Л. М. Баткин

Избранные труды в шести томах

Том I. Люди и проблемы итальянского Возрождения

* * *

© Баткин Л. М., автор, 2024

© Доброхотов А. Л., вступительная статья, 2024

© Агентство ФТМ, Лтд., 2024

О своеобразии творчества Л. М. Баткина

Собрание сочинений, в отличие от простой суммы произведений, создает эффект некоего авторского космоса, в котором любой текст видится как часть целого. Теперь так можно взглянуть и на работы Леонида Михайловича Баткина, ожидая увидеть то, что сам он назвал «призматическим эффектом». Сочинение в Собрании становится гранью системного целого: призмы, которая на свой лад преломляет свет и дает свой спектр смыслов. К счастью, в нашем случае предисловие к Собранию не должно подводить итоги и резюмировать оценки не только потому, что этого не позволяют ни возможности пишущего, ни отсутствие должной временной дистанции, но и потому, что Леонид Михайлович продолжает активно работать и менять тип призмы новыми гранями. Этим предисловием хотелось бы задать правила навигации в творческом мире Л. М. Баткина. Произведения, в конце концов, могут сами постоять за себя; жизненный путь ярко описан самим их автором[1], но наш читательский путеводитель должны создавать мы сами, потому что все рефлексии и самооценки автора автоматически попадают в рубрику его произведений.

Первый шаг к пониманию, как мне представляется – это осознание места Л. М. Баткина в судьбе своего поколения. «Поколение» здесь надо трактовать достаточно широко: речь о тех, кто творчески заявили о себе в 1960-х – начале 1970-х и даже получили номинацию «шестидесятников», но, как оказалось, сохранили креативность и влияние и по сей день. Это – поколение, которое сделало невероятно много. Почему, еще предстоит изучить и понять будущим историкам, но факт остается фактом: именно их наследие сейчас стало столь же ценным культурным ресурсом XX века, как и Серебряный век или новаторские 20-е. Если говорить о гуманитарных науках, то очевидно, что именно с этим поколением пришла острая «тоска по мировой культуре», которая стала быстро наполняться событиями, идеями, свершениями. Это был весьма непривычный модус мышления для советских времен – лучшие умы поколения «перечитывали» мировую культуру, экзистенциально переживали ее, откликались на идеи западных современников, сообщали о своих интеллектуальных исканиях весьма личностным образом и всеми доступными по тем временам способами и – не последнее дело – были востребованы обществом выпавшей из истории страны. Сейчас трудно представить тогдашнюю охоту за книгами и журналами, переполненные аудитории лекций и конференций (зачастую очень специальных по тематике), накал споров в кружках и семинарах: это была попытка добрести из пустыни до какого-то культурного оазиса, чистота источников коего – допускаю – наивно преувеличивалась. Не стоит забывать и о прямом участии многих «новых гуманитариев» в политической жизни: зачастую – не на вторых ролях. Как бы там ни было, время позволило сфокусироваться разрозненным течениям нашей послевоенной гуманитаристики на отнюдь не тривиальной (после двух мировых войн и триумфа тираний) проблеме интерпретации мировой истории и ее культурного наследия. Возникшее затем в 70-е–80-е идеологическое давление заставило людей, включившихся в эту тему, сжаться в одну сравнительно компактную группу. Е. М. Мелетинский в шутку называл ее «бродячим цирком»: несколько десятков человек по всей стране, которые хорошо друг друга знали. Как правило, они работали в пространстве, заданном западными научными школами, но очень хорошо представляли, какие отечественные традиции они продолжают. Это была работа живого научного организма с международной интеллектуальной средой, в которой можно чужое перерабатывать в свое: московско-тартуская школа с ее семиотикой и структурализмом, отечественная версия «школы Анналов», своеобразная христианская герменевтика, обновленное востоковедение – эти и многие другие научные маршруты хорошо «рифмовались» с теми прежними направлениями российской мысли, которые к моменту их решительного искоренения в конце 20-х давно уже расстались с ученической вторичностью и в чем-то были авангардом для своей эпохи.

Для гуманитариев-шестидесятников интегрирующей дисциплиной в этой ситуации стала «культурология»: именно в этой дисциплинарной оболочке ученые выработали общие языки исследования и интерпретации, отсюда вышел целый кластер разных концепций и методов. Возникнув из конкретных гуманитарных дисциплин и западных парадигм, течение быстро приобрело черты родной всеохватывающей «софиологии» культуры, но не потеряло при этом – благодаря профессионализму исследователей – научной фундированности. Культурология смогла заполнить опасный вакуум в сфере образования и стать школой плюрализма, столь трудно прививающегося на русской почве, в первую очередь из-за того, что она гармонично соответствовала традиционному влечению русского ума к широким обобщениям и эсхатологическим ожиданиям обновления бытия. Но также и потому, что ресурс, накопленный учеными, позволял насыщать эти рискованные импульсы конкретным содержанием. Немалую роль сыграло встречное движение гуманитарных и естественных наук, стремившихся к мировоззренческому синтезу и «гуманитаризации» естественнонаучного образования, которое в значительной степени утратило аксиологические основы. Возник интерес к компаративистике, предполагавший, что сравнительное изучение культур сможет вытеснить абстрактный универсализм. Обнаружилось также, что анализ языков культуры – неплохой ключ к пониманию многих тайн русской истории, ибо Россия – страна косвенного выражения, несмотря на стремление к прямоте и непосредственности. Можно даже говорить о предпосылках культурологического метаязыка, который не возник на уровне лексики и терминологии, но – во всяком случае – выявил свою возможность в дискуссиях 90-х гг. в качестве междисциплинарных конвенций и герменевтических приемов. Проще говоря, признавалась возможность и необходимость «перевода» результатов любого (не только гуманитарного) специального исследования на язык междисциплинарной коммуникации. Синтаксис и семантика такого «языка» создавались ad hoc, но само требование делать региональные границы науки прозрачными, как правило, соблюдалось. Пожалуй, одним из главных результатов этой научной тенденции стала уверенность в том, что культура в целом действительно может быть предметом науки: как в ее эмпирической версии (культурология), так и в метафизической (философия культуры). Или – если то же выразить, двигаясь в обратной последовательности, – предметом любой гуманитарной науки оказывается, так или иначе, культура, поскольку она является объясняющим целым для любой эмпирической части. Объяснение становится возможным благодаря неявной интерпретации мира, которая содержится в любом, сколь угодно малом творческом акте. В культуре нет «большого» и «малого»; любая объективация творчества несет свой проект целого и систему отношений с другими объективациями, и степень ее валентности определяется отнюдь не масштабами обобщения[2].

Остановимся, чтобы не отнимать хлеб у будущих летописцев эпохи, и будем считать этот импрессионистический очерк минимальным контекстом для понимания работ Л. М. Баткина. Для образованного читателя творчество Леонида Михайловича в первую очередь ассоциируется с рядом блистательно выполненных культурно-исторических портретов европейских гениев и с глубокими размышлениями над идеей личности, которые придают этой галерее философский смысл. Но я предпочту начать разговор с другой темы: с работ об «онтологии истории», которые, как мне кажется, высвечивают стержневые принципы, ведущие мышление Л. М. Баткина[3]. В этих работах автор вместо унитарной «Истории вообще» предлагает нам увидеть четыре последовательных Истории, соединенных отнюдь не тривиальной связью. Первая история – это разрозненные очаги первобытности, жестко детерминированные природной средой, но уже в своих «микрособытиях» содержащие исторический процесс. Вторая – это история традиционных обществ, начинающаяся с рождением древних цивилизаций. Человеческие общности в этом периоде укрупняются и сгущаются, но вместе с тем углубляются различия, приобретая черты уникальных своеобразий, а не однообразных серийных различий. Это – глубоко различные, расколотые на большие культурные миры общности, каждая со своей исторической скоростью, со своей «температурой». Но они уже связаны Всемирностью и могут измеряться «по одной всемирной линейке». Двумя онтологическими полюсами человеческой истории явно становятся Всемирность и Уникальность, скрытые в Первой истории как потенция. Третья история – это Новое время: беспрецедентная модернизация, связанная со становлением раннего капитализма и крупных национальных государств, и нарастающий процесс глобализации. Разнородные и разнохарактерные элементы переусложненной Второй истории уступают место более простым и динамичным моделям, для их структурных связей характерны линейность и схематичность. Но у Третьей истории появляется свой тип сложности: резче выявляется неравномерность истории, конфликтнее и сложнее складываются отношения традиционализма и вестернизации. После Второй мировой войны начинается подготовка к Четвертой истории: истории объединенного человечества, способного к коллективным разумным решениям.

Важно, что в предложенной Л. М. Баткиным модели мы имеем дело именно с разными Историями, которые не выстраиваются в однозначную последовательность и не могут быть описаны языком одной аксиологии. При больших переходах меняются «правила игры», причем эта смена не выводима из событий предыдущей эпохи. Поэтому меньше всего на данную модель похож просвещенческий идеал прогресса. Парадоксальным образом принцип всемирности истории прочно привязан к той ломаной линии, которую автор называет, уклоняясь от прогрессистской терминологии, историческим движением «в будущее». Всемирность как раз и обнаруживается благодаря цивилизационным разрывам, которые не позволяют обществу застыть в локальной среде и темпоральной нише. Поэтому, как полагает историк, в каждой эпохе и даже в значительном временном интервале можно найти «системный вектор перемен», выводящий в следующую эпоху. Векторы эпох нельзя механически сложить в прямую линию, поскольку они радикально меняются при эпохальных переходах, но сопоставляя и изучая их ряды, можно обнаружить «резюмирующий и сквозной вектор». Острота проблемы в том, что «всемирность истории тоже исторична»[4].

Этот тезис решительно отличает историософию Л. М. Баткина и от прежних теорий прогресса, и от постструктуралистской борьбы с «большими нарративами». Инерция логических клише склоняет к тому, чтобы под «всемирным» понимать родовую общность смыслов и целей, распределяя всю динамику и конфликтность между видовыми ячейками, но данная концепция предлагает нам увидеть источник беспокойства в самом «всеобщем», которое не дано априорно, а только задано, и потому открыто историчности в неизмеримо большей степени, чем любая его «особенная» часть. Если прогресс понимать как реализацию некой программы, то в версии Л. М. Баткина мы имеем дело со способностью истории к бесконечному самопрограммированию, константами которого являются только ценности Всемирного и Уникального. Эта версия также вполне избавляет нас от страхов перед «большими нарративами»: ведь сама сингулярность, индивидуальная особенность потому и обособилась от общего, что смогла каким-то образом перебросить мостик ко всеобщему и сделаться его местоблюстительницей. «Большой нарратив», таким образом, является главным условием существования и перспективной задачей индивидуального. И поскольку нет никакой содержательной предданости этого «нарратива», Всемирное и Уникальное оказываются его единственными источниками, обреченными на бесконечную историчность. Л. М. Баткину смешна расхожая формула «история не имеет сослагательного наклонения». Разумеется, только в этом наклонении она и существует. Но само присутствие в сослагательности «если» говорит нам о неотъемлемости исторической логики. В связи с этим Л. М. Баткин специально обращает внимание на антиномию необходимости и свободы в истории. Он усматривает в истории постоянные разрывы не только тотальной, но и локальной детерминации, предпочитая понимать качественные переходы к новому как внезапные мутации. Каузальная необходимость, конечно, связывает события, но порождает их свобода воли. «Свобода воли – это предикат зрелого сознания, а не его утраты. [… ] Человек, действующий не по размышлению над ситуацией, несвободен, но, впрочем, и не подчиняется неизбежному. Он – вне напряженной дихотомии и неразрывности этих понятий»[5]. Если так, то ничего утопического в возможности совпадения свободы с исторической необходимостью нет: в истории нарастает необходимость свободы. По Л. М. Баткину, в Четвертой истории неизбежность сознательного выбора совпадет со свободой и станет центром текущих событий. Не думаю, что нас должен смущать такой категоричный оптимизм: мы ведь потому и живем пока только в Третьей, что больше полагаемся на необходимость, чем на свободу. Переходя к следующей теме творчества Л. М. Баткина, вместо резюме еще раз вспомним его ключевой тезис об историчности всемирной истории, поскольку он нам еще пригодится.

Нет более очевидной точки соединения Всемирного и Уникального, чем исторически значимая личность. Поэтому затронутая выше тема гармонично «рифмуется» с главным сюжетом творчества Л. М. Баткина, с исследованием образа и самоизображения европейского человека: преимущественно в эпохи культурно-исторических поворотов. С этим же связана и его неординарная философия личности, которую я рискну представить следующим образом. Европейская культура создает особый исторический тип субъектности: это – индивид, способный «жить в горизонте регулятивной идеи личности»[6]. Индивид становится личностью, когда держит ответ за себя и свои ценности только перед собой. Самоопределение индивида это и утверждение избранных им оснований жизни, и выработка своего мировоззрения, и признание права других людей также быть личностями. В этом – суть новоевропейского Я, несводимого ни к каким типам общности. «Такое Я напрямую воплощает всеобщность в форме особенного»[7]. Понятия «личность» и «индивидуум» не идентичны. Индивидность, отдельность перерастают в индивидуальность (в рамках той или иной культуры), когда человек сознает свою единичную особенность и ценность. Личностью же индивидуум становится, когда этой его особенностью становятся свобода и независимое самоопределение. В этом случае индивидуальное не замыкается в себе, культивируя свою единичность – будь то непохожесть или особый лад типичности, – но требует свободы в других и ищет с ними диалога. Именно в этом модусе открытой коммуникации проявляется всемирность, универсальная значимость нового типа. Такой чекан индивидуальности и есть личность: он рожден только новоевропейской культурой, принципиально отделяет ее от традиционалистских культур и продолжает свое незаконченное пока становление. Эта аксиоматика теории личности, построенной Л. М. Баткиным, получает конкретное и художественно-яркое воплощение в серии штудий «Я-сознания». Исследователь выбрал в истории культуры те персоны, которые стали, говоря на лейбницевский манер, «живым зеркалом вселенной»; монадой, отразившей универсум эпохи. Но отнюдь не за счет безликой типичности, а благодаря культивируемой своеобычности. К тому же все его герои так или иначе осуществляют рефлексию, интересны сами себе и каким-то образом становятся сотрудниками исследователя. С феноменальным мастерством историка-эмпирика (чтобы не сказать «историка-детектива») Л. М. Баткин выявляет в документах и свидетельствах исторического самосознания признаки рождения небывалого еще типа «высокой индивидуальности», личности как энтелехии европейской и мировой истории.

Уже в ранней работе о Данте[8] заметна эта нацеленность Л. М. Баткина на тайну личности. Полемизируя с крочеанской установкой на изъятие Данте из эмпирического контекста, автор – напротив – делает когерентность гения с эпохой максимально плотной. Но в результате Данте вовсе не растворяется в историческом времени. Эффект – прямо противоположный: мы и в самом деле видим «его время»; то, которое Данте вобрал в себя и сделал гранью своего Я. В поздней ретрактации автор несколько разочарован тем, что Данте у него однобоко изображен как «дитя городской итальянской коммуны», что не показан «целостный тип сознания»[9]. Но читатель без труда заметит в этой, конечно отмеченной обязательным тогда социологизмом, книге интенции зрелого Баткина: умение сделать экзистенциальное Я призмой исторических противоречий и решений. В дальнейшем, начиная с работы «Итальянские гуманисты» и «Итальянское Возрождение…»[10], поле исследования разрастается и охватывает диапазон от Августина – прародителя современного «высокого индивидуализма» – до Руссо. По существу – перед нами цикл, впечатляющий идейной целостностью и в то же время максимальной конкретностью исследуемого материала. Важным элементом цикла стала книга о Леонардо[11], получившая международную известность. Именно здесь, на примере итальянского Возрождения, Баткин демонстрирует свое понимание категории «исторически уникального типа культуры». Тип культуры, как полагает автор, определяется и моделируется во всех аспектах ее представлениями об «идеальном месте отдельного человека в мире». Но это – не что иное, как ее образ «личности». Работа, проделанная в этом отношении Возрождением, кажется автору настолько архетипичной, что он называет Ренессанс «моделью культуры по преимуществу»[12]. Темпераментный полемист, Баткин критикует оппонирующие ему модели Возрождения: его «традиционную идеальность и респектабельность» и наделение этой эпохи «чертами сомнительного демонизма». Возможно, самой примечательной методологической особенностью книги стал оказавшийся эффективным прием «фильтрации» пестрого исторического материала через категорию «варьета» («разнообразие»). Но главной работой цикла (и, возможно, главной работой автора) стала книга «Европейский человек…»[13], содержащая фундаментальный блок теоретических построений и серию очерков о «великих», исполненная с выдающимся профессиональным мастерством историка и блеском литератора. Книга (и предшествующие публикации ее частей) стала большим событием нашей «гуманиоры» и инициировала немало полезных дискуссий. Пожалуй, я бы особо отметил финал раздела о Макьявелли, в котором проницательно изображены антиномии перехода от возрожденческого индивидуализма к персонализму Нового времени. В частности, лаконично, но глубоко проведенная тема «личность как поступок» дает результаты, сопоставимые с «философией поступка» Бахтина[14].

Своего рода завершение этого цикла работ о «европейской личности» – книга о Руссо[15], цель которой – «понять эпохально-переломное значение Руссо, прежде всего его „Исповеди“, для становления принципиально нового, т. е. нетрадиционалистского индивида»[16]. Это, действительно, безоговорочно важная для цикла работа. Написана она с горячей личной симпатией к французскому философу, но это не жанр ЖЗЛ. Баткин продолжает разгадывать формулу единства индивидного и макроисторического самосознания, которая в случае Руссо дана с уникальной интенсивностью, противоречивостью и со всемирным эхом этого явления. Вот как об этом говорит автор: судьба Руссо «была сформирована не только политическим и прочим радикализмом воззрений Руссо, а прежде всего тем, что он был первым в истории человеком, который воспринимал себя, как мы теперь сказали бы в стиле Бахтина, исключительно „в горизонте личности“. Такое обычно не прощается»[17]. «Не прощается» надо отнести не только к личной участи бедного Жан-Жака, и даже не только к нападкам его критиков, но и – как показывает книга – к его объективной роли в истории «европейского человека», к стоянию в точке перелома. Одно из рассуждений Баткина особенно метко высвечивает драматизм роли Руссо. Он спрашивает, «в какой мере сочинение Руссо впрямь принадлежит к жанру исповеди? [… ] Кому исповедуется Жан-Жак (если исповедуется)? Кается ли он в грехах, без чего исповедь, разумеется, теряет цель и смысл, или только рассказывает о своих ошибках и слабостях, пытаясь разобраться в себе? Или только сожалеет о них? Требуется ли затем эпитимья? [… ] Короче, каков в конечном счете жанр „Исповеди“? Тут я не скажу ничего нового. Давно признано, что это сентиментальный роман об истории своей души. Безоговорочно, бесстыдно и более или менее хладнокровно добираясь до малейших интимных деталей, Руссо исходит из того, что все люди примерно сходны, но притом удельный вес и мотивы при сочетании слабостей и достоинств, их тончайшие оттенки, противоречия, строй чувств, ума и характера, знания и опыт, взаимопереходы разных сторон натуры составляют неповторимые, уникальные суть и итог индивидуального существа. И вот Жан-Жак завершает монолог тем, что на свете нет человека лучше, чем он, Жан-Жак. Начиналась ли хоть одна исповедь столь странно? [… ] Неподдельная искренняя скромность, но и такая же гордыня, притом исходящие из одного источника – из уникальности своего „Я“ – т. е. слиянные в одно»[18]. Соединение (взаимоподмена) исповеди и сентиментального романа, порождающее гордыню, но также и обороняющее хрупкое личностное «я» – это, как впечатляюще демонстрирует Баткин, драматический (или трагический?) момент собирания в фокус всех противоречий новоевропейской индивидности. Личность здесь явлена как исповедальность. Но смягчает ли это слово ситуацию? «Собственно, именно после Руссо вошла в обиход „исповедальность“ в виде широко-эстетического, а не ритуального термина. Не в кабинке священника, не вполголоса, не охраняемый заранее предписанной тайной исповедуется перед Богом Жан-Жак. Все наоборот»[19]. Именно: все наоборот. Но убедительна и защита Руссо, предпринятая Баткиным. «Исповедь» – не «самолюбивая апологетическая полемика». «Это неверно – хотя бы по фундаментальному замыслу полной, небывалой правдивости, принципиально включавшей неожиданные унизительные саморазоблачения о неизвестных никому, кроме него, вещах; и в силу того, что знакомство с его самооценками и окончательный приговор были предоставлены им только потомкам. [… ] Руссо был на фоне Франции середины XVIII века и даже среди более или менее близких ему по мировоззрению людей, среди энциклопедистов, все-таки сам по себе. [… ] Он выпадал из любого круга. Он очень-очень желал – до поры до времени – карьеры и богатства. Ему сперва с непривычки льстил ошеломительный успех в высшем свете. Однако Руссо не в состоянии был согласовать свою натуру и убеждения с внешними правилами социального успеха»[20]. То, что Руссо выпал из просветительского гнезда, Баткин рассматривает не как частный момент его жизни, а как конфликт эпохи (например, анализируя столкновение Руссо с Вольтером). Зная же предыдущие исследования цикла, мы должны согласиться с автором: речь идет о конфликте всемирно-исторического значения.

Было бы странно, если бы накопленный автором ресурс исследований остался без методологической рефлексии. И с такой рефлексией мы встречаемся в ряде статей, собранных в книге «Пристрастия» под рубрикой «Раздумья о методе»[21]. Процитирую только один из многих программных пассажей, разбросанных в этих статьях: «Высшая задача историка культуры, по-моему, состоит в толковании и воссоздании особенного. Различия для культуры важней, чем сходство, но дело не просто в описании различий, не во внешних спецификациях. И не просто в индивидности объектов. Культурные различия суть различия субъектов; однако субъект обладает особенностью совсем не той, что мы привыкли усматривать в особенной вещи. Каждое культурно-особенное претендует на всеобщность. Мир, в котором всеобщее и особенное всякий раз странно совпадают, в котором нет универсального и абсолютного смысла, пригодного стать причиной или готовой рамой для всех других смыслов, но в котором бесконечный смысл рождается всякий раз сызнова, в качестве конечного, смертного, неповторимого, – вот исторический мир культуры»[22]. Здесь мы встречаемся с мыслью, которая уже обсуждалась нами выше – в контексте рассуждения Баткина об историчности всемирной истории, – но теперь она выражена в модусе объяснения историзма культуры. Отсутствие универсального и абсолютного смысла у культуры кажется большим парадоксом, чем отсутствие такового у истории (с этим, кажется, мы готовы смириться), но на деле мы просто сталкиваемся с разной степенью интенсивности одного и того же феномена. Как показывает Баткин, необходимость постоянной рекреации смысла в преходящих формах – это не слабый, а сильный аспект культуры. Именно он защищает ее от любой формы замкнутости и открывает – благодаря ее историчности – бесконечные горизонты.

Некоторые тексты, с которыми читатель встретится в этом Собрании, стоят особняком и на первый взгляд не связаны с магистральной темой творчества Баткина. Но присмотревшись, мы легко узнаем знакомые мотивы: личность в силовом поле культуры; «я» на перекрестке эпохальных конфликтов; ответственность перед лицом вызовов времени. Так, книга о Бродском[23] – попытка восстановить возможность диалога с поэтом в ситуации, когда сам поэт диалогу не открыт, когда диалог экспрессивно «свернут внутри монолога». Иногда развернуть свернутое удается благодаря тому, что автор и поэт на равных «в теме»: когда Баткин пишет о Флоренции Данте, Бродского и Ахматовой, о внешнем и внутреннем изгнанничестве, он делает это не извне. Но важнее все же та герменевтика, которая сохраняет дистанцию. Здесь мы и встречаем ключевую тему Баткина: всемирное в личном. Бродский истолкован как «европейский человек», переживающий кризис европейской идентичности, но не изменивший ей. Читая о том, как пародия и «парапародия» оказываются опорой классики, как торжествует способность поэта спасать самим своим ремеслом смысл, когда смысла в остальном уже почти нет, мы вспоминаем о тех «европейских людях», которые когда-то создавали первые оформления этого смысла. Петрарка на подъеме, Руссо на гребне волны… Дно или не дно, но без книги о Бродском ряд «европейских» портретов был бы неполон.

Большой очерк жизни и деятельности А. Д. Сахарова[24] – публицистика, углубленная горизонтами мысли профессионального историка и в то же время – соратника. Но не только. И здесь мы также встречаем лейтмотив творчества Баткина: размышление о способности «личности» взять на себя труд истории, и не потерять при этом «лицо». «Феномен Сахарова – это самодвижение его воли, не уступавшей по силе разуму». Но сахаровская «воля» понимается профессионалом-историком не только как психологическая характеристика: она коренится еще и в той самой интуиции всемирности, о которой писал Баткин. Он отмечает в ментальности Сахарова «некоторые существенные элементы аналитической трезвости по отношению к уже состоявшемуся движению истории в будущее. Политическое мышление Сахарова обладает чертами космичности. Для него история – это всемирная история в целом».

Гораздо труднее вписать в заданный мною идейный контур одну из последних работ Л. М. Баткина «Ошо, или современные индивидуализм и мистицизм». Обширный текст, жанр которого не так просто опознать вплоть до последней абзаца, посвящен современному мистику Ошо (Раджнишу), которого одни оценивают как великого учителя жизни, другие – как шарлатана. Не заканчивает ли Баткин свой сквозной сюжет истории «высокой индивидуальности» фарсом, который, как уверяют, должен когда-нибудь в истории спародировать трагедию? Кажется, все же это не так. Юмор и скепсис автора соседствуют с искренним интересом к внеевропейским формам жизнеутверждения, которые вытесняются процессами глобализации в традиционалистское прошлое, но не случайно так успешно сопротивляются «рационализации». В славе Ошо сказывается дефицит каких-то культурных «витаминов», и автор не готов отмахнуться от этой альтернативной индивидуальности, даже когда она трансформируется в обаятельное, хотя и небезобидное, шутовство.

Несколько слов об авторском методе. Л. М. Баткин продолжает ту линию отечественной гуманитаристики, которую называют «диалогизмом», и которая ведет к нему от Бахтина и Библера. Понятием «диалогизма» нередко злоупотребляют, выдавая за диалог спор, бессистемный обмен «точками зрения» или сумму монологов. Л. М. Баткин верен центральной интуиции этого направления: он видит смысл диалога в ситуации, когда (во-первых) невозможно объективировать, опредметить тему, живущую только в среде личного мира, и (во-вторых) лица готовы принять необъективируемость друг друга и смириться с бесконечностью обмена посланиями и бесконечностью коррекции понимания. Награда стоит усилий: диалог открывает пространство свободы, в котором возможны не только причинные сцепления вещей, но и духовное общение лиц. Что же касается метода, то он в этом пространстве может стать не бесстрастным инструментом, но эвокацией такого общения даже в случае вроде бы безнадежном, когда обратной связи не может быть. Метод Баткина показывает, что это возможно без панибратской эмпатии (одна крайность) и без «сеанса разоблачений» (другая). Объективность в его методе опирается на телеологию мировой истории, а идиографичность – на мастерство и совесть историка. Кажется, о таком методе мечтал поздний Дильтей.

Несколько слов об авторской форме. Стиль работ Баткина часто определяют как эссеистический. Если под этим, как обычно, подразумевается умственный импрессионизм и фрагментарность, то такой эпитет неверен. Тексты ученого хорошо сотканы и всегда опираются на концептуальный фундамент, даже если он не выделен в специальный пассаж. Повторы связаны со спиральным движением темы, когда тезис повторяется на разных уровнях и в разном контексте; отступления всегда работают на расширение горизонта, а яркие частности позволят читателю почувствовать живой вкус эпохи. Постоянное присутствие авторского «я», личностное интонирование – не только следствие темперамента пишущего, но и логичный стилевой модус: ведь вся исследовательская алхимия Баткина направлена на выявление типов «я» в культуре, и позиционирование своего «я» дает дополнительный ориентир. Если это «эссе», то скорее в исконном монтеневском смысле: «опыты», которые избегают доктринерства и догматизма, но побуждающие в каждом значимом казусе увидеть след целостного смысла.

Итак, у читателя есть теперь возможность странствия по творческим мирам Л. М. Баткина, которую дает это Собрание Сочинений, выстроившее разнообразное по своему ландшафту, но единое по идейным интенциям пространство. Думаю, что из этого путешествия многие вернутся с богатыми дарами. Масштаб сделанного выдающимся ученым потомки оценят лучше нас, но ничто не мешает уже сейчас выразить ему благодарность и восхищение.

А. Л. Доброхотов, доктор философских наук

От автора

Собираюсь далее, по ходу заметки, предельно сжато высказать некое общее пояснение к характеру всех своих историко-культурных сочинений в этом и последующих томах. Но сперва нужно прокомментировать приложение к данному тому – о Данте.

Я, признаться, колебался, помещать ли книжку, сочиненную в харьковские студенческие годы, от которой впоследствии «отказался», поскольку сменил позже, в Москве, способ рассмотрения истории культуры, – стоит ли включать «Данте», вышедшего в 1965 году, а написанного десятью годами ранее, в итоговое собрание избранных работ. Я сам осознал (но еще не в методологическом плане) и указал на недостатки своей первой книжки, помнится, уже в споре с молодым воронежцем Л. Кочетковым на дискуссии, открывшейся вскоре вокруг нее в академическом периодическом сборнике «Средние века» (моя ответная статья «Спор о Данте и социология культуры» в сб. «Средние века», XXXIV, М., 1971). Отнес тогда к этим недостаткам то, что почти не интересовался вписанностью Алигьери в предшествовавшую ему идейную традицию, особенно же логической структурой его мысли. И слишком увлекся новизной многих высказываний в «Комедии» и др., безоговорочно отнеся поэта к началу Возрождения. Хотя он, как и Джотто, был гениальным предтечей ренессансной культуры. Возрождение, конечно, начинается с Петрарки и Кватроченто.

В Москве мой исследовательский почерк радикально обновился, и я перестал ощущать прежнюю книжку соответствующей своим новым методологическим устремлениям.

Но чаша весов все же склонилась в сторону повторной публикации.

Во-первых, я сохраняю прежние конкретные социально-политические оценки исторической сути и общегородской почвы сугубо политических взглядов и поведения флорентийского поэта.

Во-вторых, именно с этой работы я, собственно, начинался. Она мгновенно разошлась (впрочем, при тогдашнем книжном гуманитарном безрыбье). Ее очень высоко оценили акад. Лихачев (в памятном письме ко мне), В. С. Люблинский (в дружеской беседе), проф. Турок (в «Литературке», рассуждая о стиле отечественных исторических работ).

А. Я. Гуревич в «Вопросах литературы», как и ранее А. Д. Люблинская и А. Х. Горфункель в «Средних веках», отозвались первыми в моей жизни рецензиями. Притом хвалебными. Даже откликнулся – и тоже публично, на юбилейном дантовском конгрессе в Париже – поразивший меня кратким неожиданным суждением Илья Эренбург. Да и почти все коллеги по историко-культурному цеху.

Словом, были первый успех и широкое признание. Чего я не могу сказать о последующей моей научной деятельности, первоначально не понятой в нашей медиевистической (и вообще гуманитарной) среде, закономерно передвинувшей меня на одинокое маргинальное место.

В-третьих. Все же книжку перевели двумя изданиями в Италии, там тоже появились любопытные печатные отзывы. И я имел право по молодости немного гордиться тем, что она была включена в итальянские университетские рекомендательные списки для студентов.

А еще мне, именно как ее автору, выпал счастливый случай в том же 1965 году, сидя в президиуме торжественного юбилейного заседания в честь Данте на подиуме Большого театра, увидеть и услышать живую, как вдруг оказалось, Анну Андреевну Ахматову. Это украсило мои воспоминания.

Но достаточно. Сказанное понадобилось мне только для того, чтобы пояснить, почему «Данте» все же помещен здесь в приложение.

Кстати. В «Избранное» не вошли все ранние статьи по итальянской социально-политической истории XIII–XIV вв., некоторые работы по Итальянскому Возрождению, теперь меня не удовлетворяющие, и кое-что еще.

Поговорим о более важном обстоятельстве, с «Данте» ничуть не связанном. О «маргинальности». То есть о том, как я принялся работать впоследствии.

Мой «московский» способ думать, как известно, не принял даже мой близкий друг, блестящий Арон Яковлевич Гуревич, который успешно пользовался по отношению к историческим источникам острым скальпелем в качестве своего рода опытного патологоанатома и эксперта. И был далек от диалогической переклички с прошлым. А. Я. искренне считал, что я не исследую, как надлежит, а самовыражаюсь.

В этом срезе он судил верно. Гуревич прекрасно знал, что такое свойственно всякому хорошему историку, пусть ненароком. Ему самому, разумеется, также. А. Я. писал об этом. Я проделывал то же самое в свой черед, но моего друга раздражало и озадачивало то, что я притом свидетельствовал о своих разговорах с далекими авторами напрямую, с ухватками эссеиста. Гуревичу такая позиция казалась чем-то неправильным, отступающим от норм строгой академической научности. Он сам академизмом превосходно владел, умея вместе с тем ничуть не засушивать свои сочинения. Я очень ценил и ценю его заслуги в мировой науке.

Я же избрал другой путь.

Вслед за Бахтиным я признавал безусловную огромную ценность и непроходящую необходимость традиционного, сугубо объектного (не путать с «объективным») подхода (см. ниже). Он фундаментален. Без него (без знания «Малого времени») немыслимо и построение диалогического анализа в «Большом времени». В последнем случае уместней говорить не о «знании», а о «понимании».

Я пытался, следуя Бахтину, рассматривать тексты субъектно (не путать с «субъективно»). А. Я. был понятен мне в своих сомнениях насчет меня. А я ему, боюсь, непонятен. Он был последователен, но, по-моему, в целом неправ. Мы в научном плане разошлись. Этому долгому и любопытному спору недавно впервые специально посвятил отличную и беспристрастную статью известный литературовед М. Андреев. Она в данный момент пока не опубликована.

Да, я неизбежно самовыражался, притом не косвенно и невольно, а вполне открыто, опираясь на методологию диалога, когда исследователь имеет дело не с текстами как молчаливыми вещественными фактами, рассматриваемыми извне (отчасти подобно тому, как с необходимостью поступают естественники).

Я же обращался – уже после «Данте» – к словесным или изобразительным текстам («источникам») как к высказываниям. То есть словно бы встречался с авторами удивительных для нас мнений и высказываний.

Я – и текст передо мной. Один из нас, то есть я, будучи современно мыслящим человеком и отнюдь не отказываясь от себя (что, по Бахтину, не нужно и невозможно) – силится понять незнакомый и поначалу далекий голос Другого, говорящего из принципиально иной, возможно миновавшей культуры. И я нащупываю на глазах у читателей обоюдный духовный контакт.

Интерпретатор пытается поменяться со своим героем местами. То есть: я, с неизбежным и необходимым грузом собственных эпохальных смыслов и на их новейшей мировоззренческой основе (живя в XX–XXI веках), проникаю с их помощью в инаковые смыслы, в труднопостижимое мышление Другого. Реконструируются при замедленном чтении и анализе (надеюсь, обоснованном) особенности далекого текста. И одновременно меняются – его смыслы, приближаясь ко мне. То есть к нашей культуре. Меняюсь и я сам, не сразу разобравшись, но постепенно понимая и шаг за шагом, по спирали разбора, приближаясь к автору как особенному и уникальному. Но тем самым и к нему, как одному из фокусов его эпохальной культуры в качестве универсалии. Я включаю в свою голову не присущий мне, «чужой» смысл. Он становится частью моего мыслительного, духовного пространства. Мое понимание, как и любая субъектная трактовка, не может быть неоспоримым и последним. Последнее слово, по Бахтину, всегда за изучаемым автором. Общий разговор продолжается. Включает все новых участников. И все перекликающиеся эпохи равны.

Объектный же подход, развиваясь, поднимается на следующий уровень. Тут иная логика: совершенствующегося знания. Устаревшее и ошибочное представление, само собой, отвергается. Вроде понятия флогистона при изучении горения.

Но прежний уровень – если он бесспорно доказан – остается, коли он таков, наряду с впервые достигнутым. Включается – в нашем примере – в новую перспективу знаний о горении. В более богатое и иначе устроенное знание. В последнее – на данный момент – слово.

Вроде ньютоновой механики макромира, которая после создания квантовой механики стала частью гораздо более сложной картины.

Или подобно, скажем, истории телескопов, которые сперва становились просто все более мощными, а совсем недавно были вынесены в космос и, не отменяя оптических наблюдений со времен Галилея, следят за другими типами и диапазонами излучений. Так за каких-то несколько десятилетий астрофизикам стало известно о Вселенной неизмеримо больше, чем за все века рассматривания и исследований неба. Вплоть до открытия достоверно существующих, но пока совершенно загадочных «черных дыр», «темной материи» и пр.

А в истории культур как диалоге культур – нет никакого «последнего слова». Нет слова более истинного, чем предыдущие. Культура искусства или философии не знакома с иерархией: «кто выше». В ней царит равноправие по горизонтали и вертикали. То есть и между современниками, и при смене поколений. Культурный диалог распахнут в будущее. Он нескончаем, в него вступают потомки и потомки потомков. Или лучше узнанные соседи на Земле. Круг участников расширяется, и прежние смыслы поэтому, сохраняясь, разумеется, в адекватном виде, обогащаются в новых контекстах. Они не выше, не богаче, они – иные. В «Гамлете» полно смыслов, о которых Шекспир понятия не имел. И полно неисчислимых будущих смыслов, о которых не в состоянии догадаться мы.

В тексте есть конкретное историческое содержание, закрепленное за «Малым временем». И есть подвижное содержание и его метаморфозы в «Большом времени». Историк культуры переводит взгляд с одного времени на другое и снова назад, пытаясь их соразмерить. История культуры меняет свой умственный инструментарий. Она не Феникс. Не сгорает бесследно и не воскресает в прежнем облике. Скорее, она – меняющий свой облик Протей.

Все это – на корневом уровне – не мои идеи, а идеи гениального культуролога и филолога М. М. Бахтина. Они располагались у него в зоне совершенно новаторского прочтения литературных текстов, их поэтики и соответствующего им социального поведения. Идеи Бахтина поныне мало кто полностью разумеет. Их великолепно подхватил и переиначил по-своему В. С. Библер, выдающийся философ и логик, в сфере преимущественно истории философии и при помощи острого пинцета его собственной оригинальной логики парадокса.

Я же, в качестве всецело историка, увлеченно попытался в меру сил перенести все эти идеи на почву рассмотрения любых разнообразных исторических текстов, от содержательной переписки и автобиографий до стихов и картин. И поэтому стал маргиналом…

В несравненно меньшей степени, но до сих пор остаюсь им поныне. Об этом напомнил А. Х. Горфункель в обстоятельной и веской статье, самой обстоятельной и дельной из всего, что мне до сих пор доводилось читать о себе (А. Х. Горфункель. Мотив высокого индивидуализма: культура итальянского Возрождения в трудах Л. М. Баткина // сб. «Человек-Культура-История», РГГУ, М., 2002, с. 11–56).

Не вполне понимаю, что же такого непонятного, скажем, в констатации глубокого исторического развала между «индивидом» и «индивидуальностью» (individù – individualitè). Между данным «лицом» и «личностью» (personne – personalitè).

Если, допустим, мы видим сервиз «на двенадцать персон», употребляем это слово в значении индивидности. Но есть люди, себя сознающие в обращенной на себя и мир индивидуальной рефлексии, в качестве личностей.

Уже с первобытности и во всех традиционалистских обществах – индивиды понимали свою отдельность, свою помещенность в надиндивидную общность, в совместное существование. Вживленные в эту общность (племени, общины – аграрной либо городской, либо религиозной – или цеха, сословия, монашеского ордена, фамильного рода и пр.)

И есть люди Нового времени, вполне сознающие свою и других лиц особенность и неповторимость, видящие в этом высокую ценность. Первым отчетливо заявил об этом Руссо.

Короче, «индивидуальность» и «личность» – понятия, обладающие напряженными 1) ценностным и 2) регулятивным (в кантианском смысле) значениями. Это пронизывает структуру общества и взаимоотношений в нем. А слова «индивид» и «персона» не означают ничего, кроме умения идентифицировать себя и других в качестве вот этого меня, вот этих других.

Январь 2015 г.

Предисловие к первому изданию книги «Итальянское Возрождение: проблемы и люди»

Я позволю себе начать первый том, воспроизведя из первого издания несколько замечаний личного свойства.

В научных книгах замечания такого рода справедливо считаются неуместными. Но, может быть, стоит все же кое-что вспомнить и рассказать о характерных обстоятельствах, предшествовавших появлению собранных в этой книге работ.

Я родился и жил до 1968 г. в Харькове. Расстояние между этим советским городом и Флоренцией, где пять веков тому назад действовало большинство персонажей книги, слишком уж огромное, просто-таки неимоверное. (Речь, разумеется, не о географии.) Первые итальянцы, которых мне довелось увидеть, были акробатами, приехавшими на гастроли в харьковский цирк в начале 60-х годов. А сам я смог впервые провести несколько дней в Риме и Бари – после 36 лет занятий итальянской историей и культурой – лишь в ноябре 1988 г. До этого власти не разрешали мне поездок за границу, в том числе частных, куда бы то ни было – даже в Польшу или ГДР. Короче, я был полностью «невыездным»… выражение, которое трудно перевести на любой из западноевропейских языков, да и на почти все остальные тоже. Поэтому Флоренция оставалась для меня воображаемым городом. Более того. Во времена моей студенческой молодости в Харьковском университете и во всем городе не было ни одного человека, у которого можно было бы брать уроки итальянского языка. Я раздобыл какой-то плохонький самоучитель и словарь, взял в библиотеке хронику Дино Компаньи и – переписал ее в толстую тетрадь; слева, на развороте, шел текст оригинала, справа – попытка перевода; непонятное приходилось заменять в переводе пропусками, затем возвращаясь к ним; и поначалу, конечно, страницы справа были сплошь испещрены белыми лакунами и вопросительными знаками…

В СССР было тогда немногим более десятка специалистов по истории средневековой и ренессансной Италии, жили они почти исключительно в Ленинграде и Москве, познакомился я с ними позже, наезжая в обе столицы. Как же случилось, что я стал заниматься Возрождением? Как вообще могло прийти на ум заняться им, живя в Харькове?

Во время войны нас эвакуировали в Оренбург, затем в глубь Казахстана. Все, что матери удалось увезти с собой самого необходимого и ценного, уместилось в трех или четырех чемоданах. Один из них был набит книгами. Мне было девять, затем десять, одиннадцать лет… Я бессчетно перечитывал содержимое чемодана, часто неподходящее или недоступное в настоящем смысловом объеме для подростка, но все равно каким-то образом неотразимо формировавшее, насыщавшее сознание: так нитроглицерин из наклеек сквозь кожу проникает в кровь.

Был среди прочего маленький томик Данте в изящном издании «Academia»: «Vita nova» в переводе Абрама Эфроса – торжественном, нарочито-архаичном, тяжеловесном, даже отчасти косноязычном, но зато одновременно и жречески сосредоточенном, странно влекущем. Казались неотделимыми от него великолепные гравюры Фаворского. В ту казахскую зиму стояли злые бесснежные морозы, ветер гнал по улицам нищую пыль; но мерное движение сонетов и канцон, вздохи и слезы мистической юной любви были гораздо реальней, чем глинобитная Кызыл-Орда за окном.

Известно, что биография каждого человека, начиная с каприза его рождения почему-то именно здесь и сейчас, есть цепь случайностей; и что, однако, в этой цепи логика, цельность и даже неизбежность обнаруживаются задним числом. Так неужели моя профессиональная судьба втайне решилась в 1943 г., когда, примостившись у керосиновой лампы, мальчиком я твердил загадочные для современного слуха строки, завораживающие и по-русски: «Тут истинно говорю, что Дух Жизни, который пребывает в сокровеннейшей светлице моего сердца, стал трепетать так сильно» и т. д.?

В тот год, когда война закончилась, – а мы снова жили в Харькове, полуразрушенном и одичавшем, – я получил в подарок от родителей к тринадцатому дню рождения популярную биографическую книгу Дживелегова о Данте, написанную с удивительным блеском и очень меня увлекшую. А несколько позже я стал счастливым обладателем полного перевода «Божественной комедии», выполненного М. Л. Лозинским. Вот почему, когда в 1952 г. на втором курсе университета нужно было выбрать тему для работы по средневековой истории, я не колебался: в рекомендованном списке значилась «идеология Данте»…

Все дальнейшее не требует уже лирических признаний. Дипломная работа, которой я кончал исторический факультет, была посвящена, помимо политических идей Данте, борьбе «магнатов» и «пополанов», а затем черных и белых гвельфов в его родном городе. Позже, в 1959 г., я защитил эту работу в качестве диссертации в Институте истории в Ленинграде. В юбилейном 1965 г. часть диссертации, относящаяся к Данте, вышла книгой в московском издательстве «Наука». Перевод появился в Бари в 1972 г. (вторым изданием в 1979 г.) под названием «Dante e la società italiana del'300». Так я впервые имел честь предстать перед итальянской публикой. Словом, судьба этой книги, выполненной в основном еще на студенческой скамье, была в высшей степени удачливой; многочисленные рецензенты в СССР и в Италии удостоили ее преимущественно благосклонным вниманием, в обеих странах она вызвала и дискуссионные выступления.

Однако должен сказать, что уже много лет не ощущаю книгу о Данте «своей», не могу нести за нее методологическую ответственность. Не то чтобы я отказался от выраженных в ней конкретных соображений и оценок, просто подобные ракурсы рассмотрения меня давным-давно не занимают. После 1968 г., когда я переехал в Москву и занялся исследовательской работой в Институте всеобщей истории, многое изменилось в интеллектуальной атмосфере гуманитарного знания в нашей стране и, соответственно, в моей собственной голове.

Не социологизированная в марксистском стиле история «идеологии» меня с тех пор привлекала, а культурология. Для понимания исторического ренессансного материала особенно важными оказались труды Эудженио Гарена и его последователей, а в искусствоведческом плане – Эрвина Панофски, варбургской иконологической школы и т. д. Огромный опыт направления «Анналов» (от Февра до Ле Гоффа) должен был быть принят, разумеется, в расчет, как и важные понятия, наработанные учеными Тарту и Москвы в области семиотики культуры.

Но ближе всего для меня оказались великие культурологические идеи Михаила Бахтина, а также их оригинальная интерпретация в трудах моего близкого друга, собеседника, иногда оппонента, советского философа Владимира Библера. Мода на Бахтина, шумя и пенясь, накатила на интеллектуальные отмели – и схлынула. Увидеть в его философии культуры действительные многомерные побуждения для конкретных исследований пожелали, кажется, немногие. Я стал (и остаюсь) бахтинцем. При этом я пытался в меру сил выработать некий собственный способ историко-культурного анализа.

О том, что из этого получилось с конца 70-х годов, можно судить на основании книг: «Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности» (М., Наука, 1989) и прежде всего «Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления» (М., Искусство, 1990). Часть последней («главной» для меня) была опубликована впервые в 1989 г. в Италии издательством «Laterza» под названием «Leonardo da Vinci».

Что до книги, лежащей сейчас перед читателем, то в нее включены работы преимущественно первой половины 70-х годов, когда я с воодушевлением начал упомянутые поиски[25]. Они выразили – сравнительно с книгой о Данте – высвобождающий разрыв, научное рождение автора заново, резкий методологический поворот, полагаю, относящийся не только к моей биографии, но достаточно показательный для советской историографической ситуации тех лет и потому заслуживающий быть отмеченным. Пусть в целом и, так сказать, количественно эта ситуация продолжала выглядеть рутинно, однако некоторые исследователи и исследования из общего и официального контекста совершенно выпадали. Это означало, само собой, так или иначе трудную судьбу для большинства этих людей и их рукописей. Впрочем, каждый из нонконформистских историков, филологов, искусствоведов, философов шел своими дорогами. Отнюдь не образуя одного направления, более того, часто внутренне споря друг с другом, труды С. С. Аверинцева, B. C. Библера, М. Л. Гаспарова, А. Я. Гуревича, И. Е. Даниловой, В. В. Иванова, Ю. М. Лотмана, A. B. Михайлова, Б. А. Успенского и ряда других блестящих людей создавали свободное мыслительное пространство. Возникла – вокруг них – независимая, особая, неинституционализованная гуманитарная среда. Ее история, которая еще будет написана, поражает драматизмом и богатством. Без этой среды я, как и многие, задохнулся бы в 70-е годы. Что касается маленькой группы итальянистов, занимавшихся тогда же именно Возрождением, то в ней особенно следовало выделить превосходный профессионализм ленинградца А. Х. Горфункеля.

Итак, для меня лично настоящая книга явилась первой реализацией движения в новом направлении. Что же это за направление? Отвечая по возможности коротко и просто, можно бы сказать так. Прежде всего внимание было перенесено на внутреннюю логику ренессансной культуры: на то, каким образом она была «устроена», как в ней возникло и совершалось специфическое смысловое движение, ее, в свою очередь, менявшее.

Вслед за многими западными учеными, преодолевшими с 50–60-х годов и модернизацию Итальянского Возрождения на буркхардтовский лад (изображение его в виде монолита, противостоящего средневековью, и т. п.), и его «медиевизацию» в духе Бурдаха, Тоффанина, Вайзе и др., опираясь особенно, как уже было сказано, на чуткое и сбалансированное понимание этой культуры Э. Гареном и др. как своеобразного переходного состояния, хотелось бы попытаться сделать следующий шаг. А именно: понять саму эту переходность через некую логико-культурную конструкцию. И тем самым взять на себя смелость «вернуться» – никуда, на деле, не возвращаясь и потому в кавычках! – к столь скомпрометированному пониманию Возрождения как относительной исторической целостности, или «типа культуры», а не просто эклектической суммы многих весьма разнородных мыслительных и художественных феноменов, школ, течений, никак не складывавшихся в какую-то общую формулу эпохи (см. подробнее о проблеме в разделе «Замечания о границах Возрождения»). Такой «формулы», действительно, не может быть, если толковать ее как усредненное феноменологическое описание идеологии и вкусов, набор неких «черт» или «признаков» и т. п. К гениальному старому Буркхардту возврата нет: это бессмысленно и невозможно.

Но не попробовать ли усмотреть разгадку объединяющего ренессансного колорита – между прочим, легко угадываемого и ощущаемого, когда вы смотрите на ренессансную фреску или читаете гуманистический трактат, но ускользающего от определения… – не усмотреть ли существо этой загадочной «ренессансности» не столько в тех или иных конкретных идейных, эстетических, этических, мировоззренческих, вообще предметных позициях, сколько в самом способе вырабатывать, занимать, соотносить такие позиции? То есть в стиле жизни и в стиле мышления, взаимно задающих и опосредующих друг друга? Не поискать ли характерно-ренессансное отношение между смыслами, которое позволяло им быть разными и спорящими, но все же в пределах одной культуры? – то, что составляло неповторимый спор Возрождения с самим собой и делало, следовательно, неизбежным его несовпадение с собой, особую нетождественность себе, открытость (в прошлое и в будущее), значит, и способность изменяться, достигать – например, в творчестве Леонардо да Винчи – собственных последних логических пределов, в конце концов исчерпываться, переходить со второй четверти XVI в. в маньеризм и затем во все новые и новые, наследующие Возрождению и отрицающие его европейские культурные конфигурации.

В откровенном пафосе теоретического синтеза состоял – и, возможно, до сих пор состоит? – главный («монистический») риск настоящей книги… как, впрочем, и всего, что я писал о Возрождении в течение последних двадцати лет в поисках объясняющей модели, тех или иных (переключающихся друг в друга) логико-исторических фокусировок конструируемого нами (и вместе с тем соответствующего реальности) ренессансного целого. Если здесь это, главным образом, понятие «диалогичности», то затем будут предложены понятия «стилизующей эпохи» и более всего – «varietà» (см. книгу о Леонардо).

В последние десятилетия привыкли считать такой подход заведомо дилетантским, поверхностным, схоластическим. И я вполне разделяю опасения, оправданные чрезвычайной разнородностью исторического ренессансного духовного существования, его как будто бы несводимостью к какому-то «Возрождению» вообще. Во всякой попытке понять Возрождение в целом и как целое, как культурный «тип», пусть в значении «идеальных типов» Макса Вебера, чудится возврат к слишком неподвижной и неопределенно широкой универсалии, следовательно, бессодержательной и непригодной для любого конкретного анализа, рассеивающейся перед лицом такого анализа.

Верно и то, что не все наличествовавшее в «эпоху Возрождения», хотя бы и в Италии, было по типу мышления «ренессансным». Но все же мы пользуемся понятием «Возрождение», имея в виду не просто внешне хронологические, условные рамки, предполагая тем самым сквозной духовный субстрат, некое уникальное историческое качество общения, мышления, творчества, – выражаясь словами Макьявелли, «la qualità dei tempi», – потребность в синтезе остается навсегда неизбывной, неотменяемой.

Конечно, всякая культура – разная внутри себя, но и тоже каждый раз по-разному. То, что позволяет ей не распадаться, сохранять все же вот этот, объединяющий колорит, быть узнаваемой, именно средневековой, ренессансной, барочной и т. д., а не какой-либо иной – ее историческая возможность, ее, так сказать, логический замысел, понятийная интрига, короче, расшифровка ее как типа культуры, – вот то, чем я занимался применительно к Ренессансу, начиная с работ, вошедших в эту книгу.

И еще.

Перейдя от социологии сознания, от истории идеологии к культурологии, я не помышлял отрываться от ренессансной социальности. Напротив. И не только социальность как качество повседневной жизни и общения внутри «малой группы» гуманистов интересовала меня, но и шире: общество Италии – ренессансная культура. Однако хотелось отказаться от весьма распространенного поныне (и в западной науке) прямолинейного детерминизма, согласно которому вслед за изменениями «общества» («реальности») меняется и «сознание». И культура «отвечает на социальные запросы». Но культуру стоило бы отличать от сознания (или «ментальности»). Если сознание в принципе «отражает» реальность, если ментальность с ней переплетается и является ее долговременной составляющей – то культура (как я ее понимаю вслед за Бахтиным) творит через диалог свою (внутреннюю) социальность. На этом в заключение необходимо несколько задержаться, чтобы высказать соответствующие исходные методологические посылки с достаточной недвусмысленностью и ясностью.

Наиболее основательная социологическая интерпретация – правда, в рамках одного лишь флорентийского гуманизма раннего Кватроченто – предложена в книге Кристиана Бека, сумевшего конкретизировать и развить идеи Ива Ренуара. Показав нам впечатляющую панораму «mens mercatoris» («купеческого склада ума») – как она сказалась в «домашних хрониках», письмах и назидательных сочинениях, вышедших из-под пера самих купцов, – К. Бек считает, что это умонастроение, в свой черед целиком продиктованное условиями экономической и иной деятельности пополанской верхушки, исчерпывающе объясняет идейную структуру гуманизма. С последним мне трудно согласиться. К. Бек понимает дело так, что купцы обзаводятся новой культурой, потребной для их практических нужд, а культура проникается запросами купцов. Ее творят интеллигенты из этой же среды. Происходит конвергенция «делания» и «знания». Гуманизм – это наука неэрудитов и философия нефилософов. «Мощь гуманизма – мощь флорентийских оптиматов», чье возникшее в гуще мировоззрение требовало кодификации, облагораживания и освящения. «Гуманисты снабжают наших купцов теми ответами, которых они ожидают»[26]. Нет! Так может показаться, только если сопоставлять «вопросы» и «ответы» на идеологическом уровне, в пределах конкретных и частных ситуаций. Но этого нельзя сказать о гуманизме или ренессансном искусстве, взятых в их структурной глубине и в полноте их исторических судеб. Заранее ожидаемые, предопределенные ответы – это, собственно, не «ответы». В них нет надобности, если люди сталкиваются с действительно новой ситуацией. Общество получает от культуры, способной к творчеству и самоизменению, именно неожиданные ответы. Да и что такое в подобных случаях «ответ», как не по-новому поставленный вопрос?

Потому-то, если мы, хорошо зная, допустим, весь набор экономических, политических и т. п. характеристик Италии и Нидерландов XV в., ничего не знали бы об их культуре – мы не могли бы что-либо экстраполировать, не сумели бы предсказать Пико делла Мирандолу или Леонардо да Винчи, Ариосто или Ван Эйка, или Брейгеля, или преимущественное развитие в Нидерландах музыки и живописи, или глубокую разницу этих двух синхронных и близких типов культуры. В лучшем случае удалось бы предугадать некоторые отдельные свойства, но не систему их взаимодействия и движения, не неповторимую субъективность, не стилевую реальность мышления.

Руджеро Романо пишет: «Нужно расстаться с ложной схемой, которая состоит в убеждении, будто гуманистическое движение создало новую культуру, новые концептуальные представления, новый умственный инструментарий, которые затем более или менее распространялись в итальянском и европейском обществе посредством школьного образования, чтения книг, созерцания искусства. Гуманистический мир был таким же, как и другие, многие другие культурные миры. Единственное и огромное, революционное отличие состоит в том, что эти гуманисты выражали принципы, которые издавна уже начали входить в итальянскую жизнь. Этим принципам понадобилось много времени, чтобы созреть и стать общим достоянием: и тогда гуманистический кружок придал им теоретический вид и, в известной мере, привел в систему. Так, новое чувство времени или пространства, или смерти, или любви было воспринято не у классиков. Прочесть этих классиков иными глазами стало возможным только с того момента, когда распространилось новое чувство любви, смерти, пространства, времени, и только в меру этого (античные) тексты по-новому отозвались в сердцах и умах людей XV столетия»[27].

На это можно было бы многое возразить. Ф. Шабо хорошо показал, что Ренессанс отличается от предшествующей эпохи не тем, что в средние века нельзя обнаружить, скажем, яркие индивидуальности или интерес к внешнему миру. И тогда люди в повседневной жизни знали толк в плотских радостях, хронисты и скульпторы были способны уловить характерные детали и т. п. Отличие состоит в том, что эти довольно распространенные ощущения не были концептуализованы. Они оставались на уровне «чисто практического действия», не превращаясь в «духовное кредо» и «теоретическое утверждение»[28].

Конечно, Р. Романо прав, настаивая, что гуманизм не мог бы возникнуть вне социальных изменений, преломившихся в психологической обстановке времени и побуждавших гуманистов перестраивать доставшийся им по наследству мыслительный материал. Культура связана и этими эмпирическими импульсами, и материалом, но и то и другое – необходимые предварительные условия. Истолковать их как причину можно, признав вероятностный, неопределенный, заранее неизвестный характер следствий.

Ренессансная культура (и гуманистическая интеллигенция) была способна «служить» обществу, лишь сохраняя независимость, т. е. не просто кодируя на своем языке внешние импульсы, но истолковывая их как собственные внутренние противоречия. Культура исходит из самодостаточных целей, стимулов, методов, будучи чем-то иным и отличным от сферы praxis, что и дает культуре возможность выполнять особую общественную функцию.

Культура преобразует общество, а не только санкционирует задним числом его преобразования. Она его удивляет и озадачивает. Это происходит потому, что культура «отвечает» не обществу, а себе. Зависимость между состоянием общества и культурой может быть, впрочем, прослежена на двух уровнях.

С одной стороны, это прямая связь между прикладными экономическими и политическими интересами, непосредственными потребностями и впечатлениями жизни, эмпирической стихией, в которую погружены индивид и группа, – условно говоря, историческим бытом – и его отражением в культуре в качестве идеологии. Конечно, «быт» – это в конечном счете проявление бытия эпохи, ее коренных свойств, но дающих о себе знать в более обыденном, обедненном, ссохшемся, ситуативном, «бытовом» модусе. Конечно, идеология – в конечном счете проявление свойственного эпохе способа мышления, но преломленного сквозь непосредственно жизненные интересы, заклиненного политически. Поэтому история идеологии – еще не история культуры, это разнокачественные, хотя и перекрещивающиеся уровни. Известно, что к одной идеологической группе могут принадлежать люди несходных культурных ориентаций, а в одну культурную группу могут входить люди несходных идеологических взглядов. Именно так обстояло дело с гуманистами.

Нет ни малейших сомнений в том, что идеология – особенно обязательный предмет исследования, если мы хотим понять отдельных мыслителей или какие-то конкретные культурные феномены в определенной фазе их развития и при данных обстоятельствах. Например, инвектива Салютати против Антонио Лоски, изобилующая патриотическими сентенциями в честь Флоренции, ее граждан-пополанов («multitude populum florentinum»), коммунальной свободы и, наконец, в честь флорентийской торговли и купцов, легко обнаруживает инструментальное содержание[29]. Эта инвектива была бы непонятна вне флорентийской экономической и политической ситуации периода противоборства с висконтиевским Миланом.

Точно так же Франческо Датини, конечно, лишь резюмировал свой опыт крупнейшего дельца XIV в., отпуская в письме едкое замечание: «Человек – опасная штука, когда с ним имеешь дело, но все же в этом мире я больше уповаю на людей, чем на Бога, и этот мир хорошо платит мне за это»[30]. Однако исповедником и ментором Датини был набожный нотариус Лапо Маццеи, придерживавшийся рутинных и патриархальных взглядов.

Несмотря на трезвую практическую хватку, бешеную энергию и богохульственные словечки, Датини по-человечески предстает в переписке с Маццеи скорее средневековым бюргером, чем выразителем какого-то нового мироотношения. В его домашней библиотеке были Псалтырь, несколько отцов церкви, жития святых, Боэций, Якопоне да Тоди и «Цветочки» Франциска Ассизского, а светская литература была представлена только «Божественной комедией» и хроникой Маттео Виллани. Никого из гуманистов – ни Петрарки, ни Боккаччо, а ведь Датини – современник Колюччо Салютати![31]

Вместе с тем миланский оппонент Салютати, Антонио Лоски, – тоже гуманист. Их конкретные идейные позиции противоположны, а миропонимание движется в тех же категориях. Идеология, по сути своей, подвижна и плюралистична. Но что, если мы зададимся целью понять то, что объединяет Салютати и Лоски, гуманистов-республиканцев и гуманистов-цезаристов, а также и созерцательных неоплатоников последней трети XV в., и Боттичелли, и Гирландайо, и Полициано, и Ариосто, совершенно «идеологически» разных людей, – что их делает все же людьми одной эпохи и одного способа мышления? Тогда мы должны идти не от быта к идеологии, а от бытия к культуре. То есть от наиболее тотальных и структурных свойств общества, от вызревшего стиля жизни и типа личности – к новому способу воспринимать мир, в рамках которого существовали и сталкивались конкретные позиции, мнения и эмоции.

Все, что было сказано выше о социальных предпосылках Возрождения, относится к вопросу, «почему могла возникнуть ренессансная культура», а не «почему она не могла не возникнуть». Мы впали бы в своего рода материалистическую мистику, если бы свели культуру к идеологии, а идеологию к экономике: это напоминало бы веру в самозарождение микробов или насекомых из грязи. Общественные изменения свершились, почва для Ренессанса была подготовлена. Но почему Ренессанс стал таким, каким он был? Чтобы понять это, нужно исследовать имманентную логику духовного творчества – логику самого Ренессанса.

Вместе с тем подлинная социальная детерминация такова, что содержит в себе культурную самодетерминацию. Когда мы находим в Италии XIV–XV вв. сочетание «раннего капитализма» с городским полицентризмом – завершенную в себе и распахнутую в простор страны и ойкумены коммуну – подвижность и открытость групп, синкретизм деятельности – изменчивость социальных ролей, их импровизационность – возрастающую важность личной энергии и способностей в рамках среды, не порвавшей, впрочем, с традиционностью, – возникновение в этой своеобразной общественной структуре нового исторического субъекта, – когда мы узнаем подобным образом итальянский город, он предстает перед нами как социум культуры.

Так или иначе, наши поиски социальных предпосылок могут оказаться убедительными ровно в той мере, в какой в «предпосылках» уже заключено само Возрождение, а во внутренних характеристиках Возрождения удастся опознать подготовившие его обстоятельства, в той мере, в какой мы сумеем представить «вызов» и «отклик» в одной (социокультурной) системе понятий. И, значит, проблема «предпосылок» окажется снятой.

Напоследок скажу о другом. Материалы для этой книги отобраны и сгруппированы по разделам и внутри разделов с таким расчетом, чтобы в ней был очевиден мыслительный сюжет. Не просто сборник, а конструкция.

Поэтому, при всей формальной самостоятельности, отдельности, иногда даже этюдности каждой из работ, они связаны достаточно напряженными паузами, смысловыми переходами. Все вместе они – если, конечно, читателю захочется обдумать эти переходы и вообще достанет терпения прочесть книгу подряд – рассказывают некую ренессансную историю; т. е., как и в любой истории, тут есть начало, середина и конец. Поэтому заодно само собой вышло так, что проблемное движение книги соответствует в грубых чертах хронологической смене раннего Возрождения Высоким Возрождением и Высокого – поздним. Рассуждения о границах Возрождения во времени и пространстве заменяют общее введение. Наконец, статья о Кампанелле (сочиненная гораздо раньше прочих, на печальном исходе 60-х годов, и стоящая, как ни погляди, наособицу) являет своего рода эпилог – за пределами Возрождения… также почти за пределами самой книги, что, собственно, и полагается эпилогу.

Вместе с тем я решаюсь еще раз напомнить тем чудакам, кто в наши необыкновенные, суетные, трагические, захватывающие, раздражительные дни нашел бы в себе силы и охоту погружаться всерьез во дни и века вряд ли менее интересные, но очень уж далекие, – напомнить, что книга, по существу, предшествует двум другим, изданным ранее, и составляет первую часть триптиха об историко-культурном своеобразии ренессансного типа культуры в Италии.

Москва, март 1990 года

P.S. Я не стал ни добавлять ссылки на множество исследований, появившихся с тех довольно давних пор, когда эта книга сочинялась, ни вообще что-либо обновлять – даже в тех случаях, когда высказанные соображения я сам потом пересмотрел (например, понятие стилизации здесь отвергнуто в пользу «мифологизации», а уже в книге о «поисках индивидуальности» ренессансная «стилизация» под античность понята, истолкована иначе, методологически реабилитирована). Я, разумеется, спорил с собой, менялся, но ничего трогать в ранних работах не хочется. Выпрямлять путь неинтересно.

Введение

О границах Возрождения

Рассуждая о границах Возрождения во времени и пространстве, я буду исходить из двух посылок. Ими, к сожалению, часто пренебрегают или, во всяком случае, не додумывают их до конца, хотя они до крайности просты и всем известны.

Во-первых. Так как родиной и классической страной Возрождения была Италия, о Возрождении в других странах и в иные времена позволительно говорить лишь постольку, поскольку объясняемая нами культура обнаруживает – по существу и в главном – близость к итальянской ренессансной культуре.

На это, разумеется, можно возразить и обычно возражают, что у каждого народа ренессансность осуществлялась на своем уровне и в особой форме, внешне не похожей на Италию. Да и как ожидать, чтобы Возрождение, например, лютеровской Германии или тем более у славян, а то и в Китае VIII–IX вв., соответствовало нашим впечатлениям от Флоренции Лоренцо Великолепного. А все-таки речь идет о сколь угодно богатом разнообразии в конкретно-исторических пределах одного культурного типа, о местных вариантах и перепадах в выражении некоего общего значения, не так ли? Причем никто, кажется, не отрицает, что Итальянское Возрождение дает самую последовательную, всеохватную, хорошо изученную модель. Одно из двух: или в каком-то случае перед нами и впрямь разновидность того же, что было в Италии; или эта модель ничего не объясняет и подталкивает к почти пародийным натяжкам, но, значит, мы столкнулись с культурой отнюдь не ренессансного склада.

Своеобразные отклонения и национальные модификации классической модели, конечно, естественны и неизбежны; однако они (по определению) не должны уравновешивать или тем более перевешивать общее и сходное. Иначе какой же смысл называть нечто чуждое и немыслимое для Возрождения, каким мы его знаем на итальянском материале, тоже «Возрождением»?

Это спор не о словах. Обозначая слишком разные вещи одним словом, историк принуждает себя принимать за отклонение от основной теоретической схемы то, что на деле свидетельствует о самодовлеющей сути. Это все равно что определять женщину через понятие «мужчина»: «Женщина есть мужчина, который, однако… и т. д., это, следовательно, специфический, женский мужчина». Говоря серьезно, такой способ исследования встречается не столь уж редко. Подлинный логический субъект опускается, описывается как предикат мнимого субъекта, инородного и заимствованного априорно. Из правильных феноменологических наблюдений посредством такой процедуры делается вывод: «Тут реализм, но… вовсе не похожий на собственно реализм XIX в., а ренессансный, т. е. фантастический (монументальный, идеализированный, мифологизирующий и т. п.) реализм». Или – «это тоже Возрождение, но…» и т. д. То, что в подобных утверждениях следует за «но…», должно бы стать доводом в пользу какой-то конкретизации Возрождения на местной почве, но оборачивается доказательством его решительной невозможности и отсутствия. Накладываемые на описание «ренессансные» дефиниции, побуждая к оглядке на Италию (иначе же они внеисторичны, лишены содержательной определенности!), только мешают теоретически истолковать культуру совершенно не итальянского и, значит, не ренессансного, а суверенного и равноправного типа. Поступают так: сначала по аналогии применяют понятие «Возрождение» (например, «Северное Возрождение»), а затем, сравнивая поневоле с Италией, оговаривают «глубокие отличия». Не лучше ли сначала сравнить с Италией, т. е. убедиться в степени соответствия «своего» и ренессансного материала, а затем уже решать, применимо ли здесь вообще понятие «Возрождение»? Я далек от того, чтобы ставить, допустим, объяснение нидерландской живописи или немецкой скульптуры XV–XVI вв. в зависимость от высоких итальянских образцов.

Напротив, возврат к пониманию Возрождения как в первую очередь итальянского (и затем уже отчасти регионального западноевропейского) явления поможет увидеть в нем достаточно строгий исторический термин, а не почетное и риторическое клише, легко прилагаемое к тому, что, в отличие от Возрождения, действительно было многолинейно-всемирным, – к зрелому и позднему средневековью.

Во-вторых. Критерий, позволяющий судить, в какой мере близки или далеки рассматриваемые культурные явления от Итальянского Возрождения, оправдано ли подведение этих явлений, несмотря на известные отличия, под тот же самый культурный тип, или, вопреки известной общности, разумней видеть в них выражение другого, параллельного типа, или, наконец, никакой даже и параллельности нет и в помине, – такой критерий, без которого затянувшиеся споры на подобные темы лишены, по-моему, интереса, может быть основан на системном принципе.

Сперва само Итальянское Возрождение нужно бы вновь истолковать – отнюдь не возвращаясь к Буркхардту – как более или менее относительную историческую целостность социально-культурной структуры и стиля мышления. Ведь хронологически-последовательное описание эпохи, сопровождаемое привычными замечаниями о гуманизме и культе античности, об антропоцентризме, индивидуализме, обращении к земному и плотскому началу, о героизации личности, о фантастическом преувеличении ее возможностей, о художественном реализме, о зарождении науки, об увлечении магией и гротеском и т. д., и т. п., – каким бы убедительным ни казался этот перечень признаков ренессансного мировосприятия – не облегчает понимания их внутренне необходимой связи. Кстати, некоторые из названных признаков могут быть вполне убедительно оспорены. Иные странно противоречат друг другу. И нет среди них ни одного, который не толковался бы исследователями по-разному и который, будучи взят изолированно и сведен к общим местам, не мог бы обнаружиться хотя бы в Индии или Средней Азии. Из перечня «черт», из описания изученных вдоль и поперек эмпирических сведений о Возрождении отнюдь не проступает сама собой его сущность – то, что сделало Возрождение особенным типом культуры, со свойственным только ему стилем жизни и мышления.

Между тем вопрос о структуре этого типа всерьез не ставится. Практически и в спорах вокруг периодизации, и в поисках восточной ренессансности всегда исходят именно из суммы тех или иных признаков, традиционно напоминающих об Итальянском Возрождении. Предполагается, что это уж всем известно – что было в Италии. А что было в Италии?

Замечательно, что востоковеды, описывающие «Возрождение» у индусов и персов, по-видимому, считают, что сравнивают доселе не разгаданное с давно известным. Впрочем, их оппоненты, которые преимущественно ограничиваются ссылками на то, что в Западной Европе у Возрождения была потребная для него общеисторическая почва, отсутствовавшая в Восточной Европе, не говоря уж об азиатских регионах, основываются, если не ошибаюсь, на той же счастливой уверенности, что духовная сущность Возрождения нам известна. Я принадлежу к числу тех, кто этой уверенности не разделяет.

Прежние концепции, восходящие к знаменитому труду Буркхардта, устарели, а нового, столь же авторитетного теоретического синтеза пока нет. Остается безотчетным, в чем состояла историческая целостность Возрождения; многие даже сомневаются, не погрешим ли мы против живой эмпирии, если попробуем высветить ее какими-то сквозными формулами. «Западники» тут в долгу перед востоковедами. Только тогда, когда со временем будет выработано системное представление об Итальянском Возрождении, стоило бы вернуться к спорам о «мировом Возрождении», подведя под них более надежный фундамент, и в одно прекрасное утро решить: поддаются ли, допустим, Петрарка и Хафиз соблазнительному включению в типологическую общность.

Не с расплывчатыми «чертами», а с логикой самопостроения итальянской культуры середины XIV – середины XVI в. уместно сравнить не только то, в чем ищут восточную ренессансность, но и так называемое «Северное Возрождение». Даже сходных экономических и политических предпосылок недостаточно, чтобы заключить, что, хотя конкретный облик фландрской или французской культуры XV в. выглядит совсем иначе, чем в Италии, перед нами, в сущности, «тоже Возрождение». Социальная сущность, безусловно, момент решающий. Но это должна быть именно сущность самой культуры, а не вынесенные за скобки, внекультурные «исторические условия». При сравнении с Италией недостаточно того, что и «там» и «тут» были развитые города или даже что «там» и «тут» были текстильные мануфактуры и ранний капитализм. Итальянское Возрождение может быть сочтено культурой постольку, поскольку оно не просто отражало социальные условия, а само создавало новую социальность. К социуму культуры относится деятельность, в ходе которой меняет себя исторический субъект, цели и предмет этой деятельности, конституирование соответствующих культурных групп; тип общения людей культуры между собой и своим широким окружением; и, наконец, новая и особая структура личности, в которой все это сходится и резюмируется. Социальный сущностный признак культуры по необходимости совпадает с ее процессуальной «формой», с ее историологической неповторимостью. «Стиль жизни» всегда есть вместе с тем «стиль мышления».

Следовательно, если духовность понимать как насквозь социальную, т. е. как действующий в обществе способ порождения духовности, – никак не удастся с легкостью подставить под разные культурные системы некую общую социально-историческую сущность. Такая сущность выявляется как раз в возможности некоторой системности, некоторой целостности культуры, с ее «лица необщим выраженьем». Системный подход к культуре не поддается замене сущностным, так как оба подхода при подлинно последовательной реализации становятся тождественными.

Итак, те культуры, в которых желают видеть «свое» Возрождение, должны быть взяты в их органичном строении, а не во внешних, словно бы «ренессансных», признаках: в том, как они функционировали и двигались, а не в том, из чего они состояли. Это и значило бы – как раз благодаря системно-типологическому «схематизированию»! – отнестись к истории культуры как к чему-то «живому», а не фактологически разъятому. Тогда материал Итальянского Возрождения и культуры любой другой страны и периода был бы обоюдно подготовлен к ответственному сопоставлению. И лишь продуманное наложение системы на систему, целостности на целостность прояснит, где было Возрождение и как расставить его вехи во времени.

Коснемся последнего вопроса подробней.

О Возрождении, как и о любой другой эпохе в истории культуры, можно рассказать по-разному. Можно расположить феномены культуры и портреты ее творцов в хронологической последовательности, показав мыслительные традиции или художественные школы в пестроте их связей и столкновений. Тогда читатель увидит, что ренессансная культура жила от своего рассвета до заката, меняя облик и окраску при меняющемся историческом освещении. Возрождение при этом выглядит как событийный ряд, как некое происшествие в мировой культуре. В таком описании непременно есть завязка, кульминация и финал, которые, казалось бы, естественно даны самой историей. Это рассказ с классической фабулой, драматизм которой неизменно впечатляет нас и наиболее непосредственно и привычно соответствует понятию «история». Необходимость такого, называемого генетическим или диахроническим, способа изучать прошлое – очевидна и непреходяща.

Однако всякое описание типа культуры наталкивается на трудности, которые неодолимы, если оставаться в рамках диахронического подхода. Для иллюстрации ограничимся пока только Италией, чтобы преждевременно не осложнять проблему границ во времени проблемой границ в пространстве: хотя в методологическом отношении это в конечном счете одна и та же проблема, их конкретно-тематические срезы, конечно, различны.

Можно назвать пять таких трудностей.

Первая из них: если книга называется «Итальянское Возрождение», с чего начать и чем закончить повествование? Если вы решили вслед за некоторыми своими предшественниками традиционно начать с Данте и Джотто, с великого взлета поэзии и живописи после 1300 г., готовьтесь услышать упрек: «Разве Данте и Джотто ренессансные творцы? Они принадлежат еще Предвозрождению». Это серьезное возражение. Но другие авторы, напротив, начинали до «Божественной комедии». Что касается последней главы книги, то вы вправе остановиться где-то между 1520–1540 гг., но можете довести изложение до 1600 г. или до середины XVII в. Есть, впрочем, периодизации, доводящие Возрождение до 1700 и даже до 1875 г… Какой историк не ломал головы над проблемой: «еще» или «уже»? Вторая трудность тесно связана с предыдущей и отчасти ее объясняет.

Собственно, какое Возрождение вы собираетесь описывать? В какой сфере культуры? Исследователю постоянно приходится сталкиваться с тем, что «один аспект итальянской культуры еще решительно средневековый, а другой неузнаваемо изменился»[32]. Для искусствоведа Ренессанс открывается именами флорентийцев раннего Кватроченто. Историк литературы, напротив, обстоятельно рассказав о Данте, Петрарке и Боккаччо, обычно полагает, что самый глубокий и плодотворный период Итальянского Возрождения уже позади. Историк науки вступает в разговор примерно в тот момент, когда смолкает искусствовед: и Треченто, и Кватроченто для него малоинтересны, даже рисунки и заметки Леонардо – только предвестие. Ибо в естествознании подлинный переворот обозначен трудами Галилея или на самый крайний случай – публикацией в 1543 г. трактата Коперника «Об обращении небесных кругов». Короче говоря, историки литературы, театра, философии, музыки, естествознания или живописи создают свои специфические периодизации, не говоря уже о том, что динамика экономики не совпадет с этапами политической истории, а движение социальных отношений в целом не тождественно ритму культуры. Наложение «отраслевых» критериев и периодизаций образует сложную сетку, и обычные старания свести ее к общеисторической равнодействующей, ориентируя на фактор, признанный решающим, не приводят к успеху.

Третья трудность связана с тем, что «Итальянское Возрождение» или «итальянская культура эпохи Возрождения» – это, конечно, не одно и то же. Это касается даже Флоренции, но тем более сравнительно отсталых и глухих уголков Италии; даже Высокого Возрождения, но тем более времени формирования ренессансного стиля культуры или его упадка; даже образованных слоев, но тем более толщи торгово-ремесленного населения (пополанов) и особенно плебейских и крестьянских низов. Некоторые историки выдвинули понятие «контрренессанс» – совокупность культурных тенденций и мотивов, противостоящих Возрождению, понимаемому при этом непременно как ориентация на гармоничный и монументальный классицизм[33]. Правы ли они или неправы, но действительно каждый исследователь, описывающий Ренессанс, должен сразу же решить, какие феномены нужно включать в это понятие и какие включать не следует. Например, с точки зрения большинства авторов, философия Марсилио Фичино и Пико делла Мирандолы или живопись Боттичелли – одно из самых характерных выражений духа Возрождения; другие же видят во Флоренции последней четверти XV в. готическую, схоластическую, аристократическую и религиозную – короче, антиренессансную – реакцию, отход от присущего Ренессансу светского и вольнодумного мышления, своего рода цезуру между ранним и Высоким Возрождением.

Подобные споры могут показаться праздными: не все ли равно, на какую полку мы поставим сочинения Фичино и каким ярлыком обозначим картины Боттичелли? Не важней ли живые и неповторимые творческие личности и наше чуткое и осязаемое восприятие каждой из них и т. д. и т. п. Прекрасно! Тому, кто не желает теоретически осмысливать историю культуры, нечего и желать более импонирующего оправдания. Остальным приходится позаботиться именно о «ярлыках» – т. е. о том, чтобы понятия, помогающие установить в нашем культурно-историческом опыте некоторый типологический смысл и связность, обладали достаточной содержательностью и определенностью.

Между тем, если мы, дав какому-либо факту классифицирующее определение, затем придвинем к нему ближе исследовательскую линзу, это определение тут же начнет как-то распадаться и размываться, а сам факт терять свою неповторимость, ибо четвертая трудность состоит в огромной гетерогенности ренессансной (как и более или менее всякой) культуры. Если брать эпоху крупным планом, неизбежно выдвигаются различия. Мне уже доводилось писать об этом[34]. Разумеется, усложнение общей картины полутонами, пафос конкретизации – очень нужны и привлекательны. Но в результате солидные западные исследователи Итальянского Возрождения избегают судить о нем, не желая втискивать три столетия в какую бы то ни было подозрительно стройную формулу. В глазах большинства специалистов говорить о «Возрождении вообще» считается едва ли не дурным тоном.

Например, Б. О'Келли замечает, что для монистически устроенного ума всегда существует некий «великий центральный факт о Ренессансе», а так как за работу берутся тысячи монистических умов, то получаются тысячи центральных фактов. «Нам не терпится открыть три существенных достижения Ренессанса, или пять безошибочных признаков подлинно ренессансного духа, или одиннадцать основных устремлений и установок ренессансного духа, пытаясь свести божественную полноту (или человеческое разнообразие) к общим знаменателям, которые слишком „вульгарны“». Против «строгой классификации и точного определения» Б. О'Келли выдвигает девиз: «Нет Истины о Ренессансе, есть истины»[35]. Мне кажется, я способен разделить отвращение профессора О'Келли к примитивному схематизму, но боюсь, что остановиться на этом настроении значило бы для историка признать поражение в своем главном деле, в осмысленно цельной реконструкции прошлого. О'Келли оправданно высмеивает наборы «признаков», но они-то ни на йоту не приближают к «общему знаменателю», а «знаменатель» необходим. Безудержная дифференциация нашего представления о ренессансной эпохе во имя ее неуловимой в определениях полноты дает, между прочим, почву для произвольной идентификации вычлененных «черт» и слияния их в надысторические формулы «мирового Возрождения» или растягивания гуманизма от Абеляра и даже от Августина до Гёте. Крайности конкретизации и глобальности смыкаются. Чем более аналитически разложенными оказываются каждые течение, школа, этап, стиль, идея, тем больше смазываются различия между ними. Если нельзя дважды войти в воды одной культуры, ее нельзя типологически выделить и, значит, легко смешать с другой культурой. Такова пятая трудность, пожалуй, самая коварная. Ведь мы привыкли – и совершенно справедливо – воспринимать Итальянское Возрождение как нечто уникальное в истории мировой культуры, и задача историка, по-видимому, заключается в том, чтобы понять и определить эту уникальность. Но при описании культуры этап за этапом, феномен за феноменом, десятилетие за десятилетием, при диахроническом подходе «ренессансность» как внутренне существенное качество, объединяющее большое число разнохарактерных явлений, не дается в руки. При таком подходе все, что видит перед собой историк в пространственно-временной конкретности, с необходимостью предстает как частное, неполное и незаконченное, а потому более или менее доступное сближению с тем, что было до Ренессанса или будет после Ренессанса, с тем, что происходило в других странах в это же время или в совсем другие времена. Чем выше уровень диахронического обобщения, чем шире захват материала, тем необязательней выглядят «признаки» Возрождения: «обращение к древности», «гуманизм», «реализм» и т. п., приобретающие настолько «общечеловеческий» смысл, что любой из них можно обнаружить, как нетрудно предвидеть, уже не только в Италии XIV–XVI вв., но и где угодно. Конечно, нигде и никогда не было второго Брунеллески, или Макьявелли, или Ариосто, или Рафаэля, и, конечно, всякий большой ренессансный мыслитель и художник оригинален, но показать это гораздо легче, чем продемонстрировать оригинальность культуры в целом, к которой все они принадлежали.

Иначе же описание повиснет в пустоте, потому что в работе об Итальянском Возрождении предмет повествования стал бы иллюзорным, утрачивая определенность и единство. Почему «Декамерон», купол Флорентийского собора, портрет Кастильоне кисти Рафаэля, сочинение Пико делла Мирандолы против астрологии, леонардовские чертежи летательных аппаратов и таинственно улыбающиеся персонажи его картин, поэма Ариосто о рыцарских приключениях, трактат Фичино о бессмертии души, рассуждения Макьявелли о том, как добиться успеха в политике, почему все это – «Итальянское Возрождение»? Почему мы берем вещи, непохожие по материалу, целям, значениям, и покрываем общим понятием, и утверждаем, что это все же, при бесспорной неоднородности, относительно тождественная себе культура?

Совершенно ясно, что все трудности диахронической характеристики, о которых велась речь, перекрещиваются и сливаются, что это, по сути, одна и та же единственная трудность. Прежде чем описывать историю «Итальянского Возрождения», мы должны знать, что это такое.

«Прежде чем» – в данном случае отчасти условное выражение. Ведь «прежде чем» приступить к синхронистическому синтезу, надо хорошо изучить Возрождение, в его диахронии, в хронологически последовательном изменении и многоцветной россыпи единичного. Значит, оба подхода предшествуют друг другу и выступают как взаимные предваряющие условия.

Значит, ни один из них не может быть сочтен «главным» – ни «история событий», ни «история структур» – по той очевидной причине, что это одна и та же история, только взятая в разных планах.

И все же: хотя такое суждение вообще-то справедливо, но справедливости в нем больше, чем конструктивности. Дело в том, что, пытаясь обозначить границы Возрождения, мы оказываемся в заколдованном кругу. Границы зависят от того, что мы договоримся понимать под «Возрождением», а это понимание зависит от того, в каких временных (и пространственных) границах, на основе какого материала, отнесенного нами к «Возрождению» («уже» к нему, «еще» к нему), оно будет вырабатываться. Я думаю, что этот порочный логический круг не может быть прорван посредством ощупывания источника за источником, при помощи эмпирического и генетического подхода, который, по известному выражению Томаса Манна (из пролога к «Иосифу и его братьям»), «приманивает нас к мнимым рубежам и вехам», «от одного мыса к другому в бесконечную даль». Тут потребен способ более жесткий. Всякие дискуссии о периодизации бессмысленны, если они не ведутся вокруг теоретического понимания Возрождения. Границы Возрождения там, где мы констатируем начало и конец свойственной ему системы мышления. Прежде чем очертить Возрождение хронологически, мы обязаны очертить его историологически. В этом методическом аспекте мы вправе употребить оборот «прежде чем» безо всякой условности. Нарочито заостряя формулировку, я бы сказал, что проблемы периодизации Возрождения вовсе не существует! Есть только проблема интерпретации. Договорись мы о ней, остальное приложится.

В современной литературе об Итальянском Возрождении в общем преобладает отношение к нему как эпохе, не являющейся ни простым продолжением средневековья, ни этапом внутри новоевропейской культуры, хотя и тесно связанной с тем, что ему предшествовало и наследовало, короче, эпохе, одновременно переходной и оригинальной. На этом согласие, кажется, кончается. Оригинальность и переходность слишком трудно примирить друг с другом. Когда обнаружилась односторонность не только колоритной картины, созданной гениальным Буркхардтом, но и закономерно возникшей в ответ на нее «медиевизации» Возрождения, возврата к образу эпохи-монолита быть уже не могло. Правда, поныне предпринимаются попытки свести Возрождение к какой-либо доминанте, к тому, что более всего свидетельствует о его революционности или традиционализме: выделить в нем христианское или антикизирующее, религиозное или светское начало, натурализм или сублимацию, художественное приближение к реальности или ее мифологическое преображение, тяготение к новизне или к вечным образцам, к индивидуализму или к выражению в индивиде надличного и абсолютного и т. д. Каждое такое объяснение, безусловно, имеет фактические основания, но, значит, ни одно из них не верно или, лучше, все они верны. Отсюда широко распространенное в западной науке представление о «плюрализме» или «эклектичности» Итальянского Возрождения. На описательном уровне это представление неоспоримо, но перед нами своего рода методологическое qui pro quo. Ни выдвижение на первый план в качестве «прогрессивной» одной из «сторон» Возрождения, ни простая констатация их совмещения не дают ключа к пониманию этого типа культуры, мощно-оригинального, несмотря на переходность и «эклектику» – или благодаря им? – или «плюрализм», т. е. заимствование и совмещение в ренессансной культуре разнородного духовного материала и устремлений, – необходимое условие и результат целостности этого типа культуры? В ней встречаются действительно самые противоречивые и несовместимые, казалось бы, признаки и элементы, но не во внешне механическом столкновении, не так, чтобы удалось разложить Возрождение на «старое» и «новое», на то, что ему «мешало», и то, что было «подлинно ренессансным», а в каком-то странном симбиозе, в двусмысленном и неожиданно естественном сочетании.

Уяснению того, что в Ренессансе наиболее «ренессансно», типологически значимо, обеспечивает ему неповторимое место в истории, возможно, способствовало бы понятие диалогического равновесия как системосозидающего принципа этой культуры, отличающего ее от других форм перехода к новому времени и тем более от тех культур Высокого средневековья, которые не в состоянии были стать и не стали переходными. Понятием диалогичности Возрождения я не отрицаю того, что описывают обычно как «плюрализм», но не соглашаюсь ограничиваться указанием, что в Возрождении встречается то, другое и третье. «Плюрализм» в специфически ренессансном виде возник на итальянской почве и таил в себе последовательную конструктивность.

Непременным и необычным условием этой конструктивности была встреча по меньшей мере двух равнозначимых культурных наследий, античного и средневеково-христианского, впервые осознанных как исторически особенные, но с ощущением их общности в абсолюте. С моей точки зрения, подведение каких-либо феноменов под ренессансный тип культуры оправдано только при обнаружении в них сходной («диалогической») модели мировосприятия. Таков критерий периодизации.

Края Итальянского Возрождения размыты во времени, как и стыки любых соседствующих историко-культурных эпох, естественно наплывающих друг на друга. Но каждый раз это связано с неповторимыми особенностями. Конец Итальянского Возрождения трудно обозначить именно потому, что он наступает непостижимо быстро. За каких-нибудь полвека из сверкающего апогея Ренессанса (Фичино, Леонардо, Рафаэль, Ариосто), из чистейшей его гущи, страна была ввергнута в ситуацию, развивающуюся под воздействием нарастающего экономического упадка, утраты национальной независимости и диктата контрреформации. В культурной сфере Италия в значительной мере жила мощной ренессансной инерцией. Но очень приподнятая, «выстроенная», идеализированная духовная структура Высокого Возрождения особенно уязвимо реагировала на общенациональное падение и рухнула за какие-нибудь два-три десятилетия. Эта перенапряженная структура была недолговечна по сути своей, ее роль в мировой истории – промежуточная и оплодотворяющая; внешние потрясения должны были смять такую культуру как целостность, подтолкнув ее имманентную эволюцию, самоотрицание и переход в иное. Ренессансная традиция с середины XVI в. была или опустошена и деформирована, или ее элементы исподволь становились наследием, подлежащим включению в новую великую систему ценностей. Это – Тассо в поэзии, Тинторетто в живописи, Палладио в архитектуре, Телезио в философии. Это Бруно, Кампанелла и, наконец, Галилей.

В этой же постренессансной ситуации франко-фламандские полифонические открытия, слившись с ars nova, породили музыку масштабных форм и идей (Орландо Лассо и Палестрина). «Чистой» музыки – не служебно-функционального эмоционального фона, а самодовлеющего феномена, связанного, наравне с живописью и философией, с высшими и наиболее сложными интересами духа, – Итальянское Возрождение еще не знало, как оно не знало «чистого» естествознания, суверенно основанного на математическом и систематизированном анализе опыта. Поэтому Палестрина и Галилей – скорее начало, чем завершение. Возрождение понятно и без них, зато генезис современного физического и музыкального мышления обойтись без них не может. С другой стороны, так как по мере приближения к XVII в. Италия все заметней оттеснялась на провинциальную обочину европейской цивилизации, великие итальянцы этой поры оказались вписанными не столько в национальную, сколько в общеевропейскую эволюцию мысли. Галилей требует сопоставления с Декартом, Кеплером и Ньютоном, Бруно – с Лейбницем и Спинозой, Телезио – с Бэконом и Гельвецием и т. д. В пластических искусствах, а также в архитектуре и поэзии Ренессанс и барокко, при всем принципиальном их различии, в этот тесный период были вжаты, впечатаны друг в друга, так что уже Микеланджело 30–40-х годов дает пищу для нескончаемых искусствоведческих споров. И не столько из ренессансной почвы, сколько из почвы, удобренной отцветшим Возрождением, на исходе XVI в., появились опера и театр масок, вся история которых впереди.

Но ничто не может помешать нам рассматривать период с середины Чинквеченто вплоть до первых десятилетий XVII в. как эпилог Ренессанса, пусть доигранный за сценой. Его эмпирическое включение или невключение в отмеряемый отрезок исторического действия выглядит в равной мере убедительно или произвольно, пока не будет сформулирован сам принцип периодизации. Если понимать под историей Возрождения историю типа культуры с более или менее целостным внутренним строением, тогда я предпочел бы назвать этот период постренессансом и не относить его гениев к Возрождению по той же причине, по которой мы выделяем вторую половину XIII – начало XIV в. в проторенессанс, но никак не в раннее Возрождение. Будем последовательны. Если проторенессанс потому «прото», что «собственно Возрождение» еще не сложилось (перед нами только моменты будущей структуры, пока еще не включенные в каркас распадающегося средневекового мышления), то ведь и период, в котором ренессансная целостность, в свою очередь, распалась на обломки, в новом контексте ведущие к барокко, – это никак не позднее Возрождение, а именно постренессанс. Зачем же нарушать логическую симметрию? (Конечно, для историка итальянской средневековой городской культуры проторенессанс – последний этап средневековья, а для исследователя барочного типа культуры вторая половина XVI в. – это протобарокко.)

Начало Итальянского Возрождения легче обозначить, хотя оно, напротив, наступает очень медленно. Долгий рассвет, мгновенный закат. Это во многом объясняется тем, что конец не был переломом такого масштаба, как начало. Для барокко уже не потребуется столь длительного вызревания. То есть нижняя граница Возрождения глубже и основательней, верхняя же острей и трагичней.

