей. Эй! Ванька!

Императрица позвала Балакирева.

Тот кубарем подкатился к трону и спросил, вскочив на ноги:

– Звала меня, матушка?

– Чего это я Адамку не вижу? Где он?

– Да и я его не видал сегодни, матушка. Не было его во дворце.

– Как не было? – Анна престала улыбаться. – Как смел он не явиться на службу!

– Дак, рази я сторож ему, матушка? – пожал плечами Балакирев.

Волынский про себя улыбнулся. Вот и отомстил он врагу своему среди шутовской кувыр коллегии. Не мог знать кабинет-министр, что это его друг Еропкин и его друг де ла Суда постарались.

Настроение императрицы сразу заметил герцог Бирон и приблизился к трону. Он низко поклонился Анне и произнес:

– Если, вашему величеству, угодно видеть шута своего Адамку, то сие невозможно. И не стоит вам, государыня, посылать гвардейцев в его дом. Я много раз уже и без вас то делал. Шута там нет.

– Тогда, где же он, Эрнест? – спросила Анна. – Как посмел не явиться во дворец в день торжества моего?!

– Я хорошо знаю Адамку, ваше величество. И он просто так не явиться не мог. Может, это господин Волынский тому поспособствовал? – герцог посмотрел на кабинет-министра.

– Что? – вскричал Волынский. – Что сие значит, герцог? Вы меня в чем-то обвиняете?

– Да! – громко бросил врагу Бирон. – Вы имели столкновение с ним в моей приемной, где позволили себе неслыханную дерзость под гербом моим моего человека побить! И сейчас изволите сего шута перед государыней чернить!

– Герцог! Вы оскорбляете меня перед государыней! Не пристало нам сориться в день праздника её величества!

– Эрнест! Прекрати! И ты, Петрович не кипятись! – вмешалась императрица в ссору. – Чай сегодня праздник мой и всем веселиться надобно. Бог с ним с шутом. Потом разберемся, где он был. А сейчас никаких скандалов!

Бирон смерил Волынского ненавидящим взглядом, поклонился Анне Иванове, и отошел от трона.

***

Буженинова между тем подкралась к архитектору Еропкину и за портьерой спряталась. Там архитектор имел разговор с некой персоной. И в персоне сей узнала шутиха самого маркиза де ла Шетарди, полномочного посла Франции в России.

Говорили она по-французски, и шутиха того языка не знала, но имя «Бирон» неоднократно слышала и поняла, что готовится что-то против герцога…

***

Обер-гофкомиссар ея императорского величества Лейба Либман был на празднике во дворце. Но его волновало одно – где шут Пьетро Мира. Сам он сбежать не мог, а значит, его кто-то похитил. Именно похитил, ибо тело шута найдено не было.

Либман осмотрелся и подумал, кто из шутов может знать о судьбе Адамки. Может Лакоста? Нет. Либман сразу отмел это предположение. Лакоста не тот человек, который может сие знать.

Волконский и Квасник вообще не фигуры в кувыр-коллегии.

Кульковский? Этот может знать! Верткий и пронырливый человек. Все подмечает. И до денег жаден. Такого можно купить.

Либман почувствовал, как его кто-то дернул за рукав. Он обернулся и увидел рядом камчадалку Буженинову, любимую шутиху государыни.

–Пока нас никто не видит, хочу говорить с тобой, – важно заявила шутиха.

Лиман кивнул в знак согласия и сказал, чтобы Буженинова шла к покоям герцога Бирона….

***

Год 1740, январь, 28-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце. Либман и Буженинова.

Авдотья Ивановна уселась в кресло и её маленькие и короткие ножки смешно по-детски свесились вниз. Либман сел рядом на стул и приготовился слушать шутиху. Банкир хорошо понимал, какую силу имеет при дворе эта женщина.

– Ты человек Бирона, жид. Я про то знаю, – начала Буженинова. – Никогда бы к тебе не пошла, да нужда заставила.

– Нужда? – усмехнулся Либман. – Да вас так любит царица, что разе могут быть у вас нужды?

– И что с того? Жалует царь, да не жалует псарь. Слыхал, как у нас говорят? Так вот, я помогу тебе, а ты поможешь мне.

– Готов на то, сударыня. Но чем могу я вам помочь?

Буженинова рассказала о затее Волынского, оставить их в Ледяном доме на ночь.

– Меня сие не устраивает. Я помирать не собираюсь. Я собираюсь стать княгиней Голицыной и не на едину ночь, а на годы. Но морозы стоят лютые и ту ночь нам не пережить. Помоги мне. А я за то помогу тебе и твоему герцогу свалить Волынского. Тем более, что отныне он враг мне по гроб мой!

– Вас оставят в Ледяном доме? Императрица пойдет на сие? – удивился Либман.

– Пойдет. Слишком матушка-государыня благоволит к Волынскому. И пойдет на то. Волынский постарается нас до смерти уморить в том доме.

– Я помогу вам выжить. То для меня не трудно, госпожа Буженинова. И я сделаю, так что ночь в ледяном доме вы переживете, и ничего с вами не станется. Но затем мы с вами возьмемся за Волынского.

– В том клянусь тебе, жид! Я помогу тебе довести кабинетного министра до плахи, где ему самое место. А пока, скажу тебе, что против твоего герцога наладили заговор.

– Заговор?

– Да. Волынский, затеял убрать Бирона. Его человек Еропкин с Шетарди болтал о чем-то. Я их квакания не разумею и потому сказать, про что они говорили, не могу. Но Бирон им мешает.

– Но что они задумали?

– Во время свадьбы моей с Квасником, они его убить попытаются. Лучше Ледяного дома для того дела места не найти. Разумеешь?

– Пожалуй, что сие так. Я бы на их месте так бы и поступил. Ну а вас я спасу. И вас и вашего мужа.

– Помни про свое обещание, жид, и я своего не позабуду.

Так Либман получил поддержку Бужениновой. А он хорошо понимал, кто фигура, а кто нет в придворной борьбе…

Глава 10

Ледяной дом.

Год 1740, февраль, 6-го дня. Санкт-Петербург.

Свадьба шутов.

6 февраля 1740 года состоялась ставшая знаменитой в веках последующих свадьба шутов в Ледяном доме.

Императрица была щедра к своей любимице. Она подарила Бужениновой роскошнее белое подвенечное платье и собственные драгоценности: ожерелье бриллиантовое, два кольца да серьги с изумрудами. Куколка даже соизволила вымыть для такого случая свое тело и в большом тазу, что слуги принесли для её, долго плескалась.

Квасника также нарядили с необычайно роскошью в кафтан алого бархата с позументами золотыми и бриллиантами. Пряжки его туфель сверкали сапфирами.

Распорядителем действия был Артемий Петрович Волынский. Командовал он, и сама императрица во всем на него положилась.

Шутов повезли в церковь, и там, при большом скоплении придворных, и при самой императрице, произошло венчание. После церкви, молодых посадили в большую позолоченную клетку и ту клетку затем слуги на спину слона водрузили.

Императрица между тем со свитой отбыла в свой дворец. Для переодевания к свадебному пиру.

А жених да невеста в клетке поехали в Манеж к герцогу Бирону, где столы были с яствами, разыми приготовлены. Слон шел по снегу и его эскадрон конной гвардии сопровождал. Толпы народу явились на то зрелище посмотреть.

Слон прошел мимо дворца императрицы, и затем началось знаменитое шествие народов. Государыня за тем с балкона своего дворца наблюдала. Разные народы в праздничных и ярких костюмах ехали мимо. Это были и казаки украинские да казачки в нарядах ярких, что на тройках с лихими песнями поехали. И народы на собачьих упряжках промчались. Затем оленьи упряжки последовали. За ними пошли верблюды. И увидела царица многих, кто в империи Российской под сенью орла двуглавого, проживал.

Волынский за порядком шествия народов велел Василию Никитичу Татищеву наблюдать, а сам на балкон к императрице поднялся, дабы комментарии к сему действу давать.

– Сие, матушка, подданные твои коие на таких вот уродинах, именуемых верблюды, путешествуют.

– Дивные создания, – произнесла императрица.

– Они, матушка, большую жару переносить способны и долгое время без воды обходиться могут.

– А сие кто такие, Петрович? Снова на собаках едут.

– Сие матушка странный народ, что названием имеет такое «народ шитых рож»[17].

– Отчего же название столь странное у них, Петрович? – спросила императрица. – И что за рожи у тех людей?

– У них есть способ престаринный красоту наводить, матушка. В детском возрасте они красят щеки свои черной краской, а затем вышивают на них узоры нитками цветными. И от того остаются на лицах их серные точки и следы вышитых на щеках фигур.

– И народец сей предо мной?

– Да, матушка, но отсель рож их не видно. Затем, ежели желательно, ты сможешь ближе их рассмотреть. Они в костюмах своих с медными бляхами что нашиты на одежду. На шапках их кольца медные да перья.

– Забавно сие, Петрович. Далее говори. Кто за «шитыми рожами» едет?

– Сие матушка народец презабавный. Их «ныряльщиками» именуют, ибо детей своих оный народец сырой рыбой кормит. И нырять под водой они великие искусники. А за ними, матушка идут лапонцы, народец, что голов не имеет.

– Как такое быть может, Петрович?