Предвестия Возрождения заметны уже в XIII в., особенно в его заключительные два или три десятилетия, и тем более в первых шагах Треченто. Эти предвестия, как уже было сказано, вместе с тем не что иное, как самые зрелые результаты средневековой коммунальной культуры, будь то раннее францисканство, поэзия «сладостного стиля», флорентийский баптистерий или римско-тосканская живопись. Данте, Николо Пизано и Джотто – три гигантские переходные фигуры. Затем видны люди помельче: Альбертино Муссато, Чино да Пистойя, Бартоло Сассоферрато, Пьетро д'Абано. Без них нельзя понять, как возникла новая культура. Некоторые исследователи начинают поэтому Ренессанс с проторенессанса, с середины XIII в. или во всяком случае с 1300 г. Так раньше поступал и я[36].

Другие предпочитают считать точкой отсчета середину XIV в., не Данте, а Петрарку, у которого новое мышление не просто прорастает сквозь традиционно христианскую структуру, а впервые обретает соответствующую себе внутреннюю организацию, ту специфическую и конкретную форму, которая называется studia humanitatis. Петрарка стал моден в образованных слоях Италии, и это был многозначительный симптом психологических изменений. Но пока за ним следовала лишь горстка единомышленников, действительно способных его понять. Зато среди них находились Боккаччо, а затем Салютати, с учеников которого можно уже вести исследование гуманизма как более или менее стройной и дифференцированной системы идей (и изучение гуманистов как социального типа, не сводимого к нескольким из ряда вон выходящим персонажам).

Очевидно, для историка, который изучает гуманизм как идеологию определенной социальной группы и среды, одинокой фигуры Петрарки недостаточно, чтобы датировать начало Возрождения; тот же, кого интересует генезис Петрарки и петраркизма, начнет гораздо раньше. Типологически же естественно начать именно с Петрарки, не раньше и не позже, потому что это первый автор, у которого можно обнаружить структурные признаки ренессансной культуры.

В первой половине Кватроченто Возрождение не только окончательно завладело филологией, риторикой, этикой, педагогикой, политической мыслью, историографией, создало текстологию и археологию, но и развернулось в скульптуре и живописи, а также начало свою архитектурную линию. Пережив в XIV в. северные готические воздействия, задержавшие развитие джоттовской традиции, но одновременно обогатившие ее новым опытом, искусство словно бы внезапно взорвалось гениальностью Мазаччо, Донателло, Брунеллески. Флоренция была еще метрополией новой культуры, но во всех сколько-нибудь крупных центрах возникли своеобразные ренессансные очаги – от Милана и Венеции до Урбино и Неаполя. Интеллектуальные и художественные веяния смешались и образовали объемное культурное единство. Это дает основание многим ученым употреблять термин «раннее Возрождение» в ограничительном смысле, имея в виду раннюю зрелость первых двух третей XV в.

Под «Высоким Возрождением» обычно понимают вторую половину, или последнюю треть, или самый конец Кватроченто и первые два десятилетия Чинквеченто. Это «век Леонардо», или – шире – еще и «век Лоренцо Великолепного», две кульминационные стадии, разделенные трагическим потрясением савонароловского восстания и первого нашествия французов (1494 г.). Высокое Возрождение не оттого стало временем почти невероятной концентрации духовной энергии, что выдвинуло синхронно десятки людей гениальных или близких к гениальности. Сам этот «демографический взрыв» талантливости должен быть поставлен в связь с тем обстоятельством, что итальянский Ренессанс охватил все виды духовной деятельности, все ответвления культуры, пропитав их общим настроением и связав их в универсальное целое. После плодотворного упадка в первой половине XV в. литературы на volgare, вызванного необходимостью восстановить в полноте и усвоить уроки латинского языка, итальянские поэзия и проза вновь заблистали вдохновением и открытиями. Возрождение вторгалось в собственно философскую область, преобразило космологию и теологию (неоплатонизм). Перипатетика и аверроизм, с которыми ранее враждовали гуманисты, приняли цвет эпохи и подарили ей натурфилософию падуанской школы во главе с Пьетро Помпонацци. Ренессансное мировосприятие вовлекло в свою орбиту математику, магию, астрологию, географию, инженерию, интересуясь, подобно Леонардо да Винчи, всем на свете, умея все и все переиначивая на небывалый лад. Флоренция сохранила значение, но не гегемонию, которую разделили с ней, кое в чем опережая, Рим, Венеция, Феррара. В итальянской научной литературе этот период удачно обозначают как «Полное Возрождение» (Pieno Rinascimento). «Полнота» состояла не просто в зрелости, расцвете и т. п., а именно в том, что Возрождение сумело сказать свое слово во всем, что имеет отношение к культуре, и выявить свои принципы, логику своего развития до конца и во всех направлениях. Так было только в Италии. Только в Италии ренессансность успела пройти достаточную историческую дистанцию, чтобы развернуться в «полный» тип.

Затем – примерно после 1520 г. и до середины XVI в. – позднее Возрождение. Развитие вширь еще продолжалось, о чем свидетельствуют успехи натурфилософии, логики, эстетики, истории искусства и т. п. Но уже появились признаки эпигонства, односторонности, измельчания. И дело даже не в них; уже заиграл незнакомый Ренессансу в пору его акме прекрасный и лихорадочный румянец маньеризма и петраркизма, уже в жизнеописаниях Челлини и Кардано заметны «барочные» избыточность и неуравновешенность психического склада, уже особо выделилась социальная утопия, невозможная прежде, когда в воздухе культуры был растворен миф о человеке[37]. Еще творили Микеланджело и Тициан, но и они становились все менее ренессансными (пусть оттого не менее великими). Хотя господствующую в середине XVI в. духовную атмосферу воплощали прежде всего решения Тридентского собора, дело идет – следует подчеркнуть – отнюдь не об упадке итальянской культуры вообще (во всяком случае до середины XVII в.). Теперь вряд ли уже нужно доказывать, что барокко нелепо отождествлять с упадком. О начале (благодаря Возрождению, но также благодаря преодолению Возрождения) commedia dell'arte, оперы, новой музыки и, наконец, научного естествознания, ушедшего в XVII в. далеко от художественно-натуралистического ренессансного синкретизма Леонардо да Винчи, уже говорилось. Все это нимало не похоже на стагнацию, но лишь на упадок определенного, более или менее целостного, прежнего типа культуры. Возникает проблема «конца» Ренессанса…

Разнобой в определении хронологических контуров и членений неизбежен, потому что исследователи, в сущности, исходят из разных уровней «плотности», завершенности, целостности Возрождения, понимаемых как достаточные для самой его констатации. Все эти периодизации, однако, не столь уж непримиримы. Нужно лишь отдать себе отчет не только в равноправии разных критериев (точек отсчета), но и в их логической иерархии. Тогда Ренессанс будет вырисовываться в трех концентрических эллипсах. Самый широкий овал – от Данте до Галилея включительно, три века или даже три с половиной (1250–1620 гг.) – охватит Итальянское Возрождение с его предутренними средневековыми сполохами и вечерними барочными зарницами, даст необходимый простор для генетического описания, подобно биографии, которая начинается рассказом о семье, в которой родился великий человек, и завершается сведениями о посмертной судьбе его сочинений.

В типологическом смысле Итальянское Возрождение включает не более чем два столетия (середина XIV – середина XVI в.): с момента, когда его тенденции структурировались и выразились в самосознании, и до последней кризисной черты, за которой целостный ренессансный мир прекратил актуальное историческое существование.

В еще более строгом значении – это период преобладания ренессансного духовного климата, это ядро эпохи, время все возрастающей полноты, равновесия и единства компонентов и принципов новой культуры, а также ее гармоничного функционального соответствия всему общественному организму. Иными словами, это XV – начало XVI в. Причем особенно Высокое Возрождение, благодаря достижению культурой своего естественно-логического потолка, ослепительно проясняет природу ренессансного мышления и его исторические пределы.

Нетрудно заметить, что эта схема не выдумана мною, она лишь констатирует давнюю амплитуду историографических мнений. Все три хронологических уровня исторически реальны (можно их несколько сместить в ту или другую сторону, дополнить какими-то промежуточными делениями – суть дела от этого не изменится). Какому из этих уровней отдается предпочтение, какой отрезок исторического времени подразумевается под термином «Ренессанс» – очевидно, зависит в каждом случае от сферы и цели исследования. Но печкой, от которой приходится танцевать, неизбежно останется третий уровень, самый узкий и очевидный. Затем уж, имея в виду логико-историческую реконструкцию, так или иначе проведенную на этом уровне, хронологические вехи Возрождения, конечно, можно и нужно раздвигать и уточнять. При ясном исходном типологическом критерии кажутся оправданными гибкость и терпимость в определении границ диахронического описания, не совпадающих с границами ренессансного типа культуры. Эмпирическая периодизация всегда будет довольно условной и подвижной, добиться единодушия искусствоведов, историков науки, литературы и т. п. не удастся, да и незачем. Хорошо бы лишь, чтобы за прагматическими профессиональными периодизациями были более или менее заметны общие культурологические основания.

Возрождение называют «переходной эпохой», но уже в самом словосочетании кроется несообразность. Если «переходность» действительно успевает составить эпоху в истории культуры, выработать неповторимый способ мировосприятия и собственную полнокровную классику, так что продуктивность, цельность и величие переходной эпохи кажутся в известном отношении недосягаемыми последующим, пусть и непереходным, временам, – то сумеем ли мы основательно и тонко понять такую эпоху, делая «переходность» (в тривиальном смысле) ее ключевым определением?[38] Если же мы прилагаем огромный исторический масштаб, интересуясь не столько тем, что собой представляет Ренессанс «изнутри», сколько его ролью водораздела между средневековой и новоевропейской цивилизациями, то можно и средневековье истолковать как переход от античности к Ренессансу и новому времени. Все это равные величием эпохи, и все они, в конце концов, переходные. Все эпохи и все культуры – движения от изжитых качественных состояний к будущим.

Но, разумеется, ритм этой эволюции неравномерен. В ней есть сгущения и разрежения, возвращения и рывки вперед, паузы, неравновеликие отрезки. В зависимости от избранного масштаба в материи культуры различаются пространственные и временные точки кристаллизации, узлы структурной зрелости, периоды относительной завершенности, по сравнению с которыми периоды наиболее активной перестройки, разложения прежней и становления новой системы мышления будут выглядеть переходными. (Точно так же историки знают переходные территории, на которых происходило усиленное столкновение и скрещивание культур, – например, эллинистический Восток, Испания Кордовского халифата и реконкисты, Сицилия XI–XIV вв.) Однако мы часто склонны забывать, что и такие периоды (территории), в свою очередь, обладают немалой степенью самостоятельности и органичности, порождая контрастные и законченные духовные феномены, интересные и важные сами по себе, а не только потому, что они что-то продолжают или что-то предвещают. Вообще генетическое понятие «переходности», означающее чисто негативный подход к своеобразию изучаемого культурного пласта, никогда не бывает вполне достаточным для анализа, потому что культура и в моменты замешательства, неопределенности, резких спадов и расслоений стремится к тому, чтобы самое переходность превратить в нечто оригинальное, тяготеет к какому-то уровню системности.

Употребляемое с учетом этих оговорок понятие переходности все же уместно по отношению к периодам, которые, если брать их именно целиком, как периоды, приходится описывать в виде эмбриональных или деструктивных состояний. Тем самым мы их сопрягаем с какими-то кульминационными точками, лежащими вне их пределов. Переходность подобного типа обычно обозначена четким вектором. Это движение или к чему-то или от чего-то, т. е. хотя любая «переходность» предполагает, разумеется, и отправной и конечный пункты, предметом типологического анализа все же оказывается преимущественная ориентация в одном направлении. Такова переходность западноевропейской культуры V – Х вв. к средневековью (нельзя сказать, что это одновременно заключительный этап античности) или XIV–XV вв. (вне Италии) – от средневековья (нельзя сказать, что это одновременно начальный этап культуры нового времени).

Это переходность-начало или переходность-конец. Но ренессансная Италия в одинаковой мере и вечерняя заря средневековья, и утренняя заря нового времени. Бесполезно выяснять, чего в ней больше. Ее переходность другого рода. Возрождение открывает новое время, не принадлежа ему, в сущности. И наука и искусство нового времени начинаются не с Возрождения (хотя после него и благодаря ему). Они начинаются к XVII в. Это Декарт, Галилей, Шекспир, Рембрандт. Естествознание и барокко. Но точно так же Возрождение закрывает средневековье, выходя за его пределы. Если переломность такого типа принимать всерьез, то трудность предпринимаемого иногда включения Возрождения в диахронически соседствующие с ним системы мышления должна быть воспринята как перст указующий. Возможно, эту трудность и не нужно преодолевать. Не приводит ли ее любого рода преодоление к «преодолению» заодно сложности и своеобразия Возрождения?

Ренессансная культура – не просто конец и начало. Она сама по себе. Не механическое смешение двух заемных красок, а свой цвет. О ней часто говорят: еще средневековая, но уже буржуазная. И то, и другое. Однако формула этой переходной культуры, скорее, иная: уже не средневековая и еще не буржуазная. Ни то, ни другое. Это филельфовское tertium quiddam – «нечто третье», особая самодовлеющая структура. Ее не измерить ни прошлым, ни будущим, с которыми она, разумеется, тесно связана. Ее мерку нужно искать в ней самой. Но дело не только в этом. Понятие «Ренессанс» гораздо более узкое, чем понятие «переход к культуре нового времени». К сожалению, нет какого-то термина, которым была бы очерчена вся западноевропейская историческая полоса такого перехода, начиная с XIV в. Это – сложный спектр переходных вариантов, синхронных или преемственных, создающих эволюционную спираль, подчас враждебных друг другу, расходящихся под значительным углом и вновь пересекающихся, складывающихся в общий итог не ранее XVII в.

Ренессанс (если понимать под этим словом исторически определенный способ мышления и стиль культуры) охватил не весь период и не всю территорию переворота. Ренессанс – преимущественно итальянский и ранний – вариант выхода из средневековья, хотя и отдавшийся эхом в Европе. Итальянский Ренессанс – европейский резонанс. Впрочем, резонанс сказался лишь в XVI в. А разрушение целостности средневековой культуры и переработка ее живых элементов шли по всей Западной Европе уже в XV в. И для XV в., пока процесс не осложнился итальянскими воздействиями, особенно заметна глубокая разница между Италией и остальными странами. Только в самом последнем счете сдвиги и во Франции, и в Германии, и в Тоскане шли в одном направлении. Кватроченто – особый случай этого процесса. Я представляю себе дело так: от средневековой к новоевропейской культуре вели две магистральные дороги. Исторически и логически вся новоевропейская культура с необходимостью возникла из сочетания, взаимопронизывания и схождения (в барочном, условно говоря, будущем) этих двух главных дорог. Счастливая двутипность обеспечила самое интимное усвоение и самую радикальную трансформацию и античной и средневековой традиции. Одна такая дорога – стиль мышления, который создали итальянцы и который в XVI в. дал оригинальные ответвления и за пределами Италии. Вторая дорога – не менее значительная и связанная с иной духовной структурой, между прочим, отмеченная гораздо более разнообразными местными национальными вариациями – это то, что принято называть «Северным Возрождением». Северное Возрождение отличалось от Итальянского Возрождения, как известно, прежде всего тем, что тут не было возрождения: т. е. не было принципиально нового и основополагающего обращения к античности. Европейский «Север» в XIV–XV вв. (а затем, в решающей степени, и в Реформации XVI в.) выходил из средневековой культуры с опорой на нее же – постепенно разлагая, перерабатывая ее изнутри, доводя каждое ее свойство и традицию до логического предела, до крайности, нередко до судороги: и грубый натурализм, и декоративную утонченность, и схоластический формализм, и мистическое напряжение. Только в том, что И. Хейзинга нарек «осенью средневековья», все внутренние возможности средневековой культуры к самоотрицанию, переформулировке и выходу за собственные пределы были использованы сполна, без чего конечные итоги – в виде новоевропейской цивилизации – были бы, очевидно, невозможны. Но столь же необходимым для сложения этих итогов в XVII–XVIII вв. оказался другой вариант выхода из средневекового мышления, в чистом и всеобъемлющем виде развившийся только на итальянской почве, однако повсюду в Западной Европе ставший (независимо от недолговечности и узости заальпийских ренессансных течений в XVI в.) той обязательной закваской, без которой в дальнейшем немыслим духовный состав барокко, классицизма, Просвещения. Если на Севере способность взглянуть на средневековье критически, тем самым преодолевая его, рождалась преимущественно из раздвижения и обособления его же полюсов (и поэтому Реформация есть не только вызов средневековому духу, но одновременно и его последняя творческая вспышка), то Возрождение ввело в этот процесс третьего, стороннего участника, античность. Это сразу придало культурному сопоставлению другую объемность и сделало возможным взглянуть на средневековье вчуже – пусть, сравнительно с Севером, более поверхностно, зато и более свободно. В душе гуманиста дружески спорили два голоса, античный и христианский, давая ему чувствовать себя арбитром в диалоге. Поклоняясь античности и оставаясь христианским, Возрождение подменяло, смешивало и остраняло одно другим, обеспечивая себе в этом междумирье внезапную оригинальность (сознательную культурную полифонию). Конкретно-исторически, с точки зрения прагматических условий и результатов, «северный» вариант ничуть не менее важен, и даже развитие Западной Европы в целом пошло в конечном счете именно по его руслу, благодаря тому, что крупнейшим результатом и продолжением Северного Возрождения стала Реформация, так сильно контрастировавшая с настоящим Возрождением. Но зато Возрождение оказалось наиболее уникальным, наиболее потенциально богатым заделом европеизма. Именно Возрождение, не умещавшееся в раннебуржуазные рамки, дало истоки будущего либерализма и способности к общению с любой чужой культурой прошлого и настоящего, т. е. к сознательной выработке всемирности как нового качества истории. Буржуазная культура может развиваться, лишь испытывая воздействие не сводящихся к ней импульсов и включая их в себя, непрерывно порождая нечто враждебное себе и, однако, остающееся характерным и возможным лишь на почве этой культуры.

Известно, что осуществление конкретных буржуазных задач требовало романтического доведения до конца, до «абстрактности», принципов свободы, правового равенства и т. п., которые, конечно, никогда не претворялись идиллически и не совпадали с эмпирией; но и без самого серьезного присутствия таких начал в социально-культурной реальности буржуазное развитие было бы немыслимо. Это плодотворное противоречие предопределило перманентный кризис как нормальное состояние и способ движения новоевропейской культуры. Подобный антитрадиционалистский тип духовного творчества восходил как раз к Возрождению с его диалогической открытостью. Принципиальнейшее (в самом отдаленном и опосредованном виде – всемирное!) значение Возрождения было предопределено не его повсеместностью, а его уникальностью – и далеко вышло за географические и хронологические границы непосредственного существования ренессансного исторического типа.

Применительно к XVI в. термин «Северное Возрождение» звучит особенно двусмысленно, потому что под ним понимают и отнюдь не ренессансные явления (допустим, Грюневальда или Брейгеля), и подлинно ренессансные всходы на заальпийской почве, составлявшие в соотнесенности реальное своеобразие национальных культур.

К последнему десятилетию XV в. Возрождение проникло в Германию и во Францию, подхлестнув их внутреннюю эволюцию и одновременно вступив с нею в противоречие. Я предложил бы различать Ренессанс как эпоху, как законченную и универсальную структуру, пронизывающую и определяющую все стороны культурной жизни, – и Ренессанс как течение, как выборочную окраску, частичный феномен. Эпоха Ренессанса была, очевидно, только в Италии. В других странах ренессансность – мгновенный и освежающий порыв ветра, тридцать-сорок-пятьдесят лет, жизнь одного поколения, притом этот порыв захватил только некоторые области духовного производства и на слишком узкой социальной основе, а культурная жизнь «третьего сословия» и нации в целом развивалась в зависимости от иных факторов – например, протестантизма. Как ни громадны Дюрер, Эразм, Ронсар, Рабле, как ни силен и ни самобытен их ренессансный дух, им удалось создать шедевры, но не долговечную школу. Разрыв с тем, что было в XV в., оказался слишком резким, а итальянские образцы (кстати, уже с 40-х годов XVI в., собственно, не ренессансные, а скорее постренессансные, маньеристские, петраркистские и т. д.) слишком чужими – даже для Франции, а тем более для страны, которая дала в свой наиболее ренессансный период Лютера и Грюневальда… Уже во второй трети XVI в. (Германия) и в заключительной трети того же века (Франция) ренессансные завоевания растворились в русле лишь временно и отчасти потесненных национальных традиций, сумев, впрочем, существенно повлиять на их дальнейшее направление и окраску. Вся история немецкого и французского гуманизма подчас укладывалась в одних и тех же немногих головах, где он успевал возникнуть и уступить место конфессионально-политическим страстям. Однако гуманистический интеллектуальный импульс был так или иначе учтен лютеранством, кальвинизмом, «католической реформацией», иезуитами. Даже в немецком искусстве ренессансная прививка, по-видимому, не сгинула без следа. Тем более во Франции, также вернувшейся к опыту XV в., Натур или Калло уже не могли творить так, будто ренессансной интермедии не было вовсе. Французский классицизм (т. е. упорядоченное барокко) вскоре показал, насколько основательно ренессансные ферменты были восприняты и переработаны в теле национальной культуры.

Но и во Франции, как всюду на Севере первой половины XVI в., то была именно интермедия между поздней готикой и ранним барокко (или классицизмом), способствовавшая их органичному переходу. Несколько огрубляя, можно было бы рискнуть сказать, что барокко за Альпами – это модернизированная, пропущенная отчасти сквозь ренессансный опыт готика, а в Италии – это деформированный, распавшийся и медиевизированный Ренессанс (все эти термины я употребляю здесь не в узкохудожественном, а в общекультурном значении).

В некоторых странах неотвратимое очарование Итальянского Возрождения сказалось совсем подражательно и внешне: таковы, например, Нидерланды XVI в. Наконец у порога XVII в. последовала мощная вспышка на английской и испанской почве, главным образом литературной. Однако общеевропейская ситуация уже настолько изменилась, что у этих запоздалых ренессансных цветов совсем особый и печальный аромат. Остается даже спорным – Возрождение ли это?

Ренессансные определения, по-видимому, уместней по отношению к Мору, Сиднею, Спенсеру и отчасти Марло. То есть Возрождение было связано с начальными этапами подъема и перестройки английской культуры в XVI в., когда на первом плане была поэзия, а в ней неоплатонический петраркизм и пастораль. Поворот обозначился – разными путями – уже у Лили и Марло. В Испании собственно ренессансные явления были еще более связаны с поздними итальянскими образцами и также ограничились первыми двумя третями XVI в. Расцвет этих национальных культур означал вместе с тем их прощание с Возрождением после короткой встречи.

Заметное влияние итальянской культуры продолжалось, но оно теперь исходило главным образом от более или менее современных Шекспиру и Сервантесу, т. е. уже неренессансных, образцов искусства и мысли. В Англии впервые перевели Ариосто лишь в 1591 г., Боярдо – в 1598 г., «Декамерон» – в 1620 г., но зато почти сразу же переводили современных итальянских авторов, начиная с Тассо, особенно исторические и политические сочинения[39].

Так ли неправы те, кто относит Шекспира к барокко? Здесь не место всерьез задаваться этим вопросом, достаточно напомнить, что его нельзя считать праздным или бесповоротно решенным. Во всяком случае, «трагический гуманизм» (определение A. A. Смирнова) – это не просто прибавление «трагического» к «гуманизму», вряд ли он ближе к классическому итальянскому гуманизму, чем, скажем, Шуман к Моцарту или Блок к Пушкину. Шекспир, как и Рембрандт, Сервантес, Монтень, не потерял из виду ренессансных берегов – но сам стоит на палубе быстро отплывающего судна.

Это в такой же мере гуманизм, как и полная ревизия гуманизма. Кстати, чтобы понять, «ренессансна» или «барочна» английская литература елизаветинской поры, нужно взять не только Шекспира, но и меньших его собратьев. Мировой гений мешает классификациям. Он выходит из ряда вон. В известном смысле, рядовые таланты показательней. Таковы, в частности, Лили или Нэш. В романе Нэша «Злополучный путешественник, или Приключения Джека Уилтона» энтузиазм Возрождения отвергнут язвительно и полностью, ибо Нэша не могла «удержать в пределах гуманистической веры… некая гениальная перспективность мышления», свойственная Шекспиру. «Нэш жил в постоянном разладе, даже в воображении своем не зная той гармонии, которая где-то в вышине оказывается доступной гению. Внизу он видел все»[40].

Однако «в пределах гуманистической веры», как известно, не удержался и Шекспир, различие здесь явно не в том, что Шекспир и, скажем, Нэш должны быть оценены по-разному в историко-типологическом отношении. Различные степени «перспективности мышления», очевидно, состоят в способности с той или иной полнотой быть, так сказать, ренессансным вне Ренессанса, унаследовать, вобрать в себя Ренессанс как культурный образ. Еще иначе: творец может жить в Ренессансе, принадлежать ему, и Ренессанс может жить в творце, принадлежать ему, быть даже осью его культурного опыта; а все-таки (как раз поэтому!) это не только не одно и то же, а просто несовместимые вещи. Нельзя ведь сразу и быть где-то и смотреть на себя с этой же стороны. Смотреть на себя со стороны Возрождения – значит находиться уже, скажем, в барокко или в эпохе Винкельмана и Гёте.

Другой пример. Античность жила в Августине; в гораздо меньшей степени и по-другому – во французских неоплатониках XII в.; в не меньшей степени и вновь по-другому – в ренессансных гуманистах. В этом отношении вся европейская история культуры до XVIII в. включительно, разумеется, насквозь антична. Но типологически уже Августин никоим образом не античный мыслитель. Ни «Гамлет», ни «Дон Кихот», ни монтеневские «Опыты» не могли быть созданы Ренессансом как таковым в его исторической закрепленности. Но их, конечно, позволительно отнести к постренессансу. Даже явления, близкие к Возрождению, параллельные или наследующие ему, хорошо бы изъять из этого понятия, строго обозначая им лишь вполне конкретную историческую модель. Выстроив ее – преимущественно на итальянском, отчасти на сходном французском, немецком и т. д. материале, – можно и должно перейти на следующую ступень синтеза, выйти в простор западноевропейского региона, сравнивать Возрождение с другими процессами, шедшими там синхронно, а также взаимодействие Возрождения со сменявшими его формами, т. е. проследить, как этот тип культуры включался в общерегиональное движение, как он распространялся по Европе, покоряя умы, видоизменяясь и вскоре утрачивая свою первоначальную чистоту и законченность, переходя в нечто иное, – впрочем, и в самой Италии.

Итальянское Возрождение – классический вариант преодоления средневековой культуры как раз в силу своей исключительности. (Ср. классическую бюрократию Византии, классический феодализм Парижского бассейна, классическое становление капитализма в Англии. «Классическое» всегда не правило, а исключение, удобное для выведения «классических» правил.)

В заключение следует коснуться, в отношении западноевропейского Возрождения за пределами Италии, совсем иной стороны дела. Если согласиться, что «эпоха Возрождения» (полнота и тождественность этого типа культуры самому себе) уникально связана с Италией, а между тем никто не может отрицать ослепительных вспышек специфически ренессансной Духовности в Германии, Франции, Англии, Испании, то приходится прийти к немного странному выводу, что деятели западноевропейского Ренессанса были в некотором роде ренессансными вне Ренессанса. Пространственное удаление от источника и образца Возрождения служило до известной степени аналогом удаления во времени, но только до известной степени. Все эти гениальные личности жили в пору Возрождения или тогда, когда оно еще было живым, вчерашним впечатлением; все они ездили в Италию, непосредственно пропитывались ею или жадно взирали на нее сравнительно неподалеку, в ареале ее прямого влияния, короче, они чувствовали себя современниками и участниками Возрождения и действительно были ими. Но при этом росли из собственной национальной социально-культурной почвы, которая была по типу не ренессансной или, если угодно, лишь отчасти похожей на ренессансную. Поэтому такие люди, как Дюрер или Рабле, получили (и что очень важно, сознательно избрали!) совершенно особенную историческую привилегию: развивать Возрождение еще внутри этого конкретного стиля мышления, а вместе с тем – за его строгими условиями и пределами. И что же? Пограничная (следовательно, культурная par excellence) ситуация приобщения к Ренессансу означала возможность тут же, в XVI в., сплавлять его с инородными элементами, переосмыслять, доводить до крайних и неожиданных следствий, короче, с ходу включать Возрождение в дальнейшее движение европейского духа, дошедшее до наших дней. Не случайно гуманизм породил космополитическую «республику ученых» вне Италии, и вне Италии с наибольшей силой на ренессансный лад была освоена народная карнавальная культура, и вне Италии гуманизм вступил в самые яркие и сложные амальгамы с конфессиональными интересами, и вне Италии закат Возрождения подарил миру великую драматургию, и многое, многое Возрождение создало не там, где оно возникло в наиболее исторически закрепленной, адекватной, чистой форме. Более того: как раз поэтому здесь, в Италии, наследие Возрождения в XVII в. заметней всего мертвело, оборачивалось тупиками болонского академизма и проч. Возрождение как таковое – и, значит, в первую очередь Итальянское Возрождение – обнаруживало жесткую связь со своим временем и средой и в конце концов там неизбежно и осталось. Зато, пожалуй, именно во внеитальянских, несколько уже преобразованных, остраненных или даже подвергшихся критической рефлексии, но все-таки ренессансных формах, не из эпицентра, а на периферии западноевропейского ренессансного мира, начиналось путешествие Возрождения по просторам и векам мировой культуры. То самое, что с точки зрения конкретной тождественности Возрождения себе как культурному типу было выше названо кратковременной, хотя и очень важной, прививкой к основному стволу немецкой или французской истории, – было решающим, с точки зрения впервые заявленной возможности превращения Возрождения в импульс для будущего.

Если эта сторона дела упоминается вскользь, то отнюдь не ввиду ее второстепенности, а просто потому, что сейчас речь идет о другой теоретической заботе. Тут уж встала бы не проблема границ Возрождения, а проблема его безграничности. Безграничное Возрождение, Возрождение в роли культурного образа, конечно, успешно противится типологическим и системным вычленениям, безразлично ко всяким периодизациям и локализациям.

Но ведь и о таком Возрождении никак не скажешь – если только не превращать это слово в пустышку – что восприимчивость к нему позднейших эпох и других регионов, трудные последующие метаморфозы Возрождения не зависели и не зависят от реального исходного исторического феномена, о котором только и идет здесь речь.

Почему все это важно?

Так ли уж необходимо различать – раз конкретные факты от этого вроде бы не изменятся, – где было и где не было Возрождения, и стоит ли именовать предвозрождением феномены позднесредневековой культуры в тех странах, где затем не последовало и не могло последовать Возрождения, например, в России? Разве существенно, видеть ли в итальянском и Северном Возрождении местные варианты одного типа культуры или два разных типа (хотя и не чужих, взаимодействовавших, в конце концов и слившихся)? И кому, кроме специалистов, интересны эти традиционные академические ристалища, на которых ломаются копья из-за периодизации: относить ли Данте к Ренессансу или проторенессансу, а Шекспира – к Ренессансу или постренессансу? Тут обсуждаются – и мы обязаны пояснить это широкой публике – не педантичные удобства классификации. Если Данте и Шекспир, а также, например, Франциск Ассизский и Мейстер Эккарт, Мазаччо и Брейгель, Вийон и Ронсар, каждый по-своему, скрываются за универсалией «Возрождение», нам придется толковать ее так, чтобы она вместила их всех. От хронологических границ Возрождения зависит, само собой, объем понятия, а значит, и границы его в пространстве. Ответ на вопрос о Северном Возрождении уже в значительной мере методологически предрешает ответы на вопросы о восточноевропейском, а там, глядишь, и китайском «Возрождении».

Начав расширять термин и включать в него всякого рода структурно несходные проявления зрелого городского средневековья, мы облегчаем растягивание Возрождения и за региональные пределы, превращение его в некое бессильное метапонятие. А это плачевно. Что зависит от истолкования и использования понятия, историографически сложившегося на итальянском материале? Значение того, как в разных регионах совершался (или не совершался?) переход от средневековья к цивилизации нового времени. Знание тех или иных типов движения культуры, их способности (или неспособности?) к мутациям, их соотнесенности с общеисторическим движением. Значение, следовательно, разнородных генетических программ, продолжающих воздействовать на складывание той всемирной истории, в которой мы живем сейчас.

Так вот, хотелось бы, чтобы понятие Возрождения помогло в этом, а не смазывало картину.

Если я напишу об «актуальности» темы, мне могут не возразить, но и не принять этого заявления чересчур всерьез: боюсь, подобные заявления для людей нашей профессии стали ритуально обязательными. Все же без преувеличения можно утверждать, что истолкование сути и границ Возрождения способно повлиять на понимание трудностей и перспектив современного социально-культурного развития. Это, между прочим, могли бы, наверно, подтвердить Нафта и Сеттембрини, насмерть полемизировавшие в «Волшебной горе». Проблема Возрождения – действительно одна из самых драматических проблем исторического сознания конца XX в.

1978

Часть I

Гуманисты. Стиль жизни и стиль мышления

Что такое «итальянский гуманизм»

Флорентийский гуманист Никколо Никколи пользовался не меньшей известностью и почитанием у современников, чем великие Бруни или Браччолини, хотя, в отличие от них, он всегда держался в стороне от любых дел и за всю жизнь не написал ничего, кроме эпистол и небольшого учебника по латинской орфографии. Ходили, впрочем, слухи, что Никколи держит под спудом и никому не показывает «изящнейшие произведения». По словам Веспасиано да Бистиччи, «он отличался большими способностями к сочинительству, но обладал столь тонким даром, что не удовлетворял самого себя». Портрет человека, «универсального во всех достойных вещах», оказался бы, очевидно, неполным в глазах читателей Бистиччи без подобных заверений. Впрочем, он, во всяком случае, был выдающимся латинистом. Но, пожалуй, исторически значимей для его незаурядности нечто иное. Истинное создание Никколи – собственная жизнь и личность.

Он, редко бравшийся за перо, стал «цензором латинского языка», изощренным пуристом, воплощением высших античных требований. «Всех флорентийских молодых людей, коих он знал, Никколи побуждал предаться изучению словесности, и многие ей предались при помощи Никколи, который, ежели недоставало книг и учителей, способствовал во всем». Это Никколи пригласил в город Хрисолора, Ауриспу и других ученых, побудив раскошелиться Паллу Строцци; разобрал книги, завещанные Боккаччо, и оборудовал читальню в монастыре Санто-Спирито; сам завещал 800 ценнейших рукописей для создания общедоступной библиотеки; покровительствовал Брунеллески, Донателло, Луке делла Роббья. Во Флоренции не было более энергичного и чудаковатого проповедника новой культуры, чем этот человек, живший только ею, одинокий и обидчивый, но ставший непременной достопримечательностью общительного круга гуманистов. Никколи потратил все состояние на книги и предметы искусства, которые по его просьбам привозили со всех концов Европы. «У него в доме было бесчисленное множество бронзовых, серебряных и золотых медалей, много античных бронзовых фигур, много мраморных бюстов и других достойных вещей». Никколи носил подобие тоги, часами говорил на языке Цицерона, старался уподобить древнеримским образцам свой быт и повадки. Даже трапезы он до мелочей обставлял на классический лад. «Было благородным удовольствием смотреть на него за столом, таким он был античным»[41].

Только в Италии и только в XV в. прилагательное «antico» могло быть употреблено со столь простодушно-изумленной интонацией и в столь неподражаемом значении. Только живя во Флоренции в первой половине Кватроченто, можно было прочно войти в историю, не блистая никакими особыми талантами, кроме умения талантливо помешаться на старине…

Никколи сделал себя – с помощью среды, особенно чуткой ко всякому переносу классической топики в реальность, – образцовым олицетворением определенного стиля жизни и общения. Конечно, в известной мере это позволительно сказать о каждом гуманисте. Все они старались быть античными, все были обречены на образцовость. Но другие выражали гуманистическое умонастроение прежде всего тем, что сочиняли, плодами своей культурно-жизненной деятельности, отделившимися от них, а человек вроде Никколи – преимущественно собою. Этим – апокрифичностью своей фигуры с точки зрения идейной истории гуманизма – он и интересен. Незаполненный контур резче выявляет конструкцию предмета. Потому Никколи смог выделиться даже на замечательном фоне как его баснословное, эмблематически чистое воплощение. Не случайно Бистиччи посвятил Никколи одну из самых пространных и характерных глав «Жизнеописаний», а Бруни и Валла избрали его героем прославленных диалогов. В изображениях этого мудреца, поучительно рассуждающего в кругу друзей, реальные черты превращаются в парадигму кватрочентистского гуманиста вообще. Никколи в какой-то степени предстает как Сократ раннего флорентийского гуманизма – короче, как культурно-исторический образ.

Отметим две его важнейшие особенности.

Во-первых. Что значит «быть таким античным»? Для этого нужно преобразиться: изменить интерьер, одеяние, жесты, речь. Макьявелли тоже переодевался (фигурально?) для чтения классиков. От Петрарки до Макьявелли античность воспринималась как далекая родина. С одной стороны, с ней усиливалась интимно-осязаемая связь, в нее вживались до галлюцинации, что рассказано в 66-й новелле Франко Саккетти о флорентийском горожанине, увлекшемся Титом Ливием. Но тем самым лишь подчеркивалось историческое расстояние и несходство: чтобы стать античным, нужно перестать быть нынешним, будничным, здешним; чтобы войти в иную культуру, потребны сознательные усилия. Никколи – словно величавый посол античности в современности, но, значит, и посол современности в античности. Нарочитая, выверенная эрудицией анахронистичность его облика воспринималась тогда очень остро. В итоге этого культурного маскарада возникает сложный, двойной эффект. Больше нет средневекового тождества с античностью и нет противостояния. Есть – дистанция и средство.

Во-вторых. Если у Бруни, в диалоге «К Петру Гистрию», Никколи похож на римского ритора, заброшенного к варварам, то у Валлы, в диалоге «О наслаждении», – это христианнейший из собеседников. Хотя разве бруниевский Никколи не вполне благочестив, а валловский Никколи не чтит античность? Перед нами один и тот же исторический персонаж, лишь поворачивающийся разными сторонами, непременно доведенными до крайности, до законченности. Это предположение подтверждается рассказом Бистиччи, который выпячивает в Никколи наряду со всепоглощающей любовью к античности особую набожность: «Он не выносил тех, кто сомневается в религии»[42]. По ренессансному представлению, это позиции, отнюдь не совпадающие, но и никак не исключающие, даже предполагающие друг друга. Валла решительно отрицал, что цицеронианца нельзя считать христианином: «Как будто невозможно быть верующим и вместе с тем преданным Туллию»[43]. Никколи – прямо-таки ходячий синтез античности и христианства, синтез в гуманистическом, т. е. диалогическом, значении.

В бруниевском диалоге Никколи поочередно проговаривает и тезу, и антитезу, являя, следовательно, в своем лице единство; у Валлы синтезирующая роль Никколи дана также и формально: он – арбитр диспута. Помимо нового отношения к античности и нового отношения к христианству – аспектов ренессансной культуры, имеющих каждый собственное значение, есть еще вбирающая и перекрывающая их проблема взаимодействия и совмещения исторически разведенных, спорящих духовных наследий. Очень важно, что Возрождение – впервые! – осознало и поставило перед собой это именно как проблему. Можно сказать, что без двойственности исходного культурного материала Возрождение не состоялось бы не только в генетическом, но и в структурном смысле.

…Пусть фигура Никколи, в которой наглядно сходятся все положения и нити нашей темы, послужит живой заставкой к ней.

Кого в итальянском XV в. мы вправе считать «гуманистами»?

Очевидно тех, кто участвовал в культурном движении, называемом «гуманизмом». В таком случае, что мы подразумеваем под «гуманизмом»? Иными словами, о ком и о чем написана эта книга?

Выясняется, что ответить на такой простой вопрос нелегко.

Первоначальная латинская форма этого понятия – «studia humanitatis». Ввели его сами гуманисты, перетолковав по-своему Цицерона. Значило оно тогда примерно следующее: «Ревностное изучение всего, что составляет целостность человеческого духа». Потому что «humanitas» – это именно полнота и неразделенность природы человека. Леонардо Бруни определял studia humanitatis как «познание тех вещей, которые относятся к жизни и нравам и которые совершенствуют и украшают человека»[44]. Салютати указывал на полисемичность слова «humanitas», полагая, что в нем соединились «добродетель и ученость» (virtus atque doctrina). Но каждый из двух смыслов включал в себя много других. Например, «ученость» предполагала универсальность знаний на основе владения «словесностью» (litterae), a «добродетель», помимо душевной кротости и благожелательности (benignitas), означавшая способность правильно себя вести, была неотторжима от классической образованности и, следовательно, оказывалась не врожденным свойством или благодатью, а чем-то индивидуально достигнутым благодаря неусыпным бдениям над латинскими и греческими рукописями. «Ничего нет для тебя почтенней, ничего прекрасней, ничего похвальней, чем посредством этой учености подняться на ступень над другими и столь почтенными трудами возвыситься над самим собой»[45].

Сказанного довольно, чтобы убедиться: выражение «studia humanitatis», в сущности, непереводимо. «Гуманистические занятия», «гуманизм»? Но в XIV–XV вв. гуманисты ничего не знали о «гуманизме». Их выражение «studia humanitatis» невозможно безоговорочно заменить нашим не потому, что оно многосмысленно, а потому, что смыслы эти принадлежали культуре, непохожей на нашу, и требуют проникновения в суть Возрождения. Кстати, понятие «возрождение» тоже употреблялось применительно к интересующей нас эпохе уже гуманистами и тоже отнюдь не становится от этого бесспорней. В качестве научных терминов оба слова изобретены заново позднейшей историографией. Термин «гуманизм» впервые применил, по-видимому, в 1808 г. педагог Ф. Нитхаммер, друг Шиллера и Гегеля; но только Г. Фойгт выделил «первый век гуманизма», т. е. то, что затем сочтут временем «раннего» гуманизма, в узком, «этико-филологическом», значении. За прошедшие с тех пор сто лет содержание понятия «итальянский гуманизм» не раз менялось – и неизбежно продолжает меняться[46]. Ведь «Возрождение» и «гуманизм» не просто некие факты, засвидетельствованные источниками, откуда мы могли бы извлечь их в готовом виде. Они насквозь проблематичны.

Притом проблематичны по-разному. Не случайно эти два термина часто противопоставляются в современной западной литературе. В первом из них усматривают расплывчатое и условное хронологическое обозначение, во втором – название конкретной среды, деятельности, интересов, доступных позитивному исследованию. По замечанию крупного итальянского историка Делио Кантимори, «гуманизм – широкое движение, которое можно проследить по сочинениям гуманистов. Возрождение же (как это осознавалось и среди гуманистов) – абстрактное определение эпохи. Эти термины, ежели поразмыслить, несопоставимые между собой»[47]. Иногда «гуманизм» и «Возрождение» различают в западной историографии как два следующих друг за другом этапа, т. е. понимают под вторым только Высокое Возрождение. Характерно, что если в глазах большинства специалистов поиски общей формулы Возрождения, его теоретического синтеза выглядят каким-то посягательством на разнородное богатство живой исторической реальности, то в отношении «гуманизма», напротив, заметно стремление придать ему максимальную определенность.

Нельзя отрицать, что при сравнении с «Возрождением» «гуманизм» – понятие более, так сказать, эмпирически вещественное и обозримое, но я думаю, что существо итальянского ренессансного гуманизма может быть оценено только в полном контексте новой культуры и мироотношения, исходным и самым осознанным, но не единственным проявлением которых он был. Мы попытаемся взять гуманизм в отношении ко всей культуре Возрождения, но не как «часть» или «сторону» этой культуры, тесно связанную с прочими ее «сторонами», выступающими в качестве некоего фона для истории мысли (что выглядело бы достаточно тривиально), а как фокус ренессансного типа культуры. Конечно, таким фокусом могло бы послужить в не меньшей мере также искусство, вообще любой характерно ренессансный феномен. Умонастроение гуманистов нас будет, следовательно, занимать в том плане, в каком оно изоморфно всему срезу Итальянского Возрождения и дает ключ к пониманию его относительной целостности.

Чтобы история мысли предстала как история культурного сознания в самом широком смысле, нужно подвергнуть анализу не столько предметное содержание итальянского гуманизма, сколько стиль философствования: не столько что думали гуманисты, сколько как они это делали. Иными словами, в центре нашего внимания окажутся не взгляды гуманистов, уже хорошо описанные в современной науке, не готовые идеологические и теоретические результаты, а скрывавшийся за ними способ выработки результатов, своеобразная манера ставить вопросы, спорить, аргументировать. На основе каких принципов эти люди творили, т. е. меняли себя и свою культуру? Изучение логико-культурной процессуальности гуманистического мышления приведет нас к не совсем привычным темам и ракурсам.

Далее. Если делать акцент на творческих возможностях Возрождения, то тогда особенности культуры предстанут прежде всего как особенности ее исторического субъекта. Таков специфический угол зрения лежащей перед читателем книги. Тайну гуманизма мы будем искать в гуманистах, в их групповом портрете. Портрет, как известно, получается удачным лишь при условии, что дело не ограничивается внешним сходством. Нас будет интересовать не эмпирическое описание гуманистической среды. Необходимо выяснить культурный смысл групповой общности гуманистов. Что это значит?

Возникновение гуманистической интеллигенции стало возможным благодаря некоторым социальным предпосылкам. Ранний и бурный процесс урбанизации Северной и Средней Италии повлек за собой целый комплекс перемен и ознаменовался не только господством товарно-денежной экономики, но и зарождением к XIV в. в некоторых городах (главным образом во Флоренции) сукнодельческих и шелковых мануфактур. В стране возобладал политический (и неизбежно культурный) полицентризм, основанный на городах-государствах (коммунах, а затем синьориях). Ведущей силой так или иначе оставались купцы и ремесленники, сплоченные в корпорации (пополаны), но прежде всего, конечно, пополанская верхушка, сблизившаяся и слившаяся с той частью нобилитета, которая сумела перестроиться на новый лад. Все виды социальной активности соединились в практике правящего слоя, в деятельности одних и тех же лиц, которые вели торговые и ростовщические операции невиданного ранее размаха, заправляли текстильным производством, сдавали земли в аренду. Эти же гибкие, осведомленные, масштабно мыслящие дельцы возглавляли самые влиятельные цехи, заседали на выборных должностях (сохранившихся и в синьориях), вербовали кондотьеров, ведали казной и правосудием, командовали крепостями, ездили в посольства. Такое многообразие незатвердевших социальных ролей обеспечивало правящему слою устойчивость и выковывало в его среде блестящих людей, более того – создавало общую атмосферу, в которой высоко ценились индивидуальность и незаурядность. Ренессанса не было бы без созданных этой общественной силой, которой принадлежала исходная историческая инициатива, благоприятных экономических и политических обстоятельств, без особого типа личности и деятельности, подлежавших духовному освоению и нуждавшихся в новой социальной педагогике. Но эта среда, эта деятельность, эти специфические факторы сказались – пусть неравномерно и неравнозначно – на всей городской и в конце концов на всей итальянской общественной структуре. Культурная перестройка, происходившая в таких крупных городах, как Флоренция и Венеция, не ограничилась ни в географическом, ни в социальном смысле своими эпицентрами, своими источниками. Она вобрала всю Италию и воздействовала на облик национальной культуры в целом. Важно то, что люди, от которых наиболее непосредственно и эффективно зависела судьба гуманистов и художников, были ведущим элементом более обширного, социально-подвижного городского мира. Противоречия между пополанско-аристократической верхушкой и цеховой массой не исключили некой общности психологических алгоритмов городской жизни. Из этой разнородно-целостной урбанизированной почвы при определяющем воздействии ее привилегированного слоя рекрутировались культурные деятели нового склада, чутко воспринимавшие итальянские социальные импульсы и перерабатывавшие их в ренессансный тип мышления[48].

Итак, новая социальность преломилась в характере ренессансной творческой среды и заговорила на языке культуры. Но культура не просто отражает историческую ситуацию, а, в свою очередь, пронизывает и пересоздает ее. Гуманистическая прослойка, вырабатывавшая новые идеи, одновременно формировалась под воздействием этих идей. Отчего бы не взглянуть на творческую среду как на своего рода произведение культуры? Ренессансная система взглядов на мир, конечно, дала о себе знать уже в том, что представляли собой сами гуманисты и какое существование они вели или, по крайней мере, старались вести, чтобы привести его в соответствие с ритуализованными жизненными установками. Если это так, то можно ожидать, что в биографиях гуманистов, в их ученых занятиях, застольях и прогулках, в их переписке, дружбе и ссорах, в речах и повадках обнаружится тот же общий смысл, те же проблемы и противоречия, что и в трактатах, поэмах, картинах: типологические качества культуры в целом.

При таком подходе термины «гуманизм» и «Возрождение» оказываются не только сопоставимыми, но даже неразлучными, взаимно окрашивающими, входящими друг в друга. Ибо в этой плоскости гуманизм легко становится определением того, что «гуманизмом» в узком смысле не было, и может быть понят как внутреннее определение всего ренессансного культурного мира. Ренессанс – это гуманистический тип культуры. Гуманизм же – это ренессансный и только ренессансный феномен.

В этой работе под «гуманизмом» будут подразумеваться отнюдь не «все те приятные и туманные вещи, которые сегодня называют гуманизмом» (П. Кристеллер). Речь пойдет не об «интересе к человеку» и не о «возвышении ценности человеческой личности» – в таком общем виде «гуманизм» действительно встречается в той или иной форме в разные времена и в разных цивилизациях, и его понятие становится надысторическим (а точнее – принадлежащим нашему современному словарю). Мы будем обозначать словом «гуманизм» совершенно конкретное и неповторимое западноевропейское духовное явление XIV–XVI вв., родиной которого была Италия, и особенно Флоренция.

Однако и в рамках строго исторического рассмотрения в нынешней науке о Возрождении существуют принципиально разные точки зрения, наиболее выпукло и авторитетно представленные Э. Гареном и П. Кристеллером, давний спор которых очень способствовал прояснению проблемы.

П. Кристеллер понимает под «гуманизмом» «профессиональную область» деятельности примерно между 1280–1600 гг., которая заключалась в занятиях и преподавании известного набора дисциплин (грамматика, риторика, поэзия, история и моральная философия, включая сюда философию политическую) на основе классической греко-латинской образованности. Это, по его мнению, studia humanitatis в совершенно осязаемых, практических и документально засвидетельствованных границах. Жестко очерченные подобным образом границы гуманизма не совпадают со средневековым квадривиумом, очень отличаются от традиционной номенклатуры «свободных искусств» и показывают серьезный разрыв между гуманизмом и тогдашним университетским обучением. Вне этих границ непременно остаются юриспруденция, медицина, естествознание, философия (под которой схоласты понимали именно натурфилософию), логика и теология. П. Кристеллер неоднократно пояснял, что это вовсе не означает, будто гуманизм не воздействовал с большой силой на традиционно схоластические дисциплины или что гуманисты не могли заниматься любой из них; но тогда и постольку они выступали уже не в роли гуманистов, выходили за пределы «гуманизма в собственном смысле слова», использовали гуманистические знания и приемы на другом поприще. С этой точки зрения, например, Пико делла Мирандола был философом и гуманистом, но не гуманистическим философом, потому что никакой философии гуманизма не существовало и не могло существовать[49].

Напротив, Э. Гарен развил истолкование гуманизма как нового миропонимания, которое привело к всестороннему изменению культуры и явилось важным этапом в истории не только философствования, но и мышления в целом[50]. Гарен также делает отправным пунктом своего анализа гуманистическую «словесность» – филологию и риторику раннего Возрождения. Но итальянский исследователь расценивает излюбленные интересы и приемы гуманистов (могущие показаться ныне наивно-напыщенными, утомительно-мелочными, отвлеченно-литературными или, в лучшем случае, ограниченными текстологическими и эрудитскими достижениями) с широко содержательной, мировоззренческой стороны, как тип философствования, проникнутого особым историцизмом и критицизмом и преследующего практически-жизненные цели. В центре этого философствования было Слово, культ прекрасной и чистой классической речи. Слово отождествлялось со «знанием» и «добродетелью». Оно, таким образом, воплощало универсальную и божественную человеческую природу, оно появлялось в мире как реальность интеллекта и воли, как гармонический этос. В качестве инструмента общения оно заключало в себе гражданственность, идеал «homo civilis» и вело к социально-политической доктрине раннего гуманизма (важность которой подчеркнута в работах Г. Барона). Слово было синонимом культуры. Отсюда идея окультуривания, возделывания души посредством изучения античных авторов, идея актуализации через studia humanitatis возможностей, заложенных природой в индивиде.

Нетрудно заметить, что «широкая» трактовка гуманизма как стиля мышления перекрещивается с «узкой» трактовкой его как профессиональной сферы и цикла дисциплин. Я не считаю, в отличие от многих критиков П. Кристеллера, его подход «педантичным» и «формалистическим». Исторически гуманизм в широком, содержательном смысле зародился именно в документально засвидетельствованных узких предметных границах, т. е. поначалу душа гуманизма, как ее культорологически понимают ученые гареновского направления, материализовалась в теле гуманизма, как его социологически трактуют ученые кристеллеровской школы. Ранний гуманизм более или менее обходил (хотя бывали исключения) области мысли, наиболее разработанные схоластикой предшествующего XIII столетия; он перенес акценты с теологии, метафизики, натурфилософии, логики, с обсуждения первоначал бытия и мышления, с проблем макрокосма на микрокосм, на те гуманитарные и прагматические сферы, где легче было опереться на античность, выковать оригинальный мыслительный инструментарий, проложить дорогу обновленной концепции жизни. Затем – с середины XV в., и особенно с последней его четверти, – произошла экспансия гуманизма в онтологию, в проблемы Бога и мироздания, с переносом сюда ранее выработанных интеллектуальных навыков и текстологических требований, но также, что важней всего, подспудных мировоззренческих установок, хотя некоторые свойства и достижения раннего «гражданского» гуманизма при этом неизбежно утрачивались. «Широкий» гуманизм отныне не совпадал с «узким», и это означало внутренний кризис ренессансной мысли, столь наглядно продемонстрированный в полемике между Пико делла Мирандолой и Эрмолао Барбаро о соотношении философии и риторики, истины и красноречия. Гуманизму предстояло переварить гораздо более разнородное и обширное наследие, чем то, которое его вскормило, усвоить новые ценности и ориентации. Поэтому к концу XV в. гуманизм, поскольку он сохранял прежнюю «филологическую» форму, стал обнаруживать признаки измельчания и вырождения; поскольку же он проникал в такие области, как теология или, скажем, медицина, гуманизм терял четкие внешние очертания, но все-таки, переформулируясь, растворяясь в тотальности культуры Высокого Возрождения, не переставал быть гуманизмом. Ибо главное в нем – его субстрат, его способ мышления – переходя в иное, оставалось собой. Только такой ценой, благодаря изменению и растворению исходного импульса, мог до конца развиться из гуманизма в узком смысле слова гуманистический тип культуры.

Систематическое описание итальянского гуманизма как эпохи в истории мысли, изображение его этапов и направлений не входит в задачу настоящей книги. Эта задача состоит в том, чтобы, не повторяя попросту блестящих уроков Э. Гарена и всей современной историографии, но постоянно имея их в виду, попытаться, насколько хватит сил, найти в них стимул для дальнейших размышлений. Нельзя ли, следовательно, решиться взглянуть на дискуссию этих выдающихся исследователей, выйдя за непосредственное и адекватное содержание их высказываний, перетолковав их, – короче, увидеть за этими расхождениями примиряющее их противоречие, коренящееся в природе самого гуманизма? В конце концов то, что противники П. Кристеллера называют прагматизмом и формализмом, состоит в выдвижении на первый план практически-деятельностного аспекта. Гуманисты здесь прежде всего члены эмпирически устанавливаемой культурной группы, так же как у Э. Гарена это прежде всего носители мировоззрения. Можно, однако, оценить противоположность критериев – узкоприкладного и широкодуховного – совсем под другим углом зрения, если согласиться, что именно гуманизм в кристеллеровских рамках, т. е. по преимуществу ранний гуманизм, создал особую культурную среду, новую социальность культуры. Важнейший результат заключался в перестройке субъекта культуры, начавшийся с обновления предмета и целей деятельности. Положим, этот субъект не утратил своей новообретенной духовной структуры и вне резко очерченной П. Кристеллером сферы занятий и интересов – в широко понимаемом гуманизме, скажем, флорентийских неоплатоников или в искусстве Высокого Возрождения. Но эта структура впервые возникла и с наибольшей доступностью прослеживается как раз на почве «узкого» гуманизма. «Узость» в таком случае равносильна социальной конкретности и предметности культурной деятельности, из которой вырос ренессансный тип духовного самоформирования. «Узкое» определение гуманизма приобретает предельно широкий смысл! Это, конечно, отнюдь не тот позитивно-описательный смысл, который вкладывает в понимание термина американский историк философии, но отчего бы нам не согласиться с ним на собственный лад? Это дает возможность истолковать четкое формально профессиональное ограничение как предварительное историческое условие максимальной универсальности. С другой стороны, тогда «широкий» гуманизм – это нечто сравнительно более «узкое», это «всего лишь» экстенсивное раскрытие и духовное осуществление того, что было потенциально заключено в необычном характере гуманистической группы, в плодотворной профессиональной отграниченности ее жизненных задач.

Глава 1

Как становились гуманистами

Была ли интеллигенция в средние века

Зрелое городское средневековье создало многочисленных интеллектуалов, преподавателей «свободных искусств» и прочих, но не интеллигенцию, ибо никому не приходило в голову, что, скажем, между нотариусом, философом, иконописцем и астрологом есть что-то общее. Существовали важные виды духовной деятельности, неотчетливо или вовсе не профессионализированные: в глазах современников и в собственных глазах Бертран де Борн и Виллардуэн, Дешан и Виллани были рыцарями и бюргерами, а не поэтами и хронистами. Некоторые формы такой деятельности оказались связаны с людьми, прозябавшими в порах социального организма, вне всякой иерархии, без какого-либо положения и прав: таковы ваганты и гистрионы. Но тысячи профессоров и студентов в независимых университетских корпорациях, цеховых юристов, врачей или художников имели строго вычлененный, формализованный статус. Они могли заниматься своим делом не просто потому, что владели знаниями и умениями, а благодаря дипломам, званиям, записям в корпоративном матрикуле, на основе официальной санкции и регламента. Они выступали как жестко разграниченные общественные группы.

Однако это обособление было рождено не потребностью выделить специфически духовный труд, а лишь универсальным средневековым принципом, согласно которому дифференциации подлежали даже ангельские чины. Поэтому, например, врачи отличались от юристов ничуть не меньше, чем от шерстяников; «интеллигентные» цехи стояли в одном ряду с торгово-ремесленными; представление об особой, не узкотехнической, а социально-культурной функции всех подобных профессий, об интеллигенте вообще как носителе концентрированной образованности и духовности отсутствовало. Вернее, оно было сакрализовано. Целостная духовность составляла специальность клириков.

Вот почему, хотя европейская светская культура начиналась, разумеется, не с Ренессанса, самобытная судьба и подлинная история интеллигенции, соответствующие формы связи и общения восходят лишь к Италии XIV–XV вв. Один Петрарка в этом плане важней, чем все трубадуры и схоласты вместе взятые.

Конечно, понятие «интеллигенция», необходимое для изучения принципиального отличия гуманистов от средневековых интеллектуалов, должно быть взято cum grano salis и тут же подвергнуто ограничению и критике. Ренессансная интеллигенция, как мы увидим, никоим образом не была интеллигенцией в новоевропейском смысле слова. Оригинальность гуманистов хорошо видна лишь в диалектике сближения и отталкивания этих понятий, на подвижном фоне сопоставлений гуманистов с их предшественниками и с нами, их потомками.

Современные определения понятия «интеллигенция» довольно разноречивы, но они лежат на пересечении двух координат: социологической и философско-культурной. С одной стороны, говоря об «интеллигенции», имеют в виду социальный слой, который, несмотря на внутреннюю пестроту и окаймляющие его переходные группы, может быть выделен формально (по образовательным и профессиональным критериям, по условиям жизни и труда, по месту в системе общественных отношений). С другой стороны, под «интеллигенцией» («настоящей» интеллигенцией) нередко понимают некую творческую и неформальную элиту, принадлежность к которой есть вопрос субъективно-содержательной оценки и личной позиции, поскольку функции, на которые претендует такая элита, не могут быть предписаны извне или непременно совпадать с каким бы то ни было официальным положением и профессиональным статусом индивида. Интеллигенты в этом узком и особом смысле слова – все те, кто вырабатывает новые цели и знания, беря на себя роль носителей критического разума, исторического, нравственного и иного самосознания и самоизменения общества. Очевидна не только противоположность двух «интеллигенций», но и их тесная обоюдная зависимость и непрерывный исторический взаимопереход. В средние века не было интеллигенции в обоих смыслах; в ренессансную эпоху, как будет показано ниже, формирование интеллигенции начинается во втором, неформальном значении этого понятия, подготавливая тем самым почву для конституирования с XVI–XVII и особенно к XIX в. социально более или менее вычлененной и относительно массовой прослойки.

Почему трудно выделить групповой статус гуманистов?

Нет чисто социальных критериев, которые позволили бы описать новых интеллигентов Возрождения как четко выделенную группу. Даже если иметь в виду только гуманистов в узком смысле слова, даже если ограничиться ранним гуманизмом – какая пестрая, какая разнородная среда возникнет перед нами! Папские чиновники и купцы, республиканские канцлеры и тираны, патриции и переписчики, дипломаты и врачи, администраторы и библиотекари, университетские лекторы и частные воспитатели, князья церкви и женщины. Тут люди, принадлежавшие к самым именитым семьям Италии, и сыновья ремесленников; накрепко привязанные к родному городу и перекати-поле; служащие и независимые; зарабатывающие гуманистической образованностью на хлеб насущный и богатые любители; авторы обширных трактатов, теоретики – и не сочиняющие ничего, кроме писем, но организующие и стимулирующие усилия других.

Чтобы заметить трудности рассмотрения ренессансной творческой среды в качестве одной социальной группы, достаточно сопоставить Лоренцо Медичи, Боттичелли, Полициано, Пико делла Мирандолу, Эрмолао Барбаро, Альдо Мануцио, т. е. государя, цехового мастера, университетского профессора, графа, церковника, издателя. Достаточно сравнить происхождение, богатство и положение в обществе Ариосто и Бембо, Кастильоне и Рафаэля, Помпонацци и Гвиччардини.

Возьмем наугад две фигуры – Пьетро Верджерио (1370–1444 гг.) и Лоренцо Бонинконтри (1410–1491 гг.). Верджерио – канцлер Падуи при сеньорах Каррара, апостолический секретарь Иннокентия VII, делегат от Равенны на Констанцском соборе, советник кардинала Дзабареллы, придворный императора Сигизмунда в Буде, профессор «свободных искусств» в университетах Флоренции, Болоньи, Падуи, Рима, наконец, частный педагог. Это – с одной стороны. И вместе с тем – поэт, историк, философ, комедиограф, церковный писатель, прославленный автор педагогического трактата «О благородных нравах». Бонинконтри – наемник Сфорцы, офицер Альфонса Арагонского, профессор астрологии Флорентийского и Римского университетов, придворный астролог синьора Пезаро. И вместе с тем – «Лаврентий, астрономический поэт и поэтический астроном», как называл его Фичино, член «академий» Фичино и Помпонио Лето, увенчанный лавром автор ученых поэм. То, что делало каждого из них гуманистом, отчасти переплеталось, но отнюдь не совпадало с набором их официальных ролей.

Уже к началу XV в. гуманисты сумели, так сказать, гуманизировать некоторые виды публичной деятельности. Филологическая и эрудитская подготовка нового типа все более помогала преуспеянию в качестве канцлеров коммун, апостолических секретарей, дипломатов и т. д. Но все же гуманистов кормили не собственно гуманистические занятия, которые, оставаясь их частным делом, личным достоинством и увлечением, приносили полезные для карьеры «славу и репутацию», а иногда и подарки меценатов; они не стали, строго говоря, профессией.

Например, Бенедетто д'Ареццо был университетским профессором гражданского и канонического права, а затем флорентийским канцлером и «исполнял свою должность хорошо». Это его официальный и вполне традиционный по форме общественный статус. Иное дело, что он «был осведомлен в этих гуманистических занятиях и хорошо говорил по-латыни в прозе и стихах», легко сочинял стихи по-итальянски и «обладал всесторонней осведомленностью (universale notizia) в Священном Писании и истории и при своей удивительной памяти мог рассуждать обо всем…». Впрочем, это ему пригодилось как канцлеру: когда венгерский посол произнес латинскую речь, Бенедетто записал ее «слово в слово», перевел приорам и, получив указания, тут же ответил тоже на латинском языке, так что посол «очень удивился». Но Бистиччи относит юриста и служащего коммуны Бенедетто д'Ареццо к числу гуманистов, исходя лишь из личного характера его интересов и познаний: «…будучи законником, чуждым всякому изящному стилю, он [Бенедетто] овладел им лишь собственным прилежанием… на латинском языке мало книг, которых он бы не прочел»[51].

Биограф гуманистов неизменно разграничивает и часто даже противопоставляет их источники существования и ученые занятия. Карло д'Ареццо преподавал во Флорентийском университете за превосходную плату и сумел даже отбить слушателей у самого Филельфо; это не мешает Бистиччи заметить, что Карло мог бы достичь больших высот, если бы «отдался целиком словесности». Леонардо Бруни существовал в качестве папского секретаря, владельца скриптория, канцлера коммуны. Поджо Браччолини в юности «переписывал за плату и этим удовлетворял свои нужды в книгах и в прочем». «Позже он стал хозяином скриптория… Он не желал добиваться места священника и иметь церковные бенефиции». Маффео Веджо, который был папским переписчиком и жил в скриптории, напротив, принял сан каноника и «обратился к религии как надежной гавани спасения», т. е. способу достичь стабильного и обеспеченного существования. А у Арриго да Сеттимело, также ставшего «клириком с тонзурой», это обернулось грустно: сначала он получил богатый приход, «который мог ему сберечь досуг для словесности» («ozio alle lettere») – запомним это выражение! – но, когда епископ отобрал приход, Арриго впал в нищету[52].

Итак, вряд ли можно указать фиксированные и чисто социальные признаки, которые отличали бы гуманистов от негуманистов и определяли бы границы их группы. Однажды Поджо Браччолини посвятил и послал перевод с греческого Альфонсу Арагонскому, и король, «вопреки своему обыкновению, не вознаградил за труд»; Поджо написал Панормите, придворному поэту Альфонса, «жалуясь на его королевское величество»; тот намекнул неаполитанскому королю, который велел послать Поджо 600 дукатов. Конечно, в глазах Альфонса, покровителя гуманистов, перевод Браччолини имел цену в связи с репутацией и подготовленностью переводчика и новой, ренессансной, направленностью литературных интересов. Но это не значит, что мы вправе считать вполне традиционную оплату труда канцлеров, секретарей, переписчиков, педагогов, художников, подарки меценатов или, наконец, церковные пребенды, которые получали каноники Петрарка и Фичино, или Леон Альберти, или Маффео Веджо, вознаграждением за гуманистическую деятельность. В каждом отдельном случае приходится сызнова судить о связи (обычно косвенной) этой деятельности с формальным общественным статусом. Коммуна платила жалование Салютати и Макьявелли как чиновникам, а не как гуманистам, хотя их познания учитывались при выборах должностных лиц. Феррарский герцог или неаполитанский король одаривали своих придворных поэтов, как и всякие средневековые властители (впрочем, Ариосто получал деньги за службу в военной администрации, а не за стихи, которые Ипполито д'Эсте считал «чепухой»).

Рядом с гуманистами, в одной профессиональной шеренге, продолжали находиться интеллектуалы старого склада. Особых, сугубо гуманистических профессий, по сути, не было. Кроме того, если считать группообразующим ядром гуманистической среды только «профессионалов», пришлось бы исключить из числа активных и характерных строителей ренессансной интеллигенции слишком многих – и Пико делла Мирандолу, и Гвиччардини, и Лоренцо Медичи, не говоря уже о тех, кто ничего или почти ничего не писал, будь то Никколо Никколи или Козимо Медичи, не говоря уже о таких государях, как Федериго Монтефельтро и Сиджизмондо Малатеста, или о кардиналах и папах, даже если их звали Пьетро Бембо или Эней Сильвио Пикколомини.

При таком поразительном разнообразии социального состава тех, кто остро переживал свою общность с другими гуманистами, необходимо найти критерий, действительно объединяющий их всех. Ибо перед нами неформальная группа единомышленников: ренессансных интеллигентов отличало содержание, а не официальный род деятельности, не внешние социальные роли, а то, как гуманисты реализовали себя в этих ролях или, что еще важней, помимо них.

Может быть, еще недостаточно оценено историческое значение того факта, что гуманисты были социально-культурной группой, одновременно и реально сплоченной, сознательно выделяющей себя, и неформальной. Это, очевидно, первые в европейской истории интеллигенты «вообще», являющиеся (как и Ренессанс в целом) генетическим началом и вместе с тем антиподом новоевропейской ситуации.

Неформальная общность

Вот они собираются в мастерской переписчика Веспасиано да Бистиччи, увлеченно, как равные, ведут ученую беседу – Бруни, Козимо Медичи, Марсильи, Никколи, Мальпагини… Что общего между ними?

Некоторые из них были членами старых корпораций, но то, что их делало гуманистами и объединяло, не имело отношения к цехам и университетам. Местом их встречи служили загородная вилла, монастырская библиотека, книжная лавка, дворец государя и просто частный дом, где уютно разговаривать, перелистывать рукописи, разглядывать античные медали. В подражание древним они начали называть свои кружки «академиями». Однако не принадлежность к академии делала гуманистами, а гуманисты создавали академию. И чтобы войти в их тесный круг, требовалось лишь одно условие – блеснуть знаниями и способностями на ниве studia humanitatis.

Иными словами, единственный обязательный и постоянный признак, объединявший гуманистов в особую группу, заключался в гуманизме. Это не тавтология. Конституирующим признаком служила исключительно духовная общность, которая отчасти социализовалась и превращалась в общность реально-групповую, но по самой своей слишком широкой и эфемерной природе не могла быть вполне материализована и закреплена. Грань между гуманизмом как умонастроением и как деятельностью условна. Гуманизм – выражение, так сказать, «блуждающей», неопределенно всеобщей социальной функции, ранее неизвестной и не предусмотренной в анатомии общества. Поэтому реализацию этой функции брали на себя люди совершенно разных состояний и статусов, с которыми они отнюдь не порывали. Их роли приобретали двойственность: в одной плоскости они купцы, чиновники, клирики и т. д., а в другой – гуманисты. Гуманисты они не потому, что им положено заниматься гуманизмом, не в силу фиксированного места, отведенного им в социальной структуре, а, напротив, вне такого места, вне заранее данной структуры. Почему же тот, а не другой? Кардинал Бембо, а не кардинал Ипполито д'Эсте? Купец Чириако д'Анкона, а не купец Морелли? Почему Тосканелли, Мальпагини, Брунеллески, а не сотни иных врачей, преподавателей, художников образовывали новую среду? Причастность к ней зависела преимущественно от духовных свойств конкретной личности. Именно индивидуальность, именно перекличка и сцепление личных позиций – исходный момент формирования гуманистической интеллигенции.

Потому-то не всегда ясна граница между гуманистами и негуманистами. Среди корреспондентов Гуарино, или Верджерио, или любого другого известного гуманиста встречаются юристы, врачи, теологи, втянутые в круг гуманистических интересов; все же трудно сказать, гуманисты ли они. Гуманисты – это те книжники, которые усвоили особый и необычный стиль общения, определенный круг занятий и чтения, способ мышления. Сколько таких людей действовали одновременно в Италии в любое десятилетие XV в.? Я не знаю, производились ли подобные подсчеты. Во всяком случае, речь идет о сотнях, а не о тысячах; даже среди немногочисленных образованных людей гуманисты, конечно, составляли явное меньшинство. Между ними и вполне традиционными интеллектуалами, естественно, была переходная и аморфная прослойка, состоявшая из полугуманистов или из тех, кто подладился к новым требованиям поверхностно.

Когда в XVI в. навыки ренессансного воспитания и осведомленности стали среди просвещенных верхов чем-то общепринятым, границу между новыми интеллигентами и, так сказать, просто интеллигентными людьми было бы трудно уже провести по прежнему духовному критерию. Однако тогда же, именно на основе экстенсивного распространения и признания гуманистических занятий и знаний, вошедших в преемственную структуру общественной деятельности, постепенно обозначилась возросшая социальная формализация интеллигенции.

Академии из частных кружков стали превращаться в профессиональные объединения под покровительством власти. К XVI в. групповой облик гуманистов начал застывать. Классическая образованность обернулась модой, а сопричастность к ней – почтенным клеймом, уже не обязательно соответствующим личным достоинствам. Укрепление групповой общности гуманистов означало вместе с тем, что они успели выработать свои шаблоны, воспитать своих педантов и эпигонов, породить свой конформизм. Но, когда и поскольку это обнаружилось, гуманисты (в узком «филологическом» смысле слова) утратили прежнее духовное значение. Уже Леонардо да Винчи подчеркивал, что не желает иметь с ними дела, Макьявелли был от них далек, Аретино смеялся над ними. То же самое случится и с художниками. Начиная с 1563 г. цехи сменяются академиями. Пройдет еще столетие, и новая интеллигенция оформится вполне. Но перестанет быть ренессансной.

«Труды в досуге»

В представлениях гуманистической среды уже со второй половины XIV в. Studia humanitatis стереотипно сопряжены с понятием «досуг» (otium, ozio), тоже заимствованным у Цицерона. Этот заполненный высокими занятиями, сладостный и отрадный досуг всегда противопоставлен службе и вообще всяким деловым обязанностям (negotium, ufficio). «Хотя бы то время, которое оставляют тебе другие заботы и необходимые для жизни дела, с великой пользой присвой и употреби на то, в чем способна раскрыться твоя одаренность. Нет ничего более пригодного и подобающего для приобретения добродетелей и благонравия, чем усердное чтение ученых античных писателей»[53]. Otium очень близок к тому, что современные социологи называют сферой «свободного времени», т. е. не такого времени, когда человек непременно бездельничает, а когда он принадлежит только себе и занят тем, чем ему хочется заниматься, а не тем, чего от него требуют внешние обстоятельства. Исходная антитеза negotium – otium, решающая для понимания социальной природы гуманистической группы, конкретизируется и раскрывается в ряду семантических оппозиций: службы и служения, профессии и призвания, внешнего и внутреннего, обыденного и возвышенного, вынужденного и свободного, постылого и приносящего желанное наслаждение.

Нужно оговориться: otium мог иметь также негативное значение уклонения от человеческих обязанностей, нелюбознательной лености, монашеского безделья, a negotium в этом случае приобретал позитивный смысл. Но элементарное противопоставление труда и безделья перекрывалось более тонкой антитезой двух «досугов», о которой здесь идет речь: ведь подлинный otium не просто «досуг», не «порочный досуг», не «ленивый досуг», а «труды в досуге» (in otio meo negotia). Следует «время досуга проводить не досужно». Высший же negotium – это чуждые суетным трудам занятия словесностью и созерцание истины. Понятия «otium» и «negotium», таким образом, сдвигались и обменивались местами. Когда, скажем, Гуарино писал «litterarum officium», то «officium» здесь означало именно «otium»[54].

Поджо Браччолини – о нем рассказывает все тот же Бистиччи – «сверх секретарских обязанностей и скриптория, никогда не терял времени, предаваясь сочинениям и переводам». Став канцлером, он также совмещал «ufficio» и «ozio». В старости он подал в отставку, «чтобы иметь досуг и лучше высвободиться для занятий». «Он был к этому времени очень богат, прожив долго при римской курии. Он обладал немалой суммой в наличных, землями, многими домами во Флоренции, прекраснейшей мебелью и скарбом и множеством достойных книг и поэтому не нуждался в заработке… Покинув дворец [Синьории], имея досуг, он начал „Историю Флоренции“»[55].

Джанноццо Манетти, член флорентийского правительства (Синьории), дипломат и викарий, сочинил жизнеописания Сократа и Сенеки, опять-таки «несмотря на всю эту занятость», и сумел написать свою книгу «О достоинстве и превосходстве человека», ибо «распределял время так, чтобы не терять его».

Время всегда приходится выкраивать, и гуманистами становятся именно в эти высвобожденные часы досуга. Дзаноби Страда, сын «Джованни Грамматика, который держал во Флоренции общественную школу», в юности помогал вместе с братом отцу, «чтобы заработать и пропитать бедную жизнь» (позже он служил при Неаполитанском дворе и был апостолическим протонотарием). «Но он, с его высоким свободным духом, который по врожденному благородству не мог смириться с вещами низкими и заурядными, все время, которое мог выкроить… сколько бы его ни оставалось, прилежнейшим образом тратил на изучение поэтов и философских наставлений, за которыми следовал в пламенном учении (con ardentissimo studio), отчего стал в юности своей и большим поэтом и достойным сочинителем прозы…» Когда Дзаноби получил должность при курии, «это отличие очень повредило его занятиям, ибо, желая хорошо исправлять свою службу, он не прилежал, да и не мог прилежать, занятиям поэтическим и, став уже человеком богатым, [службу] оставил».

Подобных противопоставлений нет у Ф. Виллани в биографиях врачей или юристов, они возникают только в связи с жизнеописаниями гуманистов, которые Виллани, впрочем, еще не выделяет вполне осознанно. Но именно в рассказах о Боккаччо, Салютати, Дзаноби Страде возникает характерный мотив поисков истинного призвания и независимого ozio в стороне от привычных и практичных профессий. Ранним гуманистам приходилось при этом восставать против родительской воли. Боккаччо «еще не вполне изучил грамматику, когда отец пожелал и заставил его ради прибыли сидеть за счетами и разъезжать», а затем «отдал его изучать каноническое право», но в конце концов уступил «горячему желанию» сына – и «Джованни, почувствовав себя свободным, с величайшим старанием начал исследовать то, что было потребно для поэзии»[56]. Простая эпитафия, которую сочинил сам Боккаччо и которая была высечена над его могилой в Чертальдо, звучала для средневековья необычно: «Его любимым занятием была благодатная поэзия». Этим в качестве жизненного итога обозначен не «negotium», a «otium». Эпитафия указывала, кем был автор «Фьезоланских нимф» на деле, а не по внешнесоциальным признакам; не кем его делали происхождение и готовые обстоятельства, а кем он сам себя сделал.

Свобода распоряжаться собой и своим временем – предварительное условие для того, чтобы стать гуманистом; причина выбора необычного пути неизменно описывается как неудержимый внутренний порыв, как веление личной судьбы. Салютати «по желанию отца перешел (после овладения свободными искусствами. – Л. Б.) к изучению нотариального дела» и лишь позже добился возможности «отдаться поэзии, словно бы призванный к этому более счастливыми звездами», «как если бы он для этого был рожден». Такова же биографическая схема, по которой стали гуманистами Манетти или Леон Альберти: могучее призвание, охватывающее юношу и рано или поздно (у Манетти после 25 лет) побеждающее косную волю семьи, побуждая выламываться из традиционного образа жизни и предопределенного набора социальных занятий. Отец Никколо Никколи был «купцом и богачом», имел четырех сыновей, и все занимались торговлей. «Когда Никколо был ребенком, захотел отец, чтобы он делал то же самое, и не смог он, как желал бы, высвободиться ради словесности». Только после смерти отца, получив хорошее наследство, Никколи сразу бросил торговлю и «отдался латинской словесности»[57].

В одном из писем Верджерио мы находим назидательный рассказ о том, как отец просил его жениться, а он отказывался, не желая стеснять свободы ученых занятий. Доводы отца и возражения сына изложены в виде маленького диспута. Обе речи звучат весьма красноречиво, проникнуты – что далеко не всегда бывало в реальности – взаимным пониманием. Беседа закончилась тем, что «отец предоставил мне свободный выбор»… Как водится, приобщение к studia humanitatis насыщено в социальном плане пафосом свободного определения жизненного пути. «Я знаю, что ничто не обременительно для человека, ежели он сам этого желает».

Автобиографический экскурс выступает у Верджерио иллюстрацией к предшествующему рассуждению о выборе профессии. Это «трудное решение», ибо, выбрав жизненное дело, мы служим ему до последнего вздоха. Нельзя навязывать юношам в этом отношении опыт отцов, необходимо довериться их собственным природным склонностям. И тут же Верджерио характерно показывает, что гуманизм, собственно, не профессия, а призвание, – обличая людей, которые обращаются к словесности ради денег и почестей, а не учености и добродетели. «Мы считаем мудрыми, благими и счастливыми тех, кого таковыми считает толпа, полагаясь не на правильное суждение, а на общее мнение. Так же и в занятиях наших мы ищем не благородного и достойного, а почестей и выгод, взыскуемых честолюбием и алчностью»[58].

«Правильное суждение» противопоставлено «общему мнению», гуманисты – профессионалам, истинно мудрые – толпе, самодостаточные ученые занятия – занятиям словесностью ради внекультурных и корыстных целей. Формулы очень почтенной давности заключают в себе новую подоснову: антитезу otium и negotium как критерий отличения гуманизма и гуманистов. Верджерио выдвигает отвлеченно-идеальные требования, но его риторические стереотипы все же преломляют действительное положение вещей. Конечно, гуманисты не стеснялись обменивать свои знания на деньги и престиж, не переставая от этого быть гуманистами, но их общественное влияние и групповая общность исчезли бы, если бы они не припадали к чисто культурному источнику того и другого, о незамутненности которого печется Верджерио.

Социальный статус ренессансных интеллигентов заключался в отсутствии определенного статуса. Талант и образованность помогали сделать карьеру и утвердиться на любом поприще, даже облачиться в кардинальскую мантию или пройти, как Томмазо Парентучелли, путь от мастерской переписчика до папского престола. Конкретные социальные облики гуманистов разнообразны, потому что их функция универсальна: они не «узкие специалисты», а специалисты по культуре вообще. Они – носители нового благородства (nobilitas), отождествляемого с личной доблестью и знанием. Этим гуманисты отличаются и от средневековых цеховых интеллектуалов, и от интеллигентов индустриального общества. Выбор для них лишен жесткости, ибо носит личный характер, осуществляется вне прежних шаблонов, дает возможность проявить себя в широком наборе социальных ролей и преуспеть в них настолько, насколько позволяют собственная одаренность, энергия и случай. Все они – личности, пусть неодинакового масштаба, все жаждут самовыражения, многим из них изящная латынь заменяет родословную, а остроумие – власть. Цицерон и Платон прокладывают им дорогу к славе.

Их объединяет открытость судьбы.

Так как их социальный статус был лишь малоосязаемым и зыбким следствием статуса гуманистической личности, неудивительно, что каждый из этих людей озабочен самоутверждением. Самые скромные из них все-таки напоминают своего великого родоначальника Петрарку, у которого не было более важного и увлекательного объекта для размышлений, чем его собственное «я». Чему, как не этому «я», были обязаны все они своей почетной интеллигентностью? Увы, благородное духовное честолюбие нередко обращалось в тщеславие. Гуманисты затевали склоки, осыпали друг друга грязными оскорблениями и тем парадоксально доказывали свою групповую общность… Впрочем, они не только соперничали, но и дружили. В какой бы город ни приехал гуманист, он легко разыскивал собратьев по духу. Они дорожили личными контактами, ободряли друг друга, обменивались бесчисленными эпистолами и в конце концов в XVI в., разбросанные по Европе, почувствовали себя гражданами единой «республики ученых».

Так интеллигенция узнала о своем существовании.

Самоутверждение личности: Пико делла Мирандола

С какой горделивой и достойной скромностью, с каким обостренным личным самосознанием (чуждым, однако, того, чтобы противопоставлять себя субстанциональному или видеть в оригинальности истины что-либо, кроме выражения ее вечности), с каким бездонным честолюбием и с какой погруженностью в высшие интересы духа – короче, с каким характерно гуманистическим индивидуализмом отстаивал молодой Пико делла Мирандола в «Речи о достоинстве человека» свою знаменитую идею диспута в Риме! Он предложил провести этот диспут вокруг сочиненных им «900 тезисов», где были сведены идеи многих авторов, а также его собственные идеи касательно всех проблем, волновавших умы тогдашних философов, теологов, астрологов и прочих, кто размышлял о Боге, человеке и природе. Как известно, Пико собирался защищать свои тезисы против всех ученых, которые пожелали бы прибыть в Рим за счет автора.

«Некоторые не одобряют в целом такого рода диспутов и обыкновения публично обсуждать ученые вопросы, настойчиво утверждая, что это дает не столько сопоставление учености, сколько возможность покрасоваться талантом и образованностью». Другие же не одобряют «такого рода занятий» не вообще, а именно в нем, в Пико, «ибо я, в этом возрасте двадцати четырех лет, осмеливаюсь предложить диспут в знаменитейшем городе, на обширнейшем сборище ученейших людей, в апостолическом сенате, относительно возвышенных тайн христианской теологии, высочайших положений философии и покрытых неизвестностью учений».

Но ведь мало того что диспут для ученых – то же, что и гимнастика для тела. Он, Пико, решился на него, ибо, и проиграв, он выиграет. Когда речь идет об истине – нет проигравших. Он искренне и по совести заявляет, что лишен чего-либо великого и исключительного и при всей страсти к учению не претендует на имя ученого и не является им. Но пусть о нем, Пико, судят не по молодым его годам, а по сути тезисов.

Это – при подобающих формулах скромности – иллюстрация к основной мысли «Речи» о возможности для каждого человека возвыситься до существа небесного, если он того пожелает. Идея диспута в контексте трактата «О достоинстве человека» неизбежно означает утверждение космического достоинства автора, и все хвалы Человеку, делающему свободный выбор и воспаряющему к Богу, с полной естественностью и уверенностью подразумеваются в замечаниях сугубо личного порядка. «Отваживаясь на такое великое предприятие, я должен или провалиться или восторжествовать, и если я восторжествую, то не вижу, почему победить на 10 тезисах похвально, а на 900 может быть поставлено в вину».

И далее следует цитата из Проперция: «…se deficiant vires, audacia certe / Laus erit: in magnis et voluisse sat est» («Если сил и не хватает, то, конечно, смелость похвальна: в великих делах достаточно уже желания»). Этот стих был вполне в духе эпохи. Гуманисты могли бы избрать его девизом. «В нашем веке многие… не только что по девятистам вопросам, но даже по всем вопросам, какие ни на есть, привыкли предлагать диспуты, не без чести для себя»[59].

«Общность по занятиям словесностью»

Итак, гуманисты – это неформальная малая группа, которая вырабатывала не просто идеи и т. п., а нового субъекта культуры. Гуманистическую группу можно выделить по характеру otium, не случайно имевшего решающее значение для ее конституирования, по кругу интересов и занятий в «свободное время», по стилю жизни и общения, по способу мышления и культурного самосознания, ибо для такой группы самосознание и самоопределение выступают, естественно, важнейшим и вполне «объективным» отличительным признаком. Необычность групповой общности, столь отличной от всех существовавших ранее корпоративных связей и лишь очень немногими и частными приметами перекликавшейся с веселыми флорентийскими компаниями («brigate») еще дантовских времен, была, конечно, вполне оценена и прочувствована гуманистами.

Понятно, что общность такого рода, образовавшаяся вокруг некоторого идеализированного социально-культурного представления, вокруг сознательной духовной ориентации, была бы просто невозможна без группового самосознания, без раздумий гуманистов над тем, что же их объединяет.

Бистиччи рассказывает об одном из самых ранних гуманистических кружков Кватроченто, собиравшемся у Франко Саккетти – младшего. Саккетти «никогда не делал никакого дела: он занимался только словесностью». Дважды в году он приглашал к себе в загородный дом на два-три дня компанию из 10–12 «образованных и благородных людей». «Все они были из самых влиятельных в городе, образованных и опытных». Здесь можно было увидеть Пандольфи, Пьеро и Доменико Пандольфини, Аламанно Ринуччини и «ученнейшего грека Джованни Аргиропуло в сопровождении учеников», который был душой кружка. У Саккетти не развлекались играми, «как во многих виллах». «Прогулки, которым они предавались, были заполнены рассуждениями о словесности, об управлении общественными делами и о [других] достойных вещах».

«Родились между названными [мужами] узы любви столь великой, что можно сказать – были они многими душами в одном теле. Таковы плоды истинной дружбы. Был столь силен дружеский союз стольких достойных людей, что редкий день они не собирались вместе из-за сходства их нравов [совпадения их образа жизни]»[60]. «La similitudine di lore costumi» – удачная формула. В переписке Гуарино встречаются формулы не менее развернутые и точные (впрочем, тоже стереотипные для Кватроченто). Общность, к которой он принадлежит, – это «ученые люди и все сословие литераторов» (или: «занимающихся словесностью», «litteratorum ordo»). Гуманисты определялись через гуманизм. И действительно, сначала появились термины «studia humanitatis», «humanitas», а позже – «humanista»[61]. Другого критерия не знали, этот же существовал как идеальная норма поверх социальных различий. Конечно, под покровом стилизованных отношений такие различия не могли не давать о себе знать, но весь тон гуманистической среды оттеснял их в сторону, давал людям сойтись, невзирая на разницу в общественном положении; здесь первенствовали более интеллектуально блестящие, а не более богатые и могущественные. Не забудем, что в школе Гуарино, как и у Витторино да Фельтре, учились на равных лица самого скромного положения и отпрыски княжеских родов, что вообще сближению гуманистов разного происхождения способствовала унаследованная от века коммун и чуждая сословной дистанцированности «демократическая», как мы теперь сказали бы, общественно-бытовая атмосфера. Простота и достоинство в отношениях самых рядовых ремесленников с самыми именитыми людьми города хорошо видны, например, в новеллистике и особенно характерны для Флоренции.

«Сословие литераторов» – это «те, кто возделывает ученость, бодрствует при добродетелях, взыскует славы и научает своих дальних, современников и потомков». В 1427 г. гуманист Гаспарино Пергамено рекомендовал Гуарино ученика, некоего Франческо Мариано, который направлялся в Верону и был «готов перенести стойко все неудобства ради возможности присовокупить к латинскому языку еще и знание греческого». Корреспондент Гуарино ссылался в подкрепление просьбы на «такую тесную близость вследствие сообщества по этой нашей словесности (societas litterarum)»[62].

…Когда на Флоренцию двигались нанятые Альфонсом Арагонским войска под командованием тирана Римини, неистового и просвещенного Сиджизмондо Малатесты, Синьория выслала к нему навстречу для переговоров Джанноццо Манетти. Гуманист и кондотьер беседовали о новых рукописях, попавших в библиотеку Козимо, и о других ученых материях. Придя в восторг от беседы, Малатеста раздумал воевать с Медичи и повернул войска. Правда, разгневанный неаполитанский король объяснял предательство Малатесты тем, что ему не было целиком выплачено условленное вознаграждение… Но, если даже это так, мы вправе поверить, что беседа с Манетти могла для такого поразительного человека, каким был Сиджизмондо, послужить дополнительной, тоже реальной причиной внезапного изменения настроения[63]. «Societas litterarum» воспринималось теми, кто был с ним хотя бы отчасти связан, вполне серьезно.

Пять условий Лоренцо Валлы

Лоренцо Валла, перечисляя пять важнейших условий, потребных для ученых занятий, жаловался, что он был лишен их всех. Первые два условия состоят в «общении с образованными людьми» («litteratorum consuetude» – в весьма вольном современном переводе это можно было бы назвать «научной средой»), а также в «изобилии книг». Далее следуют «удобное место» и «свободное время» (temporis otium). И наконец, «душевный покой» – «animi vacuitas», особая «пустота, незаполненность, высвобожденность души», делающая ее готовой к наполнению ученостью и мудростью.

«Если отсутствует хотя бы одно из этих условий, это приносит множество неудобств; что же следует подумать, если отсутствуют они все? Однако я непрестанно сопротивлялся и в конце концов, насколько возможно, противостоял обстоятельствам; плавая и бродя по свету, борясь – я все же часто обращался к занятиям… Пусть и не было должных условий; этот урон, я полагаю, возмещался сведениями о многих вещах, которые мне довелось увидеть или испытать»[64].

Далее следует цитата из «Одиссеи» о странствиях, обогативших ум Улисса.

Сквозь насыщенную классическими реминисценциями и готовыми формулами, но непринужденную и гибкую латынь проступают совершенно четкие контуры того, что было реально потребно для духовных усилий и формирования ренессансного интеллигента. Ну конечно, otium, спокойное место, богатая библиотека и отрешенная от суеты сосредоточенность, расположенность к медитации. Однако перечень начинается с потребности в общении с себе подобными. Завершается же он тем антиусловием, которое, противореча всем предыдущим, оказывается, в сущности, не менее необходимым, чем они. Это – погруженность гуманиста в большой мир за окном его кабинета. В этом мире судьба гуманиста не закреплена. Условия умственной работы и превратности биографии выступают в видимом противоречии. Но бодрая жалоба Валлы подтверждает, что противоречие было благодетельным для культуры, умевшей совместить книжность и жизненность. Переход от внутригрупповой общности – litteratorum consuetudo – к социальному макрокосму (и обратно) бывал небезоблачен, но органичен и естествен для нескольких поколений гуманистов, от Петрарки до Фичино и Кастильоне, не только для граждански и республикански настроенных ранних кватрочентистов, но и для утонченно-созерцательных неоплатоников.

Социальный престиж гуманистической образованности

Гуманист Никколо Никколи, встретив однажды Пьеро деи Пацци, сына благородного мессера Андреа деи Пацци, сказал ему: «Постыдно, что ты, будучи сыном своего отца и пригожим с виду, не занимаешься изучением латинской словесности, которая была бы тебе великим украшением; если ты ее не изучишь, тебя совсем не будут уважать; когда пройдет цвет твоей молодости, ты окажешься лишенным всякой доблести». Пьеро деи Пацци тут же решил последовать доброму совету и пригласил к себе домашним учителем – за сто флоринов в год – блестящего Понтано. Ему удалось преуспеть в занятиях. И «посредством словесности он завел дружбу с первыми гражданами города»[65].

Этот высочайший социальный престиж гуманистических познаний и талантов, этот культ культуры – характерная черта Возрождения. Данте терпел унижения, Петрарку уже короновали, и флорентийские приоры обратились к нему через Боккаччо с письмом, где говорилось об «отеческой нежности» к нему соотечественников и о том, что ему будет немедленно возвращено имущество, конфискованное некогда у его отца, лишь бы Петрарка соблаговолил вернуться на родину, избрав любую книгу для публичного комментирования: «Твоя родина заклинает тебя всем самым святым, всеми правами, которые она на тебя имеет, чтобы ты посвятил ей свое время…». Ибо приоры решили возвысить Флоренцию, поощряя расцвет словесности и искусства, «убежденные, что тем самым отдадут ей, подобно Риму, нашей матери, своего рода власть над остальной Италией»[66].

Вскоре Салютати и другие канцлеры возведут хороший латинский стиль на уровень политики, и в первые десятилетия XV в. восторг перед studia humanitatis станет привычной чертой общественного быта, ранее всего, конечно, во Флоренции и при многих дворах от Неаполя до Римини, Урбино и Милана.

Многие приезжали во Флоренцию, утверждает Бистиччи, только для того, чтобы повидать Леонардо Бруни и заказать переписку его рукописей. Посланец Альфонса Арагонского, некий испанский дворянин, явился к Бруни с предложением на любых условиях переехать к королевскому двору. Прибыв к знаменитому гуманисту, этот дворянин «бросился на колени, и было трудно заставить его подняться»[67].

На ренессансной почве рождались независимый авторитет светской культуры, та сила писателя и ученого в глазах общественного мнения, которая впоследствии побудит Екатерину и Фридриха переписываться с Вольтером, Наполеона искать свидания с Лапласом и Гёте.

Уже в раннем Кватроченто Филельфо, а в XVI в. Аретино сумели превратить эту только что возникшую и невесомую вещь в товар, шантажируя и торгуя в розницу панегириками и эпиграммами. Замечательно, что их действительно побаивались и ублажали. Аретино, укрывшись в Венеции, «с помощью бумаги и бутылки чернил» заставил всю читающую Италию смотреть себе в рот и повторять строку из «Неистового Орландо»: «Вот бич князей, божественный Пьетро Аретино». Услуги его были столь дороги, что, например, Козимо I Медичи вынужден был очень вежливо и осторожно отклонить их, ссылаясь на то, что тосканская казна слишком опустошена, чтобы взять Аретино на содержание. Не совсем твердые представления о порядочности Аретино возместил артистизмом, это Петрарка, отбросивший терзания и забывший об Августине. Спустя четыре века фигура Аретино очаровывает, но не внушает уважения. Однако современники его уважали. Ибо гуманисты настолько приучили их ценить интеллектуальный и художественный блеск, что соединение культуры с нравственной высотой уже не воспринималось идущим к закату Возрождением как обязательное внутреннее условие.

Не менее, чем о преклонении испанца перед Бруни, красноречив другой рассказ старого переписчика о шумном успехе во Флоренции лекций Филельфо по греческой словесности и философии (в Studio), a также его чтений о Данте в церкви Санта-Либерата по праздничным дням, «чтобы удовлетворить аппетит к словесности». Но еще лучше о своем неслыханном триумфе поведал в одном из писем сам гуманист. «Флоренция меня радует многим. Ведь это город, в котором нет недостатка ни в чем: ни в великолепии и привлекательности домов, ни в достоинстве и блеске граждан. Прибавь к этому то, что весь город расположен ко мне. Все меня уважают и почитают. Все возносят до небес высочайшие похвалы. Мое имя на устах у всех. Когда я иду по городу, не только первые граждане, но и благороднейшие женщины в знак уважения уступают мне дорогу и так превозносят, что мне неловко за такой культ. Слушателей ежедневно бывает человек по сорок и даже больше»[68].

Несколько ранее не менее громким успехом пользовался монах-гуманист Луиджи Марсильи. «Его келья бывала полна достойнейшими молодыми людьми, которые подражали его жизни и нравам». «Его посещали лучшие и достойнейшие мужи этого города, которые стекались к нему как к некоему божественному оракулу»[69].

Нет смысла далее множить подобные факты, они хорошо известны. Гуманисты стали наставниками нескольких поколений образованных людей Италии. Купец Морелли, переписчик Бистиччи, граф Кастильоне, чьи сочинения были созданы на протяжении столетия, люди совершенно разного круга и ни в чем не сходных биографий, одинаково убеждены, что «словесность» необходима всем. Новый статус и новое содержание культуры, скрывавшиеся за понятием «lettere», превратились в мощный идеологический импульс, проникавший в любую грамотную среду, менявшийся, разумеется, с различными оттенками в зависимости от каждой социальной ситуации, но все же и сам накладывавший объединяющий колорит. Гуманисты создали публику по своему образу и подобию. Кастильоне пояснял, что совершенный придворный не обязательно должен быть хорошим писателем, но, упражняясь в словесности сам, он учится понимать литературу. Lettere не вредят воинскому делу дворянина, ибо подвиги свершаются прежде всего ради славы, а славу и ее бессмертие, которое в большей мере жизнь, чем сама бренная жизнь, дают именно lettere, вдохновляющие на уподобление героям античности.

С презрением Кастильоне отзывался о французских дворянах, которые «знают только благородство ратное, а все остальное вовсе не почитают, поэтому не только не ценят словесности, но даже гнушаются ею и всех ученых почитают людьми подлого звания, так что им кажется большим оскорблением, если кого-либо называют „клириком“». Кастильоне предсказывает расцвет словесности и во Франции, возлагая надежды на герцога Ангулемского, будущего Франциска I. Но пока для Кастильоне Франция – варварская страна. Не только потому, что в ней по-прежнему царит сословно-рыцарский идеал доблести, но и потому, что светская культура нового типа там пока неизвестна. Несмотря на свой «благородный университет», т. е. Сорбонну, французы «чужды» гуманизма; понятия «образованный человек» и «клирик» еще являются для них синонимами.

Между тем для Кастильоне гуманистические социально-этические представления – главный критерий оценки придворного, который должен быть прежде всего человеком добродетельным, образованным, тонким и универсально развитым, совершенным человеком вообще, а уже потом и благодаря этому совершенным придворным. Таковы последствия полуторасталетнего воздействия гуманистов на общественную психологию. Даже сквозь куртуазно-изысканные вариации легко просвечивает общий ренессансный субстрат, который обеспечил гуманистам широкую общественную поддержку.

«Помимо добродетели, истинное и главное украшение души каждого человека составляет, я думаю, словесность»[70].

Что требовалось для успеха

Какие, так сказать, «профессиональные» достоинства гуманиста особенно ценились окружающими и более всего способствовали его успеху и известности?

Веспасиано Бистиччи счел нужным вставить в жизнеописания гуманистов рассказ о некоем Лауро Квирино, который запомнился ему только тем, что, «будучи молодым и горячим в занятиях», сочинил «инвективу против того места [выполненного Леонардо Бруни перевода на латинский с языка оригинала „Никомаховой этики“ Аристотеля], где сказано summum bonum (высшее благо. – Л. Б.), утверждая, что это [переведено] нехорошо и что надобно сказать bonum per se (самодостаточное благо. – Л. Б.)». Бруни ответил колкой эпистолой, сообщив ее некоему кардиналу, у которого в то время он гостил. Лауро Квирино был, поясняет Бистиччи, знающим, но не красноречивым человеком и не обладал, как мессер Леонардо, «силой слога» (la forza nello scrivere). Разумеется, он проиграл в этом столкновении. Ответ Бруни вызвал сочувственный смех кардинала: «Этакий мальчишка осмелился писать против мессера Леонардо, человека великого авторитета и репутации»[71].

Случай любопытен особенно тем, что два гуманиста поссорились буквально из-за одного слова, а Квирино даже благодаря этой ничтожной филологической контроверзе вошел в историю. Спор о слове, впрочем, не мог быть ничтожным в глазах самих гуманистов; у меня еще будет повод рассказать, как Полициано разорвал дружеские отношения с Бартоломео делла Скалой из-за вопроса о том, в мужском или женском роде следует писать существительное «culex»… Филология была основным инструментом и фундаментом гуманизма. Безупречное знание «обоих языков», и особенно искусное владение классической латынью, составляло условие репутации гуманистов; иные из них, менее одаренные и оригинальные, только на этом свою репутацию и строили. При этих обстоятельствах выступление Квирино было для него прекрасным способом обратить на себя внимание, бросив маститому ученому вызов, который не мог быть оставлен без ответа. «Сила слога» не только служила аргументом ad hominem, но и была высоко почитавшимся доказательством правоты Бруни по существу; ведь дело заключалось не в одном толковании аристотелевского термина, но и в демонстрации поставленного оппонентом под сомнение свободного владения античной языковой стихией и эрудицией.

С. С. Аверинцев отмечает сходную ситуацию в позднеантичной риторской и писательской среде в связи с фигурой Лукиана из Самосаты. «Такие люди, как Лукиан, были обязаны своему литераторству решительно всем: и духовными и материальными основами своего существования, своим человеческим лицом и общественным статусом. Понятно поэтому, что, когда Лукиану приходилось сталкиваться с неблагоприятными отзывами касательно чистоты своего стиля, писатель приходил в такое неистовство, в какое его едва ли привела бы самая страшная клевета относительно чистоты его нравов… он привлекает неимоверный аппарат учености, чтобы реабилитировать свое словоупотребление, больнее задеть его просто невозможно. По-видимому, созревание „литераторского“ социального самочувствия всегда сопровождается подобными эксцессами: достаточно вспомнить нравы итальянских гуманистов XV столетия…»

Исследование С. С. Аверинцева показывает, что гуманисты генетически зависели, конечно, от греческого «творческого принципа», и в этом смысле всюду, где я перевожу «litterae» как «словесность», нужно было бы сказать «литература». Вместе с тем, не решаясь что-либо уверенно утверждать относительно античности, я склонен все же думать, что интеллигенции, хотя бы в ренессансном виде, античность не знала. С. С. Аверинцев справедливо подчеркивает, что «задачу синтеза „Афин“ и „Иерусалима“, поставленную в эллинистическую эпоху, решать должна была европейская культура, и притом всем своим существованием». Ее решали и гуманисты вслед за патриотической и средневековой традицией и вопреки ей. Поэтому их «litterae» не были только «литературой», сами же они (особенно неоплатоники, но и ранние гуманисты) – не были профессиональными литераторами. Они совместили на свой лад (а иначе и не могло произойти после почти полутора тысячелетий непрерывного синтеза) «Афины» с «Иерусалимом». Их «litterae» – это также и «словесность». Антитеза жизни и бытия, существования и сущности, сакрального и художественного, мудреца и литератора, «мышления-в-мире» и «мышления-о-мире», антитеза, столь пластично изображенная С. С. Аверинцевым на эллинский лад в виде «характеров» и «масок» двух культур, была гуманистами снята. Собственно, именно десакрализация «словесности», внесение ее духа в светскую сферу «литературы», культуры; вместе с тем принципиальная открытость «литературы» в космос и социум, неслыханное смешение двух противоположных подходов к слову; внутреннее отождествление жизни и культуры, но благодаря их дистанцированию; понимание их как процесса окультуривания жизни и экзистенциального наполнения культуры, реализации сущности в существовании – именно это дало «гуманизм итальянского типа, в предельном напряжении сил создавший доселе небывалые нормы культуры»[72].

Итак, прежде всего, конечно, требовались превосходное знание языка, а заодно и четкий почерк. Папа Иннокентий, чтобы выбрать одного из двух претендентов на должность своего секретаря, «велел написать обоим одно и то же письмо»; «письмо, выполненное мессером Леонардо, было лучше, и поэтому место секретаря получил он»[73].

Во-вторых, требовалась неимоверная память. «Моя беседа с ним тянулась долгими часами, и, однако, я всегда уходил от него неохотно. Ибо дух мой не мог вполне насытиться общением с этим мужем. Какова в нем, о бессмертные боги, сила речи! Какое богатство! Какая память о стольких вещах! Ибо он удерживал в голове не только то, что относится к религии, но и то, что мы называем языческим. Всегда Цицерон, Вергилий, Сенека и другие древние были у него на устах: и не только их мнения и сентенции, но даже сами слова он часто произносил так, что они казались принадлежащими ему самому, а не заимствованными»[74].

Этот отзыв Бруни о Луиджи Марсильи, вложенный им в уста Салютати, как нельзя лучше показывает, что, хотя память в известном смысле совпадала с культурой именно в средние века (как и во всяком обществе, ориентированном на авторитет традиционного прошлого, заветной мудрости, священного писания, на готовые образцы и формулы) и хотя ренессансное мышление, поскольку оно утверждало себя на античных текстах и примерах и видело идеал позади себя, сохраняло тем самым отчасти средневековые свойства, все же в характере и функциях культурной памяти происходило существенное изменение. Оно состояло прежде всего, разумеется, в секуляризации памяти, устремленной к «языческой» мудрости и красноречию. Но, следовательно, память приобщала не к надвременной истине, а к истине, развернутой в истории. В отзыве Бруни видно, что наибольшее восхищение вызывало такое знание древних, при котором исчезает ощущение цитирования. Память не приковывает к тексту, а освобождает. Если собственные мысли нуждаются в опоре на чужие, зато чужое становится своим, заимствование сливается с творчеством; помнить – здесь означает не только знать, но и уметь жить в античности, отождествлять себя с нею и свободно распоряжаться античной культурой. Больше всего тогда ценили именно способность претворять классическую эрудицию в непосредственное действие и жизненные формы. В этом смысле Ренессанс предстает как проникнутая возвышенной серьезностью игра в античность.

Неудивительно, что ничто, пожалуй, не могло принести раннему гуманисту такого внешнего успеха, как искусство устной латинской речи. Если верить Бистиччи, сын врача Томмазо Парентучелли стал папой под именем Николая V потому, что искусней других кардиналов произнес поминальное слово на похоронах своего предшественника Евгения IV. Античное обыкновение сочинять речи – погребальные, свадебные и иные – было восстановлено. Торжественная публичная речь вошла в дипломатический обиход. Даже папа теперь давал аудиенции не «in segreto», a «in publico». Бистиччи восторженно уверяет, будто выступление Джанноццо Манетти (в качестве флорентийского посла) на коронации Николая V слушали 150 тыс. человек. «Во всей римской курии только и говорили, что об этой речи», и венецианская делегация срочно снеслась с родным городом, дабы в ее состав был включен человек, способный не уступить Манетти в латинском красноречии. Когда тот же знаменитый Манетти прибыл послом в Венецию, он говорил, обращаясь к дожу Франческо Фоскати, более часа и «никто не шелохнулся», а при выходе из Палаццо дожей толковали: «Если бы наша Синьория имела такого человека, стоило бы отдать за это одну из наших главных земель».

Еще один рассказ Бистиччи о Манетти особенно жив и выразителен. При встрече во Флоренции императора Сигизмунда Козимо Медичи пожелал, чтобы от имени Синьории гостя приветствовал не Манетти, входивший тогда в ее состав, а Карло д'Ареццо, состоявший при ней канцлером. Но получилось так, что в речи выступавшего затем от имени императора Энея Сильвио Пикколомини, который только что стал кардиналом, содержались некоторые предложения, требовавшие немедленного ответа. Карло наотрез отказался, заявив приорам, что не может произнести новую речь без подготовки. Приорам ничего не оставалось, как просить мессера Джанноццо избавить их от стыда; тем временем император со свитой и все собравшиеся ждали продолжения церемонии… Пауза затянулась, ибо Манетти согласился не сразу, получив удачную возможность насладиться своей незаменимостью. Но когда он наконец произнес импровизацию, «все те, кто знал латинский и разбирался в этом, решили, что мессер Джанноццо выступил без подготовки много лучше, чем мессер Карло подготовившись»[75].

Вот он – наглядный общественный триумф гуманиста! Притом Манетти, бесспорно, сильно уступал в оригинальности и таланте таким людям, как Бруни или Браччолини; он предлагал современникам по преимуществу расхожие результаты studia humanitatis. Тем не менее слава Манетти тогда не уступала ничьей. По критериям первой половины Кватроченто, она была вполне заслуженной. В блестящей латинской импровизации сошлось все, чем дорожила эпоха: не только классическая образованность, стилистические и ораторские достоинства, но и нечто большее – перенесение studia humanitatis в социальную практику, в общение, свободное овладение миром античной культуры, умение окропить ее не только мертвой, но и живой водой. Это стремление как бы превратиться в римлян и создать иллюзию возрождения античного жизненного уклада – принадлежность не только первоначального этапа гуманизма. Но тогда только что возникшее умонастроение проявляло себя особенно простодушно и вместе с тем изощренно, играя новыми возможностями и увлекая этим все более широкую аудиторию.

Возможно, не совсем неуместно сопоставление с музыкальными виртуозами XVIII в., которые бывали в особой чести у публики благодаря импровизации, при которой музыка представала как нечто неготовое и слившееся с даром исполнителя. Ораторы-гуманисты также демонстрировали классическую латинскую элоквенцию не как результат, а как процесс. В их распоряжении не было лучшего средства вовлечь сразу множество людей в новое жизнеощущение, стиравшее границу между мифом и реальностью и переносившее идеализированные образы в повседневность, чем публичная импровизация в античном стиле.

Впрочем, таким средством мы вправе в еще большей мере считать искусство.

Художники

Возникновение ренессансной художественной интеллигенции – особая тема[76]. Было бы интересно, однако, бросить на нее хотя бы самый беглый взгляд в связи с общей проблемой. Вкратце ситуация может быть обрисована так: на протяжении XV – начала XVI в. многие итальянские художники ослабляют свою зависимость от цеха, попадают в сферу внимания гуманистов. Они более или менее втягиваются, правда с опозданием, в просвещенную ренессансную среду, усваивают ее стиль жизни и поведения, хотя неизбежно сохраняют некоторые профессионально-групповые особенности.

Филиппо Виллани, впервые включив в жизнеописания выдающихся людей сведения «о Джотто и других флорентийских художниках», испытывает потребность оговорить свое право на это: «Мне должно быть позволено, по примеру античных писателей…» и пр. На рубеже XIV–XV вв. это было еще необычным и требовало оправдания. К художникам привыкли относиться примерно так же, как к плотникам, каменщикам, мастерам стекольного и бумажного дела, торговцам красками и другим их товарищам по цеху.

Даже спустя сто лет социальный статус живописца и особенно скульптора в глазах массы стоял еще невысоко; изменения в умах широко начались только во второй половине Кватроченто. Все же, когда Граначчи, первый учитель Микеланджело, пытался втолковать отцу своего питомца разницу между скульптором и каменотесом, старик отказывался его понять.

Данте писал, что некогда во Флоренции кровь была чиста «nell'ultimo artista», т. е. «в последнем ремесленнике». Средневековые художники были всего лишь такими «артистами». Чтобы понять, как это слово могло получить новое и гордое значение, нужно заглянуть во Флоренцию Козимо и Лоренцо Медичи или в Рим Юлия II и Льва X.

Сотни живописцев и архитекторов продолжали угождать консервативным, тяготевшим к Треченто вкусам цехов и братств, оставаясь частью рядовой пополанской среды и сохраняя, по-видимому, примерно тот же статус, что и в XIII в., в пору Чимабуэ. Однако рядом выделялись мастерские, терявшие корпоративно-патриархальный облик. Сюда охотно заходили интеллектуалы и вельможи. Здесь не только работали, но и вели, по выражению Вазари, «прекраснейшие речи и важные диспуты» (хронист назвал поэтому мастерскую Боттичелли «академией бездельников»). Художники усваивали литературные и теоретические интересы и наравне с гуманистами и поэтами начинали осознавать себя носителями широкой духовности. Даже весьма традиционно мысливший Ченнино Ченнини все-таки уже требовал (около 1437 г.) от художника, помимо умеренного и воздержанного образа жизни, изучения «теологии, философии и других наук». Для Леона Альберти бесспорно, что художник должен быть человеком, сведущим в словесности («huomo buono et docto in buone lettere»). С Альберти дружили Брунеллески и Донателло, Поллайоло общался с Фичино, молодой Микеланджело – с Полициано. Философия, искусство и наука воспринимались отныне как грани целого. Универсализм Леонардо да Винчи не удивлял современников, удивляла лишь гениальность результатов. Художник должен был, чтобы равноправно войти в гуманистическую элиту, стремиться к идеалу «uomo universale».

Никогда в европейской истории не было подобного понимания универсально-духовных функций и высокого социального места художника. (Конечно, не всякого художника, а лишь такого, который соответствовал бы новым представлениям.) Донателло был сыном чесальщика шерсти, хоронил же его «почти весь народ этого города». На надгробном бюсте Брунеллески по распоряжению коммуны была сделана торжественная надпись, в которой отмечалось мастерство «архитектора Филиппо» в «искусстве Дедала», поминался «удивительный купол знаменитейшего храма» в свидетельство «его божественного разумения» и восхвалялись «драгоценные дары его духа и исключительные добродетели»[77].

В средние века (да и в античности) с обликом художника были традиционно связаны представления об острословии, озорных и непристойных выходках, уме пополам с придурью – нечто шутовское и карнавальное, излюбленные сюжеты для новелл. Как далеко отсюда до Вазари! В ренессансной среде характер этих общих мест резко меняется и сублимируется. «Странность» как неотъемлемое свойство художника по-новому связывается с сатурнинскими мотивами на неоплатонической основе; теперь это дюреровская «Меланхолия I», ставящая художника рядом с философом в качестве «священнослужителя муз» – «sacerdos musarum». Весь семантический набор гуманистических и неоплатонических стереотипов, обрисовывающих философа, распространяется, с необходимыми вариациями, во второй половине XV в. также и на художника: аркадийская тишина, медитативная сосредоточенность и порождаемая ею «творческая лень», одиночество, сатурнинская «гениальность», демонизм, амбивалентная меланхолия (чувственность и созерцательность) – короче говоря, обусловленность известной космической силой, астральным воздействием и природным предрасположением, типом темперамента и т. п. Рассказы о забавных выходках художников приобретают новый смысл: в средние века они свидетельствовали о маргинальности социального персонажа, способного на карнавально-шутовской лад выключаться из готовой системы отношений и принятой в ней серьезности; теперь экстравагантность живописцев и скульпторов, напротив, есть признак их включения в ренессансную элиту и приобщения к ее ценностным формулам. Как сказал, по свидетельству Вазари, Козимо Медичи, защищая своеволие Филиппо Липпи: «Редкие таланты – это небесные существа, а не ослы с поклажей». Замечательно, что художнику отныне предписывалось – как и гуманисту! – одержимость учением, безразличие к внешнему, духовное самоконструирование.

Реализация этих гуманистических представлений в социальной практике оказалась, однако, довольно трудным делом; статус художников менялся куда медленней, чем у интеллектуалов. Положение живописцев, скульпторов, архитекторов, которые, в отличие от гуманистов, были скованы цеховыми порядками (первым взбунтовался против них Брунеллески в 1434 г.), не имели опоры в виде наследственного состояния, постоянно оплачиваемых должностей или церковных пребенд, целиком зависели от заказов, страдало неустойчивостью.

Впрочем, «нужды художников, понимаемой в том смысле, что художник не может никого заинтересовать своим творчеством и потому лишен заработка, тогда не существовало»[78]. У. Прокаччи доказал это в отношении флорентийских художников первой половины Кватроченто: все они были цеховыми мастерами, более или менее зажиточными и, во всяком случае, не нуждавшимися в необходимом, социальная среда ренессансного города предъявляла возрастающий спрос на их изделия. Во второй половине XV в. положение если и изменилось, то не к худшему. (Боттичелли в старости впал в нищету, как объясняет Вазари, оттого что бросил живопись и не имел иных источников дохода.)

Только с начала XVI в. у «художников исчезает уверенность в заработке», но пока не обозначился кризис Возрождения, пока «не начинается период странствований художников», пока не приходит следующая за Возрождением эпоха «отчаявшихся и отчаянных, надломленных и неистовых», эпоха Бенвенуто Челлини, Россо и Торриджано[79], неустойчивость положения художника касалась не столько материального достатка, сколько нередкого столкновения творческих устремлений, возросших социальных претензий и профессиональной гордости с вкусами и капризами заказчиков, особенно если речь шла о создании монументальных произведений, требовавших дорогого материала и многих лет работы. Конфликтные ситуации, следовательно, были часто связаны как раз с растущей самооценкой и повышением роли художника в обществе.

Эти люди, как позже Бенвенуто Челлини, могли положиться только на себя. Своим новым – ренессансным – местом под солнцем они обязаны не происхождению, не традиции, не социальной и профессионально-цеховой принадлежности, а лишь таланту, силе характера и счастливому случаю. Опять-таки: не группа их создает, а они создают вместе с гуманистами группу по мере того, как их личные судьбы сливаются в коллективную судьбу.

Репутация мастера определялась творческой индивидуальностью, способностью измыслить нечто созвучное изменившимся вкусам. Не каждый художник того времени был ренессансным художником, и не каждый мог привести в восхищение заказчиков нового типа; выдвинуться помогала только индивидуальная эстетическая ориентация[80].

Некоторых, как Синьорелли и Леонардо, отличала изысканность одежд и повадка важных синьоров, Рафаэль и Тициан жили в палаццо и показывались в окружении свиты, Микеланджело пренебрегал этикетом и держался бирюком; все они, однако, обостренно дорожили своим достоинством. В 1548 г. Франческо де Ольянда придется уже опровергать мнение, будто знаменитые художники и скульпторы «нетерпимы и недоступны в обращении, в то время как на самом деле у них простая человеческая природа». Как должна была измениться социально-психологическая атмосфера со времени Джотто и даже Мазаччо, если потребовались разъяснения, что художники не высокомерны, а просто «не хотят быть отвлеченными пустой болтовней досужих людей от тех высоких мыслей, которые их непрерывно занимают, и не хотят быть втянутыми в мелочные будничные интересы». Микеланджело разговаривал с папой, не снимая войлочной шляпы, и Ольянда приписывает ему жалобу, звучащую вполне правдоподобно: «Папа мне иногда докучает и меня сердит…»[81]

В недолгие годы Высокого Возрождения нескольким художникам удалось достичь громадного социального престижа и богатства, дав тем самым совершенно новую меру положения живописца в обществе. «Великие и благоденствующие художники бывали и до Ренессанса. Но уровень, на котором Рафаэль и Тициан сочетали гений с общественным признанием, успех с художественной целостностью, богатство, славу и популярность с непоколебимой преданностью своему искусству, был беспрецедентным и оставался уникальным», пока, в эпоху барокко, его не повторили Бернини и Рубенс[82].

Конечно, мы не должны забывать жалоб Мантеньи (в переписке с Изабеллой д'Эсте) или того, что Боттичелли умер в нищете. Открытость судьбы не исключала ее трагизма, но исключала трагизм рутины и монотонности.

Жизнь ренессансных интеллигентов не часто бывала идилличной, особенно начиная с переломных 90-х годов Кватроченто. Но они жили, а не прозябали.

Социальные установки

Ренессансный тип мышления, как известно, отнюдь не характеризовал синхронную ему итальянскую культуру в целом и не выступал как нечто тождественное ей. Этот тип мышления, в отличие от средневековой религиозности, не имел общеобязательной силы. Короче говоря, ренессансная культура была более или менее элитарна и не могла быть иной ввиду, по крайней мере, двух простых причин: новизны и учености. Но элитарна бывала в этом смысле любая высокая культура, воспринимаемая и утилизируемая относительно массовым кругом потребителей в адаптированном и частичном виде. Для оценки культуры существенна, очевидно, не эта вполне естественная в известных условиях элитарность, а нечто иное: насколько открыта культурная элита, насколько широка ее внешняя социальная основа, каковы ее взаимоотношения с массой[83]. Было бы странно думать, что гуманисты и художественные новаторы XV в. зеркально отражали в своих трактатах, поэмах и картинах то, что было на уме и на сердце какого-нибудь ремесленника или купца, или что даже монументальное искусство Возрождения, архитектура, фрески и скульптура, рассчитанные на массы, полностью воспринимались ими и адекватно отражали их психологию. Тем не менее нельзя отрицать, что импульсы, шедшие из всей городской пополанской толщи, и встречные импульсы гуманистической среды глубоко проникали друг в друга[84]. Ренессансная интеллигенция смогла прекрасно ответить на широкие социальные запросы и, в свою очередь, перерасти их, создав громадный исторический задел.

В литературе встречаются суждения о «демократизме» ренессансной интеллигенции или, напротив, об «аристократической замкнутости» гуманистов, писавших на непонятной широкому читателю латыни и нередко высказывавших презрение к «толпе». Обе точки зрения мне кажутся малоубедительными ввиду неисторического переноса на Возрождение чуждой ему системы понятий. Когда Петрарка высокомерно отзывался о «черни» (vulgus) или когда Гвиччардини, со ссылкой на пример Катона Утического, писал, что «великая душа» не считается с «мнением толпы» (multitudo), – подобные высказывания вряд ли имели прямой социально-политический смысл и, во всяком случае, было бы неосторожно утверждать, что «чернь» и «толпа» равнозначны низам.

Вообще от античных времен и до романтиков и Пушкина духовный герметизм был связан с защитой позиции интеллектуалов и творцов против невежества тех, кто притязает на понимание, судит и рядит, предъявляя к интеллектуалам свои требования, а это характерней для аристократических верхов, чем для низов, которые могли и не приниматься в особый расчет при отставании достоинства и престижа ренессансной интеллигенции. С другой стороны, близость к низам не в состоянии служить мерилом народности ренессансной культуры, ибо иначе Савонарола выше всех гуманистов и художников Возрождения, вместе взятых.

Конечно, гуманисты обычно разделяли политические симпатии и антипатии той среды, к которой они непосредственно социально примыкали, а это бывала среда верхушечно-пополанская, среднепополанская, дворянско-пополанская, придворная, церковная, но уж никак не низовая. Соответственно взгляды гуманистов отличались разнообразием, отвечающим разнообразию исторических ситуаций и личностей; гуманисты могли тяготеть к пополанской коммуне, унаследованной от XIII–XIV вв., или быть цезаристами; их высказывания, однако, редко удается сблизить с настроениями плебейских низов. Это возможно лишь тогда, когда речь идет об эсхатологических, пауперистских, традиционно-средневековых идеях, которые порой сложно скрещивались с историко-религиозными настроениями гуманистов. Конкретные политические взгляды, впрочем, лежат вне сюжетов настоящей работы. Но позволительно попытаться оценить социальную ориентацию и функцию гуманизма в целом как направления и стиля мысли.

Каковы бы ни были реальные поводы для высказываний о «толпе», «черни» и «плебсе» таких разных людей, как, скажем, Фичино, Леон Альберти, Пико делла Мирандола, Верджерио или Макьявелли, эти высказывания неизменно стереотипны. «Что такое плебс? Это некий полип, то есть переменчивое и безголовое животное»; «Глупость толпы и ее общественные бесчинства очень тяжки; ибо посреди ленивого плебса трудно и слишком тяжко сберечь размеренный порядок, украшенность, покой и сладостный досуг»; «Для народа и толпы, коей свойственно всегда заблуждаться и ничего не знать», ложь особенно часто выглядит, по свидетельству Аристотеля, правдоподобней истины[85].

«Толпа» всегда прежде всего невежественна. Прочие ее свойства – ярость и непостоянство, лень и приверженность неизменным привычкам – упираются в глупость, в «multitudinis indoctae iudicio». Но этот атрибут всякой «толпы» противопоставляет ее не более богатым и более могущественным, а лишь тем немногим, кто мудр и сведущ. Это естественно вытекает из лежащего в основе гуманизма отождествления «humanitas» и «doctrina», по которому получалось, что, поскольку человек – «ученое животное», ученые люди только и могут вполне быть названы людьми. На языке Джованни Пико, люди, далекие от философии и греховные, «живут с плебсом вне шатра авгура».

В этом плане набор кочующих из сочинения в сочинение словесных формул относительно «multitudo» по сути противопоставляет «множество», «толпу» – гуманистической интеллигенции. Как писал Франческо Нелли к Петрарке: «Давай же, волнуй город своими сладкими звуками (modulationibus) и то, чего не поймет чернь, воспримет преданный легион»[86]. «Модуляции» Петрарки – вот что объединяет избранных, вот пароль, на который готов откликнуться их «почетный легион».

Понятия «толпа» и «плебс» могли в конкретных контекстах иметь и политический адрес, обозначить и городские низы, но в более широком и расхожем значении, передающем групповое самоощущение гуманистов; это все те, кто чужд словесности и философии, кто пренебрежительно относится к ученым людям, занятым studia humanitatis. Все те, кто не в силах оценить «сладостный досуг» (dulce otium). Именно исходному стереотипу «сладостного досуга» противостояла «чернь» с ее «ленивым досугом».

«Множество» – и «избранные», невежество – и ученость, слепота – и зрячесть, низменная, будничная сфера жизни – и «величие души», magnanimitas, суетность – и торжественная значительность повадок и речи, непостоянство, разброд мнений – и устремленность к абсолюту, необузданность – и невозмутимость, плотские пороки – и добродетель мудреца, во всем соблюдающего меру и проводящего время среди книг или в дружеских беседах. Короче, в этом ряду противопоставлений «толпа» находилась по ту же сторону, что и «negotium».

Однако тем самым «толпа» включала в себя (в глазах, например, Петрарки, Салютати, Бруни) монахов, университетских схоластов, надменных богачей. Гуарино, жалуясь на современный упадок учености, пояснял: «Я уж не говорю о людях средних или низших; но какого ты укажешь мне государя, какого короля, какого императора, которого ты не поставил бы в число мужланов и варваров из-за невежества в словесности? Господами [ныне] зовутся не те, кто выделяется знанием словесности и свободных искусств, а те, кто под покровительством фортуны может позволить себе больше заносчивости, больше сонливости, больше роскошества, больше безделья»[87].

Боккаччо начинает XIV главу «Генеалогии богов» резкими выпадами против «vulgus», противопоставляя «плебейской толпе» «ученых людей». Тут же разъясняется, что «плебс» состоит из трех категорий. Во-первых, это «некоторые безумцы, которые возымели наглость и развязность крикливо высказываться против всего, что делает любой достохвальный человек». «Высказывая себя не иначе как невеждами», эти люди «усматривают высшее благо в кутежах и вожделениях, в ленивом досуге, проводимом в тавернах и лупанариях с чашами, полными пенистого вина». Они «силятся хулить бдения ученых людей, труды, занятия, благородные соображения и скромность». Их доводы сводятся вот к чему: сколько сил и времени потерял ученый человек и сколько перевел бумаги ради сочинения стихов – не лучше ли ему было спать, пить и наслаждаться.

Второй род «vulgus» – пытающиеся выдать себя за мудрецов, те, кто «прежде, чем увидел двери школы и услышал имена философов, уже считает себя самого философом». Они слывут учеными среди «черни», рассуждают на собраниях, нахватавшись кое-чего и цитируя авторов, которых они не читали. Наконец, третья категория «плебейской толпы» – «некоторые люди, облаченные в тоги, заметные по золотым пряжкам и почти королевским украшениям». Важные и сопровождаемые толпой клиентов, эти «известнейшие учителя права и судьи» публично хвалят поэтов, но в их меде скрыт яд: они говорят, что поэты малоблагоразумны, ибо, занимаясь поэзией, тратят время, которое могли бы употребить на дела, приносящие богатство; оттого-то поэты – «беднейшие люди»[88]. И далее Боккаччо посвящает всю XIV книгу своего трактата, ставшего одной из самых читаемых книг на протяжении двух последующих столетий, опровержению черни и защите поэзии.

Новая концепция человеческого достоинства и гуманистический индивидуализм

Все это вовсе не значит, будто гуманисты, противопоставлявшие себя черни, относились к людям низкого состояния и происхождения с высокомерием и возводили между ними и собой неприступную стену. Ведь «доблесть – в распоряжении всех; она становится достоянием того, кто ею владеет. Люди ленивые, нерадивые, злокозненные и развратные, которые полагают, что они унаследовали благородство своих доблестных предков, заслуживают уважения еще меньше, чем другие, по мере того как удаляются от сходства с предшественниками»[89]. Презрение к толпе не может быть сведено к сословно-политическому моменту и тем более служить доказательством «антидемократизма» гуманистов. Вместе с тем многочисленные высказывания, начиная с Данте и до Поджо Браччолини, от Браччолини и до Кастильоне о природе «истинного благородства», свидетельствуя, конечно (даже в «Придворном»!), о преодолении феодальных мерок и представлений, также вряд ли должны быть истолкованы только как признак пополанской почвы ренессансного мировоззрения и тем более служить доказательством «демократизма» гуманистов.

Понять вполне то и другое можно лишь в кругу основных понятий самих studia humanitatis, a также гуманистического неоплатонизма, устремленных на внутреннее обоснование достоинства новых духовных интересов и занятий и социального престижа тех, кто им предается.

Гуманисты обращались к людям, которые могли прочесть их латинские или хотя бы итальянские трактаты, к правящей верхушке и к средним слоям горожан, к своей ближайшей среде, которую они пытались наставлять и в которой они пытались утвердиться в качестве носителей нового «благородства». Хотя представление о том, что мудрость и благородство возвышают человека более, чем происхождение, богатство или власть, было хорошо знакомо и античности, и средневековью, хотя противопоставление личных достоинств «благородству крови» развернуто уже в дантовском «Пире», – до эпохи Руссо, кажется, никому не приходило в голову гордиться своим «плебейством». «Достоинство» (dignitas) по-прежнему совпадало с «благородством» (nobilitas). В ренессансной Италии «благородство» не отрицалось, а перетолковывалось. Избранность оставалась ценностью, но не в сакральном и не в феодальном смысле.

«Что достойней человека, чем выделиться среди остальных? Выделиться же дает ученость, о чем можно судить уже по тому, что во всех выдающихся делах, требующих совета, на первом месте всегда ученые люди»[90].

Новый, интеллектуальный и литературный, аристократизм гуманистов был признаком замечательного сдвига. «Благородство» (избранность, элитарность) рассматривалось ими как производное от овладения «словесностью» и «ученостью». Специфическим критерием «благородства» стала культура, источник особой гордости людей, любивших думать, что писатель, сохраняющий память о деяниях для потомства и тем дарующий бессмертие, выше воспетого им героя, чья слава – на кончике гуманистического пера.

Тем самым средневековые феодальные представления о благородстве ставились вверх дном. «Снобизм», в котором мы склонны подчас упрекать гуманистов, – это и есть проявление их «демократизма», хотя использование подобных терминов способно лишь исказить суть дела.

Филологическая, эрудитская или созерцательно-платоническая ориентация на посвященных (эзотеризм) была лишь первым и парадоксальным шагом к системе социальных ценностей, которую мы называем демократической.

Не следует, однако, упускать из виду, что ренессансной культуре, как и средневековому христианству, не могла быть известна чисто буржуазная идея демократии, т. е. полного равенства всех людей в качестве граждан, невзирая на любые иные, индивидуальные и социальные различия между ними. Что бы ни представлял собою данный индивид, особенное теряет значение у избирательной урны и в товарно-денежном обмене, которые уравнивают несходных людей и несходные потребительные стоимости. Возможность сведения к количеству – обязательная предпосылка буржуазного индивидуализма. Анонимность – пароль личной свободы. Отчуждение новоевропейской личности – условие ее суверенного и динамического конструирования.

Все это глубоко чуждо средневековому христианству, которое в некоторых отношениях было гораздо индивидуалистичней нового времени, несмотря или, лучше сказать, «благодаря» своему иерархическому духу. Но средневековый индивидуализм в сопоставлении с новоевропейским индивидуализмом действительно выступает как нечто совершенно надындивидуальное (как, впрочем, и наоборот: перед нами скорее две противоположные системы индивидуализма и коллективности, чем часто упрощенно изображаемая противоположность средневековой системы коллективности и буржуазной системы индивидуализма).

Сейчас, при издании шеститомника, я должен предупредить читателей, что данное здесь, в ранней книге, понимание проблемы в дальнейших работах будет существенно поправлено и резко углублено.

Новоевропейский индивид – личность постольку, поскольку он выступает как имманентно-независимый и способный накладывать отпечаток на всеобщее; чтобы быть личностью, ему нужно не походить на что-либо предлежащее; но именно несопоставимость, оригинальность, качественная несводимость его личности, в виде естественного и необходимого дополнения предполагают противостояние приватной жизни и жизни публичной; две личности, встречаясь, как бы аннигилируют особенное каждой из них, вступают в абстрактно-равные отношения; надындивидуальное берет реванш.

Средневековый индивид, напротив, личность постольку, поскольку он наиболее полно соотнесен со всеобщим и выражает его. Поэтому все индивиды сопоставимы. Но именно сопоставимость делает их неравными (как несопоставимость уравнивает буржуазных индивидов). Средневековые люди всегда связаны корпоративными и т. п. узами – именно связанность делает их отношения конкретными и личностными. Они пребывают на разных ступенях бесконечной лестницы, различаясь мерой олицетворения предлежащих истин и ценностей.

Ведь взаимоотношения средневекового католика с Богом носят, так сказать, характер натурального обмена: конкретные поступки влекут за собой конкретные воздаяния. Путь к Богу и к спасению требует – при обязательном посредничестве церкви – индивидуальных усилий каждого; он пролегает через глубины каждой души, через помыслы, искушения, раскаяние и страдание, могущие остаться неизвестными для окружающих, но ведомые исповеднику и Господу. Люди никак не равны, ибо каждому – своя доля греха или добродетели, падения или избранничества. Но спастись и возвыситься может каждый, путь не закрыт никому и остается до смертного часа делом свободной воли. Значит, это неравенство в равенстве: неравенство отдельных смертных судеб в общей для человечества судьбе, предопределенной грехопадением и Христовым искуплением. Равенство всех перед Богом и священное избранничество имплицируют друг друга.

Ренессанс, исходя из этой психологической схемы, в значительной мере секуляризовал и кардинально перетолковал ее содержание. Гуманисты полагали, что божественной природой каждому человеку в принципе дана возможность возвыситься и стать более или менее исключительным, «героическим» благодаря «доблести». Следовательно, признавалось естественное исходное равенство на пути к превращению в избранных!

Вот почему, когда Пико делла Мирандола заявлял, что «совершенство положено всем людям», и когда он писал: «Кто не философ, тот не человек», – высказывания одного и другого ряда были непротиворечивы и не имели отношения к «демократизму» или его отсутствию.

Воспитание души

«Ибо ведь при этом столь многообразном различии умов сама природа, заботясь о человеческих делах, предполагает, хотя и редко, тех, чьи занятия, всякое помышление и забота устремлены к вещам величайшим и высочайшим, составляющим самый большой и пылкий жар их души…» Их родной элемент – огонь, чья сфера ближе всего к странам богов и который столь возжигает этих избранных, что они среди смертных считаются «первыми» и «наиболее божественными» (diviniora).

Так Джованни Понтано в трактате «О величии души» описывает цвет человечества. Важно вот что: было бы ложно считать этих великодушных гордецами. Так их воспринимает толпа (multitudo). Но их отличает лишь торжественная важность (gravitas), которая не имеет ничего общего с высокомерием (superbia). Высокомерие сопряжено с жестокостью (crudelitas), важность же – знак величия души, animi magnitude – подразумевает милосердие и миролюбие (clementia, placabilitas), любовь к добру и нетерпимость к несправедливости. Таков всякий великодушный муж.

Гуманисты претендовали на то, чтобы воплощать собою высшую степень «человеческого достоинства» (dignitas hominis). Но их «благородство» и соответствующая внешняя значительность, размеренность и декор, приличествующие речам, жестам и всему социальному поведению «великодушных», не должны быть смешиваемы с сословной заносчивостью. Согласимся с Понтано, что сам источник этой gravitas духовен и лежит вне прежних социальных классификаций. «Великодушным» может быть государь, но также и гражданин, и любой человек. Если же «величие души» встречается крайне редко, если оно удел избранных, то прежде всего потому, что для него необходимы врожденные душевные качества, на которые природа не щедра. Точно так же как люди получают при рождении высокий, средний или низкий рост, так одни оказываются малодушными, другие – скромно наделены душевной возвышенностью и держатся середины (заслуживая, впрочем, своей «хвалы и цены»), третьи же стремятся ко всему великому, прекрасному и особенно заслуживающему восхищения[91].

Представление о несходности и неравенстве природных «семян» было чрезвычайно распространено. Оно хорошо объясняло неравенство способностей, индивидуальные различия вкусов, интересов и достоинств, давало избранности гуманистов натуралистическую предпосылку. Оно сохраняло средневековый иерархический принцип расположения людей, но не на феодальной основе происхождения и не на чисто религиозной основе. Ренессансный натурализм придавал этому принципу сдвинутый смысл.

Идея врожденных душевных свойств внешне противоречила идее исходного равенства: разве Манетти, Фичино или Пико делла Мирандола, говоря о «достоинстве человека», не имеют все время в виду человека вообще, любого человека? Да, но лишь постольку, поскольку это человек. Человеческая природа всегда равна себе[92]. Но в разных людях родовое начало, «natura speciei», выражено в разной степени: все равны от рождения в той мере, в какой обладают человеческим. Подобное равенство неизбежно подразумевает неравенство и не противоречит ему.

Кроме того – и это очень важно – природные недостатки могут быть восполнены воспитанием и самовоспитанием, а природные достоинства суть лишь потенции, которые требуют реализации и развития. Следовательно, натуралистическое обоснование избранности совмещалось с концепцией индивидуального совершенствования, в которой самая соль гуманизма (о чем речь впереди).

Повторим еще раз: гуманистическое истолкование «благородства», приобретая в тех или иных случаях конкретно-социальную, и притом очень разную, окраску, удерживается в некоторых пределах, общих для всех новых интеллигентов, которые были столь несходны во многих отношениях. Это стереотипное толкование связано с самим фактом появления нового гуманистического типа деятельности и необходимостью осмыслить и возвысить социальную функцию гуманистов. Христианско-античные, неоплатонические традиционные формулы, указывавшие на приоритет духовности, добродетели, образованности, мудрости и созерцания, проникающего в возвышенные тайны мира и Бога, зазвучали в унисон с изменившейся социально-культурной ситуацией. Независимо от отношения к нобилям, низам, купцам и т. д., гуманисты выдвинули критерии благородства, которые не просто подрывали прежнюю сословно-феодальную шкалу оценок и провозглашали примат личных достоинств над родословной, но и устанавливали новую систему ценностных координат. В иерархии образованности и таланта люди, читавшие античных авторов и размышлявшие над возвышенными предметами, оказались лучшей частью человечества, а те, кто, к какому бы сословию они ни принадлежали, были неспособны войти в культурную элиту, тем самым отбрасывались в ряды vulgus, plebs, multitudo.

Этим, конечно, помимо секуляризации самих знаний и доблестей, подрывалась христианская трактовка избранности, столь высоко ставившая наивность и простоту веры необразованного ума, смиренность и нищету духа, недоверчивая к самоуверенному умствованию. Уж чему гуманизм был чужд, так это призыву «быть как дети».

Детство для гуманистической педагогики не имело никакой собственной ценности. Возрождение проводило этот принцип еще более последовательно, чем средневековье[93]. Ведь средневековый католик все же усматривал в невинности ребенка, устами которого, как известно, глаголет истина, некое чистое выражение «святой простоты», высоко ценимой во взрослом человеке. Следовательно, хотя в таком взгляде нет признания качественного своеобразия детства, все же в ребенке видели несформировавшегося взрослого не только в отрицательном, но и в положительном смысле; во взрослом дорожили «детскостью» и придавали детству сакральное значение. (Сходным же образом, между прочим, возвышали и слабоумие «блаженных», ибо в лепете дурачка или ребенка угадывали присутствие Бога, направляющего шаги тех, кто сам себя направить не может). Каждый, рождаясь, как бы начинал с того безгрешного состояния, в котором находились Адам и Ева до искушения змием, онтогенез индивида походил на филогенез человечества. В гуманистическом же взгляде на ребенка первоначальная невозделанность и незаполненность души не могли иметь средневековую ценность, и путь к повзрослению представлялся куда более однозначным – путем интеллектуального и морального совершенствования, приобретений, но никак не утрат. Дети для ренессансного педагога – только недоразвитые взрослые; цель гармоничного и универсального воспитания в том, чтобы дать им возможность поскорей и получше вырасти. «Толпа» – это те же дети, она неразумна, несведуща и ребячлива, и гуманист, даже не разделяющий каких-либо сословно-аристократических взглядов, будучи обречен на общение с одной «толпой», отчасти испытывая к ней неприязнь и любопытство, все же изнывает и тоскует от мелочности, обыденности, приниженности ее умственных интересов.

Одно из писем Макьявелли

Нельзя здесь не вспомнить самое знаменитое из писем Макьявелли. Он описывает утренние прогулки в лесу с поэтической книжкой Данте, или Петрарки, или Тибулла, или Овидия в руках. «Я читаю об их любовных страстях и привязанностях и вспоминаю свою». Журчит источник, поют птицы. Затем, оказавшийся не у дел и сосланный в деревню, флорентийский секретарь заходит в остерию. Интересно расспросить прохожих о новостях в чужих краях; «я наблюдал разные вещи и несхожие фантазии людей». Писатель снова возвращается в остерию после скромного домашнего обеда и проводит весь день в обществе трактирщика, мясника, мельника и двух кузнецов. Он участвует в игре: «возникают тысячи ссор». «Из-за кватрина мы порой поднимаем вопли, слышные до Сан-Кашано». Лирическое начало письма сменяется забавной жанровой картинкой.

И вдруг… «Так, погрязший среди этих вшей, я покрываю мозг плесенью; и даю разгуляться коварству своей судьбы, довольный тем, что она так меня втаптывает, я хочу посмотреть, не станет ли ей стыдно». Эти гнев, горечь, отчаяние гуманиста, вынужденного прозябать и растрачивать ум в бездействии, находят горделивое умиротворение в заключительной части письма, где вновь звучит и торжественно разрастается начальный мотив. «С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет; у порога сбрасываю будничное платье, полное грязи и сора, и облачаюсь в царственные и великолепные одежды; и, надлежащим образом переодетый, вхожу в античные дворцы к античным людям. Там, с любовью ими принятый, я вкушаю ту пищу, которая – единственно моя и для которой я рожден; там я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о разумных основаниях их действий и они мне приветливо отвечают. И я не чувствую на протяжении четырех часов никакой скуки; я забываю все печали, не боюсь бедности, и меня не приводит в смятение смерть: я целиком переношусь к ним»[94].

Может быть, в этом письме 1513 г. антитеза двух реальностей, обыденной и духовной, в которых должен жить гуманист, приобрела слишком уж напряженный характер, предвещающий скорый кризис ренессансного сознания. Низкая и возвышенная грани существования выглядят не только контрастными, но и опасно враждебными, угрожающими целостности личности, между тем как гуманисты умели сохранять их естественное равновесие. И конечно, все окрашено той выразительной энергией, резкостью и точностью мысли и слога, которые неповторимо отличают именно Макьявелли. Но сама антитеза толпы и интеллигента не заключает в себе ничего принадлежащего только автору. В основе письма – топика, восходящая к Цицерону и другим древним, излюбленная начиная с Петрарки решительно всеми гуманистами (между прочим, с ощущением античных писателей как живых собеседников, а их мудрости – как наиболее подлинной действительности). Презрение Макьявелли к собутыльникам из деревенской остерии, не мешающее ему предаваться вместе с ними грубоватым развлечениям и не лишенной поучительности болтовне, не имеет отношения к разнице в их происхождении, богатстве и т. п. Ведь Макьявелли – человек скромного достатка и мало дорожащий родовитостью. Просто он один из тех, кто, говоря словами Гуарино, «animum studiis ac litterarum otio excolerent», «облагораживает и возделывает душу учеными занятиями и досугом, отданным словесности»[95].

После восстановления Флорентийской республики в 1527 г., за шесть недель до кончины Макьявелли, в Большом совете обсуждалась его кандидатура на пост канцлера, который когда-то замещался по традиции самыми выдающимися гуманистами Италии. Но ренессансная социально-культурная ситуация была уже на излете, ореол studia humanitatis развеялся. Кандидатура Макьявелли была отвергнута 555 голосами против 12. «Толпа» (включавшая в данном случае влиятельнейших граждан Флоренции) отплатила ему взаимностью[96].

Ландино о пользе гуманистов для общества

В первой книге «Камальдульских диспутов» Кристофоро Ландино обсуждается, в частности, место в обществе «sapientes», т. е. тех, кто поглощен учеными занятиями[97]. Несмотря на то, что Ландино – неоплатоник, примыкающий к фичиновской Академии Кареджи, превыше всего ценящий углубленную религиозно-философскую медитацию, в его трактатах опять-таки выражено групповое самоощущение, которое проходит общим идейным субстратом сквозь два столетия Ренессанса и которому, как мы могли заметить, отнюдь не был чужд совершенно далекий от Ландино автор «Государя».

Проблема «sapientes» возникает в связи со спором о соотношении деятельной и созерцательной жизни. Ландино стремится снять жестокое средневековое противопоставление двух видов человеческого существования и сближает их, хотя и отдавая все же более важное место созерцанию. Поэтому двое участников диалога, тоже близкие к фичиновской Академии, Леон Батиста Альберти, горячо восхваляющий созерцательную жизнь, и Лоренцо Медичи, не менее остроумно отстаивающий преимущества деятельной жизни, ведут спор, помогая друг другу в поисках содержательного компромисса.

Оба вида жизни достойны человека и соответствуют его сущности. Принцип активности проиллюстрирован в речи Медичи фигурами Геракла и апостола Павла; обоснование ему найдено в том, что весь мир, направляемый мировой душой – Юпитером, пребывает в вечном движении. Необходимость выполнения гражданских обязанностей вытекает уже из того, что мы должны любить своих ближних, но нет ничего ближе каждому, чем его город и сограждане. Вопрос только в том, как согласовать со всем этим наивысшее достоинство «не смертного действия, а бессмертного созерцания» и как обосновать практически полезную функцию созерцателей, ученых людей в структуре гражданского общества.

Ландино, кажется, хорошо понимает, что проблема имеет две стороны: во-первых, соотношение философского созерцания и направленной вовне активности в облике самих sapientes и, во-вторых, соотношение между sapientes и прочими гражданами, в котором двойственность человеческого разума, способного на исследование и действие, как бы выявляется социально. Переход от чистого созерцания к, так сказать, прикладным интересам в головах ученых людей есть одновременно – во внешнем плане – способ их участия в гражданской жизни. По замечанию, вложенному в уста Лоренцо Медичи, Сократ велик тем, что «первый призвал философию с неба на землю и ввел ее внутрь городов». По существу, одна из задач Ландино в этом характернейшем трактате состоит в том, чтобы теоретически ввести в итальянский город ренессансного интеллигента, обеспечив ему влияние и почет.

Еще Салютати писал: «Хотя немногие до сих пор предаются гуманистическим занятиям, надлежит, чтобы эти занятия были одобряемы всеми, желанны для многих и услаждали некоторых среди них»[98]. Такова формула уравновешенного социального modus vivendi, при коем «некоторые» сохраняли бы избранность, но гуманистическая элита была бы открытой (благодаря отбору среди «многих», кто стремился в нее войти) и опиралась на престиж в глазах «всех».

В «Камальдульских диспутах» Лоренцо рассуждает о городе, с многообразными занятиями и профессиями в нем, высокими и низкими, которые все необходимы, подобно частям его. С уважением он упоминает купцов, законодателей, солдат, советников, судей, юристов, врачей, архитекторов, скульпторов, живописцев, кузнецов и плотников: «Искусства, которые созданы разумом и трудолюбием, достойны свободного человека». Таковы и «различные ремесла, распространенные среди толпы», предназначенные к правильному и удобному устроению жизни. Лоренцо называет шерстяников, ткачей, портных, сапожников, торговцев маслом и рыбой, колбасников, пекарей, поваров, мясников и пр. И все они нужны.

Но для чего нужен «ученый человек, досужный и безучастный, который пребывает с собою и у себя, укрывается, одинокий, в своей библиотеке, никуда не выходит, ни с кем не общается, никого не привечает, не занят никаким частным или общественным делом»?

Конечно, это своего рода любовный шарж на флорентийскую платоновскую Академию и, следовательно, автошарж. Ландино поручает ответить Альберти. Причем примером ученого созерцателя в новой речи Альберти избран «физик и математик» Паоло Тосканелли. Да, человек – это и душа, и тело. Мы – «то и другое». А значит, целостному человеку свойственны и размышление, и действие. «Однако действия разделяют с людьми их смертный жребий; размышления же, побеждая все века, пребывают бессмертными и сравниваются с вечностью». К тому же польза от sapientes – совет в любом деле. Ученые не отказываются, если их попросят горожане, взять на себя управление государством, как то предусмотрено Платоном. Но их мудрость почерпнута именно в созерцании. Горожане должны склониться перед учеными людьми, «как перед некими смертными богами». Бояться же, что горожане по примеру этих «досужих» мудрецов забросят свои дела, – нечего! «Очень редки те, кто бежит человеческого общества и может оставаться наедине с собой. Ведь на это способен только тот, кто, преодолев человеческую природу, взлетит к Божеству»[99].

Не только у Ландино, но и у Джованни Пико, и у самого Фичино апология созерцания, помимо специфически неоплатонического философского смысла и при всей архетипичности, звучит в контексте столетий эволюции ренессансной интеллектуальной среды как апология гуманистической деятельности.

Сквозь покровы классической стилизации так выразительно проступает у Ландино облик гуманиста, бодрствующего над книгами в тишине кабинета, но именно поэтому с достоинством сознающего свою особую роль в обществе!

Мудрецы и профаны

Элитарный дух ренессансного гуманизма нашел наиболее крайнее и специфическое выражение в неоплатоническом и герметическом эзотеризме, заимствованном у позднеэллинистической мистики. Поскольку такой эзотеризм есть частный случай символического отношения к тексту, обязательно различающего в нем прямое и непрямое значение, соответствующая топика была отчасти хорошо знакома и средневековью. Она присутствовала, например, в учении Данте о «четырех смыслах». Она была затем перетолкована ранними гуманистами в связи с защитой языческой поэзии как иносказания, как особого рода «поэтической теологии древних», в которой истина скрыта за прекрасной ложью. Но полнее и глубже всего гуманистический эзотеризм развился во Флоренции второй половины XV в. в таких сочинениях, как трактат Пико делла Мирандолы «Гептаплус».

Пико приступает к комментированию библейского рассказа о сотворении мира, исходя из того, что Моисей – «пример абсолютнейшего писателя» (exemplar absolutissimi scriptoris), образец всякой поэзии. В «Книге Бытия» изложены «тайны всей природы», высочайшие и сокровеннейшие истины, воспринятые Моисеем непосредственно от Бога. Между тем «многие относятся к книге Моисея с пренебрежением и презрением, как к чему-то посредственному и тривиальному, ибо изложение в ней облечено в грубую словесную кожуру». Но в том-то и состоит величие этой книги, потому-то «измышленное и чудесное создание Моисея – поистине дело не человеческое, а божественное», что, хотя внешне она лишена философской мудрости и обращена к толпе, ее подлинный смысл искусно зашифрован в отборе, порядке и контексте слов, доступен лишь для избранных.

«Ибо если Моисей кажется в своих книгах таким грубым и скорее простолюдином, чем философом, или теологом, или творцом какой-либо великой мудрости, то вспомним, что среди древних мудрецов было распространено обыкновение или не писать открыто о божественных предметах, или писать о них обманчиво. Это называется мистерией, мистерия же бывает не иначе чем тайной». Подобным же образом поступали индусы, эфиопы, египтяне, Пифагор, а также «наш Платон укрыл свое учение под покровительством загадок, завесой вымыслов и за математическими фигурами»[100].

Мудрость труднодоступна, высокая истина – непременно потаенна. Возвышенное и таинственное – синонимы. Забегая далеко вперед, следует сказать, что древняя мифологическая концепция знания как тайны, открытой лишь немногим избранным, была с энтузиазмом воспринята и преломлена Возрождением, конечно, не случайно. Она прекрасно соответствовала структуре ренессансного мироощущения, противоречиво устремленного к переносу абсолюта в естественную плоскость и к космическому возвышению земного и человеческого естества. Отсюда в зрелом ренессансном искусстве постоянная и гармоничная двойственность божественно-значительного, ученого, опирающегося на гуманистические и особенно неоплатонические «мистерии», – короче, символического смысла и полнейшей телесной достоверности изображения. После иконографических исследований Э. Панофски, А. Шастеля и всей блестящей варбургской школы мы теперь достоверно знаем, что ренессансное искусство не только просто и доступно по тому, как оно являло людей, их страсти и движения, их плоть и плоть всего, что их окружает, объемы, фактуру, свет и тень; это искусство одновременно заключало в себе игру ученых ассоциаций и было рассчитано на экзегезу образованных людей. Таинственное и божественное было дано в нем как явное и земное или, если угодно, наоборот. Оно старалось быть тем самым, чем должна была быть высокая поэзия с точки зрения гуманистов. Оно было поэтическим, в высшей степени литературным по тому, что оно изображало. В нем, по существу, содержалось противоречие явленной тайны, которое предстает и в рассуждениях Пико.

Но сейчас нас интересует характер этого противоречия лишь постольку, поскольку ренессансный эзотеризм был связан с социально-культурным взаимоотношением «sapientes» и «vulgus».

Противоречие в том, что знание должно быть и скрыто и открыто.

Иносказание дает «черни» истину в той единственной, «rudis et popularis», «популярной», наивно-буквальной форме, которая для черни доступна. Все эти «портные, повара, мясники, пастухи, слуги, служанки, которым был преподан писаный закон, – могли ли они снести полное бремя Моисеевой или, вернее, Христовой мудрости?» Ведь и Христос проповедовал толпе иносказательно («in parabolis»), «с покрытым лицом», дабы не слепил свет, потому что «народ не мог выдержать свет незрячими, сонными глазами». Только «немногим ученикам» Сын Божий прямо открыл «тайны царства небесного», и даже апостолы не были в состоянии все понять[101]. Но мудрость можно приоткрыть хотя бы намеком, упрощенно, через вымысел и притчу, облегчив понимание толпе, которой эту божественную мудрость обязательно нужно возвестить.

Возвещенная, она должна быть, однако, утаена. Ее нельзя предать в руки профанов. Хотя, казалось бы, интеллектуальная сложность тайны уже достаточно ее оберегает. Тем не менее ей все время почему-то угрожает профанация. «Являть плебсу высочайшие тайны Божества, запретные мистерии даже и в оболочке закона, прикрытые грубой словесной одеждой, – разве не значит бросать святыни псам и метать бисер среди свиней?» Марсилио Фичино, комментируя изречение неоплатоника Ямвлиха: «Облик Божий не запечатлевай печатью», пояснял: «Божественные вещи непозволительно открывать черни»[102].

Но в конце концов и Фичино, и Пико именно этим и занимались! В «Гептаплусе» Пико обстоятельно растолковывал высший смысл Пятикнижья, который Моисей воспринял на горе Синайской в виде тайного дополнения к тексту и который Господь повелел не записывать, пока переданный по наследству заповедный смысл не дошел до Эздры и тот не решил изложить его семидесяти старейшинам в книгах Кабалы, дабы изустная мудрость не погибла посреди бедствий изгнания. Эту-то кабалистическую мудрость он, Пико, обещал впервые показать «своим современникам» (nostris hominibus). Разве это не парадоксально в устах человека, писавшего Эрмолао Барбаро, что суждения черни не служат ему ни во хвалу, ни в порицание: «Я пишу не для черни, а для тебя и тебе подобных». В другом случае Пико заявлял: «Хватит говорить о магии, ибо, я знаю, есть многие, которые осуждают и ненавидят то, чего не понимают, подобно собакам, которые всегда облаивают незнакомых»[103]. И все же он предлагал говорить и разоблачать сокровенное… Чтобы не метать бисер, нужно было бы не прикасаться к перу. Непонимание толпы вызывало у ренессансного эзотериста раздражение, хотя ему, в сущности, надлежало бы радоваться. Чего же он желал? Уж не того ли, чтобы толпа поняла?.. Или чтобы мудрость осталась у избранных? Он желал того и другого: возгласить истину, не разглашая ее.

Однажды, когда Фичино вздумал уверять, что он никогда не разделял астрологических суеверий, Полициано написал ему: «Постыдно не менять своих высказываний философу, который ежедневно больше узнает и часто небесполезно приспосабливается к пониманию толпы». Полициано привел в пример «эзотерические книги» Аристотеля и диалоги Платона, подчеркнув их не «догматический» характер[104]. Необходимость приспосабливаться к толпе поставлена в один ряд с углублением видения и выглядит здесь как атрибут истинной философии. Конечно, не стоит упрекать Полициано в конформизме… Истолковать это поразительное замечание, очевидно, можно так: чем больше узнает философ, тем популярней он разговаривает с толпой. Изменение формы высказывания обусловлено необходимостью соразмерить истину с аудиторией.

Иносказание как нельзя более удачно выполняет обе задачи: оно и популяризует и шифрует высший смысл. Функция иносказания амбивалентна. Такова же суть и магических процедур; маг использует исследованные им божественные тайны природы, извлекает рассеянные и спрятанные в мире силы, «как бы из мрака вызывал к свету», и «так, как если бы сам создал их, делает общим достоянием» (promit in publicum)[105].

Не слишком рискуя впасть в грубо социологические параллели, мы, по-видимому, вправе отметить и в искусстве, и в натуральной магии, и в неоплатоническом герметизме одно общее структурное свойство, парадокс тайного знания, которое должно быть обнародовано и все же остаться тайным, и связать это свойство с двойственностью гуманистической группы, одновременно элитарной и открытой, гордящейся своим светски духовным избранничеством и принимающей в себя каждого, огородившей себя новой образованностью и желающей играть в обществе активную наставническую роль.

Речь шла все же не о сакральном и ритуальном знании, а ренессансный герметизм далеко отстоял от апокрифических трактатов Гермеса Трисмегиста. Представителем «сокровенной мудрости» выступал не жрец и священник, не религиозный проповедник и затворившийся книжник, а гуманист, пусть даже и неоплатонического толка, т. е. всякий способный человек, с юности приобщившийся к словесности, интеллигент, sapiens, задававший тон культурной верхушке итальянского города. Для того чтобы возвыситься над «толпой», он должен был появиться среди нее и обратиться к ней. Иначе исчезла бы сама возможность сопоставления. Конечно, не всегда гуманисты воспринимали эту коллизию с радостью и готовностью, подобно Салютати или Бруни. («Если бы человеческая жизнь была лишена здоровья, богатства, родины, – писал Поджо Браччолини, – наша доблесть осталась бы, вне сомнения, оледенелой, одинокой, бесплодной, не выходя к людям, к их реальной жизни. Из чего родилось бы грубое благородство, поистине лишенное всякого благородства»[106].) Пусть неоплатоник редко разделял этот «гражданский пафос». Но и он должен был свою настоянную на классической филологии и философии ученость защищать и пропагандировать публично.

Поэтому, между прочим, итальянские гуманисты всех поколений решали социальную задачу огромной важности, неизменно сопутствующую их занятиям. Следовало установить соотношение латинского и итальянского языков, языка элитарной культуры и языка народного, равно необходимых для выполнения гуманистами их исторической миссии[107]. Нередко они, сочиняя на латыни, сами же, как, например, Фичино, переводили на volgare. В торжественных латинских фразах гуманисты описывали достоинства итальянского языка и его «трех светочей» (Данте, Петрарки и Боккаччо). А по-итальянски – отмечали преимущества латинского. Так или иначе, двуязычие гуманистов соответствовало, как и философский эзотеризм, их двойственному общественному положению, диалектике интеллигентского микрокосма и социального макрокосма, к которым они одинаково принадлежали.

Социально-культурный смысл двуязычия

В комментарии к Дантовой «Комедии» Боккаччо, хваля «украшенный, изящный и возвышенный стиль» поэмы, замечает, что, если бы Данте написал ее на латинском языке, она была бы гораздо искусней и возвышенней, «ибо в латинской речи гораздо больше искусства и торжественной значительности, чем в нашей родной». «Данте был человеком, весьма сведущим в словесности (litteratissimo uomo)». Отчего же он сочинял на volgare? Логика этого вопроса удивительно характерна, как и ответ. «Данте был очень образован, и особенно в поэзии, желал славы, как и вообще мы все». Но «государи», «синьоры» и «высокопоставленные люди», которые могли бы отличить и вознаградить поэта, не знали латинского. И поэтому Данте писал по-итальянски[108].

В этих рассуждениях автора «Декамерона» и «Фьезоланских нимф» нет, разумеется, пренебрежения к «нашему флорентийскому языку». Но в них кратко выражена самая суть проблемы двуязычия, как ее понимали гуманисты. Ученому человеку «материнский» итальянский язык в принципе не нужен не потому, что он сам по себе плох, а потому, что ученые люди владеют языком более совершенным, языком культуры, который противостоит volgare как языку социума. Преимущество латинского заключается прежде всего в том, что он искусственней («piu artificioso», «piu d'arte»), т. е. конструктивней и дальше ушел от естественной невозделанности, необработанности. Он, следовательно, «культурней» в точном исходном значении этого слова, лежащем в основе концепции гуманизма.

Обычно указывают, что гуманистическая латынь начала XV в. приобрела живость и красочность volgare, которому она была многим обязана. Но это взаимодействие чрезвычайно обогатило также итальянский язык и придало ему некоторые черты латинской риторической пышности. Латинский язык воспринимался как более «украшенный» и «возвышенный». Он в несравненной степени обладал той особой, достойной и размеренной важностью (gravitas), которая была неотъемлема от облика гуманиста и которой опять-таки требовало свойственное всей ренессансной культуре торжественное остранение и приподымание. Как выразился Ф. Монье, «латынь – это не язык, это идейная позиция… Она повышает тон, делает шире жест, универсализует мысль…»[109]

Не volgare, a классическая латынь была в руках гуманистов ключом к Возрождению. Совершенное владение «обоими языками» (т. е. латинским и греческим) вело к миру подлинной античной мысли. Менее всего эти люди были пуристами ради пуризма. Латынь объединяла образованную Европу не только в пространстве, но и во времени. Сочинять на чистом языке Цицерона и Квинтилиана – значило включать написанное в великую историческую традицию, в непрерывный культурный ряд, облекать свой труд в бронзу и мрамор, приобщать к вечности.

Поэтому, например, Бистиччи хорошо понимал, что его итальянские жизнеописания способны лишь послужить материалом и подспорьем для будущих настоящих жизнеописаний на латинском языке. Увековечивает ведь только латынь, которой он, Бистиччи, не владеет: таков смысл признания, что сочинение биографии «далеко от его профессии»[110].

Лоренцо Валла сравнивал непреходящую власть латинского языка с преходящей властью Римской империи. Культура пережила государство. Расцвет в Риме наук и искусств, философии и права, ораторского и писательского мастерства зависел от расцвета общего для всей империи языка. Культура может возродиться только вместе с ним. Этот язык «учит наилучшим законам; он прокладывает дорогу всякой мудрости» (viam ad omnem sapientiam munivit). Он властвует не при помощи войн и оружия, а «благодеяниями, любовью, согласием». Язык, таким образом, залог и выражение не только интеллектуальных, но и гражданских и моральных ценностей. Восстановить красоты латинского языка – значит возродить весь этот целостный социально-культурный комплекс, жизнетворный дух, называемый «latinitas». Еще немного, утверждает Валла, и мы этого достигнем[111].

Неудивительно, что трактат Валлы о латинском красноречии пользовался огромным спросом; в нем видели отнюдь не специальное исследование по стилистике, каким оно предстает для нас. Но, сколь ни ширился среди горожан интерес к классической филологии, тот, кто желал, подобно ученому латинисту Салютати, сделать свои соображения «известными, если это возможно, не избранным и не многим, а всем», должен был обратиться к языку общества, к volgare.

Вождь неоплатонического герметизма Марсилио Фичино, переводя на итальянский язык собственный трактат «О христианской религии», мотивировал это желанием, чтобы книга «о всеобщей добродетели стала доступна многим». Довод о необходимости «быть понятыми необразованными согражданами» (Л. Альберти) был в такой же мере расхожим, как и признание преимуществ латинского языка. Даже Савонарола в предисловии к трактату «Об управлении» объяснял, что поначалу он собирался, как подобает духовному лицу, «писать об этой материи на латинском языке» и уже приступил к делу, но, идя навстречу просьбам Синьории, решил издать сперва краткое изложение своего труда на volgare – «для более общей пользы, поскольку тех, кто понимает латынь, мало по сравнению с числом неграмотных людей». Савонарола обещал, однако, позже, когда «сможет стать свободней от нынешних забот, приложить руку к латинскому сочинению на эту тему, если будет на то благодать всемогущего Господа»[112]. Доминиканец враждебен гуманизму, и латынь для него – это язык церкви; тем не менее обострившаяся в XV в. историко-культурная ситуация двуязычия обладала принудительностью и для него. Трактат – тем более трактат на морально-политическую тему, в поучение гражданам Флоренции, – следовало написать по-итальянски, но со временем сочинить его также и на латинском, на языке образованности, отливающем мысли автора в прочные, вечные формы культуры.

Соотношение народного и ученого языков более или менее отвечало оппозициям времени и вечности, тела и души, обыденности и сублимированности, невозделанности и искусства, неотесанности и значительности, vulgus и sapientes. Но таково лишь исходное соотношение. В глазах гуманистов Кватроченто итальянский постепенно возвышался и отчасти даже уравнивался в достоинстве с латинским, приобщаясь к его свойствам. Леонардо Бруни полагал, что «писать в ученом стиле или народном – различие не столь уж важное и не большее, чем если выбирать между греческим и латинским. Каждый язык обладает собственным совершенством, своим благозвучием и научной речью»[113]. Действительно, непримиримость гуманистического латинизма сильно преувеличена, никакого «аристократического пренебрежения» к итальянскому языку не было, на volgare писали и Бруни, и Леон Батиста Альберти, и Понтано, и Фичино, и Полициано. После периода наиболее усиленной латинизации на рубеже XIV–XV вв. роль итальянского (и переводов на итальянский) снова непрерывно возрастает. Но все же латинский язык, несомненно, сохранял свое преобладающее значение языка культуры, и в процессе относительного выравнивания престижа volgare именно латинский играл роль эталона.

В трактате Бруни «К Петру Гистрию» в качестве пламенного защитника латинской элоквенции и хулителя триумвиров итальянского языка (Данте, Петрарки и Боккаччо) выступает Никколо Никколи, поражавший своей истовой, жреческой приверженностью к latinitas даже друзей-гуманистов. Его оппонентом выведен Роберто Росси, а арбитром – Колюччо Салютати. Никколи отказывается, в частности, чтить Данте, ибо не желает следовать «мнениям толпы». Самое страшное обвинение, которое он выдвигает против Данте, состоит в том, что флорентиец неправильно истолковал одну из фраз Вергилия, а Катона изобразил седобородым старцем, хотя тому было 46 лет, когда он скончал дни в Утике. Иными словами, Данте недостаточно сведущ в классической словесности и плохо ориентируется в исторической хронологии. Кроме того, поэт неважно писал латинские эпистолы (latinitas defuit). Его следует удалить из собрания людей образованных и поместить в общество шерстяников и булочников…

Но это нарочито крайнее, гипертрофированное мнение. Культ Данте и «Комедии» был характерен для всех поколений ренессансной интеллигенции, от Петрарки до Микеланджело. Конечно, во времена Боккаччо, Салютати и Бруни многие все же сожалели, что «Комедия» написана не на латыни: тогда Данте вполне сравнялся бы с Вергилием и Гомером. Даже по поводу итальянских стихов Петрарки проскальзывала некоторая снисходительность. О Петрарке Никколи говорит (расхвалив предварительно его латинские опусы): «Настолько он был талантлив и способен к любому роду сочинения, что не удержался даже от того, чтобы писать на народном языке, обнаружив в этом роде, как и в остальном, огромное изящество и красноречие».

Где же позиция самого Бруни? Возражения Роберто Росси довольно вялы. Но выясняется, что Никколи развивал взгляды, которые вовсе не одобряет, лишь для того, чтобы раззадорить присутствующих. Салютати с улыбкой поощряет его к новой речи, которая послужила опровержением предыдущей. «Я всегда любил этих поэтов, – заявляет Никколи, – так неужто я могу измениться в один день и неужели шерстяники и сапожники, люди, которые никогда не видали книг и ничего не вкусили от сладости поэзии», лучше воздадут хвалу Данте, Петрарке и Боккаччо, чем я, который «всегда жил среди книг и словесности» (inter libres litterasque semper vixisse). Итак, итальянская поэзия защищена. Но каким образом? Она поднята до того уровня, которого требовал строгий вкус гуманиста, и в ней усмотрены те же «искусство вымысла» (fingendi ars), «красота слога» (oris elegantia) и широкая ученость (multarumque rerum scientia), образец которых являют античные авторы. Volgare, будучи наделен высокой изысканностью, оказывается как бы отнятым у vulgus, переведенным в сферу культуры. Хоть он доступен, в отличие от латинского, «толпе» – не ей судить о Данте…

Следовательно, двуязычие выявляется уже не только в противопоставлении латинского и итальянского языков, оно проникает внутрь каждого из них, нося не просто лингвистический, а социально-духовный характер: всякая поэзия, и латинская, и итальянская, обращена, подобно Янусу, сразу в две стороны: к толпе и избранным. Проблема двуязычия еще раз обнаруживает свою вторичность по отношению к проблеме двух уровней мышления и культуры, которые необходимо было развести, сохранив, однако, возможность свободного перехода в обоих направлениях – от multitude к sapientes и наоборот. И вот Бруни возвышает Данте устами завзятого латиниста Никколо Никколи. Но чтобы возвысить автора «Комедии», нужно все же взять назад упрек в недостатке у него латинской образованности; это было сказано им, Никколо Никколи, только чтобы поддразнить Салютати. Могло ли у такого ученого поэта, как Данте, недоставать латинской культуры? Этого, конечно, нельзя было допустить, не убив тут же наповал дантовского достоинства[114].

Любопытно, что особенно настойчиво проводило латинизацию наиболее «демократическое», вернее же, наиболее преданное коммунальным республиканским традициям, наиболее «гражданское» поколение флорентийских гуманистов конца Треченто и раннего Кватроченто. С другой стороны, когда началось столетие подъема национальной литературы (от Полициано и Боярдо до Торквато Тассо), то оказалось, что Италия была этим обязана преимущественно придворным поэтам. Дело, конечно, не в том, что Лоренцо Медичи, или Ариосто, или Гвиччардини были «демократичней» Салютати, Леонардо Бруни и Лоренцо Валлы. Латинизацию культуры невозможно оценивать примитивно идеологически (как и происшедшее в середине XV в. открытие греческого языка и образованности, иногда сопоставимое по исторической значимости с изобретением компаса).

Без духовной элитарности не возникла бы светская интеллигенция. Без филологического пуризма нельзя было бы овладеть новым стилем мышления. Без эзотерических по интеллектуальному пафосу и лингвистической форме studia humanitatis не была бы заново открыта античность, не было бы Возрождения.

Глава 2

Две реальности

«Жадность к словесности»

Анонимный биограф Леона Баттисты Альберти рассказывает, что гуманиста «не могли оторвать от книг ни голод, ни сон; но все же иногда самые буквы начинали извиваться перед его глазами, подобно скорпионам». Альберти занимался в юности, как и подобает «универсальному человеку», всеми видами физических упражнений, был ловок и силен, способен, если верить биографу, забросить яблоко выше Флорентийского собора, но это не спасло его от переутомления при изучении права. Во время болезни он ради утешения и отдыха написал комедию о любителе учености («Филодоксеос»), а затем опять погрузился в книги. Результатом было новое тяжкое нервное истощение. Биограф обстоятельно описывает симптомы: головокружения, забывание имен близких, колики в желудке и шум в ушах. Почетный медицинский анамнез гуманиста!

Не послушавшись врачей, Альберти продолжал работать по ночам, но в 24 года ему пришлось оставить право и перейти к физике и математике, «требующим не столько памяти, сколько соображения».

Эта неистовая страсть к знанию, это ученое подвижничество составляли не личное свойство Альберти, а родовой признак гуманистов, который они непрестанно – и в сходных выражениях – восхваляли в себе. Залогом нового «благородства» стала усидчивость… Способность забывать за книгами обо всем на свете, «пренебрегая любыми телесными лишениями», казалась проявлением божественности. Только studia humanitatis могли приобщить к славе и вечности, переведя существование гуманиста в возвышенный план и позволив ему «возделать душу». Отсюда то, что Эрмолао Барбаро в письме к Пико делла Мирандоле назвал «stupor et extasis scientiae» (восторженная поглощенность наукой), «экстаз» и «оцепенение» перед нею (эти два внешне противоположных определения можно было бы перевести одним словом – «завороженность»).

«Жадность к словесности» (aviditas litterarum) имела жизнестроительное содержание, ибо «занятия словесностью научают наилучшим основаниям благой жизни». «Небезызвестно, что наши предки, люди благоразумнейшие и прилежнейшие, предавались занятиям словесностью с такой страстью и наслаждением, что в их времена безграмотный человек бывал изобличаем, подобно чудовищу, и ни один порок не считался позорней, нежели прослыть неученым»[115].

Конечно, «бессмертные занятия», как их охотно величал Гуарино, состояли прежде всего в «накапливании огромного труда ежедневной перепиской и диктовкой из почти неисчислимых книг»; это уединение в тишине рабочей комнаты. Но в не меньшей степени это также ученая дружба, «приятное, пресветлое и единственно достойное уважения общение, в котором не может возникнуть никакая распря, никакая перебранка, но которое всегда спокойное и мирное, постоянно длится в почтенной и святой беседе». В ней «венец всего человеческого счастья»[116].

Леонардо Бруни вложил в уста Салютати бесподобный рассказ о том, как тот ходил беседовать к «теологу Луиджи» (Марсильи). Тему обсуждения Салютати обдумывал заранее, но если не успевал дома собраться с мыслями, то старался сделать это по дороге через Арно. «В любом жизненном возрасте ничего не было для меня любезнее, ничего я так не искал, как того, чтобы собраться при первой возможности с учеными людьми и поделиться с ними тем, о чем я читал и раздумывал и в чем усомнился, и выслушать их суждение об этих вещах»[117].

Это отнюдь не риторика, а точное описание того, что действительно составляло жизнь гуманиста. Впрочем, противопоставление «действительности» и «риторики» как пустых словесных прикрас было совершенно чуждо ренессансной эпохе. Перед нами именно риторика, выступавшая как идеализованная реальность, не совпадавшая попросту с повседневностью, но выражавшая в глазах гуманистов ее высший смысл и формировавшая ее.

Вот они за работой, великие и малые, и каждый был бы готов повторить о себе сказанное Бистиччи о некоем мессере Джованни Тортелли, скромном библиотекаре Николая V, составившем каталог 9 тыс. книг папской библиотеки: «Он был очень прилежен и погружен в словесность, где заключалось все его наслаждение»[118].

Верджерио, поведав о знакомом правоведе, что тот «не терпел никакого пустого времяпрепровождения, заполняя [любой свободный час] слушанием или чтением, раздумьем над книгами и выписками», добавляет: «Но это, пожалуй, похвалы, которые [он заслуживает и разделяет] наряду со многими». Именно так. Речь идет о стереотипах поведения, характеризующего всю группу гуманистов.

Сам Верджерио проводил две или три лекции в день в Падуанском университете и к вечеру чувствовал себя усталым, нуждающимся в отдыхе или в прогулке. Желанный отдых для него, однако, состоял лишь в том, чтобы отправиться к другу-гуманисту и покровителю «господину Франческо» (кардиналу Дзабарелле). «Но для этого дана ночь». Вдвоем они заняты «серьезными и веселыми сочинениями» и «бодрствуют долгую ночь». Затем Верджерио возвращается к себе. Нужно готовиться к очередным лекциям. «Иными ночами я возжигаю свет задолго до зари и сижу при светильнике за книгами». Наутро Верджерио опрашивает студентов, участвует в дискуссиях с коллегами; вновь проходит день, и вновь гуманист засиживается за книгами до глубокой ночи.

Так он всецело погружен «в эту жажду учения, в великое упоение учеными и славными трудами, в столь пылкие (acer) занятия словесностью»[119]. «Acer» имеет значение не только «пылкого», но и «яркого», «тонкого», «острого», «пронзительного». Пожалуй, в замечании Верджерио все смысловые оттенки слились в этом последнем. Для гуманиста не было более пронзительного жизненного ощущения, чем то, которое связано с его любимыми «трудами в досуге». Без них он не был бы гуманистом. В этом ощущении – знак его групповой принадлежности и исторической судьбы.

Восприятие времени

От Петрарки до Гвиччардини гуманисты гордились своим умением трудиться. В течение двух столетий ренессансные интеллигенты подстегивали себя требованиями «не терять ни одного часа», дорожить временем, умело его использовать, поменьше спать и продолжать учиться даже за трапезой и на прогулке. Соответствующие общие места (топика) повторялись в эпистолах и биографиях с торжественной монотонностью. Например, у Веспасиано да Бистиччи на каждом шагу мы слышим, что Витторино да Фельтре «не позволял никогда терять ни часа никому из своих учеников», что так же было заведено у Гуарино Веронского; что папа Евгений IV «во все часы дня и ночи никогда не терял ни мгновения: или он отправлял службу, или читал, или молился, или писал» и т. п. Вообще для Бистиччи, как и для гуманистов, посещавших его скрипторий, это звучало одной из высших похвал. Он с восторгом и особенно подробно живописал, как Джанноццо Манетти, поздно – двадцати пяти лет от роду – начав приобщение к словесности, «овладел всеми науками в кратчайшее время только благодаря своему прилежанию и умению распределить время». «Ему достаточно было на сон не более пяти часов, а остальное время он проводил в учении». Так Манетти прожил девять лет, выходя из дому только в монастырь Санто Спирито послушать лекции по логике и философии. «Он запоминал все, что узнал, навсегда. Он очень ценил время и никогда не терял ни часа». «Ему были ненавистны бездельники, лишенные всякой добродетели, которые бесполезно растрачивают время». Манетти имел обыкновение говорить, что нам придется в конце жизни дать отчет в том, как мы употребили отпущенное Богом время, и что Всемогущий Господь поступает, как купец, который, дав деньги кассиру, велит ему пустить их в оборот и «затем желает видеть, как тот ими распорядился»[120].

Разумеется, привычка «istimare il tempo», вести времени точный счет и не упускать его попусту, была связана с общим характером итальянской торгово-промышленной среды. Выдающийся французский медиевист Жан Ле Гофф назвал новое отношение к времени, выработавшееся уже в зрелое средневековье на бюргерской почве, «временем купцов». Не об этом ли «времени купцов» (которое, как известно, деньги) шла, по существу, речь у Бистиччи? Как говаривал Франческо Датини, один из крупнейших европейских банкиров и предпринимателей начала XV в., «тот опережает других, кто лучше умеет тратить свое время»[121].

Сентенция Манетти хорошо подчеркивает перекличку гуманистического мотива «сбережения времени» с духом организации и деловым ритмом ренессансного города. Однако собранность и деловитость, выраженные в формуле «не терять ни часа», означали в данном случае как раз уклонение от «negotium», от прагматического «дела» ради ученого «досуга». Т. е. перед нами нечто не только подобное купеческой психологии, но вместе с тем и совершенно иное. Это расчетливость в осуществлении целей, далеких от утилитарного расчета, сублимирование «времени купцов» и превращение его в собственную противоположность. Это не «время купцов», а особый, хотя и родственный ему, феномен, который я обозначил бы как «время гуманистов».

Ибо в не меньшей степени гуманистическое понимание времени ведет происхождение от его сакрального смысла. Гуманист сразу напоминает и кватрочентистского «делового человека» (как называл флорентийских банкиров и шерстяников историк Ив Ренуар), и средневекового подвижника, возжигающего по ночам свечу и корпящего над книгами ради спасения души. Не случайно одним из излюбленных образов учености в ренессансной живописи стал св. Иероним в келье. В фанатизме, с которым гуманисты предавались своим занятиям, сохранилось нечто от религиозного обета, от усердных монашеских бдений, от их экстатичности, ритуальности и аскезы[122]. «Время гуманистов» тоже пронизано жаждой высшей мудрости и избранничества. Время – ристалище добродетели (virtus). He растрачивать его впустую – значит, собственно, не упускать ни единой возможности, пренебрегая суетным и внешним, возвысить душу и сделать хоть малый шаг к славе, к земному бессмертию.

Но тем самым «время гуманистов» не только продолжало сакральную (особенно христианско-неоплатоническую) традицию, оно и резко отличалось от нее, делая время конкретным достоянием индивида, снимая дуализм бренного времени и трансцендентной вечности, возвышая самоосуществление личности и ее краткий жизненный срок как посюстороннее торжество божества в человеке. Тем самым время приобрело неслыханную активность, независимо от того, отдавалось ли предпочтение активности «деятельной жизни» или активности «жизни созерцательной». Оно стало «героическим». При сходстве многих психологических черт средневековая традиция оказалась секуляризованной на пути, который если не в самом Ренессансе, то после него и вследствие него приведет к окончательному превращению духовно-религиозного подвижничества в подвижничество ученого и писателя, т. е. к совершенно светскому, новоевропейскому типу напряженной духовности, к творчеству интеллигента в чистом виде.

Ренессансное «время гуманистов» возникло на скрещении двух ранее известных мировосприятий, «времени купцов» и «времени церкви», гипостазировавшихся в нечто совсем третье, иное и необычное. Отношение гуманистов к времени, отталкиваясь и от купеческого negotium и от монашеского молитвенного otium, внося в «труды» отрешенность и возвышенность, а в «досуги» – неутомимую деловитость, было деловым вне дела и сакральным вне культа. Оба свойства, устремляясь навстречу и соединяясь, меняли друг друга. Это, впрочем, вообще показательно для двойственно-целостной структуры ренессансного стиля мышления.

В трактате Л. Б. Альберти «О семье» рассуждение о времени вложено в уста купца Джанноццо, мудрого, хотя и не знающего латинской словесности, доверяющего «скорее собственному опыту, чем чужим словам»[123]. «Есть три вещи, которые человек может назвать принадлежащими себе»; они дарованы природой со дня рождения и «до последнего дня никогда не разлучаются с тобой» (или: «не отделяются от тебя» – mai… si dipartono di sieme da te). Во-первых, это душа, ибо «хочет фортуна или не хочет, но душа остается внутри нас». Во-вторых, это «инструмент души», тело: «Оба они, душа и тело – наши». «А что же за третья [вещь]?» – спрашивает Лионардо, собеседник Джанноццо. «Э! Вещь драгоценнейшая! Она в большей мере [принадлежит] мне, чем эти руки и глаза». «Никоим образом она не может не быть твоей, если только ты желаешь, чтобы она была твоей»; это «время, мой Лионардо, время, дети мои».

Как видим, сентенции о времени построены как дидактическая загадка, в которой обыграна неотторжимость времени от индивида. Далее этот мотив разворачивается и разъясняется. Лионардо недоумевает: «Как можно владеть чем-то, что я не могу передать другому?» В самом деле, всякая собственность свободно отчуждаема. Даже действия души таковы, что ими можно наделить другого человека, – будь то любовь, ненависть, желания, смех или плач. А время передать нельзя! «Что, если на моем месте будет другой? Если [ты этого] захочешь, [время] будет не твоим». Время неотъемлемо, пока индивид меняется в нем; если же человек соглашается уступить не освоенное им время другому, он уступает то, что ему, следовательно, не принадлежит. Свое время отдать нельзя! Владеть им можно только позитивно.

Так в диалоге обнаруживается не только сходство, но и некоторое отличие времени от двух других даров природы. Джанноццо говорит, что время подобно воде в Арно: она вся твоя, если ты хочешь омыться в ней. «Если кто… использует время в учении, размышлении и в занятиях достохвальными вещами, тот делает время своим; а кто упускает час за часом в безделье, без всякого благородного занятия, тот, конечно, его теряет». Итак, время теряют, не употребляя его, и оно достанется тому, кто сумеет его употребить ради «телесных благ и душевного счастья». Время – естественное и прирожденное достояние человека. Но, в отличие от души и тела, оно дано человеку как чистая возможность, реализация которой всецело зависит от доброй воли. Ибо время для Альберти, по существу, тождественно культуре, оно не пустая длительность, а действование, «essercizio», бытие культуры. Владеть временем – значит окультуриваться в нем, совершенствоваться в «достохвальных вещах», учиться и мыслить. Это такой природный дар, который приходится, дабы он действительно оставался «в нас», удерживать в себе постоянным усилием и свершением. Следовательно, время – нечто вместе с тем отнюдь не природное, не данное от рождения, а добавляемое к природе, вырабатываемое. Именно поэтому время – наиболее индивидуальное и внутреннее достояние индивида, и поэтому же время так легко потерять. Все зависит от самого человека.

Альберти формулирует – не случайно от имени Джанноццо – понимание времени, общее и для купца, и для книжника-гуманиста. «Если приобретение богатства и не так славно, как другие, более высокие занятия, не заслуживает, однако, презрения тот, кто, будучи от природы малоспособен к этим величественным занятиям, берется за дело, к которому сознает себя более пригодным и которое всеми признается полезнейшим для общественного и семейного блага…» Близость «времени гуманистов» и «времени купцов» выступает наглядно.

Однако два понимания времени расходятся в той мере, в какой «ученость» и «занятия словесностью» возносятся Леоном Альберти, как и любым гуманистом, над всеми прочими занятиями. Альберти дает «учености» (dottrina) те же самые определения и свойства, что и «времени» (tempo). Таким образом, «время» и «ученость» оказываются коррелятами: «Ученость, и пока ты ее познаешь, и после того как ты уразумел ее, всегда пребудет твоей, она полезна для тебя и ныне, и во всей твоей жизни… Ее нельзя впоследствии похитить у тебя, она постоянно пребывает в твоей груди… Другие вещи, к которым ты приложил усилия, убывают, и только эта единственная, божий дар людям, постоянно при употреблении возрастает и становится все дороже». Поэтому «нельзя жалеть никакого труда, ради того чтобы изо дня в день становиться тем, чем мы не были раньше»[124].

В этом-то пункте «время гуманистов» обособляется в своей специфической групповой значимости, в своей универсальной духовности от «времени купцов».

Не входя в сколько-нибудь полную характеристику содержания studia humanitatis, необходимо все же обосновать сказанное выше о природе гуманистической топики, превозносившей «жадность к словесности» и способность «не терять ни часа». Нужно также подготовиться к истолкованию стиля жизни гуманистов. Это требует хотя бы кратких замечаний о том, как гуманисты понимали цель своих занятий. Тогда станет ясней оригинальность их группового самосознания и поведения, превращавшего этих – вполне от мира сего – деятелей, так сказать, в торжественных служителей храма науки. Для нас выражение «храм науки» – всего лишь напыщенный, истасканный шаблон, что-то из прошлого века. Впрочем, и для XIX в. это словосочетание уже утратило непосредственный и живой смысл. Мы даже не задумываемся над тем, что оно парадоксально сочетает в себе два взаимоисключающих, с нашей точки зрения, понятия. Оно настолько близко и привычно, что мы не замечаем его исторической отдаленности и семантической непривычности для нас. Но «храм науки», пожалуй, подходящее определение для особого стиля деятельности гуманистов, которые, не порывая прямо со структурой религиозной духовности, подменили ее светским аналогом.