– Головные уборы сиих людишек, матушка, таковы, что скрывают головы их, как сие видно.

– Так головы они имеют ли?

– Имеют матушка, но шеи их слишком коротки. А за лапонцами идут азиятские народы некие. Одни их них «осинцам» называются. Иные же «георгианцы». Они с луками и копиями шествуют.

Далее последовали шутовские упряжки на козах и свиньях.

– Неужто, и на свиньях, где ездят, Петрович? – спросила Анна смеясь.

– Разные народы дикие, матушка, живут по-разному, – темнил Волынский.

Эти упряжки они смеха ради с Татищевым снарядили.

– Вишь как! – продолжила удивляться царица. – А я-то окромя Москвы да Петербурга и не знала ничего. А про Сибирь то токмо слыхала, что большая она. А вон сколь народов разных населяет её.

– Империя твоя необъятна, матушка. Никто из земных владык столь не богат народами как ты, государыня.

– А я все заботами про губернаторское воровство жила. Да сказки Ушакова по «слову и делу» слушала. А вот сего не знала толком. Так и жизнь то проходит наша, Петрович. «Выходит дура я набитая», —произнесла императрица.

– Благодаря заботам матушки-государыни процветает империя. Вон забот у вас державных сколько.

Шествие народов продолжалось. И на Анну оно произвело большое впечатление. После окончания оного она благодарила Волынского и произнесла:

– Спасибо тебе, Артемий Петрович! Императрица всероссийская тобою много довольна. И милости мои с тобой будут. Спасибо за мою Россию, которую узрела я нынче!

Волынский припал к руке императрицы…

***

Затем государыня и придворные отправились в манеж герцога Бирона. Там были раскинуты длинные дубовые столы, заставленные напитками и яствами. На столах была кухня всех народов империи Российской. И здесь Волынский сумел показать себя.

Для царицы поставили отдельный стол рядом со столом молодых. Они находились на возвышении, дабы Анна могла наблюдать за всем, что происходит во время пиршества.

Рядом с царицей сели Бирон, его жена Бенингна, Волынский.

Последний столы нахваливал:

– На столах матушка, есть и водка гданская, и горилка украинская с перцем, зело забористая, и пиво немецкое, и вино венгерское, и чай сортов разных, и молоко кобылье, что кумысом именуется. А среди яств можно пробовать чего хошь! И пилав имеется иргизский, и шашлык острый, коий абхазцы весьма любят, – распинался Волынский.

– Дак мне доктора не велят есть острого, Петрович. Да и пить не велят ничего, аспиды. Но налей мне горилки с перцем. Дух от ней идет такой….

***

Буженинова смотрела на толпы придворных, что сидели за столами и угощались. Она, вчерашняя нищенка, что по чужим углам побиралась и куска хлеба часто не имела, нынче рядом с самой царицей пирует. И муж у неё не кто-нибудь, а князь настоящий, роду древнего, хоть и шутом служащий.

И ради неё все это действо было придумано, и ради неё был Ледяной дом строен. Вот кабы не замерзнуть в сем доме в первую ночь брачную. Быть «княгиней на час» Буженинова не желала. Ведь хоть и шутовская сия свадьба, но вышла она замуж не понарошку, а по закону.

***

Герцог Бирон и его жена, если за столом мало и ничего не пили. Либман строжайше приказал герцогу и герцогине ни к чему не прикасаться.

Это было время торжества кабинет-министра Волынского. Анна теперь слушала его болтовню и почти не замечала герцогскую чету.

Волынский хлопнул в ладоши и перед императрицей поставили ряженого человека в маске.

– Кто это таков, Петрович? – спросила Анна кабинет-министра.

– Пиит наш Тредиаковский. Желает он тебя, государыня порадовать стихами своими, что им к свадьбе шутовской сложены.

– Сложил-таки стихи?

– А как же матушка, коли твоя воля, на то была? Посмел бы он того приказа не выполнить.

– Пусть читает!

– Государыня императрица желает стихи слушать! – громко провозгласили герольды и все в зале затихли.

Придворные смотрели на ряженного, гадали кто это таков. Тредиаковскому дали знак, и он по листу бумаги, на коем вирши написаны были, стал читать:

Здравствуйте, женившись дурак и дурка,

Еще жопа-то та и фигурка!

Теперь-то прямое время нам повеселиться,

Теперь-то всячекски поезжанам должно беситься.

Квасник-дурак и Буженинова-б….,

Сошлись любовию, но любовь их гадка,

Ну, мордва, ну, чуваши, ну самоеды,

Начните веселье молодые деды!

Балалайки, дудки, рожки и волынки!

Соберите и вы, бурлацкие рынки.

Ах, вижу, как вы теперь рады!

Гремите, гудите, брянчите, скачите,

Шалите, кричите, пляшите!

Свищи, весна, свищи, красна!

Невозможно нам иметь лучшее время:

Спрягся ханский сын, взял ханское племя,

Ханский сын Квасник, Буженинова ханка.

Кому того не видно, кажет их осанка.

О пара! О, не стара!

Не жить они станут, но зоблить сахар,

А коли устанет, то будет другой пахарь.

Ей двоих иметь диковины нету –

Знала она и десятерых для привету!

Императрица любила непристойные стихи и засмеялась. За ней стали смеяться и придворные. Только Бирон даже не улыбнулся, как и его жена Бенингна.

– Вам не смешно, герцог? – спросил Бирона Волынский, заметив, что тот не смеется.

– Нет, – открыто признался герцог. – Сии стихи, выбитые из несчастного поэта, вам кажутся смешными?

– Дикарь, – высказалась Бенингна.

Анна успокоила их:

– Хватит вам ссориться. Оставь герцога, Петрович. Коли не смешно то пусть не смеется.

– Я не хотел обидеть его светлость и её светлость. Простите, если что не так, – сказал Волынский, но глаза его смотрели с вызовом.

Герцог и герцогиня не сказали ничего.

Пир продолжался. По знаку Волынского начались танцы….

***

Затем молодых снова поместили в золоченную клетку, и на слоне отвезли в Ледяной дом. За ними последовали сани придворных, и сам императрица поехала.

Уже стало темнеть, как они вернулись в Ледяной дом! И перед императрицей из пастей ледяных дельфинов и из хобота ледяного слона стали вырываться струи горящей нефти.

В доме гости снова выпили за шутов. Волынский приказал приготовить спальню молодым. Затем по его приказу Квасника и Буженинову разоблачили и поместили на кровать из льда. Квасник Голицын был мертвецки пьян и спокойно откинулся на ледяных покрытых кружевами инея подушках…

***

Год 1740, февраль, 6-го дня. Санкт-Петербург.

Мария Дорио спасает Пьетро Мира.

Мария Дорио постучала в двери и дождалась, когда в комнату вошел новый слуга сеньора Арайя по имени Силуян. Это был громадного роста мужик с широким лицом до самых глаз заросшим бородой.

Мария слышала о том, что он был убийцей, и сеньор Франческо спас его от петли, заплатив полицейскими чинам около 300 рублей за его спасение. После этого Силуян стал верным рабом капельмейстера. Такой человек мог кого угодно удавить, или пырнуть ножом по приказу хозяина. Он был силен, вынослив и предан. Но у него была лишь одна слабость – он любил выпить.

На это певица и решила сыграть.

– Чего тебе, девка? – спросил он.

– Я бы хотела фруктов.

– Чего?

– Я бы хотела фруктов. Я недостаточно хорошо, говорю по-русски?

– Тебе ничего давать не велено более того, что принесли с кухонь! – Силуян повернулся к ней спиной и решил уйти.

Но Мария задержала его:

– Но что в том плохого, если ты принесешь мне винограда, яблок и груш? Я не хочу жареного зайца, и вина хлебного. Я желаю только фруктов.

– Вина хлебного? – Силуян попался на крючок. Арайя запретил ему пить. А у девки этой есть водка! – Хлебное вино самое хорошее, чего бы ты понимала, блядина дочка! Где оно?

– Что оно?

– Вино хлебное, дура!

– А где мои фрукты? – Дорио рукой указала на стол, где стол штоф с водкой.

– Хозяин не велел тебе ничего приносить. А вот про то чтобы ничего не забирать уговора не было.

Силуян хохотнул и прошел к столу и забрал с него штоф синего стекла. Мария уже подмешала туда растертое корневище ядовитого растения цикуты.

Цикуту она также взяла у сеньора Арайя. Тот закупил изрядное количество сего зелья и постоянно хвастался при ней, что скоро многое в Петербурге изменится. Мария такоже решила тем изменениям немного поспособствовать.

Мужик сел на стул и тот жалобно затрещал под его телесами. Он опрокинул штоф, и жидкость полилась в его необъятную глотку. Он сразу осилил половину штофа.

–Хороша! Ох, и хороша водка господская! На травах настояна! Дух то какой!

Он схватил своими толстыми и грязными пальцами тушку зайца и, поднеся ко рту, разорвал его зубами. Жир противно стекал по его губам на бороду. Прожевав, и бросив на тарелку остатки заячьей тушки, он снова схватил штоф, опрокинул его и допил всю водку.

Цикута должна подействовать быстро. Мария положила больше, чем было надобно. Как только Силуян поставил штоф на стол, боли в нижней части живота скрутили его.