Универсально-человеческое значение гуманистического знания

Донато Аччайуоли писал: «В этой нашей смертной жизни нет ничего прекраснее культуры в соединении с достойным поведением». Другой гуманист, Эрмолао Барбаро, восклицал: «Я знаю только двух богов: Христа и словесность!» Джованни Понтано, в свою очередь, утверждал, что «многознание, состоит ли оно в изучении природы и оккультных вещей или памятных событий прошлого и примеров, [поданных] светлыми мужами, – необходимее всего ради Христа». Сопоставление учености и религиозной добродетели не предполагало ни – на новоевропейский лад – полной суверенности светского знания, ни его подчинения религии, но, скорее, означало возможность прийти к высшему духовному совершенству через studia, и в этом смысле сентенция Барбаро указывала на внутреннее тождество конечных целей и результатов при явной противоположности средств. Гуманисты полагали, что святости можно достичь, погружаясь в светскую деятельность, и что добродетель особенно доступна благодаря усердному чтению античных текстов; гуманизм полон этико-религиозным пафосом, но сравнительно со средневековьем все странным образом поставлено на голову.

«Не думай, о Пеллегрино, что бежать от толпы, стараться не видеть прекрасные вещи, запираться в монастыре и укрываться в скиту – это и есть путь к совершенству. Ты действительно веришь, что Богу угодней одинокий и бездеятельный Павел, чем трудолюбивый Адам?.. Спасаясь от мира, ты можешь низвергнуться с неба на землю, в то время, как я, оставаясь посреди земных вещей, смогу возвысить свое сердце от земли к небу»[125]. (Следует попутно заметить, что эти слова Салютати о земле и небе – прекрасная формула культуры Возрождения в целом, и у нас еще не раз будут поводы их вспомнить.)

Конечно, в позднем, неоплатоническом гуманизме отношение к созерцательному одиночеству заметно изменится. Но и тогда деятельная жизнь не будет перечеркиваться, как и Салютати, восхваляя любовь к родине, семье и друзьям, не собирался перечеркивать ценность созерцания. При разных оттенках в решении этой проблемы все гуманисты сходились на том, что общей принадлежностью обоих видов существования является мудрость (sapientia), обретаемая в кругу светских знаний, и что ученые занятия, остаются ли они внешне в чисто интеллектуальной сфере или находят прямое продолжение в «магической» или «гражданской» практике, сами по себе уже обладают универсальной значимостью, перестраивая и возвышая всю человеческую жизнь.

«Следует убедиться и полностью утвердиться душою в том, что всякое время потеряно, за исключением того, которое ты употребил, дабы сделаться лучше, ученей, благодатней, полезней для других и доблестней… Именно учение есть то, что сделает тебя наилучшим и счастливейшим»[126].

Джованни Понтано, определяя особенности итальянского гуманизма в сравнении с образованностью в других странах современной ему Европы, писал: «Мы знаем, что ни у одной нации учение не служит в такой степени, как у итальянцев, торжественной значительности»[127]. Эта «значительность» (gravitas) должна была сказываться в настроенности души, но также в походке, жестах, речах, одежде[128]. Гуманист не просто учился, читал или сочинял – он вычитывал в книгах и сочинял самого себя. «Гуманистические занятия называются так потому, что совершенствуют человека»[129].

Ибо человеческое неделимо. «Мы считаем человека, поскольку он человек, чем-то единым и простым». «Его разумение и нравы совершенно нерасчленимы»[130]. Бруни восхвалял «взволнованные речи на собрании и сходке, потому что это наилучшим образом восстанавливает целостность души (redintegrat animum)». Гуарино, перечисляя качества, потребные гуманисту, ставил в один ряд «сладость слов, величие нравов, изящество манер» и предлагал «прибавить ко многим достоинствам души и ума любовь к словесности, изучение благих искусств и выдающуюся ученость». Фичино писал в 1457 г. в стоическом духе своему «софилософу» (conphilosopho) Антонио Серафико, что счастлив тот, кто блажен посреди невзгод, кого не подавляют боль и скорбь, не разжигают желания, кто собирает яркие цветы между густых терниев и извлекает маргаритки из грязи, кто всегда чувствует себя свободным и охвачен лишь «небесным неистовством». «Ты, ступая вслед Сократу и Христу, философствуешь посредством действия не менее, чем посредством обсуждения… Другие возделывают философию по большей части языком, и только ты ее возделываешь всем сердцем»[131].

Итак, знание и философствование – это не профессия, а вызов судьбы («invita etiam fortuna philosophare»). «Словесность» в устах гуманиста равнозначна культуре вообще как вечной и субстанциональной сущности человека, его высшей онтологической привилегии. Уже для ранних гуманистов культура была, во-первых, путем к общественному благу, во-вторых, путем к самоформированию целостного человека; в-третьих, путем к Богу. Три значения культуры совпадали. Знание вело к бессмертию. Высокое Возрождение, не отказываясь от этого исходного представления, подчеркнуло связь знания с местом человека в мироздании.

Поэтому Ренессансу не свойствен ограниченно деловой подход к знанию. Знание неизменно торжественно и значительно, ибо оно – не частное и прикладное, а приобщение к подлинно человеческому и, следовательно, к божественному. Средневековье дорожило знанием священного, Возрождение – священным знанием.

«Ученый разумеет, и любит, и жаждет своего разумения». «Разум в ясном познании истины охвачен таким удивительным наслаждением, которое превосходит всякое иное человеческое наслаждение». Как отец любит сына – так Бог любит порожденную им человеческую природу, «и авторы – свои книги, и живописцы – созданные ими изображения»[132]. Подобные высказывания Марсилио Фичино, конечно, могут быть точно поняты лишь в специфическом контексте неоплатонизма. Но они имеют также более общее значение, варьируя гуманистический стереотип. Этот фичиновский «uomo scientifico», конечно, не «научный работник», но и не просто традиционно-платонический созерцатель; это ренессансный интеллигент. Его-то Фичино и сравнивает с богом.

Только универсальный, этико-религиозный и космический смысл, который гуманисты придавали своим studia и litterae дал возможность в XIV–XV вв. неслыханно возвысить светскую ученость, поэзию и античность. Лишь в контексте мировоззренческого значения слова для гуманистов становится понятным, почему литература могла приобрести суверенный авторитет уже в глазах Боккаччо.

Это не «художественная литература» и не «наука» в новоевропейском понимании, и не средневековое католическое толкование светского знания как подготовительной и низшей ступени в интеллектуальной иерархии. Очевидная переходность гуманистической концепции знания осуществилась с органичной и своеобразной цельностью. Иначе же – в виде механического прибавления к средневековой доктрине новых элементов или в виде простого отбрасывания прежних представлений – фантастический переход от Фомы Аквината к Декарту и Галилею вовсе не мог бы осуществиться.

…После кончины Петрарки Боккаччо писал зятю покойного поэта: «Я прошу Вас сообщить мне, что стало с драгоценной библиотекой этого знаменитого человека: об этом толкуют здесь по-разному. Больше всего меня интересуют его собственные труды, и особенно „Африка“, которую я считаю божественной поэмой. Не предал ли он их огню, как часто угрожал, из-за излишней скромности и суровости по отношению к своим сочинениям? Говорят, что некие люди собрались, дабы рассмотреть их и решить их судьбу. Какой смертный осмелится осудить то, что одобрил мой учитель? Я боюсь, как бы комиссия не была доверена юристам, которые думают, что, изучив законы, они тем самым узнали все. Сохрани, Боже, стихи нашего маэстро! Говорят, что доктора велели сжечь его „Триумфы“, я хотел бы знать, верно ли это. Я в ужасе. У образованности нет больших врагов, чем невежды… Будьте начеку. Это было бы такой потерей для итальянской словесности»[133].

Отдадим должное новизне и силе чувств, выраженных в замечательном письме, но все-таки остережемся придавать словам Боккаччо значение, которое эти же слова приобрели бы, будь они написаны спустя пять или шесть веков. Имел ли в виду Боккаччо чисто художественную ценность, как мы теперь сказали бы, сочинений Петрарки? Не совсем так. Характерно, что он упоминает именно «Африку», которая считалась современниками «божественной поэмой» благодаря прилежной имитации Вергилия, а также «Триумфы» с их грандиозным религиозно-дидактическим замыслом и ученостью. Стихи маэстро были для Бокаччо все еще в первую очередь воплощением некоего высшего знания и мудрости, отсюда пафос письма. Поэзия светская, особенно в отличие от средних веков, стала суверенной, но в ней ценилось то, что делало ее продолжением и заменой прежних ценностей.

Природное и культурное

Как уже говорилось, гуманисты полагали, что возможность приобщиться к наукам и словесности, обрести величие души и войти в сонм избранных заложена в индивидуальной природе человека, дана в виде неких душевных семян, получаемых от рождения, подобно семенам телесных качеств. Мы узнаем, писал Фичино, о присутствии врожденных свойств по проявлениям души «с самого нежного возраста», по ее желаниям, по ее способности к исследованию, изобретению, суждению, сопоставлению, по инстинктивному стремлению к истине, добру, достоинству и пользе. «Разумные основания» (rationes) нравов, искусств и наук также изначальны. Природа наделяет ими человека по жребию. «И дух, оплодотворенный, производит их в положенное время на свет, если его правильно возделывают»[134].

Тут важнейший сквозной принцип гуманизма: от Боккаччо и Филиппо Виллани, через «Пир» Фичино, к «Придворному» Кастильоне тянулась концепция, по которой природа составляет исходную – и потому отрицаемую, снимаемую – посылку «культуры», понятой в первичном смысле: как обработка, возделывание и уход.

Виллани рассказывает о преподавателе риторики Бруно Казаини, что тот «был выдающегося ума, и не знаю, преобладала ли тут сила природы или искусства, ибо он был рожден под звездами, давшими ему склонность к высокой элоквенции; и он прибавил к природным способностям искусство, в коем казался не только соревнователем и подражателем, но и тем, кто изобретает и упорядочивает. Природа сделала его весьма пригодным для риторики, искусство же восполнило то, чего не хватало природе»[135]. Этот мотив стереотипен. И Торриджано, по словам Виллани, прибавил к природной одаренности горячее усердие в учении. И некто Тадцеи, обратившись в возрасте тридцати лет к «свободным искусствам и всей философии» (что заставляет биографа пуститься в медицинские соображения, ибо нужно объяснить, почему природа заговорила в Тадцеи так поздно), «зажегся желанием овладеть наукой», «с величайшим старанием» «предавался учению днем и ночью»[136].

Культивирование требует неусыпного труда и прилежания. Природные «семена», коих самих по себе недостаточно, должны быть дополнены – и улучшены, исправлены! – «горячим желанием», героическим энтузиазмом и свободной энергией индивида, который очеловечивает себя, высвобождает в себе звездную предрасположенность, тщательно гранит, как ювелир, собственную душу.

Ренессансный индивид выражал не просто себя, а нечто субстанциональное, божественную и вечную природу человека вообще, но он выражал ее на свой лад, посредством «изобретения» (invenzione) и глубоко личного усилия. Поэтому гуманист – хотя эта позиция откристаллизовалась не сразу – презирал простое подражание и не стремился к неведомой ему суверенной оригинальности: он надеялся по-новому утвердить вечные ценности и тем самым войти в бесконечный исторический ряд, добиться «исключительными словами, делами и творениями» славы и бессмертия у грядущих поколений. Ученые и литературные занятия открывали возможность своего рода светлой беатификации.

Природа была допущена в гуманистическую культуру в качестве непременного условия, но лишь в преобразованном и очищенном виде. Сама по себе, так сказать, в дикорастущих и естественных формах, она не вызывала доверия.

«Великодушие, о коем мы рассуждаем, создается и благоустраивается поначалу природой, затем же правами и законами, и [лишь] в том государстве, где живут в соответствии с честью и правом, а порядочность – в почете. Ибо ведь дикая душа, как и дикое поле, обычно бывает запущенной и невозделанной, доступной для опасных и вредных животных. А что губительней этого для запущенной души, далекой от разума и закона?»[137] В этом типичном рассуждении Джованни Понтано нелегко односложно перевести ключевые слова «vastitas», «vastus», хотя их смысл совершенно ясен. Это запущенность, природная дикость, грубость, неухоженность и особенно пустота. В понятии «vastitas animorum» естественность отождествляется с пустотой. Нет ничего опасней «душевной пустоты», т. е. души, не пропущенной сквозь культуру (inculta), не заполненной, не отграненной этическими, гражданскими и прочими установками.

Общая для всего Возрождения идея решающей роли «искусства», которое совершенствует и исправляет «природу», с огромной ясностью, как обычно, была выражена у Леона Баттисты Альберти. Он наставлял юношей в диалоге «О семье» устами Лионардо: «Вам надлежит употреблять талант, данный от природы, который, я полагаю, не мал и не слаб, и улучшать его учением и упражнением в благих вещах, с помощью всего богатства, свободных искусств и словесности». Люди рождаются с естественным стремлением к добродетели, и поэтому «добродетель есть не что иное, как совершенная в себе и благоустроенная природа». Но человеческой природе свойственны также порочные склонности и просто различия задатков: первые нужно искоренять, со вторыми приходится считаться, но и они могут быть компенсированы воспитанием и самовоспитанием. Наш долг – «следовать всякому доброму предрасположению, упражняя его сколько нужно, а при дурных наклонностях побеждать их заботливым учением и усидчивой старательностью».

Один из участников диалога, Адобардо, выражает сомнение: «Ты вот говорил только что, Лионардо, что детям хочется идти туда, куда их зовет природа; затем ты сказал, что подобает с помощью упражнения поворачивать их в другую сторону и вести посредством опыта к большей зрелости…» Тебе, продолжает Адобардо, это кажется легким, но не все одарены, как ты, и не все это могут. Лионардо соглашается, что не все равно пригодны к «досугу, [посвященному] словесности», но выражает уверенность в силе «доброго обыкновения», повседневного и неустанного упражнения разума и души, которое способно со временем «исправить любую неразумную страсть и любой несовершенный разум», точно так же, как «дурной опыт» в состоянии «извратить и осквернить любую благодетельную и благоустроенную природу».

Разве не становятся ловкими и сильными те, кто был от природы слабым и неуклюжим? Разве не сумел Демосфен преодолеть естественный изъян? «Итак, конечно, усиленное упражнение сможет помочь не только телу, но и душе настолько, насколько мы пожелаем следовать ему разумно и в должном порядке. И конечно, упражнение не только сможет превратить [человека] чахлого и расслабленного в свежего и крепкого, но и, более того, распущенного и порочного сделать почтенным и умеренным, а при слабом уме и непрочной памяти сделать то и другое самым твердым и самым надежным». Например, мегарский философ Стифонт «был от природы пьяницей и развратником, но, упражняясь в науке и добродетели, победил свою мнимую природу…» И много других античных примеров свидетельствует о том же.

«Природа» человека, не пропущенная сквозь культуру, – это именно «quasi natura», «мнимая природа», «словно бы природа». Как она пластична в глазах Альберти! Как решительно преобладают над ней сознательно направленные усилия индивида, как безгранична вера Альберти в essercizio и studio![138]

Конечно, этот ренессансный лейтмотив мог значительно видоизменяться. Когда вскоре Макьявелли заявит, что человек от природы склонен к честолюбию, своекорыстию и вражде, он вступит в серьезное столкновение с традиционно-теологическим представлением гуманистов от Салютати до Пико делла Мирандолы о том, что зла в мире вообще нет, т. е. нет как чего-то позитивного, что зло в человеке – это всегда недостаточность, умаление и отрицание добра как единственно первосущего. Но поскольку Макьявелли сочетал натурализм – пусть с пессимистической окраской – и убеждение в том, что человеческую природу необходимо цивилизовать и улучшать, автор «Государя» оставался на ренессансной почве. Когда же Аретино в 1550 г. в письме к Дони утверждал, что «настоящее искусство рождается из естественной живости слога, а не извлекается из проштудированных книг», это означало, что ренессансная эпоха заканчивается. Во всяком случае, кажется, не было ни одного писателя Возрождения, которому пришло бы в голову так противопоставлять «природу» и «искусство», стихийный талант и книжную выучку, отдавая решительное преимущество непроизвольной естественности.

«Я тоже мог бы присвоить сентенции и удачные словечки, кому бы они ни принадлежали, сказав, что все, относящееся к истине, – мое; я ограбил бы, [однако], себя самого, а не других. Каждый педант обсуждает противоречие между природой и искусством, и любой болван, разумеется, его одобряет. Между тем… [без учения и книг] природа, пожалуй, подобна лозе, отяжеленной гроздьями винограда, а искусство, ею порожденное, – опоре, которая поддерживает лозу…» Аретино, таким образом, не отрицал начисто роли образования и шлифовки (до Руссо и романтиков еще далеко), но заявлял, что природная одаренность важней целой «толпы педагогов», полагающих, будто «учеными становятся благодаря их болтовне» и они «тем больше вровень с древними, чем больше разглагольствуют с их слов; чем восхищаться возвышенностью их сочинений, лучше бы соревновались с ними»[139]. Рассуждения Аретино выходили за пределы гуманистической концепции и бросали ей перчатку, как и прозвучавшие в середине XVI в. насмешки Дони и других венецианских «полиграфов» над книжниками и авторитетом античных авторов[140].

Для последовательно ренессансных умов, напротив, «искусство» было не внешней подпоркой плодоносящей природы, а самой сутью человеческого совершенства, природа же – только необходимой отправной точкой процесса культивирования. Превыше всего ценили как раз искусственность – сделанность, обдуманность, мастерство, рациональное основание, которое пронизывает естество и упорядочивает его.

Однако Вселенная тоже сформирована Богом. Природа божественна, и, следовательно, тоже искусственна, поскольку в инертную и грубую «материю» Бог-художник повседневно вносит красоту, осмысленную стройность. Ренессансный Бог – великий культуртрегер… Гуманисту (и художнику) оставалось лишь подражать «искусству внутри природы» (ars intrinsecus naturae)[141]. Поэтому его труд, чем «искусственней» – тем «естественней», и чем «естественней» – тем «искусственней», ибо «подражать природе» – излюбленный, но часто плохо, анахронистично понимаемый девиз Ренессанса! – значит в конечном счете выявлять искусственность естества, его разумность и гармоничность[142]. Антитеза внутренне снимается; это хорошо видно, например, в трактатах о живописи Альберти и Леонардо. Антитеза была важна для Ренессанса только в пределах противоположности поверхностной, потенциальной, бесформенной материи естества и его глубинной, божественной сформированности. Эта онтологическая развертка гуманистической деятельности полнее всего дана в неоплатонизме Фичино.

Леонардо Бруни указывал на две категории поэтов: одни, как Орфей или Гесиод, создают свои песнопения по божественному озарению, для них достаточно кастальской влаги; другие же творят благодаря обученности (disciplina), опираясь на философию, искусство, мастерство. Бруни относил своего любимого Данте ко второй категории. И себя, несомненно, тоже. Перед мистическим вдохновением Орфея охотно склонялись, особенно флорентийские неоплатоники XV в. Но следовали другим путем. Ренессанс понимал культуру скорее как то, чему можно научиться и научить, как конструирование, а не стихийное изливание. В этом смысле то была не моцартианская культура, а сальериевская… Конечно, по методу, а не по результатам. «Алгебра» в ней не убивала «гармонии».

«Серьезная игра»

Гуманисты чувствовали себя словно бы находящимися в огромном историческом амфитеатре, где на них взирают бесчисленные нынешние и грядущие зрители. «Люди от природы наделены желанием прославиться доблестью и деяниями средь потомков, и чем больше они одарены умом и энергией, тем больше этого жаждут»[143]. Поэтому слова и жесты нужно было рассчитывать на века. Стиль мышления переходил в стиль жизни. Гуманисты старались вести себя, как мы теперь сказали бы, сценически. Но, может быть, правильней было бы назвать это поведение ритуальным.

Анджело Полициано в июне 1492 г. отправил в Милан Якопо Антиквару обстоятельное и взволнованное письмо с рассказом о недавней смерти Лоренцо Медичи[144]. «Не только наш век и наше поколение, но и само потомство понесло величайшую потерю с кончиной этого человека». Полициано сообщает о сопутствовавших горестному событию небесных знамениях и чудесах. Его связывали с Лоренцо долгие и глубокие отношения. Письмо, несомненно, дышит искренностью, что не мешает ему выглядеть назидательным и традиционным сочинением о возвышенном, стоическом искусстве умирать. Ибо Лоренцо, если верить Полициано, отходил в мир иной со спокойствием, достоинством и даже тонким остроумием, приличествующими гуманисту, который в последние свои часы помнит о примере, поданном Сенекой, и заботится, чтобы жизненный обряд был доведен до конца и чтобы друзьям было о чем поведать в поминальных эпистолах. Нет оснований, не колеблясь, утверждать, что Полициано выдумал впечатляющие детали письма, стилизовав предсмертные реплики друга. Скорее Лоренцо стилизовал собственную смерть. Впрочем, разница не столь уж важна, как это может показаться. Важно то, что Лоренцо в письме Полициано умирает так, как должен был – с точки зрения их обоих – умирать гуманист. В любом случае это письмо – документальное свидетельство отношения гуманиста к смерти. Такими эти люди желали и умели себя видеть.

Лоренцо Медичи, призвав к смертному ложу милых его сердцу Полициано и Пико делла Мирандолу, вел с ними учтивые и тонкие речи, «sermones urbanos», цитируя на память Евангелие и древних. Он молился и пожелал увидеть Савонаролу, но заметил друзьям, что «охотно отсрочил бы смерть до того дня, когда вполне довел бы до конца создание нашей библиотеки». Ему поднесли еду и спросили, понравилось ли, Лоренцо шутливо ответил: «Quam solet morienti» («Насколько это уместно для умирающего»). Он испустил дух, как подобает христианину, прижимая крест к губам, но все описание Полициано (и, очевидно, само событие в действительности) обнаруживало игровой характер!

Возможно ли? Смерть, пожалуй, для этого слишком серьезная вещь… Однако «дух Ренессанса был очень далек от легкомыслия, – писал И. Хейзинга. – Жизненная игра в подражание античности велась со священной серьезностью»[145]. Под «игрой» здесь следует понимать прежде всего стремление ритуализовать жизнь, подчинив ее известным правилам и образцам, разыгрывая ее с той условностью, которая ведь и на театре воспринимается как нечто более близкое к правде, к сердцевине бытия, чем поверхностно-наличное и обыденное. Тем более такова ренессансная жизненная игра. Такая игра лежит посредине между безусловностью быта и безусловностью мифа, сдвигая их с места и двусмысленно смешивая. Если бы она была только игрой, она бы совпала с бытом, став его украшением, развлечением, житейской церемонией, но она для этого чересчур духовно значительна и серьезна: не игра в быту, а игра над бытом. Для мифа же она – чересчур игра, чересчур довлеет себе и сознательно «сочиняется», рефлектируется. Эта независимая (игровая, творческая) сфера между эмпирической, необработанной, грубой очевидностью и не допускающей экспериментирования готовой, заданной трансцендентностью может быть названа культурой.

Всякая ли культура такова? Так, кажется, думал И. Хейзинга. Предоставим отвечать на это философам. Я решаюсь рассуждать только об особом моменте в истории западноевропейской духовной жизни, когда началось ее отпадение от мифа (составлявшего подоснову всякой традиционалистской, в том числе и средневековой, христианской цивилизации). Но только началось, так что гуманизм – одновременно и миф, и его преодоление. Вспомним «Рождение Венеры» Боттичелли: богиня только что появилась из морской пены, створки раковины мгновение назад раскрылись и еще словно влажны. Зефир смешно и старательно раздувает щеки, помогая таинству преображения мира. То же самое происходило с новоевропейской культурой в ее ренессансной купели: она впервые высвобождалась из мифа и становилась культурой par excellence. He выполнял ли «игровой» принцип в этой исторической ситуации роль повитухи, облегчая переход к новому способу мышления? Специфическая и мало с чем сопоставимая важность «игровой» стороны для ренессансной умственной структуры объяснима не только тем, что игра укрепляла в ней собственно «культурную» функцию и суть, но также совершенно противоположным образом: не оборвавшейся связью этого духовного состояния с мифом, его несформировавшимся, неоднозначным, переходным характером. Игра расцветала в противовес мифу и в зависимости от него, подменяя миф собственной ритуальностью и серьезностью, беря на себя его жизненно тотальную и сакральную роль.

Если все это правильно, «игровая» природа Возрождения предстает не как обязательное свойство всякой культуры, а как внутренне обусловленное и неповторимое свойство именно ренессансного культурного типа. Тогда приходится предположить, что по мере конституирования культуры, как таковой, в ее демифологизированных новоевропейских формах трезвеющая культура расставалась с игрой, или, во всяком случае, структурная функция игры и отношение к игровой топике радикально изменялись (начиная, скажем, с Сервантеса). Игра утратит – вместе с закатом Ренессанса – способность, замещая миф, придавать культурным идеализациям жизнестроительный характер и исключать тем самым столкновение и разрыв «культуры» и «действительности». Впоследствии будет осознана враждебность этих двух сфер и решено, что культура должна служить жизни и быть полезна для воспитания нравов и смягчения материальных нужд или что, напротив, достоинство культуры требует уклонения от будней и прикладных требований. В одном случае игра будет сочтена легковесной, пустой и мешающей культуре нести свою высокую службу, верным признаком того, что художник или ученый пренебрегает пользой и серьезностью задач, лежащих вне культуры и над нею. В другом случае в игре увидят признак высшей и самодовлеющей свободы духа, создающего свое царство вдали от тяжеловесной, озабоченной и тупо серьезной реальности. Оба подхода к игре будут, однако, свидетельствовать об одном стиле мышления и сводиться – с романтически-возвышающей или прагматически-осуждающей окраской – к общему пониманию игры как «игры в бисер», как того, что противостоит непосредственно жизненной серьезности. Тем самым новое и новейшее время оттенит своеобразие и переходность Ренессанса с его «ludum serium» – «серьезной игрой», укорененной в стиле жизни гуманистов.

Ритуал гуманистического общения

В «Камальдульских диспутах» Ландино гуманисты встречаются в святом и уединенном месте; вокруг монастыря простираются рощи и луга; здесь, «вдали от городского шума и тревог», легко вести «образ жизни, посвященный исследованию великих вещей»[146]. В большой ученой компании собеседники взбираются на вершину лесистого холма. Слушая пение птиц и нежное бормотание ручья, они готовы обмениваться мудрыми и красноречивыми рассуждениями.

Общение гуманистов требовало аркадийской обстановки, прекрасного зрительного обрамления, будь то сельский пейзаж или антикизированный интерьер, музыкального аккомпанемента, изящных увеселений и осмысленного распорядка.

Ранняя стадия выработки стереотипов, организующих общение, особенно подробно и хорошо описана у Джованни да Прато[147]. «…Дражайшему отцу Коллуччио, канцлеру нашему, пришло на мысль собрать у себя за обедом несколько именитых друзей, флорентийцев и других, случайно находившихся во Флоренции, медиков, артистов». Так составилось «сообщество столь именитых людей, богословов и философов, которым равно доступны и открыты учения как нравственной, так и натуральной философии». Антонио Альберти предложил Салютати и гостям посетить его виллу «Парадизо», «где нам будет спокойнее и приятнее, чем в городе», и где «в одном месте соединены все удовольствия и удобства, каких только можно пожелать». Далее послушаем сжатый пересказ А. Н. Веселовского: «Антонио с братьями встретили гостей, и все вместе отслушали обедню в домашней часовне; затем все общество располагается у фонтана, под тенью сосен, где приготовлены богато украшенные скамьи и на ставке вазы, серебряные и другие, с вином и плодами; птицы поют на верху кипарисов и пиний, редкие звери гуляют по лужайкам, и Франческо (дельи Органи. – Л. Б.) сладко играет на органе».

После танцев под лютню заходит спор об отношениях мужчин и женщин. Новеллы, рассказываемые участниками компании, перемежаются изложением теории любви. Тут же Биаджо смешит собравшихся шутовскими выходками и передразниваниями. В последующие дни по утрам, пока нет дам, обсуждаются назначение и судьба человека; есть ли разум у животных, и обладают ли некоторые из животных большим «искусством и способностями» (arte e ingegno), чем другие; каковы честные пути добывания денег, и допустимо ли ростовщичество (со ссылками на Аристотеля и Платона и подробной логической аргументацией); наконец, происходит разговор об основании и истории Флоренции. Ученые дискуссии по-прежнему сопровождаются новеллами, пением, музыкой, выступлением неаполитанского скомороха и т. п. Смех, «как свежий шербет под горячим солнцем у эфиопов», освежает внимание и восстанавливает силы, утомленные дискуссией.

Это времяпрепровождение напоминает десятерых кавалеров и дам, спасшихся от чумы в «Декамероне», и предвещает более строгие и зрелые формы общения в «академиях» второй половины XV в., также, впрочем, бывших не только учеными кружками, но и непринужденно-дружескими сборищами, совмещающими диспут, пирушку, прогулку, музыку, высокую поэзию и развлечения[148]. Вообще характер ренессансных «компаний», «brigate», «академий», придворных кружков, конечно, менялся и варьировался, но сохранял некоторое общее свойство универсальности общения, одновременно серьезного и игрового, интимного и приподнятого, житейского и культурного.

Такова обстановка, описанная в «Азоланцах» Бембо, с непременным антуражем бесед – садом, лугом, ручьем, отведенным в мраморное ложе, и т. д., с тем же, что в «Парадизо», смешением тона ученого трактата и новеллы. Такова и картина, набросанная в «Придворном» Кастильоне. Конечно же, перед нами, как и в других разбираемых случаях, не протокольная запись разговоров и нравов при дворе Елизабетты Гонзага, а идеализированная литературная модель. Но, очевидно, реальное общение не слишком отличалось от модели, которой оно сознательно стремилось следовать; участники всех ренессансных диалогов – живые современники автора, их действительное поведение и мнения хорошо известны читателям, и сами они тоже в числе этих читателей; поэтому диалоги должны были быть правдивы, по крайней мере, по общему колориту и тенденции, изображая персонажей в ролях, которые они старательно играли в жизни. Этих свидетельств мало, чтобы узнать эмпирию культуры, но они имеют решающее значение для понимания ее конструктивной сути.

Нельзя судить и о том, как действительно выглядела вилла Кареджи или какой-либо иной загородный дом гуманиста, по трактатам Леона Альберти, где описывается идеальная вилла, или по письмам Фичино. Знаменитый приют платоновской Академии, маленький фичиновский дом «Accademiola», или вилла Полициано, построенная Микелоццо, были гораздо скромнее своего умозрительного образца и не могли сравниться, скажем, с великолепными виллами Козимо и Лоренцо Медичи в том же Кареджи и в Поджо-а-Кайяно, но каждая из них тянулась к идеалу, и в глазах своих обитателей эти виллы были достойными жилищами философов[149]. Аналогично обстоит дело с описаниями стиля общения, которыми мы располагаем. Незачем видеть в них слепок с действительности, но это не слишком существенно, ибо сама действительность отличалась «сделанностью», общение понималось как искусство, и описания, вроде кастильоневского, достоверны в том смысле, что они нормативны.

«Этот дом, – пишет Кастильоне, – поистине мог быть назван настоящим приютом радости, и я не думаю, чтобы когда-либо в ином месте с такой силой ощущалась сладость, которую дает пребывание в дорогой и возлюбленной компании». «Почтеннейшие нравы были соединены [в ней] с величайшей свободой», «игры и увеселения» – с «изящной и торжественной величественностью» (graziosa e grave maesta), и «сама свобода служила величайшей уздой»[150].

Если мы теперь вернемся из Урбино во Флоренцию, из начала XVI в конец XIV в., из придворно-аристократической среды в пополанско-олигархическую республику, в гораздо более пестрое и простое общество виллы «Парадизо», мы услышим нечто сходное в отзыве автора о собиравшихся у Антонио Альберта ученых людях: «О, как трудно и не под силу передать все их остроумные изречения, божественные жесты, игривые шутки и чудную речь!»[151] И тот же мотив «il proprio albergo della allegria», поразительное соединение игривости и божественности, шутки и глубокомыслия, «riso» и «maesta», но только в несравненно более рефлексивном, выверенном античностью, теоретически законченном виде мы обнаружим, попав на фичиновскую виллу Кареджи[152]. Участников дружеских сходок платоновской Академии встречала здесь надпись: «Все идет от благого к благому. Радуйся настоящему, но не цени имущества и не гонись за почестями. Избегай излишнего, избегай [суетных] трудов, радуйся настоящему». Фичино сообщает: «Ты увидишь в моем гимназиуме изображение мировой сферы, а рядом с нею тут же – Демокрита и Гераклита, одного – смеющегося, другого же – плачущего. Чему смеется Демокрит? Тому же, над чем плачет Гераклит, – над толпой, чудовищным животным, безумным и жалким»[153].

Смех и печаль выражали амбивалентность философской мудрости, ибо философ, рождающийся под знаком Сатурна, должен быть погружен в платоническую меланхолию, но созерцание высоких тайн и отрешенность от суетных забот даруют ему также спокойную ясность и блаженство души, делая божественно веселым. Серьезность и веселость философа, таким образом, проистекают из одного источника, «плач» и «смех» предполагают друг друга. Поэтому, когда почтенный Фичино и его молодые корреспонденты обменивались подчас двусмысленными шутками в том же скандированном ритме латинской речи, объявляя себя служителями вымышленной нимфы Маммолы; когда возвышенный теоретик платонической любви отпускал словечки в духе площадного карнавала, – все это носило не просто бытовой, а словно бы ритуальный характер. Прогулки по тосканским холмам считались лекарством от меланхолии, залогом здоровья и стимулом к медитации. Музицирование на вилле Кареджи, пение solo и вместе под лютню Фичино, которой он, по-видимому, прекрасно владел, проходили под знаком Орфея, чье изображение было нанесено на инструмент. Застолье – с вполне реальными возлияниями – означало для участников философской трапезы «двойной пир, один из коих подкрепляет тела, а другой – наши души»[154]. И – как в романе Рабле – Панург здесь восседал в обнимку с Эпистемионом. Гуманист бывал ими обоими в одном лице.

Биограф Фичино представил нам хозяина «Accademiola» «неизменно торжественно-праздничным, превосходным рассказчиком, который, конечно, никому не уступал в тонкости обращения и остроумия. Его речи отличались большей частью этрусскими оборотами (т. е. загадочной и архаичной непристойностью. – Л. Б.); повседневно в часы, когда приходили друзья, они бывали полны фацетиями, остротами и весельем, а порой также тем, о чем поэт сказал: „Лукаво играть близ самого сердца“»[155]. Это и есть игра, отводящая к серьезности, и смех, полный значительности: попытка реализовать некоторые мыслительные формулы в жизни.

Жизненная обстановка как текст

Раздумывая над праздничностью гуманистического жизненного уклада (institutum vitae), очень трудно обойтись без понятия «эстетизм», но в таком понятии, если употреблять его не в кавычках, не сугубо условно, есть нечто скорее оскар-уайльдовское, чем ренессансное, и оно способно увести нас в ложном направлении. «Эстетизм» гуманистической среды был, как выше отмечалось, основан на нерасчлененности мышления и на возможности чувственно обладать своей культурой, еще не отчужденной.

Все дело в том, что обстановка, описанная в ренессансных диалогах и более или менее близкая к реальной, складывалась из предметной топики и символических атрибутов. Назначение стереотипного фона, на котором должны были протекать ученые бдения и дружеские беседы, никак не сводилось к тому, чтобы доставлять удовольствие глазу и уху, обеспечивать психическую разрядку и уют, располагать к интеллектуальной сосредоточенности, хотя все эти потребности, несомненно, учитывались и удовлетворялись. Ни чисто эстетическая, ни гедонистическая, ни утилитарно-деловая мерки не годятся, чтобы понять условия труда и общения гуманистов. Ведь то, что мы назвали «внешним фоном», было отнюдь не «внешним» и не «фоном», а материализацией и продолжением, развертыванием в быт гуманистических понятий и мифологем. Все детали обстановки, окружавшей гуманиста, особенно в медичейскую пору, были рассчитаны на ученое восприятие, имели универсальное знаковое содержание. Вилла, лес, холм, прогулка, пирушка, пение, тишина, уединение – каждый элемент ландшафта или быта имел не только непосредственный, но и высший смысл, перекликался со всеми остальными, вписывался в некую предметно-духовную тотальность. Поэтому жизненная обстановка гуманиста всегда может быть прочитана в качестве текста[156].

В одном из писем Фичино рассказывается, как они с Пико делла Мирандолой гуляли в окрестностях Фьезоле и восхищались открывавшейся оттуда панорамой Флоренции. Они говорили о том, что здесь было бы хорошо поставить жилище. Дом должен быть повернут на юг и восток, укрыт от жары и ветра, хорошо снабжен водой. Нужно сделать его укромным и вместе с тем оставить выход в открытое и полное воздухом пространство (т. е. поставить на границе уединения и общения). Нужно, чтобы вокруг были и леса, и обработанные поля (т. е. и природа, и культура). И вдруг Пико вскричал: то, чего желали, «форма, созданная в уме», – вот, перед глазами. Ибо в месте, куда они забрели, действительно расположилась вилла, построенная для Леонардо Бруни; здесь поблизости когда-то жил Боккаччо, а затем и Пьерфилиппо Пандольфини[157].

«Физическая» топика виллы оказалась, таким образом, давно воплощенной, грань между архетипом и бытом – стертой…

Фичино описывал времяпрепровождение в Кареджи при помощи торжественных древних формул. «Юноши здесь или с приятностью и легкостью усваивают посреди забав наставления в нравах, или посреди игр учатся искусству рассуждать. Зрелые мужи основательно изучают науку о семейных и общественных делах. Старцы надеются сменить смертную жизнь на жизнь вечную». В саду Академии поэты внимают Аполлону, в вестибюле ораторы видят декламирующего Меркурия. «Во внутренних помещениях философы познают своего Сатурна, созерцателя небесных тайн. И повсюду жрецы и учителя святости находят оружие, коим они бодро защищают благочестие против нечестивых»[158]. Конечно, стиль общения приобретает в этой схеме, связывающей иерархию искусств и наук с планом виллы, совершенно условные и отвлеченные черты. Это уже топика, выделенная в чистом виде, быт в ней неузнаваем. Но символика с поразительной естественностью возвращалась в быт и сливалась с ним. Примером может служить письмо к Фичино от Анджело Полициано.

Послание, богатое свежими и разнообразными мыслями об отношениях между гуманистами, о различии и единстве ученых интересов Полициано, Фичино и Пико, о дружбе между ними, заканчивалось так: «Когда в твоем Кареджи в августе слишком раскаленно, не побрезгуй моим фьезоланским поместьем. У нас много воды, ибо тут лощина, и совсем мало солнца, никогда не перестает дуть ветерок; скромная вилла сама стоит в стороне, укрытая в глубине леса, но почтить Флоренцию отсюда нетрудно. И хотя поблизости величайшее многолюдство, у меня, однако, всегда настоящее уединение для того, кто любит совершенное отшельничество. Ты мог бы воспользоваться им вдвойне. Ибо часто из своего Кверчето ко мне внезапно заглядывает Пико и, застав врасплох, исторгнув из убежища, ведет с собою к нашей маленькой трапезе, воздержанной, но зато всегда полной тонких и приятных речей и шуток. Но ты мог бы оставаться у меня. Ты трапезовал бы не хуже, а пил бы больше и лучше, ибо по части винного погреба я потягаюсь с самим Пико. Будь здоров»[159].

Эти интимные и непринужденные строки очень мало напоминают при первом взгляде риторические схемы Фичино и кажутся наброском с натуры, каковым они, возможно, и были. Тем не менее топографические и климатические особенности «фьезоланского поместья» – уже знакомые нам клише. Вилла Полициано, подобно идеальной вилле в письме Фичино к Ф. Валори, противопоставляет и соединяет «глубину леса» (природу) и Флоренцию (культуру), «одиночество» ученого и «многолюдство» его социального космоса. «Совершенное отшельничество» в деревенской тишине связано с архетипическими оппозициями сельской жизни и жизни городской, созерцания и деятельности, сатурнинской меланхолии и рассеяния. Общение Полициано с Пико описано в тысячекратно повторенных в XV в. терминах ученой дружбы, и даже шутливое упоминание о выпивке – традиционный штрих философского застолья. В письме Полициано на поверку нет ничего, кроме общих мест! Но это не мешает ему звучать живым голосом времени[160].

Характер гуманистической переписки

Может быть, ни один другой вид источников так выразительно не показывает искусственность, выстроенность, придуманность, стилизованность жизни и общения гуманистов, как их эпистолы.

Когда-то литературовед Карло Комби в предисловии к изданным им письмам Верджерио находил, что «обдуманные конструкции, изысканные сплетения и витиеватость фраз, классические цитаты, исторические сведения из римской и греческой античности, мифологические намеки лишали гуманистическую переписку всякой легкости и свежести»[161]. Корреспонденты рядились «в тоги латинистов» и пользовались письмами не для обмена злободневной и личной информацией, а для общих рассуждений и упражнений в элоквенции по цицероновскому образцу. Эпистола часто посылалась не только адресату, но и друзьям адресата, а те, в свою очередь, делали с нее копии, так что она могла расходиться во многих экземплярах. Это были, собственно, не письма, как мы их понимаем, а сочинения особого литературного жанра. К. Комби сопоставлял их с позднейшей журналистикой.

Такое – чисто позитивистское – отношение к эпистолярной продукции итальянских гуманистов оставалось общепринятым еще совсем недавно. Особенно последовательно и талантливо его сформулировал в нашем веке Леонардо Ольшки, интересовавшийся перепиской XIV–XVI вв. в связи с генезисом научной периодики. Ольшки также подчеркивал, что со времен Петрарки письма с самого начала предназначались для опубликования, интерес к ним существовал «не личный, а чисто стилистический». Всякая книжность, риторика и т. п. в глазах Ольшки, разыскивавшего посреди литературно-эрудитских напластований Чинквеченто первые отрадные проблески научного метода, были, конечно, чем-то мертвым. Он пренебрежительно уличал гуманистические латинские эпистолы в «стилизации» и «высокопарности», одобряя лишь «непритязательные и интимные» письма на народном языке[162].

Л. Ольшки был по-своему прав, хотя навязывал Ренессансу оценочные критерии, совершенно чуждые этой эпохе. «Непритязательность и интимность» стали достоинством и приобрели нормативное эмоциональное и стилистическое значение лишь в период, начинающийся, пожалуй, Монтенем и Якопо Бассано и завершающийся «Новой Элоизой» и Грезом; эти качества в очень разных вариантах были восприняты сентименталистами, романтиками и «физиологической школой»; их уже привычно ценил XIX в., их – в новых идейно-психологических контекстах – продолжаем ценить мы, в XX в. Но ренессансные гуманисты именно притязали каждым словом и жестом и старались придать самым интимным движениям души торжественную публичность.

Что до «высокопарности», то одни только эпистолярные формулы обращения и титулований, если бы посвятить им специальное исследование, действительно дали бы ошеломляющий материал. Гуманисты наперебой изощрялись во взаимных риторических комплиментах и на протяжении полутораста лет в десятках тысяч писем успели наградить друг друга таким количеством великолепных прилагательных, что историку, ценящему особенно скромность, лучше было бы заняться какой-нибудь другой эпохой…

Уже для Салютати было самым обычным делом назвать Верджерио «фениксом всякой античной доблести» или написать Петрарке, с которым он дружил заочно: «Здравствуй же, высочайший муж, который снискал себе и добродетелями, и блеском учености, и светом красноречия вечную славу, с коей не может сравниться даже вся античность!»[163] А уж о клише вроде «vir humanissime et eruditissime» нечего и толковать.

Допустим, Полициано пространно расхваливал Эрмолао Барбаро в письме к нему, поскольку «тот век, который отмечен чем-либо выдающимся, может смело противостоять и древности, и будущему…». Эрмолао Барбаро тут же усаживался за ответ: «Я благодарен тебе и всегда буду благодарен не только как другу и благожелателю, но и как Полициано, то есть ученнейшему человеку. Ведь получить похвалу от Полициано [значит] больше, чем [получить ее просто] от друга. Может быть ошибочным свидетельство и суждение друга, но не возлюбленного Полициано». Тот же Барбаро восклицал, обращаясь уже к Пико: «Ты в такой степени Геркулес, что тот, кто тебя не хвалит, вредит собственной [способности] суждения и доброму имени». Нет смысла множить образчики подобного рода, им несть числа; некоторые из них нам еще встретятся. В таком тоне писали не только люди, находившиеся в дружеских отношениях, но и довольно далекие друг другу, и Каллимах превозносил «божественный талант» (divinum ingenium) Полициано не менее приподнято, чем это делали Фичино или Барбаро: «Здравствуй, украшение словесности и учености!»[164]

Мнение об условно-литературном характере гуманистических писем имеет серьезные основания. Известно, что авторы, накопив изрядное количество эпистол, составляли из них сборники, распределяли в обдуманном порядке и включали в прижизненные издания своих сочинений. Замечательный пример первым подал Петрарка[165]. Он перерабатывал и редактировал свои «Письма к близким» задним числом. Первые две книги петрарковского «Эпистолярия», датированные 1330–1340 гг., были на самом деле написаны заново преимущественно около 1351–1353 гг. и пополнялись или исправлялись до 1366 г. Петрарка вставлял в них, в частности, цитаты из авторов, которых не мог знать в те годы, к которым отнесены письма. Сочиненные в жанрах «consolatoriae» и «hortatoriae», т. е. «утешения» и «воодушевленного обращения», эти письма были адресованы подчас людям, жившим более тысячелетия тому назад, – Цицерону, Сенеке, Титу Ливию, а одно письмо обращено к потомкам, которым Петрарка считал необходимым сообщить подробности, характеризующие его личность, интересы и труды.

Реальная переписка начинается с третьей книги эпистолярия, но и здесь множество позднейших интерполяций. Письмо о восхождении на альпийскую вершину Мон-Ванту, датированное 1336 г., как недавно выяснилось, сочинено около 1353 г., и значит, этот прославленный документ, всегда приводимый как пример новой художественной впечатлительности, повествует о вымышленных фактах. Рядом с эпистолами, которые были целиком созданы специально для книги и никогда не посылались адресатам, располагались письма, действительно отосланные, но много лет спустя переработанные. Ганс Барон считает, что Петрарка делал это ради идейно-риторической симметрии и композиционного равновесия «Эпистолярия» и, возможно, ради возвышения своего юношеского облика.

Знаменательно, что если действительные письма в петрарковском «Эпистолярии» несли все признаки литературного сочинения, то послания, обращенные к античным классикам, тщательно интонировались и оформлялись как «настоящие» письма, имея, помимо даты, еще и обозначение места написания, всегда избиравшегося со значением, по ассоциации с адресатом. Литература выступала в форме жизненного общения, а реальная переписка – особенно в «Старческих письмах» – претворяла бытовые мелочи в литературу. Грань между повседневностью существования воклюзского отшельника и идеализованностью его умственных увлечений, таким образом, сознательно размывалась и делалась плохо различимой.

Ученая дружба

Все решалось бы очень просто, если бы только гуманисты не делились в письмах, помимо впечатлений от прочитанного и замечаний на труды коллег или просьб о критике, помимо сообщений о том, что они сочинили или собираются сочинять, о разысканных или поступивших в их город рукописях, также информацией о приездах и отъездах, о болезнях, о семейных и политических событиях. Письма, до отказа заполненные выражениями взаимного восхищения, риторическими пассажами и умозрительными соображениями, служили также для людей, разделенных немалыми по тому времени расстояниями и остро чувствовавших потребность в поддержке и групповой общности, жизненно важным средством общения. Общение не переставало быть таковым, если письма посвящались обсуждению философских вопросов и разрастались в небольшие трактаты, отделанные с заметным усердием: ведь речь идет о переписке литераторов и ученых. Когда у Салютати в 1400 г. умер старший сын Пьетро, Дзабарелла написал ему «утешительное» письмо, уснащенное цицероновско-стоическими оборотами. Салютати возразил, Дзабарелла написал снова. Корреспонденты обсуждали вопрос о поведении человека перед лицом смерти. Но поводом для дискуссии послужило реальное горе одного из них. Остается вновь предположить, что в их сознании интимное и отвлеченное не были разграничены.

По словам Бруни, эпистолы – то же, что глаза для говорящих. Оценивая значение переписки, гуманисты неизменно видели в ней человеческую связь, а не упражнение в латинской стилистике. Гуарино Веронский напоминал по этому поводу популярный тогда стих Вергилия из «Энеиды» (V, 688): «Vivas audire et reddere voces», «обмениваться живыми голосами». Переписка равносильна такому обмену, это «усладительная», хотя и «безгласная», беседа, это способ преодолеть враждебное расстояние, смягчить тяжесть разлуки, ощутить себя рядом с дорогим другом, выразить волнения души, сохранить непрерывность отношений. Переписка «делает отсутствующего присутствующим, далекого – близким». «То самое, что возникает среди [людей], находящихся рядом, посредством встреч, совместного времяпрепровождения и бесед, [люди], находящиеся в разлуке, обретают, когда пишут друг другу и беседуют с помощью верных писем». «Можно в переписке, обмениваясь немыми речами, дать душам быть вместе». «Будучи не в состоянии делать это лично, я побуждаю тебя к дружбе письмами. Я буду писать тебе, как и писал, сообщая о своих делах и занятиях так часто, как только смогу. Ты делай в ответ то же самое и пиши мне почаще». «Во всех своих письмах я беседую с тобой, как привык [при встречах], и мне кажется, что ты рядом» и т. д.[166] Так сотни раз повторялись формулы, настойчиво свидетельствовавшие о безусловной, нелитературной, общительной, жизненно насущной основе переписки. Но сами формулы при этом были вполне стереотипными и литературными.

«Позавчера я получил от тебя письмо, которое исполнило меня такой радостью, такой праздничностью, выше которой не бывает…»[167] То и дело гуманисты наслаждались самим фактом особого, возвышающего их обмена эпистолами. Содержание переписки в значительной мере состояло в осмыслении ее собственной сути. Мы находим порою страницы, на которых нет ничего, кроме высказываемого на все лады упоения общением. Переписываться было почти самоцелью, жизненным ритуалом, благородным долгом. Считалось, что на письма друга нельзя не отвечать, между тем времени посреди занятий мало, почтовые гонцы запаздывают, оказии редки, поэтому эпистолы полны извинениями за задержку или краткость ответа, подтверждениями в получении, благодарностями и пр.

И постоянно личный и научный интерес переписки осознавался как нечто нераздельное. «…Я получил от тебя письма, которые меня премного усладили: не только потому, хотя это самое главное, что, читая твою [эпистолу], я тебя слышал и видел воочию, но еще и потому, что, познавая труды твоего таланта, – а мы ведь делаем одно дело – я извлекал из сего сладчайшие плоды». «Я ненавижу эти [разделяющие нас] расстояния, я жажду быть с тобой, чтобы мы могли участвовать – ты – в моих, я – в твоих – занятиях».

Гуманисты полагали, что их связывает не «обычная дружба», а «святая дружба», «божественная дружба», которая – тут следовала ссылка на Цицерона – не жизненная опора, а сама жизнь, ее вершина, лучшее земное счастье, «великая часть добродетели и сама величайшая добродетель». Дружба понималась как состояние, в котором естественно и должно находиться всем, кто занят humanitatis studia, кто погружен в literatissimum otium. Быть допущенным к такой дружбе, удостоиться похвалы друга значило приобщиться к гуманистической элите и ее стилю деятельности. «Друзьями я называю только тех, кто творит великое. Великое же – это все, что создается добродетелью и ученостью, без коих ничто не может быть великим и пресветлым». «Друг» – всегда «сотоварищ по ученым занятиям». «Для дружбы довольно сходства на основе ученых занятий и духовной близости».

…Ждет гонец, нужно писать коротко – так начинается одна из эпистол Гуарино. О чем же он торопится известить корреспондента? О том, что с давних пор неизменно любит его «за выдающееся благоразумие, целостность [души], ученость и светлые добродетели». «Прошу тебя и молю тебя, люби и ты меня…»[168]

И снова тот же вопрос: трогательное движение сердца или холодная декламация? Чтобы правильно оценить пыл подобных эпистолярных объяснений, нужно, очевидно, помнить, что личные отношения имели для гуманистов надличный смысл, не переставая, однако, от этого быть личными. «Литературность» для гуманистических эпистол обязательна. Общение осуществлялось посредством топики, за которой, как и за любыми формулами общения в любые времена, могли в одном случае скрываться искренние чувства, а в другом – ничего, кроме ритуальных жестов[169]. Но вопрос – или «литературность» и «высокопарность», или «искренность» и «интимность» – поставлен неправильно.

Вещи, несовместимые с позднейшей точки зрения, – риторические фигуры и подлинные чувства, античные реминисценции и свежесть, серьезность и игра, демонстрация эрудиции и суверенность мысли, публичность и интимность – в гуманистической переписке были совмещены. Пресловутый ренессансный индивидуализм, действительно заявивший о себе с огромным пафосом, был связан с индивидом, который еще достаточно далек от атомарной, самодовлеющей, ревниво оберегающей «неприкосновенность частной жизни» личности более поздних времен. Эгоцентризм гуманиста Возрождения соотнесен с неким вселенским центром. Мышление двигалось от абсолюта к единичному, не абстрагируясь от личности в поисках общего, как это будет свойственно, скажем, XIX в., а, напротив, конкретизируя и варьируя общее в поисках личности. Каждый из гуманистов желал увидеть в себе индивидуальное выражение «доблести» и «учености», «integritas hominis». Поэтому их эпистолы – и письма, и «литература», они писались для друзей и для вечности. Стилизация жизни и сама жизнь совпадали.

Конечно, это не значит, что между желанием видеть себя «такими античными» и буднями XV в. не было никаких драматических расхождений. Речь идет только о том, что гуманисты вводили в свое существование весь этот торжественный обиход, чтобы преобразить это существование, а не просто украсить его неким изящным добавлением. Они относились к своему придуманному облику с огромной серьезностью.

Это очень странно для современного восприятия. Мы, по-видимому, еще способны, напрягая воображение, принять, скажем, «Афинскую школу» Рафаэля и способ мышления, в ней объективированный, но как поверить в тот же самый способ, те же героические шаблоны, только данные в частном письме, от первого лица, обращенные на себя самое?!

«Высокопарность» гуманистической переписки прямо пропорциональна социально-психологическому напряжению, драматическому по сути, с которым утверждала себя новая культурная группа. Ренессансная интеллигенция развила чрезвычайную энергию сублимации; она «выдумала» с помощью античной и христианской традиции собственный мир, сконструировала систему идеализации, которая затем легла в фундамент искусства Высокого Возрождения. Отсюда «высокопарность», «книжность», «условность» и т. п. Они столь же естественны для гуманистической культуры, сколь разогрев добела естествен для космического тела, с высокой скоростью входящего в земную атмосферу. Пренебрежительные или иные вкусовые суждения одинаково мало уместны по отношению и к физической, и к риторической накаленности. «Высокопарность» в данном случае может быть рассмотрена как закономерное следствие стремительного движения новой культуры в плотной исторической среде… Методологическое состояние исторической науки вообще и знаний об Итальянском Возрождении в частности позволяет современным историкам уберечься от позитивистской модернизации в духе Л. Ольшки и увидеть там, где он увидел бы только ходульность и напыщенность, нечто большее.

Например, в письме Верджерио к Салютати: «Я пишу тебе редко, знаменитейший муж и единственный отец, по двум причинам, из которых одна заставляет писать, а другая – требует молчания, и я колеблюсь между обеими. Мои чувства неотложно зовут писать часто, дабы открывать тебе свои мысли и душевное состояние и следовать твоим наставлениям [в письмах], раз уж я не могу слышать твоего голоса, о благой муж, какие очень редко встречаются в мире, о отец мой возлюбленнейший. Сколь, Боже, велико [в тебе] понимание благости и как много достоинства! Но другое побуждение: как я осмелюсь докучать своими плоскими и нескладными письмами твоей светлости, ведь ты – муж словесности и учености, на которого уповает весь мир, которым все восхищаются, о котором разносится торжественная слава…»[170]

«Стилизация» или «мифологизация» жизни?

Весной 1486 г. двадцатитрехлетний Джованни Пико делла Мирандола возвращался из Франции, направляясь в Рим, где он собирался обнародовать свои «900 тезисов» для вселенского диспута. По дороге, во время недолгой остановки в Ареццо, Пико влюбился в некую монну Маргариту, жену Джулиано Мариотто деи Медичи, родственника Лоренцо Великолепного. 10 мая молодой питомец Феррары и Сорбонны похитил монну Маргариту почти на глазах у мужа; проезжая с друзьями и слугами по улице, он вдруг бросил женщину на круп своего коня, и вся компания пустила лошадей в галоп. Муж тут же, ударив в набат, бросился со множеством сородичей и соседей в погоню. При выезде из Аретинской округи дорогу Пико и его свите преградили работавшие в поле крестьяне, поэтому ускакать они не смогли, в ожесточенной стычке несколько человек, сопровождавших Пико, были убиты, а сам он получил две раны, был схвачен и водворен в городскую тюрьму, откуда его намеревались препроводить во Флоренцию. Лоренцо Медичи удалось быстро замять дело: это был первый, но не последний и не самый серьезный случай, когда его всемогущее покровительство выручило графа Джованни. Пико, освободившись, укрылся в Перудже. Там он полгода залечивал раны, пережидал скандал, преспокойно изучал восточные языки с помощью приехавших туда к нему друзей Элиа дель Медиго и Флавиуса Митридата, читал оккультные книги и обдумывал свои «Conclusiones»[171].

Между тем скандал впрямь был, кажется, громким. Передавали, что монна Маргарита сама желала стать жертвой похищения. Эту версию, несколько смягчившую проступок, чересчур импульсный для философа, сообщала невестка Пико – Костанца Бентивольо. Можно себе представить, как работали досужие языки!

Тогда счел нужным выступить достославный глава платоновской Академии. Фичино обнародовал – в двух вариантах – «Апологию о похищении нимфы Маргариты героем Пико». Автор кратко и внушительно напоминал, что Пико – «даровитый герой», сын Меркурия и Венеры. Маргарита же – нимфа, дочь Венеры и Аполлона. «По божественному закону нимфы – супруги героев, а не людей». Заодно Фичино ссылался на Евангелие, где сказано, что Маргарите – Марте – уготовано царство небесное. «Злые демоны Марса, вопреки божественному праву, насильно [отторгли] нимфу от героя и несправедливо возвратили человеку. Чернь же, не зная божественного закона, одобряет жестокость Марса и не одобряет благочестивого героя». Решительный вывод состоял в совершенно новом свете, проливаемом на эпизод в Ареццо: похитив нимфу, герой лишь вызволил ее из плена и выполнил священный закон; когда же муж заполучил Маргариту назад, закон был нарушен[172].

Конечно, это изящная и двусмысленная шутка в духе поклонников Маммолы. Не мог же Фичино по такому поводу пустить в ход пышную мифологическую риторику всерьез? Или… Но тогда «Апология» обращается в социально-психологическую загадку. Ответ, впрочем, уже подсказан предшествующим ходом рассуждений о характере жизни и мышления гуманистов, ибо фичиновская «Апология» прекрасно, словно в капле воды, отражает этот характер.

Фичино называл Пико «героем» и раньше: например, в эпистоле 1484 г. он высоко отзывался о «героическом духе» молодого друга. «…Герой Пико, родившийся под тем же знаком Водолея, под которым, тоже при владычестве Сатурна, тридцатью годами раньше родился я сам…» Значит, и Фичино – «герой». «Героем» он именовал и Пьеро Медичи, и Козимо Медичи, и Джованни Кавальканти… Для Фичино это не просто риторический образ, а космологическая и демонологическая категория: «герои» и «гении» – полубоги, посредники между небом и землей, особый род «демонов» (или же «ангелов»), выступающих первоначально в смертных обликах выдающихся людей[173]. «Все люди ведь почитают в этой жизни, как божественных, замечательнейшие средь человеческого рода и наиболее заслуженные души, а когда те расстаются с телами, им поклоняются в качестве богов, самых дорогих для высшего божества, которых древние называли героями»[174].

Конечно, целая теория «героев» – специфический штрих фичиновского неоплатонизма. Вообще же назвать другого или себя «героем» или «Гераклом» – совершенно обычная вещь в гуманистической среде позднего Кватроченто. Полициано в письме к Эрмолао Барбаро, утверждая, что не проходит не только дня, но и часа, когда бы он громко не восторгался «разумом, сочинениями, благоразумием, наставлениями, гуманностью, чистотой, учеными занятиями» друга, призывал в свидетели Лоренцо Медичи и Пико делла Мирандолу, «коих я считаю героями»[175].

Полициано благодарил Фичино за отзыв о нем как о Геракле, укротившем чудовищ, т. е. очистившем античные тексты от искажений. «Высокая честь, особенно в устах философа, который является князем [этого] княжеского сообщества». Он, Полициано, понимает, что Фичино шутит, ибо не заслужил подобной хвалы. Она тем не менее может возбудить недовольство какого-либо ученого мужа и вызвать насмешки. Впрочем, доказательство любви Фичино для него важней того, что подумают и скажут другие. Таким образом, Полициано прочувствованно соглашался, что он – Геракл. Более того. Когда Бартоломео делла Скала позволит себе усомниться, достоин ли Полициано столь высокого звания, – тот рассорится с Бартоломео из-за этого насмерть[176].

В контексте гуманистического жизненного ритуала характер фичиновской «Апологии» очевиден. Была ли она сочинена всерьез? Конечно. Но это вовсе не означает, будто в послании Фичино непозволительно усмотреть тонкую шутливость. Опять-таки вопрос сформулирован не вполне корректно. Никакой «социально-психологической загадки» нет, разве что мы сами, со своим удивлением, такая же загадка для флорентийских гуманистов XV в., как и они для нас. Современное противопоставление жизненной серьезности и игры – повторим еще раз – для Ренессанса непригодно. В «Апологии о похищении нимфы Маргариты» царило настроение высокой игры и игровой серьезности, она была продиктована героической экзальтацией, не чуждой остроумию и забаве.

Не пора ли, однако, расстаться с понятием «стилизация жизни», которое не раз использовалось выше для первоначального вхождения в материал и которое теперь исчерпало свою испытующую роль? Оно отягощено – в привычной для нас системе оценок – оттенками отчужденности, сознательной анахронистичности, иллюзорности. От стилизации веет холодом. Если она и прекрасна – то наподобие Дианы. Ведь самая прекрасная стилизация лишена, как всем известно, порождающей, творческой силы и создает некий замкнутый духовный анклав вне современных, непосредственных жизненных устремлений. Она неотделима от позднеевропейской антитезы «поэзии и правды», мечты и реальности. Стилизация не может совпадать с жизнью. Именно поэтому понятие стилизации не адекватно ренессансной культуре.

Гуманисты хотели жить – в качестве sapientes – в мире культурных образов, который был ими выстроен с помощью старых книг. Несомненно, это им удавалось, ибо они не стилизовали, а мифологизировали жизнь.

Заметим, что «мифологизация жизни» – понятие, таящее в себе, хотя и на иной лад, не меньше противоречий и трудностей, чем то, от которого пришлось отказаться. Ибо где же в Ренессансе полное срастание мифа и жизни, как это было во всяком традиционалистском обществе? Не только «настоящий», архаичный миф, но и его превращенные формы, например средневековая религиозность, вовсе не нуждались ни в каком сознательном и непрерывном усилии, вносящем миф в жизнь или приближающем жизнь к мифу. «Мифологизация» – понятие глагольное, подразумевающее некое действие и, следовательно, хотя бы слегка наметившее расщепление на того, кто действует, мифологизирует, и на то, что подвергается мифологизации. Напротив, собственно миф и без того растворен в жизни, он предлежит коллективному сознанию как скрепленная священными прообразами символическая реальность, где все от века расставлено по местам и где нельзя что-либо менять, переделывать, мысленно экспериментировать. Однако гуманистический миф только этим и занимался, ибо он уже – слишком культура, чтобы оставаться только мифом. Какой-то… стилизующий миф.

Я менее всего, конечно, собираюсь играть словами. Речь идет о проблеме ренессансного типа мышления как процесса перерождения мифа, при котором миф выходит за собственные пределы и становится немифом.

Зыбкость любых прилагаемых понятий, сложность аналитического толкования наглядно свидетельствует о том, что принято называть переходностью Возрождения. Но этого было бы мало, чтобы породить в историографии такое количество взаимоисключающих оценок и концепций. Если согласиться, что средневековье и новое время, феодальная и буржуазная культура, религиозность и позитивность, трансцендентность и имманентность или, скажем, миф и стилизация – крайние, исходный и конечный, термины переходного процесса (а с этим, кажется, соглашались все), то переходность сама по себе не должна бы представлять особую загадку. Но переходность Возрождения ускользает, как ртутный шарик, от понимания, потому что она – цельна. Как это совместить? Как миф и не-миф могли пребывать какое-то, пусть недолгое, время во внутреннем тождестве?

Величие Возрождения общепризнанно. Реже отдают себе отчет в том, что Возрождение – едва ли не самая неоднозначная из всех великих мировых культурных эпох, что, более того, амбивалентность возведена в нем в структурообразующий принцип.

Ссора Полициано и Бартоломео делла Скалы

Пока ограничимся тем аспектом этой общей проблемы, который тесней всего связан с гуманистическим образом жизни.

Гуманисты, как и всякие интеллигенты, жили сразу в двух мирах: в мире собственных эманаций, интеллектуальных ритуалов, сублимированного otium; но также в том мире, где их ожидали negotium и officium, где занимались торговлей и политикой, где нужно было заботиться о благосостоянии, устраивать быт, отстаивать ученый престиж, делать карьеру, зависеть от покровителей, входить в соприкосновение с любыми слоями общества.

Как соотносились два мира в сознании гуманистов и художников и в объективной логике движения ренессансной культуры? Вот, конечно, вопрос вопросов.

Но здесь необходимо отступление.

Не приукрасил ли я этих людей? Не следует ли рассказать о тщеславии и жадности Филельфо, о бесстыдстве Аретино, о том, как Поджо Браччолини подсиживал в римской курии Лоренцо Валлу и поливал его грязью, и о многих других столкновениях, поражающих подчас мелочностью доводов и неразборчивостью средств? Великий Фичино и его друзья сумели при помощи, в частности, обвинений в нечестности, очень похожих на доносы, поссорить поэта Пульчи с Лоренцо Великолепным; автор «Большого Морганте» отплатил издевательскими стихами. Тот же Фичино, всем обязанный семейству Медичи, не явился к ложу умиравшего Лоренцо, сказавшись больным; возможно, он был не болен, а осторожен: ведь правление Медичи уже шаталось под громовые проповеди Савонаролы.

Фичино любил Пико делла Мирандолу. Пико скончался в тот самый день, когда во Флоренцию вошли войска Карла VIII. Глава неоплатоников откликнулся на смерть Пико торжественным поминальным письмом, где, между прочим, заявлял, что скорбь об этом событии уравновешивается радостью по поводу появления в городе французского короля: погас один светильник, но зажегся другой… Фичино был враждебен режиму Савонаролы, однако держался лояльно, зато после сожжения монаха немедленно опубликовал «Апологию», в которой с запоздалой смелостью утверждал, что Савонарола – антихрист…

По замечанию Леонардо Бруни, «одно дело – восхваление, а другое – история»[177]. Итак, не следует ли показать изнанку гуманистов, чтобы выяснить, «какими они были на самом деле»?

Для целей настоящей работы такая затея была бы вполне бессмысленна (как, разумеется, и «восхваление»). Не скрою, я испытываю – неизбежное для каждого историка культуры – чувство некоторой сращенности с эпохой и ее персонажами. Но задача не может заключаться ни в «восхвалении», ни в «снижении» ренессансного стиля жизни, а только в том, чтобы понять его именно как стиль, как особый способ окультуривания человеческих отношений, мотивов и действий, их включения в систему поведения и мышления.

Понятно, что среди гуманистов были разные люди и что любой из них совершал разные поступки – разные в соотношении и с нашей, и с их собственной меркой. Понятно также, что в гуманистической, как и во всякой исторической, среде легко обнаружить кипение «вечных» страстей, в том числе малопочтенных с точки зрения любой этической доктрины. Люди всегда заботились о престиже, стремились к обладанию благами или отрешались от них, бывали доверчивы или подозрительны, добры или мстительны, трудились, веселились и пр. Историку культуры решительно нечего делать с подобными истинами и бесполезно искать психологические константы, комбинацией которых можно якобы одинаково объяснить поведение, скажем, средневекового монаха и ученого-затворника в новое время и т. п.

Например, люди любили во все времена, но каждая конкретная историческая среда придавала любовным отношениям известную форму: какие понятия и представления выражали эти отношения, с какими социальными институтами и как они были соотнесены, что полагалось об этом говорить и о чем говорить не полагалось, какие знаки и символы использовались для культурной фиксации любовных чувств и желаний, как было принято знакомиться, ухаживать, сходиться, жениться, какие тут существовали стереотипы и стереотипные отступления от стереотипов и т. д. Только через совокупность всех правил и обыкновений любовь становилась культурно-исторической реальностью, и только в зависимости от принятого в данном обществе способа кристаллизации человеческих переживаний и мотивов поведения, их ритуализации и осознания мы в состоянии судить, каковы, собственно, эти переживания и мотивы, достаточно ли они соответствуют современной семантике слов, которыми мы их обозначаем, и в чем состояла их подлинная социально-культурная суть. Но, следовательно, «форма» не только глубоко содержательна, она и есть единственное историческое содержание. Любое эмоциональное и вообще психическое «что» равнозначно «как», и любое «как» есть прежде всего некая структура.

Итак, важно не то, что гуманисты, допустим, ссорились, обнаруживая повышенную обидчивость и мелкое тщеславие, а точнее, свойства, которые мы склонны так оценивать. Важно, что ревнивая забота об ученой, и в первую очередь филологической, репутации соответствовала характеру гуманистической социальной группы и направленности интересов, а «мелкое тщеславие» проистекало из желания удержаться на жреческой высоте в повседневных отношениях и обратить торжественную риторику во внутреннее оправдание действительного существования. Важно, как ссорились гуманисты. Даже грязью они поливали друг друга, имея перед глазами античные образцы эпиграмматики и сатиры. Во вражде и склоке, как и в дружбе, они обнаруживали свойственный им стиль общения.

Неизвестно, что произошло, прежде чем Анджело Полициано однажды отправил Бартоломео делла Скале, с которым был весьма дружен, ехидное письмо с эпиграммой на греческом языке. Судя по некоторым деталям последующей переписки, Бартоломео позволил какое-то непочтительное замечание о своем старшем и знаменитом корреспонденте. Вряд ли внезапное нападение Полициано было неспровоцированным, как утверждал сам Бартоломео, раздражение флорентийского гуманиста слишком сильно, чтоб не иметь никаких причин. Так или иначе, Полициано обрушился на делла Скалу за то, что тот употребил существительное culex (комар) в женском роде вместо мужского[178].

Делла Скала сначала оправдывался и пытался спорить, прибавляя: «Но тебе виднее». Он жаловался: «Ты бранишь меня суровей, чем требовала бы суть дела». В ход пошли с обеих сторон риторические фигуры и эрудитские ссылки, грамматические и семантические соображения, а также аргументы натуралистического свойства. Рождаются ли комары из почвы (humus)? Грамматический род не мог не зависеть от происхождения насекомого[179]. Между тем инвективы флорентийца становились все злей, и делла Скала заявил, что это недостойно имени Полициано. Он, Бартоломео, ведь просто пошутил, как водится среди друзей.

Полициано в ответ объявил, что их ссора лишена личного оттенка, ибо делла Скала задел не его, а «всех эрудитов» античного и нынешнего времени. «Что касается меня, то я не отвергаю дружбы и не стараюсь избежать вражды». Тогда делла Скала отбросил примирительный тон и сочинил длинную эпистолу, в которой ставил под сомнение, может ли Полициано прозываться Гераклом, и с гордостью напоминал о собственных заслугах, общественном ранге и литературной славе.

Полициано, разумеется, окончательно взорвался. Гераклом назвал его сам Фичино! Обстоятельно и важно Полициано перечислял высокие отзывы и почести, которых его удостоили гуманисты и государи, особенно Медичи. Торжественно в заключительной фразе эпистолы он отрекался от прежней дружбы с Бартоломео делла Скалой. Но затем направил ему еще одно краткое письмо – теперь уже действительно последнее – в обоснование своего права не отвечать на письма Бартоломео.

Ссора двух итальянских гуманистов XV в. из-за «комара» остается в пределах того же типа культуры, который создал учение о gravitas, полициановского «Орфея» и микеланджеловского «Давида». Эта несколько странная на позднейший вкус ссора вновь ставит перед нами все ту же проблему соотношения двух реальностей, сублимированной и повседневной, в ренессансном сознании[180].

Новелла Саккетти

У Франко Саккетти есть известная 66-я новелла о флорентийце Коппо ди Боргезе Доменики, человеке «и умном, и состоятельном», но «отчасти странном». Однажды Коппо читал Тита Ливия и пришел в неистовство, узнав о римских женщинах, отправившихся на Капитолий требовать отмены закона против их украшений. Коппо «начал гневаться, как будто дело, рассказанное в истории, произошло на его глазах». В то время, как он бушевал, «ударяя книгой и руками по столу, а иногда рукой об руку» со словами: «Ох, римляне! Неужели вы допустите это?» – явились вдруг каменщики, работавшие у него в доме, получить заработанные деньги. Произошел потешный разговор между расстроенным Коппо, горько жалующимся на распутных римлянок, и рабочими, недоумевающими и толкующими загадочные речи Коппо на свой лад: один из них понимает «Капитолий» как «головная боль», другому в этом слышится «кувшин с маслом» («Campidoglio» – «cap mi doglio» – «coppo d'olio»). Когда каменщики, уйдя ни с чем, вернулись на следующее утро, Коппо уже успокоился и «выдал им то, что им причиталось, говоря, что накануне вечером у него были свои печали»[181].

На 66-ю новеллу довольно часто ссылаются как на выразительную иллюстрацию увлечения античностью, вспыхнувшего в пору Петрарки и Боккаччо. Между тем она несравненно интересней этого факта, лежащего на поверхности.

Кто высмеивается в новелле? Коппо или каменщики? И он и они. Или не он и не они. Комический эффект возникает лишь в демаркационной полосе двух разных жизненных сфер: простонародной и грубоватой реальности каменщиков и элитарной, книжной реальности Коппо. Важно, что для Коппо Тит Ливий и история римлян – тоже именно реальность, совершенно осязаемая и весомая. Это замечательно выявлено в новелле. Обе реальности существуют одновременно, не только персонифицируясь в Коппо и рабочих, в их поведении, но и совмещаясь в голове Коппо, который в субботний вечер живет в одном мире, а к утру воскресенья переселяется в другой. Саккетти не оказывает предпочтения ни одной из двух сфер. Обе реальности почтенны на собственный лад: и воображение книгочия, и здравый смысл каменщиков. Лишь войдя в неожиданное соприкосновение, очуждая друг друга, они обе становятся сюжетом комического рассказа.

«…Накануне вечером у него [Коппо] были свои печали (la sera avea altra maninconia)»! В оригинале речь идет о «меланхолии», т. е. понятии, архетипически связанном с познанием и фантазией. Саккетти уважительно относится к этим специфически интеллигентским печалям. Морализующая концовка новеллы звучит так: «Умный это был человек, хотя и пришла ему в голову странная фантазия» (в оригинале: «новая фантазия» – come che nuova fantasia gli venisse, что лучше оттеняет ренессансный характер меланхолии Коппо). И далее: «Но если взвесить все, фантазия эта проистекала из справедливого и доблестного рвения». «Фантазия» и «ум» в его обыденном значении даны новеллистом в оппозиции; разница между гуманистической и внешне житейской действительностями не только проницательно обозначена, но оба мира, в своей полной законченности и апофеозе, даже не слышат и не замечают друг друга.

Однако то, что оба они жизнеспособны и оправданны, их в конце концов объединяет. Чудачество Коппо – всего лишь комически заостренная способность жить среди культурных образов. Разумеется, гуманистическая культура отличалась от житейского обихода, но – подчеркнем еще раз – не в смысле большей или меньшей реальности. «…Если взвесить все…» Если «справедливое и доблестное решение» принималось современниками всерьез, сохраняло социальный престиж и действенность; если в нем еще не успели разочароваться; если возникшая культура была не бегством от жизни, а вторжением в нее; если идеалы не служили синонимом иллюзий; если способ мышления не подвергался остраненному и критическому разглядыванию и еще не был задан горестный вопрос: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» – а такой вопрос не мог прийти в голову Саккетти, рассказывающему, как Коппо обличал древних римлянок, то и смех над ученым флорентийцем звучал добродушно и уважительно. Есть две реальности и нет горькой коллизии.

А между тем новелла Саккетти прозрачно содержит в себе всю исходную ситуацию «Дон Кихота». Разве Коппо, помешавшийся на чтении книг и переносящий страсти воображаемого мира в обыденные ситуации, – это не будущий гидальго из Ламанчи? Разве каменщики не изображают своего рода коллективного Санчо Пансу? Как и у Сервантеса, оба духовных состояния, простонародно-невежественно-прозаично-здравомысленное и элитарно-учено-книжно-фантастическое, выставляют друг друга в смешном свете. Но есть огромная разница. Чудачество Коппо не приносит ему тумаков. Его деловые отношения с каменщиками в итоге мало пострадали от чтения Тита Ливия. Он – преуспевающий горожанин, и «новая фантазия» весело свидетельствует лишь о его возвышенных достоинствах. Коппо не принимает каменщиков за римских сенаторов, он отлично помнит, кто они такие и зачем пришли, ему нынче вечером просто не до них, он слишком взволнован иными заботами – altra maninconia – и даже с рабочими способен говорить только о Капитолии.

Две реальности существуют одна в другой и, различаясь, сливаются.

Для Дон Кихота же они несовместимы. Или это великан, или мельница. Или пленники Мерлина, или каторжники. Или Дульцинея Тобосская, или крестьянка. Вымысел-в-себе разумен и прекрасен. Но это только вымысел, бред, безумие, которые не в силах преобразить и украсить действительный мир. Мудрости не дано совпасть со здравомыслием, разумности – с бытием. Два мира, в которых гуманисты жили, как в одном, – раскололись.

В 1674 г. Карло Дольчи создал удивительную вещь – «Двойной автопортрет». С холста на нас торжественно глядит богато одетый, благородно осанистый художник, почти величавый, почти похожий на людей, изображенных на ренессансных портретах, хотя и без магической сопричастности чему-то высшему, которая была им более или менее присуща. Все дело, однако, в том, что художник держит в руках рисунок, хорошо видный зрителям, где он показал себя еще раз, теперь в одежде скромного ремесленника, слегка карикатурно, с очками, забавно наползающими на нос. Вместо парадной внушительности – жанровая наблюдательность, вместо тяжелого масла заученной композиции – легкий штрих наброска. То, что портрет в портрете – это словно бы графика в живописи, различие двух техник и методов подхода к натуре, – довершает парадоксальный замысел. Картина иронически расщепляется изнутри, распадается, не выдерживая страшного давления вставленного в нее маленького эскиза, правдивого и небрежно-усмешливого.

Ничего подобного в Ренессансе просто не могло возникнуть.

От мифа к культуре

Ренессанс одомашнил архетипические формулы мифологии и риторики, обратив их для приподымания наличного бытия. В этом встречном движении был преодолен средневековый дуализм и возникла амбивалентная целостность[182].

Тем самым мифологизм мышления начал опасную для него, саморазрушительную эволюцию, которая, однако, могла быть завершена лишь за пределами Ренессанса, обязанного своей быстропреходящей «героической» и «доблестной» целостностью именно переходной ситуации.

Гуманисты и художники итальянского Ренессанса увидели в человеке – главное же, не вообще в человеке, а в себе, в своей социальной обстановке, в своем времени – возможность реализации божественных образцов. Идеальное было понято как имманентная суть реального, притом способная совместиться с ним в объеме. Поэтому конкретность земного бытия перестала быть иерархически приниженной на средневековый лад, но и не была горько-возвышенна как единственно доступная наяву истина истории, противостоящая чарующему фантому культуры.

Из трагического XVII в., творившего на развалинах Возрождения, западноевропейская мысль вышла готовой к дальнейшим контрастным переформулировкам проблемы, завещанной гибелью ренессансного мифа о человеке. Просвещение признало разумность и совершенство человека и общества в качестве чего-то должного и будущего, оставив настоящему и наличному историческому существованию одни лишь цели и надежды. Романтизм, утратив рационалистические надежды, изменил просветительским целям, признал всякую возню с действительностью тем, что лишь губит бесценную индивидуальную свободу и счастье избранного духа. Романтизм, в свой черед, был отвергнут в пользу трезвого умения смотреть в глаза действительности и стиснув зубы жить и бороться в истории как она есть. Эти и другие поэтапно преобладавшие ответы на исходную ренессансную коллизию новоевропейской культуры могут быть представлены существующими одновременно и логически инвариантными.

В любом случае возврат к ренессансной мифологизации и, следовательно, к ренессансной целостности, был немыслим. Но эта эпоха – ценой отрицания себя самой – породила богатство новоевропейской мыслительной проблематики. С другой стороны, отблеск Ренессанса возникал вновь всякий раз, когда духу на миг удавалось добиться – будь то Гёте или Моцарт – универсальности и гармонии, включающих в себя всю жизнь и мировые бездны. Ренессанс – экстремальное духовное состояние – именно благодаря своей неповторимости участвовал (и участвует) в качестве некоего проблемного горизонта в исканиях культуры.

И еще одно замечание. Две реальности, «земная» и «небесная», могли пронизать друг друга, потому что возникшая из этого пронизывания единая, тотальная реальность была истолкована ренессансно мыслившими людьми как открытая и становящаяся. Мифологизация жизни требовала непрерывного и громадного историко-культурного напряжения – увидеть себя и мир «подлинными», возвышенно-разумными! Двойственная, относительная цельность быта и культуры, будней и сублимации, загадочное тождество в итальянском Ренессансе переходности и довлеющей себе органичности могли осуществиться и разрешиться только в виде процесса, постоянно снимающего противоречие. Это предполагало мощную жизненную «изобретение» и «строительство». Гуманисты все превращали в материал для мифологической топики и топику – в материал жизни, свободно двигаясь в обоих направлениях. «Искусственность» и «реалистичность» ренессансной культуры, и, может быть, в первую очередь художественной, выступали как необходимые взаимные условия.

Не в этом ли оригинальность духовного мира Возрождения?

Поджо Браччолини в Бадене

В мае 1416 г. Поджо Браччолини направил Никколо Никколи письмо из Бадена, в котором весьма подробно описывал быт и развлечения на тамошних лечебных водах[183]. Поджо был приятно поражен принятой на немецком курорте простотой нравов, «vivendi libertas». Замужней даме здесь не возбранялось беседовать наедине с иностранцем. Женщины входили в воду «почти обнаженные», в костюмах, оставлявших открытыми плечи, грудь и ноги. Поджо делает зарисовки с натуры. Он рассказывает о пирушках, музыке, ухаживаниях, о «праздничности жизни и забав». Флорентийский гуманист не забывает добавить к своему перечню то, без чего нет «высшего наслаждения», – «беседу, эту первейшую вещь на свете». Слово за словом в этнографически-конкретное описание Поджо начинает вливаться привычная риторика со всеми общими местами. Оказывается, баденское светское общество являет «расцвет школы Эпикура». Я думаю, пишет Поджо, что здесь, в Бадене, был создан первый человек: это Эдем, это «сад наслаждений» (hortus voluptatis). «Ибо, если наслаждение может сделать жизнь блаженной, я не вижу, чего не хватает этому месту для совершенного и во всех отношениях полного наслаждения». И тут же следуют новые подробности относительно бесчисленных красоток, прибывающих в Баден с двумя горничными и слугой или, «на крайний случай, с дальней родственницей». Поджо изображает аббатов и монахов, которые, украсив головы венками, купаются с этими женщинами, «отбросив всякую религию». Бытописание впадает в тон фацетии. Но вновь возникает и крепнет аркадийский, идиллический мотив: «У всех на уме одна мысль – бежать печали, искать веселья, ни о чем не помышлять, кроме радостной жизни и удовольствий».

«О нравы, непохожие на наши! – восклицает Поджо в заключение эпистолы. – Я часто завидую этому спокойному существованию и осуждаю свойственную нам душевную извращенность, из-за которой мы всегда ищем, всегда жаждем, переворачиваем небо, землю и море, дабы извлечь деньги, не удовлетворяясь никакой прибылью, не насыщаясь никакой роскошью… Те же, довольствующиеся малым, живут нынешним днем и каждый день делают праздничным, не жаждут невозможных богатств, радуются тому, чем владеют, не страшатся грядущего; и, если случается беда, встречают ее с ясной душой».

Кто эти античные мудрецы, овладевшие секретом эпикурейской безмятежности? Неужто посетители баденских купаний? Поджо осуществляет метаморфозу с поразительной уверенностью. Топика, внедрившись в бытовые впечатления, поначалу, как может показаться, лишь вносит в рассказ орнаментальное красноречие, а на самом деле неуклонно организует эти впечатления и перестраивает их, пока мы наконец не оказываемся вполне подготовленными к моралистической концовке. Эпистола Поджо, как и другая, более известная его эпистола к Леонардо Бруни о сожжении Иеронима Пражского, – точное и живое свидетельство очевидца. Но в этом, как и в любом случае непосредственные наблюдения в голове гуманиста непременно вступают в химическую реакцию с риторико-мифологическими шаблонами. Баденские развлечения преображаются в «золотой век», но и, наоборот, традиционные формулы «золотого века» приобретают доступно-обжитой, баденский оттенок. Так, наверное, Рафаэль рисовал Мадонну, глядя на Форнарину…

Замечал ли Поджо, что развеселое житье на водах (которому он, конечно, сумел на деле отдать должное) не слишком вяжется в его собственном описании с возвышенным, аркадийским истолкованием? Очевидно, не мог не замечать. И все же в концовке письма речь идет именно о нравах в Бадене, а не просто о какой-то отвлеченной моральной парадигме. Мы вновь видим, как две реальности, наличная и образцовая, легко переходят друг в друга и, уподобляясь, образуют гармонию, которая спустя пятьсот лет может показаться натянутой. Гуманистическое сознание, с его трансформационной способностью, прямо-таки оживает и действует у нас на глазах.

Но сознавало ли себя это сознание и отдавало ли – разумеется, на собственный лад – себе отчет в проблеме совмещения того, что здесь названо «двумя реальностями»? Макьявелли как-то заметил, обращаясь к самому близкому и дорогому своему корреспонденту, Франческо Веттори: в нашей переписке мы – «люди торжественно-серьезные, полностью поглощенные великими вещами (uomini gravi, tutti volti a cose grandi), и в нашу грудь не могла бы запасть мысль, которая не заключала бы в себе и чести, и величия». Но стоит перевернуть страницу – «и мы, те же самые, уже легковесны, непостоянны, похотливы и заняты вещами суетными». Может быть, продолжает Макьявелли, «кому-то это покажется постыдным, по мне же – заслуживает похвалы, потому что мы подражаем природе, которая разнообразна, а того, кто подражает ей, не в чем упрекнуть»[184]. Для Макьявелли еще, как и для Саккетти, различие и единство двух реальностей естественно.

Натуралистическая окраска этого рассуждения делает его обманчиво понятным для нас и словно бы банальным. Но в его основе лежит совершенно непривычное для нас представление, что наибольшая искусственность есть вместе с тем и наибольшая естественность. По Макьявелли, принадлежать сразу к сублимированной и обыденной сферам существования естественно, но естественность достигается «подражанием», она плод эпистолярного искусства. Люди не просто таковы по природе, а делают себя природными. Притом обыденное возвышено в письме Макьявелли риторически (скорей, чем логически) уже тем, что поставлено в один ряд с возвышенным, возвышенное же тем самым понято как характерно человеческое: то и другое соотнесено с природным разнообразием. Как наслаждается Макьявелли своим умением быть «разным», доступностью для него и грубых развлечений и благородного общения с древними! Каким сознательно изощренным он предстает в этой естественности и каким естественным в гуманистической изощренности!

Понять Возрождение нелегко, потому что это тип культуры, не только недостаточно близкий к нам, но к тому же и недостаточно далекий.

Глава 3

Диалог

Искусство спора

Итальянские гуманисты возродили античный диалог, который наряду с эпистолой стал их излюбленным жанром. Это событие можно датировать временами Леонардо Бруни, Поджо Браччолини и Лоренцо Валлы, т. е. первой половиной XV в. (впрочем, провозвестником и здесь оказался Петрарка). О диалоге, как и обо всем, что делали гуманисты, нельзя сказать с безличным оттенком, что он «возник»; т. е. он не распространился стихийно и безотчетно, а был вполне сознательно переоткрыт и внедрен в литературный – нет, гораздо шире! – в жизненный духовный обиход.

Во введении бруниевского диалога «К Петру Гистрию» обдуманно и подробно говорится, что наконец-то высокое искусство спора (disputatio, usus disputandi) вышло из забвения. Именно в этом Бруни видит доказательство расцвета во Флоренции «наилучших искусств и всего человеческого» (totius humanitatis). «…В любом возрасте ничего не было для меня более любезного, ничего я так не искал, как того, чтобы собраться при первой возможности с учеными людьми и поделиться с ними тем, о чем я читал и раздумывал и в чем усомнился, и выслушать их суждение об этих вещах»[185].

Ренессансные диалоги приоткрывают перед нами обстановку и приемы ведения этих блестящих ученых собраний. Иногда они, по-видимому, писались вслед действительно происходившим спорам, чаще придумывались начисто. Так или иначе их участниками всегда выведены не аллегорические фигуры, как в средние века, а индивидуально определенные, более того – реальные люди, хорошо всем знакомые в кругу, к которому принадлежал и сам автор. Автор не мог произвольно приписывать им идейные роли. Персонажи сочинения становились тут же, в жизни, его читателями. Ничто не мешало им собираться и спорить до и после опубликования диалога. Споры шли в гуманистических кружках, составляли важнейшую часть их жизненного ритуала, превращались – неважно, те ли самые споры, и не обязательно между теми же самыми людьми – в литературное произведение и снова возвращались в среду, которая в них описана. Жанровая рамка – краткое сообщение об участниках, антураже и ходе беседы, несмотря на обилие общих мест, восходящих к античности, была предназначена создать ощущение своего рода документальности. Диалогический жанр, как и эпистолярный, был включен во внелитературное общение. Поэтому у диалога в некотором смысле нет начала и конца. Разговор возникает при встрече, по случайному поводу и может быть продолжен, если кто-либо еще захочет высказаться, например читатель…

Вот обычная схема, примененная Лоренцо Валлой в знаменитом диалоге «О наслаждении». Однажды в римской курии сошлись несколько мужей, известных добродетелями, ученостью и красноречием: Антонио Лоски, Поджо Браччолини, Леонардо Бруни, Никколо Никколи, Антонио Панормита и др. (Все они действительно встречались в Риме.) Эти люди еще не знают, о чем они будут спорить; им просто хочется провести время вместе в высокой беседе. Леонардо предлагает, чтобы «избрали некое место, в котором могли бы собраться по обычаю древних и спорить о чести и благе, ибо нет ничего лучше, чем подобные речи, ничего более полезного и достойного человека». Здесь шумно, нам будут мешать, «спорам же более подобают уединение и тишина». При новой, условленной встрече Леонардо выдвигает тему обсуждения и присутствующие поручают ему развить тезу. Спор поначалу разгорается, когда Панормита возражает Бруни, но затем затихает: Бруни во время пирушки в саду у Панормиты, куда переместилась славная компания, отказывается защищаться, ссылаясь на то, что в этой эпикурейской обстановке ему не идут на ум стоические доводы, да и вино ударило в голову. Диспут нужно перенести, или пусть Панормите оппонирует кто-нибудь другой; и все принимаются уговаривать взяться за это Никколи. Тот, слегка поколебавшись, соглашается, откладывать обсуждение не пришлось, и читатели получают – как бы неожиданно – счастливую возможность познакомиться с еще одной, третьей точкой зрения, причем она-то и служит синтезом, на котором внешне все примиряются, и диспут исчерпывается[186].

Подобные приемы, несмотря на стереотипность (правильней было бы сказать – благодаря ей), – не пустая условность. Рамка даже в самых талантливых кватрочентистских диалогах не поражает нас литературной свежестью и пластичностью. Но у нее совсем иная задача, для выполнения которой было бы излишним любое художественное достоинство, создающее впечатление оригинальности обстановки спора или чрезмерной психологической конкретности его участников. И обстановку, и участников гуманистического диалога надобно было представить как индивидуальные выражения некоего предуготованного идеала общения. Композиционная рамка, будучи обычно сама по себе жесткой, с непременной экспозицией и заключительной формулой, подчеркивающей удовлетворенность спором и его завершенность, именно поэтому в своей ритуальной жесткости построена так, словно описываемый спор не первый и не последний. В каждом диалоге, в сущности, дан фрагмент нескончаемой дискуссии, ибо показан usus disputandi, повседневный способ культурного существования.

Я вовсе не хочу представить дело так, будто диалог XV в. – лишь сколок с жизненного уклада гуманистов. С неменьшим успехом можно утверждать, что сам этот уклад – сколок с диалога – насквозь литературен, списан по собственному разумению у Платона и Цицерона.

Независимо от степени вымысла и идеализации, жанр был точным аналогом гуманистической среды (тоже в некотором роде «вымышленной», идеализованной, сконструированной) и шедшей в ней напряженной интеллектуальной работы.

Мы знаем, что гуманизм сложился вокруг идеи нормативной речи, в которой выражаются свойства души и которая единственно отличает нас от животных, будучи условием и реальностью человеческого разума; эта способность правильно говорить и, следовательно, правильно мыслить, ораторское искусство, понятое как логика, осуществляется в общении («commercio doctiores efficimur»)[187]. Что же такое диалог как не литературная модель гуманистического мира?

Марсилио Фичино утверждал, что «некая естественная диалектика, т. е. искусство рассуждать, свойственна людям изначально… И любая человеческая речь, и всякое жизненное действие и побуждение есть не что иное, как некое аргументирование». «Эта рациональная способность не менее естественна для человека, чем полет для птицы и лай для собаки». Наш разум «всегда спорит (или: обсуждает, semper disputat), даже когда мы молчим и когда мы спим; ведь вся человеческая жизнь – некое постоянное размышление (perpetua quaedam ratiocinatio est)»[188].

В ренессансных диалогах «диспутирующий» с самим собою разум, т. е. внутреннее состояние индивида, развертывается вовне и предстает как публичный обмен мнениями. Темы диалогов Кватроченто – поначалу преимущественно этико-политические; цель каждой из речей – убедить собравшихся. Связь возродившегося жанра с гражданским духом раннего гуманизма и с социальной почвой города-коммуны не вызывает сомнений. Но значение диалога к этому никак не сводится, и он переживает новый расцвет в изменившейся обстановке начала XVI в., в придворных кружках, в творчестве Кастильоне или Бембо.

Если строение диалога вовне было связано с жизненно-культурным поведением гуманистов, то внутрь – с определенным строением мысли. Композиция диалога соответствовала ренессансной способности брать совершенно разные духовные позиции как взаимно и равно необходимые, согласовывать их для приближения к неисчерпаемо-единственной истине, использовать как рядоположные и, следовательно, не окончательные. Диалогическое изложение хорошо отвечало тому, что я бы назвал диалогичностью гуманистического мышления (ниже будет предпринята попытка обосновать это понятие)[189].