Мария знала, что у мужика закружилась голова и сейчас начнется рвота. Так действовал этот страшный яд, который готовили из растения зовомого «Ядовитый вёх».

– Чего это? – простонал Силуян и упал на пол. – Чего это?

– В водке была цикута, мужик.

– Отрава? Охти мне, – его снова скрутило. – Ах ты, блядина дочь!

– У меня есть средство как спасти тебя, мужик. Но за него ты должен сказать мне кое-что и отдать ключи.

Силуян быстро сдался и все поведал Марии. Да, он знал, где прячут итальянского шута. Да, он принимал участие в его похищении по приказу хозяина. Но о том Мария Дорио и сама догадалась. А вот ключи от подвала ей пригодились.

Она быстро накинула лисью шубу, одела шапку, взяла муфту, подаренную сеньором Арайя. Мужик на полу корчился от боли. Сеньоре Дорио даже стало его жаль. Хоть и звероподобного вида, а все человек.

Она звякнула ключами, пряча их в муфту.

– Давай зелье, ведьма! – простонал Силуян.

– Зелья у меня нет. Но есть лекарство от боли.

С этими словами она швырнула ему под ноги испанский нож-наваху.

– Чего это?

– Нож. Им вы можете облегчить свои страдания, сеньор. Прощайте и да смилуется господь над вашей душей.

Она вышла из комнаты и заперла за собой двери. Рука Силуяна потянулась к ножу…

***

Мария быстро добралась на санях до знакомого дома на Мойке и постучала в двери. Ей никто не открыл. На это она и рассчитывала. Никто Пьетро не охранял. Наверняка заперли его в подвале. А там кричи, не кричи, никто не услышит.

Она открыла двери своим ключом и вошла в холодный дом. Его уже два дня никто не топил, и потому все внутри промерзло. Морозы в тот год стояли страшные.

Она схватила канделябр и с трудом зажгла свечи. Затем опустилась в подвал.

– Пьетро! – позвала она.

– Кто здесь? – послышался его голос.

– Это я Мария. Я пришла за тобой.

– Мария? Ты? Я здесь в углу.

Она осветила пространство и увидела Миру, скрючившегося в углу. У него зуб на зуб не попадал.

– Я тебя сейчас освобожу. Подожди немного.

– Я так замерз, что даже не знаю…

– Молчи. Я все понимаю. Надобно только добраться до твоего дома.…

***

Вскоре они уже были дома у шута. Пьетро отогрелся водкой. Он принял немного внутрь, и Мария стала растирать все его тело. Слуги приготовили теплое белье.

– Тебе легче?

– Совсем хорошо. Приятное тепло. Я себе ничего не отморозил. Шубу отобрали, да шапку оставили. Я на ней и сидел. Шапка добрая меховая. Да жилет был под кафтаном меховой. То и спасло меня. А ты как попала в дом сей?

– Я сразу поняла, где тебя держат, Пьетро. В том самом доме на Мойке. Сеньор Франческо хвастался, что не впустит тебя из рук. Арайя узнал про наши с тобой встречи и обманом выманил у меня кольцо. И послал тебе знак как бы от меня. А кто передал его тебе?

– Твое кольцо, царей даренное? Варвара Дмитриева. Состоит она при молодом дворе Анны Леопольдовны в качестве камер-юнгферы.

– Дмитриева? Но я такой женщины не знаю. Как мог ты принять от неё наше кольцо? – удивилась Мария.

– Сам не знаю, как-то получилось. Все сие в бане происходило, куда нас императрица всех послала. И там сия Варвара меня и подманила. И Балакирев говорил мне дабы не верил ей, но словно морок на меня нашел. Сам в силки попался.

– А мне про все сам Арайя рассказал.

– Ты сбежала после концерта при дворе? – спросил Мира.

– Нет. Арайя запер меня в своем доме в комнате и никуда не выпускал эти дни.

– Но кто же пел вместо тебя?

– Арайя выписал из Италии новую певицу. Девку из Пармы с голосом хорошим. Но я все равно сумела вырваться на свободу. Но боюсь твоему герцогу, также угрожает опасность.

– Бирону?

– Да. Я бежала благодаря яду цикуты, которым изрядно запасся сеньор Франческо.

– Герцог сейчас на свадьбе шутов? – спросил Мира.

– Да. Там весь двор!

****

Но спасти Бирона Пьетро уже бы не смог бы. Яд был засыпан в бокал незаметно. И тот бокал в руки Бирона попал. Сделай он всего несколько глотков, и его бы настигла смерть.

Герцога спас Лейба Либман, не велев тому пить на шутовской свадьбе….

****

Год 1740, февраль, 6-го дня. Санкт-Петербург.

В ледяном доме.

Волынский приказал оставить молодых в Ледяном доме до утра, и дабы они не сбежали раньше времени, то велел крепкий караул к ним приставить, и строго караульным наказал, дабы они никого из комнаты ледяной не выпускали. Императрица кабинет-министру своему не возражала.

И государыня уже собиралась уходить, как в комнате появился тот, кого они уже не ждали сегодня увидеть. Это был шут Педрилло.

– Адамка! – вскричала Анна. – Где это носило тебя?

– Да я в самое нужно время прихожу матушка-государыня. В том моя хитрость – приходить, когда надобно. И вот нынче пришло время молодых, что в постели лежат одарить как надобно.

– И верно! – императрица сняла с шеи ожерелье и посмотрела, куда бы положить его.

И Адамка подставил большую коробку, что принес с собой.

– Клади сюда, матушка! – сказал Пьетро. – А я до утра постерегу ценности молодых, дабы не украл никто ничего. А то сама знаешь, матушка, что за люди здесь.

Императрица бросила ожерелье в коробку и за ней пошли одаривать молодых придворные. Полетели в коробку перстни драгоценные, булавки с бриллиантами, золотые монеты, табакерки, серьги. Каждый не хотел отстать от государыни. Да и взгляд Мира им не нравился. Еще донесет царице, что кто-то пожадничал.

Царица и придворные покинули ледяной дворец. Шут и шутиха остались наедине и только за дверями замерли солдаты караула.

Буженинова соскочила с кровати и достала три одеяла меховых, которые по приказу Либмана там спрятаны были. Теперь они не замерзнут.

Она подложила одно одеяло под Голицына, сама легла рядом с ним и накрыла его и себя еще двумя. Теперь они доживут до утра. Шутиха прижалась к телу мужа. Она согреет его и своим теплом. А Волынский приобрел себе сильного врага…

***

Пьетро догнал герцога и заскочил в его сани. На его коленях была коробка полная драгоценностей. Он поклялся сберечь их для Бужениновой и Квасника.

– Ты жив, друг мой! И я сему рад! – сказал Бирон, когда кучер погнал коней.

– И я рад. Сидя в подвале на цепи в жутком холоде, я признаться, простился с жизнью. Но Мария спасла меня…

***

На том свадьба ледяная и закончилась. И брак сей счастливым оказался. Буженинова принесла князю двоих сыновей, которые род Михаила Алексеевича продолжили. И прожили вместе они несколько счастливых лет, от двора удалившись.

Деньги, сохраненные для них Пьетро Мира, им помогли новое имение купить зажить богато. А после того как Авдотья Ивановна Голицына умерла, князь долго по ней горевал. Но после снова женился уже в четвертый раз. Судьба уготовила ему длинную жизнь….

Глава 10

Мы, Анна, императрица и самодержица Всероссийская.

Год 1740, февраль, 10-го дня. Санкт-Петербург

Волынский у государыни.

Артемий Петрович даже обрадовался тому, что «молодая» пара шутов выжила. Императрица любила Буженинову и зла той не хотела. И от того, что в ледяном доме оказались меховые одеяла, она благодарила именно Волынского. А тот не отрицал сего. Зачем? Ежели, настоящий виновник того так и не признался.

Государыня приняла Волынского 10 февраля в своем кабинете и с его генеральным проектом о поправлении дел в империи ознакомилась.

– Дельно написано, Петрович, но не думаю, что воплотить сии прожекты возможно.

– Ежели, будет на то твоя воля, матушка-государыня, то сие возможно! – настаивал Волынский.

– Дак ты вспомни, кто меня на трон посадил, Петрович! Али забыл? Гвардия сиречь дворянство российское.

– В моем проекте роль дворянства отмечена, матушка.

– Ты не понял, Петрович, что тогда сие дворянство власти самодержавной возжелало! Думаешь, я не поняла, почему так сталось? Князь Дмитрий Голицын, глава Тайного совета верховного, задумал царям на Руси воли урезать. И знать могла его в том поддержать. Но среднее и мелкое дворянство – нет! А знаешь, от чего сие? Знатный князь по рождению своему много чего имеет. И крепостных у него тысячи и возможности для карьеры. Вот как у тебя. А у мелкого дворянчика что? Погляди на гвардейцев многих. Чего есть то у них? Деревенька убогая на пять дворов. Такие в лаптях в столицу приходят. Токмо благодаря воле самодержца сей дворянин подняться может до верхов! От того им и надобна власть самодержавная. А ты что написал?

– Да я, матушка, про то и толкую! Стоит умных людей продвигать!

– Но ты в сем проекте царя Ивана Грозного ругаешь и говоришь, что подобное правление повториться не должно. Так? Али я не поняла чего?

– То верно, матушка. Правление Грозного было вредно для России, – согласился Волынский.

– А, знаешь ли, Петрович, что и меня с Грозным царем сравнивают? – императрица внимательно посмотрела на своего кабинет-министра. – Стало и мое правление – зло?

Тот сказал:

– То неправда, матушка-государыня. Ты милостивая царица. И токмо злые языки могут то сказать.

– Не лукавь, Петрович. Не лести я жду от тебя, но правды.

– Могу ли, и посмею ли соврать тебе, государыня?

– Не знаю того, Петрович. Хочу тебе верить и возвысить тебя желаю. Но есть в тебе нечто, что меня настораживает.

– Вернее меня нет слуги у тебя, матушка! – горячо заявил Волынский. – И я буду верен корени царя Ивана. В том надежу имей.

– Иди, покуда, Петрович! Я думать стану над проектом сиим. А тебе вот пока от щедрот моих. Возьми!

Императрица указала на шкатулку. Волынский взял её и сразу почувствовал тяжесть.

– В ней 20 тысяч рублей, Петрович! Они твои. Знаю, что долгов у тебя много и потому дарю тебе деньги для погашения оных!

– Благодарю тебя, матушка-государыня! – Волынский низко поклонился.

В этот момент в кабинет вошла без стука Буженинова. Она была чистой на этот раз, и на её лице и руках не было грязи. Волынский понимал, что совсем не дура была Авдотья Ивановна. Грязной она ранее хаживала, ибо так ей выгодно было. Нынче она княгиней стала.

– А вот и куколка! – улыбнулась императрица.

Буженинова метнула на Волынского ненавидящий взгляд и сказала:

– Волынка плохо играет матушка! Пора волынку выбрасывать.

Императрица засмеялась шутке. Артемий Петрович позеленел от обиды.

– Я матушка, знаю сплетни новые, – сказала Буженинова. – Много чего произошло за дни сии.

– Иди, Петрович. Служи верно, и я не забуду о тебе!

– А что до моего проекта, матушка?

– Я разберу его и подумаю. Иди, Петрович.

И выпроводила кабинет-министра. Уж больно царица любила свежие сплетни….

***

Год 1740, февраль, 10 -го дня. Санкт-Петербург.

У ГЕРЦОГА БИРОНА.

Герцог Эрнест Иоганн Бирон приказал слугам паковать вещи. Он был настроен решительно. Анна сама советовала ему ехать в Митаву. Он имел с императрицей разговор серьезный.

Анна искренне Бирона любила, и высылала его токмо из-за любви своей. Она так и говорила:

– Ты, Эрнест, ради сына нашего Карлуши и других детей твоих Петра и Гедвиги должен на Митаву отбыть. Я пока жива, то все ладно. Но ежели скоро помру?

– Курляндия от России зависит, Анхен.

– Но ты герцог там, Эрнест. И русские не смогут сожрать тебя там. А здесь они могут быть беспощадными. Волынский тебя сожрать желает и другие не лучше.

– Так защити меня!

– Что я могу если умру, Эрнест? Мне надобно на кого-то наследника оставить, что племянница в утробе своей носит. Родители его не годятся для того.

***

Но в полдень к Бирону в кабинет явился банкир Либман.

– Вы, ваша светлость, куда-то собирались?

– В Курляндию!

– А я? – спросил банкир. – Что будет со мной и с теми, кто пользуются твоим покровительством, Эрнест?

– Лейба! Меня выгоняет сама императрица! Вчера она со мной говорила и предложила уехать! Могу ли я после такого остаться. Подумай Либман.

– Я много думаю о твоих делах, Эрнест. И тебе нельзя никуда ехать. Волынский скоро падет! И твоя звезда еще ярче засияет. Я, пока ты с Пьетро надирался вином, работал!

– А что с того, что мы выпили за спасение Пьетро? Да и за мое также.

– Сейчас не время для того, Эрнест. И не только моими заботами вам жить надобно!

– Не видно плодов твоих забот, Лейба. Волынский в большом фаворе. Ты знаешь, что вчера мне сказала царица? «Что с тобой будет, мой бедный Эрнест, когда меня не станет?» И затем спросила, смогу ли я мириться с Волынским? А знаешь, что сие значит? Анны не будет, и Волынский будет регентом.

– А ты знаешь, что это я подкинул одеяла в Ледяной дом? И теперь Буженинова на моей стороне. А Буженинова сила при дворе Анны Ивановны.

– И что? – вскричал Бирон. – Анна принимает Волынского у себя чаще меня за последние месяцы. Многие придворные теперь дежурят не у моих дверей, а у дверей Волынского.

– Это ненадолго, Эрнест.

В кабинет к герцогу вошел Пьетро Мира. Того допускали до герцога беспрепятственно, как и Либмана.

– А вот и наш Пьетро, – сказал банкир. – У него хватило времени посетить нас. Как чувствует себя сеньора Дорио?

– Она в моем доме. И Арайя её не получит! Хотя он затаился пока и не желает начинать скандал. Ведь он замешан в моем похищении. И знает, что я могу подать жалобу императрице.

– Но и место в придворной капелле она потеряла. Франческо уже представил императрице новую певицу, – сказал Бирон. – И я пока не могу тебе и ей ничем помочь, Пьетро.

– Это ничего. Мария под моей защитой и обойдется и без места в капелле. Возвращаться к Арайя ей опасно. Но я пришел в этот час к вам не за этим.

– А что случилось? – спросил Бирон шута.

– Анна только что принимала Волынского и была не довольна его проектом о поправлении дел в империи.

– Что я говорил? – вскричал Либман.

– Тогда я рано начал собираться в Курляндию. Эй вы! – он повернулся к слугам. – Давайте распаковывайте все обратно!

В кабинет вошел адъютант Бирона барон фон Бюлов.

– Ваша светлость! К вам прибыл вице-канцлер империи граф Андрей Иванович Остерман!

– Началось, – проговорил Либман…

***

Лейба Либман и Пьетро Мира удалились из кабинета герцога курляндского через запасной выход. Герцог не захотел, чтобы его гостей увидел Остерман.

Вице-канцлер империи вошел в кабинет своими ногами, хотя его привыкли в последнее время видеть передвигавшимся на коляске.

– Ваша светлость! – граф немного склонил голову перед герцогом.

– Вице-канцлер! – Бирон поклонился Остерману ниже, чем тот ему. – Прошу вас садиться. Вот в это удобное кресло!

Герцог сам подвинул графу кресло. Вице-канцлер сел.

– Я рад вас видеть у себя, граф. И я вам не враг! – герцог устроился напротив Остермана.

– И я вам не враг, герцог. У нас с вами есть враги и посильнее и нам стоит объединиться. Иначе нас с вами сожрут, – честно высказался Остерман. – Я слишком долго служи при дворе, герцог. И меня не зря зовут оракулом!

– Но мое положение при дворе пошатнулось, граф. Я как раз собирался покинуть Россию, и уехать в Митаву.

– Этого вам делать не стоит, ваша светлость.

– Здесь у меня только врагов, хотя я не могу понять, чем я заслужил это! Эти русские для меня все еще загадка, сколь не пытался я их понять.

– Вы слишком были добры, герцог. Русским надобен кнут. Того, кто его держит, они боятся, а после смерти они его любят. То отлично понимал мой государь Петр Алексеевич.

– Но я не император, граф. Я только слуга императрицы. Как и многие.

– Против вас, герцог, сейчас стоят Волынский со своими конфидентами и партия принцессы Елизаветы Петровны. Но елизаветинцы сейчас слабы. Они пока лишь присматриваются к обстановке. А вот Волынский наоборот – силен. Вокруг него формируется кружек и русских вельмож и чиновников. Он опасен.

– Я это знаю и без вас, граф. Что вы предлагаете?

– Объединить мои и ваши усилия. И я поддержу ваши притязания на пост регента империи Российской.

– Вы? Вы добровольно откажетесь от поста регента для себя, граф?

– Я слишком стар, герцог. И пост регента мне не нужен. Мне нужно сохранить мое теперешнее положение и управлять внешней политикой империи. Вы можете дать мне слово, герцог, что оставите меня в должности вице-канцлера?

– Охотно, Андрей Иванович. Я весьма ценю вас как государственного мужа. Да и где найти человека достойного? Вы, если я стану регентом, останетесь вице-канцлером!

– Тогда союз меж нами заключен, герцог. И первое что нам надобно сделать – свалить Волынского. И с этим лучше вашего Либмана никто не справится. Он ведь был у меня недавно. И это он предложил мне сей союз с вами.

– Либман?

– Я знаю, что вы не в курсе сих дел, герцог. Ваш банкир осторожен и хитер. Именно он сказал мне что мой Иоганн меня предал! Эйхлер, которого я поднял из грязи и столько ему дал! Подумать только!

Остерман заплакал. Бирон хорошо знал о способности Андрея Ивановича выдавливать из себя слезы, когда нужно. Сейчас вице-канцлер начал играть новую роль – обиженного и преданного учителя.

– А ведь Иоганн не русский, герцог! Чего его потянуло на сторону этого негодяя Волынского? Кстати, это вы подняли Волынского до нынешних его высот! И теперь он метит на ваше место!