Потому-то диалог не был просто одним из литературных жанров Итальянского Возрождения. В его строении мы попытаемся усмотреть некоторые коренные особенности типа культуры, взятой в целом. Диалог как литературный жанр – диалог как способ общения – диалог как структурное определение гуманистического мышления: диалог во всех трех переливающихся смыслах, притом, конечно, не вообще диалог, а каким он предстал в Кватроченто, по-видимому, образует одно из сквозных логико-исторических определений эпохи.

Стиль общения и стиль мышления сохранились и доступны для наших наблюдений лишь в стиле сочинения, лишь посредством текстов. Однако наше внимание будет устремлено не на тексты, а сквозь них – к субъекту ренессансной культуры. Ибо итальянский диалог XV в. – и произведение культуры, и ее творческий принцип; и способ передачи некоторого содержания, и – прежде всего! – способ создания содержания. Жанр – не «форма» (в распространенном ныне словоупотреблении), а формирование, forma formans. Диалог не «используется» гуманистами, а, так сказать, использует их, меняет их соответственно применяемым ими литературно-жизненно-мыслительным приемам. Об этой созидательной, первичной роли жанра, понимаемого не как удобное готовое вместилище мысли, а как источник ее движения, и пойдет здесь речь.

Структура жанра как выражение мироотношения

Возможно, будет нелишне предпослать нашему опыту некоторые методологические соображения.

Для истолкования исторической природы гуманизма не существенней ли «формальные», структурные свойства диалога, чем непосредственное, конкретное содержание тех или иных сочинений? Отвлекаясь от гуманистических мнений, зачастую сталкивающихся и внешне непоследовательных, разных у разных авторов, поколений и направлений гуманизма, чуждых систематичности, и занимаясь более или менее сходными и общими методами выработки мнений, т. е. интересуясь не тем, что говорят и думают гуманисты, а как они это делают, мы, разумеется, отнюдь не впадаем в какой-то «формализм». Напротив. Ограничиваться высказываниями того ли, другого ли гуманиста по поводу, допустим, созерцательной и деятельной жизни, высшего блага, доблести, богатства, семьи, наслаждения, словесности, истории, свободы воли, римской курии, монашества и еще сотни тем – не это ли значит подходить к делу слишком формально? Тогда гуманизм выглядит как сумма суждений и оценок, выговоренных этими людьми вслух, лежащих на поверхности и, по нашим представлениям, подобающих ренессансным идеологам. Нам остается лишь сгруппировать эти «взгляды» и подобрать к ним подходящие обозначения: натурализм, имманентизм, пантеизм, рационализм, сенсуализм и т. д. Разве для людей Возрождения не было так естественно отстаивать подобные идеи: предпочитать деятельную жизнь созерцательной, защищать земные наслаждения, изобличать лицемерие святош, понимать природу как причину себя самой и т. д.? Гуманистическое мировоззрение при таком подходе предстает не как процесс мышления, а только как набор порожденных им идеологических и теоретических результатов.

Увы, гуманисты ратовали также за созерцательную жизнь, призывали к умеренности, ставили дух неизмеримо выше плоти, небесное выше земного, ценили благочестие, служили папам, соглашались с Августином и Аквинатом, увлекались магией и восточноэллинистической мистикой. То и дело обнаруживается, что у Петрарки и Салютати, даже у Альберти и Валлы, не говоря уже о Фичино или Пико делла Мирандоле, полным-полно высказываний, в привычную идейную парадигму гуманизма не укладывающихся. В таких случаях принято считать, что эти авторы противоречат себе, «делают уступки средневековью» или притворствуют; некоторых из них, на худой конец, приходится даже выводить за пределы кватрочентистского гуманизма, дабы придать нашим представлениям о Возрождении большую цельность… Вместе с тем если брать лишь гуманистические «взгляды», а не порождавшую их структуру мышления, то нечто близкое несложно найти в совсем иных эпохах и отдаленных регионах, отчего получается, будто гуманизм бывал всегда и везде.

Нет ни малейших сомнений в том, что идеология – особенно обязательный предмет исследования, если мы хотим понять отдельных мыслителей или какие-то конкретные культурные феномены в определенной фазе их развития и при данных обстоятельствах. Например, чтобы воссоздать духовный облик Леонардо Бруни, разумеется, нужно отметить его приверженность флорентийскому республиканизму; для Антонио Лоски, наоборот, характерна апология не «римской свободы», а «римского мира»; для Салютати или Верджерио существенна мысль о превосходстве «деятельной жизни»; для Ландино или Пико делла Мирандолы – убежденность в превосходстве созерцания и т. д. Их конкретные идейные позиции различны или даже противоположны, а миропонимание движется в одних и тех же категориях. Без учета идеологической разноголосицы, конечно, нельзя дать диахроническое описание Возрождения. Но что, если мы зададимся целью понять, что объединяет Салютати и Лоски, гуманистов-республиканцев и гуманистов-цезаристов, ранних «гражданских гуманистов» и неоплатоников последней трети XV в., Донателло и Боттичелли, Полициано и Макьявелли – совершенно идеологически разных людей, что их делает все же людьми одного типа культуры? Так как все спорящие между собой персонажи этой культуры – в равной мере «гуманисты», их противоречивые мнения, очевидно, свидетельствуют о гуманизме не столько сами по себе, сколько в силу выразившейся в них особой манеры думать, спорить, аргументировать, в силу некоего конструктивного сходства.

Это сходство тоже идеологично, но на гораздо более эпохально-протяженном, повторяющемся, тонком, «молекулярном» уровне. Анализ строения гуманистических диалогов должен иметь своим подлинным предметом мироотношение. Ведь способ мыслить – и есть стержень мироотношения, самое сокровенное в нем то, что мыслитель чаще свидетельствует не о себе, а собою. Весь комплекс культуры, с его внутренними натяжениями и антиномиями, необходимо соотносится с «логикой» самопостроения культуры, определяющей самосознание ее деятелей, но именно поэтому незаметной для них, т. е. не выступающей для них как предмет особой рефлексии, а растворенной во всеобщем предмете. Так, глаз способен видеть и сознательно пользоваться своей способностью благодаря тому, что не видит себя.

Ясно, что с этой точки зрения мыслительная структура – никакая не «форма», а самое что ни на есть глубинное содержание культуры, не внешний ее слой, а субстрат, по отношению к которому как раз те или иные гуманистические взгляды могут рассматриваться как внешнее, как форма выявления и конкретизации субстрата в его взаимодействии с повседневными интересами и ситуациями. Каждый историк культуры, разумеется, вправе в соответствии с личными склонностями сосредоточиться на той или на другой стороне исторического процесса; обе необходимы и расчленимы лишь в нашем исследовательском сознании; но хороший историк должен бы обязательно выверять изучение «взглядов» «субстратом», и наоборот. Оба подхода не противоречат друг другу, хотя они явно находятся в отношении «дополнительности». Фиксируя «взгляды» некоего гуманиста как определенную точку в объемном духовном пространстве эпохи, мы элиминируем авторское мироотношение как состояние этого пространства, как «силовое поле» культуры; беря творчество этого же гуманиста как особое выражение всего Ренессанса, гуманистического стиля мышления, мы неизбежно оставляем в стороне идейную закрепленность автора в таком-то направлении мысли, на таком-то этапе, в такой-то ситуации. Наверное, только положение дел в историографии придает тому или другому подходу большую важность. Сейчас это положение в науке о Возрождении таково, что особенности любого, даже третьестепенного гуманиста и его место в гуманизме изучены довольно хорошо; что касается неповторимых особенностей и места гуманизма в истории мировой культуры, то здесь ясности пока не много.

Вне сомнения, диалогическое миропонимание – не законченная, исходная данность ренессансной культуры, а скорее ее творческое мучение, искомая ею мера. Дело не только в том, что начиная с «Исповеди» и сонетов Петрарки диалогическое противоборство родственно-враждебных состояний раздвоенного духа прошло в Ренессансе долгую эволюцию: способ получения мыслительных результатов тоже может быть понят как исторический результат. Но, кроме того, такая, гуманистическая структура мышления, основанная не на жесткой выводной логике, а на поисках истины в общении, на признании общения истиной, по самой сути никогда не бывала готовой, но лишь становящейся, каждый раз воспроизводящей себя снова и по-новому. Законченность она обретает лишь ретроспективно, в качестве нашей историко-логической идеализации.

Я вовсе не собираюсь утверждать, что все итальянские диалоги XV в. одинаково диалогичны, в равной мере последовательно и выпукло заключают в себе конструктивные возможности гуманистической мысли, которые станут предметом нашего разбора. Я коснусь только нескольких примеров, надеюсь, достаточно выразительных и показательных, чтобы с их помощью наметить проблему и ее решение. Речь пойдет о некой – впрочем, на мой взгляд, решающей для исторического своеобразия итальянского гуманизма – тенденции, не совпадающей, конечно, с эмпирическим бытием жанра и тем более гуманистической традиции в целом.

Исторический экскурс: Л. Ольшки о диалогах XV века

Как это ни странно, в необозримо огромной литературе о гуманистах Кватроченто, и в частности об их диалогических сочинениях, самому диалогу как жанру, как некой эстетико-интеллектуальной реальности посвящено, если я не ошибаюсь, разве что несколько беглых и частных замечаний. Проблема в целом никогда, по существу, не ставилась[190]. Отмечу здесь лишь суждения Л. Ольшки. В них дает о себе знать его обычная проницательность, впрочем, в сочетании с не менее характерной для него позитивистской снисходительностью к гуманистам. Элоквенция и античная эрудиция, которыми эти люди жили и гордились, кажутся Ольшки историческим балластом, мешавшим подготовке к более строгому и дисциплинированному стилю мышления. Гуманизм, собственно, интересен для Ольшки только как экзотическая предыстория науки. Приведу выписки, в которых некоторые черты гуманистической диалогистики были все же походя подмечены этим исследователем полвека назад, хотя Ольшки и не сумел понять значение собственных наблюдений[191].

Он писал, что в диалоге «действительный предмет беседы и обсуждения… вставлен в рамку взаимных комплиментов, которыми обмениваются собеседники, морально-философских рассуждений, сентенций и ученых ссылок; посторонние и риторические вопросы и ответы, фиктивные сомнения и не идущие к делу отступления вытесняют его из поля зрения. Так возникают торжественные обращения, банальные выражения ложной скромности, весь этот театральный реквизит…»

Но, может быть, «действительный предмет беседы» гуманистов состоит как раз в «театральном реквизите»? И больше всего идут к делу «не идущие к делу отступления»?..

Ольшки не задавался этим вопросом, который кажется напрашивающимся современному историку, но считал нужным указать наряду с недостатками «модной» ренессансной формы и на ее преимущества: «… это растворение проблем и рассуждений в беседах нескольких лиц ведет к свободе и непринужденности в сцеплении вопросов и ответов» (курсив мой. – Л. Б.). Напомнив о схоластических диспутах (quaestionea), построенных на вопросах и ответах (objectio et responsio), Ольшки продолжал: «Когда зарождающийся гуманизм пробудил к новой жизни античное искусство спора и изложения, он мог опереться на сложную живую традицию, обеспечившую ему успех». И далее: «Эклектизм ученых эпохи Возрождения нашел в диалоге превосходную форму для своего раскрытия. Тем, что в диалоге встречались разные оттенки умонастроений, давалась возможность углублять и распространять их в разные стороны. Диалог был самой эластичной из прозаических форм, вмещал благодаря своему свободному построению любую массу учености…» (курсив мой. – Л. Б.).

И опять-таки: не в этой ли «свободной» и «углубленной» встрече в диалоге «разных оттенков» и «сторон» умонастроения следует искать конструктивный смысл излюбленного гуманистами жанра? Но тогда «взаимные комплименты», «торжественные обращения», «фиктивные сомнения» и «ложная скромность» – не условие ли взаимного уважения и прислушивания различных духовных позиций, не демонстрация ли их готовности к встрече? Тогда, может быть, обилие «сентенций и ученых ссылок», т. е. культурного материала, составляющего общий язык собеседников, вместе со всей риторической топикой, вводящей сталкивающиеся мнения в пределы некой духовной всеобщности и единства, суть не внешние прикрасы диалога, а его внутренняя необходимость? И не тут ли разгадка пресловутого «эклектизма» ренессансной мысли?

Л. Ольшки дотронулся до проблемы, не заметив этого.

Вот его приговор: «Оттого что вместе с литературной формой были переняты пиры, сады при виллах и академические беседы, диалог не получил еще действительного оправдания. Нельзя было заменить жизнь театральным представлением».

Ольшки видел, что гуманисты «переняли» некий способ жизни в культуре – литературную форму именно «вместе» с формами общения. По его мнению, однако, все было книжным и искусственным (что само по себе тоже справедливо, если не вкладывать в эти слова оценочного смысла и не считать «искусственное» непременно далеким от «жизни»). Ольшки небрежно отнесся к пирам, садам и беседам, потому что они показались ему «театральным представлением», игрой. Он и тут угадал все, кроме громадной серьезности и важности этой игры для истории мировой культуры. Чем наблюдательней и остроумней Ольшки отказывал гуманизму в «оправдании», тем резче приведенные ради их позитивистской показательности выдержки обозначают порог, за которым лишь начинаются задачи нашей собственной интерпретации.

«Разные склады ума»

Однажды в присутствии Козимо Медичи мессер Джованни Аргиропуло поспорил с Отто Никколини. Никколини утверждал, что право входит в состав моральной философии; Аргиропуло настаивал, что право не часть философии, а подчинено ей. «Козимо знал, что законы права подчинены моральной философии, но ему хотелось посмотреть, как будет защищаться мессер Отто, ибо это дело трудное; нужно исходить из разумных оснований (per ragione), а это трудно; спор между ними так и остался незавершенным, потому что было трудно доказывать. Козимо получил от диспута величайшее удовольствие, наблюдая разные склады ума»[192].

Старому Веспасиано да Бистиччи, который всю жизнь почтительно и восхищенно внимал разговорам своих просвещенных друзей-клиентов, природа этого «величайшего удовольствия» кажется самоочевидной: «per vedere la varieta degl'ingegni». Козимо заранее знает ответ, и не ответ, не конечный предметный результат его интересует, а путь к нему. Предметом интереса в споре оказывается сам процесс спора, его «трудность» – недаром Бистиччи трижды, без стилистических затей, повторяет это слово. Было бы в высшей степени неправильно свести увлечение спором к каким-то логическим ухищрениям и словесным арабескам. Конечно, Козимо – и, вне сомнения, участники диспута – наслаждался своего рода интеллектуальным турниром, но это никак не означало равнодушие к сути проблемы. Ведь способ доказательства истины входит в саму истину. Важно и поучительно не просто знать правильный ответ, а знать его per ragione. Вечно разумные основания всякой истины выявляются и реализуются, по ренессансному представлению, не вне человека: они совпадают с его индивидуальной одаренностью (ingegno). «Разнообразие» человеческих талантов и складов ума – понятие, часто встречающееся в ренессансных текстах, и неизменно с энтузиастическим оттенком. Смысл его состоит в том, что божественная полнота человеческой природы разворачивается и открывается в неисчерпаемом многообразии вариантов, т. е. дар всего человечества осуществляется через varieta, и, следовательно, только «наблюдая разные склады ума», можно познать всю истину и всего человека.

Вот три высказывания трех разных авторов. «Почти всегда к вершине всякого совершенства можно прийти различными путями. Нет такой природы, которая не заключала бы в себе множества однородных, но не сходных вещей, при этом равно достойных похвалы». «Если человеческое равно сообщается отдельным лицам, местам и временам, то, следовательно, оно не исчерпывается никаким лицом, никаким местом и даже никаким временем». «Я положил себе за правило, не клянясь ничьими словами, основываться на всех учителях философии, рассмотреть все сочинения и узнать все школы… в каждой школе есть нечто примечательное, что отличает ее от остальных… и, конечно, узок ум, который последовал бы за чем-то одним, будь то [перипатетический] Портик или платоновская Академия»[193].

Суждения Кастильоне, Фичино, Пико делла Мирандолы подводят к существу диалога. Гуманистический диалог – столкновение разных умов, разных истин, несходных культурных позиций, составляющих единый ум, единую истину и общую культуру.

…За обедом у Салютати шел разговор «о согласии религии со всей метафизической и натуральной философией». Этот тезис обосновывал астролог и математик Биаджо из Пармы, «чем он доставил такое удовольствие маэстро Луиджи (Марсильи. – Л. Б.), который ему противоречил, что, по его собственному признанию, он такого еще никогда не испытывал»[194]. Конечно, это – игра, у которой есть свой ритуал и распорядок («II nostro gioco abbia la forma ordinata», – пишет Кастильоне): председательствующий; тот, кто взялся развить некую тему; тот, кому поручены вопросы и возражения («I'autorita dataci del contradire», «ufficio di domandare»); полные внимания и изнемогающие от удовольствия слушатели[195]. Это игра, но она признается самым серьезным и достойным человека занятием, какое только возможно, и ее содержание – обсуждение самых существенных философских и жизненных вопросов. Это ludum serium, игра в культуру, игра-культура, совпадающая с наиболее глубоким духовным общением и постижением, а не просто гимнастика ума, не краснобайство.

Козимо приходит в восторг от спора, который ни к чему не привел. Марсильи испытывает не меньшее удовлетворение от доводов, с которыми не согласен. Объяснение, кажется, состоит в том, что Биаджо развивает взгляд, которого Марсильи не разделяет, но который ему, Марсильи, не вполне чужд, каким-то образом включен в его миропонимание, тоже нужен и дорог. Однако возможно ли это?

Самоопровержение Никколи в сочинении Леонардо Бруни «К Петру Гистрию»

В диалоге «К Петру Гистрию» выведенный в нем в качестве первого оратора Никколо Никколи оплакивает исчезновение красноречия и способности спорить, упадок свободных искусств и философии, созданной некогда в Греции и благодаря Цицерону ставшей достоянием Италии. Никколи кратко излагает учения стоиков, платоников, перипатетиков, эпикурейцев. От всего этого богатства наши предки сберегли немногое: они сохранили посредственные сочинения Халцидия или Кассиодора и дали погибнуть «книгам Цицерона, красивее и слаще коих не создавала латинская муза». Никколи высмеивает нынешних учителей философии, которые не знают того, чему учат. Он развертывает скорбный перечень утраченных текстов и авторов, известных ныне лишь по именам.

Затем ему возражает Роберто Росси. В наше время свободные искусства, конечно, понесли некоторый ущерб («optimae artes labem aliquam passae»), но не настолько, чтоб вовсе исчезла ученость. Цицерон дошел до нас, хоть и не полностью. Нет Варрона, зато есть Сенека. Не будем пренебрегать тем, что есть.

Председательствует Салютати, о котором Никколи, между прочим, роняет фразу, что он «мудростью и красноречием превосходит или, уж конечно, равен тем древним, которыми мы привыкли восхищаться». Салютати, следовательно, в качестве арбитра одним своим присутствием уже ставит под сомнение тезу Никколи. Салютати проницательно замечает, что Никколи слишком красноречиво доказывал исчезновение красноречия и слишком умело спорил, утверждая невозможность спорить (в конце Кватроченто Эрмолао Барбаро выдвинет этот же аргумент против Пико делла Мирандолы, принижавшего элоквенцию по всем правилам элоквенции). В самом деле. Рассуждение Никколи двойственно и двусмысленно. Об упадке latinitas говорится в высоком античном риторическом стиле. Тон рассуждения выдает причастность оратора изнутри к той культурной традиции, которую он объявляет исчезнувшей. Салютати нетрудно выявить в речи Никколи тайное самовозражение.

Но этого мало. Никколи и Росси исподволь меняются местами. Росси, возражая, на деле становится на позицию Никколи – умеренностью возражений, готовностью удовлетвориться крохами с пиршественного стола древних. Росси говорит как человек начала XV в., наслаждающийся хоть некоторой близостью к античности, а Никколи – как античный римлянин, недовольный XV в., в который его забросила судьба. Максимализм Никколи, не желающего смириться с упадком словесности, в большей мере свидетельствует о сохранении высокого уровня культуры, хоть он это и отрицает, чем здравый смысл Росси, довольный тем, что есть, и считающий естественным «некоторый ущерб».

Никколи произносит еще одну большую речь, на сей раз яростно обрушиваясь на Данте, Петрарку и Боккаччо, на «три флорентийских светильника», в которых нет былой учености и яркости латинского духа. Отвечать должен Салютати. Он улыбается и обещает высказаться завтра.

На следующее утро происходит неожиданное. Салютати заявляет, что Никколи произнес свою инвективу против Данте и всей новейшей поэзии лишь для того, чтобы поддразнить его, Салютати, и вызвать на возражения. Я, признается Салютати, накануне и впрямь принял все всерьез и был задет. Ты думал, что я, взволнованный твоими доводами («argutiis tuis commotum»), начну хвалы в честь «трех светильников»? Ну так, он, Салютати, хоть и готов к спору, делать этого не станет.

Никколи со смехом соглашается: да, вчера он произнес «поддельную речь» (fictum sermonem), он нападал на «триумвиров» лишь для того, чтобы Салютати их превознес («non alia de cause heri impugnasse, nisi ut Colucium ad illorum laudes excitarem»). Если Салютати его разгадал и отказывается оппонировать, что ж, он сам опровергнет свои вчерашние «притворные» (simulate) речи. И Никколи действительно выступает в заключение диалога с новой блестящей речью, прямо противоположного содержания…[196]

Итак, структура бруниевского диалога основана на интеллектуальной провокации. Мы убеждаемся, что это высокая игра возможностями мысли, ее переливами, ее процессуальностью. Причем истинным оппонентом Никколи оказались не Росси и не Салютати, а он сам. Несомненно, автор разделяет пафос последней речи Никколи. Но… все не так просто.

Почему мы, собственно, должны верить на слово Никколи (и автору), что нас дурачили в первой половине диалога и что лишь теперь Никколи говорит искренне? Предыдущая позиция Никколи была развернута со всей обстоятельностью, с большим искусством, с огромным эмоциональным напором. «Поддельные речи» ничуть не уступают в убедительности и серьезности настоящей. Язвительные нападки на схоластику, горестные сожаления о погибших вместе с Римской империей сочинениях, пылкие объяснения в любви Цицерону и античности – разве это не подлинный голос Никколи, не голос самого Леонардо Бруни?

Разве Никколи не высказывает в «притворных речах» характерно гуманистическое отношение к «мнениям толпы» (vulgi opinionibus) и не повторяет в заключительной речи это же противопоставление «людей, которые не распробовали сладости поэзии и в глаза не видали словесности», и тех, кто, подобно ему, Никколи, «всегда жил среди книг и словесности»? Разве оратор, который упрекает Данте в недостатке латинской образованности и вкуса («latinitas defuit»), не исходит затем в похвалах Данте из того же критерия?[197] Во всем диалоге нет ни одной идеи, которой не мог бы разделять Бруни, пусть он ее и не разделял, которая не высказывалась бы в его среде и принципиально не укладывалась бы в гуманизм[198].

Я думаю, правильней сказать, что все речи, все позиции, выраженные в диалоге, взаимно провоцируют и дополняют друг друга. Поэтому в гуманистическом диалоге мысль не развивается, а лишь выступает поочередно в противоположных обликах, как актер, меняющий маски. В глубине спора лежит убежденность в единстве истины, дарующем ей открытость, дающем возможность подходить к ней с разных сторон и согласовывать разные позиции, даже совмещать их в одной голове. Совмещение достигается не логикой, а общением, не умом, а остроумием, не строгостью, а весельем духа, играющего в убедительном слове («facultas dicendi», «vis dicendi»).

В первой части трактата Никколи произносит: «Я, клянусь Гераклом, отдал бы все ваши книжонки (т. е. Данте, Петрарку и Боккаччо. – Л. Б.) за одно лишь письмо Цицерона, за одну лишь песню Вергилия». В заключительном монологе он, напротив, говорит, что «отдал бы за речь Петрарки все письма Вергилия и за стих Петрарки – все песни Цицерона»[199]. Милейший Никколи, кажется, опять лукавит? Ведь речи Петрарки уместно сопоставлять вовсе не с Вергилием, который славен не письмами, а с Цицероном; зато его стихи нужно бы сравнивать не с Цицероном, а с Вергилием. Словно невзначай все перепутав, Никколи ясно обнаруживает желание шутя и играя уйти от прямого сопоставления. Он не сталкивает Петрарку с Цицероном и Вергилием, беря их в разных отношениях. Он опровергает свое предыдущее мнение не в большей мере, чем то мнение опровергает это. Ни одна из речей не содержит в себе всей истины и ни в одной из позиций мы не можем считать исчерпанной позицию автора.

В самом деле, оставим в покое Никколи и его собеседников. За ними в конце концов стоит автор, который вложил талант и силу убеждения в оба мнения Никколи. Об упадке словесности сокрушались и Петрарка, и Салютати, считающие свой «век» (aetas) ниже античности, но именно поэтому гордившиеся, что сумели возродить ученость и красноречие и возвыситься до уровня древних. Сходно и мироощущение Бруни, еще разделяющего ностальгию своих старших современников, но разгорающегося все большим энтузиазмом. В первой и особенно во второй речах дан фрагмент мысли Бруни, притом в крайней и обособленной форме, и требует поэтому опровержения. Однако есть единая истина: в ней и упадок, и возрождение латинского духа; в ней соревнование античного и нынешнего «веков», подвергаемое непрерывной критической оценке; отсюда ревностно-придирчивое отношение к «трем светильникам» и гордость ими.

Формально в диалоге «К Петру Гистрию» нет синтеза. В какой-то мере им могла бы служить небольшая промежуточная речь Росси, благоразумие которой отчасти включает в себя и похвалу нынешнему веку, и признание, что он уступает античности. Росси придает обеим констатациям умеренность, легко их примиряющую, а значит, его речь вяло противоречит не только первому, но и последнему выступлению Никколи и больше похожа на синтез, чем то, что в диалоге занимает место синтеза. Однако если Росси противоречит обоим Никколи, то и второй Никколи возражает, следовательно, не только себе, но и Росси. Ставя собственную тезу вниз головой, Никколи произносит речь, больше похожую на антитезу, чем то, что занимает место антитезы.

И все-таки формальное отсутствие синтеза в диалоге не лишает его синтетичности, как и формальное наличие синтеза в других ренессансных диалогах не исчерпывает их синтетичности заключительной речью. Синтез у Бруни в том, что разные и противоположные оценки современного состояния «словесности» исходят из одних критериев, из одной культурной почвы, изнутри одного и того же культурного сознания, которое чувствует себя одновременно античным и неантичным, которое вмещает античность и современность как два своих определения, конфликтные и совпадающие. Не Никколи, а сам Бруни спорит с собой. Чтобы прийти к апологии «трех светильников» и своего «века», который вскоре гуманисты назовут «золотым», ему необходим этот спор, необходим двойник, с дружеским смехом провоцирующий его мысль. Тем самым он включает отвергаемое – fictum sermonem – в себя как часть какой-то более полной истины. Позиция Бруни в целом может быть понята и описана только как диалогическая встреча и сопряженность разных позиций.

«Об алчности» Поджо Браччолини

Почему, собственно, желая проиллюстрировать новое, ренессансное отношение к земным интересам и потребностям человека, показать связь гуманизма с «купеческой» средой, охотно цитируют соответствующие знаменитые места из трактата Поджо Браччолини «Об алчности» как наиболее адекватные точке зрения автора? «Куда бы ты ни обратил мысленный взор, перед тобой предстанут повсеместные доказательства и частной, и общественной алчности, так что, если бы ты счел необходимым изобличать алчных, тебе пришлось бы обвинять весь мир и всему человечеству надо было бы изменить нравы и образ жизни… Деньги ведь необходимы в качестве своего рода нервов, поддерживающих общество, в котором обилие алчных должно рассматриваться как его опора и основание… Разве есть такие, кто взыскует общественного блага, отодвинув в сторону собственную выгоду? Я до сего дня не знавал никого, кто мог бы себе это позволить… Нашу смертную жизнь нельзя взвешивать на философских весах» и т. д. Поджо доказывает, что, «если бы каждый производил не больше необходимого для его потребностей, мы все должны были бы, не говоря уж об остальном, обрабатывать поля». Тогда «исчезнет великолепие городов, погибнет всякая возделанность и украшенность, перестанут возводить храмы и портики, прекратятся все искусства, последует расстройство нашей жизни и общества». «Следовательно, алчность – естественная вещь. Пройди, если угодно, через весь город, площади, улицы, храмы; если кто-нибудь заявит, что ему достаточно того, что у него есть, и что его природа удовлетворяется малым, считай, что ты обнаружил феникса»[200].

Что и говорить, эта смелая речь – одно из лучших свидетельств нового, раннебуржуазного настроения. Но нельзя видеть в ней простое воспроизведение прагматической житейской позиции флорентийского купца и банкира хотя бы потому, что эта трезвая, утилитаристская позиция, эта деловая хватка, эта коммерческая практика никогда не осознавалась самими купцами с такой однозначной и жесткой последовательностью. В записках Морелли, наставлениях Паоло да Чертальдо, переписке Марко Датини с Лапо Маццеи мы обнаруживаем не обнаженную корысть и не одну эгоистическую расчетливость, а привычную набожность, преданность семье, заботу о благотворительности, осторожное стремление к золотой середине, заповеди консервативной бюргерской морали. У Поджо взята некая социальная и психологическая тенденция и предельно заострена, притом, конечно, не только в силу реализма мышления, а по правилам полемики и риторики, по законам диалогического жанра, требующим исходного экстремизма сталкивающихся мнений.

У Поджо речь в защиту алчности произносит Антонио Лоски, и это только одна из трех речей, это антитеза. Ей предшествует теза в пользу канонического стоически-христианского обличения алчности. Ее произносит Бартоломео да Монтепульчано. Надо признать, что традиционный взгляд (впрочем, гораздо лучше известный читателям Поджо) выражен в диалоге в два раза короче и заметно бедней. Значит, Поджо разделяет мнение Лоски и опровергает мнение Бартоломео? Этого нельзя утверждать лишь потому, что речь в защиту алчности кажется нам более яркой, перевешивающей благодаря размерам и месту в композиции, благодаря более страстной и ироничной интонации. Ибо далее следует еще более пространная и ничуть не менее изощренная речь теолога-доминиканца Андреа из Константинополя. Он различает «cupiditas» – желание, проникнутое внутренней мерой, и «avaricia» – безмерное и ненасытное желание. Стремление к обладанию хорошо в рамках необходимого и разумного. «Огляди небо, моря, земли и все, что в них есть, и не сыщется в них никакого следа алчности, хотя они щедры и изобильны во всем». Понятия «алчность» и «желание» приобретают, таким образом, макрокосмический смысл. Человек – единственный, кто творит в природе, – не может быть ниже того, что лишено разума, и во благо лишь такое расширение достояния человека, при котором возрастают его свобода и величие во Вселенной. Запечатленная в нашей душе жажда обладания вполне естественна, пока мы не становимся рабами этого своего природного свойства. «О горькое рабство и дьявольская власть!» Следовательно, жажда приобретения сама по себе не хороша и не плоха, все зависит от того, как и куда она нас ведет, cupiditas это или avaricia: «Ведь эта нас одаряет и обогащает; та – отнимает и обездоливает»[201].

Почему бы не счесть именно речь Андреа – формальный синтез диалога – наиболее адекватным выражением точки зрения Поджо? Не потому, что в ней, между прочим, отстаивается гражданственность против жадных богачей, ставящих свою выгоду выше общественной пользы. И не потому, что посреди нее вставка – резкое высказывание еще одного собеседника о жадности духовенства. Дело не в частных идеологических мотивах, а в том, что Андреа, не соглашаясь ни с тотальной апологией жадности, ни с ее тотальным отвержением, предлагает уравновешенную и мудрую позицию, с первого взгляда снимающую предыдущую антитетичность.

Но последнее вряд ли верно. Андреа произнес, конечно, очень ренессансную по смыслу и тону речь, но эта речь нуждается в независимом существовании первых двух и не «снимает» их, а признает их относительную истинность и неистинность. Замечательно, что Андреа начинает с того, что Антонио на деле чужд «алчности», которую защищал. Опять диалог объявляется построенным на провокации! Но речь Лоски (как и всякая диалогическая «притворная речь») – не какая-нибудь ярмарочная хитрость. Суть такой речи в том, что она и не совпадает и совпадает с личностью и убеждениями оратора. Он искренне думает так, как говорит, иначе не мог бы говорить столь умело и страстно, и не думает так, ибо не сращен с занимаемой в данный момент позицией и готов с ней расстаться. Он воображает и проигрывает вслух эту позицию как логико-культурную возможность.

«Он» – это, конечно, автор, Поджо Браччолини, который устраивает интеллектуальное ристалище в собственной голове. Было бы рискованно утверждать, что христианско-стоическая позиция Бартоломео, не говоря уже о речах Антонио и Андреа, – нечто находящееся вне Поджо, вне ренессансного мышления. Даже если Поджо не желает принимать ее буквально, как таковую, даже если отталкивается от нее – все же она им пережита и органично, неустранимо присутствует в его сознании. Все три точки зрения даны всерьез, персонифицированы и разведены. Объединяет их уже то, что они даны рядом, взаимоуважительно, в дружеском разговоре. Теза и антитеза выглядят как до конца последовательные и замкнутые, их примирение в синтезе – отчасти внешнее, ибо синтез – это еще одна, третья, точка зрения. Перед нами демонстрация «разнообразия складов ума» (varietas ingeniorum), и принятый в диалоге логический статус уравнивает, по существу, синтез с теми самодовлеющими мнениями, которые он синтезирует. Наиболее важным для литературного, жизненного и логического единства диалога оказывается общее культурное пространство, в котором разворачиваются и встречаются разные культуры и разные истины. Поджо – это Антонио, но он к нему не сводится; это и Бартоломео, и особенно Андреа, но он не тождествен ни одному из них, и его подход богаче суммы их подходов. Он – поле их сопоставления. Волшебство риторики позволяет переворачивать истину, делать ее объемной, разомкнутой, хотя каждый ее отдельный облик пластично завершен, и этот дух объединяющего спора, это ощущение конкретного богатства истины – важней всего, важней каждого мнения в отдельности, важней даже синтеза. Истинный синтез – в самой возможности сопоставления, в способе мышления, а не в конечном выводе. В диалоге нет непрерывной логической линии доказательства, его единство возникает из дискретности. Вывод синтеза – как контрапунктический бас, первый среди равных голосов музыкальной полифонической ткани.

«Камальдульские беседы» Кристофоро Ландино

Почитаем диалог Ландино в первой книге «Камальдульских бесед», написанный позже, в сильно изменившейся среде, проникнутый уже неоплатоническими идеями медичейской Академии и отдающий предпочтение созерцательной жизни, хотя не отвергающий и жизни деятельной[202]. В нем та же, наиболее характерная для кватрочентистских диалогов трехчастная форма, последовательность долгих монологов, изредка перебиваемых репликами собеседников. Как поясняет Леон Альберти, которому Ландино поручил главную роль в дискуссии, необходимо разобрать по правилам риторики отдельно достоинства созерцания и действия, а затем их сопоставить. Теза, развиваемая Альберти, сверкает красноречием и убежденностью. Но вслед за ним берет слово Лоренцо Медичи и с не меньшим остроумием и изяществом, не менее обстоятельно защищает антитезу. И конечно же, оказывается, что он это делает для того, чтобы побудить Альберти углубить и усилить свою аргументацию в пользу созерцания (с. 768). Таким образом, Лоренцо переходит на позицию оппонента; зато и Альберти в своей заключительной речи, не отказываясь от тезы, еще больше смягчает первоначальный тон (с. 776, 784–788), так что на многих страницах этот сторонник созерцания заботливо оговаривает права действия, примиряя гражданский пыл раннего гуманизма и неоплатоническую медитацию. Противопоставление двух мнений не носит у Ландино такого внешне резкого характера, как в разбиравшихся диалогах Бруни и Поджо, и синтез просматривается уже в тезе.

Полагаю, однако, недостаточным считать автора умеренным сторонником созерцания, хотя этот вывод Ландино очевиден[203]. Интересней посмотреть, как Ландино его строит: замечательная речь Лоренцо Медичи так же для него необходима, как для Поджо – речь Антонио Лоски, как для Бруни – первые две речи Никколи. Существенна ласково-учтивая интонация спора двух единомышленников, которые тем не менее берут на себя разные роли. Точка зрения, высказанная Лоренцо, опять-таки не столько «снимается» и тем более не отрицается в ответе Альберта, сколько служит необходимым и самоценным противовесом. В результате вывод Ландино не исключает иной позиции и не является «выводом», т. е. чем-то жестким. В идеологическом отношении, разумеется, мы должны отнести автора «Камальдульских бесед» к сторонникам неоплатонического «созерцания». Такова его позиция в узком плане. Но Ландино, как более или менее всякий гуманист, выбирает «свою» позицию среди других своих позиций. Он, как автор, совпадает в диалоге с одной из точек зрения (синтезом), но также – со всей системой диалога, с соотнесенностью всех точек зрения. Поэтому он шире самого себя, и анализ его стиля мышления больше говорит о его мировосприятии, чем конкретный вывод, заключающий диалог.

Сама возможность сосуществования и взаимодействия разных взглядов, не взаимно уничтожающих, не враждебных, хотя и противоположных, свидетельствует не только об открытости диалогического мышления в целом, но и о его замкнутости. Открытость и замыкание внутренне совпадают, ибо диалогическое мышление зиждется на убежденности в единстве природы человека, раскрывающейся – всякий раз относительно – в несходных проявлениях.

А что такое вообще Ренессанс, как не диалог тезы античности, антитезы христианства и собственного синтезирующего философствования, как не ощущение рядоположности веков, культур, индивидов, историчных и абсолютных одновременно, обнаруживающих на разные лады неисчерпаемость тождественной себе человеческой сути, ее универсальность, ее сопричастность всему мировому бытию, от ангелов и звезд до животных и элементов, ее земную божественность?

Разноголосица в высказываниях Верджерио

Не потому ли для новоевропейского рационального и позитивного аналитического подхода Возрождение – трудная загадка? С равным успехом можно доказывать – и это было доказано! – что оно языческое и что оно христианское, что оно порывает со средневековьем и что оно близко к средневековью, что оно, наконец, «эклектичное», в смысле логически-беззаботного совмещения совершенно разных по происхождению философских и всяких иных постулатов. Оставалось и остается неясным лишь одно: в чем целостность Возрождения и почему эти люди, будучи и такими, и другими, и третьими, обрели на столь зыбкой почве удивительную оригинальность и творческую мощь?

Возможно, ни в одну эпоху не было такого количества сочинений и авторов, относительно истинных намерений и взглядов которых до сих пор нет ясности.

В 60-х годах XX в. состоялась дискуссия между историками Зайгелем и Бароном. Зайгель утверждал, что так называемый флорентийский «гражданский гуманизм» начала Кватроченто – это чистейшая «цицеронианская риторика». Барон отстаивал свою известную концепцию о том, что почвой раннего гуманизма была борьба Флорентийской республики против миланской Синьории. Барон доказывал, что мы имеем дело не с риторической топикой, а с отражением реальных социально-политических позиций. Затем в спор вступил Д. Робэй, опубликовавший статью о Верджерио[204]. У Верджерио можно найти и республиканские, и цезаристские высказывания. Барон считает, что республиканцем Верджерио был в юности, в годы борьбы Болонской лиги городов против Джангалеаццо Висконти, а затем на службе у синьоров Каррара стал монархистом. Робэй, напротив, показывает, что эволюцией взглядов Верджерио дела не объяснить: эволюции от республиканизма к монархизму не было, как не было эволюции от защиты «деятельной гражданской жизни» (vita activa civilis) к прославлению otium. Верджерио одновременно был республиканцем и цезаристом; понятие «свобода» у него, как и у Салютати, могло практически означать и коммуну, и синьорию. Непоследовательность или беспринципность? Ни то, ни другое.

Д. Робэй напоминает, что в антивисконтиевскую лигу входили и республики, и синьории. Свободными государствами («liberos populos») Верджерио называл те, в которых считаются с желаниями подданных. Поэтому – в соответствии со схемой Аристотеля – порицания заслуживали лишь монархии, выродившиеся в тирании, и республики, опустившиеся до демократий; законность и свобода не были непременно связаны с одной формой правления. Во времена Салютати и Верджерио не было абсолютного противопоставления республиканской свободы и синьориальной тирании. Добавлю, что та же проблема возникает, как известно, в связи с Макьявелли, который в «Государе» выглядит монархистом, а в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» – республиканцем. Но Макьявелли, как и Верджерио, не стоял перед необходимостью однозначного выбора. Существовали конкретные политические ситуации, а не тотальное «или-или». Можно было писать о преимуществах единовластия и быть канцлером республики, как Салютати; можно было доказывать, что лучше всего республика, и давать советы государю, как Макьявелли. Представление о республиканизме и монархизме как знаменах двух враждебных социальных лагерей возникло в XVII–XX вв., когда созрело «третье сословие» и начало штурм абсолютизма, когда такая вражда получила глубокое историческое основание, когда политические убеждения приобрели несравненно более жесткий, партийный, реально-практический характер, а на их изменение стали смотреть как на ренегатство. Конечно, в XIV–XV вв. между итальянскими республиками и синьориями не было политической пропасти. Оставалось продолжать классические споры о том, какая форма правления лучше обеспечивает благо и справедливость.

Соответствующие высказывания Верджерио нельзя свести ни к простому оформлению чисто практических социально-политических установок автора, как полагает Барон, ни к риторическим упражнениям в классическом вкусе, как думает Зайгель. Робэй пишет: «Лучшее объяснение этого аспекта творчества Верджерио (а может быть, также и Салютати) заключено в понятии литературного экспериментирования, которое, не исключая высокой степени серьезности, предполагает позицию, весьма отличную от глубоко укоренившейся практической убежденности, подчеркиваемой тезисом доктора Барона»[205].

Я думаю, что наблюдение Робэя должно быть поставлено в более широкий контекст диалогичности гуманистического сознания. Попытаемся вообразить кажущиеся двойственными или изменчивыми политические рассуждения Салютати или Верджерио как разрозненные компоненты некоего ненаписанного диалога. Республиканизм и монархизм для Верджерио, как и для других гуманистов, – равно освященные античностью две культурные возможности. Поэтому казалось естественным обосновывать и ту и другую, противопоставлять их и согласовывать. Пусть практические интересы побуждали Верджерио (или Салютати, или Бруни) искренне отстаивать республиканский принцип. Переведенная в сферу культуры, эта потребность должна была высказаться на ее языке как топика римской «свободы» (libertas). Но едва заговорив на языке античной традиции, гуманист должен взять эту дорогую традицию целиком, а в ней есть также идея римского «мира» (pax), в ней есть и цезаристское истолкование libertas. Человек, живущий культурой, вынужден подчиняться ее логике, не совпадающей с логикой внешних обстоятельств. Доказано, что ранний гуманизм был теснейшим образом связан с комплексом прикладных, этико-политических, социально-педагогических задач, но именно чтобы решать эти задачи, гуманисты в своей сублимированной деятельности не просто «отражали действительность», а пересоздавали ее, творя культуру как некую социальность.

Гуманист, заговоривший о республике и монархии, мог в данный момент решительно отстаивать Брута или Цезаря, но для этого он должен был мысленно вживаться в каждую из двух точек зрения, включаться в их культурно-исторический диалог, и поэтому, хотя политические рассуждения гуманиста вовсе не были только риторикой, они обязательно нуждались в риторике, т. е. в общении через классическую традицию, делавшую их чем-то теоретически-действительным, а не культурно-бесформенным. Риторика зато нередко уводила эти взгляды довольно далеко от сиюминутной практической потребности, подчиняя в конечном счете общему для ренессансной эпохи отношению ко всякой отдельно стоящей мудрости, воспринимаемой как часть абсолюта и потому всегда готовой с улыбкой вступить в беседу с противостоящей – с рядом стоящей – истиной. Позже это стали называть: в сфере мысли – эклектикой, в сфере действия – беспринципностью. Действительно, ренессансные философы сплошь эклектичны, ренессансные политики сплошь беспринципны. Гораздо труднее найти догматиков среди первых и фанатиков среди вторых.

Эпистолярный спор Пико делла Мирандолы и Эрмолао Барбаро

Участники дискуссии о «гражданском гуманизме» столкнулись с тем, что ренессансный автор бывает трудноуловим, не только когда он скрывается за объективно-диалогической формой изложения.

Несколько иной, но еще более показательный пример диалогичности мышления вне рамок диалогического жанра – знаменитая полемика между Пико делла Мирандолой и Эрмолао Барбаро о философии и красноречии. Перед нами не сочиненный, а реально состоявшийся диспут – диспут в письмах, ставший одним из самых любопытных эпизодов духовной жизни конца Кватроченто.

Пико получил от Барбаро письмо, в котором этот человек, изрекший «двух славлю богов, Христа и словесность», высмеивал схоластическую, «варварскую» философию. Теза высказана! Ответ Пико – с огромной силой выраженная антитеза[206]. Письмо начинается с игры – с похвалы прекрасному стилю Барбаро. Я, пишет Пико, прочитав твое последнее послание, был поражен, устыдился и оплакал шесть лет, которые я потратил в юности на изучение этих варварских философов. Я потерял ради них лучшие годы жизни, вместо того чтобы приобрести себе некоторое имя в изящной словесности (in bonis litteris). Но вот что мог бы возразить в защиту своего варварства кто-либо из этих философов, если это выразить как можно менее варварски…

Дальше Пико утверждает, что нет большей разницы, чем между оратором и философом. Оратор по своей воле меняет суть при помощи слов, делает черное белым и белое – черным, преувеличивает и преуменьшает, ибо его цель – только убедить, поразить, увлечь слушающих («прельщая, дурачат умы слушающих» – «auditorum mentes blandiendo ludifice»). Философы же «читают в небе законы судеб, знаки событий, порядок Вселенной; читают в элементах чередование рождений и смертей, силы простых элементов и соразмерность в их смешении». У «варваров» Меркурий не на языке, а в сердце. Философу ни к чему изящество, ловкость, прельстительность: он не гистрион. Он рассчитывает не на аплодисменты толпы, а на молчаливое восхищение избранных. В высоких материях красота слога лишь вредна – недаром Святое писание изложено «скорее грубо и неуклюже, чем изящно». Вакханалии неуместны у подножия храма Весты. Здесь важно только что, а не как. Вот почему Платон хотел изгнать поэтов из города, где правят философы.

Пико возражает против примирительного мнения, что если философские рассуждения не требуют сами по себе словесных украшений, то медовое красноречие для них и не помеха, ибо облегчает восприятие. Нет, «мы стремимся не привлечь, а отпугнуть чернь». Только три вещи украшают философию: находящаяся в согласии с нею жизнь автора, истинность, скупость речи (brevitas styli). Философия должна предстать перед нами нагой, без ораторских покровов, «вся перед глазами» (tota sub oculos). Даже ясность и нормативность речи или условна, и тогда истину можно с таким же успехом, как и на классической латыни, выразить при помощи арабской, галльской, британской или «парижской» манеры изъясняться; или имена – от природы, но тогда тут судьи сами философы, а не риторы. Нет вражды языка и сердца, однако можно жить без языка, пусть плохо, но не без сердца. «Тот, кто лишен литературного изящества, – недостаточно человечен; кто чужд философии – не человек» (Non est humanus qui sit insolens politioris litteraturae; non est homo qui sit expers philosophiae). Так лишь под конец Пико явно смягчает позицию, говоря, что лучше верное и некрасивое, чем красивое, но неверное.

И вдруг он заявляет: «Я, конечно, не принимаю этих положений и не думаю, чтобы кто-либо из людей умных и просвещенных мог их принять. Но я охотно попробовал себя в этой опороченной материи, уподобляясь тем, кто расхваливает лихорадку… Я, – продолжает Пико, – ведь сам из школ философов перешел сюда (т. е. во флорентийскую гуманистическую среду. – Л. Б.) и отдался изучению греческого. Но я говорю искренне то, что чувствую, потому что у меня сводит желудок от некоторых грамматиков, которые входят в раж из-за этимологии двух слов настолько, что философов не ставят ни во что. Ничего странного, что им не нужна философия». «И собаки не пьют фалернского».

На последней странице все кончается высокой игрой. Невозможно считать это заявление «всего лишь» данью уже хорошо знакомому нам риторическому приему, потому что, признаваясь в провоцирующем характере письма, Пико тем самым ведет себя, как и подобает участнику гуманистического спора, взявшему на себя труд развить антитезу. Этим признанием Пико включает свое письмо в определенный стиль мышления.

Эрмолао Барбаро, вновь беря слово, подчеркивает (подобно Салютати против Никколи в диалоге Бруни), что его оппонент защищает тех, кто лишен красноречия, с удивительным красноречием. Собака защищает зайца… Недаром письмо Пико вызвало раздражение среди схоластов. Ты так изящно защитил варваров, замечает Эрмолао, что те из них, кто немного меньше похож на осла, задвигали ушами, остальные же бегут от этой защиты, отвергают ее и протестуют. Барбаро доказывает: именно потому, что философия исследует самые существенные и божественные истины, ей надлежит говорить прекрасным языком. Не случайно больше всего драгоценностей – в церквах… Цицерон и Аристотель не противопоставляли философию и риторику (которая – часть философии и облагораживает душу и которую незачем путать с софистикой). Они предпочитали красноречивого философа, ибо лучше владеть двумя дарами, чем одним. Ни грубость, ни чрезмерная изысканность и роскошь слога не подобают философу: нужна лишь мера во всем. Итак, защитить варварскую философию нельзя, как нельзя отбелить эфиопа. Но, конечно, ты защищал ее не всерьез… Мы могли бы назвать тебя перебежчиком, если бы ты думал так же, как пишешь. «Впрочем, ты, затягивая шутку, не перебежчик, но притворщик, так как сидишь между двух стульев (parietes duos linas)».

Всерьез или не всерьез отстаивал Пико схоластику против гуманистической филологии, философию против риторики? Вопрос сформулирован недостаточно глубоко и потому не вполне корректно.

Мы должны представить себе – это может показаться слишком странным допущением лишь с первого взгляда, – что переписка Пико и Барбаро сочинена одним Пико. Словно это некий диалог, принадлежащий Пико делла Мирандоле, его спор с самим собой, но экстериоризованный таким образом, что Пико защищает одну из своих позиций против Барбаро, взявшегося представлять другую позицию того же Пико. Пройдя основательную школу североитальянского аристотелизма, увлекшись затем флорентийским неоплатонизмом, успев к 1485 г. пропитаться гуманистической «словесностью», Пико, который вскоре выдвинет идею «мира философов», насквозь диалогическую в том специфическом ренессансном смысле, который я пытаюсь здесь выявить, – Пико в полемике с Барбаро искренне и всерьез отстаивает риторически развитую, завершенную в себе и поэтому заведомо одностороннюю антитезу. Несомненно, апология «чистой философии» выражала потребность в новом этапе развития Джованни Пико и ренессансной мысли в целом, стремившейся выйти из этики и филологии в теологию и онтологию, расширить и преобразовать понимание человеческого бытия, добытое первыми поколениями гуманистов, включив его в божественный макрокосм. На этом пути нельзя было ограничиться наследием античной «словесности»: примирительный спор античности и христианства, Платона и Аристотеля, филологии и логики, этики и «физики» разгорелся внутри ренессансного сознания с небывалой интенсивностью. И Пико берется отстоять схоластику, уроки которой живы в его уме. Но «преимущества философии» вовсе не исключают для него «преимуществ красноречия», которым уже пропитано его мышление: так у Ландино спорили созерцание и действие, у Поджо – жажда обладания внешним и сосредоточенность на внутреннем, у Валлы – радостное эпикурейское наслаждение и героический стоицизм. Пико отвергает тезу Барбаро лишь потому, что столь одностороннее поношение всей схоластики и возвышение риторики над философией нуждается в возражении. Однако Пико делла Мирандоле – в структуре его мысли – отвергаемая им духовная позиция в конечном счете столь же необходима, как и отстаиваемая. Это спор, в котором Барбаро – его двойник, а он, очевидно, двойник Барбаро, если учесть, что Барбаро усиленно переводил Аристотеля на изящную латынь и надеялся соединить филологический гуманизм с натурфилософией[207].

Конечно, Барбаро, приравнявший словесность к Христу, не случайно оказался автором тезы в этом диалоге, где Пико столь же не случайно взялся ему противоречить. Но это подлинно гуманистический диалог, который провоцирует и резко сталкивает втайне готовые к примирению истины. Напрасно П. Кристеллер считает высказанное в конце письма Пико несогласие с самим собой, как и ответный ход Барбаро, уличившего Пико в двойственности и притворстве, всего лишь внешними уловками. Знакомый уже нам ритуал беседы соответствовал диалектике гуманистической мысли, и Пико, сознаваясь в самопровокации, делал то же самое, что Никколи у Бруни или Лоренцо у Ландино.

Но где же синтез? В других сочинениях Джованни Пико. В письме к Лоренцо Медичи, написанном всего годом ранее, Пико расхваливает Лоренцо за то, что тот сумел превзойти и Данте, и Петрарку, избежав их недостатки и соединив их достоинства. Петрарке не хватает философской глубины, возвышенности содержания, Данте же – красоты и отточенности формы. «У тебя же все слова необходимы по смыслу не менее, чем уместны по красоте…» Петрарка чересчур изыскан и красноречив, он многое обещает, но затем разочаровывает. Данте же в соответствии со своим веком «в том, что касается стиля», «неприятен, резок и сух, ибо слишком груб и неотесан». Конечно, отталкивая при первом знакомстве, Данте затем убеждает глубокомыслием, но тут нет его заслуги, он пересказывает Августина и Аквината, философичность сама по себе придает ему силу. Не будем обманываться изощренным звучанием и ритмом стихов Петрарки, посмотрим, что под ними, в корнях, в основаниях слов. Но у Лоренцо красноречие (dicendi gratia) – блеск выражений, их расположение, связь, каденции заслуживает самой высокой похвалы, будучи соединено с глубиной. Именно стилистическое великолепие возвышает Лоренцо над Данте, который всем был обязан своему материалу, а Лоренцо облагораживает любой материал благодаря поэтическому таланту. «В твоих стихах серьезность философской мысли смешана с забавами влюбленных, она придает им достоинство, а они ей – привлекательность и изящество»[208].

Таков третий голос в диалоге, и это тоже голос Джованни Пико.

Современников – не только Барбаро – не ввела в заблуждение энергия, с которой Пико отстаивал преимущества «варварской» философии по сравнению с классической словесностью, они, не сговариваясь, видели в Пико человека, который желал и умел соединить одно с другим[209].

Ближайшим другом Пико был Анджело Полициано, самый утонченный и законченный гуманист «филологического» склада, какого только можно вообразить. Когда Полициано умер, Пико с болью воздал ему должное именно как «мужу, наиболее выдающемуся в словесности среди всех наших современников»[210]. Духовные же устремления этих двух людей были кардинально различны. Их близость поверх любых различий, в лоне общей для них культуры, однако, не покажется удивительной, если вспомнить, сколько у Пико – особенно в «Комментарии» к канцоне Бенивьени и в «Речи» – можно найти от Полициано и сколько у Полициано – особенно в «Ламиях» – от Пико.

Полициано всем пафосом своего творчества был (как и Барбаро) полярен Пико, но тем самым и близок, потому что Полициано – это перевернутый Пико, т. е. не философ, спорящий со своей потребностью в словесности, а великий мэтр словесности, спорящий со своей тягой к философии. «Ведь тот, кто не философствует, тот не живет в ладу с душевной добродетелью… Мне кажется к тому же, что тот, кто не хочет философствовать, тот не хочет быть счастливым». Конечно, «труд философствования» (philosophari labor) нелегок, однако смешны люди, готовые ради наживы плыть за Геркулесовы столпы или в Индию, но ради философии ленящиеся бодрствовать зимней ночью.

Но ведь ты, Полициано, – говорят ему фантастические существа (Ламии), – грамматик, писатель, а не философ. Да, соглашается Полициано, я не философ, для меня тщетно было бы претендовать на это звание, и я его предоставляю другим, хотя и перевожу труды философов («Ламии» – введение к переводу первой «Аналитики» Аристотеля). Но автору трудно признать, что «в его сочинениях и речах даже и не пахнет философией». Он вправе ссылаться на философов, ибо, во-первых, «философ по природе своей любит мифы и изучает поэтические вымыслы (philosophus natura philomythos, id est fabulae studiosus est)». С другой стороны, к «грамматике» относятся любого рода сочинения, ее ведению подлежат все, кто рассуждает и излагает, – поэты, историки, ораторы, философы, врачи, юристы. В древности грамматиков почитали как судей над писателями, мы же низвели это звание до пустой и мелочной забавы или до обучения детей азбуке. «Прозывайте же меня или грамматиком, или, если угодно, философствующим, или кем-то в этом роде». Хорошо, отвечают Ламии, будем называть тебя грамматиком[211].

Полициано желал включить философию в гуманистическую словесность, желал видеть словесность философской; Пико стремился включить словесность в философию, сделать философию гуманистической. Они выражали противоположные, но взаимодополняющие подходы[212]. Сам Полициано хорошо передал это ощущение единства в многообразии, когда в письме к Фичино, отстаивая свое право заниматься не чистой философией, а словесностью, «которая не менее привлекательна, даже если она и менее авторитетна», заметил: мы все, т. е. Фичино, Пико и он, Полициано, дружны между собой не только в жизни, но и в науке, мы честно и мужественно предаемся, побуждаемые бескорыстной любовью, неустанным ученым занятиям, «однако так распределив между нами обязанности, дабы никоим образом не была заброшена ни одна из областей знания»[213].

Переписка Пико с Барбаро иначе выглядит в мягком освещении этой примирительной мудрости. Нельзя только забывать, что конечное согласие между Пико и Барбаро было возможно лишь в форме противопоставления обособившихся точек зрения, каждая из которых должна быть страстно и решительно доведена до конца, и лишь тогда разные толкования истины начинают нуждаться друг в друге, в самой своей односторонности черпая возможность синтеза, «мира философов», а в синтезе, в вечности, в Боге находя оправдание раздельному существованию несходных проявлений истины и бытия.

«О наслаждении» Лоренцо Валлы

Нам остается, чтобы полней проверить предположение о диалогичности гуманистического мышления, вновь вернуться к диалогу как жанру, избрав для анализа уже упоминавшееся сочинение Лоренцо Валлы «О наслаждении», достаточно показательное для Кватроченто[214].

Как и всегда, диалог Валлы – это встреча людей, близких по ученым интересам и образу жизни, это приветливо-предупредительная, расцвеченная остроумием (не злым, но попадающим в цель), игровая беседа. Это спор внутри тесного гуманистического круга. Валла расхваливает всех своих персонажей. Бруни обращается у него к «viri doctissimi atque amicissimi» (с. 899). Когда Бруни произносит «наш Вергилий», «наш Сенека» (с. 900), – эти писатели действительно «наши» и для его оппонентов. Бруни живет в том же культурном космосе, что и Панормита, каждый черпает свое из общего фонда.

Собеседники с удовольствием слушают и Бруни, и Панормиту, и Никколи – «без обиды, но с вниманием и благожелательно» (non cum offensione, sed cum benevolentia et attentione) (с. 906). Леонардо улыбается в ответ на язвительную реплику Антонио (с. 919; ср. с. 912–913), расхваливает достоинства своего противника, его красноречие, жесты, повадки, нравы и жилище (с. 964). Панормита – «возродившийся в ином теле Эпикур». И тут же острит: о, если бы все эти достоинства были обращены «pro re honesta», какой это дало бы результат! Но Бруни, впрочем, не собирается осуждать поведение Панормиты, укладывающееся в античную топику. Кстати, христианнейший Никколи тоже преспокойно объявляет автора «Гермафродита» добродетельным и богословски образованным человеком (с. 975)[215]. В разгар спора «все встали со смехом», и Антонио, взяв Леонардо под руку, повел друзей к себе. Соглашаясь пиршествовать в саду у Панормиты – «будем и мы сегодня эпикурейцами, дабы ты возрадовался, пришел в восторг, торжествовал», – Бруни не упускает случая сделать очередной выпад: может быть, последствия возлияний, говорит он Панормите, убедят тебя в ошибочности твоих взглядов успешней, чем логические доводы (с. 962).

Участники диспута сознают, что ожесточение и язвительность – его ритуальное условие. Но это ни в коем случае не должно переходить в действительное ожесточение! «Мы ведь, когда ведем диспут, не враги и не сражаемся между собой, а боремся на той и на другой стороне под знаменами одного полководца: ради истины»[216]. Антонио не одобряет ненависти и упорства стоиков («odiosa pervicacia»), которые полагают, что «недостойно отказываться от однажды принятого убеждения», и никогда не протянут руку противнику, «предпочитая умертвить себя в диспуте, чем быть плененными» (maluntque se trucidare in disputando quam capi), приходя в ярость, подобно тиграм. «Что же касается меня, то, если кто-либо выскажется лучше, чем я, я не стану возражать и даже буду благодарен. Ибо ведь и в судебных прениях смысл сопоставления состоит не в том, чтобы тот или иной адвокат выиграл тяжбу, а в том, чтобы из их столкновения воссияли истина и справедливость (ex illorum conflictatione eluceat vel veritas vel iusticia)». Поэтому, заключает Панормита, оратор не должен «присягать законам какой бы то ни было секты (in cuiusquam sectae iurare leges)». Но если ты, Бруни, решил высказаться за стоиков, что ж, давай спорить, а присутствующие пусть будут судьями (с. 911).

Как сознательно и четко Валла формулирует этический и одновременно логический статус спора, основанного на объединяющем всех собеседников чувстве терпимости, неокончательности любого утверждения перед лицом истины! В этой доброжелательной готовности слушать и соглашаться, в этом отвращении к исступлению и непримиримости агеластов и состоит та высокая серьезность, которая легко совмещалась с игровой стороной гуманистического диспута и предполагала ее. Диалог Валлы при всей его глубине – именно благодаря глубине! – пронизан весельем духа. В последней реплике Никколи звучат эти же слова: «iocari», «amicos illudere» (с. 998).

Когда Антонио Панормита готовится начать свою речь и предупреждает: «Между тобой и мною – великий спор (magna controversia)», Бруни отвечает, что охотно послушает, хотя полагает, что эта контроверза – «не всерьез, а в шутку». Как раз в ответ на это замечание Панормита и произносит кредо диалогизма. Он не согласен, что спор – лишь игра. «Ты слушаешь, и я прошу тебя с готовностью слушать, как ты сказал. Если ты так поступаешь, значит, мои возражения не кажутся тебе ни шуткой, ни забавой» (с. 910). Но… серьезность спора не должна походить на одиозное упорство стоиков и т. д. (Далее следует уже известный нам монолог о терпимости и поисках истины.)

Правы оба. Это игра, но серьезная игра, ничуть не исключающая искренности высказывания и служения истине. Это серьезность, но игровая серьезность, без пены на губах, без угрюмости, жесткости, тяжеловесности, непререкаемости какого бы то ни было убеждения. Гуманисты спорят не на шутку, отстаивают выношенные убеждения, это их подлинные, а не «притворные» мнения, но они готовы к диалогу, готовы, если будут убеждены в обратном, отказаться от своих мнений и тем самым обнаруживают, что не срослись с ними и могут отделиться от себя самих. Поэтому их серьезность скрепляется не кровью, а смехом. Они оказываются способными поддразнивать друг друга, забавляться, услаждаться спором при всей громадной жизненной важности обсуждаемых проблем. Их радует не красное словцо, не уловка, ими движет не спортивный интерес, а любовь к истине, но истине, переливающейся возможностями, непредвзятой, открытой, играющей с собой, играющей внутри себя. Это спор, сознательно задуманный и обставленный как божественное игрище духа.

Поняв это, легче ответить на вопрос, столь сложный по отношению едва ли не к любому гуманистическому диалогу: где здесь скрывается автор, в чем состоят взгляды самого Валлы? Наверное, правы исследователи, которые считают, что Валла пытался сблизить гедонистический утилитаризм и христианский спиритуализм. Наверное, можно спорить о результате: что к чему все-таки больше приблизилось? Однако мысль кватрочентистского гуманиста обладает не только корпускулярной, но и волновой природой. Мы ищем ее и находим в определенной точке культурного пространства, но она есть также само это пространство. Лоренцо Валла глубже себя, и его взгляды, возможно, менее важны, чем его способ вглядываться, движение мысли исторически значимей, чем конечный результат.

В предисловии Валла излагает замысел трактата: отчасти опровергнуть философские школы стоиков и эпикурейцев при помощи собственного оружия, отчасти же столкнуть их в междоусобной (буквально: «домашней») войне, «in domesticum bellum» (с. 897). Но для этого ему кажется совершенно необходимым вжиться в стиль философствования и ораторствования, свойственный каждой из этих школ. Ибо «что может быть более чуждым для отстаивания наслаждения, чем тяжкая и суровая речь». Нельзя, говоря от имени эпикурейцев, вести себя, как стоик; надлежит изменить резкий, страстный, возбужденный род высказывания на веселый лад (laeto genere dicendi)[217]. Таким образом, каждый голос в этой полифонической ткани должен звучать независимо. Валла поочередно перевоплощается в каждый культурный облик, преподнося читателям свое как отделившееся от него, как чужое («aliam religionem quam nostram habuerunt»!), и чужое делая своим.

Бруни высказывает горько-стоический взгляд на несовершенную человеческую природу, не скрывая, что эти мысли для него тяжелы, и требует возражений: «Ибо хоть я и думаю, что нет доводов, которые опровергли бы меня, но я жажду быть опровергнутым, дабы смягчить эту мою душевную муку и недуг» (с. 904). Бруни готов, при всей логической и пластической завершенности его убеждения, к принятию иного взгляда на вещи тоже как своего. Он нуждается в беседе, он просит о споре. Затем на фоне «эпикурейских» возражений Панормиты, занимающих больше половины трактата, краткая стоическая запевка Бруни как будто бы совершенно стушевывается, но она уже выполнила свое назначение, придав великолепной речи Панормиты альтернативный характер, характер одной из возможных позиций; без тезы Бруни был бы невозможен синтез Никколи.

Спор гуманистов воспроизводит внутреннее борение каждого из них. Попробуем сразу исходить из того, что взволнованный голос Бруни («animo commoto») – это и голос Валлы, вступающего в спор не с внешней, враждебной идеей, а с глубоко усвоенными и прочувствованными им уроками учителя, которые не могут быть исторгнуты из валловского сознания, но должны быть преодолены. Героический стоицизм – не случайный и не второстепенный элемент кватрочентистского гуманизма. У Валлы Бруни настаивает на необходимости полагаться на «честь», на способность с достоинством переносить несовершенства и терзания человеческой жизни, ибо «мы рождаемся животными, а не людьми», наша природа не заслуживает доверия и не может принести нам счастье. Эта мысль тягостна для Бруни (и для Валлы!), так как ставит под сомнение самое дорогое для гуманиста – достоинство человека. Неприглядная эмпирия оказывается преградой на пути к совершенству. Но если бы эмпирия была иное и если бы человек сразу рождался человеком – он не мог бы стать им посредством культивации. Тогда не оставалось бы места для «доблести», для возвышающих индивидуальных усилий. Поэтому пессимизм Бруни в отношении человеческой природы в определенном смысле нужен Валле как момент духовного самоформирования. Не очищенная совершенствованием природа, возможность опуститься до уровня животного, о которой позже будет писать Пико делла Мирандола, и идея противостояния универсального человека эмпирии, противопоставление ей небесного порыва – все это обязательный элемент, без которого нет проблематики гуманизма.

Недоверие к природе лишь должно быть дополнено радостным доверием к ней, и оба подхода потребны для достижения гармонии: на тонкой грани между духовностью и чувственностью, культивированностью и природностью, земным наслаждением, понятым как ступень к небесному созерцанию, и небесным раем, изображенным как сублимация той же земной чувственности. Валла с восторгом развивает гедонистические идеи, хотя и не отождествляет себя с этой прекрасно-односторонней позицией. Традиционный стоицизм Бруни ему также необходим: не для простого его опровержения, а для внутренней объемности и напряжения истины, для диалога, для того, чтобы предпочесть стоицизму совсем иную позицию, не ограничившись, впрочем, и ею.

Ибо после вдохновенно развернутой антитезы – апологи и чувственного наслаждения и пользы – в спор вступает Никколо Никколи. Начинается синтез.

Никколо колеблется, вступать ли ему в обсуждение, ибо он не хотел бы задеть кого-либо из спорящих, обоих он любит и чтит. Но еще больше он боится в своих рассуждениях погрешить против истины, чтобы Леонардо и Антонио не подумали о нем плохо. Итак, он прямодушно скажет то, что чувствует, и, хотя ему предстоит рассудить «двух самых близких ему друзей», его сентенция никого не должна оскорбить. И Бруни, и Панормита – оба «справедливые люди, движимые любовью к истине». Он, Никколи, беспристрастно выскажет свое несогласие с обеими речами. «И тем не менее я хочу удовлетворить обоих». Ибо обе позиции – и «честь» и «наслаждение» – «должны быть и одобрены, и опровергнуты». И далее Никколи начинает свою апологию «небесного наслаждения», это диковинное – но такое ренессансное! – органическое смешение земной чувственности и возвышенной духовности (с. 965–966).

Формально говоря, именно здесь последнее слово Лоренцо Валлы. У нас нет ни малейших оснований сомневаться в том, что он искренне выполнил таким образом обещание, данное во введении, прийти к благочестивому разрешению проблемы, проведя ее предварительно через «домашнюю войну» языческой философии. «Наслаждение бывает двух родов, одно – в этой жизни, другое – в будущей, и нам необходимо рассудить и о том, и о другом, но так, чтобы мы увидели раньше предшествующую ступень, а затем последующую» (с. 896). Но глубокое, хотя не догматическое христианство Валлы, засвидетельствованное рядом его чисто теологических сочинений, вступая в приятельскую беседу с Эпиктетом и Эпикуром (перетолкованными, впрочем, весьма вольно), тем самым включается в диалогическое оперирование рядоположными истинами, в поистине «домашнюю войну», происходящую внутри гуманизма, внутри валловского сознания. Побивая стоицизм и «эпикуреизм», христианство Никколи ими заряжается, оно противопоставляет себя им, но и согласует их друг с другом и с собой. Поэтому функция синтеза, как и в любом гуманистическом диалоге, необычайно существенна: не выражением в нем еще одной, «последней» истины, не примирительным «выводом», а самим принципом примирительности. Именно в синтезе полнее всего просвечивает, сжимаясь, структура диалога.

Потому-то речь Никколи, как не раз отмечалось в литературе, противоречива и «эклектична» в отличие от цельных позиций его собеседников: ведь противоречивость, выступавшая в столкновении двух разных речей и разных людей, теперь фокусируется в одной голове. В этом порой усматривают слабость речи Никколи и доказательство ее неадекватности авторской точке зрения. Между тем как раз в этом, если угодно, особая важность и представительность Никколи как голоса Валлы. Ибо его речь – диалог в диалоге, выражение диалогичности par excellence[218].

Круг, замыкаясь, тут же размыкается. Наиболее близко подходя к цели, Никколи, чем он последовательней, тем противоречивей, чем убедительней в своей верности духу гуманистического спора, тем менее убедителен в «выводах». Каков бы ни был вывод Никколи, каков бы ни был вывод Валлы, структура диалога лишает его окончательности. Не случайно в конце трактата один из присутствующих, заявляя, что Никколо освободил всех от сомнений, которые внушил Антонио, затем, выстраивает посредством риторической топики ряд оппозиций: Антонио представляет поэзию, Никколо – ораторское искусство, Антонио – утонченность города, Никколо – мудрость сельского уединения; Антонио – соловей, Никколо – ласточка и т. д. (с. 997). Истина Никколо Никколи, пусть признанная победительницей, вставлена в более широкий контекст. Она – лучшая, но не единственная.

«О преимуществах римской курии» Лапо да Кастильонкьо

Прежде чем высказать некоторые заключительные соображения, я хотел бы коснуться еще одного диалога, который отчасти вернет нас к тому, с чего мы начали, – к самоопровержению Никколи в трактате Бруни. Это диалог «О преимуществах римской курии» Лапо да Кастильонкьо[219]. Беседуют только двое: сам автор и Анджело Реканати, у которого Лапо остановился в Ферраре. Разговор начинается с того, что Анджело советует гостю оставить службу в курии, ибо в ней заправляют распутники, невежды, мошенники и злодеи, а люди добронравные и ученые принижены и гонимы. Лапо берется переубедить хозяина и разворачивает обстоятельную аргументацию. Сначала он доказывает, что так как религия – единственный путь к вечному и наивысшему счастью, то и жить нужно в величественном средоточии культа, где религия являет себя лучше всего. Анджело спрашивает: «Что же может быть более несвойственным римской курии, чем религия?» (с. 186). «Но где ты сыщешь такое множество священников?» – отвечает Лапо, а когда Анджело резонно возражает, что дело здесь не в количестве, Лапо ссылается, так сказать, на статистическую вероятность: в такой толпе священников многие должны быть благочестивыми (с. 188).

Конечно, в доводах Лапо нетрудно расслышать иронию, в какой-то мере это sermo fictus, «притворная речь», но вместе с тем Кастильонкьо, секретарь папской курии, перечисляет преимущества своей жизни в Риме вполне серьезно. Он описывает великолепие церковной мессы, которую служит первосвященник, богатство и красочность риз, сладостность музыки и пения, наслаждение для глаза и слуха, когда даже стены храма радуются и торжествуют. «Какое зрелище на земле прекрасней, грандиозней, божественней, достойней восхищения, памяти и словесности?» (с. 190). Этот поразительный довод заставляет Анджело сделать первую уступку: «Что ж, не скажу, чтобы смерть была желанна где бы то ни было, но так как мы наверняка должны умереть, то я лучше скончался бы в курии, чем в ином месте, ибо смерть там обставлена надежней и святей» (с. 194). Но и жизнь там лучше, настаивает Лапо. Почему? Улисс ради драгоценного познания вещей побывал у Калипсо, Цирцеи, феакийцев, сирен и циклопов, приобретал свою мудрость годами, в утомительных странствиях, претерпевая повседневный страх и опасность для жизни – но «всем этим тебя в изобилии снабдит римская курия» (с. 196). Здесь узел европейских дел, здесь обсуждаются все сколько-нибудь важные события христианского мира, «как на некоем общественном форуме». «Тому, кто вращается среди такого мелькания людей и вещей, необходимо уметь многое видеть, многое слышать, многому учиться и, наконец, много действовать самому: встречаться, поддерживать разговор и уметь обходиться с разными людьми, узнавать разные нравы и образы жизни. Из всего этого вырабатывается сила доказательства и опровержения, способность вязать и разрешать, отклонять и принимать, исправлять и улучшать, так что, каковы бы ни были способности человека, если он не пренебрегает ими и хотя бы некоторое время потрется в курии, он часто превосходит одареннейших людей» (с. 196).

Но в курии, признается Лапо, сколько угодно слабоумных и малодушных, поверхностных и развращенных, не желающих и не способных овладеть мудростью. Когда Анджело в ответ приводит насмешливую поговорку о тех, кто подвизается в римской курии, Лапо не только соглашается, но и начинает настоящую инвективу против упадка курии, требуя, чтобы дорогу к почестям открывали «свободные искусства». «Теперь же все обстоит наоборот. Ибо кто настолько жалок, чтобы его можно было сопоставить с папским придворным?» (с. 202–204).

Так собеседники вдруг меняются местами. Теперь уже Лапо неистовствует, требуя срочного исправления курии, где не умеют ценить гуманистов, а его хозяин советует прекратить бесполезные жалобы, которые к тому же и опасны, «ибо есть великое множество негодяев, которые могли бы принять эти слова на свой счет» (с. 204).

Лапо успокаивается и… «возвращается к замыслу речи» («ad propositum sermonem referam»), вновь расхваливая курию, в которой столько людей, занятых не одними делами и светскими развлечениями, но и людей культуры («in ocium studiumque transferre»), притом не только «профессоров святой теологии, с занятиями которых мы не имеем ничего общего», не только физиков, математиков, астрономов, музыкантов, правоведов, но и погруженных в studia haec humanitatis. Диалог заканчивается торжественным перечнем гуманистов, живших и живущих при папском дворе.

Беседа завязалась как сопоставление двух точек зрения двух людей. Затем оказалось, что это две точки зрения одного человека или, если угодно, одна точка зрения двух человек. Спорящий не тождествен своему высказыванию, он способен перемещаться с одной позиции на другую. Серьезное обсуждение носит игровой характер. Оно внутренне иронично. Теза состоит в том, что курия порочна и что там не место для гуманиста; антитеза – в том, что жизнь при курии оправдана преданностью религии, эстетическими впечатлениями. Синтез не выделен особо, но достаточно ясен. В жизни гуманиста при курии есть и свои трудности и свои преимущества. Обе оценки ограниченны, опровергаемы в своей частичности, замкнутости, изолированности, в своем «или – или». Но обе оправданны в соотнесенности, споре, общении, диалоге, служа коррективами друг к другу.

Мы видели, что даже в пределах небольшого числа избранных нами примеров схема гуманистического диалога внешне выглядит по-разному. В споре могут участвовать два или три протагониста. Антитеза может быть выражена сжато, или во всех отношениях уравновешена с тезой, или быть центральным эпизодом диалога, меняясь, по существу, функциями с тезой. Синтез может быть дан в развернутой заключительной части сочинения, как это сделано у Поджо и Валлы, но часто синтеза внешне нет. У Бруни трактат кончается перевернутой тезой, у Ландино и Кастильонкьо синтез повторяет тезу в уточненном виде. Однако во всех наших примерах внутренняя форма – трехчастная: Т – А – С, или Т – А – ^, или Т – А – Т.

Я, конечно, не собираюсь здесь заниматься классификацией, для этого надо было бы проанализировать несравненно более обширный материал. Важно лишь подчеркнуть следующее. Даже там, где синтез дан полностью, т. е. в качестве третьей точки зрения, принадлежащей беспристрастному арбитру, – он, по существу, не снимает предыдущего бинарного противопоставления, не прекращает разноголосицы, а, напротив, освящает ее. Ибо, во-первых, синтез, поскольку он действительно предлагает какой-то новый угол зрения, звучит как еще один голос.

Во-вторых, и это главное, конкретность нового голоса в том, что он раздается от имени всеобщности. Тут есть противоречие. Чтобы сопоставить и примирить предшествовавшие точки зрения, синтез сам должен быть определенной точкой зрения, но тогда синтез как особая речь, особое мнение противоречит своему собственному синтезирующему принципу, противоречит себе как голосу всеобщего и абсолютного. Никакая заключительная речь не исчерпывает всеобщего, ибо божественно-всеобщее не может быть исчерпано в чем-либо конечном. Никколи примиряет речи Бруни и Панормиты, но и речь самого Никколи в ее содержательной определенности должна быть примирена с другими речами, и это способен сделать только автор, но не при помощи еще одного, «самого последнего», прямого, «авторского» слова (тогда парадокс синтеза просто повторился бы с дурной бесконечностью), а сопряженностью всех голосов, самодействием диалогической структуры.

Поэтому и не обязателен формальный синтез; часто двое собеседников отлично обходятся без третьего; провоцируя друг друга, меняясь местами, они высвобождают между собой некое логическое пространство, в котором размещается подразумеваемая синтетичность спора.

Синтез как некий более широкий и гибкий подход демонстрирует возможность сосуществования разных истин, их сводимость к единому, к точечности, что лишь предполагает их множественность и не мешает им разбегаться из этой абсолютной точки в разные стороны. Диалоги Бруни, Ландино, Кастильонкьо могут быть перевернуты, т. е. можно с равным успехом двигаться от последней речи Никколи, Альберти, Лапо к первой. Дело в том, что бинарность не снимается, а подразумевается синтезом. В диалоге нет развития, а есть инвариантность истин, поэтому диалог логически обратим. И у Поджо, и у Валлы синтеза нет как вывода, как конца, в этой роли он выглядит наиболее формально, плоско, беспомощно, «эклектично». Это только другое начало, другой конец той же оси.

Попытаемся проделать мысленный эксперимент: представим, что, например, трактат «О наслаждении» начинается с речи Никколи, т. е. с внутренне противоречивого объединения разнородных подходов. Тогда дальнейшее движение состояло бы в обнаружении двойственности синтеза и в расхождении свернутых в нем духовных потенций. Если гуманистический диалог в некотором роде устремлен от множественности к единству, от разомкнутости к точечности, то в не меньшей мере он направлен от общего и примиряющего к различному и спорящему. Диалог логически движется в двух встречных направлениях.

Противоречия гуманистического стиля мышления

Можно предположить, что диалогичность гуманизма есть специфическое совмещение замкнутости и открытости. Без открытости и терпимости, без того ощущения неисчерпаемого плюрализма истины, которое так хорошо и сознательно воплотилось в пиковском «мире философов», гуманистический диалог как дружеский спор разных культурных позиций был бы немыслим, во всяком случае в XV в. Ludum serium сразу превратилось бы в столкновение лбами. Тогда запахло бы теми кострами, на которых савонароловские «плаксы» сжигали ренессансные картины и книги, или тем костром, на котором впоследствии сожгли самого Савонаролу. Но открытость в равной мере была невозможна без замкнутости, т. е. без того, что делает рядоположные истины не безразлично-терпимыми, а внутренне связанными в рамках какой-то божественно-полной и вечной истины.

Ренессанс подорвал средневековую авторитарность мышления, не отбросив ее, а, наоборот, доведя до предела и обратив в противоположность. Средневековье чтило высший авторитет в каждой сфере, и особенно авторитет теологии и Библии, возвышавшийся над всеми сферами. Авторитарность же Возрождения, так сказать, не монархическая, а республиканская: античные, церковные, восточные авторы – все авторитетны, и потому любой отдельный авторитет (даже Святого писания) стал частичным, относительным, а не полным выражением истины. Христианское откровение было теперь понято как запечатленное во всей истории человечества, до Христа и после Христа, в религии и вне религии, и, следовательно, не исчерпывающееся ничем и никем, даже Христом. Ренессансная убежденность в релятивности всяких человеческих проявлений, способностей и мнений коренилась в ощущении абсолютности человека и мира, не могущей быть сведенной к чему-то конкретному. Отсюда: представление ранних гуманистов о том, что каждая личность в состоянии индивидуально доработаться до идеального «универсального человека»; их цицеронианская манера черпать отовсюду, их признание античности самостоятельно ценной духовностью, непохожей на христианство, но в конечном счете выражающей то же самое; их любовь к неиссякающему слову, а затем овладевшее флорентийскими неоплатониками еще более отчетливое, жгучее чувство единства истины во всех религиях и философиях, пантеистичности космоса и особой функции в нем человека, ко всему причастного и ни в чем не закрепляющегося[220].

Как расценить в культурно-содержательном плане «рамочность», замкнутость, центрированность, абсолютность ренессансного мышления – иначе говоря, тот синтез, без явного и подразумеваемого присутствия которого был бы невозможен гуманистический диалог? (И невозможен, кстати, расцвет ренессансного искусства, с его поразительно свободным отношением к христианству и язычеству, духу и плоти, с его напряженностью и гармонией, идеализованностью и материальностью, нормативностью и богатством изобретательных индивидуальных поисков, с парадоксальным соединением всех этих противоположных вещей в целостном мироощущении, в законченном художественном стиле.)

Ренессанс – это культура общения культур. Чем больше мы проникаем в оригинальность Ренессанса, тем яснее, что она выражалась в переходности. Обосновывать одно – значит обосновывать другое. Переход от средневековья к новому времени потребовал совершенно необычного типа культуры, который должен быть объяснен прежде всего из себя самого, а не просто из того, что было до и после него. Но эта признанная оригинальность Ренессанса существовала не вопреки его переходности, а как переходность в наиболее конструктивно-независимом, логически зрелом виде, как самая великая культура перехода, которая когда-либо была в мировой истории. Переходность Ренессанса выражалась в оригинальности, а не в «сочетании» средневекового и новоевропейского, «старого» и «нового».

Возникает немалое искушение сказать: содержательность, историческая уникальность ренессансного синтеза – «среднего члена» в диалоге – состоит как раз в том, что синтез сам по себе бессодержателен, он – величественное ничто, он – пустота, в которой потому-то непринужденно и мирно размещаются воспринятые или подготовленные Ренессансом культуры: античная, восточно-эллинистическая, христианско-средневековая, новоевропейская… Ренессанс «как таковой» – лишь неповторимая возможность диалога; все конкретно-определенное в сфере его мысли и творчества, собственно, неренессансно, будь то христианство, «словесность», платонизм, герметизм, аверроизм, интерес к внешнему миру и к измерению. Все это, взятое в отдельности, принадлежит прошлому или будущему. Собственная содержательность эпохи негативна, как Бог у Дионисия Ареопагита и Пико делла Мирандолы. Ренессансна только встреча неренессансных культур в индивиде, свободном по отношению к каждой из них. Такой индивид и есть положительное и оригинальное содержание Возрождения.

Подобный подход позволяет высветить очень существенное свойство ренессансной культуры[221]. Однако, оставшись лишь на его почве, мы рискуем упустить нечто не менее характерное – самосознание гуманистов, не подозревавших о «внелогичности» их ученых трактатов, о том, что «синтезом здесь… становится тот самый индивид, в котором культуры сталкиваются», но, напротив, почему-то убежденных в синтезе надындивидуальном и надысторическом. Очевидно, самосознание гуманистов не в состоянии было вполне оценить собственную специфическую историко-культурную ситуацию, и мы, по выражению М. М. Бахтина, не обязаны верить эпохе на слово. Но и гуманисты вправе нам не поверить. «Ошибочное» самотолкование культуры есть, в свою очередь, существенный факт этой культуры. Если мы хотим услышать гуманистов, а не только говорить сами, нам придется так или иначе включить в наше суждение о ренессансном синтезе, в нашу правоту их правоту.

Иначе окажется плохо понятым именно то, что конкретно-исторически сделало возможной эту неслыханную подмену всеобщего индивидом. Именно высвобождавшаяся личность будет объяснена слишком ретроспективно: словно она уже обладала представлениями о ее самоценности и о культурном релятивизме. Между тем гуманист дорожил собою и всем исторически особенным и отдельным – в соотнесенности с божественно-тотальным, как бы оно ни понималось на разных этапах и в разных ответвлениях Возрождения. Ренессансный индивид смог обрести действительно громадную культурную свободу, лишь истолковав ее как обет послушания, лишь потому, что ни о какой «культурной свободе» и вообще о «чисто культурной» деятельности не помышлял. Попытаюсь объяснить, что я имею в виду.

Неоплатоническое «единое», разумеется, было единым, поскольку не совпадало ни с каким наличным бытием, вечно раскрываясь в нем, изнутри вещей и людей, включая в себе, следовательно, будущее. Оно было в мире и над миром одновременно, оно было движением от своей негативности к необозримости конкретного, но и назад, от многоголосицы божественных истин к божественному молчанию. В раннем гуманизме слово – суть человека, данная в общении, но его божественная суть, сказывающаяся в каждой прекрасной речи и возвращающаяся к себе. Конечно, слово, единое, Бог в себе в качестве некоего свернутого и бесконечного первоначала выглядели весьма таинственно и неопределенно, но оттого не менее реально. Божественность человека вообще была мистерией, но мистерией, осязаемо подтверждавшейся заново в каждом деянии, изобретении, сентенции, фреске, в чудесах античной и современной «доблести», в классических руинах и новых храмах, в Христе и Платоне, Геракле и Орфее и в самих ренессансных гуманистах и художниках. Вот почему диалогический синтез не мог быть для них чисто субъективной возможностью, формальным оправданием относительного и преходящего, как и Бог в негативной теологии менее всего похож на рациональную категорию. Не забудем о ренессансном мифологизме и символизме. Еще не была утрачена способность воспринимать мир как целое в непосредственном переживании.

Ренессансные итальянцы видели себя и свой «век» находящимися в средоточии времен. Отсюда эта странная всеядность, этот гениальный «эклектизм», вскормленный уверенностью, что синтез – не из них, а в них, заложен в природе человека. Они-то сами в своем творчестве вовсе не чувствовали себя остраненно играющими разнородным культурным материалом. Чем больше они вносили в мир нового, тем больше им казалось, что они лишь прозревают в мире и в себе некую вневременную норму. Божественная природа говорила их устами и двигала их руками, но ее нужно было высвободить в себе посредством сознательных усилий, «бдений» и «доблести». Отсюда то, что мы называем ренессансным индивидуализмом и что после средневековья было бы иначе совершенной загадкой.

При очень свободном отношении к античности и христианству люди Возрождения двигались внутри этих духовных миров и, хотя были способны подойти к каждому из них с меркой другого, это для них в конечном счете один мир, и не просто мир «культуры» (в нашем смысле слова). Не они синтезировали античность и христианство, а Бог; оба «века» содержали по-своему общую суть; им же, людям Кватроченто, оставалось только это понять. Они совершенно не в состоянии были ощутить себя внеположными и античной и христианской традициям. Если они обращались с мыслью, словом, пластикой, как с культурой, то сами этого не замечали: ибо они секуляризовали религию, но зато культуру сакрализовали, и не зря Фичино возжигал лампаду перед бюстом Платона.

Поэтому ренессансная терпимость так далека от равнодушия, от простого допущения рядом с собой чего-то иного; поэтому синтез, внешне несамостоятельный и поверхностный, господствует в диалоге; поэтому ренессансный релятивизм проникнут не ужасом «некоммуникабельности», как это случилось с релятивизмом XX в., а восторгом общения. Релятивизм был для Возрождения знаком неиссякающего единосущного творения.

Способ ренессансного мышления неотделим от онтологии: от представлений о движении исторического времени, о космосе, о Боге, месте человека в мире.

Мы совершили бы ошибку, если, сосредоточив внимание на способе мышления и отвлекшись до поры до времени от предметного содержания Возрождения, позволили бы себе забыть, насколько то, что думали гуманисты, входило в то, как они думали. Желая понять в творении Творца, в предметном материале – формообразующую энергию, в культурных результатах – скрытую логику культуры, – мы должны приблизиться к подвижной и рискованной грани и удержаться на ней. Ведь конкретные воззрения эпохи не были чем-то только пассивным и внешним по отношению к реконструируемым нами логико-культурным особенностям и возможностям ренессансного исторического субъекта.

Индивид Возрождения впервые сталкивал разные культуры, не совпадая полностью ни с одной из них, тем самым становился демиургом, вырабатывал свою субъектность.

Гуманизм и диалогическая традиция

Гуманистический диалог XV в. мог опереться на античную платоновскую традицию и на так называемую диалектику XII в.

«Диалектика» выделилась из средневековой логики как ее составная часть, в связи с методами обучения[222]. Она была «искусством возражать и защищаться» (ars opponendi et respondendi), техникой дискуссии (disputatio), основанной на «мнениях». В отличие от логического доказательства (resolutio) непреложной истины (ex omne vero), диалектическое рассуждение (ars disserendi) должно было убеждать, казаться правдоподобным (ex probabilibus). Поэтому при споре между двумя собеседниками (duorum sermo) необязательно присутствие третьего, который вынес бы приговор (dialectica disputatio tota versatur et finitur inter duos). Абеляр полагал, что цель диалектики – возбуждая сомнение, вести через исследование к истине. Но истинными могут оказаться оба противоположных мнения, поскольку любой термин двусмыслен и зависит от контекста и ситуации. Спорщики уточняли его, оперируя перечнями «мест» (topos), т. е. привычными и достоверными смысловыми связями вещей. Диалектика тем самым сближалась с риторикой.

Уже в XII в. раздавались голоса (например, Иоанна из Солсбери в «Металогиконе») против двух опасностей «диалектики», впадающей в софистику или выступающей с онтологическими претензиями, подменяя вещи словами. В XIII–XIV вв. эти опасности вполне реализовались, схоластика утратила юношескую гибкость, диалектика подчинилась логике «сумм» и окончательно формализовалась как техника спора. Ранние гуманисты неизбежно выступили против схоластики, однако в их творчестве, несомненно, была возобновлена и подверглась переработке угаснувшая «диалектическая» традиция XII в. – времени, отмеченного «сохранением длящегося диалога», когда «доктринальный выбор еще не совершился, битва искусств была в полном разгаре» и «любое „sic“ имело перед собою „non“ в незавершенной дискуссии»[223].

Тем не менее различия между диалогами XII и XV вв. очевидны и огромны. У Абеляра, скажем, спорят аллегорические фигуры. Почвой «диалектики» был школьный диспут, а не дружеский кружок. Иная среда, иной характер общения, иной материал и проблематика. Иная цель, прежде всего дидактическая. «Диалектика» изначально имела слишком формальный и служебный характер, родилась под знаком теологии и употреблялась людьми, которые, хотя еще и не сделали «доктринального выбора», не сомневались в его конечной необходимости. «Диалектика» XII в. стала гимнастикой не систематизированной еще схоластики и не случайно довольно быстро выдохлась. Ее предметом было скорее разноречие, чем разномыслие. Ведь абеляровское сопоставление противоположных «святых речений» (dicta sanctorum), согласование pro и contra вовсе не означало – и это главное различие – неизбежной относительности и плюрализма истины. В средневековом диалоге в сравнении с гуманистическим отсутствовала диалогичность как принцип культуры.

Еще любопытней могло бы оказаться в этом плане сравнение гуманистов с Платоном. Ограничусь столь же сжатыми замечаниями.

Никому не придет в голову задаваться вопросом, таким обычным при изучении гуманистов: где сыскать в платоновском сочинении точку зрения Платона? Ее выражает Сократ и только Сократ. Нет ничего более монологичного, чем платоновский диалог. Сократ непроницаем и недосягаем для собеседников, он легко манипулирует ими, оставаясь сам недвижимым[224]. Остальные – только слушатели, ученики, мальчики для битья. Если это действительно противник, например Протагор, – он обрисован крайне недоброжелательно и обречен на поражение. Окружающим только кажется, что они знают истину, и только сократовское сомнение обнаруживает мнимость их знания. Другое дело, что мысль Сократа внутренне диалогична, его монологизм – это спор с самим собой. Но не с другими. Чужие мысли не участвуют в споре. Разные мнения не могут остаться таковыми, сохранив достоинство, не могут объективироваться на равных. Конечно, Сократ все время становится на позиции, не совпадающие с теми, к которым он придет в конце рассуждения, но, «проиграв» их, использовав, выжав, он их отбрасывает, снимает, делает пройденным моментом движения мысли. Ибо мысль Сократа развивается. Внутреннее оппонирование ей необходимо, чтобы измениться необратимо. Она не знает трехчастной формы тезы – антитезы – синтеза, она не закругляется, не обособляется в каждой из сторон бинарного противопоставления и не нуждается в примирении.