– Виноват, граф, – развел руками Бирон. – Признаю, что не разглядел, кто такой Волынский. И он предал меня, также как Эйхлер предал вас. Но вы, насколько мне известно, от услуг Эйхлера пока не отказались?

– Нет. Еще не пришло время для сего, герцог. Этого выкормыша стоит арестовать вместе с его новым покровителем Волынским.

***

Так был заключен союз между герцогом Бироном и вице-канцлером Остерманом. Вокруг них стал сбиваться круг немецких вельмож при дворе, которые опасались усиления Артемия Волынского и боялись его проектов относительно немцев в России.

***

– Мы лишим Волынского поста кабинет-министра, герцог, – продолжал Остерман. – Но нам понадобится новый человек на его место. И назначить его следует из русских. А то пойдут нехорошие слухи при дворе. А нам нет нужды давать оружие в руки партии Елизаветы Петровны.

– И кого бы вы посоветовали на место Волынского, граф? – спросил Бирон.

– Вашего старинного приятеля, герцог. Нашего посланника в Дании Михаила Бестужева-Рюмина. И пока его стоит отозвать в Петербург и дать ему чин действительного тайного советника[18].

– Но Михаил развратник и вор, граф. Можно ли его поднимать столь высоко. Я давно знаю Бестужева-Рюмина.

– Это ничего, герцог. Иногда с ворами приятно иметь дело. Вы этого еще не смогли понять, ибо не столь долго в России живете как я. Я ведь еще при Петре Алексеевиче служить начал.

– Я согласен на Бестужева-Рюмина, граф. Пусть он будет тайным советником. Но Волынского еще никто от должности кабинет-министра не отстранял. Сие может сделать только сама императрица.

– Война с Волынским уже началась, граф. И Анна лишит его не только поста кабинет-министра, но и головы. Дайте срок….

***

Год 1740, февраль, 11-го дня. Санкт-Петербург.

Либман и Буженинова.

Авдотья Ивановна Буженинова, нынче ставшая Голицыной, по-прежнему, свою обязанность лейб-подъедалы исполняла. И она помнила услугу Либмана и всяческое содействие ему при дворе оказывала.

Она явилась в покои обер-гофкомиссара, как и было назначено. Там её уже поджидал Лейба.

– Вас никто не видел? – спросил Либман, закрывая двери за шутихой.

– Нет. Я могу быть незаметной. Не первый год при дворе живу.

– Как государыня приняла проект Волынского?

– Не шибко хорошо. Не нравится ей он. Они много с Волынским про сие спорили. Но то не главное. Не с тем пришла. Прознала я, что Волынский в своем дому родословное дерево рода своего нарисовать велел.

– И что с того? – не понял шутиху Либман. – Многие знатные особы родословные деревья рисуют.

– Не понял ты меня, а говорят, что умный ты. На том дереве, что ему Гришка Теплов, намалевал, свой род Волынский от персоны некой древней выводит.

– И что сие за персона? – спросил банкир.

– Имени я не запомнила. И не в том дело. Главное, что получается – Волынский наш нынче родом самой императрице не уступит. А для чего оно ему? Может и сам он на корону империи метит, когда матушка помрет?

Либман ахнул. Ай да шутиха! Вот где заковырка на которой Волынский споткнется, да и шею себе на том сломает!

***

Год 1740, март, 5-го дня. Санкт-Петербург.

Кляуза.

Андрей Иванович Ушаков, генерал и начальник Тайной розыскных дел канцелярии немало кляуз и доносов на своем веку прочитал. Но то, что принес ему обер-гофкомиссар Либман, выходило за рамки даже для Ушакова.

– Я знаю про то, что герцог Бирон коему вы служить изволите, не любит кабинет-министра Волынского. Но сей кабинет-министр особа высокая. До него нынче руками не достать.

– Вы хорошо слышали, что я вам рассказал, господин Ушаков?

– Вы обвиняете кабинет-министра в страшном преступлении, господин обер-гофкомиссар.

– Не токмо обвиняю, господин генерал, но доказать то могу. Кабинет Министр Волынский заказал свое генеалогическое древо. И древо сие некий маляр Гришка Теплов на его стене в его дому изобразил. И род свой Артемий Волынский выводит от некого Дмитрия Боброка-Волынского, что в боярах еще при Дмитрии Донском состоял. А стало быть, род свой древне Романовых почитает.

– То не преступление, господин Либман. Многие князья свои роды от Рюриковичей и Гедиминовичей ведут. А те рода древнее рода Романовых будут.

– Но кабинет-министр Волынский не имеет отношения к Боброку-Волынскому и на то я отписку из Академии наук имею. В «Бархатной книге дворянства российского» написано, что род от Дмитрия Боброка-Волынского ведомый пресекся еще в середине века XVII-го.

– И что с того? В чем здесь государственная измена, господин Лтбман, – все еще ничего не мог понять Ушаков.

– Артемий Волынский желает до власти дорваться высшей токмо монархам положенной. Он свою родословную поддельную состряпал и затем став регентом и в императоры себя предложит! Царской власти он жаждет, а матушка-государыня ему верит. И для того верных престолу людей он извести желает.

Либман бросил на стол мешочек.

– Что сие? – спросил Ушаков.

– Яд цикутой зовомый! И принадлежит сие кабинет-министру Волынскому и хотел тем ядом он герцога Бирона отравить. Мои люди сие добыли! И я почел догом своим вам сие предать яко охранителю устоев державных.

– Сие верно. Я здесь матушкой императрицей поставлен блюсти покой империи! И по сему делу я следствие учну. Но как сей мешочек к кабинет-министру «пришить»?

– Да не в мешочке с цикутой дело, генерал. Черт с ним с мешочком. Я его просто так вам показал. Но неужели мне учить вас как такие дела вести.

– Учить меня не надобно, господин обер-гофкомиссар. Но дела противу персон великих вести не просто. И поддержка мне при дворе надобна.

– То я вам обеспечу, генерал. Кое-кто из кувыр коллегии вам помощь окажет в нужный час.

– Вон как? Это хорошо, – Ушаков понял, что говорит Либман о Бужениновой. – Но начать мне с чего?

–Много чего может вам кабинет-министра камердинер доложить. Да и Теплов Гришка, что древо малевал на стенах дома Волынского, кое-что знает. И Татищев Васька, прохвост и вор известный, что оное древо для Волынского составил.

–Я велю принять меры к тому. И благодарю вас, господин Либман, что донесли о злодействе сем.

Либман после этого откланялся. Ушаков срочно вызвал своего секретаря Ивана Топильского. Тот я вился по зову начальника.

– Все, что есть у тебя, Ванька, бросай. У нас кляуза на кабинет-министра Волынского. Чуешь, каким делом пахнет?

– Волынский в фаворе у государыни, Андрей Иваныч. Опасно с ним связываться.

– Ништо! Он в заговоре против государыни виновен! Но дело надобно с хитростию учинать! То разумей, Ванька!

– С хитростию, дабы сам Волынский пока ни про что не догадался?

– Да. Надобно его камердинера изловить на улице и тайно сюда доставить. Он у меня соловьем заливаться станет, и я стану на Волынского сказки пыточные писать.

– Завтра же камердинер Волынского будет у нас, Андрей Иванович. Возьмем так, что ни одна собака про сие не узнает.

Копать под Артемия Петровича начали…

***

Год 1740, март, 5-го дня. Санкт-Петербург.

Встреча на улице.

5 марта года 1740-го Пьетро Мира повстречал Франческо Арайю на улицах Петербурга. Капельмейстер хотел мимо пройти, словно видел шута впервые, но сам Пьетро того не дал ему. Он подошел к сеньору Франческо и поздоровался с ним:

– Здравствуйте, сеньор капельмейстер! Давно я вас не видел! Не сталкивала меня с вами судьба.

– Сеньор шут? – спросил тот, словно только заметил Пьетро.

– Пьетро Мира к вашим услугам дорогой земляк, – Мира перешел на русский язык. – Неужто итальянская речь вам не понятна?

– Вам что-то надобно от меня? – по-русски ответил Арайя. – Девка Мария уже у вас проживает, и мне до неё никакого дела более нет.

–Да от того, что трогать Дорио вы боитесь, сеньор Арайя. Ведь она у вас нашла яд, коим герцога Бирона отравить желали.

– Сие ваши выдумки, господин шут. И мне более с вами говорить не о чем.

Арайя думал уйти, но Пьетро задержал его:

– Погодите, сеньор. Я ведь вам не все сказал. Я не желаю вам зла несмотря на то, что вы много раз покушались на мою жизнь. Но не заставляйте меня доносить на вас!

–Доносить? – Арайя побледнел.

Капельмейстер знал, как страшна в последнее время императрица в гневе. А его наверняка с тем похищением шута Пьетро Мира втянули в опасную игру. Де ла Суда работает на Волынского. А Волынский в последнее время против Бирона интригует. И сия интрига ничего хорошего сеньору Франческо не сулит.

–Именно так, сеньор Арайя. И мне надобно знать, кто вас надоумил меня похитить. Ведь это не вы послали ко мне Варвару Дмитриеву? И если вы просто все расскажете, то о вашем участии в заговоре будет забыто.

–Я не участвую ни в каком заговоре! Я музыкант, а не заговорщик! И прибыл я в Россию не для заговоров!

– Тогда скажите мне, кто вам приходил? И кто советовал меня похитить?

– Это был Жан де ла Суда!

Мира едва не закричал от радости. Де ла Суда! Конфидент Волынского! Вот она цепочка, о которой говорил Либман….

***

Год 1740, март. Санкт-Петербург.

В Тайной розыскных дел канцелярии.

Ушаков лично вел допрос камердинера Волынского. Дело было слишком серьезное, чтобы кому-то его доверять. Тот говорил много и признавался во всем. Его лишь один раз на дыбу вздернули, и он «запел». Но Ушакову был надобен «заговор противу государыни».

– А скажи мне, Иван, кто на дому у господина твоего собирался почасту?

– Дак многие бывали у него, ваше превосходительство. Мое дело малое. Холоп я барина моего. Чего я сделать то мог? – глотал слезы камердинер.

– Но кто более всего бывал в доме барина твого?

– Его сиятельство граф Мусин-Пушкин бывал часто

– Президент коммерц-коллегии? Топильский записал сие?

– Точно так, Андрей Иваныч! Записал. Президент коммерц-коллегии граф Мусин-Пушкин, – отозвался писавший пыточные сказки Топильский.

– Еще кто? Далее сказывай! – приказал камердинеру Ушаков.

– Часто бывали архитектор Петр Еропкин, офицер горного департамента Андрей Хрущев, адмирал Федор Соймонов, секретарь кабинетный Иоганн Эйхлер, да переводчик кабинета министров государыни Жан де ла Суда. Еще и статский советник Василий Татищев бывал почасту.

– И что говорили они про государыню?

– Дак много чего говорили. Я слышал, как на даче у барина моего адмирал Соймонов царицу Мессалиной назвал.

– Мессалиной? – переспросил Ушаков. – Сие кто такая? Что за имя? Топольский?

– Не могу знать ваше превосходительство, – ответил тот.

– Мессалина сие женщина такая в Древности в Риме проживала. И известна была сия особа распутством своим, – пояснил холоп Волынского.

– А те про сие откель ведомо? – спросил Ушаков.

– Да барин меня грамоте учил. По-французски я разумею, и по-немецки. Я многие книги иноземные читал. И про Мессалину мне ведомо, – честно ответил крепостной Волынского.

– Стало быть, Соймонов про государыню сказал, что она баба распутная. Так? Так понимать слово «Мессалина» надлежит?

– Да, – согласился крепостной. – Это адмирал и имел в виду!

– Так и запиши, Топильский, назвал государыню императрицу «непотребной девкой» и «гулящей женщиной». А ты, голубь, мой далее говори!

– Дак чего говорить?

– Кто еще изменные речи говорил? Вот скажем Еропкин? Что он на слова Соймонова сказал? Заступился ли за честь государыни-матушки, как верноподданному положено?

– Нет. Он на то ничего не возразил.

– Стало быть, он с теми словами был согласен? Стало быть, и он нашу всемилостивую государыню назвал «непотребной девкой» и «гулящей женщиной»? Да за такие слова «слово и дело» надобно орать было!

Топильский записывал. Скоро Ушаков государыне свой доклад представит. И тогда ему позволят брать иных людишек по делу сему. И слова холопа Волынского подтверждение найдут….

***

Следующим Ушаков велел привести к нему Гришку Теплова. Того и пытать не стоило. Он сразу стал на вопросы отвечать. Рассказал, как родословное дерево на стене в доме Волынского малевал и золотом фамилии его предков украшал.

– А что тебе говорил Волынский? – спросил Ушаков.

– Дак говорил дабы работал хорошо.

– А ежели тебя на дыбу вздернуть! Тогда станешь вспоминать?

Теплов задрожал.

– Говори по добру, – заговорил Ушаков.

– Дак чего говорить-то?

– Отчего он велел тебе древо его родословное тако писать? Он как почитал род свой?

– Говорил, что не ниже царского стоит род Волынских! – выпалил Теплов. – Я это вспомнил. Так и сказал, что, де, род Романовский ниже его рода стоит, ибо от самого Боброка-Волынского корень свой кабинет-министр ведет.

– Вот! Пиши Топильский. Все дословно пиши! Чуешь, дело какое? Вот где корень изменный сокрыт! Род свой превыше царского возвеличивал. Говори далее.

– Говорил при мне кабинет-министр, что де надобно, раскопки на поле Куликовом учинить.

– Для чего сие? – спросил Ушаков.

– Хотел свидетельства битвы русских с татарами на том месте искать!

– Пиши тако! – Ушаков повернулся к Топильскому. – Святотатственно желал кости погибших христиан из земли вынуть.

–Записал, ваше превосходительство!

Затем Ушаков выведал, кто родословную для Волынского готовил. Он уже знал, что сделал сие статский советник Татищев, но подтверждение того ему потребно было. И Теплов наклепал на Татищева.

***

На следующий день Ушаков приказал Татищева арестовать и в подвалы Тайной розыскных дел канцелярии доставить. Так был взят первый конфидент Волынского.

Татищев был персоной, не каким-то крепостным, али художником. От него дело Волынского должно на полный ход было раскрутиться.

Императрице сразу про сие доложили, и она Ушакова строго спросила для чего он непотребство учинил. Генерал царице свой доклад тогда и представил. Дело изменное, каверзное. И царица все как было оставила. Не раз ведь Андрей Иванович услуги её трону оказывал….

***

Действительного статского советника Татищева посадили на стул перед Ушаковым. Андрей Иванович не хотел его пытать. Он рассчитывал поразить воображение Василия Никитича видом пыточного застенка. И это ему удалось.

–Ты, мил человек, коли сюда попал, так правду говорить должен, – мягко проговорил Ушаков.

–Я действительный статский советник!

–А я про то знаю, мил человек. А ты, видать, не понял кто я. Андрей Иванович Ушаков, – представился генерал.

Но Татищев и сам знал кто перед ним. Кто при дворе не знал генерала Ушакова – главного инквизитора империи.

–Так вот, голубь мой, что скажу тебе. Ты мне все рассказать про измену кабинет-министра Волынского должон. Я ведь на дыбу тебя вздергивать не хочу. И зла тебе не желаю. Коли расскажешь все по чести, то ничего тебе не будет.

–Про кабинет-министра Волынского? Да вы в своем уме ли, генерал? Артемий Петрович правом личного доклада императрице наделен!

–И у меня грешного то право имеется. И имеются у меня сказки пыточные, где заявили людишки некие, о словах злокозненных, что Волынский про государыню молвил. И про его намерение стать регентом мне известно, а затем после смерти государыни и корону на себя примерить он вознамерился. Все то я знаю. А ты среди конфидентов Волынского состоял!

–Мы с Артемием Петровичем готовили шествие народов к свадьбе шутов, дабы взоры её величества государыни потешить!

–То мне ведомо! И не про сие тебя спрашивают. Кто собирался у Волынского в доме? Про что говорили?

–В доме Артемия Петровича собирались многие люди, и они не говорили ничего изменного противу великой государыни.

–А тогда за чем ты составлял генеалогическое дерево для Волынского? Свидетели показывают, что Волынский хотел род свой превыше царского поставить. Он от самого Боброка-Волынского себя производил! Но многим ведомо, что сие есть ложь! И ты, той лжи способствовал! Скажи, с какой целью?

–Родословное древо рода Волынских я составлял, но в том деле нет ничего преступного.

–Величаться перед царями родом своим? Али ты и сейчас станешь утверждать, что Волынский происходит от боярина Дмитрия Боброка-Волынского, воеводы великого князя Московского Дмитрия Донского?

Татищев хорошо знал, что это не так. Род Боброка-Волынского давно пресекся, и Артемий Петрович не имел к тому роду отношения. Но он заказал Татищеву составить свою родословную именно от Боброка! А сейчас из-за этого Ушаков его на плаху пошлет. Он умеет изменные дела раскручивать!

– Стало быть, то, что ты подложную родословную для Волынского составил ты признаешь? – спросил Ушаков.

– Некие предки кабинет-министра затерялись и потому я …, – навал оправдываться Татищев.

– Признаешь, стало быть? – настаивал Ушаков.

– Признаю. Родословная рода Волынских была мною не верно составлена!

– Топильский! – Ушаков снова повернулся к помощнику. – Пиши со слов статского советника, он родословную рода Волынских составляя, нарочно Волынского сверх меры величал, дабы он мог род свой превыше императорского поставить!

– Но я ничего такого не сказал, генерал! – вскричал Татищев.

– Но ты только что признался!

– Я сказал, что родословная рода Волынских была мною не верно составлена! Но не говорил, что род Волынского превыше императорского ставил!

– Дак в том уже многие повинились, статский советник! Ты погляди на наши сказки пыточные. Гришка Теплов, что твою родословную на стенах дома Волынского малевал, все поведал мне по чести. Камердинер Волынского, холопь его, про барина все рассказал. А ты темнишь. И тем свою голову губишь. Я ведь тебе зла не желаю.

– Ваше превосходительство, – подал голос из своего угла Топильский. – дайте мне все статскому советнику пояснить.

– Давай! – махнул рукой старый генерал. – А я покуда пойду. Время обеденное. Про то мне старику забывать не следует. А вы поговорите. Но ежели статский советник и далее темнить станет, то дыбы ему не миновать.