Понятно, что в философско-логическом (и в художественном) отношении Платон во сто раз глубже, тоньше, оригинальней, чем гуманисты. Рядом с Сократом персонажи гуманистического диалога выглядят как усердные школяры. Они словно проглотили аршин. Их высказывания на фоне сократовской диалектики – слишком риторичные, поверхностные, окостенелые. И все-таки в них есть то, чего нет в гениальном Сократе, нет вообще в античности. Они принадлежат к другому типу культуры, какой же смысл прикладывать к ним и к Сократу одинаковую мерку?

Сократ был устремлен в глубь самого себя, он непрерывно, даже беседуя о первоначалах бытия, мыслил о том, как он мыслит. Гуманисты, напротив, энергично осваивали внешний мир и даже чисто этические и психологические проблемы рассматривали онтологически. Их онтология давно устарела, а самосознание Сократа всегда будет полно поучительности. Поэтому платоновский диалог бессмертен, а гуманистический – читают преимущественно специалисты.

Но Сократ двигался, пусть нелегким, кружным путем, к единственной истине. Познать самого себя – значило познать человека в целом. Греки удовлетворялись самопознанием. Чужое, будь то варвары или Восток, вызывало чувство недоумения, отвращения или заманчиво-недоступной мудрости, но не чувство своего чужого, общего в разном. Как и христианство, античность видела в мире только себя (или не себя). Это мышление инициаторов. Оно не общительно.

Ренессанс – первое в европейской (и, очевидно, в мировой?) истории мышление наследников. Уточним: и до Ренессанса, разумеется, бывала проблема наследия, но не проблема наследий. Т. е. не просто своей же древности, вневременных образцов, которым надлежало следовать (как, скажем, в том, что Н. И. Конрад назвал «Восточным Возрождением»), и не чужой (языческой) древности, которую надлежало отбросить, или адаптировать, – нет, разных культурных наследий, одновременно своих и чужих, античности и христианства, единство которых надо было еще опознать и обосновать, не подражая, не повторяя их, а творя по-своему и тем самым властно входя в права наследства.

Этой-то поликультурной толщи не было между Сократом и истинами, коих он доискивался. Проблема диалога культур могла, казалось бы, возникнуть перед римлянами, но они попросту завоевывали мир, присоединяя к себе все чужое и охотно перекраивая для себя, ставя в родных храмах статуи иноземных богов, синтезируя действием, а не мыслью. Рим ухитрился включить в себя даже христианство, не догадавшись о своей несовместимости с ним и скорой своей погибели.

Впервые гуманисты решились строить новую культуру на семи ветрах, из гетерогенного наследия, с острым историческим и критическим чувством остранения и не менее острым прозрением близости. Гуманисты впервые обнаружили, что история дискретна и целостна одновременно. Вот что они сделали: сохраняя звучание каждого голоса в отдельности, попытались уравновесить их, отождествляя общее с индивидуальным. Ренессансный синтез по природе своей не мог быть чисто логическим, логически он действительно беден, и результаты, сопоставимые с античностью, он не случайно дал не в дискурсивном, а в интуитивно-художественном мышлении. Что касается гуманистов, которых так часто упрекали в подражательности, в использовании готового мыслительного материала, то они создали новый тип такого использования, новый способ функционирования культуры. Надо полагать, что это имеет некоторое отношение к философии и философской оригинальности и что именно тут следует искать всемирно-историческое значение итальянского гуманизма.

От дантовского Лимба к «Афинской школе» Рафаэля

Очевидно, заключительный раздел пишется не для того, чтобы избавить читателей от необходимости знакомиться со всем остальным. Но тогда нет особого смысла схематично повторять в таком разделе то, что ранее было высказано более обстоятельно и доказательно. И для автора, и для читателей куда интересней подытожить содержание высказанного иначе: бросив на него свежий взгляд, словно бы со стороны. В заключение полезен новый и, возможно, неожиданный угол зрения. В нашем случае найти его, наверно, нетрудно. Особенности субъекта ренессансной культуры могут и должны быть обнаружены также в отделившихся от него предметных результатах. Например, в философии истории, этике, антропологии, поэтике и т. д. И прежде всего – в искусстве Возрождения. Философ, живописец или поэт не просто воспроизводят себя в тексте.

Произведение культуры вместе с тем само ее производит, выступая в качестве уже отделившегося от автора, как бы самостоятельного, субъекта. Культура есть не только произведение, но и логико-культурная возможность его появления. Между такой возможностью – и готовым текстом (готовность которого ведь условна, поскольку это всегда произвольная остановка творческого процесса, решение считать его готовым); между произведением – и его нескончаемыми толкованиями, актами понимания; наконец, внутри каждого из подобных актов (поскольку истинное понимайте также и для отдельного читателя или зрителя неоднозначно, и, следовательно, остается незавершенным, неокончательным) – обнаруживается некая смысловая растянутость, духовное пространство, насыщенное диалогическими возможностями. Автор продолжает жить в созданном им тексте уже и по законам этого текста. Короче говоря, ренессансный способ мышления, если бы мы рассмотрели его со стороны предметных результатов, не просто воспроизводится, но постоянно рождается наново.

То и дело исследователи находят даже у одного и того же ренессансного автора, внутри единых по замыслу и осуществлению творений, какую-то неустранимую раздвоенность, не поддающуюся четкой фокусировке. Уж на что, казалось бы, «Декамерон» – книга насквозь нового и цельного мироощущения. Но видный итальянский литературовед В. Бранка в работе, полемически озаглавленной «Средневековый Боккаччо», выяснил, в какой огромной степени не только сюжеты, но и стилистика, и даже идейный мир «Декамерона» восходят к средневековым традициям анекдота и дидактического наставления, причем действительно новым у Боккаччо стало соединение того, что раньше было разделено между разными жанрами и психологическими установками.

Отечественный исследователь Р. И. Хлодовский, со своей стороны, показал, что у Боккаччо внимание к непосредственному, реально-человеческому существованию и фантастическое мироощущение укоренены друг в друге. Более того, если, с первого взгляда, может показаться нелепым сопоставление «Декамерона» с ученым трактатом Марсилио Фичино «Комментарий к „Пиру“ Платона», тем не менее эти два сочинения сходятся в общем понимании любви, хотя точка схождения расположена вне пределов каждого из них, взятого в отдельности. Эти две книги выглядят антиподами, они и были антиподами, но только в том смысле, что их духовные центры – и, соответственно, их периферии – помечены противоположными знаками. В «Декамероне» центром – само собой! – служит земная, плотская любовь; ее уравновешивает, однако, идеально-куртуазное чувство в трогательно-поучительных новеллах (преимущественно 4-го, 5-го и 10-го дней). Оба мотива примирены в композиционной рамке. В трактате Фичино смысловой центр занят, конечно же, теорией христианско-платонической любви; на периферии, однако, располагается обширнейший материал о плотской страсти и совокуплении, с некоторыми, даже медицинскими разъяснениями; притом любовь небесная и любовь телесная иерархически соотносятся и примиряются в находящейся посредине «человеческой» любви. Самая чувственная (игровая) и самая спиритуальная (серьезная) книги Итальянского Возрождения имеют амбивалентное (т. е. двойственно-целостное) основание, зеркально отражают друг друга и с противоположных сторон выходят к построению общего культурного мира. Если некая внутренняя расслоенность, некий «плюрализм» точек зрения мешают однозначно истолковать отдельного автора, отдельное произведение, то тем более сложной становится оценка этапов или сквозных проблем ренессансной культуры. Например, в творческой атмосфере флорентийской академии Медичи историки усматривают и некий мистико-религиозный, аристократический отход от Возрождения (Фичино, Пико делла Мирандола, Полициано, Боттичелли), и одно из высочайших его выражений. Или: каково ренессансное отношение к христианству? Ответ обычно зависит от того, какие факты более симпатичны исследователю и какой стороне дела он склонен придать решающее значение. Ведь наряду с центробежной напряженностью внутри каждого явления (например: что важней для понимания религиозности Валлы, его трактаты против монашества, разоблачение «Константинова дара» или его же чисто богословские сочинения?) «средний» уровень ренессансного мышления в целом также складывается из разбегающихся крайностей. Заметно выделяются особая набожность Энея Пикколомини, или фра Анджелико, или Маффео Веджо; особое «язычество» Панормиты, или ранних Боттичелли и Тициана, или полициановского «Орфея», или микеланджеловского «Вакха»; особая мистическая экстатичность Пико делла Мирандолы; особые натурализм, сенсуализм и «безбожие» Каллимаха, Помпонацци, Луиджи Пульчи; особая монументальность и строгость Пьеро делла Франчески; особая причудливость и сказочность Учелло и т. д. Что из всего этого и почему, собственно, нужно считать более характерным для эпохи? Или, как это, увы, часто делалось и делается, отбирать только то, что по своему духу ближе к новому времени, дальше от средневековья? Но именно такой подход делает крайне затруднительной полемику с католическими историками, поступающими, разумеется, противоположным образом.

Односторонние объяснения Возрождения – его модернизация или медиевизация, подчеркивание в нем христианского или языческого, средневекового или античного начала, художественного приближения к реальности или ее мифологического преображения, имманентизма или трансцендентизма – любое из подобных объяснений слишком легко находит себе подтверждение в материале… а значит, все они словно бы взаимно погашаются. Можно, конечно, без устали напоминать, что Возрождение было эпохой переходной и что поэтому в нем и встречаются вещи самые разные… Однако если речь идет о переходности в смысле внешнего столкновения или соединения, сосуществования «старого» и «нового», то где же само Возрождение? Если ренессансное мышление, как это теперь утверждают многие западные историки, эклектично, то поиски какой-то общей формулы эпохи и впрямь безнадежны и беспредметны?

Короче говоря, ни выдвижение на первый план какой-либо из «сторон» Возрождения, ни простая констатация их совмещения не в состоянии дать ключ к пониманию как раз исторической целостности, оригинальности, которые интуитивно ощутимы для нас в этом типе культуры, мощно-конструктивном, несмотря на переходность и эклектику – или благодаря «эклектике»? Или это никакая не эклектика?

Верно и неоспоримо одно: резюмировать суть ренессансности оказывается необычайно затруднительным потому, что для ренессансного миропонимания свойственно постоянное стремление совместить полярности и примирить то, что, казалось бы, примирить нельзя: божественное и человеческое, предельное торжество духа и свободную радость плоти, возвышенность и повседневность, космический порядок и свободу воли, фантастику и реализм, этический пафос и натурализм, благочестие и светскость, христианство и античность. Взгляните – ну, хотя бы на «Св. Себастьяна» Антонелло да Мессины (из Дрезденской галереи). Почему этот святой с вознесенным к небу взглядом и по-античному прекрасным нагим телом стоит посреди городской площади? Какое отношение к нему имеют остальные персонажи, например, спящий неподалеку стражник или женщина с ребенком? Как соотнесены передний и задний планы картины? Торжественна она или интимна? Полна умиротворенности и покоя или напряжения? Течет ли на ней время или остановилось? Разве все компоненты картины не поразительно разноречивы, не спорят друг с другом? Отчего же впечатление, хотя и загадочно, но цельно? Как его сформулировать? В этом конкретном случае, как и во множестве других, толкование зависит, очевидно, от нашего представления о ренессансном способе мышления вообще и прежде всего об его переходности, или пресловутой эклектичности, или плюрализме.

Не скрывается ли за «эклектикой» нечто принципиально последовательное и продуманно структурное, не есть ли «плюрализм», т. е. заимствование и совмещение в ренессансной культуре и даже у одного и того же автора разнородного духовного материала и устремлений, необходимое условие и результат логико-исторической органичности Возрождения?

Диалогичность Возрождения великолепно может быть проиллюстрирована картиной Тициана «Любовь небесная и любовь земная». Сложная символика этой вещи хорошо изучена, я не могу ее здесь касаться.

Но замечательно, что современный зритель, с этой символикой не знакомый, скорее всего, с первого взгляда перепутает, где тут любовь земная и где небесная. Христианство (Amor sacra) изображено в фигуре обнаженной, полной движения, чувственной неги и мечтательности; язычество (Amor profana) в фигуре, пышно и торжественно разодетой, монументальной и строгой. Иначе говоря, язычество выглядит христианским, христианство – языческим[225]. Каждый из образов допускает в себя другой, оставаясь собой. Две богини сидят на одном пространственном уровне, по краям разделяющего и соединяющего их небольшого источника, между ними Купидон, они композиционно равны и едины, оставаясь независимыми; их взгляды не встречаются, но легко могут встретиться; они и воплощают противоположности, и похожи на сестер[226]. Они, если угодно, ведут незримую беседу – подобно участникам гуманистического диалога, каким-нибудь Антонио Панормите и Никколо Никколи в сочинении Валлы.

Добавлю, что тот же способ мышления скрывается за ренессансным пониманием взаимоотношения и смены «веков», т. е. исторического времени. Это понимание включило в себя идею о неизменной природе человека, наиболее высоким и достойным образом выказавшей себя в деяниях и сочинениях древних, у которых следует искать примеры для подражания, – и оставалось в своей сакраментальной обращенности к прошлому и к вечному, казалось бы, традиционным. Но ренессансное восприятие временного ритма было укоренено также в ясном ощущении дистанции, отделяющей от античности, в историзме, давшем о себе знать в успехах текстологии, в признании разнокачественности «веков», решающей важности индивидуальных усилий, возможности и привлекательности новизны, в открытости времени. Как могли совместиться столь противоположные ориентации – на прошлое и на будущее, на подражание и на новизну, на абсолютное и на особенное? Как они могли органически совпасть – и выразиться в конечном счете в небывалом восхищении итальянцев Высокого Возрождения настоящим, собственной эпохой, самими собой, своими свершениями?

Переходность Возрождения опять обнаруживается со всей отчетливостью. Ренессансная концепция времени напоминает сразу и традиционалистскую, и новоевропейскую. Но она – не то и не другое, не движение по кругу и не линейное время, разматывающееся в одном направлении. Дело в том, что авторитет античности не исключал, даже предполагал равноправное и – если достанет «доблести»! – победоносное состязание с древними. Ведь природная человеческая субстанция, божественная по происхождению и цели, но выявляющаяся лишь во всей совокупности достойных ее людей и «веков», тем самым всегда неполна и готова к очередному раскрытию и варьированию. Чтобы пребывать, она должна выходить за свои пределы. Чтобы утвердиться в абсолютности, она нуждается в особенном и относительном. Она, следовательно, неисчерпаема – причем то, что несходно в людях и временах, исторические перемены и новизна, для ренессансного сознания не призрачные оболочки сути, но и не какие-то этапы эволюции, а состояния, в которых реализуется всеобщее и которые всякий раз соотнесены с ним непосредственно. Поэтому будущее – не повторение и не преодоление прошлого, это выражение на оригинальный лад того же. История, возвращаясь к себе, находит себя изменившейся. Изменившись, она остается прежней. Если представить, что человеческие возможности в каком-то поколении, у какого-то рубежа исчерпались полностью, т. е. что потомкам осталось бы только повторение, – человечество разом утратило бы божественность, которая осуществима лишь в бесконечном результате. А бесконечный результат всегда впереди. Поэтому ренессансный культ античности был, по существу, обращен в будущее. Благоговение перед славным прошлым служило опорой творческой активности. «Ведь мы включены в эту бесконечную череду поколений, которая может от бесконечного действия излиться в бесконечную мощь» (Фичино). Неисчерпаемое раскрытие и варьирование вечного во времени, всеобщего в особенном означало открытость истории, но не ее «развитие» в позднейшем смысле. Нет необратимости истории. Центр времен воссоздается всюду, где только свидетельствует о себе героическая «humanitas». Потому-то центром можно было считать, наряду с античностью, и ренессансную современность. Отсюда эта странная всеядность, этот гениальный «эклектизм», вскормленный уверенностью в том, что всякой мудрости и всему человеческому должно найтись место в универсальном человеке и в универсальной мудрости возвращающегося в Италию «золотого века».

Одно из высших художественных выражений диалогической соотнесенности, или, как говорит современный исследователь, «хоровой гармонии», ренессансной культуры – Рафаэлевы фрески в ватиканской Станца делла Сеньятура. «В этом царстве, населенном образами, в которых два мира (античность и христианство. – Л. Б.) сходятся лицом к лицу, нет ни победителей, ни побежденных… Мечта Марсилио Фичино осуществилась… словно чудом, Гомер и Данте, Платон и св. Фома, Аполлон и Христос стали братьями. Нет! – это не готическая „сумма“ воссоздана перед нашим взглядом, это пантеон Александра Севера – все боги, все истины объединены в один культ, и им поклоняются с одинаковым рвением». Пусть это «только мечта», но без нее нельзя себе представить ренессансного сознания, и, «когда мы приходим, даже сегодня, в Станца делла Сеньятура, иллюзия вновь овладевает нами», цельное мироотношение Рафаэля преодолевает логические трудности[227].

Высказанные выше соображения о внутренней структуре итальянской «ренессансности», разумеется, касаются только некоторых сторон проблемы, но все равно неизбежно остаются слишком беглыми и отвлеченными. Если нельзя обосновать их более полно и убедительно, следует все же попытаться передать суть дела как-то осязаемей, ограничившись пусть даже одним примером, но достаточно выразительным – и разобранным неторопливо. Поэтому обратимся к одной из упомянутых фресок Рафаэля – его «Афинской школе».

Персонажи «Афинской школы», величественные и символически значительные, а вместе с тем природно-достоверные и непринужденные в своих позах, жестах и группировках представляют, несомненно, – в рамках крайне широкой традиции – разные духовные ориентации и направления философствования[228]. Они даны не беспорядочным и сплошным сонмом, а в ясной ритмической расчлененности фигур и сцен. Для нас сейчас не столь уж важна их тематическая расшифровка, до сих пор вызывающая споры; важнее то, на чем, кажется, более или менее сходятся все исследователи – между правым (от фрески), «платоновским», и левым, «аристотелевским», крылом изображения есть некое зрительно-смысловое различие и симметрия.

Рука Платона указует на небо, рука Аристотеля простерта над землей. Вертикаль отводит к постижению разума и божества, горизонталь же – к познанию мироустройства, вертикаль – к платоническому спиритуализму, горизонталь – к перипатетическому натурализму. Это, по-видимому, подтверждается также именами исторических или аллегорических персонажей, ибо на стороне Аристотеля мы видим знаменитых «физиков», магов, натурфилософов, а на стороне Платона – наставников в добродетели и чистом любомудрии. Впрочем, Платон держит как раз космологическое сочинение «Тимей», Аристотель же – «Этику»; схема немедленно оказывается нарушенной, теза и антитеза вмещают друг друга.

Но так и должно быть. Разве ренессансная «физика, натуральная магия, герметизм не были тесно связаны с антропологической и этической проблематикой, и разве флорентийский неоплатонизм не интересовался астрологией, медициной, физическим макрокосмосом»? Трактовки предметного содержания «Афинской школы» уязвимы, когда они претендуют на излишнюю детализацию и строгость. Незачем искать жесткое внешнепрограммное столкновение там, где оно исключено логикой изображения. Платон и Аристотель господствуют в пространстве фрески потому, что это единственные идущие из глубины фигуры среди всех пятидесяти семи фигур, и они расположены на пересечении центральных осей композиции, следовательно, как бы вбирают и излучают перспективу, к ним обращены взоры и ракурсы многих иных персонажей. Существенно, что протагонистов двое. Их единство подчеркнуто слитным движением на зрителя, мирной параллельностью левых рук, держащих книги; однако их несогласие выражено в напряжении встречающихся в упор твердых взглядов и, конечно, в споре правых рук, возражающих друг другу с полнейшей внятностью и решительностью. Платон и Аристотель консонируют и контрастируют одновременно. Поэтому их равноправные мощные образы создают распространяющуюся на всю фреску некую смысловую растянутость, беспокоящее и дивящее нас расхождение единого и совпадение несходного, так что наше внимание поневоле не в состоянии успокоиться и удовлетвориться чем-нибудь одним, драматизмом сталкивающихся жестов или их гармоническим разрешением в общем движении. Вопрос непрерывно получает ответ, и ответ возобновляет неутоленное вопрошание.

Различие тезы и антитезы, правой и левой сторон «Афинской школы» определяется, в конце концов, не именами и атрибутами действующих лиц, а тем, что все они примыкают или к Платону или к Аристотелю, размещаясь полукружиями. Взгляд зрителя, оторвавшись от средоточия фрески, с необходимостью скользит вдоль этих дуг, запоминая переклички сидящих на переднем плане или стоящих у крайних пилястров фигур, и вновь возвращается к протагонистам диалога.

Ибо это именно живописное воплощение ренессансного диалога! Его участники совершенно уравнены в отношении пластического благородства и масштаба изображения и в охватном движении заполняют торжественную и уютно-обозримую залу. Некоторый наклон пола этой залы к зрителям делает философов хорошо заметными, не мешающими, не заслоняющими друг друга, ближний и дальний планы выглядят одинаково ценными. Отдельные персонажи и группы даны в плавных переходах, вместе и порознь, независимо. Их возвышенное общение концентрируется в беседе Аристотеля и Платона. Здесь диспут достигает наибольшей принципиальности, и здесь рождается грандиозный синтез.

Жест Аристотеля и жест Платона находят продолжение в горизонтальном и вертикальном сечениях, оба сечения приобретают форму кругов, один из которых образован участниками диалога, а второй – сводом передней арки, служащей вместе с тем рамой фрески. Всякий круг сам по себе создает впечатление замкнутости, однако здесь это – в обоих сечениях – незавершенный круг или полукруг. Он прерван на переднем плане. А так как пространство фрески естественно продолжено пространством, в котором находятся зрители, мы – если нам посчастливилось попасть в Станца делла Сеньятура – словно бы находимся в недостающем сегменте, мы можем вступить в доблестный круг философов, заняв предусмотрительно оставленное для нас место, и принять участие в беседе.

Диалог этот всегда открыт – вот уже скоро пять столетий. Но открыт лишь благодаря конструктивности, замкнутости целого. Это нимало не похоже на чуждое центрированности пространство какой-нибудь нидерландской картины XV в., в которую зритель способен мысленно войти с любой стороны и свободно разместиться среди прочих рассыпанных по ней человеческих фигурок, ничуть не повредив композиции. Тут же – наш путь предуказан. Пожелав включиться в общение философов, в гуманистическую культуру, в художественную логику Рафаэлевой фрески, мы должны подчиниться божественной нормативности, а не ступать и не смотреть куда вздумается и не толковать о чем и как придется.

Диалогичность праздничной встречи мудрецов, сознательно синхронизирующей историю и все же оставляющей ее историей (ниже мы к этому вернемся), очень хорошо оттеняется сравнением с традиционными средневековыми композициями, иерархическими и внеисторическими, одним из последних образцов которых в Италии была фреска Андреа да Фиренце «Торжество Фомы». Но мы сравним, ввиду близости сюжетов, «Афинскую школу» с дантовским Лимбом в четвертой песне «Ада».

Такое сопоставление живописного и поэтического творений, могущее показаться несколько неожиданным, оправдано поразительно четким пространственным воображением Данте.

За два века до рафаэлевской росписи Данте рассказал о загробной участи тех, кто не грешил, но и не знал крещения, и особенно тех, «кто был до христианства и не поклонялся Богу должным образом». Обычно подчеркивают и справедливо, – что Данте избавил язычников от мучений, поместил души лучших и знаменитейших из них посреди цветущей и приветливой природы и заставил страдать лишь от недоступности для них высшего, райского блаженства («duol sanza martiri», «скорбь без мучений»). Не забудем только, что в глазах Данте, как и любого верующего христианина, это достаточно суровое лишение. Все-таки Лимб – первый круг ада, и Вергилий говорит: «Мы погибли (semo perduti)». Здесь тени «жаждут без надежды», «их облик ни грустен, ни весел», и сердце Данте стеснено «при вести, сколь достойные мужи вкушают в Лимбе горечь этой доли» (Ад, IV, 23–45).

При всей снисходительности автора «Комедии», заметно ослабившего догматическое осуждение языческой античности, язычники поставлены гораздо ниже христиан. Кроме того, в пределах Лимба есть своя иерархия. Поэты отделены и вознесены над простыми смертными, в виде «огня, который побеждал сумрак полусферы», «не в пример другим почтенные среди толпы окрестной». Впереди поэтов, с мечом в руке – Гомер, «высочайший поэт», «государь поэтов», «синьор», «тот, кто над прочими летает, как орел». Но и поэтов Данте помещает вне стен замка, господствующего над Лимбом и предназначенного только для царственных особ и философов. Восхождение по ступеням иерархии продолжается. Уже после встречи с Гомером, Горацием, Овидием, Луканом флорентийцу приходится долго идти с ними и Вергилием к «подножию благородного замка», дабы через одни из семи аллегорических ворот проникнуть туда, где на зеленом лугу расположились «люди с медленными и важными взорами, с большой повелительностью в облике, они говорили скупо, и голоса их звучали приятно». Это древние троянцы и римляне. «Электра со многими товарищами» да мусульманин Саладин – «один, в сторонке». Мы, вместе с Данте, находим их «в месте открытом, светлом и возвышенном, так что их можно рассмотреть всех до одного». На склоне холма они образуют, как и на средневековых иконографических схемах, совершенно очевидный амфитеатр. Самый почетный, верхний ряд Данте предоставил философам. «Затем, чуть приподняв ресницы, ты видишь учителя тех, кто знает, восседающего в окружении философской семьи. Все смотрят на него, все воздают ему почести». В четырех строках – композиция во всем противоположная фреске Рафаэля. В ней нет пространственной глубины; философов, как и расположенных ниже героев, «можно рассмотреть всех до одного», потому что они изображены на плоскости, вдоль яруса склона. Взмахом ресниц поэт прочерчивает доминирующую в изображении вертикаль: как всегда у Данте, ясно определены положение зрителя и ракурс восприятия. Персонажи сидят (у Рафаэля они идут, стоят, сидят, полулежат, наклоняются, поворачиваются, места их тоже предуказаны, но они занимают эти места спонтанно, не прикованы к ним, а способны занять чужое место в хороводе истин). Философы Лимба рассажены так, что им не сдвинуться ни на пядь. В центре на возвышении – Аристотель, который председательствует и повелевает столь же единолично, сколь и Гомер среди поэтов. «К нему Сократ всех ближе восседает и с ним Платон». Далее – натурфилософы; за ними Орфей (музыка), Цицерон (ораторское искусство), Линий (поэзия), «моралист Сенека», «геометр Евклид», Птолемей (астрономия) и врачи; как и в ярусе героев, последним в перечне значится – особняком – араб Аверроэс.

Это восседание в потусторонней вечности – по иерархии дисциплин и авторитетов – исключает всякий спор и даже беседу: философы не смотрят друг на друга, все взоры устремлены в одну точку – к Аристотелю. Чтобы завязать общение, им нужно бы встать, повернуть головы, разместиться иначе. А так, как они нам показаны, диалог немыслим зрительно, конструктивно.

Что и говорить, Данте не ортодоксально, свободно включил в традиционную схему, расшатывая ее, некоторые чрезвычайно рискованные фигуры; и все-таки он включил их в традиционную схему. Гениальный поэт находится перед самым порогом Возрождения, но не переступил его. Новизна еще не стала структурной.

Но вернемся к «Афинской школе». Рафаэль заменил плоское изображение пространственным; поднимающийся по вертикали амфитеатр – находящимся на уровне зрителей залом; разглядывание снизу вверх – разглядыванием перед собой; неподвижные ярусы – движением по разомкнутому кругу; иерархию – диалогом. Сделав это, Рафаэль должен был также непременно заменить трансцендентное выключение из времени встречей времен. Глубочайший перспективный прорыв в пространстве фрески по центральной оси, перпендикулярной к поверхности изображения, этот просвет за спинами Платона и Аристотеля в сочетании с энергией их шагов навстречу зрителям – создают ощущение, словно протагонисты пришли оттуда, из-за пределов непосредственного действия, разворачивающегося на переднем плане. Там, в глубине, ритмически повторяется арочный мотив переднего плана, пока не теряется в бездонном небе. Там видны иные, похожие и, пожалуй, пустующие интерьеры (если вообразить, что именно из них сошлись сюда все персонажи). Между тем пространство, в котором мы видим собравшихся философов, принадлежащих к разным векам, вполне объемно и закруглено, в нем исчерпана полнота трех измерений. Не дает ли все это нам право истолковать перспективу, уходящую вдаль из смыслового центра фрески, – как четвертое измерение, как время?

При таком предположении выяснится, что синхронность всех участников действия не буквальна, не абсолютна, не окончательна. Изображенный на фреске интерьер, переходящий в пространство, в котором находятся зрители, – предстает как еще один интерьер и вместе с тем единственно содержательный, как актуализованное (с живостью, характерностью, мгновенностью пластики) и вместе с тем вечное философствование. Передняя ведута и объемно замкнута, и прогибается в бесконечность. Это противоречивое художественное впечатление поддерживается и гармонически снимается возможностью для нашего взгляда двигаться сразу в двух противоположных направлениях. Взгляд, устремленный на протагонистов, обтекает их и теряется в глубине: пространство фрески размыкается. При обратном движении взгляда – вместе с Платоном и Аристотелем – перспектива вливается в простор зала, овеществляется, лишается дурной бесконечности, становится композиционной завершенностью представленного философского синклита.

Там, где ступают Платон и Аристотель, – граница и связь трех измерений с четвертым. Протагонисты равно и неотъемлемо причастны и к построению ближнего плана, и к таинственной прямой перспективе. Поэтому они синтезируют не только тезу и антитезу диалога, но также историческое и надысторическое, диахронию и синхронию, относительное и абсолютное. В этом удивительном средоточии происходят взаимные превращения времени и пространства. Пространство фрески втягивается сквозь Платона и Аристотеля в воронку времени – земного времени, вектор которого указан жестом создателя «Никомаховой этики». И через эту же воронку время растекается, обращаясь в пространство, история переходит в современность, далекая перспектива – в данность переднего плана. Философы, учения, истины, явившиеся из давних «веков», из чередующихся исторических интерьеров, обнаруживают рядоположность друг другу (и нам) и вступают в диалог. Напротив, диалог предусматривает дополнительное, историческое измерение.

Ведь принцип диалогичности и принцип историчности в Возрождении совпадают, у них одна и та же логико-культурная суть, и они могут быть раскрыты как обоюдные определения. Диалог Возрождения – это смена времен (мнений, вкусов, верований, культурных позиций), взятая синхронически, истолкованная пространственно; это сосуществование и спор точек зрения, восходящих к разным «векам». Всякий диалог укоренен в истории. Смена времен – это диалог, взятый диахронически, т. е. истолкованный как разворачивание единой божественной истины во времени. Всякое время занимает свое место в диалоге, выражая на собственный лад абсолютность мира и человека.

Рафаэль воздвигал – не только, разумеется, в росписях Станцы дела Сеньятура, но в каждом своем творении, и не только, разумеется, Рафаэль, но и – более или менее – каждый художник Высокого Возрождения – некую идеальную конструкцию, мир совершенства, гармонии и разумности. Этот мифологизированный, пронизанный божественным смыслом мир располагается, однако, вокруг человека и понимается не как трансцендентный, не как противостоящий тому миру, в котором мы живем, а как земная, конкретная, сиюминутная реальность или, во всяком случае, как скрытая за нею, но достижимая суть и мера. В любых, внешне несходных проявлениях ренессансного стиля мышления, будь то философия Фичино или Пико делла Мирандолы, поэтика Ариосто, размышления Макьявелли об истории, жизненно-культурные установки гуманистов от Петрарки до, скажем, Кастильоне, – можно обнаружить такое же духовное ядро. Нам теперь слишком трудно счесть подобную настроенность не изысканной условностью, не мечтой, бросающей вызов действительности, не просто ученой игрой, а подлинным самосознанием творческой элиты. Между тем это было так. Анализ переписки и уклада жизни гуманистов, в частности, мог бы подтвердить, что эти люди умели существовать в двух реальностях – в повседневно социальной, практически бытовой и в книжной, возвышенной – как в одной, понимая их несовпадение, но не чувствуя между ними разлада.

В этом смысле ренессансная культура – вся сделанная, сконструированная, держащаяся постоянным и громадным духовным усилием. Иначе говоря, это культура по преимуществу. В основе ее – идея самоформирования, самоизменения культурного субъекта, идея возделывания «культуры» в изначальном значении латинского слова.

Высокое Возрождение довело героический максимализм, идеализованное понимание действительности до логической завершенности, до слишком прекрасного, слишком безупречного и потому обреченного совершенства. Возрождение словно бы накапливало в себе некое структурное перенапряжение, становилось втайне, потенциально трагическим тем больше, чем больше стремилось к радостной эйфории. Хрупкость и уязвимость подобного стиля мышления скажутся в поразительной быстроте и сокрушительности, с которыми под напором печальных общеисторических обстоятельств разразится гибель Возрождения. Тогда Микеланджело напишет на алтарной стене Сикстинской капеллы «Страшный суд», и Гамлет, «потерявший всю свою веселость и привычку к занятиям», произнесет последний из бесчисленных ренессансных монологов о «человеке – чуде природы», приправив его разочарованием и горечью: «Что мне эта квинтэссенция праха?»

Вернемся к картине Антонелло да Мессины и попытаемся понять заключенное в ней (и, более или менее, во всяком творении ренессансного духа) противоречие, ставшее впоследствии источником кризиса, как источник конструктивной целостности и мощи Возрождения. Св. Себастьян, привязанный к дереву и пронзенный стрелами, сохраняет спокойную и полную достоинства осанку. Привязан ли он (об этом свидетельствуют только закинутые за спину руки и свисающий конец веревки) или просто прислонился? Обломки стрел очень странно торчат из совершенно здорового, прекрасного тела, нимало не уязвляя его безупречности. Струйки крови лишь делают заметней нежность кожи. Ясное чело и задумчивый, устремленный к глубокому небу взгляд тоже никак не соотнесены с этими приметами мучительной пытки, они выражают одну благородную и набожную медитацию. Совмещенные в изображении святого страдание и невозмутимое блаженство явно принадлежат к разным слоям времени. Два состояния разнонаправлены и, следовательно, могут быть истолкованы как прошлое и будущее – то, что миновало (и о чем напоминает валяющийся тут же обломок колонны, аллегорический знак бренности), и то, что пребудет.

Взаимное наложение временных проекций и мистическое противопоставление страдающей плоти и не зависящей от нее души продолжали бы иконописную традицию, если бы у Антонелло да Мессины плоть не была выписана с такой любовной пластичностью и реальностью, вовсе не страдающей и жалкой, а ликующе прекрасной! – и если бы прошлое и будущее не были вдвинуты в настоящее, т. е. если бы вечно значительная фигура Себастьяна не была помещена в светлый простор современного интерьера городской площади. Там, на залитом солнцем заднем плане, за спиной Себастьяна, сиюминутность подчеркнута жанровостью эпизодов и вещных деталей. Двое вооруженных молодых людей увлечены разговором, из-за угла за ними наблюдает богато одетый старик, на балконе сидят дамы, на пестрых плитах мостовой дремлет, развалясь, нищий. В пролете женщина с малышом на руках остановилась и взглянула на Себастьяна… просто так. В этой живописно-будничной обстановке (даже если дамы на балконе, как предполагают некоторые искусствоведы, служат обертонами главной темы и являют аллегории добродетелей, крайняя же, подпершая голову рукой, воплощает меланхолическое созерцание), в обстановке радостного и мирного быта, по-видимому, никто не замечает свершающейся казни…

Себастьян и остальные персонажи, следовательно, не связаны сюжетно. Но они находятся вместе, в общем и едином пространстве, хотя это пространство дискретно, между передней и задней ведутами нет плавного перехода. Другие фигуры – например, отдыхающего стражника, выпустившего из рук копье, – расположены совсем рядом со святым, но и очень далеко: слишком уж различна заданная ракурсом масштабность.

Поэтому Себастьян кажется стоящим и посреди площади и вне ее. Идеализированная архитектура площади, как всегда в ренессансных композициях, замыкает действие, не лишая открытой вдаль перспективы.

В результате всего этого возникает два устремляющихся друг другу навстречу и полифонически уравновешенных впечатления. Божественность Себастьяна воспринимается не как нечто запредельное земной реальности, она интимно включена в сегодняшнее течение человеческой жизни; зато и эта жизнь тем самым необычайно приподнята, ее любые подробности обретают напряженную значительность. Тот высший, космический смысл, который скрыт в сущем, олицетворен в Себастьяне и мощно господствует в изображении – изнутри настоящего, хотя и не сливаясь с ним окончательно. Внимание зрителей сперва поражено совмещением в торжественном облике Себастьяна двух противоречивых времен-состояний, прошлого и будущего, полнокровной телесности и возвышенной духовности. Затем взгляд обращается в глубину картины, в текущее время, в то сегодняшнее существование, которое освящено присутствием Себастьяна – и вновь возвращается к фигуре святого. В непрестанном движении от ведуты к ведуте, в естественной по ощущению, а на самом деле тщательно выстроенной, гуманистически концептуальной, «разумной» гармонии обоих планов, словно бы вложенных друг в друга, нам раскрывается ренессансный пафос этого по-ренессансному таинственного произведения.

Глядя на средневековую икону, зритель должен расстаться со своим временем-пространством и мысленно перенестись по ту его сторону, вступив, как выразился Данте, «из времени в вечность». Когда мы смотрим на ренессансную картину, тоже происходит приобщение к некоему вечному, мифическому, если угодно, смыслу (и дерево Себастьяна, соединяющее небо и землю, заставляет вспомнить о древнем, как само мифическое сознание, прообразе «мирового дерева»). Однако мы, повинуясь тому же заложенному в картине устремлению, вступаем также из вечности во время. Мы сталкиваемся с мироощущением не новоевропейским и не средневековым. Божество не устранено из реальности, из земного бытия, из истории, но и не поставлено над ними. Вечность обнаруживается по эту сторону; она не надвременная, а внутривременная; она не замыкается на себя, но и не исчерпывается ничем конкретным и частным. Она – божественное в человеческом, историческом.

Отсюда своеобразие «героического» искусства Высокого Возрождения, проникнутого символизмом, но таким символизмом, который по глубочайшей своей сути нуждался в достоверности, телесности, объемности изображения. Я думаю, что это искусство неправильно считать первым (и потому неизбежно «незрелым», «наивным») этапом развития того реализма, который развился в XVII в. Дело идет о принципиально ином и равновеликом способе художественного мышления, который должен быть истолкован в соответствии с собственными критериями. Но нетрудно понять, почему так часто возникал и возникает соблазн объяснить ренессансное искусство через анахронистическое понятие реализма (пусть с добавлением слов «фантастический», «монументальный» и т. п.) – или, наоборот, свести его к религиозному спиритуализму (например, в работах известного искусствоведа Г. Вайзе).

Возрождение желало одновременно освободить и возвысить природную реальность человеческого существования. Натурализм освобождал, но угрожал возвышению. Спиритуализм возвышал, но мешал освобождению. Поэтому в ренессансное творчество они включались с тяготением к тому, чтобы стать атрибутами друг для друга – с предельным одухотворением чувственного и воплощением духовного. Конечно, это осуществилось в огромном богатстве и пестроте оттенков и направлений, в расхождениях и спорах, нередко и в крайностях, и то, о чем говорится в настоящей работе, вовсе не означает, будто все создания ренессансной мысли и искусства одинаково и, так сказать, равномерно выражали потребность в гармоническом синтезе, будто обе стороны синтеза были всегда уравновешены в эмпирии Возрождения. Все же для этого типа культуры исторически показательны, специфичны не внимание к действительности и не напряженная духовность, не секуляризация и не благочестие, не реализм искусства и не его идеализованность, не упор на особенное и индивидуальное и не приверженность ко всеобщему и нормативному – а способ их соотносить, парадоксальное соединение всех этих противоположных вещей в целостном мироощущении.

Соответственно Возрождение не «порывает» с христианством и не «возвращается» к античности, не остается христианским, средневековым и не становится языческим или внерелигиозным. Оно порывает с тем и другим и возвращается к тому и другому, придавая им особый смысл, не совпадающий уже с античностью и христианством как таковыми (как конкретно законченными и довлеющими себе, тотальными состояниями европейской духовной истории), но и никоим образом еще и не осознанно отчужденный (т. е. превращающий их в чисто культурные образы, в объект изучения – это случится лишь в XVIII–XIX вв.). Возрождение черпало силы для того, чтобы оторваться от притяжения античности и христианства, в них же самих, выводя их из исторического тождества самим себе, раскачивая, смешивая, подменяя, делая двусмысленными, экспериментируя над ними, но все – с непосредственностью и верой в то, что так и надо, что это и значит уподобляться древним и быть вместе с тем добрыми христианами.

Возникавшая во встречном движении и взаимопронизывании всяких крайностей, в диалоге неба и земли, ренессансная культурная конструкция неизбежно распиралась внутренним давлением, которое предопределило ее историческую недолговечность. Не в этом ли сложном совпадении гармонии и таящегося за ней драматизма, не в этом ли впечатлении завершенности того, что принципиально не может быть завершенным, и состоит привлекательность для нас Возрождения? Как заметил Бердяев: «Может быть, сущность и величие Возрождения именно в том, что Возрождение не удалось и удасться не могло, потому что невозможно античное, языческое Возрождение, невозможно Возрождение совершенно земных форм в христианском мире… Неудача Возрождения и есть, быть может, величайшее его достижение, потому что в этой неудаче осуществляется величайшая красота в творчестве»[229].

Слово «неудача», которое Бердяев в контексте своей историософии применял с полнейшей буквальностью, со строгостью судии, посвященного в провиденциальный замысел мировой истории, нам придется истолковать метафорически или заменить более тривиальным словом «противоречие». В развитии культуры подлинно продуктивны, разумеется, только «неразрешимые» противоречия, т. е. такие, которые не исчерпываются в удачливом результате, а выступают как живой, возобновляющийся процесс мышления, как его неустранимая проблемность, в работе над которой мышление меняется и выходит за собственные пределы. «Неудачей» бывала в этом смысле всякая великая культура.

Ренессансный индивид впервые сталкивал внутри себя разные культурные позиции, не становясь полностью ни на одну из них и становясь тем самым их творцом, вырабатывая при этом самого себя, свою собственную индивидуальность, субъектность. Но, следовательно, когда Бердяев говорит, что «Возрождение не удалось», и тут же прибавляет, что «в этой неудаче осуществляется величайшая красота в творчестве», то мы вправе спросить: если бы Возрождение «удалось», если бы оно «до конца» примирило все, что хотело примирить, если бы было возможным преодолеть то, что, по-видимому, Возрождению «мешало», и поставить заключительную точку в диалоге, – что осталось бы не только от «величайшей красоты», но и вообще от структуры ренессансной культуры? Ведь освободительное значение усилий итальянских мыслителей и художников включило в себя плодотворную скованность духовным материалом, над которым они, казалось бы, господствовали. Так, скульптору мраморная глыба не мешает, а помогает создать нечто отличное от нее. В этом смысле можно было бы сказать, что ренессансный прорыв к будущей новоевропейской цивилизации свершился не только вопреки средневековью, традиционализму, антично-христианским иконографическим и риторическим формулам, но также и благодаря всему этому, благодаря инерционной исторической силе, без которой исчезла бы неповторимость Возрождения. Конечно, освобождение поэтому должно было остаться неполным, диалог – открытым, переход – незавершенным. Зато само это свойство эпохи – «переходность» – обрело целостность, оказалось полностью откристаллизовавшимся стилем мышления. Зато Возрождение стало именно поэтому переходом не к одному барокко, не к одному Просвещению, не к одной буржуазной культуре, но и к потрясающим духовным переворотам нашего века, но и – впрок. Целостность Возрождения состоялась как вечная незавершенность, вечная потенциальность, как бесконечная переходность.

Возврат к Возрождению немыслим. Но его отблеск возникал всякий раз, когда духу на миг удавалось добиться – будь то Гёте или Моцарт – универсальности и гармонии, замыкающей в себе всю жизнь и мировые бездны. Эта эпоха породила – ценой собственной гибели, трагизм которой запечатлен Микеланджело и Шекспиром, – все богатство новоевропейской мыслительной проблематики. Возрождение – предельное духовное состояние – именно благодаря своей неповторимости участвовало и участвует в качестве некоего проблемного горизонта в исканиях культуры.

Часть II

Возрождение и религия

Те блага, что есть на земле, на небе становятся вечными.

Лоренцо Валла. «О наслаждении»

Гуманисты и церковь

Ренессансная культура, положившая начало всесторонней секуляризации европейского сознания, проторившая дорогу к математико-экспериментальной науке и скептическому вольномыслию XVII–XVIII вв., к Галилею и Лапласу, Пьеру Бейлю и Дидро, оказалась поэтому более опасным врагом церкви и христианского мировосприятия, чем все Диоклетиановы гонения и турецкие завоевания, все ереси и схизмы, вместе взятые. Но так дело выглядит только ретроспективно, только в конечном счете. В синхронистическом плане гуманизм и католицизм вовсе не похожи на врагов.

Вот они стоят напротив друг друга, флорентийский посол Джанноццо Манетти и Николай V, по случаю апостолического венчания, в парадной зале папского дворца, во время публичной аудиенции, на которой присутствуют посольства «со всего мира». Знаменитейший гуманист говорит час с четвертью – «то было ораторствование на новый лад» – и все внимают, не шевелясь. Папа слушает с такой сосредоточенностью, что кажется, будто он задремал, и кто-то несколько раз трогает его рукой, «чтобы он стоял прямо». Но затем Николай V произносит ответное слово, и видно, что он прекрасно запомнил речь флорентийца, он отвечает «чудесно». Оба они, Манетти и его святейшество, заключает биограф, приобрели в то утро «величайшую репутацию»[230].

Николай V обратился к немецким церквам и монастырям с бреве, содержавшим приказ показывать его посланцу, Еноху д'Асколи, все библиотеки… под угрозой отлучения. Папа, таким образом, ради гуманистической страсти к собиранию античных рукописей, использовал свое высокое положение… Этот человек, вышедший из бедной семьи и начинавший как домашний учитель, приехал в курию делать карьеру, когда там находились Бруни, Браччолини, Карло д'Ареццо, Ауриспа и «бессчетное множество других ученых» – в том числе и Манетти, так что их встреча в качестве папы и посла не должна была быть первой. Гуманист Манетти славился набожностью и любил говаривать, что «наша вера должна прозываться не верой, а уверенностью»[231]. Папа Николай V – в миру Томмазо да Сарецана – славился гуманистическими интересами и достоинствами. Со второй трети XV в. и в первые десятилетия следующего, как известно, многие папы являли пример ренессансной утонченности. В какую еще эпоху гуманист Эней Сильвио Пикколомини мог стать Пием II? Напротив, сменивший Николая V престарелый Каллист, не знавший ничего, кроме канонического права, и распорядившийся выбросить из библиотеки, собранной его предшественником, ценные греческие и латинские рукописи, выглядел уже анахронистично: «И хорошо сказалось в нем то, что говорят о легистах – обычный легист или занимающийся каноническим правом, без иной образованности, это простак, лишенный универсального суждения»[232].

Если уж папская тиара доставалась меценатам гуманистов или самим гуманистам, то что говорить о кардинальской мантии?[233] Даже тогдашние святые не были чужды мирским умонастроениям века: таковы флорентийский архиепископ Антонин и проповедник Бернардино да Сьена. Даже Савонарола, прежде чем объявить войну гуманизму, отдал ему некоторую дань[234]. Перед нами не католицизм вообще, а католицизм, каким он был в Италии XV в.[235] Проникновение ренессансных настроений, вкусов и норм мышления в повседневную жизнь курии, высшего и отчасти среднего духовенства невозможно объяснить какими-то тактическими уловками, потребностью в классически образованных людях, стремлением поспеть за гуманистической модой и т. п.[236] Это должно было иметь более глубокие исторические корни. Итальянское духовенство XIV–XV вв. необыкновенно многочисленно. В Италии (без Сицилии, Сардинии и Корсики) тогда насчитывалось 266 епископств, из них 109 на Севере и в центральной части страны (без Рима), в то время как в Германии, Франции, Англии, Шотландии, Испании и Португалии, вместе взятых – 267. Во Флоренции в XIV в. духовенство составляло 3 % населения, в то время как в Англии в 1377 г. – 1,5 %[237]. Но его сплоченность и влияние были гораздо меньше, чем за Альпами. Победа и упрочение коммунального строя в XII–XIII вв. повсеместно в Северной и Средней Италии отняли у клириков политическую силу и авторитет. Когда был «сломлен итальянский феодализм» (К. Маркс), «сломленной» оказалась и итальянская церковь как традиционно-феодальный институт. Раздробленность страны не позволила духовенству стать общенациональным сословием и укрепить свой идеологический диктат при помощи королевской власти, как это произошло, например, в Испании или – в конечном счете – во Франции. Как известно, в ренессансном обществе клерикализм был не в чести, что не мешало этому обществу оставаться, на свой лад, вполне религиозным[238].

Папское государство выглядело в глазах итальянцев своего рода синьорией, территориальным княжеством, отнюдь не самым могущественным в стране. Гуманисты и художники видели в папах и кардиналах меценатов, мало чем отличающихся от остальных. С другой стороны, римская курия не могла здесь быть чем-то внешним и чужим, ее пороки и слабости казались домашним делом, а не служили поводом для обострения национального самосознания и протеста, как в большинстве прочих стран Запада: это одна из причин слабости итальянских реформационных движений. К этому добавились особые обстоятельства. Крушение Бонифация VIII и «авиньонское пленение» подорвали позиции папства в масштабах Европы, но особенно ослабленным оно оказалось в самом Риме, что показал уже Кола ди Риенцо. В XV в. папство, озабоченное результатами схизмы и турецкой экспансии, пыталось добиться духовной консолидации Запада, но в Италии было поглощено местными политическими дрязгами, а не поддержанием идейно-конфессиональной чистоты. Таких первосвященников, как Александр VI, беспокоили реальные интересы рода Борджа, а не «языческие» стихи Полициано или картины Боттичелли, которые могли прийтись папе и его окружению больше по вкусу, чем требник и распятие.

Решающий факт состоит в том, что вместе со своим итальянским социальным окружением секуляризовалось итальянское духовенство и особенно его господствующие слои, которые рекрутировались из той же пополанско-аристократической среды, что и гуманисты. Для конфликта между просвещенными, урбанизованными церковниками и ренессансными интеллигентами, как правило, не могло быть серьезных оснований[239]. Не говоря уже о художниках типа фра Анджелико, взаимоотношения с церковью наиболее смелых новаторов итальянского искусства обычно не омрачались принципиальными идейными расхождениями[240]. Дорожащим творческой независимостью мастерам приходилось сталкиваться с капризами властных заказчиков в рясах – но это иная, не конфессиональная проблема, которая не менялась, если заказчиком был не папа Медичи, а герцог Медичи. В начале XVI в. центр ренессансной художественной деятельности переместился из Флоренции в папский Рим и, благодаря усилиям Браманте, Рафаэля и Микеланджело, символическим средоточием этой деятельности навеки остался главный храм христианского мира.

Преследование гуманистов до Тридентского собора (1545 г.) – вещь крайне редкая. Правда, диспут, задуманный Пико делла Мирандолой, был запрещен, его «900 тезисов» осуждены, самому ему пришлось бежать и претерпеть заточение. Но он быстро вырвался на свободу, а затем получил прощение курии. Пьетро Помпонацци, отрицавший бессмертие души, испытал трудные дни; но судьба Бруно ему отнюдь не угрожала, а доктрина «двойной истины» помогала принимать в качестве верующего то, что он отвергал в качестве философа. Лоренцо Валла третью книгу трактата «О наслаждении» преподнес папе. Так же поступил Поджо с антиклерикальными «Фацетиями». И что же? – это казалось вполне естественным. В задних апартаментах папского дворца смеялись над непристойными анекдотами о священниках и монахах; «Фацетии» и родились тут же, среди папских чиновников, в комнате, названной «вральней», в двух шагах от престола св. Петра. Спустя несколько десятилетий громогласные инвективы Пьетро Аретино против римской курии не лишили бывшего капуцина благосклонности Юлия III, даровавшего ему высший церковный орден.

Лоренцо Валле даже знаменитое разоблачение «Константинова дара» сошло в конце концов с рук. Как известно, этот трактат был написан после того, как Поджо и Лоски выжили Валлу из папской курии, и он обосновался при дворе враждовавшего с Римом Альфонса Арагонского. Валлу привлекли к инквизиционному суду, но дело обошлось после того как Валла сочинил «Апологию» в честь папы Евгения IV. При Николае V он снова перекочевал в курию, снова соперничал там со старым Поджо, был занят переводом Библии и трактатом «О таинстве евхаристии».

Столкновения церкви с ренессансными идеологами – от Салютати до Макьявелли – носили конкретно-политический характер. Когда Помпонио Лето и его друзья из римской «академии» были заподозрены в попытке перейти от слов к делу – они жестоко поплатились, им припомнили все, что можно было счесть еретическим. Например, Платина дважды, в 1464 и 1468 гг., попадал в темницу и подвергался пыткам. Даже покровители-кардиналы не уберегли его от Павла II. Зато затем, при Сиксте IV, Платина был назначен префектом Ватикана…

Вообще же католическая церковь и глашатаи новой светской культуры прекрасно ладили друг с другом. Гуманисты и художники не боялись костров и создавали, что хотели, не ведая страхов Декарта. Они чувствовали себя и слыли добрыми христианами.

В XV в. очищающий огонь инквизиции предназначался не для светской жизнерадостности и философской веротерпимости, а для мятежных еретиков, в лоне самой церкви, для Иеронима Пражского и Савонаролы, для фанатизма людей, исступленно веровавших в Евангелие… Только Реформация заставила римскую курию очнуться и перейти в наступление. Ее испугал не Эразм, а Лютер. Не недостаток веры, а инаковерие. Начавшаяся реакция, как и всякая реакция, не могла не захватить всей духовной жизни, не могла не погрести под собой любую свободную мысль. Контрреформация неизбежно означала также контрренессанс.

Изменения в религиозности пополанской верхушки

В итальянской городской торгово-денежной среде XIV–XV вв. традиционная набожность обычно легко примирялась с требованиями практической жизни[241]. Один из хорошо изученных примеров – Датини из Прато[242]. Он не забывает помянуть Имя Божье в начале и конце контрактов и писем, старается не заниматься делами в воскресенье, боится смерти, исправно и щедро подает милостыню, почтительно и слегка нетерпеливо выслушивает наставления рассудительного и богобоязненного нотариуса Лапо Маццеи, с которым он привык советоваться обо всех важных заботах. Сочтя полезным отправиться в паломничество к церквам и реликвиям Фьезоле и Ареццо, он обстоятельно и без тени приподнятости описывает путешествие с бытовой стороны: кто из домочадцев его сопровождал, какие припасы он предусмотрительно велел погрузить на двух лошадей и мула и т. п. Паломничество похоже на коммерческую поездку, зато в торговые и семейные расчеты вносится благочестие. С Богом у Датини сложные отношения, он любит его как компаньона, побаивается и считается с ним в меру, полагаясь, в основном, на себя.

Тут, по-видимому, мало чего-то специфического ренессансно-итальянского; сходный позднесредневековый бюргерский тип набожности можно наблюдать, например, во Фландрии этого же времени, напрашивается (отчасти) сравнение с «devotio moderna». Подлинно ренессансную перестройку религиозности приходится связывать не с повседневной купеческой эмпирией, а с культурным творчеством художников и гуманистов, но это творчество не развернулось бы с такой конфессиональной раскованностью и терпимостью, если бы не обмирщение религиозности, охватившее в разных формах все общество.

Очевидно, очень важно, что на уровне массового сознания в пору Кватроченто преобладали не аскеза и эсхатология, а «ясность» и «равновесие», не мистическая напряженность, а моралистическая проповедь, практичный дидактизм, «гармонизация веры и жизни, имманентного и трансцендентного»[243]. Было и другое, были ереси, притихшие к середине века и снова закипевшие в кризисном его конце[244]. Была св. Катерина Болонская, был Савонарола. Но для ренессансного духовенства, несомненно, характерней св. Антонин, сын флорентийского нотариуса, друг Козимо Медичи, с 1437 г. – генеральный викарий доминиканского ордена в Италии, с 1446 г. – архиепископ Флоренции, который «занимался практической и необходимой теологией, относящейся к вопросам совести»[245]. Антонин был одним из создателей весьма снисходительной экономической этики, осуждавшей стародавнее ростовщичество, но одобрявшей банковское дело и право банкира на законный процент в покрытие своих расходов и трудов («cambium minutum», «cambium per litteras»), признававшей возможность увеличения капитала за счет наемного труда и с немалым красноречием отстаивавшей необходимость торговли и деловой деятельности[246].

Св. Бернардино советовал не омертвлять деньги в виде сокровищ, а пускать их в оборот. «Банковское дело необходимо („Ars campsoria necessaria est“)». Проповедуя в 1425 г. перед флорентийцами, собравшимися на площади Санта-Кроче, знаменитый монах заявил: «Я покажу вам, что Святая Церковь не осуждает ни единым местом Писания купца, который честно занимается торговлей… делом, плодотворным для человеческой природы и универсального тварного блага». Если Христос изгнал торгашей из храма, то «из этого места Святого Писания невозможно сделать вывод, что Христос тогда вообще ополчился на всех продающих и покупающих». Восхваляя «ingegno», «studio», «fatica» купцов, Бернардино особо оправдывал доходы шерстяников[247]. Его красноречие питалось психологией слушавших его горожан. Его проповеди назывались «Двенадцать законов торговли божественной любви» или «Пять окон в лавке божественного купца» («Какова эта лавка? Это благодатное тело Христа на кресте, и пять окон – это раны его…»). «Покаяние – это ярмарка Господа нашего Иисуса, и кто среди первых приходит купить его милость, приобретает товар лучшего качества и в большем изобилии». Поучения Бернардино – курс практической этики, уснащенный побасенками, примиряющий религию с радостями жизни, учащий быть добрыми мирянами, необыкновенно сочный, простонародный, свойский по интонации и лексике, апеллирующий к здравому смыслу не менее, чем к Писанию[248]. Не удивительно, что Бернардино восхвалял Петрарку и Салютати, что его самого восхвалял Леонардо Бруни, что он был беатифицирован папой-гуманистом Николаем V.

Обмирщенная религиозность «деловых людей», которую хорошо обрисовал Кристиан Бек[249], не была, конечно, исключительным уделом Италии и, повторяю, она характерна не только для собственно ренессансной ситуации. Между этим «раннебуржуазным» обыденным религиозным сознанием, которое повсюду более или менее одинаково, и – тоже секуляризованным – сознанием гуманистов есть не только связь и сходство, но и принципиальное различие, мы его еще коснемся. Но ведь нигде в XIV–XV вв. «деловые люди» не воздействовали на историческую среду в такой мере, как в Италии, и нигде обмирщение не привело к такому основательному изменению общей картины религиозной жизни и облика самого духовенства, просвещенная элита которого эволюционировала не в пример дальше неприхотливых проповедей Бернардино. Весь стиль жизни и круг интеллектуальных и эстетических увлечений этой элиты носил отпечаток Ренессанса. Савонарола не ошибался, направляя удар сразу против официальной церкви и против новой культуры. И послал в костер светские книги и произведения искусства, когда церковь еще не помышляла ни о чем подобном. В процессиях савонароловских «плакс» ожил средневековый флагеллантский дух, и под флорентийским гуманизмом вдруг открылась бездна: предрассудки низших и средних городских слоев для него оказались опасней, чем ортодоксальность католической иерархии. Отношение «раннебуржуазной» верхушки к религии характерно обнаруживается в «Записках» Джованни Морелли[250].

«Мы, ослепленные грехами, большей частью утверждаем и думаем, что благоденствие и несчастье зависят от случая или от большей или меньшей сметки, но не от Божьей воли, и сие неверно, ибо все проистекает от Бога, но в соответствии с нашими достоинствами. Я потому и говорю, что мудрые выгадывают, ибо они знают Господа и действуют хорошо и лучше помогают себе: ведь Господь желает, чтоб ты сам себе помог и трудами пришел к совершенству».

Следовательно, удачливая коммерция – есть божественное служение, и активность индивидуума, завоевывающего себе счастье, освящена небесным промыслом. Такое мироощущение лишь формально могло быть согласовано с католицизмом. Тем не менее Морелли, разумеется, верующий человек и уважаемый прихожанин. На склоне лет, после многих невзгод, набожность Морелли заметно усилилась. Его даже посещали видения, и он беседовал с Христом, хлопоча о загробном блаженстве покойного сына с истинно купеческой настойчивостью и дотошностью.

Однако привычная вера сочеталась у Морелли с рационалистическими и вполне светскими взглядами на мораль, воспитание, науку, экономику, политику. Любопытно, что в перечне книг, необходимых для образования, Библия стоит у Джованни на последнем месте – после Данте и Аристотеля. С другой стороны, любовь к Богу прекрасно совмещалась в голове Морелли с антипатией к его служителям. Описывая войну с папой (1378 г.), Морелли указывает: «Флорентийская коммуна подверглась столь сильному нападению и притеснению Церкви, что вначале возникла опасность утратить нашу свободу». Об исходе войны хронист сообщает: «Захотел Господь наш Бог, чтобы его пастыри были казнены…» И подчеркивает «коварство» означенных пастырей. Советуя сыновьям остерегаться распутников, игроков и содомитов, Морелли ставит рядом «ханжей и лицемеров, которые прикрываются рясой священника».

Но этого мало.

В записях Джованни есть удивительная страница. Он рассказывает, как однажды ночью, после горячих и тоскливых молитв, им овладели сомнения, внушенные завистливым дьяволом. Мучаясь от бессонницы, он спрашивал себя: не зря ли все, не впустую ли молитвы? И думал, что, очевидно, со смертью «душа исчезает или становится облачком пара (un росо di fiato) и не в силах ощутить добро или зло, наподобие бесчувственному предмету, который не видит, не слышит, не испытывает ни жара, ни холода, ни какого-либо страдания или наслаждения. А стало быть, добро и зло обретаются только в этом мире».

«Еще я думал, – продолжает Джованни, – что был глуп, ибо никогда не умел этого понять; и что фортуна сильно угнетала меня и была во всем мне враждебна. И что тут нет иного средства, как ожесточиться против нее следующим образом: если судьба лишила тебя ста флоринов, ограбь ее на столько же; если наградила она тебя хворью, когда ты здоров, – действуй, попирай любой закон и, удовлетворяя любое свое желание, презирай все остальное».

«И эти мысли, приходя мне в голову, заставляли меня тысячу раз ворочаться в постели…»

Итальянское Возрождение оставило немало литературных свидетельств подобного умонастроения. Однако бесхитростная исповедь Морелли должна сохранить свое место даже рядом с блестящими трактатами Петрарки. Она волнует именно потому, что не облечена в плавные латинские формы и не принадлежит философу или поэту. Она поражает именно потому, что является дневниковой записью рядового человека. Тоска, временами снедавшая Петрарку, его раздвоенность между блаженным Августином и Цицероном, которых он любил в равной мере пылко и желал примирить; пересмотр прежних взглядов стареющим Боккаччо; метания Антонио Альберти или Филиппе Липпи, то уходивших в монастырь, то бросавшихся в гущу жизни – сходные, подчас драматические, признаки раннеренессансного кризиса религиозного сознания.

Характер насмешек над религией в новеллах Франко Саккетти

В целом обыденная психология горожанина воплощала этот кризис не в безверии и не в равнодушии к религии, а, скорее, в некотором компромиссе между верой и повседневными материальными интересами и хлопотами, в прагматической подмене средневекового христианского мироотношения. Тем более это можно утверждать о сублимированном, гуманистическом мышлении и особенно о флорентийском неоплатоническом философствовании второй половины Кватроченто, где, конечно, нет прагматической подмены, где сколько угодно самой напряженной духовности, этико-религиозных, затем и метафизико-религиозных проблем, но некая подмена, как мы увидим, тоже свершается.

Что касается безбожия (не в позднейшем материалистическом и научном смысле, не настоящего атеизма XIX в., а того, что считалось «безбожием» в XV в.), то оно, по-видимому, не выходило за пределы, так сказать, «фальстафовской» телесности и разгульности, отдавало традиционным средневековым гротеском, карнавальными выходками и шуточками или едким здравомыслием. Это «безбожие» – состоявшее всегда в отрицании загробной жизни, бессмертия души, или попросту в срамном богохульстве – должно быть принято во внимание при описании атмосферы ренессансного города, его определенное обострение явилось одним из симптомов кризиса, но оно оставалось на периферии культуры. Я не хочу этим сказать, что гротеск не включен в сердцевину ренессансной культуры, но смеховое обыгрывание религиозных и церковных тем не означает само по себе «безбожия»; суть гротеска, как доказал М. М. Бахтин, иная и более глубокая, гротеск не похож на сатиру, он вовсе не стремится к уничтожению того, что подвергает площадному снижению.

У Луиджи Пульчи великан Моргайте при встрече с карликом Маргутте говорит: «Я тебя не спрашиваю, христианин ли ты или сарацин, веруешь ли ты в Христа или в Аполлона». Тогда Маргутте отвечает: «Сразу же скажу тебе, что я верю в черное не больше, чем в голубое, а верю в каплуна, отварного или, если угодно, жареного… но превыше всего я верую в доброе вино и в то, что верующий в него спасется» и т. п. На что Моргайте спокойно возражает: «Впрочем, веди себя, как угодно: в церкви – со святыми, в кабачке – с обжорами». После чего бродяга и вор Маргутте, родившийся от греческой монашки и турецкого муллы и знакомый не с семью, а с семьюдесятью семью грехами «турецкими и греческими», убедительно их живописует[251].

Ренессансный гротеск восходит к фаблио или песням вагантов, «безбожие» которых было не отрицанием, а, скорее, смеховым переворачиванием средневековой набожности, с которой они были внутренне связаны в эпохальной системе мышления. Богохульство этого рода было живым отголоском архаических ритуалов, оно обладало значимостью только на фоне общепринятой системы запретов и своей терпкостью освежало ее монотонность.

У Франко Саккетти в новелле 75-й в ответ на вопрос, отчего евангелического Иосифа всегда изображают печальным, Джотто, создатель проникновеннейших образов Мадонны, отвечает: «Разве у него нет к этому оснований? Он видит свою жену беременной и не знает, от кого». Окружающие и сам автор приходят в полный восторг от этого истинно флорентийского острословия. Саккетти пишет о «большой тонкости ответа» и оценивает его как «слова настоящего философа…»[252]. Это не мешает новеллисту постоянно и вполне искренне сокрушаться об упадке благочестия среди его современников. В другом случае священник (Саккетти тут же называет его «плохим католиком») спрашивает у мирян: «Если бы ты находился в море и тебе приходилось бы тонуть, что бы ты предпочел иметь на спине: Евангелие св. Иоанна или плавательные пузыри?» Все выбирают пузыри (новелла 103). Рассказчик заканчивает так: «Когда я размышляю над тем, сколько в нас веры, то нахожу, что ее еще меньше, чем я предполагал: ведь каждый гоняется теперь за тем, что полезно телу, а не душе… Кто-то из спорщиков отдал предпочтение пустому пузырю перед Евангелием св. Иоанна. Мы сами пустые пузыри, и в конце жизни это каждый увидит»[253]. Сам Саккетти явно не замечает никакой двойственности в том, как он касается религии. Несомненно удовольствие, с которым он повествует об игроке Антонио, ставившем Дантову «Комедию» выше Евангелия и потому возжегшем свечи не перед распятием, а перед гробницей Данте (новелла 121). С еще большим наслаждением в новелле 116-й, которой мог бы позавидовать сам Рабле, рассказано о том, как отец Юччо, дергая за детородный орган некоего инквизитора, получил от оного органа отпущение грехов… А в моралистических концовках 125, 193, 222, 254-й новелл говорится, что веру вытеснили лицемерие, равнодушие и бесчестие и что мир приходит в упадок!

Тут действительно нет противоречия. Как и в «Декамероне», гротеск и дидактика, разведенные в средневековой литературе, теперь мирно сходятся. Характерно пополанская психология Саккетти не сводится к какому-либо из этих компонентов, каждый из которых в отдельности обнаруживает вполне традиционное происхождение, хотя соединение в пределах одного жанра серьезности и смеха, возвышенных требований к жизни (пусть в данном случае выраженных в доморощенно прикладном виде) и реализма плоти заключает в себе ренессансную новизну. В «Толкованиях Евангелия», написанных Саккетти в полную для него неприятностей и разочарований заключительную пору жизни, подтверждается тогдашняя распространенность сомнений в загробной жизни и вообще в том, что нельзя увидеть, на что автор убежденно отвечает, что как раз невидимое и достойно веры, «католическая вера не основана ни на чем [осязаемом] (la fede catolica é creata su niente) и потому она никогда не умалится»[254]. Несмотря на чрезвычайную привычность для всего средневековья жалоб на то, что гибнет вера и мир близится к концу, мы вправе все же признать, что в итальянском городе раннего Возрождения обмирщение мироотношения сказалось и в заметном усилении чувственного и насмешливого вольномыслия. Другой вопрос, носило ли «безбожие» концептуальный характер и на нем ли строилась ренессансная культура в целом. Если согласиться, что гротескные анекдоты Саккетти – не последний пример такого вольномыслия и что это отнюдь не делало Саккетти внерелигиозным человеком, даже не исключало в нем христианского морализма и чисто купеческой набожности, – то уже на таком, не изощренно интеллектуальном, не гуманистическом уровне проблема ренессансного отношения к религии обнаружит достаточную сложность.

Боярдо во «Влюбленном Орландо» вложил в уста неукротимого сарацинского короля Родамонте знаменитые слова: «Если и есть какой-нибудь бог в небесах, в чем я не уверен, он пребывает там, наверху, и не печется о том, что здесь, внизу: нет человека, который бы разглядел его хорошенько, но чернь верует из страха. Я же открыто скажу вам о своей вере, что только мой надежный меч, и доспехи, и палица, которую я ношу, и мой боевой конь, и дух, что во мне – они мой бог»[255]. Этот вызов небесам, бросаемый воинственным индивидуализмом, слишком удобно цитировать как доказательство разрыва Возрождения с религией, и это действительно выразительно ренессансный образ и мотив. Трудность только в том, что он не существовал вне связи с совсем иными образами и мотивами (в том числе и в поэме Боярдо) и что, вырванный из противоречивого контекста, он мало показателен для эпохи. (Между прочим, Родамонте произносит свою тираду, дабы отвергнуть воздействие на земные дела… планет Меркурия и Юпитера, Марса и Венеры; так что если это и богоборчество, то оно перекликается с набожными антиастрологическими высказываниями того же Саккетти). Когда Марсилио Фичино в свой черед жаловался на упадок христианской религиозности, когда он обвинял Луиджи Пульчи в отрицании бессмертия души, а тот отвечал насмешками над «теми, кто затевает долгие диспуты о душе, о том, откуда она появляется и куда удаляется»[256], то оба они были при этом ренессансными людьми, причем при ближайшем рассмотрении Пульчи мало похож на истинного безбожника, а Фичино не такой уж последовательный христианин, каким он себе казался[257].

Были ли «безбожниками» Помпонацци и Каллимах

Если было бы непростительным модернизаторским упрощением в случаях гротескно-смехового обыгрывания церковных и религиозных сюжетов либо в эпизодических проявлениях трезво практического вольномыслия рядового горожанина видеть доминанту Возрождения; если общая социально-психологическая установка пополанской среды не может быть однозначно охарактеризована как христианская или внехристианская (т. е. равнодушная к вере, или «языческая», или «атеистическая»), как набожная или безбожная, как средневековая или «буржуазно-индивидуалистическая», то наша осторожность должна удвоиться, когда речь заходит о сфере теоретического сознания[258].

Осторожность оправдана даже в случаях исключительных и крайних, когда речь идет о персонажах, пользующихся репутацией двух самых знаменитых «безбожников» Итальянского Возрождения, а именно о Пьетро Помпонацци и Каллимахе.

В отношении Помпонацци это было показано П. Кристеллером[259]. А. Х. Горфункель подтверждает: «Помпонацци, конечно, не атеист. Существование Бога у него не вызывает сомнений… Бог – двигатель мира: движение небесных тел и царящий в нем порядок свидетельствуют о существовании Бога как силы упорядочивающей и провидящей»[260]. Тем не менее Помпонацци отрицал бессмертие души, свободу воли, чудеса и вообще все то, что, с его точки зрения, нельзя рационально объяснить на основе «фатума», т. е. нерушимой божественной закономерности природы. Он не был атеистом в позднейшем смысле, но и католиком его без обиняков не назовешь, ибо охотно и часто признавая многие положения, обязательные для христианина, в плане веры и церковного авторитета, Помпонацци решительно опровергает их в плане рационального знания и «природных оснований»; внутри «жестких рамок декларированной ортодоксии» в основном тексте сочинения против бессмертия души «творится уже нечто, с официально-католической точки зрения совершенно невообразимое». А. Х. Горфункель справедливо полагает, что Помпонацци со своей «двоякой истиной» заходит многим дальше средневековой аверроистской традиции, которой он наследует. Исследователь даже утверждает, что никаких двух истин для Помпонацци не существует и что его благочестивые оговорки вызваны искренним убеждением в социальной необходимости – для невежественной толпы – религиозного «закона»[261].

В его интересной работе, наряду с изложенным выше, есть, впрочем, и другой подход, который, по-моему, сулит более конструктивные результаты. О книге «De incantationibus» исследователь замечает, что это «построенное по всем правилам схоластического трактата сочинение Пьетро Помпонацци приобретает обличие гуманистического диалога, где звучат контрастирующие между собой голоса собеседников и где не всегда с уверенностью можно отождествить с автором одного из них… главное здесь от Перетто – не сами по себе резкие рационалистические формулировки „философа“ и не осторожные оговорки „верующего“, а именно их сочетание, эта двойственность, осознаваемая как мучительное противоречие». И – «потрясена душа, трепещут члены, и человек выходит из себя, услышав или подумав подобное о Боге!»[262]

Натуралистический детерминизм Помпонацци вступал в столкновение не только с католицизмом, но и с ренессансной уверенностью в божественности человека, в открытости его самоформирования. Этот детерминизм одновременно и вытекал из ренессансного имманентизма, доводя его в некотором отношении до логического предела, и расходился с ним в других отношениях, что хорошо уловил еще Э. Кассирер, увидевший в построениях Пико делла Мирандолы и Помпонацци противоположные реализации общего исходного духовного импульса[263].

Не забудем, что Пьетро Помпонацци, создавший свои основные сочинения между 1516–1520 гг., писал в пору кризиса Возрождения, отразившегося в постановлениях V Латеранского собора. Острота и мучительность «жестокого спора с Богом, с религией, с самим собой»[264] – одно из проявлений этого кризиса, который вскоре приведет к возникновению утопии, трагедии и натурфилософии, вплоть до Бруно и Кампанеллы, но уже вполне очевидно лежащей (хронологически и структурно) за пределами ренессансного типа культуры.

У Помпонацци, как и у его современников Макьявелли и Гвиччардини, в отличие от кватрочентистов, можно прочесть, что «добродетели крайне редки», «повсюду изобилует зло» и человек – «злое животное». Мир – «игра богов, подобная игре в мяч у людей», а Бог – безумный архитектор, который «великими трудами и заботами соорудил некий прекрасный дворец и тотчас же, едва завершив, разрушил свое творение»[265].

Предшественник Помпонацци в XV в. – по мнению М. А. Гуковского, «наиболее смелый» среди гуманистов («может быть, единственный из них, который в полной мере заслуживает наименования материалиста и атеиста») – Филиппо Буонаккорси, известный под прозванием Каллимаха Эспериенте, по-видимому, размышляя о душе и о Боге, особенно не терзался и не мучился…[266] Спасшись бегством от Павла II, он в 1477 г. явился в Рим к Сиксту IV посланцем польского короля, а в 1490 г. сумел примирить свою новую родину с папством. Он, таким образом, начав жизнь в должности папского писца и секретаря кардинала Ровереллы, продолжил и скончал ее в полном мире с церковью, несмотря на бурный эпизод, переломивший его биографию надвое, «внешне оставаясь добрым католиком и сохраняя всю соответствующую фразеологию»[267]. Не достаточно ли познакомиться, скажем, с эпистолой Каллимаха об евангельских блаженствах (смирении, бедности, сострадании, мученичестве и т. д.), чтобы его христианское благочестие показалось не только «внешним»?[268] Поразительно, однако, что этот же человек написал Пико делла Мирандоле «Разбирательство о фехе» (1485–1486 гг.), проникнутое не «материализмом», конечно, и не «атеизмом», но подвергающее средневековый христианский спиритуализм (ссоривший дух и плоть и потому втайне дуалистический) критическому пересмотру и подмене[269]. Ежели человек состоит из тела и души, возникает сомнение (dubitatio), почему же грехи его – сугубо телесного происхождения и почему они влекут за собой подчас вечную кару? Только, просит Каллимах, «не отсылай меня к авторитету, разве что у тебя не достанет доказательств»[270]. Телесные желания выступают как желания души, именно той ее части, которая управляет телесными функциями. Чувственное проходит через душу и становится мыслью – желанием (in libidine ratio), неотъемлемым от «божественной природы» человека, в коей и физики и теологи признают различие частей и способностей (virtutes). «Но если это так, я не понимаю, что общего такое разнообразие (tanta diversitas) может иметь с тем, что называется грехами». Если греховны чувственные части души – тогда грешат и животные. Но если понятие греха к животным неприложимо, значит источник греха – разумность (ratio)?.. «Ибо мы разумны и мы прозываемся греховными…»[271] Интеллект не повинен в том, что предусмотрено его строением и согласуется с природой, греховно лишь противоестественное. Далее Каллимах должен, однако, подойти к проблеме с совсем иной стороны, потому что в рамках ренессансного сознания сенсуализм («эпикуреизм») и оправдание плоти возможны лишь при условии, что за человеком будут сохранены божественные привилегии духовности; сенсуализм надлежит как-то согласовать со спиритуализмом. (Неоплатоники решали противоположную и, тем не менее, сходную задачу, стараясь согласовать свой спиритуализм с правами плоти.) Каллимах стремится, включив «то, что называется грехами», в природу человеческой души, а не только тела, возвысив, таким образом, плотские желания, одухотворив, санкционировав их, не отождествлять их с душой в целом, не сводить к ним разум и не делать его вполне ответственным за грехи, иначе будет принижено как раз то, что их санкционирует, и окажется резонным вечное наказание, в соответствии со статусом разума, а именно это Каллимаху нужно опровергнуть.

Не удивительно, что наш «эпикуреец» далее доказывает, что душа для усовершенствования того, что составляет ее собственную суть, не нуждается в теле[272]. Кто утверждает, что в слепом теле душа не в состоянии судить о красках, в глухом – о музыке, тот не учитывает, что цвета и звуки относятся к чувствам, а не к разуму. Иначе пришлось бы отнести к разумной душе «жар, холод, мрак, свет, молчание, звуки», а все это для нее то же, что «невидимое для зрения и воображаемое для вкуса». Душа – не хозяйка тела, а тело – не инструмент души, без которого она якобы не может действовать, как кузнец без молота. Соотношение их – иное. Душа «чуть ли не смешана и не соединена с телом, на время словно переселившись в его субстанцию и затем словно усваивая постепенно телесные ощущения; из них в душе отпечатываются представления о вещах, познаваемых посредством телесных ощущений через зрение, опыт, связь и подобие, и эти вещи, воспринятые согласно природе, возбуждают разум; через него же душа имеет обыкновение устремляться к познанию небесного, и, таким образом, тело пользуется разумом не как чем-то чуждым и воспринятым извне…»[273].

Итак, разумная душа, будучи сама по себе обращена к миру интеллигибельному и небесному, тесно соединена также с телом и через него породнена с миром чувственным и вещным. Человек оказывается посредником между двумя мирами, его природа целостно-двойственна. Грех не может навлечь вечную кару, ибо он связан с конечной природой человека и вообще является грехом не по естественному основанию, а в соответствии с «законами, обыкновениями, нравами, в которых ничто не установлено навечно». Даже убийство наказывается не «от того, что к этому принуждает природа, а от того, что люди приняли для себя такой закон»[274].

Если я правильно понимаю это построение Каллимаха, тесно связующее душу с телом и вместе с тем их ясно различающее, так что артикулированная душа одной своей частью соприкасается с невидимым воображаемым, а другой частью сращена со зримым и ощущаемым, – здесь уже открывается дорога к «двоякой истине» Пьетро Помпонацци. Не исключая того, что относится «ad caelestium cognitionem», не нуждается в телесном восприятии и, значит, остается делом веры и авторитета, – можно ограничить свои рассуждения рациональным истолкованием природных данных, доискиваясь истины в пределах «rerum notifias». Христианство при таком подходе не отвергается, но… остается как-то сбоку. Каллимах – словно участник диалогических бесед, исходящий из натуралистической посылки. В другом случае его оппонентом был Фичино. Фичино писал Каллимаху, что каждый из 12 знаков зодиака имеет легион демонов и у каждой человеческой души – свой из них, который бдит над нею; в Каллимахе же заключен не просто демон, а «Полидемон», ибо он сразу поэт, оратор, философ и пр.[275] Каллимах откликнулся небольшим эпистолярным трактатом «О демонах»[276]. Он соглашался, что у души может быть демон-хранитель (или «ангел») – просто веря в это (professio), а не на основании разумных доказательств (ratio), хотя и считая это, в принципе, не противоречащим природе и могущим быть доказанным по естественным основаниям («non adversante natura fieri posse demonstraretur»). Но существование злых демонов уже «целиком зависит только от авторитета религии. Меня же сейчас занимает в этом вопросе не то, что мы исповедуем и знаем в качестве верующих, но то, чего желает и допускает природа вещей…»[277] Возражения Каллимаха строятся на том, что злому астральному духу негде было бы поместиться в человеческом теле.

Таков этот ренессансный вольнодумец, этот восхваляющий евангельские добродетели «эпикуреец», этот христианин, колеблющий понятие греха, этот почтительный, но независимо настроенный корреспондент Фичино, предлагающий флорентийскому канонику возражать «не теологически, а натурально. Ведь то, что относится к теологии, я, разумеется, знаю»[278].

Диалог христианства и античности в ренессансном сознании

Фигура Каллимаха, действительно, несколько необычна для Кватроченто; его преждевременная натурфилософская ориентация, его воззрения, пока мало изученные, составляют исключение, а не правило. Но они вполне органично включены в ренессансную культуру, в ее внутренний диалог, в качестве одного из крайних «мнений» (opiniones). В письмах Каллимаха, оппонента неоплатоников, можно разглядеть своего рода сенсуалистическую антитезу спиритуалистической тезе. Синтезом же служило противоречивое стремление Возрождения в целом спиритуализовать чувственное и воплотить духовное, обожествить человеческое и спустить на землю божественное; одновременно возвысить и земное, природное бытие – и убедиться в его имманентности. Совместить предельное торжество духа и свободную радость плоти, иначе говоря: сублимацию и повседневность, мифологизм и демифологизацию, фантастику и реализм, небесный верх и телесный низ, космический порядок и свободу воли, натурализм и этический пафос, благочестие и секуляризацию, христианство и античность… Конечно, это вовсе не означает, что все создания ренессансной мысли и искусства одинаково и, так сказать, равномерно выражают потребность в гармоническом синтезе, что обе стороны синтеза всегда уравновешены в эмпирии Возрождения. Напротив, синтез реализовался в огромном богатстве и пестроте оттенков и направлений, в расхождениях и спорах, нередко и в крайностях. По отношению к некой средней равнодействующей, к общему фону, такими крайностями выглядит, скажем, особая набожность Пия II (Пикколомини) или фра Анджелико, или Филиппо Липпи, или Маффео Веджо; особое «язычество» Панормиты или ранних Тициана и Боттичелли, или полициановского «Орфея», или микеланджеловского «Фавна»; особый спиритуализм Пико делла Мирандолы; особый натурализм и «безбожие» Каллимаха, Помпонацци, Луиджи Пульчи – и т. д. Крайними, особенными, спорящими между собой чертами отмечены отдельные деятели, группы, школы в пределах одного периода, и периоды в целом, и разные стадии развития одного и того же художника или гуманиста. Иными словами, крайности часто выглядят как результат эволюции и требуют диахронического объяснения или связаны с борьбой людей и направлений – что хорошо известно – однако полярности, равно необходимые для ренессансного миропонимания, присутствуют также у одного и того же автора, внутри единых по замыслу и осуществлению творений.

Они совмещены, скажем, в «Декамероне» и в «Комментарии к „Пиру“ Платона» в том общем понимании любви, которое мы там находим. Эти две книги кажутся антиподами, они и были антиподами, но только в том смысле, что их центры тяжести – и соответственно их периферии – помечены противоположными знаками.

Повторяю, диалогический синтез не тождествен эмпирическому существованию культурных явлений Ренессанса, но это наиболее характерный для них, так сказать, пафос структурирования, это как раз то, что в них «ренессансно», типологически специфично, исторически показательно.

Полярности то и дело совмещены у ренессансного мыслителя или художника в его духовном ядре, поэтому он и может быть в одном сочинении таким, а в другом сочинении – этаким; не потому, что его суть, его взгляды, изменились, а потому, что он – и то, и иное. Теологические произведения Лоренцо Валлы и его диалог «О монашеском обете» или трактат против «Константинова дара» – плод одного и того же отношения к религии.

Ренессансное отношение к религии, к христианству вызывало и вызывает противоположные оценки тех теоретиков, которые берут симпатичную им крайность, бросающуюся в глаза (что зависит от угла зрения), и придают ей решающее значение, не замечая диалогического контекста – перекрывающего любые крайности, определяющего ренессансную культурную ситуацию в целом, связанного с тотальным духом Возрождения. Диалогичность Возрождения, применительно к теме настоящей главы, великолепно явлена в «Любви небесной и земной» Тициана[279]. Обдуманная и сложная символика этой картины хорошо изучена, я не буду здесь еще раз вдаваться в ее анализ[280]. Повторю только, что современный зритель, пожалуй, с первого взгляда перепутает, где любовь земная, где небесная.

Сходный сюжет и то же его толкование в картине Баччо Бандинелли «Битва Рассудка со Страстью», созданной на излете Ренессанса (1545)[281]. На стороне добродетели (ratio) выступают Аполлон, Диана, Сатурн, Меркурий, Юпитер и Геркулес; на стороне желания (libido) – Венера, Купидон, Вулкан. В небе над сражающимися – сам Разум (mens) со светильником в правой руке, изливающий ясность в сторону добродетели и нагоняющий левой рукой тучи в сторону страсти. У Мантеньи тоже есть «Триумф Мудрости над Пороком»; в сравнении с Мантеньей, Бандинелли слишком назидательно-аллегоричен, холодноват, его риторическое сочинение предвещает братьев Караччи. Но, как у Мантеньи уравнены Минерва и Венера, так и у Бандинелли невозможно было бы сказать, где тут порок и где добродетель, если бы не аллегорические атрибуты. Две равно величественные группы, расположенные в правой и левой частях картины, обращенные друг к другу, но не соприкасающиеся, совершенно уравновешены пластически и композиционно, это столкновение олимпийцев обнаруживает их родство, и фигура Разума их, скорее, пространственно соединяет, обозначая вертикальную ось в пустующем центре изображения… словно оставленном для синтеза…

Одно из высших выражений художественного параллелизма и равенства, диалогической соотнесенности – или, как говорит современный исследователь «хоровой гармонии» – христианства и античности в ренессансной культуре, – конечно, Рафаэлевы фрески в Станца делла Сеньятура. «В этом царстве, населенном образами, в которых два мира сходятся лицом к лицу, нет ни победителей, ни побежденных… Мечта Марсилио Фичино осуществилась: церковь приветствовала красоту и мудрость античности в широком объятии. Словно чудом, Гомер и Данте, Платон и св. Фома, Аполлон и Христос стали братьями. Нет! – это не готическая „сумма“ воссоздана перед нашим взглядом, это пантеон Александра Севера – все боги, все истины объединены в один культ и им поклоняются с одинаковым рвением». Пусть это «только мечта», но без нее нельзя себе представить ренессансного сознания, и, «когда мы приходим, даже сегодня, в Станца делла Сеньятура, иллюзия вновь овладевает нами», совершенная гармония Рафаэля преодолевает логические трудности[282].

Ранние гуманисты и религия

«Что такое этот мир, столь милый нам, как не земля дьявола… Что это, как не обитель тревог, бушующее море, развращение ума, рана души, отец смерти, скопление грехов и ад для живущих?» – писал Салютати около 1379 г., и даже в средневековой литературе не часто встречаются рассуждения такой силы о горестях земного странствия. Но – standum est in acie, «нужно остаться на поле битвы и сражаться за справедливость, истину и честь». И Салютати сочиняет трактат «О трудах Геркулеса». Какое отношение имеет Геркулес к долгу христианина? «Отшельническая святость, как говорил св. Иероним, радует лишь себя самое, в то время как действенная святость обращена на многих». Человек должен выковывать себя и свой мир, его гражданская деятельность, реальная жизненная практика – лучший путь к Богу. Правда, «спасение дается верой, а вера не зависит от нас, она, по свидетельству апостолов, Божий дар, а не результат наших действий (non ex operibus)». Однако «мы уверены, что Господня милость никогда не умалится, если мы позаботимся направить свою волю в согласии с правилами разума»[283]. Читал ли Морелли салютатиевские трактаты или Салютати впитал мореллиевские настроения? Так или иначе, канцлер и купец согласны друг с другом.

Обмирщение религиозности началось, однако, в интеллектуальной среде гуманистов со специфической, наиболее важной для этой среды проблемы, связанной с самим ее возникновением, с новым направлением интересов и родом деятельности: как относиться к «поэзии» и к «поэтам», к античной словесности, короче – к светскому знанию и мудрости. Салютати писал канцлеру Болоньи Дзонарини: «Я не хочу отрицать, что мы живем в мире проходящих вещей и что лучше всего достичь небес кратчайшим путем, посредством изучения Святого писания, а не извилистым и окольным, изучая поэтов. Но поскольку оба пути, каждый по-своему, ведут к одной и той же желанной цели, то, хотя следует предпочесть первый из них, нельзя пренебречь и вторым…» Дзонарини, человек замшелый, в ответ на просьбу Салютати приобрести для него список Вергилия прочел своему корреспонденту нотацию. Салютати энергично защищался. Ведь у Вергилия существенно не то, что он рассказывает об языческих богах, а глубокомысленные моральные сентенции, главное же – «мне нравится стиль, с которым поныне в стихах не сравнялся никто, и я не думаю, чтоб в человеческих силах было достичь подобной возвышенности и нежности. Я восхищаюсь величием его слога» и т. п. Но главные доводы впереди. «Может быть, когда-то христианам, промеж которых жили язычники, было полезно воздерживаться от изучения поэтов; но после того как эта чума была искоренена, чем способно повредить чтение святых поэтов?..» Ведь в Юпитера, Венеру, Марса не верят «не только ученые люди, могущие осилить чтение поэтов, но даже и люди неотесанные». От изучения божественных материй Вергилий тоже не отрывает, ибо и у него есть много строк, отзывающихся христианским звучанием: Салютати приводит целый букет соответствующих цитат. Как тяжко давались первые шаги при перестройке мышления! Эта аргументация была еще достаточно робка и традиционна – полемика с Дзонарини относится к 1378 г. – и в следующем письме флорентийский гуманист строил защиту Вергилия вокруг знаменитого места из IV буколической эклоги, в которой, как известно, все средневековье усматривало пророчество о пришествии Христа[284].

И все-таки уже первое поколение гуманистов не только «защитило поэзию» (светская культура вполне допускалась и средневековым конфессиональным мышлением – на подчиненном и ограниченном месте); оно ее вознесло, придало независимое достоинство, освободило от всяких содержательных ограничений. Светская культура существовала и раньше, но теперь она конституировалась в самодовлеющую сферу, где центром было не христианство, где его подменила античная «latinitas»; хотя, чтобы подставить Цицерона и Вергилия вместо Святого писания, нужно было античность сакрализовать, увидеть в ней аналог христианства. Уже Салютати называл гуманистические занятия: «sacra studia poetarum». Чтобы выйти за пределы религиозного миросозерцания, была тогда одна возможность на него опереться, т. е. всемерно расширить религиозные представления и ощущения, обратить их на вещи, заведомо нерелигиозные, так что «небесным» и «божественным» становилось решительно все (словесность, поэзия, гражданственность, античная история, достоинства гуманистов). Поэтому собственно божественное, собственно христианское со временем примутся обсуждать как часть этого «всего», как одно из проявлений (хотя и высшее) «естественной религии»; христианские тексты – как всякие тексты, подлежащие историко-филологической проверке и т. д. Религиозность расширялась, окрашивая собою гуманизм, но теряя в нем первоначальный цвет, секуляризуясь, медленно и незаметно переходя в иную систему мышления[285].

Гуманисты и их консервативно-церковные оппоненты в конце XIV – начале XV вв. спорили уже о том, насколько далеко позволительно зайти на этом пути. Доминичи в «Ночном светильнике», воюя против поэзии, желал поставить ее ниже Библии и подвергнуть благочестивому отбору, но признавал допустимым для истинно верующего чтение авторов-христиан – Данте, отчасти Петрарки, Боккаччо, Салютати, у которых, по его мнению, «души устремлены к Богу и книги которых сверх того отдают цицеронианским красноречием»[286]. Гуманистические увлечения позволительны разве что «сверх того», но не сами по себе, не рядом. Для набожного Верджерио, напротив, всякая святость мудра, но и всякая мудрость, в том числе языческая, свята; поэтому, соглашаясь, что мы должны воздавать почести святым и возводить им статуи, Верджерио «не видит, почему бы их не возводить в честь знаменитых поэтов». Он не согласен с мнением, «будто Вергилий недостоин статуи, потому что был язычником». Он приводит примеры религиозной терпимости в Иудее, Риме, Египте фараонов. Он готов признать, что поэзия Вергилия – не христианская, но его приводит в негодование уподобление гистрионам поэтов – «пророков, которых было бы справедливо называть божественными»: «О, бесчестное святотатство!»[287] Гуманисту вполне ясно различие между Вергилием и католическими святыми, но, чтобы преспокойно поставить их изображения рядом, Вергилий должен быть воспринят тоже как святой, пусть в другом роде. «Неужто действовать в пользу религии можно только набожными словами? Ничто более не противоречит религии [чем подобный подход]. Тогда пришлось бы осудить Горация и Ювенала, и всех, кто показывает пороки, считать порочными, включая и св. Иеронима, изобличавшего блудниц». Поэт вправе пользоваться любыми словами, соответствующими по характеру тому, что он описывает. Так рассуждает, ссылаясь на «Поэтическое искусство» Горация, другой христианнейший гуманист, Гуарино, защищая от нападок непристойную поэму Антонио Панормиты «Гермафродит»[288]. Любое содержание позволительно, так как оценки требуют только выдержанность и блеск стиля. Концепция скрытого божественного смысла поэзии делает возможным чисто филологический критерий, сакрализация светской культуры и мироощущения позволяет им утвердиться в своей суверенности.