***

Когда Ушаков ушел Иван Топильский взялся за Татищева. Он знал, что этого чиновника ему удастся разговорить. Он видел крепких людей немало. Но сей был жидковат.

– Удивляюсь я вам, господин Татищев. Для чего упорствуете? С Волынским кончено. И измена его государыне будет доказана. Зачем вам с ним гибнуть?

– Но что же делать?

– Повиниться во всем. Вы ведь, составляя родословную, могли и не знать для чего она Волынскому? Так? И вина ваша небольшая. Но, повинившись, вы перед императрицей себя обелите. И голову свою, и имения свои, и чин свой сохраните.

Татищев понял, что его загнали в ловушку. Выбора у него не было….

***

Год 1740, апрель, 1-го дня. Санкт-Петербург.

В доме Волынского.

Артемий Петрович понял, что его положение при дворе пошатнулось. Императрица почти не допускала его до себя. Он знал, откуда ветер дует. Вчера только Иоганн Эйхлер ему про сие говорил приватно.

Он узнал от Остермана что Ушаков и Либман плетут против него козни. И скоро петля на его шее затянется.

– Тебя, Артемий Петрович, обвиняют в том, что ты на монаршую власть покушаешься. И что корону для себя желаешь заполучить.

– Что за ерунда? Никогда я про сие не мечтал даже, – Возмутился Волынский.

– Но на тебя такие клязузы уже составили. У Ушакова в подвалах. Татищев на тебя показал, – понизив голос до шепота, сообщил Эйхлер. – Он твое родословное древо составлял. И показал, что оное тебе понадобилось для возвышения рода своего превыше рода Романовых!

– То сведения верные? – спросил Волынский.

– Куда вернее. От самого Остермана сие узнал. Он мне верит и от меня не таится. Тебе надобно самому к императрице идти! Через два дня на куртаге подай ей жалобу на врагов своих!

–Ты прав. Стоит сие сделать! А то сожрут меня с потрохами. А ты слушай, чего у Остермана болтают в доме.

– Будь в надеже, Петрович. Я с тобой до конца.

И стал Волынский готовиться к тому, что и как сказать императрице дабы врагов очернить, а себя обелить.

***

Год 1740, апрель, 1-го дня. Санкт-Петербург.

В доме Остермана.

Андрей Иванович Остерман принял господина Лейбу Либмана. Он понимал, что их интрига против Волынского дошла до критической точки. Именно в сии апрельские дни все и должно было решиться.

– Рад вас видеть, Андрей Иванович, и желаю относительно дела нашего новости узнать. Все ли готово?

– И я рад вам, гере Либман. Прошу вас садиться. Желаете кофе?

– Мне не до кофе, граф. Что по делу? Вы сказали Эйхлеру все, про что я вас просил?

– Да, – ответил Остерман. – Эйхлер уверен, по-прежнему, что я ему полностью доверяю. И я все новости по делу Волынского при нем и выложил. И он пошел про сие своему конфиденту докладывать.

– То верно?

– Мой слуга проследил его до самого дома кабинет-министра Волынского.

– Отлично! – вскричал Либман. – Все идет как и задумано, граф. Значит, на ближайшем куртаге императрицы мы будем иметь честь видеть и кабинет-министра!

– Это так! Но что вы сделаете далее, герре Либман? – спросил банкира Остерман.

– Далее в действие вступает персонаж наиглавнейший, шутиха Авдотья Ивановна Буженинова. Она и нанесет Волынскому окончательный удар. Мне главное дабы Волынский захотел свою персону перед государыней обелить. И он сие благодаря вам, граф, сделает.

– А если нет? Если что-нибудь сорвется?

– Не дай бог, граф. Тогда Волынский снова может вывернуться и по нам удар нанести! И потому я поспешу к Бужениновой.

Когда Либман ушел, Остерман откинулся в кресле и подумал какой умный человек этот еврей. Такой может сам политику России делать….

***

Год 1740, апрель, 3-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе. Волынский и Буженинова.

Маркиз де ла Шетарди посол короля Франции при русском дворе сразу понял, что дни Волынского сочтены. Француз чувствовал малейшие изменения в коньюктурах придворных. Он написал во Францию кардиналу Флери о том, что кабинет-министра можно списать со счетов.

Анна Ивановна в тот день чувствовала себя лучше и болезнь её временно отступила. Рядом с ней был Бирон.

Светлейший герцог Курляндии и Семигалии оделся в камзол и кафтан красного бархата, того же цвета что и платье императрицы. Его новый черный завитой парик, присланный из Парижа, ниспадал на плечи. В руках у герцога была легкая трость с лентами.

Шетарди про себя отметил, что звезда герцога Бирона снова ярко взошла на придворном небосклоне. А сие совсем не устраивало Францию. Кардинал Флери не просто так послал именно его в Россию и не простит ему провала. И тогда карьера маркиза закончится. И что ему делать тогда? Возвратиться в свое имение? Нет! Маркиз сделает все, и Бирон также падет. Анна скоро умрет и тогда начнется большая игра!

Анна седа на трон и повернула голову к Бирону:

–Эрнест, ты так желаешь ареста Волынского? Скажи честно.

–С чего ты взяла, Анхен? Я не мстителен. И совсем не я веду следствие по его делу.

– Ушаков мне представил экстракт из дела Волынского. И в том экстракте 67 страниц! И Ушаков в нем указал одним из пунктов, что Волынский допустил оскорбление персоны твоей.

– Но ты про сие давно знаешь, Анхен! Про то дело тебе известно было уже на следующий день, после того как Волынский побил в моей приемной Тредиаковского.

– Тогда я в сие дело не вникала, герцог. Задурил мне голову кабинет-министр.

– И что ты решила, Анхен?

– Волынского надобно арестовать и дело его расследовать со всем тщанием комиссией особой. Ведь я думала ему будущего наследника доверить! Но он про себя думал, а не про род мой! Того простить не могу. И я думала тебя той новостью порадовать, друг мой.

–Анхен! Я не желаю в это вмешиваться. Вот Либман мой, тому порадуется. А я желаю дабы Волынского лишь от его должности отрешили. Пусть он перестанет быть кабинет-министром и обер-егермейстером двора твоего! И все. Мне его голова не нужна!

– И я так думаю, Эрнест! – громко сказала Анна, обрадовавшись. – Я ведь проверяла тебя, герцог. Кровожадность мне не надобна нынче. Устала я, Эрнест.

– А я никогда кровожадным и не был, Анхен. Но боюсь, тебя вынудят его арестовать и казнить.

– Посмотрим! Ну и хватит про Волынского. Не стоит сейчас про это, Эрнест. Не порти мне настроение. Я желаю шутов своих послушать. Пусть распотешат меня.

Бирон понял, что он прав. Императрица еще не решила, что делать с Волынским. И теперь все сделает активность Либмана и Ушакова. А они уже были готовы Волынского разорвать аки волки голодные…

***

Граф Рейнгольд фон Левенвольде в сей день явился во дворец совместно со своей любовницей Натальей Лопухиной, урожденной фон Балк. Новое возвышение Бирона его порадовало. Положение Левенвольде при дворе зависело от Бирона.

Рейнгольд, не то что его умерший брат Карл, высоко не метил. Положение обер-гофмаршала двора её императорского величества его вполне устраивало. Денег Анна для него не жалела и ежели долги у Рейнгольда возникали, то она всегда платила их, памятуя его прошлые заслуги.

Рейнгольд наследовал от старшего брата титул графа и был, как и тот, страстным игроком в карты. Сегодня на куртаге он выиграл 50 тысяч золотых, и настроение у него было просто прекрасное….

***

Явился на куртаг императрицы и Артемий Петрович Волынский, кабинет-министр и обер-егермейстер, хотя его не звали. Но и от двора его пока никто не отлучал, и императрица опалы на него не накладывала.

Волынский оделся по-простому в черного бархата кафтан без позументов и орденов. Он гордо вошел и, проходя мимо стола карточного, задел стул, на коем сидел граф фон Левенвольде.

Волынский даже не извинился. И тогда Рейнгольд вскочил на ноги и окликнул его:

– Господин Волынский!

Артемий Петрович повернулся к Левенвольде:

– Что вам угодно, граф? – спросил он.

– Вы толкнули мой стул и помешали моей игре, сударь.

– Вот как? – Волынский нагло усмехнулся. – Я готов дать вам сатисфакцию если вам угодно, сударь. Пришлите своих людей ко мне домой завтра, и они обо всем договорятся.

– Как вам будет угодно, сударь.

Волынский прошел далее и приблизился к трону государыни. Он поклонился, царице и та кивнула ему в ответ. Но ничего ему не сказала и снова повернула голову к герцогу Бирону.

Волынский был оскорблен пренебрежением Анны Ивановны. Она ставила разговор с Бироном выше разговора с ним. Но ничего. Он подождет и все что надобно царице выскажет!

Волынский отошел от трона и позвал Квасника:

– Эй! Квасу мне!

Квасник поспешил исполнить приказание кабинет-министра и поднес тому кружку вишневого квасу на серебряном подносе. Хотя шут прекрасно знал, что кабинет-министр вишневого терпеть не мог. Он пил только хлебный квас с хреном. Но так приказала ему сделать жена, Авдотья Ивановна.

Кабинет-министр кружку от Квасника принял, отхлебнул и скривился.

– Ты чего мне дал, дурак? – громко спросил он шута. – Али не ведаешь, что я пью хлебный квас с хреном?

Он выплеснул жидкость из своей кружки в лицо шута. Затем он хотел ударить Квасника кружкой, но рядом с ним возникла Буженинова, жена Квасника.

– Али не угодил тебе чем, сударик, мой муженек? – спросила она руку задержав и кружку отобрав у кабинет-министра. – Так не со зла он. Сам видишь, батюшка, – она повернулась к мужу. – А ты не столбей, друг мой, принеси его высокому превосходительству новую кружку!

Тот принес кружку квасу хлебного. Буженинова схватила её и поднесла к рукам Волынского. То хотел её принять, но шутиха, вдруг, выплеснула содержимое в лицо кабинет-министра! Такого при веселом дворе Анны Ивановны никто никогда не делал из шутов.

Все вокруг замерли, включая Анну Ивановну и Бирона.

Волынский ничего подобного не ожидал и потому смешно закашлялся. Затем он матерно облаял Буженинову и хотел её побить. Но на защиту супруги стал Голицын-Квасник. А был шут хоть и унижен, но статью и силой его господь не обидел.

Шут оттолкнул Волынского от жены и был готов с ним драться. Волынский задыхался от бешенства и схватился за шпагу! Он хотел проткнуть шута. Но тот также вытащил свой шутовской не заточенный клинок.

Голицын ведь ранее больше 10 лет в армии служил и со шпагой знал, как управляться. Он отразил нападение кабинет-министра.

Фельдмаршал Миних понял, что шутка стала опасной, и схватил Волынского за плечи. Он прошептал:

– Опомнитесь! На вас смотрит государыня! С кем вы драку затеяли!

Анна строго произнесла:

– Артемий Петрович! Ты чего это себе позволяешь в присутствии моем?

– Государыня! Я оскорблен шутихой вашей! И сей шут, ничтожество под ногами, осмелился…..

– Дак он жену свою защищал, Петрович. Не гневись на него! А нынче не срамись более. Хватит тебе с шутом драться. Ты все же мой кабинет-министр и обер-егерместер пока. Иди домой, Аретмий!

Волынский поклонился и удалился. Он был уничтожен! Его карьера навсегда при дворе была завершена. И уничтожил его не Бирон, не Остерман, не Ушаков, а его всего лишь шутиха Буженинова, некогда камчдалака безродная…..

***

Год 1740, июнь-июль. Санкт-Петербург.

Арест и казнь.

Дабы не утомлять читателя подробностями следствия по делу Волынского и конфидентов его, скажу только самое главное.

Кабинет-министр Волынский был арестован, по именному указу императрицы Анны Ивановны в коем сказано было:

«Мы, Анна, императрица и самодержица всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, царица Казанская, царица Астраханская, царица Сибирская…. и прочая, и прочая, и прочая, повелели нашего кабинет-министра и обер-егермейстера Артемия Волынского арестовать. Понеже дерзнул сей Артемий Волынский, своей самодержавной государыне императрице, советы подавать, и дерзнул в покоях светлейшего герцога Курляндского Эрнеста Ягана Бирона насилие над пиитом нашим Василием Тредиаковским учинить.

Такоже дерзнул наш кабинет-министр и обер-егермейстер Артемий Волынский, величать себя превыше величества императорского, и многие другие проступки непорядочные в управлении дел Наших на него показаны…»

***

После ареста Волынского была назначена комиссия для рассмотрения и разбирательства дела сего из следующих лиц: генерала Александра Румянцева, генерала князя Василия Репнина, генерала Андрея Ушакова, генерала Петра Чернышова, генерала Никиты Трубецкого, тайного советника Александра Нарышкина, тайного советника Иван Неплюева.

И приговорили они Волынского, и конфидентов его, по делу с ним заарестованных, к следующим наказаниям:

«Кабинет министра бывшего Артемия Волынского посадить на кол и тако держать его до смерти, дабы мучительной кончиной сей смог искупить он вины свои перед государыней.

Конфидентов его Хрущева, Соймонова, Еропкина, Мусина-Пушкина лишить языков, затем четвертовать через топор, после чего рубить им головы.

Эйхлера Иоганна колесовать, а затем казнить через головы отсечение.

Жана де ла Суда казнить через отсечение головы.

Имущество подлежавших казни преступников надлежит конфисковать в пользу государыни нашей матушки».

***

Но императрица Анна жестокого приговора не утвердила. Повелела она:

«Артемия Волынского на кол не сажать, а отсечь ему топором правую руку и затем отделить его голову от тела.

Хрущеву и Еропкину языков не урезать, не четвертовать, а просто отрубить головы топором.

Графу Мусину-Пушкину язык не усекать, а отрезать лишь кончик его. Потом графа не казнить смертию, но сослать его в Соловецкий монастырь, где держать до смерти в подземелье.

Адмирала Федора Соймонова бить кнутом, после чего выслать в Сибирские рудники на каторгу вечную.

Иоганна Эйхлера бить кнутом и выслать в Сибирь.

Жана де ла Суду от бития кнутом избавить и бить его плетьми, и после того выслать в Сибирь».

***

27 июля 1740 года состоялась казнь Артемия Петровича Волынского кабинет-министра и обер-егерместера, и конфидентов его: Петра Еропкина– архитектора, Андрея Хрущева – горного ведомства офицера, графа Платона Мусина-Пушкина – коммерц-коллегии президента, Иоганна Эйхлера – кабинета министров секретаря, Жана де ла Суда – кабинета министров второго секретаря и переводчика.

Жара тогда была страшная, словно сама природа возмутилась казни. На эшафоте стояла плаха и скамьи для сечения кнутом. Стояли в готовности палачи и их подручные.

Доставили к месту казни осужденных, под крепким гвардейским караулом. Был зачитан указ государыни императрицы. Волынского первым подняли на эшафот. Ему отсекли правую руку, затем голову. И сию голову плач поднял на волосы и показал толпе.

Затем подняли на плаху Хрущева. И его голова скатилась в низ. И её палач показал народу.

Пришла очередь архитектора Еропкина. Срубили и его голову.

Затем били кнутами нещадно Эйхлера, Соймонова и Мусина-Пушкина, секли плетьми де ла Суду. И после погрузили тела битых, но освобожденных от казни конфидентов, на телеги и развезли их к местам дальнейшего пребывания.

***

Волынский пал и с русской партией при дворе Анны Ивановны было покончено. Пришло время герцога Бирона править империей….

***

Владимир Андриенко

***

Корректура В. Андриенко.

***

Далее роман: «Халиф на час»

***

«Шут императрицы» состоит из романов:

«Дело государево».

«Ледяная свадьба».

«Халиф на час»

Примечания

1

Родился в Неаполе сын скульптора. Приехал в Россиию в начале царствования императрицы Анны Иоанновны ко двору как музыкант. Музыкальная карьера не сложилась. Попал в канцелярию герцога Бирона, Мира согласился быть шутом и, благодаря остроумию и находчивости, сделал блестящую карьеру придворного шута. Стал любимым шутом императрицы, был её неизменным карточным партнёром. Уехал из России с большим состоянием после смерти императрицы (1740).

2

Реис-эфенди – министр иностранных дел в Турции.

3

Драгоман – переводчик.

4

Императрица имела в виду сына Анны Петровны юного герцога Петра Голштинского (будущего Петра Третьего).

5

Самоеды – народность на севере.

6

Фузея – ружье.

7

Бирен настоящая фамилия герцога Бирона. После избрания его на трон Курляндии, он именовал себя только Бироном. Но заговорщики называли его настоящей фамилией.

8

Ага – офицер.

9

Гяур – неверный.

10

Сераскер – главнокомандующий.

11

Константинополь – старое название Стамбула.

12

Валерия Мессалина – жена римского императора Клавдия, известная своим распутством.

13

Граф Алексей Разумовский. Днепровский малоземельный казак, возведённый в графское достоинство, фаворит и предполагаемый тайный супруг императрицы Елизаветы Петровны. Старший брат гетмана Войска Запорожского Кирилла Разумовского, первый хозяин Аничкова дворца, генерал-фельдмаршал Русской императорской армии.

14

Намек на шутовскую женитьбу шута Пьетро Мира на «придворной» козе.

15

Константинополь – Стамбул, тогда столица османской империи.

16

Пиит – поэт.

17

Так тогда именовали тунгусов.

18

Действительный тайный советник – по «Табели о рангах» сей чин соответствовал чину обер-камергера, который в тот момент носил герцог Бирон.

Content

Владимир Андриенко
Шут императрицы: Ледяная свадьба

Глава 1 Враги светлейшего герцога Бирона.

Глава 2 Пьетро Мира принимает вызов.

Глава 3 Принцесса Анна Леопольдовна.

Глава 4 Шпаги Биронов на службе России.

Глава 5 Безопасность империи возвращена.

Глава 6 Конфиденции.

Глава 7 Грандиозный проект Волынского.

Глава 8 В ледяной бане.

Глава 9 Ловушка.

Глава 10 Ледяной дом.

Глава 10 Мы, Анна, императрица и самодержица Всероссийская.

Примечания