Пройдут десятилетия, и в 1450 г. престарелому Гуарино доведется отвечать фра Джованни из Прато, высказавшемуся в публичной проповеди за сожжение языческих книг. Иронизируя над «ревностью к Богу», овладевшей монахом, Гуарино рассматривает «порядок дисциплин» и, признавая первенство теологии, указывает – при помощи целого букета ссылок на отцов церкви – что без низшего не смогло бы существовать и высшее. Его тон академически спокоен и явно снисходителен: не потому ли, что выпады фра Джованни выглядели в середине столетия запоздалыми и скорее забавными? В заключение эпистолы Гуарино советует монаху склониться перед общим мнением не только «толпы», но и «всего сословия эрудитов и сената словесности», а также многих известных ему, Гуарино, ученых теологов и проповедников, которые «не отвергают никого из языческих писателей» и громогласно выступают и осуждают мнение фра Джованни[289]. Действительно, усердие пратского ревнителя веры было не ко времени и вряд ли могло в ренессансной Италии способствовать его церковной карьере.

Самое замечательное – это «защитная» эпистола (defensio) брата Джованни, ибо, поистине, теперь уже не гуманизм защищался от святош, а святоши от гуманизма[290]. Монах объявлял, что считает «дражайшего Гуарино» истинным христианином и упрекал его в риторических передержках и искажениях своей позиции. Он вовсе не против «humanitatis studia», он признает языческих авторов, таких, как Тит Ливий, Цезарь, Салюстий, он протестует только против некоторых бесстыдных поэтов… Что ж, если даже люди, вроде фра Джованни, критиковали гуманизм с оглядкой, то и гуманисты не были врагами церкви. В конце концов и Салютати, и Бруни, и Поджо Браччолини, и Лапо да Кастильонкьо, и Филельфо, и Манетти, и Леон Баттиста Альберти, и Валла, и Ауриспа, и Флавио Бьондо, и Амброджо Траверсари – да разве перечислить всех? – в разное время подвизались при римской курии. В конце концов множество гуманистов, начиная с Петрарки, бывало в числе духовных лиц всех рангов, вплоть до наивысших (ведь нельзя в столь обычном принятии гуманистами сана усматривать только способ сделать карьеру или получить доходные пребенды – даже если конкретно дело обстояло именно так).

Это не мешало гуманистам писать трактаты «против лицемеров», издеваться над монахами. Впрочем, у Поджо и Бруни, у Боккаччо и Аретино монах – не фанатик, а пройдоха. В их выпадах больше веселья, чем ненависти. Чтобы ненавидеть по-настоящему, надо бояться. В гуманистическую голову религиозный фанатизм просто не укладывался. Поджо присутствовал на площади, где бестрепетно умирал на костре Иероним Пражский, и решил, что перед ним некий стоический философ, новый Катон или Муций Сцевола… Позже Макьявелли слушал неистовые проповеди Савонаролы и остался при убеждении, что с амвона ораторствовал ловкий политик, игравший на психологии толпы. Поджо Браччолини и Макьявелли были очень наблюдательными и умными людьми, но понять, что такое настоящий пророк, им, на их счастье, не было дано.

Гуманистическая полемика была направлена против ретроградных крайностей, ханжеского благочестия. Но она почти никогда не задевала – во всяком случае, прямо и осознанно – католических вероисповедных догматов и институтов. В этом смысле ересиархи средних веков шли в сто раз дальше. Традиционная концепция, восходящая к Буркхардту, изображавшая гуманистов как людей, в лучшем случае безразличных к христианству, устарела – не потому, что правы Тоффанин и другие историки, усмотревшие в Ренессансе торжество религиозного начала, а потому, что современная наука пришла к более сложному пониманию проблемы.

В первой половине XV в. гуманисты равнодушны не к Богу, а, как правило, к богословию, к религиозной метафизике; конфессиональность подверглась своеобразному «снятию», хотя оставалась не только привычным элементом житейского обихода, но и предметом напряженных этических раздумий и споров. Ранним гуманистам казалось важным отстоять свое понимание благочестия, деятельно светское, «гражданственное» и связанное с учеными занятиями, пронизанное городским negotium'ом и литературным otium'ом, примиренное с античностью. С другой стороны, в XV в., начиная с Николая Кузанского и Гемиста Плифона, умножаются поиски просвещенной и универсальной религии, в которой христианство более органично, не только на моральном, но и на метафизическом уровне, было бы способно – в качестве высшей, но не единственной формы такой религии – допустить существование рядом с собой и в себе язычества древних и эллинистической оккультной мудрости, отчасти даже иудаизма и ислама. У неоплатоников это попытки растворить теологию в философии. Каллимах и особенно Помпонацци, напротив, стремятся отделить философию от теологии. Раннегуманистическая доктрина действия, созерцательность позднекватрочентистского философствования, неоаристотелизм, увенчавшийся возникновением натурфилософии Помпонацци – сменяющие друг друга, сплетающиеся, подчас враждующие направления ренессансной мысли – складываются, тем не менее, в общую картину. Ни одно из этих направлений, даже самое, казалось бы, радикальное, вполне не порывает с религиозностью, ни одно из этих направлений, даже самое, казалось бы, консервативное, вполне не умещается в ней.

Можно было бы согласиться с мнением П. Кристеллера, видящего в Ренессансе «постоянный и неуклонный рост нерелигиозных интересов, которые не столько восставали против содержания религиозных доктрин, сколько соревновались с ними в борьбе за внимание отдельных лиц и общества в целом»[291]. Однако религиозное и нерелигиозное в сознании не было тогда четко разграничено. Сознание в целом, в той мере, в какой оно становилось ренессансным, все дальше смещалось, отходя от собственно религиозного субстрата. П. Кристеллер совершенно справедливо подчеркивает, что средневековье тоже знавало «нерелигиозные интересы», но вряд ли правильно констатировать исключительно количественный рост таких интересов в ренессансную эпоху сравнительно со средневековьем. Ренессанс выработал новую модель мира; «нерелигиозные интересы» обрели, в отличие от средневековья, конструктивное ядро; в рамках изменившегося мироотношения изменили свой смысл и включенные в него традиционные элементы.

Хотя гуманисты и художники Возрождения были христианами, их стиль мышления нельзя назвать христианским, потому что он включал в себя христианство, а не совпадал с ним. Религия становилась одним из компонентов, а не универсальной системой духовной жизни (в средние века могло быть сколько угодно нерелигиозных интересов, но по отношению к миру христианских представлений они или носили маргинальный характер, или адаптировались к нему, собственной независимой системы не образуя). Теперь христианство перестало быть единственным структурообразующим стержнем культуры. С этой точки зрения, «средневековое христианство» – не всего лишь очередная разновидность, наряду с ренессансной или иными последующими формами. История христианства и христианских церквей, как известно, продолжается вплоть до наших дней (также и в снятом виде, в развитии вполне светских культурно-этических ценностей). Но под «христианской культурой» я понимаю нечто типологически определенное: когда в устроении культурной жизни религия не просто участвует, а безраздельно господствует или, во всяком случае – поскольку логика любой культуры никогда не совпадает с ее практикой, – господствует «по идее», по специфической «логической» конструкции, к которой тяготеет эмпирическое сознание. В этом-то смысле – в смысле особой всемирной эпохи – христианский тип культуры уступает свое место новой цивилизации, и начинается этот процесс с Возрождения.

С другой стороны, важно понять, что, если бы гуманизм Возрождения прямо восстал против католицизма, перед нами было бы уже не Возрождение, а нечто совсем иное. Просветительский рационализм требовал куда более длительной исторической подготовки и явился спустя три столетия уже продолжением – одним из продолжений Возрождения, которое богаче, многозначней, пластичней, чем Просвещение, придавшее раскованной игре творческих сил более жесткое и целесообразное направление. В условиях же XIV–XVI вв. восстание против средневековой религиозности могло оказаться лишь религиозным восстанием, т. е. не Возрождением, а Реформацией. В каждом из вариантов перехода от средневековья к новому времени есть свои содержательные достоинства (если смотреть со стороны складывавшегося к XIX в. общего культурного итога). «Достоинства» (иначе – особенности) Возрождения неотделимы от того обстоятельства, что расхождение с христианством осуществлялось без видимого разрыва. Иначе – прощайте, дух диалогизма, непринужденное освоение античности, терпимость, игровая серьезность, поиски гармонического единства Вселенной и Человека, пафос синтезирования всего доступного культурного наследия. Возрождение расцвело без жесткого и открытого столкновения с предшествовавшим образом мыслей, оно было поразительно просмотрено римской церковью – и не столько разрушало старое, сколько строило рядом с ним. Можно, конечно, находить в этом непоследовательность, компромиссность. Можно, напротив, считать, что благодаря сравнительно спокойной внешней обстановке, ренессансное мышление смогло вести спор со средневековьем не в той же, средневековой плоскости (как это бывает в ходе борьбы), не по программе и логике, навязанной противником, без догматического ригоризма, – короче, с большей внутренней независимостью. Потому и последствия оказались несравненно глубже, чем было заметно для современников.

Филологический критицизм Лоренцо Валлы

Кажется, в XV в. не было человека, который нанес бы официальной католической церковности более сильные удары, чем Лоренцо Валла. Однако его радикализм в отношении религии не столь очевиден, как может показаться[292]. «Трактат против Константинова дара» был написан в интересах Альфонса Арагонского и продолжал отчасти линию гиббелинских публицистов, французских легистов, Вильяма Оккама и Марсилия Падуанского – короче, всех, кто со времен императора Генриха IV выступал против римской теократии. Но Валла был врагом не папства, а папы Евгения IV; при Николае V он вернулся в Рим; затем Каллист III дал ему пребенды каноника и назначил своим секретарем. «Валла при папском дворе, Валла профессором в Риме на папском жалованье – на первый взгляд это почти абсурд… В действительности, нужно отметить, что Валла, как и почти все гуманисты XV в., несмотря на шумную эпикурейскую манифестацию, критику нравов духовенства и светской власти папства, никогда не отходил от ортодоксальной интерпретации церковных доктрин»[293].

Предшественники Валлы оспаривали не аутентичность «дара», а, главным образом, его конфессиональную и морально-правовую основу: Константин не мог подарить папе страны Запада, Сильвестр не мог их принять, ибо это несовместимо с евангельскими заветами бедности и сугубо духовной миссией церкви. Так рассуждал Данте и, в сущности, такой подход принципиальней и острей. Отчасти Валла повторил эти доводы, но построил свой трактат совершенно иначе.

Что же нового он внес в средневековую традицию? Не просто сомнение в подлинности «дара», а метод критики. Валла выступил во всеоружии историко-филологической осведомленности: как эксперт, возмущенный прежде всего грубостью подделки. Конечно, его страстное красноречие направлено против политических притязаний папства (позже он напишет: «только красноречивые – столпы церкви»…[294]). Но, кажется, в нем особенно задет текстолог. Это не профетический гнев Данте, а сарказм ученого. С каким запалом Валла уличает своих оппонентов в исторических и стилистических ляпсусах! Но тем самым римский гуманист безотчетно возвышается над проблемой, так волновавшей средневековье. Четыре столетия спорили вокруг «дара» и вдруг аргументация противников и сторонников теократии оказалась отодвинутой в сторону. С высоты филологического критицизма, непримиримого, если речь идет о приписывании античного происхождения документу, составленному – horribile dictu! – на варварской латыни, вся конфессиональная сторона дела начинает объективно выглядеть тоже анахронизмом. Еретики по-своему были куда радикальней Валлы, отвергая коренные догматы и принципы церковной организации, но оставались лишь средневековыми людьми, ибо воевали с католицизмом на том же уровне мышления. Когда же Лоренцо Валла, не помышляя о подрыве религии, принялся сверять Вульгату с греческим оригиналом и подошел к Новому завету, как к любому другому тексту, он сделал шаг, значение которого вполне прояснилось только через 300 или 400 лет[295].

Обстоятельное сочинение Валлы «Сверка Нового Завета» показало, что общепринятый текст главной книги христианского мира пестрит ошибками и нелепостями. Валла изобличал их в довольно темпераментном тоне, иногда патетически, чаще насмешливо. Например, по поводу аббревиатуры имени Христа, калькированной с греческого: «О, неотесанное и неблагочестивое невежество латинян, мы имя Господа и Бога нашего пишем то ли по-гречески, т. е. иначе, чем оно у нас звучит, то ли на варварский манер, и расписываемся в этом варварстве на всех стенах церквей и соборов»[296]. Валла пользовался разными кодексами, сверяя их не только с оригиналом, но и между собой, чтобы установить, где ошибка переписчика (librarius) и где – переводчика (interpres), св. Иеронима, работу которого он ставил невысоко. Вот обычный пассаж, каких в «Collatio» множество: «Это место я не считаю неверно переведенным, оно было искажено впоследствии по небрежности или неведению. Ибо раньше никто, даже и человек посредственной учености (надо понимать, святой, с именем которого связана Вульгата! – Л. Б.), не сказал бы „a nudius quarta“, ведь это звучит по-варварски; следовало бы сказать: „а nudius quartus“ или „quarta abhinc die“, или – что я предпочел бы и что наилучшим образом соответствует греческому оригиналу – „a quarto iam die in hanc usque horam“»[297]. Валла сопоставляет Новый Завет с языческими поэтами и философами, ссылается на античные греческие и латинские языковые нормы, неизбежно затрагивает время от времени содержание текста, идя не столько от теологии, сколько от филологии, истории, здравого смысла. Он, частное лицо, толковал Священное Писание с позиций светской учености, высказывая личное мнение, и мы то и дело слышим: «Ego dixissem…» («Я сказал бы…») Во всем этом чувствуется огромная внутренняя раскованность. Валла прекрасно понимал, что его научная инициатива могла показаться необычной и дерзкой, и в предисловии он счел нужным заранее отвести упреки и обосновать источниковедческую, как мы теперь сказали бы, и практическую потребность в проделанном им труде[298]. (Между прочим, виднейшие князья церкви отнеслись в Италии к «Сверке Нового Завета» с одобрительным интересом. Еще бы! – ведь это были такие люди, как кардиналы Николай Кузанский, Виссарион Никейский, папа Николай V, которому посвящено сочинение. Удар пришелся с иной стороны; его нанес, обвинив Валлу в ереси, соперник-гуманист Поджо Браччолини, в средствах не стеснявшийся. Валла ответил громовой публичной отповедью. На том дело и кончилось. Спустя столетие эта история вряд ли ограничилась бы литературной полемикой…

В средние века отношение к Библии было двойственным – схоластическим и мистическим, – поскольку в культурной системе, построенной как иерархия текстов, Библия была сообщением наивысшей и первичной значимости, исходящим от Бога. В культуре, относившейся к слову авторитарно, Библия была воплощением самого принципа текстовости, просто Словом, но так как христианское слово есть дух, и всякий текст требовал комментария постольку, поскольку значил больше того, что значил, и мог быть возведен к высшему смыслу, – эта священная знаковость, эта поглощенность комментированием легко переходила в крайней точке в свою противоположность. Не важны тогда уже никакие словесные, тварные знаки, никакие тексты – а только то, что за ними и до них, только внезнаковый, внетелесный мир чистых значений. Антиномия средневекового символизма: кропотливая расшифровка Бога в словах и вещах – или непосредственное внутреннее озарение. Текст Откровения, служащий источником понимания всех остальных текстов, вмещающий бесконечный смысл, вполне совпадающий с Духом – в наибольшей степени и неизмеримо значительней себя самого как «текста». Поэтому вся средневековая культура – его нескончаемое комментирование, и вместе с тем в Божьем Завете всякое речение отводит к неизреченному, превышает человеческое разумение, к нему невозможно относиться рационально. «Чтобы понять Святое Писание, потребно скорее внутреннее сокрушение, чем глубокое рассуждение, скорее вздохи, чем аргументы, скорее частые стоны, чем богатые резоны, скорее слез истечение, чем изречения, скорее моление, чем чтение, скорее благодать слезная, чем ученость книжная, скорее небесные созерцания, чем земное деяние»[299].

Перенесение на Библию приемов филологической критики подрывало – в перспективе – и смиренное переживание христианской мудрости, и схоластическую книжность. С другой стороны, Валла настойчиво сводил «религию» к «вере», т. е. к внутреннему состоянию индивида, которое важней, чем внешне-институциональная и рациональная религиозность. Оба противоречивых подхода имели то общее, что первый из них придавал историческую конкретность религиозной истине, второй – индивидуальную конкретность религиозному чувству. И аналитизм Валлы, и его фидеизм направлены против спекулятивно-теологического отношения к религии.

Значит ли это, что Валла совершенно низводит Бога на землю? Отказывается от трансцендентного в пользу имманентного, от спиритуализма в пользу натуралистического гедонизма? Такое, либерально-позитивистское представление о Валле и обо всем Возрождении слишком легко оспорить с текстами в руках. Но и противоположное – тоже! «Религия не что иное, как вера, и быть религиозным – значит быть верующим»[300]. Валла ни от чего не отказывается!.. Там, где он говорит от собственного имени, можно обнаружить такое же стремление к синтезу трансцендентного и имманентного, божественного и человеческого, как и в речах его персонажей из диалога «О наслаждении». В ренессансной антропологии человек выходит за собственные пределы, но тем верней оказывается центром мироздания; устремляет взгляды к небу, но тем уверенней чувствует себя на земле; стремится быть верным своей земной природе, потребностям и способностям, но тем больше приближается к божеству[301].

«Эпикуреец» Валла не приемлет атомистического детерминизма и признает провидение; «всякое желание благо», ибо «то, что лепит и формирует природа, не может не быть святым и похвальным»; ведь «природа то же самое, что Бог, или почти то же самое» («Idem est natura quod Deus aut fere idem»). Благодаря «божественному наслаждению», низшей, но законной и благословенной ступенью которого служат «приятные радости» тела и «веселая приподнятость» души, мы приобщаемся к благу, исходящему от Творца. «Честь наша в том, что мы христиане…» Как заметит позже Эразм, «нет больших эпикурейцев, чем набожно живущие христиане»[302]. Примерно таков и смысл ответа Никколи «эпикурейцу» Панормите. И вот христианин Валла ведет нас в загробный Рай, который в такой же мере оказывается радостно-чувственным, в какой жизнелюбивый гедонизм предыдущей части трактата был приуготовлением к вечному блаженству души («Sed gradum facit ad earn beatitudinem»).

Гуманистическое изображение рая

В раю Валлы – мерцание звезд, дивная панорама земных гор и морей, открывающаяся взгляду с небесной вышины; роскошь ангельского кортежа, встречающего душу, блеск серебряных крыльев, благоухание, исходящее от святых, их сладостные хоры; великолепие райского города, его двенадцати ворот, его яшмовых стен, украшенных у основания драгоценными камнями, золотой пьяццы посредине; колыханье божьей реки из живой воды – «твои чувства тут охватит такое изумление, такое удовольствие, такая радость, когда перед глазами воссияет чудесное, нечаянное и усладительное творение…»[303].

Это сплошная услада для зрения, слуха и обоняния, какая-то пышная бутафория, нечто вроде медичейского карнавала[304]. Валла, конечно, понимает все эти райские сенсуалистические радости не в буквальном смысле, он ясно различает «земное наслаждение» (voluptas terrestris) и «наслаждение небесное» (voluptas celestis), хотя и не противопоставляет их. Он убежден, что «истинное благо» не на земле, а на небе[305]. Но каково оно? «Те блага, что есть на земле, на небе становятся вечными»[306].

Вот принцип «моделирования» рая у Валлы. Земное теряет свой преходящий, ограниченный, частный характер, избавляется от недостатков, неполноты, усталости, пресыщения, остается земным и вместе с тем перестает им быть, отрицается и утверждается одновременно, не совпадает больше со своей грубой эмпиричностью, короче – выходит за собственные пределы. Оно трансцендентируется. Чтобы дать представление о красоте ангелов, христиански настроенный персонаж Валлы сначала со вкусом говорит о неотразимой женской красоте и о радости влечения к ней, затем объясняет, что ангелы еще несравненно притягательней, они – не мужчины и не женщины, но прекрасней самых прекрасных из них[307]. Мы, впрочем, можем рассмотреть существа, которых описывает Валла, в искусстве Высокого Возрождения – таковы, например, ангел у Леонардо в «Мадонне среди скал» или его «Иоанн Предтеча», существа вне пола, поражающие и влекущие нас не осязательной телесной прелестью и не бестелесной неземной духовностью, а присущим только ренессансной живописи магическим совпадением того и другого, идеальностью реального и реальностью идеального. Райские услады у Валлы, несомненно, носят духовный характер, увенчиваясь созерцанием Бога. Однако в Боге, в «небесном наслаждении» находят завершение универсальное свойство природы и цель человеческой жизни. Поэтому духовность райского созерцания не только не исключает, но с необходимостью включает в себя чувственность и санкционирует ее. Если в эпикурейской речи Панормиты подчеркивалась неделимость «наслаждения», в котором не следует видеть нечто односторонне телесное, то в христианской речи Никколи с неменьшей определенностью к загробным впечатлениям души причисляются и ее ощущения[308]. Только там радости «будут дарованы нам много лучшими», «более святыми», «с большой прибылью» – «но не сразу после смерти». Если после воскрешения мертвых, когда души соединятся с телами, мы не окажемся обладающими большим, чем до этого, – зачем нужно было бы желать телесного воскрешения? Конечно, рай предназначен «скорее для блаженства души, чем тела, однако для нас сохранятся и те, и другие блаженства»[309]. Говоря о радости души, вкушающей «плоть и кровь Христовы», Валла замечает, что «эта сладостность пронизывает все тело до нутра, так что с этим не сравнится никакая Венера».

В контексте главы «О чувственных наслаждениях на небесах» видно, что тут не просто традиционная католическая символика, что Валла понимает небесное наслаждение как нечто целостное; души, попавшие в рай, будут радоваться посредством всех пяти чувств, всей полноты человеческой природы[310]. Более того: в раю нас ожидают сильные ощущения, на земле невозможные и неизвестные, притом именно телесного свойства, но, разумеется, крайне сублимированные. В царстве духа мы сможем ходить, не приминая травы, плыть по морю во время бури, жить под водой, подобно рыбам, «и что еще чудесней, летать, восседая на чистейших облаках, и как бы надувать паруса ветром нашей воли»[311]. Нужно ли и это – похожее на знакомый каждому детский сон – блаженство не требующего ни малейших усилий, ничем не стесненного, счастливого парения (которое, между прочим, испытают в зените Ренессанса герои поэмы Ариосто, садясь на гиппогрифа!), нужно ли и это райское блаженство интерпретировать как отвлеченную аллегорию или чисто литературный прием?[312] Ф. Гаэта пишет по поводу валловского рая, что человеческая природа в нем становится более могучей и возвышенной, но не преодолевается, не отрицается; исследователь видит «радостное и сказочное царство», «перенос земного в небесное», «натуралистический рай», но не грубо чувственный, не «кулинарный» (по выражению Б. Тиммерманна). В целом с подходом Ф. Гаэты можно согласиться постольку, поскольку не забыта и другая сторона проблемы: исследователь все же отказывается усмотреть в трактате «О наслаждении» «крушение трансцендентного»; с его точки зрения, тут, скорее, желание примирить материю и дух[313].

Земное перенесено на небо, божество очеловечено, но, следовательно, и небесное перенесено на землю, человек обожествлен. Притом земля остается землей, а небо – небом, гедонизм Валлы – гедонизмом, а его христианство – христианством, их совпадение не статичное, не окончательное, потому что оно не дано ренессансному мышлению как нечто известное, оно должно быть обосновано, выстроено всякий раз сызнова. Всякий раз необходимо восстанавливать равновесие, наклоняя решение в сторону тела или духа, когда оно грозит стать слишком бесплотным или слишком плотским. Тело и дух представлены не в тождестве, а именно в своего рода подвижном балансировании, когда удержаться от падения можно только наклоном в противоположную сторону. Любая отдельно взятая позиция для этого непрерывного внутреннего диалога недостаточно показательна, ибо, меняясь местами, гедонизм перестает быть только гедонизмом, а христианство – только христианством…

Филельфо в «Размышлениях об изгнании» сначала заявляет, что наше счастье заключено в нас самих, и мы можем быть счастливыми в любом состоянии, независимо от внешних обстоятельств; вслед за стоической тезой он испытывает потребность обстоятельно показать, что богатство для философа отнюдь не лишне. Вывод же состоит в том, что само по себе богатство не является ни благом, ни злом, это инструмент, который может быть использован и для того и для другого[314]. Используя простую схему, Филельфо спокойно примиряет также стремление «внешнего человека» (homo exterior) к земной славе и «внутреннего человека» (homo interior) к славе небесной, оба стремления – телесного и духовного происхождения – правомерны и не противоречат друг другу. «И, конечно, нам непозволительно разделять то, что соединено природой». Для средневековых христиан здесь была заложена мучительная проблема, для ренессансного христианина Филельфо ее, кажется, не существует. «Мы ведь знаем, что человек это не дух и не тело, а нечто третье (sed tertium quiddam), бессмертной и смертной природы, хотя нам никоим образом не следует сомневаться, что телесные свойства должны быть подчинены душевным, как и тело душе»[315]. Это, несомненно, общее место, которое с некоторыми вариациями можно обнаружить у Валлы и Филельфо, Фичино и Пальмьери[316].

Когда речь заходит о загробном блаженстве, т. е. когда равновесию земного и небесного явно угрожает нарушение, ренессансный автор, даже столь набожный, как Джанноццо Манетти, спешит избежать всякого резкого противопоставления небесной и земной красоты. Для Манетти остается открытым лишь вопрос, дано ли святым на том свете наслаждаться «блестящим зрелищем всех вещей божеских и человеческих (драгоценностями, звездами, красотой людей) посредством плотских очей, или умственного взора, или того и другого сразу», но он убежден, что этому радуются и в раю. Созерцание Бога – совершенный и универсальный акт восприятия всего, чем можно любоваться в мире. Разве не говорил блаженный Григорий: «Чего не увидит тот, кто видит видящего все!»[317]. Манетти наделяет святых вечной юностью, здоровьем, беззаботностью и т. д. «Так сладостен тот ясный и радостный мир…» Это, впрочем, цитата уже не из трактата Манетти, а из поэмы Ариосто, где рассказывается о встрече Астольфо со святыми в Земном Раю. При понятной относительности сопоставления описаний, далеко отстоящих друг от друга по жанру, тону и содержанию, все же их объединяет сходное ощущение, обращенное на христианские сюжеты и выраженное в приведенной ариостовской строке[318].

А. Тененти разбирает еще два ренессансных литературных изображения рая[319]. Каноник и теолог Чельсо Маффеи в трактате «О чувственных наслаждениях рая» утверждал, как и Валла, что без пяти плотских чувств райское счастье не было бы полным. Святые у Маффеи получают удовольствие от объятий и поцелуев, а Бог – красивей всех, благоухает всеми цветами мира, поет и говорит – ни дать ни взять молодой кардинал из папской свиты. Там, в раю, каждый получит то, чего был лишен при жизни, например, девственники – радость осязания. Так каноник готов вознаградить важную христианскую добродетель целомудрия… Он обещает праведникам посмертную крепость и ловкость тела, и славу, и «насыщение всех чувственных желаний» (sacietas omnium appetituum sensuum).

Анджело Беолько в 1525 г. в присутствии кардинала Корнаро зачитал сочинение, из которого явствовало, что на том свете ждет наказание за… святость. Ибо дело обстоит так, что есть два Рая, и в каждом продлится образ жизни, ранее привычный для человека на земле. В одном раю те, кто проводил дни в молитвах и воздержании. На небесах они также не едят и не пьют, «но пребывают всегда в созерцании Господа, и в этом состоит вся их радость». А кто в смертной жизни в меру и без излишеств «услаждал себя достойными развлечениями», пиршествовал, ласкал жену – в другом раю занимаются тем же самым, «делают то, что им больше нравится». Здесь особенно те, кто бывал «весел, а не уныл», «кто взрастил, а не растратил свои способности, кто постоянно предавался то одному, то другому достойному занятию, не теряя ни часа, кто услаждал себя работой, превращая холмы и леса в плодородные земли… и кто был на стороне всех деятельных и доблестных (tutti i virtuosi)…» «Для этих рай открыт».

Таково ренессансное христианство и таков ренессансный Рай, напоминающий Телемскую обитель. Телем у Рабле – монастырь, это означает, конечно, и веселую травестию, но также – образец истинно христианского образа жизни в представлении «медонского кюре». Перед нами невиданный светский мир за традиционной монастырской оградой. Нельзя не замечать этой ограды и нельзя, чтоб она заслоняла происшедшую подмену.

Как рассечь надвое живых людей и живую эпоху, которая перестала быть религиозной, сама того не замечая и потому не переставая быть религиозной?

Бембо и трактаты о любви XVI века

Диалог античности и христианства, земного и небесного миров, реально чувственного бытия и совершенной духовности, начавшийся уже в сознании Петрарки и Боккаччо, так или иначе пронизывавший все разнохарактерные этапы и проявления ренессансной культуры, творчество каждого гуманиста и художника, естественно увенчался синтезом Высокого Возрождения. Неоплатонизм потому сыграл ведущую роль в интеллектуальном оснащении ренессансного акме, что был особенно конструктивен и удобен для решения этой исторической задачи.

В «Азоланских беседах» Пьетро Бембо мы находим изложение фичиновской теории любви в тоне изысканной светской беседы, без чрезмерного углубления в философию, на том уровне, который стал расхожим для итальянского образованного общества начала XVI в. и тем как раз интересен. О какой любви рассуждают и рассказывают дамы и кавалеры у Бембо? Это любовь – устроительница гражданской жизни и воспитательница людей, «истинный античный вкус и первая чистая сладость» которой ныне утрачены, но которая «еще бродит по миру». Это любовь – «причина всех вещей», сокрытая «в мировой машине, которая столь велика и прекрасна, что мы более полно видим ее душой, чем глазами…»[320]. Но прежде всего – в первых двух частях книги – это обычная любовь мужчин и женщин, и участники беседы напоминают изящное, чувственное и жизнерадостное общество «Декамерона». Достаточно послушать обстоятельные восторги по поводу бюста одной из дам, Симонетты, просвечивавшего сквозь тонкую одежду, надетую по случаю жары…[321] Но после подобных пассажей Бембо переходит к третьей части сочинения, где речь идет уже о платонической любви и восхваляется сверхприродная, умозрительная красота наднебесного мира идей. В очаровательной концовке видно, как ренессансный писатель соотносит одно с другим. Описание платонического царства первопричины заставляет вспомнить рай Лоренцо Валлы, «Аркадию» Саннадзаро, станцу о золотом веке Лоренцо Медичи[322].

В том мире – своя земля, на которой зеленеют растения и передвигаются животные, свое море, и воздух, и огонь, и луна, и солнце, и звезды, и «другие небеса». «Но травы там не сохнут, растения не старятся, животные не умирают, море не волнуется, воздух не теряет ясности, огонь не сжигает, там светила или небеса не вынуждены постоянно вращаться. В этом мире ничто не вынуждено меняться, поэтому в нем нет ни лета, ни зимы, ни вчера, ни завтра, он не ограничен ни близким, ни далеким, ни обширным, ни тесным, но удовлетворяется своим состоянием как высшим и потому самодостаточным для полного счастья, которым он беременеет и разрождается, и его порождение – тот самый мир, который ты видишь». Если бы жил «морской человек (marino uomo), он был бы не в состоянии представить себе нашу землю, с такими разными и такими бесконечными прелестями этого мира» (дальше следует страничка с описанием красот природы, «городов, домов, и храмов в них, многих искусств, образа жизни»); так и мы не можем, восхищаясь земной красотой, представить красоту большую – «мы, несчастные, обреченные жить на этом низком и грязном комке земли». Но разве Бембо не воспел только что земную красоту, разве фраза о «questa bassa e fecciosa palla di terra», перекликающаяся с Данте[323], – не условна, разве она не должна лишь подчеркнуть наднебесное происхождение земной красоты? Трансцендентный мир (тот же парадокс мы наблюдали у Валлы!) описан пластично и чувственно и выглядит так же, как и наш мир, стань он нетленным и совершенным. Различие и даже несопоставимость двух миров, на которой формально, как того требовала христианско-платоническая традиция, настаивал Бембо, – это различие между эмпирией и ее нормой, между прекрасной реальностью и ее прекраснейшим первоначалом. Чем больше писатель подчеркивает, что мы не в силах даже представить идеальный мир, тем более высокую санкцию получает, тем неотразимей в своем источнике, в своей высшей истинности становится «низкий и грязный шар», называемый так без малейшей тоски о трансцендентном. Всякое «презрение к миру» исключается, несмотря на словесную инерцию, на ортодоксальные общие места. Идеальный мир, беременный нашим миром, и наш мир, беременный идеалом, встречаются с такой же непринужденностью, с какой Бембо переходит от фривольного тона к ученому, от соблазнительно прекрасного бюста Симонетты к умопостигаемому первоначалу. Все иерархические подразделения и расстояния покрываются космическим единством, поэтому о запредельном и святом можно толковать наглядно и интимно, о плотском и человеческом – с благоговением.

«Как природа и Бог могли бы наделять нас при рождении потребностью в любви, если бы ее сладостное и нежное согласие, которое столь приятно, было преступным и низменным? Если нет греха в том, что кружится солнце, дует ветер, вверх устремляется пламя, вниз бежит ручей, то и вы не грешите, когда любите удовольствие, благодаря которому рождаются на свет»[324].

Это умонастроение ренессансно не просто потому, что, как принято говорить, «восстанавливало права плоти», а потому, что ссылалось на ее божественность, устанавливало поэтическую гармонию духа и тела в мироздании. Спустя несколько десятилетий после Фичино, Кастильоне и Бембо, в трактатах о любви, созданных в середине XVI в., можно наблюдать, как синтез Высокого Возрождения распадается, выделяя, в качестве продуктов распада, с одной стороны, высокопарную или, во всяком случае, какую-то нарочитую, лишенную глубины и полнокровности, слишком истонченную, слишком куртуазную, маньеристскую одухотворенность; с другой стороны, очень живой, наблюдательный, остроумный натурализм, не обладающий духовным масштабом. Дж. Бетусси в «Раверте» (1544 г.) поначалу излагает поверхностно, популярно (впрочем, сочинение явно предназначалось для широкого круга читателей), а главное, сухо и бесцветно, фичиновскую теорию любви. Затем Баффа, собеседница протагониста Раверты, запутавшись в выслушанных ею рассуждениях о двух Венерах, «celeste» и «volgare», говорит: «Поскольку я вижу, что вся эта ваша любовь вроде бы духовная, я хочу яснее уразуметь и постичь, для чего же служит это наше тело, которое раньше, мне кажется, было вами показано как необходимое, а теперь как вроде бы излишнее»[325]. Раверта заученно отвечает, что тело – «тюрьма души» и вместе с тем инструмент приобщения к духовной любви. Вскоре вслед за этим платоническое философствование, однако, окончательно исчерпывается, и собеседники, отдав с важностью дань модной ученой теме, принимаются толковать о всякой всячине, о нравах при папском дворе, о женской косметике, о том, может ли любить скупой, кто больше преуспевает в любви, смелый или скромный, кто способен любить с большим пылом и быть постоянней, мужчина или женщина, в каком возрасте лучше рожать, каков наилучший возраст для любовников, можно ли избить женщину за измену и т. п. Все это перемежается поучительными и забавными историями. О платонической любви нет и помина. Возвышенная серьезность оказывается сама по себе, быт и житейские прописи – сами по себе.

Другой пример – «Любовное зерцало» Бартоломео Готтифреди (написано около 1542–1543 гг., издано А. Дони в 1547 г.). Служанка Коппина наставляет свою дочь Маддалену в искусстве любви. Куртуазная мораль дана в простонародном, несколько комическом преломлении, но без явного пародирования, без гротеска; это распространенные правила галантной любовной игры, выбора кавалера, уловок кокетливой скромности, сдающейся с обдуманной постепенностью, с внушаемыми опытной матерью приличествующими каждой ситуации словами, языком цветов и т. д. – кортезия в жанровом варианте, любовь слуг из какой-нибудь комедии Аретино, насмотревшихся на повадки хозяев. Все это дано очень живо и откровенно, подслушано и пересказано без постной мины. Чувствуется, что ренессансное раскрепощение обыденной морали давно произошло, что «Декамерон» был написан два века тому назад, что для мамаши, болтающей с дочкой, тут нет никаких проблем. Маддалена спрашивает: «Значит, я позволю ему сделать со мной то, что он захочет?» Ответ Коппины: «Насколько будет на то его желание, ведь влюбляются ради этого, а кто говорит иначе, тот видит сны. Хочу сказать тебе даже больше: разглядывание, беседа, прикосновение и все прочие любовные обыкновения – это наказание, несчастье, и мучение без надежды на сладкое завершение». «А я не прослыву, делая это, дурной женщиной?» Служанка Коппина поясняет, что только «невежественная чернь» может хулить «в наибольшей мере достойное похвалы». «Дурные женщины, дочь моя – те, кто задешево отдается всякому, их пожелавшему, а не девушка, которая, взволнованная нежными мольбами влюбленного и сжалившись над его терзаниями, в конце концов дарит верному воздыхателю достойную награду; ведь такую девушку все благородные умы будут считать исполненной достоинства, воспитанности и человечности. Так что занимайся этим втайне, и тебя не тронут угрызения совести, ибо на вещь, сделанную ради любви, не могут пасть порицание и обвинение в грехе (in cosa fatta per amore non puo cader né biasimo né peccato)»[326].

Конечно, подобные пассажи сами по себе звучат вполне «ренессансно», но, в целом, апология любви у Готтифреди или Бетусси кажется слишком плоской, бездуховной, анемичной, свидетельствуя о разложении мощного мироотношения, в котором чувственность и возвышенность были ограничены и уравновешены – от Петрарки и Боккаччо до Ариосто и Фичино[327].

Теория любви в неоплатонизме Фичино

В отношении создателя ренессансной теории «платонической любви» это утверждение может показаться недостаточно убедительным, но исследования Панофски, Шастеля, Гомбриха и др. доказали, что в качестве аргумента может быть привлечено чуть ли не все искусство Высокого Возрождения, нашедшее именно у Фичино теоретическую программу для соединения чувственной пластичности и героической сублимированности. Фичино исходил из того, что любовь это космическая духовная сила, формирующая из хаоса каждый из трех миров: «первый мир» умопостигаемых идей, mens, непосредственно творимый Богом; затем мировую душу, «univers corporis anima»; затем вещную вселенную, «machina», или (в итальянской версии трактата) «edificio». Любовь – «желание красоты», она требует «декора» и «великолепия». Красота же бывает троякая: души, воспринимаемая разумом; тела, воспринимаемая зрением; звуков, воспринимаемая слухом. Желание, связанное с низшими чувствами (осязанием и проч.), – не любовь, а «похоть» (libido) и «исступление» (rabies), животная потребность, деформирующая красоту и враждебная ей![328]

Суть флорентийского неоплатонизма, однако, не в этих традиционных посылках, не в иерархии «любовей», а в том, как иерархия приходит в движение, становится гибкой и податливой; вертикаль «верха» и «низа» скручивается в замкнутую спираль, в круг, телесная окружность которого всюду, а духовный центр – везде; у Фичино «платоническая» любовь, устремляющая нас к Божеству, вступает в нескончаемый диалог с противостоящей ей плотской страстью; синтезом этого диалога выступает чувственно-духовная человеческая любовь.

Любовь к телесной красоте – низшая ступень по отношению к любви платонической, оправдываемая только тем, что в телах и звуках нас влечет отпечаток духовности[329]. Однако тут же обнаруживается любопытное обстоятельство. Если тело человека, которого мы любим, прекрасно, а душа – нет, это только тень красоты, и мы любим поверхностно. Если прекрасна одна душа – любовь наша глубже, но – странное дело! – духовности недостаточно. «Там же, где совпадают (или сходятся) обе красоты, мы любим более пылко»[330].

У Фичино любовь метафизическая и реальная любовь мужчин и женщин, подобно символическому «свету» и реальному солнечному свету, все время движутся по параллельным смысловым линиям[331]. Эта символическая двойственность исключает тождество, но предполагает единство, логическое и онтологическое, ибо Бог, не совпадая с телесным бытием, одновременно сливается с ним в движении от Бога к миру и от мира к Богу, дух воплощается, плоть одухотворяется; единое, вращаясь по кругу, выступает под разными именами[332]. Фичино цитирует Псевдо-Дионисия Ареопагита: «Любовь – круг благой, постоянно обращающийся от доброго к доброму». Следовательно, благо – не только устремление вверх, но точно так же и устремление вниз. Тогда становится понятным, почему фичиновская любовь разгорается наиболее жарко, когда «совпадают обе красоты».

«…Порыв любящего не насыщается никаким телесным созерцанием или прикосновением. Ведь то, чего он жаждет, не тело, а сияние высшего божества, которым восхищаются, когда оно отражается в телах. Но любящие не ведают, чего они желают и взыскуют, ибо ведь они не знают, что это сам Бог, скрытое благоухание которого вселяет в его творения нежнейший запах. Этот-то запах возбуждает нас повседневно. Мы слышим запах (odorem) и, вне сомнения, не знаем благоухания (saporem). Привлеченные явным запахом, мы желаем тайного благоухания и неизвестно нам, чего мы хотим и отчего томимся»[333]. Историки философии вправе разбирать подобные рассуждения – звучащие, впрочем, скорее как поэтические подстрочники – в связи с фичиновской теорией познания. Однако все это написано о земной любви! Фичино полагает, что свойственное истинной страсти ненасытное и тоскливое ощущение неполноты самого полного обладания – знак божьего присутствия. Невозможно, кажется, придать религиозной мистике более конкретное и странное для христианина значение и плотской страсти – значение более сублимированное и космическое. Савонарола, который был мистиком, но не ренессансным мистиком, возразил логично и сурово: «Смотреть на красивую женщину, чтобы восхищаться божьей красотой, значит искушать Бога»[334]. Фичино пишет о двух родах любви, о двух Венерах. Первая Венера порождена небесным (in mente) без материи, ибо она чужда материального материнского начала. Вторая Венера возникает в мировой душе (in mundi anima) и внедряется в материю (materie mundi infusa), искры ее пламени проникают в телесный мир (mundi corpora), каждое тело становится прекрасным в соответствии с мерой своего вида, и люди видят этот божественный отблеск. Человеческий ум способен не только воспринимать первую Венеру, но и следовать второй, а это означает не только «силу понимания», но и «способность порождения» (generandi potentiam). Плотская сторона человеческой любви объясняется желанием не только созерцать телесную красоту, но и творить ее, приобщаться к ней не только в акте понимания, но и в действии. «И здесь, и там – любовь. И в созерцании, и в порождении – желание красоты. Та и другая любовь почтенна и похвальна. Ведь обе любви – по образу Божьему»[335].

Человеческая любовь предосудительна только, «если кто-либо желает порождения с большей страстью, чем созерцания; либо предается порождению неположенным способом с женщинами или противоестественно с мужчинами; либо предпочитает телесную красоту духовной, как бы то ни было злоупотребляя достоинством любви». «Тот же, кто пользуется им правильно, хвалит телесную форму, но посредством ее познает превосходство духа и ума, и божественную красоту, и лишь горячей восхищается и любит ее. Порождению же и совокуплению предается подобающим образом настолько, насколько это предписано естественным порядком вещей и благоразумными установлениями гражданских законов»[336].

Следовательно, Фичино находит для человеческих страстей метафизическое обоснование, включая их в мировую гармонию. Единственное условие состоит в их одухотворенности – и значит, в подлинной человечности[337]. Переход от неба к земле и от земли к небу свершается с неслыханной для христианского неоплатонизма органичностью, трансцендентный смысл обнаруживается внутри плотской любви как то, что ее возвышает над только плотским, животным началом, заслуживающим названия не любви, а «вожделения». Метафизика легко уступает место психологии, Фичино пускается в утонченные рассуждения о радости и горести любви, о диалектике чувств, воздвигая теоретический фундамент петраркизма («О счастливая смерть, удваивающая жизнь! О чудесное общение, в котором каждый обменивает себя на другого, но овладевает этим другим и потому не перестает владеть собою»; самоотдача любящего восполняется встречной самоотдачей, и он, умирая в другом, возвращается к себе обогащенным, удвоенным, в качестве себя – иного[338]). Психология любви вновь уступает место космологии: «Любовь – во всем и ко всему»[339]. Космология выступает как эстетика: «Любовь – наставница искусств», стремление к духовно-телесному порождению может быть понято не только как зачатие, но и как художественный творческий порыв[340]. Эстетика тут же сплетается с астрологией, с теорией «элементов» и темпераментов, обращается в антропологию, в этику, в символологию, в новые объяснения макрокосма, в демонологию, в теологию… Чего только нет в трактате Фичино о платонической любви! Включая и несущие отпечаток античности соображения о гомосексуализме, которого он не восхваляет вслед за Платоном, но и не осуждает жестко и безоговорочно, как подобало бы канонику Флорентийского собора…[341]. Включая и медицинские суждения о плотской страсти как особом безумии и о том, как действует дурной глаз или магические манипуляции женщин, помещающих на зеркало каплю менструальной крови (с ссылкой на Аристотеля)…[342]. Во всей этой поразительной и колоритной мешанине сюжетов и мотивов видна, однако, последовательность мироотношения, переставляющего на собственный лад акценты в заемном материале, ставящего его внеожиданные сочетания, вольно обращающегося с античным и средневеково-христианским наследием.

Все телесные действия производятся душой, которая крепко привязана к своему телу, любит его, хотя и томится в нем. «Человек есть только дух, тело же – его произведение и орудие»[343]. При всем при том фичиновское принижение телесного состоит лишь в отрицании бездуховной телесности. Воспевание души равносильно утверждению человеческой целостности, его особенного, и на земле с необходимостью включает сращенную с душой ее телесность. Человек в качестве только земного существа – не истинный человек, ибо он не совпадает со своей идеей, разлучен с Богом. Посредством божественной любви мы вновь обретаем себя в качестве целостных людей («integri homines evademus»). Но это требует самореализации через медитацию, через плотское «порождение», через делание, искусство, культуру, через все, что позволяет нам слиться с миром, увидеть в нем Бога и приблизиться к Богу[344]. Так в фичиновской теологии торжествует гуманистическая идея. Трансцендентное имманентизируется, не переставая быть трансцендентным. Двоичная оппозиция небесного и земного разрешается при помощи превращения в триаду, триада выглядит пятерицей, так или иначе в мироздание вводится некая нечетность, и именно это нарушение симметрического равновесия призвано его сохранить, избавив от дуалистического напряжения. Есть, по Платону, поясняет Фичино, два любовных «демона»: Калодемон (интеллигибельная любовь – созерцание) и Какодемон (чувственная любовь – касание), и «оба – благие» (utrique sunt boni). Есть еще три любви, лежащие посредине, это, в отличие от демонов, суть аффекты и они не постоянны. Демон сублимации и демон плоти равно участвуют в человеческой любви (amor humanus)[345]. Хотя платоническая любовь выше всего, но как раз поэтому она – не в центре, сама по себе она – крайность. Хотя плотскую любовь («congressus venerei et corporalis generationi effectum») саму по себе следует осудить, но она уравновешивает свою противоположность. «Оба демона благие…» Но в центре не они. «Верх» и «низ» становятся взаимно-необходимыми знаками человеческой бесконечности и человеческой конечности, они встречаются и примиряются в человеке – средоточии мировой гармонии. Диалогический синтез моделируется в масштабе Вселенной.

«Какое деяние более могучее, чем соединить крайности (copulare gli estremi) в одном лице и свести низшие ступени к высшим? Какое более мудрое, чем установить, ради установить, ради украшения вселенной, удивительную связь первого и последнего оснований? Так [Бог], стало быть, и рассудил, и создал, чтобы в мире не было ничего безобразного, ничего совершенно низкого, когда он соединил земные вещи с Царем небесным и некоторым образом уравнял с вещами небесными»[346].

Фичино о «естественной религии»

Меня не слишком тревожит в настоящем разборе «эмбриогеническое наваждение», против которого предостерегал Марк Блок[347]. Историки христианства, очевидно, без труда нашли бы сходные с только что приведенным высказывания уже в патристике; но у Фичино это центральная мысль всего его философствования, и более того, – это мысль, которая принадлежит эпохе в целом, которая реализовалась особенно в искусстве Высокого Возрождения и в которой можно опознать структурный принцип ренессансного типа культуры; назовем его для разнообразия принципом динамической срединности, примирения, переходности, диалога.

Примечательно, все же, что когда Фичино, рассматривая небо, словно это теза, и землю, словно это антитеза, пишет о «соединении крайностей в одном лице», он имеет в виду Христа. Он придает, таким образом, божьему воплощению характер синтезирующей речи… Христос для Фичино – идеальный Человек, такой божественный человек, каким должен стремиться стать каждый. Только «из-за недоверия к своей божественности» люди «обращаются в грубых, безобразных смертных». «Так пусть же они возлюбят всем сердцем Того, кто по исключительной любви своей чудесно превратился в человека»[348]. Религиозный порыв приобретает у Фичино особую интимность, это «соединение человеческой души с Богом в некотором личном союзе (in una certa unione di persona)», «без посредников». «Ты должен желать возвыситься превыше всех вещей к Богу, Который целиком изливает себя только в душе и теле человека». Итак, ренессансное дружеское равенство в диалоге оборачивается ни больше ни меньше диалогом человека с Богом. Разве они не дружны? Но поскольку дружба существует между равными и поскольку Бог уравнивает себя с человеком, то и человек может стать Богом[349].

Давно замечено, что фичиновская теория любви – и вообще поздний, теологический флорентийский гуманизм – в сравнении с ранним, этико-филологическим, «гражданским» гуманизмом выглядит со своим религиозно-мистическим пафосом гораздо более близким к средневековой культуре. Но и более явно не умещающимся в средневековые конфессиональные рамки – именно потому, что сопоставление теперь можно производить в одной плоскости. Ранние гуманисты были поглощены светскими интересами, их религиозность кажется поэтому слишком прагматической, смазанной. У Фичино и Пико, напротив, религиозное чувство вновь накаляется, зато заметней подмена христианской религиозности, внутреннее отпадение от нее[350]. Нечто сходное позволительно сказать и об отношении к античности: когда на смену Цицерону приходят Платон и Гермес Трисмегист, антикизация мысли становится более смелой и всеобъемлющей, но и подмена античности более масштабной и фантастической. Когда ренессансное мышление вторгается в тайная тайных, когда оно принимается распространять свои усилия на макрокосм и Бога, – оно окрашивается некоторой архаичностью, испытывает возрастающее давление традиции, однако каждый шаг тут особенно знаменателен, ибо только теперь новая культура претендует на всеобщность и законченность. Начинается ее недолгий высший расцвет.

Фичино был совершенно убежден, что дает при помощи Платона философское разъяснение христианства, но само христианство в его глазах – наиболее адекватное, но не единственное и не исчерпывающее выражение «всеобщей и естественной религии», родового признака человечества. Эта релятивизация делает отношение Фичино к христианству чрезвычайно раскованным[351].

«Поелику Бог не осуждает безоговорочно какого бы то ни было культа, обращенного любым образом к нему, был бы лишь этот культ человечным (pure che sia humano), – как он осуждает умышленное и нечестивое святотатство, – то возникает вопрос, какой же культ он приемлет в качестве более истинного, чем другие, или единственно истинного»[352]. Ответ, разумеется, предрешен, но любопытен способ доказательства преимуществ христианства. Прежде всего Фичино задается вопросом, почему Священное Писание победило в человеческих умах гораздо более ученую и тонкую античную философию, что, по мнению Фичино, «чудесней любого иного чуда Христа». Он ищет объяснение исключительно в форме выражения истины! В книгах евангелистов и в апостольских посланиях «проявляется некая необычная сила, исключительная простота и безыскусственность, и жар, значительность, глубина, и неописуемая торжественность». Все другие писатели «сомневаются и колеблются» – и только авторы Нового Завета говорят «с огромной уверенностью (con tanta certezza)». To есть учение Христа, так сказать, обладало харизматической силой, оно доказало, что «истина не нуждается в словесном лоске», оно противопоставило учености и рефлексии страстную экзистенциальную позицию, чудеса и моральную высоту первых христиан. Таково христианство по отношению к античности, но при сопоставлении с исламом и иудаизмом оно, как получается у Фичино, выступает примерно в том же качестве, что античность по отношению к христианству. То, что было сочтено слабостью античности, теперь выглядит достоинством христианства, и то, что было провозглашено достоинством христианства – непререкаемый, первозданный, не ведающий сомнений напор, – будучи доведенным до крайности, становится слабостью других религий. Христианство «не требует, чтобы противники веры были истреблены (как этого требуют Талмуд и Коран), но желает, чтобы им была показана истина, или чтоб за них молились, или чтоб они были терпеливо обращены (patientemente sopportati)» – примером, а не силой[353].

Так гуманистическое диалогическое совмещение открытости истины и ее единства переносится непосредственно в конфессиональную сферу; христианская убежденность теряет догматический характер и совмещается с признанием естественности религиозно-философского плюрализма; впервые проступают контуры будущей новоевропейской терпимости в делах разума и совести. До этого будущего, впрочем, еще очень далеко, XVI век будет залит кровью религиозных войн, Реформации и Контрреформации, но в начальные десятилетия этого века Ариосто воспоет своих славных рыцарей, христиан и сарацинов, «которые были соперниками, были разной веры… и все-таки они едут вместе темными лесами и глухими тропами, противники, доверяющие друг другу»[354]. И из Франции откликнется голос Ронсара: «О Боже, общий отец евреев и христиан, турок и каждого; ты, вскармливающий своей доступной всем благостью одинаково хорошо и тех, кто у антарктического полюса, и тех, кто у полюса арктического; ты, дарующий и разум, и жизнь, и движение, невзирая на лица, всем поровну»[355]. Этому миропониманию, зародившемуся в ренессансных головах, предстояли горькие и сокрушительные испытания, но оно, по крайней мере, уже никогда не будет забыто европейской культурой.

Конфессиональность Джованни Пико делла Мирандолы

Последний пример, который я хотел бы избрать в связи с разбираемой темой – религиозность Джованни Пико делла Мирандолы. Пример этот поучителен именно потому, что Пико в истории кватрочентистского гуманизма стоит особняком, у крайней черты, отделяющей ренессансное умонастроение от неренессансного, а в последние годы жизни он кое-где эту черту, возможно, и переступает. Никто из гуманистов за два столетия не был в большей степени, чем он, склонен к мистической экзальтации, никто более ревностно не предавался изучению средневековой мыслительной традиции, никто более напряженно не старался приблизиться к христианскому идеалу, как он его понимал. Но притом Пико пронес через контрастные, драматически сменявшиеся этапы краткого (восьмилетнего) творческого пути, через удивительную пестроту испытанных им духовных влияний и большей частью незаконченных замыслов две сквозные, центральные идеи: 1) плюрализма (в конечном счете, единой) истины, или же «примирения философов» (pax philosophorum); 2) «достоинства человека» (dignitas hominis)[356]. И это характерно ренессансные идеи! А самым важным результатом заключительного этапа, отмеченного сближением с Савонаролой и мрачноватым тоном покаяния, явился все-таки трактат, который принято непременно называть, когда заходит речь о генезисе натурфилософии XVI в. и новоевропейского научного мышления («Против предсказующей астрологии», 1494 г.)[357].

Если оригинальный и смелый ренессансный ум захвачен религиозными интересами в такой «нетипичной» мере, как ум Джованни Пико, не обозначаются ли резче и пределы, поставленные Ренессансу его средневековым происхождением, и пределы, поставленные средневековому христианству его ренессансной метаморфозой?

В XV в. самое резкое столкновение итальянского философа с церковью (без политической подкладки) – это эпизод с осуждением «Тезисов» Пико делла Мирандолы. В марте 1487 г. папская комиссия осудила 13 из этих тезисов, сочтя, что они «могут быть истолкованы дурно». В целом Пико было поставлено в вину «повторение заблуждений языческих философов», увлечение иудейской Каббалой и нанесение ущерба католическим «канонам и доктринам» «под неким прикрытием натуральной философии»[358]. Среди конкретных положений Пико, признанных «еретическими» и «скандальными», особенно интересны следующие: смертный грех, совершенный в конечном времени, не может быть наказан вечной мукой (нечто подобное утверждал в письме к Пико и Каллимах); чудеса Христа доказывают его божественность не сами по себе, а лишь по способу, которым они содеяны (т. е. бывают и чудеса естественные, творимые натуральной магией); лучшими доказательствами божественности Христа располагают магия и Каббала; никто не верит в истинность чего-либо только потому, что хотел бы поверить[359]. 31 марта Пико подписал отречение, но вскоре – хотя в преамбуле «Conclusiones» писал, что заранее подчиняется решению курии – сел за сочинение пространной Апологии, в которой обосновывал правильность каждого из 13-ти тезисов и «свободу веры» (liberlas credendi): «Не ошибка… ума делает человека еретиком, для этого потребны злокозненность и запирательство»[360]. 6 июня Иннокентий VIII назначил новое дознание, 31 июля Пико снова поклялся не переиздавать и не защищать «Тезисы», а 9 августа папа подписал бреве, в котором, хотя и признавалось, что среди положений Пико есть «католические и истинные», но, «ввиду смешения» с еретическими, присуждались к сожжению в трехдневный срок все «Тезисы» чохом[361]. Под страхом отлучения запрещалось их читать, переписывать, передавать или читать другим. Папское бреве было обнародовано не сразу, Пико узнал о нем лишь в январе 1488 г., по дороге во Францию.

Он был задержан близ Лиона по требованию папского нунция, просидел два месяца под арестом и был выпущен в марте после вмешательства Лоренцо Медичи, а также Лодовико Моро, Гонзага, всех крупнейших итальянских государей.

Отношения Джованни Пико с римской курией не наладились и позже. На нем по-прежнему тяготело обвинение в ослушании, а «Гептаплус», опубликованный в 1489 г., вызвал новые нарекания[362]. Пико вряд ли был вполне искренен, когда возражал, что материя «Гептаплуса» отстоит от «Тезисов» «как небо от земли». Здесь не место разбирать теологию и антропологию Пико, но, бесспорно, ни интерес Пико к «натуральной магии», герметизму и Каббале, ни его склонность к «негативной теологии» и к пантеизму (не доведенному, впрочем, до конца), ни обоготворение человека – в рамки средневекового католицизма и вообще реально-исторического христианства не укладывались. Пико делла Мирандола вводил христианскую позицию в сложную амальгаму и сознательно смешивал с позициями, совершенно чуждыми ей по происхождению и окраске, ярко демонстрируя чисто ренессансный способ обращения с духовным материалом. Но именно этот стиль мышления объясняет, как столь неортодоксальный и независимый ум мог посреди самых экстравагантных увлечений и мучительных поисков сохранять горячую веру, «соединяя образованность с благочестием»[363].

Он был христианином, «хотя это христианство без ритуала и внешней стороны», к которым он, по свидетельству племянника Джанфранческо, не питал особого почтения («exterioris latriae cultus, non mulram diligens fuerat»)[364]. Очевидно, давнее стремление к интериоризации и углублению религии, а также огромная, экстатичная впечатлительность облегчили сближение Пико с Савонаролой[365]. Правда, сближение это, на первых порах очень тесное, никогда не было полным, и фанатически ригористичный монах вынужден был с разочарованием обнаружить, что его ученый друг, которого он ставил выше блаженного Августина, не в силах расстаться с независимостью поведения, светскими привычками и терпимостью[366]. И все-таки некоторый отход Пико в последние два-три года жизни от ренессансного умонастроения кажется несомненным. Продолжалась дружба с гуманистами, особенно с Полициано; главное же, в трактате об астрологии виден не отказ от идей 1486–1492 гг., а скорее, их развитие; но в «Руководящих правилах», отчасти и «Комментарии к XV Псалму», во многих письмах разрастается тоскливая молитвенность, звучит отречение от мира, преобладающий тон не имеет ничего общего с гуманизмом. Только в числе двенадцати видов «оружия», которое человек должен хранить в памяти наготове против греховных искушений («Наслаждение кратко и скудно»; «Жизнь – сон и тень»; «Смерть неотступна и внезапна» и т. п.) вдруг значится: «Достоинство и природа человека»[367]. Только с необыкновенным подъемом Пико вдруг пишет о воскрешении за гробом не только души, но и тела, в соответствии со стихом псалма: «Сердце мое весело, и плоть моя возвысились в Боге живом». И еще: «Сердце мое весело, и плоть моя почивает в уповании». Христос был первым, чье тело не подверглось гниению в могиле и воскресло нетленным. Неправы те, кто хочет служить Господу только разумом, «чувственность же и плоть презирают, ведь человек совершенен, ибо не только душа его, но и плоть вознесутся к Богу». Итак, Христос «ведет нас к вечной жизни души и тела…»[368].

Для Пико здесь нет противоречия с лейтмотивом последних лет о тщете и ничтожности земного существования («terrena haec caduca, incerta, villa, et cum brutis quoque nobis communia»)[369]. Ведь плоть составляет условие человеческого совершенства только в перспективе потустороннего блаженства: «Помни, что Сын Божий умер за тебя и что скоро ты сам умрешь.

Этими двумя шпорами, любовью и страхом, пришпорь коня на кратком пути сей преходящей жизни к награде вечного блаженства»[370]. Все-таки это возвышенное блаженство, для которого нужен непременно весь человек, с земной его плотью, заставляет вспомнить о гуманистическом рае Лоренцо Валлы или Манетти. В дни, когда по Флоренции ходили процессии савонароловских «плакс» и в костер летели холсты и рукописи друзей Пико делла Мирандолы по медичейскому окружению, когда он или такой человек, как Боттичелли, еще недавно воплощавшие «золотой век» платоновской Академии, дрогнули, когда за несколько десятилетий до гибели ренессансной культуры, посреди ее наибольшего расцвета, раздался первый пророческий удар погребального колокола, – Джованни Пико был не в силах непоправимо нарушить гармонию земного и небесного. Он завещал похоронить себя в монастыре Сан Марко, и Савонарола собственноручно облачил умирающего в одеяние доминиканца. Однако при жизни, несмотря на все настояния Савонаролы, Джованни Пико сделать этого с собой не позволил…

Заключительные замечания

Односторонние истолкования Возрождения – его модернизация или медиевизация, подчеркивание в нем христианского или «языческого», средневекового или античного начала, натуралистического имманентизма или религиозно-платонического трансцендентизма, открытости и центрированности, художественного приближения к реальности или ее фантастического и ее героизирующего преображения – любое из этих толкований легко находило подтверждение в материале. В конце концов, спустя сто лет после появления классического труда Буркхардта, стало ясно, что в Возрождении есть решительно все… и распространилось убеждение, что поиски некой общей формулы эпохи беспредметны. Но тщательные конкретные исследования разных этапов и сторон Возрождения подготовили историографическую почву для нового синтеза, для понимания того, что поразительные крайности, которыми вскормлена ренессансная культура, необходимо соотнесены и органически опосредованы в ее собственном оригинальном мироотношении. Очевидно, ни выдвижение на первый план какой-либо из этих крайностей, ни простая констатация их сосуществования не в состоянии объяснить как раз оригинальности, неповторимости, целостности, которые интуитивно ощутимы для нас в этой эпохе, мощно конструктивной, несмотря на «эклектику» – или благодаря «эклектике»? или это никакая не эклектика?

Итак, встречное движение и взаимопронизывание всяких крайностей, диалог неба и земли… Возникавший в результате ренессансный синтез неизбежно распирался внутренним давлением, которое предопределило его историческую недолговечность. Не в этом ли сложном совпадении гармонии и драматического перепутья, не в этом ли впечатлении завершенности того, что принципиально не может быть завершенным, и состоит привлекательность для нас Возрождения? «Может быть, сущность и величие Возрождения именно в том, что Возрождение не удалось и удасться не могло, потому что невозможно античное, языческое Возрождение, невозможно Возрождение совершенных земных форм в христианском мире… Неудача Возрождения и есть, быть может, величайшее его достижение, потому что в этой неудаче осуществляется величайшая красота в творчестве»[371].

Слово «неудача», которое Бердяев в контексте своей историософии применял с полнейшей буквальностью, со строгостью судии, посвященного в провиденциальный замысел мировой истории, нам придется истолковать метафорически или заменить более тривиальным словом «противоречие». В развитии культуры подлинно продуктивны, разумеется, только «неразрешимые» противоречия, т. е. такие, которые не исчерпываются в удачливом результате, а выступают как живой, возобновляющийся процесс мышления, как его неустранимая проблемность, в работе над которой мышление меняется и выходит за собственные пределы. «Неудачей» бывала в этом смысле всякая великая культура.

Возрождение стремилось одновременно освободить и возвысить природную реальность человеческого существования, а в плане культурно-генетическом – увидеть себя, как в двух зеркалах, в античности и христианстве. Натурализм освобождал, но угрожал возвышению. Спиритуализм возвышал, но мешал освобождению. Поэтому в ренессансное творчество они включались с тяготением к тому, чтобы стать атрибутами друг для друга. Но это – только самая общая равнодействующая типа культуры, только ее координатные оси, между которыми располагалось богатое эмпирическое разнообразие Возрождения. Причем отчасти на раннем этапе преобладала «освободительная» тенденция к секуляризации, антикизации, сближению всех ценностей с человеческим praxis'ом; на втором же этапе достигла зрелости тенденция к «героической» идеализации и обожествлению человека. Однако и на первом этапе виден пафос этической сублимации, христианские мотивы не исчезают, а только переносятся на светскую почву.

Скажем, и у Боккаччо, и у Салютати, и у Мазаччо и Донателло легко обнаружить обе тенденции, а главное – движение к их синтезу. С другой стороны, Высокое Возрождение, доведя до конца мифологизацию и спиритуализацию, сделало их предметом именно освобожденную, вещную, земную реальность, удержав в преображенном виде завоевания раннего Возрождения, «открытие» природы и античности. Следовательно, при понятных различиях между началом Возрождения, когда прежде всего важно было расчистить место строительства новой культуры от средневековых привычек мышления, обратившись к натурализму и античности, – и зрелой порой, когда можно было прийти к «новым идеалам величия, торжественности и декора», – на любых этапах и в любых частных, подчас противоположных феноменах Возрождения давал себя знать общий исходный духовный импульс[372].

Возрождение не «порывает» с христианством, и не «возвращается» к античности, и не остается христианским, средневековым, и не становится языческим или внерелигиозным. Оно порывает с тем и другим и возвращается к тому и другому, придавая им особый смысл, не совпадающий уже с античностью и христианством как таковыми (как конкретно-законченными и довлеющими себе, тотальными состояниями европейской духовной истории), но и никоим образом не осознанно-отчужденный (т. е. превращающий их в чисто культурные образы, в объект изучения – это случится лишь в XVIII–XIX вв.)[373]

Возрождение черпало силы для того, чтобы оторваться от притяжения античности и христианства, в них же самих, выводя их из исторического тождества самим себе, раскачивая, делая двусмысленными, смешивая, экспериментируя над ними, но все – с непосредственностью и верой в то, что так и надо, что вот это все и значит уподобляться древним и следовать Христу.

Самое характерное для Итальянского Возрождения слово «virtù» – столь хорошо знакомое и латинской античности, и католическому средневековью «virtus» – обладало теперь удивительной многозначностью. Оно было и христианской добродетелью, и римской доблестью, и политической мудростью, и предприимчивостью горожанина, и мужской силой, и военным геройством, главное же – оно постепенно приобрело вбирающий разные смыслы, но не сводящийся к ним и в сущности непереводимый, сугубо ренессансный смысл: как энергичная самореализация индивида, как развертывание заключенной в нем необычайной мощи и достоинств, в чем бы они не состояли, как вызывающее восторг доказательство способности человека возвыситься и добиться желаемого.

Часть III

Проблема идеального

Самая прекрасная способность человека, пожалуй, состоит в умении помыслить некое совершенство, превосходящее все, что он может извлечь из собственного опыта.

Уго Фосколо

Марсилио Фичино о мире и Боге

Ренессансный неоплатонизм, который нашел в Марсилио Фичино своего великого мэтра, казалось бы, слишком осложняет всякую попытку толковать Итальянское Возрождение как нечто целостное. Прежде всего, творчество Фичино не вмещается в формулы буркхардтовского типа, до сих пор достаточно расхожие. Привычно слышать, что Возрождение секуляризовало мысль, но Фичино наставляет особому фидеизму и отождествляет философию с богословием. Привычно считать, что Возрождение расковало чувственность и обратилось к природе, но фичиновская вселенная глубоко и напряженно спиритуалистична. Возрождению свойствен антропоцентризм, но у Фичино антропоцентризм всецело основан на теоцентризме. Утверждают, что Возрождение вело к рационализму, но в сердцевине флорентийского неоплатонизма – мистика божественной любви. И так далее. Автор трактата «О бессмертии души», столь всеядно и открыто заимствовавший из любых античных, римско-эллинистических, патристических, отчасти и схоластических источников и даже – по собственному признанию – из Аверроэса и Александра Афродисийского, которых он сам осуждал как еретиков, – в какой мере он ренессансен? Если в учении Фичино и есть нетрадиционные мотивы, то разве это все же не самое средневековое из всех ренессансных учений?

Возможно. Но зато одновременно нет и ничего более укорененного в лоне Ренессанса. «Академия Кареджи» была средоточием интеллектуальной жизни золотого медичейского века Флоренции, а Фичино – одной из самых показательных и влиятельных фигур своего времени. Именно в символологии Фичино следует искать комментарий к искусству Высокого Возрождения, к удивительному сплаву в нем чувственно-наличного и космически-спиритуального[374]. Еще универсальней было воздействие неоплатонизма фичиновского толка на итальянскую и европейскую культуру позднего Возрождения и всего XVI в., вплоть до Патрици и Джордано Бруно, – на этику и онтологию, математику и поэтику, теорию музыки и натуральную магию. Философ Диачето писал: «Мы всем, что представляем собой, ежели что-нибудь представляем, обязаны ему (ex illo esse). Итак, Марсилио словно бы наш семейный гений…»[375] Это признание принадлежит, впрочем, любимому ученику Фичино. Однако знаменитому переводчику Платона и Плотина был обязан почти каждый крупный мыслитель и художник Чинквеченто – даже диаметрально несхожий с ним, Помпонацци или Ариосто. Но достало бы и одного имени Микеланджело. Не часто какому-либо философскому направлению удавалось в такой мере наложить печать на духовную жизнь целого столетия.

Эта оценка, общепринятая в мировой науке, конечно, никоим образом не может быть истолкована ни в том смысле, что XVI век не знал иной ведущей линии философствования (т. е. линии неоперипатетической, натурфилософской, от Помпонацци к Телезио), ни в том смысле, будто другие культурные (и особенно художественные) феномены, с их качественными своеобразиями, позволительно выводить из неоплатонизма или сводить к нему. Речь идет также не только о той тривиальной констатации, что неоплатонизм был существенной «составной частью» ренессансной культуры. Проблема ставится иначе. В Ренессансе сошлось много противоречивых истоков и элементов, споривших о как-то совмещавшихся в нем. Сам принцип совмещения был таков, что бесполезно искать здесь конкретную идейную доминанту. Не был такой доминантой и неоплатонизм, при всей его распространенности и важности. Но неоплатонизм, несомненно, оказался чрезвычайно удачным и специфическим выражением типологической целостности ренессансного мышления – подобно тому как такими выражениями необходимо было бы признать и натуральную магию, и пластику ренессансного классицизма, и пастораль, и новеллистику, и авантюрно-фантастический эпос, и другие разновеликие и разноплановые, но равно характерные для Возрождения мыслительные структуры. Каждая из них – не просто часть Возрождения, а именно Возрождение в целом. Это очевидней ощутимо, например, в отношении искусства, с его поразительной самобытностью и мощью. Никто никогда не спорил, в какой мере и почему оно должно быть сочтено самым адекватным воплощением духа Возрождения. Зато продолжает вызывать споры ренессансность Фичино и его последователей. С первого взгляда эта ренессансность кажется несколько странной и трудной для тех, кто ищет у Фичино такой же свежести и колоритности, как у гуманистов раннего Кватроченто, как у Валлы или Альберти.

В некотором отношении легче толковать таких оригинальных и бездонных философов, как Платон и Кант, чем этого жречески-торжественного перелагателя чужих мнений. Дж. Саитта, пробиваясь к тому, что – на его взгляд – составляет суть учения Фичино, восклицал почти с отчаянием: «Какая же грандиозная фрагментарность концепций обнаруживается в фичиновской философии! Они производят впечатление вакхического взрыва, который не удается обуздать силой какой-либо центральной идеи… Фичино еще в гуще потаенной трагедии гуманизма»[376]. Действительно, мысль Фичино постоянно словно бы в фокусе, и эта раздвоенность, эклектика, непоследовательность странным образом выступает как ее самое последовательное и скрепляющее свойство. Притом свойство отчасти сознательное: «Я двигаюсь надо всем, не теряя цельности (не распадаясь, non disiunctus)»[377].

Как это возможно? Перед нами эклектика в обычном смысле или – как и у Пико делла Мирандолы, с его «миром философов» и «фрагментарностью концепций», не менее «грандиозной», – нечто иное?

Попытаемся проверить следующее предположение: именно трудноуловимость, «внефокусность», словом, то, что кажется обескураживающей компромиссностью мысли Фичино, лучше всего подтверждает ее гуманистическую и ренессансную природу, своеобразие, «центральную идею».

Флорентийский неоплатонизм – это этико-филологический гуманизм, шагнувший в сферу, ранее для него запредельную, это естественный результат расширения мысли Кватроченто, втянувшей в горнило humanitatis studia также и studia divinitatis, высшие онтологические проблемы. Ренессансный способ мышления, проникнув в первоначальную далекую от него область, распаханную вдоль и поперек антично-христианской традицией, неизбежно должен был измениться, утратить слишком мирские приметы, расстаться, если угодно, с некоторыми завоеваниями. Но только таким путем и такой ценой Возрождение могло в эпоху тотальной религиозности завладеть не только градом, но и цитаделью культуры, сердцевиной мироотношения, не ограничиваясь соседствованием с теологией, не удовлетворяясь умолчаниями или дерзостями; только так Возрождение могло покончить с петрарковской раздвоенностью, добившись всеохватности своих устремлений, подлинного Weltanschauung, мировоззрения, сопоставимого по своей завершенности со средневековьем и способного бросить ему исподволь вызов в вопросе всех вопросов. И только так, отказавшись от исходного штамма, от генеалогической чистоты, от прагматической этико-политической ориентации, перестав быть гуманизмом в раннем, узком смысле слова («il primo umanesimo»), ренессансная мысль могла дерзнуть преобразить самое религиозность, заполнив собой понятие веры и благодати, откровения и пресуществления, бессмертия и Бога. Здесь отказ равнозначен приобретению; возвращение к средневековью – плата за обновление его заветного нутра. Уступка конфессиональному духу – и благодаря этому умаление конфессиональности, стирание границ католицизма, выворачивание христианства наизнанку, так что на месте церковной (как и еретической) религии с ее догматикой и институционализацией у Фичино вырисовывалась некая «естественная» религиозность вообще, с безразличным богом как принципом бытия.

Как Донателло сохранился в Микеланджело, так Салютати или Леон Баттиста Альберти сохранились в Фичино и неоплатонизме. Конец XV в. – действительно переломный момент особой важности, ключевой для понимания исторической логики Итальянского Возрождения. Но никакой «цезуры» и «позднеготической», «феодально-аристократической» или иной антиренессансной реакции не было ни у Боттичелли, ни у Пико делла Мирандолы, ни у Фичино. «Кризис» конца XV в. означал, на мой взгляд, расставание только с некоторыми, специфичными для раннего Возрождения, для «первого гуманизма» чертами, но субстрат этого типа культуры был полностью сбережен, и тенденции Кватроченто через частичное отрицание и переакцентировку пришли к зрелости. В частности, онтология Фичино (как и его антропология) – прекрасная модель ренессансного способа мышления в целом.

Фичино строит космос – в том прямом значении этого слова, которое было забыто только в новое время, т. е. «убранство», «украшенность», «складность» вселенной, – исходя, по сути, из двух равновеликих субстанций, или, лучше сказать, из подлинной, единственной субстанции и некоего предсубстанционального состояния: из Бога и материи. Бог в себе бескачествен и лишен определений, потому что в нем свернуты любые определения. Это – «самое единое, предел и мера всех вещей, в котором нет смешанности и множественности» (In Conv. VII, 13, р. 257)[378]. Это первопричина и цельность бытия, его бездонность, его абсолютность. «Бог есть начало, ибо все исходит из него, Бог есть конец, ибо к нему все возвращается, Бог есть жизнь и разум, ибо благодаря ему живет душа и мыслит ум». «Бог обретается во всем, и все обретается в нем» (De raptu Pauli, p. 950).

Материя – «первая материя», «материя материй» – не менее бескачественна и не может быть охарактеризована актуально, ибо она есть чистая количественность, само рассеяние: тоже, на свой лад, предел всех вещей, только низший и пассивный. Если абсолютная полнота Бога выше всякой определенности, то абсолютная, так сказать, неполнота материи ниже всякой определенности, даже определенности в смысле существования. Если Бог бытийствует в такой степени, что он – над мировым бытием, то материя – пусть и «не ничто, но близка к ничто (proxima nihilo)».

Она неспособна формировать себя («formare se ipsum non potest») или хотя бы воздействовать на иное, сохранять и передавать исходящий от божества импульс[379]. Итак, то, что Фичино называет «бытием» (ens), равнозначно не тотальной реальности, а ее модусу, ее конкретности и очерченности[380]. А понятие «природа» отнюдь не совпадает с понятием «материя». Неоплатоническая «материя» столь же мало материальна в себе, как и «Бог», ее не следует понимать как вещный мир, напротив, это «лишенность вещей (privatio rerum)»[381]. С другой стороны, Бог – «последняя форма», «форма форм» – по-своему столь же бессодержателен и потенциален, как и материя, ибо, будучи Всем, нельзя быть Чем-то. «Простая материя» бессильна без Бога, и даже ее бытие скорее походит на небытие («expers omnino essendi»). Но и божественное начало нуждается, по-видимому, в материи, дабы явить свою полноту и совершенство в творении. Все и ничто, единство и множество, полярно разведенные («первоматерия наиболее удалена от первобытия»), обнаруживают взаимное тяготение. Оба начала, охотно расставаясь со своими предельными значениями, встречаются, хотя, разумеется, и не на одинаковых правах, в многокачественной и целостной природе. Бог внедряется в материю через порожденные им промежуточные инстанции, среди которых особую связующую роль играет человек, и, вызывая в материи ответный, отраженный отклик, творит телесный мир. Он «берет эту материю нагой» и «одевает качествами и формами». «Бог и телесное – крайности в природе, наиболее разнящиеся между собой» (Th. PI. X, 3, p. 63; III, 2, p. 138). Потому-то их интимная слиянность порождает сущее.

Можно ли говорить о пантеизме Фичино? «Итак, вещает Гермес, Господь есть умопостигаемая сфера, центр которой обретается во всяком месте (in omni loco), окружность же ни в каком». Фичино предлагает два различных объяснения герметической сентенции. Согласно первому из них, окружность делима и, ограничивая шар, конечна: центр же неделим. Поэтому, если Бог – сфера, то такая, у которой нет окружности и которая вся есть центр: это неделимая и бесконечная, лишенная множественности и всеприсутствующая субстанция. Согласно второму толкованию, мы знаем о Боге, что его собственная природа обладает добродетелью, совершенством и силой, которые источаются и включаются в универсум. Так как центр – это точка, т. е. нечто конечное и ограниченное, а поверхность-сфера содержит в себе бесконечное число точек и так как божество в себе бесконечно, а совершенство, придаваемое им миру, конечно, то окружность сферы – это божественная субстанция, объемлющая мир и находящаяся вне его (следовательно, нигде), а центр – это божественное присутствие повсюду в тварном мире (Suppl. fie. Il, p. 134–140). Таким образом, по первому фичиновскому рассуждению, Бог не совпадает с миром изнутри него, мир в любой вещи сворачивается в бесконечную точку и разворачивается из нее. По второму рассуждению, Бог не совпадает с миром извне него, это бесконечная сфера, в полости которой заключена вселенная. В обоих толкованиях речь идет о божественной сфере или точке, постигаемых лишь в умозрении, и оба толкования кажутся Фичино правильными. «Бог есть центр всего, ибо он таков во всех вещах, так что каждой из них он ближе, чем она сама себе… как некий центр есть во всем, так и окружность вне всего. Что же такое, следовательно, Бог? Я сказал бы, что это духовный круг, центр коего повсюду, а окружность нигде»[382]. Важно то, что Божество озаряет все непосредственно и обращено ко всякому своему творению в той же мере, что и к остальным. «Божественное совершенство присутствует в любой вещи одинаково», хотя «вещи не все одинаково присутствуют в нем». «Итак, божественный центр – в каждом месте, т. е. добродетель Божья, присущая природным вещам, находится во всякой мельчайшей частице вселенной; божественная же субстанция, названная окружность, не находится ни в каком месте, ибо она не включена ни в какое расположение и тело здешнего мира, не может занимать пространство, но живет вне всяких материальных уз и обретается над всеми небесными сферами, распространяя свои добродетели по всей природной вселенной и, подобно солнцу, излучая все свое сияние, воспринимаемое в большей или меньшей мере в соответствии со способностями воспринимающего (как полагают Трисмегист, Платон и Прокл)» (Suppl. fie. II, p. 140–141). Это, конечно, никак не пантеизм в точном смысле слова: «Высшее мы называем Богом, а не миром, ибо „мир“ означает украшение, составленное из многого» (In Conv. l, 3, p. 139). Для пантеизма, скажем, спинозианского толка время еще не пришло. Более того. Если остановить вселенную Фичино, она окажется устроенной по традиционной – сверху вниз – градуалистской схеме. Все дело, однако, в том, что остановить ее нельзя. Представить ее замершей, застывшей – значило бы существенно исказить фичиновское миропонимание.

Начнем с того, что «божественная любовь не позволяет царю всего оставаться в себе самом без потомства. Этот же инстинкт продолжения рода (propagationis instinctus) прирожден первосоздателем всему (творению)». Бог не в состоянии удержаться в собственном средоточии, в своем надмирном и абсолютном совершенстве, потому что всякое понятие совершенства (perfectio) с необходимостью включает в себя и деяние (operatic, actio)[383]. Мир не возможен вне Бога, но и Бог не возможен вне мира; в том смысле, что абсолют, дабы быть абсолютным, должен отделиться от себя, выйти за собственные пределы, иначе говоря, должен творить.

Расхождение действия и мысленного созерцания относительно, ибо действие – как раз прерогатива духа. «Само тело, поскольку оно тело, не производит никакого действия», «сила действия заключена в бестелесной природе» (Th. PI. I, 2, p. 40–41). Ведь действует то, что исходит из себя; отсюда панпсихизм Фичино. Чем выше «благо», тем настойчивей в нем стремление поделиться своим совершенством. Такое стремление само по себе уже есть признак совершенства – и оно-то делает человека наиболее богоподобным среди смертных существ. «Это желание множить благость собственной природы», эта жажда самоотдачи в наивысшей степени присуща Богу, который один действует вполне и только из себя (Suppl. fie. II, р. 112). Следовательно, в абсолютном пределе помышление и реализация совпадают. Бог «созерцает одновременно и себя и свою вселенную в едином действии; созерцая, он зачинает все в себе, зачиная, он порождает вне себя что хочет». «Поскольку в Боге быть и постигать суть одно, понятно, что Бог, постигая себя, производит как бы точнейший образ самого себя, который есть то же, что и сам Бог (idem est atque ipse Deus)» (Th. PI. IX, 5, p. 36; XI, 4, p. 119). Какая загадочная фраза! Все же: мир – «точнейший образ» Бога, или «то же, что и сам Бог»? Наше «или» инородно для мистической диалектики Фичино и выталкивается ею. Мир – мысль Бога о себе и тем самым – божье творение. Это не какое-нибудь гегелевское инополагание уже потому, что не означает развития. Творец одновременно равен и не равен себе, равен и не равен творению. Вот почему кажущаяся, на первый взгляд, удачной формулировка М. Скьявоне – у Фичино «настоящий Абсолют это не Бог сам по себе, а сумма Бога и мира» – слишком скрадывает характерно ренессансное совпадение – несовпадение[384], неустанное колебание между тождеством и различием. Бог вместе с миром не составляют, конечно, у Фичино нечто третье, «абсолют». Пожалуй, лучше бы сказать, что Бог вместе с миром составляют Бога. Можно ли счесть одну из этих двух божественностей, двух абсолютностей логически более широкой, иерархически более высокой? Да, но непременно каждую из них, и притом в разных отношениях. Замкнутый ли на себя или изливающийся вовне абсолют оказывается не вполне абсолютным, ему недостает или совершенства творения, или совершенства надтварности. Два ренессансных понимания Бога (и соответственно два понимания мира, состоящего из мира и Бога) вложены друг в друга.

Вопрос о том, есть или нет пантеизм у Фичино, оказывается трудным. Пантеизм, строго говоря, понятие, связанное с историей новоевропейской философии и культуры. При истолковании существенно иного типа мышления это понятие в качестве исходного критического пункта не годится – во всяком случае, в его привычном для нас и потому неадекватном, чужом для Возрождения смысле. Это не значит, что им нельзя пользоваться. Хорошо известно, что мы вообще не можем обойтись, размышляя над другой культурой, без категорий той культуры, в которой живем сами но при этом подобные, более или менее анахронистичные категории, в свою очередь, просвечиваются другой культурой, остраняются ею, становятся не только инструментами анализа, но и его объектом, меняют знакомое содержание. При накладывании готового понятия «пантеизм» на фичиновское учение ответ получается грубо однозначным или – если мы пытаемся этого избежать – столь же грубо разрывающим мысль ренессансного писателя на элементы, находящиеся в механическом противоречии «старого» и «нового», «подлинного» и «внешнего», с тем, чтобы выделить посредством такой возгонки, по-видимому, чисто ренессансные идеи и пренебречь средневековым осадком. Но можно поступить иначе: погружая, например, понятие «пантеизм» в космологию Фичино, считать это понятие лишь предварительным и пробным, с тем чтобы формировать его в историко-культурном материале заново, встречаясь с ним словно впервые, в его парадоксальном, необычном виде. Нужно надеяться, что такая встреча в одном и том же (по необходимости) словесно-понятийном контуре двух разных и суверенных семантических наполнений – единственный способ сделать далекого собеседника внятным и своим для нас, оставляя его также принадлежащим самому себе.

Для Фичино в некотором смысле в мире нет ничего, кроме Бога, ибо всякое бытие божественно и все вещи существуют постольку, поскольку их в себе видит Бог: «Если бы они не были в нем, они не были бы нигде и совсем не были бы». Создавая (мысля) мир, Бог производит себя как мир. Но это, конечно, возможно лишь потому, что Бог не то же самое, что мир. «Повсюду, где находится или мыслится бытие, универсальное следствие, так же есть и Бог, универсальная причина». Потому-то «Бог – везде» и «Бог – всегда». Но «Бог не присутствует в конечном пространстве, как не имеет он и конечных силы, действия и длительности». Потому-то он вне времени и вне пространства, он – нигде, и он «никогда не мог и не может быть». Более того. Если ангел – весь в вечности, тело – все во времени, душа – отчасти во времени (действованием), отчасти в вечности (субстанцией), то, по мнению Фичино, Бог не только над временем, но и над вечностью и бессмертием (см.: Th. PI. II, 5–6, p. 85–87; In Conv. VI, 16, p. 233).

Так Фичино постоянно переходит от одного понимания Бога к другому пониманию: нет ничего более известного и более неизвестного, более зримого и более незримого, более наличного (praesentius) и более нездешнего (absentius) (De raptu Pauh, p. 956). (Между прочим, я охотно применил бы эту характеристику к живописи Высокого Возрождения.) Так постоянно перекликаются и переплетаются у Фичино две музыкально-теологические темы: в «Комментарии к „Пиру“ Платона» они определены как «Бог – Благо» (неподвижная точка) и «Бог – Красота» (окружность): «Красота – некое действие или луч, проникающий повсюду» (In Conv. II, 5, p. 152). Соотношение Бога и мира таково, что выступает сразу и как любовная слиянность, даже тождество (мир «то же, что и сам Бог»), и как непостижимая удаленность и несоизмеримость, когда даже понятие вечности не приближает нас к абсолюту: «Мир для Бога меньше, чем тело для души, а для мира Бог – больше, чем душа для тела» (Th. PI. II, 6, р. 86).

И эти два Бога – все-таки единый Бог, эти мир и надмирность – все-таки единый мир. Каким же образом имманентизм Фичино согласуется с его трансцендентизмом?

Можно ответить просто: посредством мистики. Через определение Бога как «беспредельного предела (mfimtus finis)», придуманное, впрочем, задолго до Фичино. Но что это значит? Рационализм Фичино становится мистичным именно в решающем теоретическом сечении, в момент перехода от Бога к миру и от мира к Богу, от замкнутости абсолюта на себя к его открытости и от его развернутости в конкретном бытии к его непостижимой точечности. Мистицизм случается разный, и у ренессансного мистицизма была собственная логико-культурная подкладка. Он служил преодолению дуализма между небесным и земным, духовным и телесным, абсолютным и относительным, божественностью по ту сторону бытия и божественностью творения. Мистицизм Фичино означал невозможность остановиться, успокоиться на одном из понятий Бога: выход из Бога «в себе», опустошенного, бессодержательного, состоял только в том, чтобы представить его необходимо творящим, а выход из множественности и несовершенства божественного мира состоял только в возвращении к его нерасщепленному и неподвижному единству, пребывающему даже над вечностью. Неоплатонический мистицизм отвечал ренессансной потребности в цельном миропонимании: приемлющем и примиряющем все, но не дискурсивной неумолимостью, не безоглядностью вывода, а своего рода динамическим равновесием разных начал, странной логической вибрацией между ними (как и в раннем гуманизме – правда, далеком от теологии и не нуждавшемся поэтому в мистике). Иными словами: рационалистический мистицизм Фичино – одно из выражений «мнимости», постоянной незаконченности, неуловимости, несфокусированности специфического ренессансного синтеза.

Не удивительно, что эта принципиальная, культурно-значимая для всего Возрождения вибрация кажется современному исследователю некой раздражительной эклектикой, «фрагментарностью», и часто возникает соблазн ввиду отсутствия у Фичино видимой «центральной идеи» усмотреть ее в средневековом теизме или в новоевропейском имманентизме. Философствование Фичино действительно дает материал для противоположных толкований… как и для их опровержения.

«Разум указывает: то, что мы называем „всюду“, есть не что иное, как универсальная природа вещей, а она – Бог. Поэтому, когда мы говорим, что Бог пребывает всюду, это следует понимать так, что Бог пребывает в себе… Фантазия понимает под природой только это телесное устройство и нарекает словом „всюду“ именно всю протяженность телесных вещей… Разум возражает, видя в телесном устройстве некую слабую и незначительную тень, которая неисчислимо делится на малые части и на части частей, причем бесконечная малость имеет конечную величину. Подлинно же великое, утверждает он, это то, в чем нет ничего малого, и что бы то ни было в нем – столь же цельно и велико. Как целое выражается во всем, что внутри него, так целое выражается и во всем, что вне его. Итак, Бог, будучи в себе, существует всюду. И не Бог через мир, но мир простирается, сколь возможно, через Бога» (Th. PI. II, 6, p. 88).

Вот еще один обычный пример фичиновских рассуждений! Бог, который скрывается за каждой вещью, но нимало не поступается своим единством; субстанция, разлитая в бытии, но остающаяся всюду замкнутой на себя и равной себе; целое, которое выражается вне себя, в мире, включенном в это же целое… Сам Фичино прямо и резко выступал против отождествления Божества и природы (Th. PI. IV, l, p. 148–149). Его полемика по этому поводу против Стратона, Хрисиппа и Амальрика Венского, его экзальтированный трансцендентизм – ничуть не устраняли, однако, его не менее пылкого имманентизма[385]. Ведь имманентизм Возрождения вообще не «снимал» существования небесной тезы и земной антитезы, не отменял различий между ними, выраженных со всей последовательностью и закругленностью риторических речей, но создавал (взамен средневекового дуализма и иерархизма) их непрерывно возобновляемое, напряженно длящееся диалогическое отношение. Пантеизма у Фичино, конечно, нет как буквальной теоретической установки[386]. Но пантеизм у него ощутим как тенденция – не в том тривиальном смысле, что эта идея еще не развита, не осознана и т. п., а потому что конструктивным условием фичиновского пантеизма было несовпадение Бога с миром, т. е. пантеистическая теза предполагала и включала собственную антитезу. (Точно так же ренессансный исторический релятивизм и индивидуализм были бы не возможны без идеи надвременной и божественной человеческой природы, а ренессансная секуляризация сознания состояла не в отмене, а в подмене религиозности – короче, всякий выход за пределы средневековья осуществлялся не только вопреки, но и благодаря традиционному мыслительному материалу.) Бог, без остатка совпавший со вселенной, не мог быть привлекательным для ума, устроенного на гуманистический лад, потому что тогда потерялась бы необходимость героического конструирования, исчезла бы потребная для него метафизическая посылка; тогда мир оказался бы конечным и обезвоженным, ставшим, а не становящимся. «…Если Бог есть само бытие, он не может быть формой материи, ведь такая форма не само бытие, а начало бытийствования. И если уж Бог, как было мной сказано, есть бытие, то абсолют, поскольку его нет в какой-либо сущности, тем паче отсутствует в материи» (Th. PI. IV, l, p. 148). Но тогда рушится гуманистическая вселенная!

Приходится постоянно помнить, что ренессансный философ оперирует готовыми формулами двухтысячелетней традиции, и новизна чаще всего заключена в способе их комбинировать[387]. Эту новизну мы вынуждены искать за текстом, но никак, конечно, не вопреки тексту, не помимо него, взятого в неурезанном объеме и обязательно в своем наличном, актуализованном, а не каком-то невысказанном или даже прямо противоречащем тому, что сказано, значении. Поэтому невозможно пренебречь фичиновскими утверждениями, вроде приведенных выше, видя в них сугубо негативную, средневековую, теистическую инерцию и противопоставляя им более светские, имманентистские, более как будто бы «ренессансные» сентенции, удачно обнаруженные у того же автора. Не только у Фичино, но и в «этико-гражданском» гуманизме, но и в ренессансной культуре в целом ясные признания трансцендентного божества, творящего иерархически организованное по вертикали и тянущееся к своему создателю конкретное бытие, – подобные признания совершенно органично и неустранимо участвовали в эпохальной картине мира, и отсечь их, в качестве ретроградных и лишь мешающих Возрождению быть Возрождением, значило бы лишить себя способности понять этот тип культуры достаточно адекватно. Но еще неправильней было бы счесть традиционные формулы последним словом флорентийского писателя, сведя его тексты к другим текстам, на которые он опирался, к христианско-платонической догматике. У Фичино древние формулы подвергались воздействию своеобразной логики, на поверхностный взгляд вовсе нелогичной, сталкивались и напрягались в новом смысловом поле.

Религиозная трансцендентность и иерархическая вертикаль – необходимый исходный пункт и компонент того, что справедливо принято считать ренессансным имманентизмом и разрушением вертикали. Фичиновское божество, поскольку оно не совпадает с миром, наделяется бессодержательной идеальностью и абсолютностью, но это то же божество, которое внедрено в посюстороннем бытии и торжественно его возвышает. «Помни, что во всех вещах, которые тебе приятны, не что иное тебя радует, как Само (Ipsum)». Так смыкаются отрешенный мистицизм и эстетический гедонизм. Бог как начало, Бог как конец и Бог как «середина всего» (т. е. как мир) неразделен, в каждом из трех определений содержатся остальные, и каждое из них в вечном круговом движении отождествляется с другими (De raptu Pauli, p. 968, 940–942, 944). Так как представление о Боге приводит нас к миру, а представление о мире – к Богу, системосозидающим моментом ренессансного мышления выступает не трансцендентность божества и не телесность предметного бытия, а их встреча. Но эта встреча, этот примирительный диалогический спор в космическом масштабе, предусматривает сохранение и даже максимальное заострение тезы и антитезы. Весь мир – «огромное благо», без внешних границ, и состоит он из «темного света» и «светлого мрака». Свет и тень вложены друг в друга, свет примешан к тени, тень – к свету, каждое из этих понятий двойственно, двойственно также их взаимоотношение. Ибо встреча света и мрака – это живописное «кьяроскуро», образующее зримое бытие, и вместе с тем это божество в себе, тот «беспредельный предел», в котором теза света и антитеза мрака, доведенные каждая до абсолютности, наконец отождествляются.

Метафизика света, излюбленная еще Плотином и Бонавентурой, становится у Фичино свидетельством единства Бога и мира. Будучи вечной эманацией божества, излиянием духовности в мир, свет вместе с тем не перестает у флорентийского философа быть телесной субстанцией, как и любовное тепло, источаемое в ответ вещами. Солнце берется и в теологическом и в астролого-натуралистическом смысле. Солнце не Бог, но более всего подобно Богу, оно – «душа мира». Духовное единство предстает как единство вещного мира, ибо в солнечном свете все членится и связуется, бесконечное превращается в конечное, духовное – в телесное. Свет – это и позитивность, и переход, и осязаемость, и изменчивость; это «определенность истиннейшего познания», «прозорливость чувств», «совершенство формы», «плодотворность жизни»; это участие Бога в мире, это, наконец, сам Бог. «О разум, который измеряет любую вещь, скажи мне, прошу тебя, – может быть, свет и есть Бог, в котором самое светлое и самое темное?» Бог, следует ответ разума, не просто свет, а «отец светов» (pater luminum), «темный свет» (lux tenebrosa), т. е. источник качественных различений и изменений, сам единый и неизменный, изливающийся в бытие как свет. «Свет познаем, наподобие Бога (lumen cognoscimus, sicut Deum)»[388].

Общепризнанно, что в космосе Фичино (как и Пико делла Мирандолы) наиболее существенно не то, на каких местах поставлены Бог, человек и поднебесный мир, а то, что все и вся сдвигается со своих мест, меняется во встречных потоках света и любви, в грандиозной мистико-энергетической циркуляции вселенной[389]. «Универсальный порядок вещей устремлен к единому универсальному началу: отдельные материи – к единой материи, все члены мира – к единому его телу, а все природы мира – к единой природе, все жизни мира – к единой жизни, все движения – к единому движению, все двигатели – к единому двигателю… Все части мира, сколь бы ни были они различны, согласуются во взаимном порядке (ordine mutuo conciliante), ибо составляют единое тело, обмениваются между собой природами (naturas) и меняются. Нижние тела движимы высшими, высшие – бестелесной природой. И не случайно зиждется этот порядок, ибо он всегда тот же самый и подобен себе, ибо всегда он ткет такую же ткань и ткет ее так же»[390]. Мы вновь видим, что это не пантеизм; но Бог и мир образуют некую тотальную реальность. Верх и низ сохраняются, однако их иерархическая соотнесенность разительно нарушается «обменом своими природами», всеобщей способностью преступить собственные пределы, «Единство не наличествует, а делается»[391]. Пусть Бог вне мира, но он с необходимостью источает себя, желая максимально отдать себя миру; пусть он не совпадает с миром, но словно стремится совпасть. Не совпадает, если искать некоего застывшего, раз и навсегда готового результата, но совпадает в порывании, в движении света. И мир не совпадает с Богом, но жаждет совпасть и неиссякаемо тянется к нему, отдавая тепло. Эта встреча всего со всем, слияние шести уровней мироздания – Бога, ума, рассудка, мнения, природы, тела – происходит в каждом роде вещей и в каждой вещи. Одна и та же структура воспроизводится в каждом из трех сотворенных миров – ангельском, разумном (т. е. человеческом) и вещном («машине мира»). Поэтому в любом из миров есть свой «хаос», в любом из них «любовь скрепляет хаос, предшествует миру, пробуждает спящее, озаряет темное, формирует бесформенное, совершенствует несовершенное». «Один и тот же круг от Бога к миру и от мира к Богу обозначается тремя именами: если он начинается в Боге и влечет к нему, это красота (pulchritudo), если похищает в преходящем мире – это любовь, если творца соединяет с его творением – это наслаждение (voluptas)»[392]. Иерархичность материи, качества, жизни, разума, небесных душ и Бога теряет жесткость не только потому, что все непосредственно сопричастно Богу и Бог сопричастен всему. «Это круг благой, который непрестанно обращается от благого к благому»: а значит, движение от Бога и к Богу, вниз и вверх, сливаются в общем круге, в едином токе. Разные степени близости к Богу как бы уравниваются замкнутостью вселенской энергетической цепи, отдельные звенья которой выражают лишь неодинаковую степень напряженности общего космического тонуса. Иерархия, не знающая неподвижных ступеней, растворяется в неутомимом обращении небесного и земного, в их экстатичном соединении. Преобладающее в средневековой культуре противостояние враждебных духа и плоти, снимавшееся только в чуде, превращается в брачный союз.

Подобная картина мира возможна лишь в виде процесса, она сплошь процессуальна. Взятая статически, она сразу утрачивает ренессансную неповторимость. Вообще вся эта культура, рассмотренная статически, как сумма отдельных мыслительных и психологических элементов, а не в их непрерывно конструируемой соотнесенности, распадается у нас на глазах – на античное или христианское, тянущее к средневековью и к новому времени, «натуралистическое» или сублимированное, на готовые (пусть даже новые) иконографические и риторические схемы и на то, что их нарушает, и т. д. Только динамически, только в постоянном гигантском усилии культурной воли, только в принципиально текучем, незавершенном синтезе, в соединении всего в одно («et totum connectit in Unum») возникла и может быть определена суть Возрождения.

Фичино в этом плане классичен для своей эпохи. Внешне в его философствовании все замечательно уравновешено. Он сплошь обдуманно «эклектичен». Но именно это взрывает традицию. С первого взгляда, в флорентийском платонизме нет почти ничего такого, что было бы новостью для платонизма прежних веков, кроме некоторого сдвига смысловых соотношений и акцентов. То, что принято вслед за Буркхардтом считать характерно ренессансным, заметно куда менее, чем, скажем, у Леона Баттисты Альберти или Лоренцо Валлы, а традиционные теологические мотивы представлены куда полней, и может показаться, что в антропологии и космологии Фичино мало что изменилось сравнительно со средневековьем.

Тем тоньше, тем глубиннее этот ни с чем не разрывающий разрыв.

«И подобает, чтобы дух, по природе третьей сущности, подобно двуликому Янусу, был обращен в противоположные стороны, т. е. к телесному и бестелесному»[393]. Очень характерное для Фичино заявление! Двуликость человеческого бытия и бытия в целом означает: во-первых, что оно образуется натяжением разнонаправленных начал; во-вторых, неразрывность и слияние того, что смотрит в противоположные стороны; в-третьих, равенство в конечном счете обоих начал, независимо от их отвлеченного иерархического положения, так как каждое было бы неполно без другого. Тут ренессансный неоплатонизм заметно отходит от Платона[394]. По Платону, эмпирия – только неполная парадигма идеального, их связь положительна лишь при движении снизу вверх, когда эмпирический мир возвышается и разрешается в мире идеальном. Для Возрождения же эта связь может быть обозначена через ± в любом направлении. Идеальное тоже нуждается в реальном. Телесная природа с ее формами, звуками, красками, запахами – то, к чему мы испытываем неудержимое любовное влечение и чем не в состоянии насытиться, ибо обаяние чувственного объясняется скрытой за ним божественностью. Красота мира вызывает у нас ответное желание плотского овладения и порождения. «Итак, любовь есть двух родов. Та состоит в желании созерцать, эта – в желании порождать красоту. Оба вида любви почтенны и заслуживают одобрения. Оба ведь следуют образу Божьему» (In Conv. II, 6, p. 152; II, 7, p. 154–155).

По замечанию Дж. Саитты, «ни чистый натурализм, ни чистый спиритуализм – такова духовная ситуация, в которой находится Фичино»[395]. Важно только понять, что в этом нашла выражение последовательность Фичино, а не его непоследовательность.

Когда Фичино пишет о «любви» мира к Богу или о «любви» Бога к миру, то следует принять во внимание фичиновскую теорию любви, всякой любви, чувственной или мистической. Любовь, «по Орфею», «горько-сладкая вещь». «Верно, ибо любовь – добровольная смерть. Смерть – и потому горькая. Добровольная – и потому сладкая». Диалектика любви и ее тайна заключены во взаимности, без которой любви вообще нет, без которой тот, кто принимает любовь, не любя, «убийца и вор». Ведь любящий отдает себя другому и умирает в нем. Но другой тоже отдает ему себя, так что любящий, следовательно, получает себя обратно вместе с тем, кого он любит, и самоотречение оборачивается удвоенным богатством. «О счастливая смерть, за которой следуют две жизни! О чудесная сделка (mirum commertium), в которой каждый меняет себя на другого, овладевает другим и потому не перестает владеть собой» (In Conv. II, 8, p. 156).

Конечно, любовь вещей к Богу тоже взаимна. Свершается удвоение и Бога, и природы. Фичиновский Бог не только Бог, но и мир. Фичиновский мир не только мир, но и Бог. Самоотдача телесного духовному ведет к тому, что, оставаясь телесным, он спиритуализуется. Самоотдача духовного телесному ведет к тому, что духовное светится плотской красотой. И так далее. Оба начала нагнетают и усиливают друг друга. Вселенная Фичино кажется столь же мистической, таинственной, спиритуальной, сколько и реальной, ясной, плотской. Но перед нами та же, равная себе вселенная, в которой духовность и телесность не просто хорошо сбалансированы, а непрерывно меняются местами и обоюдно удваиваются, включены в «чудесную сделку» любви и в некотором смысле суть одно. Здесь – решающий момент, придавший пестрой амальгаме фичиновских идей внутреннюю стройность и задушевно отвечавший культурным устремлениям Возрождения. «Никому не должно казаться удивительным, что небесные души нисходят на землю, а те, что странствуют по земле, напротив, возносятся к небесам»[396].

По замечанию Э. Гарена, «поэзия, красота, любовь – термины, в которых разрешается вся фичиновская теология». Здесь-то, очевидно, более всего обнаруживается, что фичиновское стремление к равновесию небесного и земного осуществляется отнюдь не симметрично. Говоря об «эстетическом» характере ренессансного неоплатонизма, следует иметь в виду, конечно, не риторические приемы изложения, не частые сравнения с искусством и не недостаток логической строгости. Речь идет о центральном принципе не только неоплатонизма, но и всего ренессансного мироотношения. Для Фичино важны не чистый дух, не отвлеченная разумность, но и тем паче не чувственно-предметное начало, не делание. То и другое было представлено как раз в средневековой культуре: логистическое развертывание божества по ту сторону зримого, мистический порыв к трансцендентному – и рядом самая грубая, плотская, смеховая или ремесленно-вещная стихия. Все средневековье пронизано напряжением между предельной сублимацией, доходящей до аскезы и религиозного исступления, и властными требованиями телесного низа, богопротивного в отношении к религиозной серьезности (пусть в качестве ее же сакральной изнанки). Средневековое сознание было захвачено дуализмом греха и спасения, трагического и гротескного, страшного и смешного. Возрождение преодолевает эту антитезу и вообще антитетичность средневековья.

Возрождение воспринимает бытие не как дух и не как вещь, а как духовную вещь; т. е. как художественное произведение.

Попытаемся еще раз осознать и подытожить, в чем состоит особенность этого синтеза и трудность его интерпретации современным исследователем.

Марио Скьявоне полагает, что у Фичино доминируют не абсолют и не эмпирическое бытие, взятые порознь, а монистическая перспектива их слияния. В бытии «изменение и неустойчивость есть онтологическая ценность, поскольку означают диалектическую связь между единичным и Абсолютом». Творение – все в чистой соотнесенности с Единым. Единое – в функции своей связи (в качестве начала и конца) с каждым моментом и ступенью действительности. Отсюда неполнота и творца и творения порознь. «В этом смысле подлинно реальное – это только синтез»[397].

Однако синтез, добавим, не только возможный, благодаря «изменению и неустойчивости», но и неустойчивый синтез. Не завершенный, успокоенный результат, не подлинное преодоление и снятие тезы и антитезы, а постоянное ритмическое колебание между ними, принципиальная неустойчивость в качестве результата. В этом смысле «подлинно реальное» – все, что угодно, кроме синтеза. Ренессансный синтез наиболее «реальный», но и наиболее «мнимый». Он действителен именно в виде «перспективы слияния», а не осуществленного слияния. Иначе говоря, синтез действителен как готовность к синтезу, как непрестанное и громадное культурное усилие, делание, конструирование. Этот синтез возможен и реален на пределе возможного и реального – в качестве почти недостижимого, сверхчеловеческого, героического – и окрашивает Возрождение в идеализованные, максималистские, мифологические тона, придает пафос «беспредельного предела» эпохе в целом.

Поэтому мне кажется неудачным методологический замысел Скьявоне: искать некую законченную, жесткую, «объективную» основу мысли Фичино – будто бы в виде шага к «гносеологизму» и «феноменологизму» в кантовско-гегелевском плане – за намерениями, традиционными схемами, эрудитскими и риторическими ухватками и т. п., вопреки всему этому. Впрямь ли глубинная структура фичиновского философствования может быть обнаружена, если отбросить его конкретную форму, помимо экзотичной исторической оснастки, а не в ней самой? Односторонним и недостаточным выглядит подобное подтягивание Фичино к логике более позднего типа и реконструкция философской «системы», скрытой за колоритной внешней беспорядочностью.

Не может нас уже устроить и понимание сочинений Фичино как «эклектичных», с выделением в них «подлинно нового» и противопоставлением «нового духа» ретроградным средневековым элементам, словно бы этот «новый дух» давал о себе знать в отдельных идеях и высказываниях, в поэтическом настроении и пр., но не в строении фичиновского мышления в целом (Дж. Саитта). Даже Э. Кассирер, с его огромным историческим чутьем, закончил все же свою книгу словами: «Философия Возрождения так и не решила диалектической антиномии, которая заключена в этом двойном отношении (природности и божественной свободы человека. – Л. Б.). У нее есть неоспоримая заслуга определения проблемы и передачи ее в новой форме последующим столетиям, столетиям точной науки и систематической философии»[398]. Этот чересчур прямой ретроспективный взгляд, с неизбежным оттенком снисходительности, мало считается с тем, что Возрождение не собиралось «решать» указанную антиномию, не рассматривало ее, собственно говоря, как «антиномию» – и «неоспоримая заслуга» ренессансной культуры состоит не только в том, что было ею завещано «систематической философии», не в постановке проблем для других, но в том, что делает ее самобытной в постановке проблем для себя.

От Гегеля до Бертрана Рассела часто повторялось мнение, что Возрождение не произвело на свет в сфере чистой мысли ничего принципиально нового или хотя бы действительно заслуживающего названия философии. Это мнение было авторитетно подкреплено Якобом Буркхардтом, полагавшим, что Возрождение выразило себя не в философских спекуляциях и теоретических формулах, а в практической позиции по отношению к миру. Начиная с Кассирера была, однако, произведена энергичная переоценка и флорентийского неоплатонизма, и натурфилософии XVI в. Ренессансной философии теперь как будто бы воздано должное. Но в основу переоценки обычно кладутся прежние анахронистичные критерии философской оригинальности. Обнаруживают эти качества в сочинениях Фичино в том же отношении, в каком они раньше отрицались (Э. Кассирер, М. Скьявоне).

Мы уже знаем, что за этим стоит реальная трудность. Философская культура в новоевропейском смысле началась не с Фичино (впрочем, и не с Помпонацци, Телезио, даже Бруно), а с Декарта и Галилея. Никакой новой теоретической системы Фичино не создал, у него нет, с первого взгляда, почти ничего, принадлежащего ему целиком. Он черпал у Платона, Аристотеля, Плотина, Августина и отовсюду. Его учение кажется аморфным, непоследовательным и не выдерживает в этом плане ни малейшего сравнения не только с XVII столетием, но и с антично-христианскими традициями, причудливым эпигоном которых он был. Однако нельзя не задуматься, почему это учение оказалось в свое время столь популярным среди ренессансной интеллектуально-художественной элиты, расценившей его совершенно иначе, чем потомки. Историки философии искали у Фичино или у Пико делла Мирандолы свежие выводы и доводы, внутреннюю законченность – и были разочарованы или старались реконструировать все это, невзирая на вавилонское смешение, разноголосицу и противоречия. Цель нашего разбора, напротив, в том, чтобы попытаться подойти к ренессансной мысли иначе, видя в ее «эклектизме» не просто межеумочный плод переходной поры, не только проявление, так сказать, идеологической либерализации, но и, прежде всего, твердую логику творчества, структурообразующий принцип всемирно значимого типа культуры. Тогда в фичиновской разноголосице – именно в ней самой, а не вопреки ей! – открывается цельность, которая может быть истолкована как радикально новый способ обращения с культурным материалом, его диалогической трансмутации. А это способ, выработанный ранним гуманизмом.

Неоплатонизм поэтому не разделяет, а связует две стадии Итальянского Возрождения.

Фичино предложил современникам богатый интеллектуальный инвентарь, лояльный по отношению к католицизму, но ничуть не скованный им; спиритуализм, возвышавший телесное; Бога как источник земной красоты; религию, которая тяготела к антропоцентризму и мистическому пантеизму, охотно включала в себя всякую мудрость, от библейской до астрологической, от античной до зороастрийской, – религию, ставшую философией, пропитанную просвещенной веротерпимостью и эстетизмом.

Ренессансность фичиновских идей заключалась не в какой-либо из них в отдельности, а в их амальгаме, в их перекличке, столкновении и совмещении, отнюдь не симметричном, но означавшем отказ от средневековой религиозности. Конечно, флорентийский неоплатонизм не был системой ни в смысле старых «сумм», ни в новоевропейском смысле. И это притом, что Фичино – один из самых систематичных ренессансных умов! Вся мысль Возрождения проникнута нелюбовью к рассудочной сухости и отвлеченности. Закваской культуры служило непосредственное чувство полноты и переливов жизни; не доктрины, институты или лозунги, а сила личности.

В итальянской ренессансной среде было много увлеченных людей, но не было фанатиков (такие люди, как Савонарола, принадлежали эпохе Возрождения, но, конечно, не гуманистической среде и не гуманистическому стилю жизни и мышления, который плохо совмещался с моноидеями). Историки упрекали Браччолини, Филельфо, Ариосто, Гвиччардини, Фичино, Аретино иже с ними в беспринципности, или в непоследовательности, или в цинизме, или в эстетизирующей поверхностности. Возможно, некоторые из этих людей слишком часто ссорились и мирились, хватались за кинжал или за перо, меняли убеждения и меценатов. Возможно, они были слишком артистичны, слишком эластичны, слишком захвачены настоящим – короче, слишком несерьезны на позднейший вкус. Возможно, они были чересчур живыми людьми, чтобы быть последовательными. Но их непоследовательность не была пер-гюнтовского толка, переплавка у Пуговичника их не ожидала. Себе-то они оставались верны. Им досталась в удел эпоха, когда ничто еще не кончилось и все начиналось.

Можно говорить об оппортунизме фичиновской мысли, но как легко ошибиться в оценке! Не таково ли и само Возрождение? Оппортунизм – грех более поздних времен, применительно к Ренессансу его лучше назвать счастливой податливостью духа.

Вне своеобразной синкретизирующей последовательности, без эвристической мощи цельного способа мышления была бы невозможна историческая роль ренессансного неоплатонизма. Без этого он не сумел бы, примиряя Бога с миром, прозвучать торжественной песней во славу сущего, стать наиболее адекватной философией Возрождения.

В блаженной Аркадии

Первая глава наиболее знаменитого и образцового сочинения пасторального жанра во всей ренессансной литературе – романа Саннадзаро «Аркадия» (1480–1502) – начинается с описания рощицы, в которой любят укрываться от полдневного солнца пастухи и пастушки, населяющие эту блаженную страну, и наше внимание сразу же оказывается поставленным перед некой загадкой, тем большей, что автор ничуть не рассчитывал на подобное впечатление и пользовался полнейшим пониманием своей гуманистической аудитории.

В самом деле, естественна ли эта роща или искусственна? «Там растут, если не ошибаюсь, двенадцать – пятнадцать деревьев такой необычной и чрезвычайной красоты, что тот, кто их увидел бы, решил бы, что мастерица природа с величайшим наслаждением потрудилась над их созданием и размещением (in formarli). Эти деревья, отстоя несколько друг от друга и располагаясь в безыскусном порядке, своей редкостностью безмерно облагораживают естественную красоту местности. Здесь видна стройнейшая, без единого изгиба, сосна, рожденная выдерживать натиск моря, и могучий дуб с развесистыми ветвями, и высокий ясень, и ласкающий взоры платан, которые отбрасывают тень, покрывающую немалую часть красивого и изобильного луга. И там же растет дерево с короткими листьями, которыми обычно венчал себя Геркулес и в стволы которого были превращены несчастные дочери Климены. С одной стороны выделяются узловатый каштан, густолиственный самшит и великолепная пиния с острыми иглами и твердыми шишками; с другой – тенистый бук, крепкая липа и хрупкий тамариск вместе с восточной пальмой, сладостной и почетной наградой победителей. Но меж всех, в середине, у прозрачного ключа, к небу возносится прямой кипарис, поистине подобный высоким шпилям: в него не зазорно было бы обратиться не только что Кипарису, но и, можно сказать, самому Аполлону»[399].

Аркадийская роща сотворена природой. Но автор дорожит идеальным ее характером и настойчиво подчеркивает в ней «необычность» (tanto strana), «чрезвычайность» (eccessiva), «редкостность» (rarità). О деревьях сказано как-то странно: что они «безмерно облагораживают естественную красоту местности», будто их подбор и расположение следует отнести, скорее, на счет некоего искусства, добавленного к «естественной красоте». И впрямь: тут нет двух одинаковых деревьев! В роще дан сознательный образ столь ценимого Возрождением природного разнообразия (varietà), и каждое дерево, воплощая совершенство своего вида, контрастирует с соседями в общей хоровой гармонии. Однако именно эта искусность наилучшим образом свидетельствует в глазах гуманиста о высшей естественности. У того, кто увидел бы чудную рощу, должно возникнуть ощущение обдуманных усилий, доставивших удовлетворение мастеру-художнику; но одновременно нам предлагается поверить, будто этот мастер – сама природа![400] «Разнообразие» рощи компонуется обдуманно и строго, как в ренессансной картине, с четкой осью вертикальной симметрии, прочерченной горделивым кипарисом. В живописании Саннадзаро заметна ученая программа, «двенадцать – пятнадцать деревьев» изображены наподобие персонажей какой-нибудь «истории». Под сенью рощи, где «в любое время года можно найти приятное убежище», где пастухи состязаются в пении и игре на свирели, и «получается удивительный праздник», – несомненно, расположился уютно-обозримый мир гуманистического «досуга» (otium).

Саннадзаро пишет о «безыскусном порядке» (ordine non artificioso). Здесь в двух словах дан весь ренессансный идеал и заключена его скрытая трудность. Идет ли речь о «порядке», лишь производящем впечатление «безыскусности», спонтанности, или же, напротив, о подлинном естестве, лишь случайно выглядящем упорядоченным? Наш вопрос повисает в воздухе, оказывается бестактным, поскольку обращен к мировосприятию, которое упорно старается не допустить самой возможности такого противопоставления[401]. Конечно, последнее замечание в общем виде приложимо к любому доновоевропейскому мировосприятию; да и пасторальная идиллия старше Саннадзаро на 1800 лет; довольно тонкая задача состоит, однако, в том, чтобы выделить специфически ренессансный аспект.

Сознательная и универсальная ориентация на «природу» и «природное» не только резко отличала итальянскую культуру Возрождения от культуры средневековой, но и выступала – при формальной рецепции соответствующих античных общих мест – чем-то новым и по сравнению с античностью, которая никогда не бывала этим так озабочена: на непосредственно предшествующем средневековом фоне ренессансный «натурализм» неизбежно приобретал необычную остроту и проблематичность. Всем известно, что напряженный интерес к природно-телесному миру как раз и выдвинул в качестве самого показательного и ведущего феномена культуры – впервые в мировой истории – именно живопись, закономерно основанную на прямой перспективе, тщательном изучении фактуры, цветовых рефлексов и пр. Но вот что удивительно. Обращение к природе получало более полное и программное выражение по мере перехода от раннего Возрождения к Высокому, т. е. по мере отказа от «натурализма» как такового и нарастания тяги к идеализованному, «героическому», сублимированному. Искусство становилось откровенно-конструктивным и гуманистически-ученым, в сфере философствования возобладал неоплатонизм, итальянская словесность в начале XVI в. приобрела предельную утонченность под перьями Саннадзаро, Бембо, Кастильоне, Ариосто и других – а между тем только теперь оказались возможными естественнонаучные изыскания Леонардо да Винчи, зарождение натурфилософии (Помпонацци), распространение «натуральной магии» или, скажем, повальное обращение живописи и литературы к пасторальным мотивам[402]. Такие совпадения в истории культуры никогда не бывают случайными. Когда принципиальная искусность и искусственность (под которой мы здесь понимаем – вне всяких оценок – жесткую установку на конструирование мира) достигли в ренессансном сознании и художественной практике нормативной законченности, в этот совсем, казалось бы, неподходящий исторический момент требование «безыскусности» было высказано с наибольшей ясностью и последовательностью, например, в соображениях Кастильоне о «грации». Кастильоне наставлял, что человек воспитанный и тонкий должен во всем избегать преувеличений и натянутости (la affettazione) и «применять во всяком деле некую непринужденность (sprezzatura), которая скрывала бы искусство и преподносила сделанное и вымолвленное как давшееся без усилий и как бы бездумно». Каждый знает, насколько редко и трудно удается сделать что-то хорошо, поэтому впечатление легкости вызовет величайшее изумление, «и можно сказать, что настоящее искусство – то, которое не кажется искусством, и ничто в искусстве не требует такого усердия, как необходимость скрыть усердие…». Именно поэтому совершенное должно включать в себя и нечто несовершенное. Так, в музыке «преувеличенной гармонии» следующих друг за другом совершенных консонансов следует предпочесть секунду или септиму, которая нарушила бы монотонную правильность[403].

Что это, идеал естественности? – поскольку в последнем счете более всего «не кажется искусством», «непринужденна» и «как бы бездумна» сама природа. Да, но для Кастильоне и для всего Высокого Возрождения естественность-то как раз свидетельствует о высшей искусности. Ибо, как писал Фичино, отличие творчества природы от творчества художника сводится к тому, что в природе формирующий разум не обрабатывает преднаходимый материал, а творит, как если бы мастер находился внутри материала[404]. Когда в «Аркадии» автор, ведомый Нимфой, попадает под землю, в самое чрево природы, в мир пугающий и дивный, где он видит прохладные истоки всех рек, и огнедышащие истоки всех вулканов, и громадные полости с горами и долинами, он, конечно же, восклицает: «О чудесное искусство (mirabile artificio) великого Бога!»

Может возникнуть впечатление, что в ренессансной поэтике концов не найдешь. Возрождение во всем ссылалось на «природу», видя в ее глубине «искусство», «ars intrinsecus naturae» (Фичино), и на каждом шагу возвышало «искусство» как венец «природы». Когда в те времена любили похвалить художника за то, что нарисованная или изваянная им фигура «как живая», «только что не говорит», а природное охотно уподобляли картине или скульптуре, эти общие места понимались почти буквально. Как «подражание» античным «примерам» добродетели не означало, с ренессансной точки зрения, вторичности, неполноты по отношению к древним образцам, но было свободным соревнованием с ними на одном поприще, так и «подражание» природе – при разном материале и способе делания – было соревнованием с ней в одном искусстве[405].

Несомненно, оба понятия – искусное и естественное – брались ренессансной культурой предельно расширительно и поэтому, в своей универсальности, обнаруживали тенденцию как бы к отождествлению. Все было «природой», кроме Бога, но и Бог, в качестве творящего и явленного, тоже определенным образом совпадал с нею; и все было «искусством», божественным искусством природы или человека. Однако этой констатации недостаточно, чтобы оценить гуманистическую метаморфозу двух понятий. Их равновесие непрерывно нарушалось, и замкнутый логический круг оказывался мнимым. Привычка за естеством видеть искусство, а в искусстве искать естественность имела вовсе не одинаковые последствия для каждого из понятий. В сущности, при подобном стирании понятийных границ проигрывала в независимости онтологического статуса только «природа», а «искусство» в качестве ultima ratio природы выигрывало (как и при тенденции к отождествлению индивидуального и всеобщего подрывалась прежде всего категория всеобщего). «Природность» искусства лишь неслыханно укрепляла его притязания, распространяя их на весь макрокосм; «искусственность» же природы в некотором смысле лишала ее собственной содержательности. Возрождение не было знакомо с подлинной оппозицией искусственного и естественного. Собственно, тогда сравнивались два искусства – безыскусное искусство природы и искусная безыскусность художника. Это не означает, что понятие природы теряло значение, напротив, именно в такой семиотической ситуации оно и приобретало значение решающее. Но – в качестве предиката при искусстве. И природа и человек могли преуспеть в своем искусном свершении и могли претерпеть неудачу, произведя нечто слишком грубое, дикое, т. е. недоделанное природой, недоприродное – или же несущее слишком явные следы человеческих стараний и потому опять-таки недостаточно естественное (и, следовательно, малоискусное). Гуманистически-содержательной была лишь оппозиция, так сказать, хорошего и плохого искусства. И ничего не существовало в мире сверх этого! Дух захватывает, когда мы начинаем догадываться, как далеко Итальянское Возрождение заходило в этой уверенности, пока в 1510–1520 годах не началось трагическое отрезвление. Ведь «оптимизм Возрождения» состоял вовсе не в якобы непременно светлом и радостном содержании, как и, между прочим, «трагизм барокко» проистекал не обязательно из мрачных сюжетов и настроений. Тут главное – в стилистике мышления, заданной исходными мировоззренческими установками. Ренессансный культ всего природного приводил в итоге к необыкновенно сильной установке на окультуренность, сделанность, короче, «искусственность» – универсальной установке, обращенной на художественную практику, на стиль поведения, на саму природу. А мы-то привыкли думать, вслед за Буркхардтом, что Возрождение «открыло природу». Современным исследователям, однако, стало более или менее ясно, что Итальянское Возрождение в целом почти не знало и не изображало «природы» в новоевропейском, т. е. не антропоцентрическом и божественно-разумном, а самодостаточном смысле. Буркхардтовская формула, конечно, полностью оправдана при оглядке на средневековье, но с позднейшей (а отчасти, пусть и в совершенно ином плане, даже с античной!) точки зрения, открытая Возрождением природа была не столько природой, сколько культурой. «Настоящая» природа возникает лишь в научной революции XVII в. и в искусстве барокко. Барокко впервые решится природу подсматривать, застигать врасплох, ища естественности в стихии и случае, настойчиво выстраивая беспорядок. И неизбежно станет трагическим – по своему синтаксису, по композиционному мышлению. Возрождение же менее всего было трагическим, но, исподволь подменяя религиозно-традиционалистические ценности суверенностью личности и культуры, подготовило историческую сцену для высокой трагедии. Притом подготовило именно там, где Возрождение желало быть и было дальше всего от какой-либо трагедийности и где идеализированность и окультуренность доводились до последнего логико-исторического предела, за которым культуре суждено было перестать быть предусмотренной, предустановленной данностью (впервые выступив сознательной проблемой в отношении себя, т. е. культурой в новоевропейском смысле слова).

Сценой для будущего трагического действия можно считать и ренессансную пастораль. Ведь окультуренность Возрождения нигде не сказывалась так наглядно, как в случае, если ренессансный писатель или живописец принимался воспевать простую и незатейливую жизнь посреди природы. Достаточно пастушкам умыться ледяной родниковой водой – и Саннадзаро спешит уже заметить, что их «прекрасные лица освежены безыскусным искусством (non maestrevole arte)» (p. 27). В результате нет ничего естественного, что не обнаружило бы деланности, и потому все становится втайне напряженным и парадоксальным.

Для ренессансного сознания «невозделанная природа» (natura inculta) – знак того, что подлежит культивированию и только в этом качестве может быть воображено и допущено. Иначе говоря, «природы как таковой» для ренессансного сознания (в том числе, конечно, художественного) не было вовсе, а была природная дикость и бесформица как момент (природного же) искусства. Внутри культуры, этой единственно мыслимой мировой субстанции, неокультуренная природа создавала драматическую оппозицию, как нельзя лучше обнаруживая значение изобретательной творческой воли. Неупорядоченность исходного вселенского «обилия и разнообразия», изображенная издалека и сверху на задних планах некоторых живописных композиций, никоим образом не чужда, не внеположна, не враждебна и не страшна для устроенной человеческой жизни, которая возвышается на переднем плане. Но это не исключает смыслового напряжения – напротив! «Невозделанность» освоена культурой в виде ее собственного элемента, оттого-то особенно выразительного и ценного, что служит одновременно ее фоном, источником и противовесом. Чтобы такую роль выполнить, «невозделанность» должна была бы быть воспринята и показана достаточно всерьез, неуступчиво, от описания чумы в «Декамероне» до хаоса на втором плане Леонардовой «Мадонны среди скал». Но ведь и тут «natura inculta» включена – композиционно и семантически – в совсем иной и более широкий контекст, можно бы сказать, что для Возрождения особенно показательна не просто идея культуры, но – культивации, культурного усилия. В картине зрелого Возрождения смысловое столкновение обычно не снимается гармонией, а длится бесконечно, и лишь благодаря этому вечно длится сама гармония, ведь нужда в ней не исчезает.

Ограничусь одним примером – из наиболее известных и замечательных – «Озерной Мадонной» Джованни Беллини.

Даже если нами не был бы утрачен ключ к эзотерическому сюжету этой картины, она оставалась бы загадочной, потому что тайна здесь не в том, что изображено, но прежде всего в том, как построено изображение, призванное вызывать благоговейную и неутолимую тревогу. Темы доведенной до края природности и не менее крайней искусственности лишь с первого взгляда кажутся распределенными между двумя ведутами. Прямые линии узорчатого пола и балюстрады, создающей четкую выгородку переднего плана, спорят с кривыми изломами скалистых круч. Тонкие прочерки креста, меча, затейливого балдахина над троном Богоматери – сопоставлены с тяжестью каменных толщ. Но если бы эти мотивы были действительно несовместимыми, разведенными, сталкивающимися только на границе двух планов, тогда замысел картины легко сводился бы к традиционному ухоженному и замкнутому райскому саду, «hortus conclusus», в контрасте с пугающим хаосом природы.

Это не так. Обе ведуты проникают друг в друга, семантически удваиваются, распределение мотивов между культурной выгородкой и природным задником поставлено под сомнение. Нельзя не заметить, что и там, за балюстрадой, нагромождения диких круч вдруг переходят в архитектуру: отвесные скалы образуют прямой угол и оказываются стенами. Кто-то спускается по лестнице. Придорожный крест, плетень, овцы – вот и атрибуты буколики. В скале – ниша, пастух-отшельник сидит задумчиво в земном чреве, проницая его взглядом изнутри. Туда же, в глубь природного, уводит – совсем уж странный – дверной проем над водой… А еще дальше, по ту сторону озера, виднеются дома и люди. Из горы – из стены?! – проступает фигура кентавра. И вся эта вторая ведута, да и картина в целом, – тоже своего рода кентавр, т. е. природа и культура, застигнутые в миг взаимного превращения.

Ибо ведь и здесь, на мраморной террасе, где все искусно и обдуманно, происходит нечто не менее неожиданное. Персонажи не замечают друг друга, они сошлись «из разных времен», синхронизованных в пространстве картины, и оттого эти похожие на ожившие статуи, величавые апостолы и святые непонятны, при всей традиционности каждого из них: «все привычное выглядит по-новому», и кажется, что персонажи «вышли из повиновения» художнику[406]. Таков результат – не импровизационности, не наития, а, наоборот, чрезвычайной учености, изощренности, сделанности картины. Неповиновение не мнимо, но оно входит в расчет. Персонажи расставлены и показаны искусственно в столь необыкновенной степени, что это приходится уже отнести к искусству более высокому, чем человеческое. Они связаны, подобно элементам пейзажа, только через свое существование, через, так сказать, зрительную пригнанность. В этом отношении они, несомненно, природны; они не видят друг друга, как и деревья, воды, скалы, зато всех их охватывает взгляд наблюдателя. Благодаря разобщенности символических фигур их семиотичность обостряется, потому что она лишь имеет быть установленной. Из-за отсутствия непосредственного и очевидного смысла общее ощущение значительности усиливается, поскольку предполагается разгадка на космическом уровне.

Точно так же, когда мы созерцаем лавр, растущий из вазы и окруженный играющими «путти», этими воплощениями природно-жизненных сил (ср. тот же мотив в пейзаже Марко Марциале к бюсту Меллини, где это – аллегория славы), – и тут все настолько неспроста, что явлено словно помимо воли живописца. Лавру передается движение одного из «путти», и вот уже это не растение, высаженное в вазу чьей-то рукой, а словно природное вытягивание ввысь торжественной геометрии цветных мраморов. Передняя ведута – по-своему перевертыш не хуже, чем задняя.

«Там» и «здесь» возникает зрительное впечатление «безыскусного порядка» – отпечатка мировой разумности, вне частного умысла. Композиция Беллини была бы невыносимо нарочитой, если бы не специфически-ренессансная способность достигать именно в нарочитости величайшей жизненности. Это, собственно, и называют гармонией Возрождения, которая не покажется пресной тем современным зрителям, которые сумеют оценить ее внутреннюю проблематичность. Спор природного и культурного в картине Беллини идет не только между двумя ведутами, но и внутри них, давая перевес культурному, но едва ли отождествляя культуру со вселенским бытием и, следовательно, делая перевес неокончательным, двусмысленным. Поэтому в идиллических недвижных водах, отражающих просвеченные солнцем облака, есть что-то неспокойное, загадочное, завораживающее. Ренессансная идиллия, впрочем, всегда такова. В прологе Саннадзаро начинает свою «Аркадию» так: «Деревья, произведенные природой в диких горах, бывают обычно во много раз более высокими и разросшимися и больше радуют глаз, чем культивированные насаждения, взращенные учеными руками в нарядных садах; и вольные птицы, распевающие на зеленых ветвях в лесных чащах, доставляют тому, кто их слушает, куда больше удовольствия, чем пичуги, выученные петь посреди городского многолюдства, в изысканно разукрашенных клетках. И по той же причине, как я полагаю, неотесанные пастушеские напевы, начертанные на шершавой буковой коре, не меньше услаждают того, кто их читает, чем изящно отделанные стихи на гладкой бумаге и в позолоченном переплете. И пастушеские свирели оглашают цветущие долы, может быть, более приятными звуками, чем те, что извлекают музыканты в дворцовых залах из полированных и дорогих флейт. И кто же усомнится, что человеческий ум больше ценит источник, который естественно бьет из-под живых камней и окружен зеленой травой, чем все фонтаны, искусно сооруженные из белоснежного мрамора и блещущие золотом? Конечно, я думаю, никто. Итак, уверившись во всем этом, я и сам смогу рассказывать грубые эклоги, вдохновленные природой, и меня услышат на пустынных берегах только деревья и немногие забредшие туда пастухи; я выкажу их такими же простыми и без прикрас, какими услышал их от пастухов Аркадии, распевающих в услаждающей тени, под журчание быстрых вод; тысячекратно склоняли к ним внимательный слух горные божества, побежденные их сладостью, и нежные нимфы, позабыв преследовать грациозных серн, слагали свои луки и колчаны у подножий Менала и Лицея. И я, если будет мне позволено, скорее стяжаю славу, поднеся к губам скромную дудку Коридона, подаренную ему некогда на добрую память Даметом, чем звонкую свирель Паллады, побудившую возгордившегося Сатира вызвать Аполлона на злополучное состязание. Потому что, конечно, лучше небольшой, но хорошо возделанный участок земли, чем большой, но запущенный и из-за плохого ухода плачевно заросший» (c. 3–4).

Последняя фраза не кажется неожиданной, хотя внешне она идет вразрез с тем, что говорилось до этого. Предшествовавшие риторические утверждения, будто все, что «orrido», «de la natura produtto», «selvatico», «silvestro», «ruvido», «naturalmente esce», «rozzo», «da naturale vena uscito», «di ornamento ignudo» и «umile», всегда лучше, чем то, что «coltivato», «dotto», «adorno», «ammaestrato», «ornato», «colto», «raso» и «terso», – эти утверждения построены таким образом, чтобы читатели ни в коем случае не истолковали их в слишком прямом значении. Ведь вещи, которыми гуманистическая аудитория Саннадзаро дорожила больше всего на свете, воплощены как раз в словах второго, а не первого ряда. Дикость и неотесанность восхваляются посредством необычайно ритмизованной, распевной речи, тщательно отобранной лексики, «нимф» и «горных божеств», сплошных мифологических реминисценций и литературных намеков. Ученый автор, «неаполитанский пастух», принявший имя «Чистосердечного» (Sincere), замешался в литературную толпу жителей Аркадии вслед за Феокритом, Горацием, Овидием, Вергилием, Петраркой, Боккаччо и «этим великим пастухом Панормитой». В десятой главе он разворачивает историю пасторального жанра, приправляя эрудицию фантазией. Тексты, из которых черпал Саннадзаро, были все на слуху у тогдашней публики. Не только Наяды, Напей, Ореады, Амадриады и Дриады, к которым в восьмой главе возносит любовные жалобы волопас Карино, или судьба злосчастного сатира Марсия, но и Коридон и Дамет из второй эклоги Вергилия не требовали комментариев. «Грубые», «лишенные прикрас» аркадийские напевы зачаровывают своей «сладостью» богов и укрощают нимф – уже в этом пассаже противоположные определения нарочито и непоправимо смешиваются. «Rozze» отождествляются с «dolcezza», воинственность нимф с их нежностью. Тем самым исподволь подготавливается фраза о преимуществе «ben coltivare», выговоренная так уверенно, будто ею увенчивается вовсе не апология дикой естественности… Буквальное содержание с первой же страницы вступает в разительное несоответствие со стилистикой, и на этом рассчитанном несоответствии держится подлинная семантика романа, как и, более или менее, всякой ренессансной пасторали.

Саннадзаро вообще не только не боится несоответствий, но даже неустанно играет ими: сначала подчеркивает безыскусность пастушеских канцон, затем настаивает на том, что «одни лишь аркадийцы искушены в песнопениях» («soli da cantare esperti» – скрытая цитата из «Буколик», X, 32), и, наконец, лукаво заявляет устами Карино, что он, Саннадзаро, «бесплодно растратил начало своей юности среди простых и неуклюжих (semplici e boscarecci) песен пастухов, зато впредь проведет счастливую молодость среди звучных фанфар самых блестящих поэтов своего века, не без надежды на вечную славу» (р. 52).

Та же игра – в эпилоге, обращенном к «безыскусной лесной свирели (rustica e boscareccia sampogna)», на которой сыграна «Аркадия». Саннадзаро сперва замечает, что эта свирель заслуживала бы, по своей невзыскательной природе (bassezza), чтобы на ней играл «не более искусный (colto), но более удачливый пастух». Однако тут же сожалеет, что публикует роман раньше, чем научился «извлекать опытными пальцами и с должной мерой скрытую в ней гармонию»: т. е., напротив, объявляет себя недостаточно «colto», a жанр пасторали – требующим вовсе не одной «удачливости», но высокого мастерства. Увы, ему, Саннадзаро, в силу обстоятельств приходится преждевременно обнародовать «неученые звуки, которые более пригодны для слуха простых овечек в лесах, чем образованных людей в городах». Затем автор, вопреки только что сказанному, вновь принимается восхвалять деревенскую неотесанность своего сочинения (selvatichezza), предназначаемого якобы не для «высоких дворцов государей» (первой аудиторией «Аркадии» был именно двор Федерико Арагонского!), не для того, чтобы снискать «звучные похвалы, обманные блага, пустую славу» и т. д. и т. п. Если кто-либо, «привыкший к более изысканным звукам», упрекнет его творение в низости слога и назовет грубым, то, ежели поразмыслить, это было бы величайшим комплиментом, поскольку означало бы, что стиль пасторали выдержан подобающим образом. Немалым извинением промахов автора послужит то, что он «впервые в этом веке пробудил спящие леса и показал пастухам, как петь давно забытые песни». Певец, который смастерил из тростника эту свирель, пришел в Аркадию «не как грубый пастух, а как воспитаннейший юноша». В тени почтенной античной традиции «ты сможешь, моя свирель, превосходно укрыться и смело защищать свой смысл и основание» (с. 129–132).

Таким образом, «свирель», названная в начале апологии «rustica», в итоге оказывается отнюдь не «rustica», a «coltissima». Но, заметим, что такая «культурность», которая особенно гордится тем, что она выглядит как «rustica e boscareccia». Тут нельзя сразу признаться в «культурности» и ограничиться ею; игровые несоответствия, смешения, переворачивания понятий «культурности» и «природности» имеют некий конструктивный смысл. Саннадзаро вовсе не кокетничает, толкуя о сельской непритязательности своего изысканнейшего сочинения: он оговаривает требования жанра и его специфическую знаковость. Замечание в «Десятой прозе» о Вергилии – «мантуанце Титире», – который начал с пасторалей, но, «будучи одарен от природы склонностью к более высоким вещам и не удовлетворившись столь скромными звуками», сложил героическую «Энеиду», – это замечание показывает, что Саннадзаро, как и полагалось, считал пастораль относительно иных тем и жанров миром естественности и простоты. Но, разумеется, литературным миром, с «естественностью» символической, поэтически-изощренной. Речь шла о классическом идеале, выраженном в последней фразе «Аркадии», о счастье «жить в уединении, вдали от толпы», «не завидуя чужому возвышению», так что «скромная душа довольствуется своим уделом». Тем не менее единственное, по сути, событие, происходящее в романе, но зато событие поразительное, не имеющее прецедентов у Вергилия и вообще в античных буколиках, – это возвращение Синчеро в Неаполь. Слушая пение аркадийских пастухов, автор мысленно «видит тишайший Себет, этот мой неаполитанский Тибр». И вспоминает «великолепия моей благородной и щедрой родины, которая изобилует сокровищами, и полна богатого и почтенного люда, и за пределами обширной окружности прекрасных стен располагает удивительнейшим портом, вселенским пристанищем для целого мира; а притом содержит в себе высокие башни, богатые храмы, гордые дворцы, великие и почитаемые помещения магистратур наших патрициев, и улицы, на которых множество прекраснейших женщин и любезных и достойных молодых людей. А что же мне сказать об игрищах, о празднествах, о частых турнирах, о стольких искусствах, о стольких похвальных занятиях?.. И превыше всего мне нравится слышать одобрение по поводу занятий красноречием и божественного величия поэзии…» и т. д. Родина – это город, город означает культуру, культура означает поэзию и риторику, они же, в свой черед, есть синоним всего античного. В своем странствии под землей Синчеро слушает разъяснения Нимфы о ворочающихся Гигантах, сокрушенных олимпийцами и ныне служащих причиной извержений, о засыпанных пеплом Помпеях – и вдруг оказывается близ этого древнего римского города (тогда еще, кстати, не раскопанного) и рассматривает «как бы невредимые башни, и дома, и театры, и храмы». «Я удивился нашему быстрому передвижению, тому, что мы смогли так быстро прийти сюда из Аркадии; но было ясно, что нас подвигла нечеловеческая сила». И вот уже вскоре показался «возлюбленный ручеек», верхнее течение Себета. Расставшись со своей провожатой, Синчеро приходит к гроту из туфа, где берет начало «неаполитанский Тибр» и восседает божество этой реки: «О Царь моей страны, о благодатный и милый Себет, ты, что орошаешь своими прозрачными и студеными водами мою прекрасную родину». Тут Синчеро узнает о смерти возлюбленной, «проклинает тот час, когда покинул Аркадию», сам в отчаянии помышляет о смерти, но обо всем этом помянуто в нескольких словах, как бы мимоходом, потому что повествование, собственно, исчерпано. Все самое важное, что еще осталось высказать, относится не к несчастной любви Синчеро, а к осмыслению актуальной реальности пасторали, прежде чем проститься с ней. Эта задача решается не только в эпилоге, но уже и здесь, в конце последней «прозы» (т. е. главы). Бредя дальше, автор узнает холм, знаменитый жилищем Сципиона Африканского, который также зачисляется в сонм «пастухов» (это он «некогда, как второй Анфион, звуками своей нежной волынки воздвиг вечные стены божественного города»), и, наконец, встречает неаполитанских друзей-гуманистов, предстающих, само собой, тоже под псевдонимами двух погоняющих стадо «пастухов, известнейших в наших лесах». «Наши леса» – это уже леса под Неаполем, а не в Аркадии. Не обменявшись, впрочем, ни единым словом с печальным путником и не узнав в нем Саннадзаро-Синчеро, Барчинио и Суммонцио тотчас показывают знаками, что желают петь. «Хоть я вернулся с полными ушами из песенной Аркадии, но, чтобы послушать песни моего края и поглядеть, насколько они приблизились к аркадийским, я остановился не без удовольствия». Друзья распевают о Мелизее, персонаже эклоги Понтано, и наш автор сознается, что внимал им с величайшим удовольствием – «уже вовсе не ради сопоставления этих песен с услышанными там, в Аркадии, и не для того, чтобы решать, какие из них лучше, но чтобы порадоваться родному небу, которое возжелало не оставлять свои леса совсем пустыми; эти леса во все времена рождали благороднейших пастухов, а других привлекали к себе из других стран, оказывая им любовный прием и материнскую любовь. Отчего я готов поверить, что здесь поистине некогда обитали Сирены и сладостным пением удерживали прохожих».

Итальянский литературовед Э. Сакконе, разбирая оппозицию «простой», «естественной» Аркадии и ученого гуманистического Неаполя, в окрестности которого возвращается Синчеро волшебной подземной дорогой, справедливо находит, что оппозиция эта в романе снята, поскольку «леса под Неаполем суть та же Аркадия»; но делает неожиданный вывод, что возвращение в городскую цивилизацию было, следовательно, в романе мнимым[407]. Скорее, мнимым было бегство из Неаполя! Саннадзаро в духовном плане никуда не тронулся со своей виллы близ Мерджеллины, подаренной Федерико Арагонским. В гуманистической поэтике и бытовом поведении вилла, как известно, была, если воспользоваться термином М. М. Бахтина, специфическим хронотопом, располагавшимся на границе между сельским пейзажем и городом, а также между «дикорастущим» лесом и «возделанными» полями, между естественностью и образованностью, дружеским общением и уединением, красноречием и медитацией, деятельной жизнью и жизнью созерцательной и, наконец, между особым временем жизни индивида, заполненным его личными привязанностями, переживаниями и трудами, и большим всечеловеческим временем, в котором индивид живет также и в античности, встречается накоротке с великими древними мужами и приобщается к бессмертной земной славе. Вилла должна была быть замкнутой, укрывать – от жары, непогоды, житейской суеты и тягостных забот – и оставаться открытой к находящемуся неподалеку городскому многолюдству, к «гражданской» социальности и культуре (civilitas, urbanitas), но также и к простору макрокосма, к «разнообразию» природы, наблюдаемой в окне[408]. Сельская жизнь на вилле была для Саннадзаро, как и для любого человека гуманистического склада, вплоть до Макьявелли, приобщением к античности, беседой с классиками и прогулкой на птичьем току – все это нераздельно. Невозможно отрицать, что ренессансная загородная вилла обретала социально-культурную значимость лишь как порождение, переворачивание и концентрация культуры городской. В идиллической Аркадии есть свой хронотоп, подставленный вместо виллы; с его описания как раз и начинается роман. Это именно та удивительная роща, в которой собираются не менее удивительные пастухи, чтобы обменяться изысканными эклогами. Роща, которая одновременно искусственна и естественна, замкнута и открыта, выполняет в Аркадии гуманистические функции реальной виллы, и было бы странно поэтому усматривать в жанре пасторали некое «бегство от жизни» (evasione). Напротив, это высокий образец той жизни, которой не только старались жить гуманисты, но и какой они, как им искренне представлялось, жили. Саннадзаро не скрывает того, что «пастух» – это переименование поэта-гуманиста. «Пастухи» – это он сам, Саннадзаро, и его неаполитанские приятели, и это древние, включая даже Сципиона Африканского… Последняя, двенадцатая «проза» заканчивается торжественной констатацией, что песни, оглашающие «неаполитанские леса», не уступают аркадийским или, во всяком случае, хороши вне прямого сопоставления с ними. Под «лесами», конечно, надо понимать никакие не леса, а двор Федерико Арагонского, гуманистическое общество Неаполя, куда стекались поэты из других краев. По мнению автора, современные ему образованная среда и литература более или менее соответствуют идеальной («аркадийской») парадигме. Нет сомнения, что творчество самого автора служило прекрасным тому подтверждением – этот горделивый мотив возникает в романе неоднократно.

Вот почему вряд ли следует придавать слишком большое значение плачу об упадке Аркадии, в петраркистском вкусе, который вдруг звучит в эпилоге романа («Наши Музы умерли, высохли наши лавры, опустел наш Парнас, леса все безмолвны, долины и горы оглохли от скорби, не сыскать больше в рощах Нимф и Сатиров, пастухи разучились слагать песни…» и т. п. Птицы улетают прочь, деревья роняют на землю перезрелые плоды, пчелы не собирают больше меда – «все гибнет, нет никакой надежды, любое утешение мертво»). Разумеется, в этом приступе меланхолии, сквозь сугубо литературные реминисценции и условности, можно расслышать и непосредственно биографическую ноту (ведь «Аркадия» дописывалась в полудобровольном изгнании, в которое Саннадзаро последовал за своим государем), и некое томительное предчувствие надвигающихся исторических перемен[409]. Заявление о том, что Музы умерли и Парнас опустел, однако, слишком очевидно противоречило совершенно противоположному высказыванию, сделанному всего несколькими строчками выше. Разъяснение не составляло труда для читателя. Музы умерли, потому что умерла возлюбленная. «Плачь», моя свирель – «несчастная вдова» – «ты лишилась того, что было для тебя дороже неба», и теперь «мне совсем не о чем писать, а тебе – петь».

Впрочем, чем безутешней, чувствительней, изящней эпилог «Аркадии», тем безупречней он выполняет роль стилистического и смыслового каданса для всего романа, тем искусней Саннадзаро сплетает меланхолические жалобы с уверенной апологией пасторального жанра и своей роли в его возрождении. Тем пластичней напоследок обрисовывается парадоксальная идея всякой пасторали, но прежде всего пасторали ренессансной и особенно саннадзаровской «Аркадии». Когда «сиракузский пастух» – Феокрит – первым осмелился заиграть на свирели Пана, «рассказывают, что, в то время как он пел, окрестные пинии отвечали ему покачиванием вершин, и чужедальние дубы, забыв о собственной дикости, спускались с родных гор, чтобы послушать его…» (с. 81). Вот что превыше всего ценили во времена Саннадзаро: природу, которая повинуется игре Пана или Орфея, т. е. откликается на культурные усилия и «забывает» о своей первоначальной невыстроенности и невозделанности. Дорожили не чем иным, как «искусством», которое в состоянии добиться от природы этого великолепного забытья (но не забвения, не подавления природы!).

Под «природой» разумели и искали в ней природу, ставшую культурой. Точно так же под культурным человеком гуманисты понимали того, кто сделал себя культурным, взрастив заложенные в него «природные семена», и вообще видели естественное отличие человека в способности к тому, чтобы свободно формировать вещи и самого себя, иначе говоря – в способности к «искусству».

Но, может быть, наблюдения, сделанные над «Аркадией», неправомерно распространять на ренессансную пастораль вообще? Отвлечемся немного от романа Саннадзаро, чтобы убедиться, что в нем нашла наиболее завершенное выражение единая тенденция, ведшая от раннего Возрождения к Высокому и лежавшая в основе даже самой свежей и поэтически непосредственной из всех пасторалей итальянской ренессансной литературы – «Фьезоланских нимф» Боккаччо. С этим нелегко смириться современному вкусу, который ищет у Боккаччо нечто близкое себе и понятное. Однако к Боккаччо, как и к любому писателю, включенному в отличный от нашего тип культуры, по-видимому, можно надеяться приблизиться лишь через осознание далекости. Такой опытный и образованный литературовед, как A. A. Смирнов, находил во «Фьезоланских нимфах» «простые и мирные человеческие чувства», «необычайно простые и искренние, лишенные какой бы то ни было приподнятости или сентиментальности». Сами боккаччиевские нимфы представлялись ему «уже не разряженными и жеманными светскими красавицами или пышными, замысловатыми аллегориями более ранней поэмы („Амето“. – Л. Б.), а простодушными и здоровыми сельскими девушками». Исследователю даже казалось, что Боккаччо вообще «преодолел» здесь «условность классической эклоги с ее мифологическим аппаратом», что стиль поэмы «свободен от всяких риторических прикрас»[410]. Но это совершенно немыслимо для ренессансной пасторали, и Боккаччо никак не стремился преодолеть то, на чем держалась вся поэтика жанра. Противопоставление «Фьезоланских нимф» и «Амето», конечно, оправданно, но лишь в пределах общего литературного гуманистического этикета. На фоне «Амето» «Фьезоланские нимфы» действительно могут поражать нас степенью естественности, однако то была естественность по-прежнему насквозь условного, изысканно-стилизаторского, сознательно-вторичного творчества, нуждавшегося и в прикрасах риторики, и в учености, в смелой игре общими местами и античными реминисценциями, и как раз во всем этом обретавшего источник огромного удовлетворения для тогдашней публики. Между тем суждения A. A. Смирнова своей определенностью и характерностью помогают сразу войти в суть проблемы: «Там (т. е. опять-таки в „Амето“ – Л. Б.) – замысловатая история вычурных чувств, здесь – непосредственная, бесконечно естественная жизнь сердца в интимном слиянии с природой, в самой природе»[411]. Все дело, однако, в том, что критерии подобного противопоставления, для нас столь самоочевидные, были абсолютно неизвестны автору и читателям «Фьезоланских нимф». Боккаччо безоговорочно указал в заключительном обращении к Амуру на условия адекватного восприятия его поэтической пасторали: «Lasciar leggere agli animi gentili, e che porta nel volto la tua insegna, e a costumati, angelichi ed umili (Предоставь это читать благородным душам, тем, кто носит на себе твои отличия, людям благовоспитанным, кротким и скромным)»[412]. «Благородным» и «благовоспитанным» душам, которым Боккаччо адресует свою поэму, ведома «любовь» в совершенно конкретном историко-культурном значении этого слова, поэтому на их лицах – печать особого избранничества, восходящего в истории итальянской литературы к Дантовой «Новой жизни» и к знаменитой программной канцоне Гвидо Гвиницелли («Al cor gentil ripara sempre amore»). Любовь и утонченная, ученая шлифовка духовных способностей – вещи, тесно связанные, ибо любовь полней властна «над духом, что высокому причастен», «приводя всякое великое деяние к свершению (ogni gran fatto ad effetto menare)» (CDLXVII–CDLXVIII). Да не смеют читать поэму «люди невежественные и неотесанные (l'ignoranti e villane persone)» (CDLXX). Персонажи пасторали также, несомненно, вполне «costumati». Нимфы – девственницы, посвященные Диане, – только и делают, что плетут венки и «распевают прекраснейшие канцоны». Сцены купания нимф отмечены изысканным эротизмом. Мензола, с золотыми кудрями, в одеждах, сияющих белизной, похожа на ангела (XXX). Пастух Африко слушает пение птиц, чахнет от любви, беспрерывно льет слезы и любуется «целующимися прекрасными коровами и бычками». Венера наставляет его, как увлечь Мензолу: «Вступи с ней в приятную беседу о святых и божественных вещах и, рассуждая с ней, постарайся сказать все, что было бы для нее приятным и угодным» (CCI). Искусные и учтивые речи действительно пленяют Мензолу, превосходящую красотой и повадкой «святых богинь». Описывая «этот лик, столь дивно совершенный, / И тело, мудрой стройности полно» («con tanta ragione» – CCLXXIV), Боккаччо начинает строфу с реминисценции из 47-го сонета Петрарки. Образ Мензолы сознательно сближается с Лаурой. Пастух говорит затем своей любимой: «Tu se'viva fontana di belezza / e d'ogni bel costume chiara luce, / tu se' colei'n cui sola si reduce / ogni vertu ed ogni gentilezza» (CCLXXV). T e., в пер. Ю. Н. Верховского: «Ты ясный светоч всех благих деяний, / Как и живой источник красоты!.. / Единственное средоточье ты / Всех доблестей, души высоких знаний». Вот такая «простодушная и здоровая сельская девушка»…

Мы, конечно, вправе спросить у потерявшего голову Африко, называющего Мензолу «si nobil figura»: какие, собственно, поводы для всех этих похвал в духе dolce stil nuovo дала пугливая нимфа, бродящая с подругами по диким лесам и охотящаяся под водительством Дианы? По-видимому, достойный пастух, просвещенный Венерой, знал что-то такое, чего не знаем мы. Близость к природе, непосредственность, пугливость и тому подобное означали неиспорченную душу, еще не пробудившуюся, не искушенную в искусстве любви, но отнюдь не чуждую «благородству», «доблести» и даже беседам «о божественных вещах». Естественность и простота здесь уже изначально несли на себе отпечаток высокого духа и, значит, утонченности (d'ogni bel costume). Прелесть «бесконечно естественной жизни сердца», «интимного слияния с природой» и пр. здесь в том и состоит, что все это описывает автор, обостренно переживающий свою культуру и обращающийся к культурным читателям. Природа у Боккаччо полна готовности к обработке, к тому, чтобы последовать наставлениям Венеры, ее «мудрости» и «тонкому таланту» («lo ingegno sottile»). У Мензолы, обращенной в ручей разгневанной богиней, т. е. «слившейся с природой» даже буквально, успевает родиться сын Прунео. Старый пастух Джирафоне, отец бедного Африко, покончившего самоубийством, забирает внука в свою убогую хижину… и дает ему безукоризненное воспитание («costumato e piacevole era tanto», «era si savio e valente» – CDXLVI–CDXLVII). Плод аркадийской любви – человек «любезный и тонко воспитанный, украшенный всеми достоинствами» («il piacente e cortese Pruneo, adorno d'ogni dignitade» – CDXXXVIII). Чем не «замысловатая история»? В те времена Атлант как раз основал Фьезоле, расцвету коего дивился Аполлон. Пастух Джирафоне переселился во Фьезоле и стал… приближенным советником синьора Атланта, что несколько удивило и самого Джирафоне, но не читателей Боккаччо. Что касается мудрого и доблестного Прунео, то он женился на дочери барона, стал сенешалом и владетелем того края, где разворачивалось действие поэмы. Далее рассказано о разграблении Фьезоле варварами, о переселении рода Африко во Флоренцию и т. д. Аркадия, таким образом, оказывается частью флорентийского контадо.

По справедливому суждению A. A. Смирнова, эпизод с Атлантом – не «привесок к поэме», он «необходим для раскрытия ее основной мысли». Но, следовательно, эта мысль никак не заключается в тяге к «реализму и идиллической простоте жизни». Не состоит она и в «первых проблесках идеи исторического развития», т. е. идеи XIX в. Гораздо убедительней замечание A. A. Смирнова о том, что «следование здоровым инстинктам является, согласно Боккаччо, необходимым условием полноценной, связанной с культурным творчеством жизни». И даже более того: самый сильный и самый естественный инстинкт для гуманиста – это именно инстинкт культурного самоформирования. Вспомним знаменитую новеллу «Декамерона» о Чимоне. В основе «Фьезоланских нимф», да и жанра ренессансной пасторали вообще, лежит идея культивации как апофеоза «природы», торопящейся под благими лучами любви дорасти до искусного совершенства. И вот итог попечений Прунео: «…и он вскоре позабыл этот необычный край» (CDXLIX). Без столь прекрасной цивилизаторской перспективы итальянский гуманист не мог бы усладиться картинами Аркадии, «этого необычного края» ренессансной естественности.

Понятно, что никакой «дикой» природности в Аркадии не найти и следа, что перед нами только изящная игра в «дикость». Тут нет, в конце концов, новости для историков литературы. Но это далеко еще не все. Проблема ренессансной идиллии этим не исчерпывается, а только начинается. Было бы непродуктивно толковать Саннадзаро просто «наоборот», т. е. находить в его сочинении, да и во всех «аркадиях» XIV – начала XVI в., лишь ту вдвойне раздражающую искусственность, когда автор, 20 лет старательно устранявший из своего детища все, что могло бы показаться недостаточно изысканным, и все-таки оставшийся не вполне удовлетворенным нескончаемой стилистической шлифовкой, тем не менее делает вид, что все это написано исключительно из любви к природной свежести и нетронутости[413]. Саннадзаро, однако, не делал вида! Нам теперь трудно понять чужую, ренессансную речь. Ведь непонимание, собственно, возникло уже спустя несколько десятилетий, и особенно в XVII в., в прециозных подражаниях роману Саннадзаро, в разгаре после ренессансной моды на пастораль, когда «Аркадия» действительно стала внешней жанровой оболочкой, галантной условностью или развилась в совершенно неидиллическом направлении[414]. Но было бы неправильно думать, что сам Саннадзаро и внимавшее ему Высокое Возрождение не ценили естественности пейзажа или поведения. К желанию Саннадзаро принять имя «Sincere», вмещающее многообразные оттенки чистосердечия и натуральной доподлинности чувств, следует отнестись с максимальной серьезностью.

Таково ведь было желание и всей гуманистической культуры. Столь распространенное тогда обыкновение вздыхать по «первобытной сельской простоте (prima rusticità)», той самой, «в которой жил со своей Нимфой троянец Парис, когда пас неприхотливые стада в стройных рощах» (с. 41), мотивы возвращения к «золотому веку», к счастью аркадийской жизни не были, пока длилось Возрождение, пустым литературно-куртуазным жестом[415]. Это «возвращение» совпадало с другим возвращением – к античности. Классицистская топика, когда Саннадзаро писал свой роман, была еще свежей, сравнительно недавно освоенной. В гуманистической эрудиции чувствовалось упоение этим открытием, только что прочитанными заново Горацием или Вергилием. Обаяние «простых», «естественных» чувств и пр. открывали через авторитет античного «общего места» (locus communis). «Такое переплетение языка и вещей в общем для них (но именно природном, посюстороннем! – Л. Б.) пространстве предполагает полное превосходство письменности». Над устной речью, да, но не над зримым. В «единой и однородной плоскости» «взгляд и язык перекрещиваются между собой до бесконечности»[416]. Это, однако, лишь горизонтальная плоскость, а не иерархическая вертикаль. Бог оставался необходимым универсальным основанием и слов и вещей, но как бы выносился за скобки. Внутри же скобок были две природности, природность природы и природность словесности, немыслимые помимо связующей их идеи «искусства», совпадающей с их переходом друг в друга, со встречным движением взгляда и словесного языка. В письменах природы можно было вычитать античную мудрость, «словесность» же являлась образцовой частью природы. Язык стал плотной вещью, а вещь говорила телесному взгляду о своих природно-разумных основаниях (ragioni). В XV в. две внешне противоположные (с ретроспективной точки зрения) ориентации ренессансной культуры, каждая из которых обеспечивала, однако, выход за пределы средневековья, еще не были не только противоположными, но и различными. Натурализм и филологизм органически сливались. Потому-то «ученый досуг» требовал – от Петрарки до Макьявелли – традиционного сельского уединения, задумчивых прогулок по рощам с томиком «Буколик» или Овидия в руках. Взгляд, устремленный в латинский текст, легко переходил к не менее внимательному рассматриванию подробностей ландшафта, и сугубая книжность не мешала возникновению нового ощущения природы, а, напротив, только и делала эту новизну культурно возможной. Если понимать под ренессансным «открытием природы» не просто подготовку следующего (и уже принципиально иного) открытия природы в исторических формах XVII или, тем более, XIX столетий, а именно открытие той «природы», которая согласовалась со специфически-гуманистическим миропониманием, то нужно согласиться с Буркхардтом.

Какой-нибудь гуманист Джустиниано знал, что «апология природной неотесанности (rusticitatis) достойна смеха», если при этом имеют в виду, будто «словесность без жизни ни к чему не пригодна – скорей уж жизнь без словесности»! Но он признавался (в письме к Гуарино), что и ему часто приходит на ум нечто подобное, ибо при всей сладости чтения нельзя удовлетвориться им одним. От чтения Джустиниано переходит к дружеским беседам и спорам, ведущимся «с пользой и праздничностью». «Но и это не занимает меня постоянно». В своих занятиях, «одновременно и серьезных, и забавных», гуманист переходит к созерцанию творений природы, которые не зависят от человеческих стараний («nulla humana industria sed naturali tantum opere servatos»). Разглядывая обильное разнотравье на заливных землях, Джустиниано припоминает при этом сведения из «натуральной философии», а когда иссякают запасы полученных в юности знаний, «относит, на народный лад, к чудесам то, что произвела тайная сила природы». Устав от прогулки, он берет лодку, ловит рыбу или, поставив силки на птиц, располагается под навесом в тени, укрывающей от палящего солнца, – «и всегда со мной возлежит, рассуждает и беседует какой-либо латинский или греческий сотоварищ»[417].

Аркадия поэтому вроде бы переставала быть литературной условностью. Конечно, «пастухи» и «нимфы» в ренессансных пасторалях – ряженые, «все они в высшей степени благородны и великой учености» (с. 42). Но ведь и сами гуманисты в своем повседневном культурном быту тоже были в некотором роде ряжеными: вспомним обыкновения гуманистических «академий» или рассказ Бистиччи о Никколо Никколи, на которого «приятно было посмотреть, таким он был античным»[418]. Вся соль заключалась в том, чтобы разучить ритуал особого, ученого, насквозь знакового поведения с такой степенью вживания, при которой выученность перестает замечаться, ритуальное поведение совпадает с естественным и обыденным. Идеал изо всех сил старались увидеть существующим, разыгрывая в соответствии с ним жизнь. Не то чтобы только «воображали» себя «такими античными» или, скажем, «жителями Аркадии», выходя за пределы повседневного быта, но как бы становились ими в самом этом быту. Пасторальный тон начинал, например, пронизывать эпистолярное общение. «Италия превращалась в огромный буколический клуб»[419]. Там, где мы теперь находим манерность, гуманисты усматривали залоги высшей достоверности своего существования в культуре и в природе. Те, кому лучше всего удавалось войти в роль, вызывали наибольшие восторги современников.

В конечном счете увлечение Возрождения пасторалью оказалось уникальным по своей духовной структуре и поэтому дающим ключ ко всей эмпирической истории жанра. В позднеантичной буколике – и у Вергилия и у Лонга – была ностальгия утонченной культуры по патриархальной естественности. В прециозном искусстве барокко «пастушеские» мотивы замкнутся на условно-книжном, искусственном, аристократически противопоставленном грубой реальности. В том и другом случае можно наблюдать отчетливый смысловой вектор. Что касается ренессансной идиллии, то специфичность ее, по-видимому, состоит в принципиальном отсутствии такого вектора, направленного к природе или от природы, в необыкновенной остроте переходов от одного смыслового слоя к другому, в наложении и переиначивании обоих слоев. Этот момент непрерывного перехода совпадал с новым, гуманистическим индивидом, с его личным сознанием, в котором только и становилось возможным превращение традиционной пасторали в культурный образ, в материал для экспериментирования, но притом превращение скрытое, неполное, неокончательное, так что ситуация характеризуется предельной двусмысленностью, и мы благодаря этому наблюдаем не результат процесса, а сам процесс.

В общении с холмами, деревьями, птицами и т. п. ощущали себя естественными, но оттого и «античными», оттого и вдвойне культурными («coltissimi»). Аркадия была идеальным прошлым и вместе с тем идеальным будущим, воспоминанием и желанием гармонии, но ее истинно ренессансная суть заключалась все-таки не в устремлении к иным временам, а в способности мифотворчески возвышать настоящее, втягивая в него и прошлое и будущее, превращая в «средоточие времен»[420]. Гуманисты не уставали радоваться тому, что они – собственные современники. Трудней всего понять, каким образом их книжность могла оставаться совершенно живой и совмещаться с действительной любовью к «бормотанию ручьев» и «пению лесных птах», т. е. как можно было смешивать литературные клише с реальными птицами и наслаждаться их голосами в рощах, как и в эвфонии классической латыни – совершенно наравне! Трудней всего поверить, что ренессансная Аркадия вовсе не была, как теперь обычно утверждают, неким «бегством» (evasione) от реальности, а, напротив, давала гуманистам уверенность в полноте и, так сказать, первичности своего культурного существования[421]. Поверить этому тем более трудно, что Саннадзаро, разумеется, пользовался готовым античным поэтически-риторическим инвентарем, авторы же последующих идиллий подражали и древним, и Саннадзаро, и в этой двухтысячелетней истории жанра с первого взгляда истории-то почти и нет, на расстоянии все сливается в сплошное и однородное поле «буколической кодификации»[422]. Но, как справедливо подчеркнула Мария Корти, при всей устойчивости («компактности») классического пасторального кодекса, его формального кода, эта система знаков в разные эпохи выполняет разные смысловые функции: «Центр тяжести смещается»[423]. Казалось бы, обновление кода было малосущественным, менялись только оттенки и акценты. Между тем менялось все.

Вопрос о соотношении ренессансной пасторали с пасторалью античной, в первую очередь вергилиевской, ставился преимущественно в плане литературно-генетическом[424]. Однако констатации таких-то и таких-то новых или традиционных моментов в саннадзаровской «Аркадии» совершенно недостаточно, потому что по сравнению с античностью произошло коренное преобразование всей семиотической ситуации.

В самом деле, Вергилий лишь отчасти опирался на готовый литературный материал. И Феокрит, и Вергилий выступали – не случайно, что это происходило во времена кризиса сначала эллинской, а затем римской цивилизации, при разложении полисного мироотношения, – как инициаторы нового жанра, который именно поэтому, при всей условности (или, лучше, символичности) идиллического пейзажа, был окрашен индивидуально и служил выражению конкретных социальных и биографических обстоятельств, охотно вычитываемых специалистами в «Буколиках». Да и символизация основывалась на еще живой мифологии, на реальных народных культах и верованиях, так что «Пан, бог Аркадии» пока отнюдь не стал свидетельством сугубой литературности и искусственности аркадийского уединения и опрощения. Аркадия у Вергилия была, так сказать, результатом сравнительно первичной семиотизации деревенской природы и быта, их превращения в знаки высокой культуры. Поэтому, между прочим, у Вергилия пастушеская жизнь еще не лишена действительно сочных материальных подробностей и даже подчас некоторой грубоватости, во вкусе латинской комедии. А для Возрождения, для содержательной структуры саннадзаровского пасторального романа Аркадия – это прежде всего античная страна. Поселиться в ней – значит приобщиться к Вергилиевой поэтике как поистине своей, хотя и остающейся священно-образцовой. Автор буколического текста посредством акта превращения в персонажа, который говорит «я», устанавливает связь между символической реальностью буколического жанра и конкретностью своего исторического момента[425]. Необыкновенно значительным и волнующим для гуманистической аудитории, по-видимому, было именно сочетание, взаимное наложение обоих моментов – и чувства дистанции, отделяющей от божественной античности, и чувства переселения в античность, превращения ее в собственную жизненно-культурную реальность. Предметом идиллического переживания по-прежнему оставалось отношение культуры («искусства») к «природе», но сама природа, со всеми этими пастухами, рощами, стадами, птичьим пением и пестрым разноцветьем, была уже вместе с тем полностью пропущенной сквозь античную словесность и как бы слившейся с нею. Ренессансная пастораль – это, так сказать, вторичная семиотизация простой, естественной жизни, включение ее в готовый знаковый ряд. Поэтому от Боккаччо к Саннадзаро окультуренность, искусственность аркадийского мира многократно усиливается, что соответствовало основной тенденции Высокого Возрождения в целом. Широкая рецепция жанра «идеальной» буколической эклоги закономерно началась между 1460–1470 гг.[426]

Неудивительно, что у Саннадзаро смысловой осью пасторали становится намек, целая система намеков. Не только «природа» намекала на «искусство», «искусство» отводило к античности, античность же указывала на высшую, нормативную естественность; не только в описание Аркадии, с ее горами, лесами, пастушескими храмами, вставлялись более или менее пространные описания фресок или других предметов художества, причем на аркадийских фресках – те же пасторальные сцены и пейзажи, так что природа и искусство отражаются друг в друге, как поставленные напротив зеркала, и при чтении невозможно отличить – ввиду одинаковой меры экспрессии – характер одного описания от другого. Но к тому же, и это главное, все, вместе взятое, намекало на современность благодаря включению в аркадийские реалии новейших поэтов, родной неаполитанской обстановки, друзей Саннадзаро и пр. Эта непрерывная игра реминисценциями и ассоциациями, на грани словесности и быта, требовала от читателя установки на дешифровку – для нас уже часто затруднительную, а тогда дававшуюся сама собой и служившую источником особого наслаждения. Это решающее свойство саннадзаровского романа придавало классическому пасторальному коду некую размытость, многозначность. Изображаемый мир оказывался утроенным, учетверенным, текст – семиотически перегруженным. Внешняя стилистическая отшлифованность, закругленность вступала в противоречие со смысловым мерцанием.

Но, следовательно, доминантой саннадзаровской «Аркадии» можно бы считать вовсе не «буколическую кодификацию», а наоборот (и на ее хорошо тогда ощутимом фоне) то, что проблематизировало жанр, вносило неопределенность в устойчивый, вечный духовный пейзаж. Автор и читатель видели его и строили словно бы заново. Аллюзивность не ограничивалась теми или иными деталями, а неизбежно распространялась на текст как целое, меняла в принципе интонацию каждой фразы, поскольку дело шло о переосмыслении всей поэтики пасторали. Конечно, Саннадзаро не только сохранял, но даже всячески усиливал традиционный мифологизм, которым овеян блаженно-неподвижный мир Аркадии – «дуновение мифа», по выражению Л. Малаголи, – однако тем острей должны были восприниматься и прямые связи этого мира с реальностью современного Неаполя, и многочисленные новшества, которые Саннадзаро смело вносил в композицию, предметный материал, сюжетные линии своей идиллии (например, нагнетание мотивов природной «varietà», или описания фресок, или спортивные соревнования пастухов, или неожиданное подземное путешествие к родному Себету, или рассуждения о древней и новейшей истории жанра, рефлексия над собственным замыслом и стилем, особенно в прологе и эпилоге романа). Все это создавало вокруг Аркадии атмосферу экспериментирования[427]. Такова ведь и вообще атмосфера, в которой гуманисты возрождали, т. е. обдуманно стилизовали и актуализовали античные жанры (эпистолы, диалога, ученой комедии и т. д.). Как уже было сказано, экспериментальный, рискованный характер обращения Саннадзаро с пасторальным каноном, аллюзивность, внутренняя незакрепленность, смысловые переливы – противоречиво сочетались с тем, что М. Корти называет «монолингвизмом»[428]. Саннадзаро изо всех сил старался сгладить множественность семантических и интонационных планов (псевдокрестьянских и придворных, драматических и сентенциозных и т. п.), выработав идеально очищенный, нормативный, неопределенно-универсальный язык. Это опять-таки проблема, достаточно общая для Высокого Возрождения. Ведь жажда примирения самых разнородных духовных начал, жажда «универсальности» и «божественности» человека, поиски мировой гармонии вели к идеалу стилистической однородности (очищенности, возвышенности, образцовости). Тенденция к диалогическому синтезу означала монологизацию языка! Тем самым диалогизм Возрождения интериоризовался – но до опасного предела, за которым возможны уже только кризис и распад. За этим последним пределом уравновешенности, благозвучности, идеализованности Возрождение не случайно перейдет в сильную маньеристическую, академическую, раннебарочную реакцию. Разумеется, внутри ренессансного типа культуры нет еще того, что обрисовалось при последующем историческом повороте, здесь черты, сами по себе опасные, существуют пока в качестве плодотворнейшей и втайне драматической коллизии. Ее варианты: творчество Кастильоне, Бембо, Саннадзаро и, конечно, Рафаэля. По существу, за убаюкивающей ритмичностью, мелодичностью, закругленностью – и притом полисемией! – саннадзаровской «Аркадии» скрывались страшное усилие, риск беспрецедентного культурного конструирования, бездонная историческая претензия. Тем более это можно сказать о Рафаэле. Позже будут писать об «эклектизме» Рафаэля и о его «гармонии», о том, что он являет «прекрасное совершенство» и что он «слащав», – и будут иметь в виду одно и то же. Все эти оттенки помещаются в Высоком Возрождении на каком-то едином смысловом острие – и малейший сдвиг нарушает равновесие, дает слащавость, холодность и пр., т. е. то, чего у Рафаэля (как и у Саннадзаро) нет, но что витает на границах их стиля. Этот стиль, конечно, не совпадает со стилем Возрождения вообще, но «Возрождение вообще», собственно, реализовалось через совокупность своих экстремистских проявлений, и рафаэлевский универсализм стиля, который может показаться каким-то усредненным и благополучным выражением Высокого Возрождения, был, пожалуй, на самом деле доведением универсализма, благополучия, образцовости до эксперимента in vitro, до еще одной невероятной крайности (наряду с крайностями Микеланджело или Леонардо).

Что же касается ренессансной пасторали, какой она особенно предстает в Высоком Возрождении, в саннадзаровской «Аркадии», в «Сельском концерте» Джорджоне, «Торжестве Пана» Синьорелли, «Аполлоне и Марсии» Чимы да Конельяно или «Иакове и Рахили» Пальмы Веккьо, то здесь начинает выявляться и разворачиваться некая проблема, эмбрионально заложенная в классическом основании жанра, но для Феокрита и Вергилия, Овидия и Лонга еще, конечно, анахронистичная, еще невозможная как таковая. Это ни больше ни меньше как проблема культуры в отношении к себе самой, культура как проблема. Ее зарождение в античную эпоху может быть установлено лишь ретроспективно, в плане генезиса Возрождения. Лишь на пороге нового времени эта проблема оконтуривается, с тем чтобы уплотниться со страшной энергией много позже – в XX в.

Дело в том, что именно буколике, как никакому иному художественному жанру, суждено было осознать и драматизировать новый исторический факт возникновения культуры, которая, еще не успев выкристаллизоваться из своей синкретичной мифопоэтической праматерии, тут же заявляет о нежелании быть чересчур культурной, иначе говоря, замкнутой на себя, обессилившей, тронутой городской порчей. Буколическая идиллия выражает потребность вернуться к здоровому и гармоничному единству с природой, но это ведь один из первых искусственных, сконструированных жанров, плод индивидуальной инициативы и фантазии крайне изощренных городских книжников. Идея возврата к естественному существованию как раз и означала – самим фактом острой рефлексии на подобную тему – невозможность такого возврата. Испытывая ностальгию, культура наконец полностью осознает себя на собственной границе, с пронзительной четкостью отделяющей ее от нетронутой природы (т. е. от природы, не ставшей предметом раздумья и переживания, от естественности, которой не умеют утонченно наслаждаться и которая поэтому остается истинно дикой, первобытной естественностью). И сразу же оказывается, что граница между культурой и природой, по сути, не может быть помыслена. Поскольку спор между «искусством» и «природой» – это в целом культурный спор, то и граница, проходящая между ними, – это граница внутри культуры. Культура встряхивается и освежается, поскольку низшее («rusticitas») провозглашается высшим, а высшее («civitas», «urbanitas») – низшим. Культ природы означает, что природы вне культуры больше нет и быть не может. «Культ природы» – и вообще «недовольство цивилизованного человека цивилизацией»[429] – это, разумеется, парадокс. Он-то и лежит у истоков пасторальной идиллии. Культура, подобно Мидасу, превращает все, к чему прикасается, в золото – и вот уже «дикое», «неухоженное», сельская простота, природность оборачиваются знаками простоты и природности, т. е. знаками культуры. Поскольку культура способна разговаривать только с культурой же, самый дикий пейзаж в литературе или живописи – культурный знак дикого пейзажа, т. е. нечто полностью освоенное.

Превращая «простое» и «естественное» в знаки, побуждая пережить лес, стадо, пение птиц, незатейливые кров и пищу и т. п. как нечто чисто знаковое, пастораль давала сознанию возможность истолковать выделенность из природного (мифологического) бытия как знак самого глубокого (идиллического) слияния с этим бытием, насладиться своей рафинированностью как вовсе не противоестественной, а исполненной здоровья и мирового смысла. И все же, если бы дело сводилось к пафосу тождества, коллизия сгладилась бы. Но культура действительно всегда нуждается в природе, как в чем-то таком, что она могла бы вновь и вновь превращать в себя. Культура нуждается в некоем заказнике, где она была бы в состоянии сильней ощущать себя культурой через сопоставление с не-культурой, дыша не-культурой: была бы в состоянии заниматься окультуриванием, становиться, а не быть. И вот в пасторали мы видим, как культура восстанавливает свою свежесть, прикасаясь к природе, и как в то же мгновение никакой природы, к которой можно бы еще прикасаться, больше не остается. Природа – то ли условие, то ли условность культуры. Пастораль – жанр, воспевающий естественное, – издавна стала синонимом наибольшей изысканности.

В Итальянском Возрождении потенциальная парадоксальность пасторали (как и вообще культуры) до крайности актуализуется. Никогда раньше не придавалось такого значения природе. Но и никогда при этом «природное» так напряженно не конструировалось. Пасторальный жанр уже самой своей исходной, классической матрицей оказался как бы предназначенным для сгущения этой проблемы.

Только теперь, на пороге нового времени, когда творческий фермент культуры, ранее растворенный в ее традиционалистской эмпирии, впервые выделился, сконцентрировался и стал претендовать на определяющую роль в историческом движении, – обострился интерес как раз к тем, пусть архаическим, мотивам и формам, которые особенно могли бы пригодиться для радикальнейшей перестройки в истории мировой культуры. Таковы, например, авантюрно-фантастический роман, гротеск, магия или пастораль. Не случайно они занимали большей частью маргинальное положение в прежних великих духовных системах, заключая в себе нечто неофициальное и на разные лады смущающее ум. Теперь все они были переосмыслены и еще тесней переплелись. Подобные клише и мотивы в ренессансной ситуации отныне работают на одну проблему: формирование индивида как свободного и вместе с тем подлинно естественного. Но творческая свобода и природная необходимость – а с ними все, чем дорожит и к чему тянется Возрождение, все его идейные характеристики, все признаки его модели мира! – вступают друг с другом в неизбежный спор. Противоречие, лежащее в подоснове этой небывалой ситуации (превращения архетипического сознания в сознание собственно-культурное), внешне выразилось в императиве «гармонии» («concinnitas»). Без «гармонии» переходная духовная структура Возрождения, условно говоря, распалась бы на идеальное и натуральное, всеобщее и индивидуальное, христианское и античное, традиционалистское и новоевропейское и т. д., и Возрождение как специфический тип культуры оказалось бы исторически и логически невозможным… а вместе с тем и переход от средневековья к новому времени.

Очевидно, вне этих эпохальных обстоятельств трудно понять, почему, в частности, буколический жанр переместился в самый центр ренессансной духовности. Одновременно исподволь изменилась, конечно, и буколика, став многозначной, подвижной, испытующей. Все искусство, вся культура Высокого Возрождения, в известном смысле, окрашиваются идиллией – или драматически фокусируются в ней.

Спустя сто лет после саннадзаровской «Аркадии» – скажем, в «Верном пастухе» Баттисты Гуарини – экспериментальный характер жанра сохранится, но место пасторали в общей системе мировосприятия сильно изменится вместе с самой этой системой и станет несравненно более бедным и частным, утратит космический масштаб. Затем – уже в XIX в. – пастораль будет осмеяна и похоронена вместе со многими другими осколками прежних жанровых иерархий. Но ренессансный гуманист, живописец, поэт, как ни трудно в это поверить, решал самые серьезные духовные проблемы эпохи, когда воображал себя античным ритором в тоге, странствующим рыцарем, летящим на гиппогрифе, мудрым магом – или влюбленным пастухом, пасущим стада в идиллической Аркадии.

Истоки трагического в Высоком Возрождении

Не только трагедию в искусстве XVI–XVII вв. невозможно понять, не соотнося ее с предшествовавшим Возрождением, но и сущность Возрождения просвечивается последующим развитием трагедии. Микеланджело, кажется, единственный, кто сполна вместил в историю своего творчества оба этапа, скрепив их единством своей личности. Эти два явления, однако, и в масштабе всей европейской культуры не только следовали одно за другим, одно из другого, но и содержали в себе – тайно или явно – друг друга, и в этом смысле их связь может быть рассмотрена не только генетически, но и структурно. Уже довольно хорошо выяснено, как и почему трагедия была ренессансной, т. е. как она родилась из кризиса ренессансной культурной ситуации. Но, возможно, еще недостаточно понято, что это произошло не чисто внешним путем, что кризис был подготовлен расцветом, что трагедийность накапливалась в самых глубинных свойствах и противоречиях Высокого Возрождения – как гроза собирается в знойный и ясный полдень.

Этому и будут посвящены нижеследующие соображения – не трагедии, а тому в Возрождении, что ее предопределило. Выражаясь фигурально, меня интересует Гамлет до его возвращения в Данию… Ведь трагедия Гамлета определяется не тем, что сообщила тень покойного короля, а тем, как воспринимает это и как ведет себя принц. А он ведет себя как человек, проведший молодость в Виттенберге, где была вскормлена его душа. Итальянское Возрождение – такая «виттенбергская» предыстория всей трагической европейской культуры начала нового времени. Речь пойдет о ренессансной предрасположенности к трагедии, об ее предчувствии, об ее неизбежности и о том, как гибнет Возрождение, когда трагедия действительно приходит. Следовательно, это тема, смысловым центром которой оказывается Микеланджело, хотя он почти не будет прямо присутствовать в тексте. В конечном счете подтвердить или опровергнуть нижеследующие соображения можно было бы именно материалом и проблемами его творчества.

Привычное представление о том, что Итальянское Возрождение было чуждо трагизму, в общих чертах справедливо. Не потому, что ренессансная культура не знала диссонансов: она их знала. Но диссонансы не были ее стержнем, первопричиной ее вдохновения, как это произошло с ранним христианством, с готикой XV в., с романтизмом XIX в., с авангардизмом XX в. Есть произведения, есть творцы, есть, наконец, целые культуры, замечательно расцветшие благодаря социальным изломам и метаниям духа. Ренессанс, конечно, не принадлежит к их числу. Подобно классической античности, или конфуцианству, или музыке и философии Просвещения, он ассоциируется в культурной памяти человечества с чем-то успокоительно-ясным и величественно-гармонизующим, с «аполлоновским», а не «дионисовским» началом.

В социальном плане это можно объяснить тем, что Треченто и Кватроченто были в Италии относительно благополучной эпохой. Разумеется, междоусобные войны, неурожаи, эпидемии чумы, мятежи, изгнания шли своим чередом. Но все же после Генриха VII и Людвига Баварского и вплоть до Карла VIII страна не знала опасности извне. От Дольчино до Савонаролы почти не было социальных взрывов большого масштаба: восстание флорентийских чомпи оказалось едва ли не самым острым из всего, что пережил в этом смысле полуостров за два века. (Не забудем, что другие европейские страны изведали тогда же борьбу с турками и монголо-татарами, Столетнюю войну, распрю Алой и Белой розы, гуситское движение, Жакерию и т. д.) Италия стала самой богатой и культурной областью Европы. То был более или менее плавный взлет цивилизации, без кровавого хаоса и нервных судорог, характерных для заальпийского позднего средневековья.

Ренессанс имел под собой прочную социальную опору, его корни переплетались в многослойной, но – в известном смысле – однородной городской почве, перепаханной героической эпохой коммун еще в XIII в. Новая культура здесь изначально вырастала как выявление не теснимых и бунтующих, а победоносных и уверенных в себе общественных групп и тенденций. Те или иные итальянские гуманисты и художники могли сталкиваться с суровыми превратностями судьбы, но они не чувствовали себя в республиках и синьориях одиночками и чужаками, жадно ищущими своей среды и часто не находящими ее, как это бывало, скажем, в немецком Возрождении. Во внутренне-духовном плане Ренессанс был медленно и основательно подготовлен проторенессансом, с его светскими и антикизирующими устремлениями. В XIII в. итальянцы экспортировали великих богословов во Францию, у себя развивая право и медицину. Подъем схоластики аверроистско-оккамистского толка, склонной к логике и естествознанию, обозначился в северных университетах Италии лишь в XIV в., т. е. почти одновременно с гуманизмом, так что схоластика оказалась под ударом, не успев заполнить всю сферу мысли. Готика, подобно схоластике, распространилась лишь во времена Петрарки, но также не приобрела такого универсального и долговременного значения, как к северу от Альп. Высшее свершение итальянского средневекового духа таково, что в нем уже заключены зерна Возрождения: это творчество Данте Алигьери. Короче говоря, феодальная культура в Италии не успела вполне сложиться, точно так же, как и феодальная экономика или политическая иерархия. Это не означает, будто Ренессансу не приходилось в настойчивой борьбе преодолевать средневековую традицию или включать ее, в снятом виде, в собственную структуру. Но внешние и психологические предпосылки были редкостно благоприятны, и хотя роды новой культуры не обходились без боли, но как всякие роды, выглядели все же нормальными и здоровыми.

Поэтому в Италии не было в ренессансную эпоху своего Вийона, или Грюневальда, или Босха, не было мучительного выламывания из привычной и всеохватывающей социально-культурной системы[430].

Тем не менее тот, кто захочет истолковать итальянский Ренессанс как торжество беззаботного и безоглядно светлого начала, рискует ничего не понять в нем.

Дело не в том, чтобы противопоставить схематичному тезису о ренессансном «оптимизме» простой перечень душевных срывов, идейных колебаний, меланхоличных картин и печальных страниц. Такой перечень дался бы без труда. Можно напомнить, что трагическое искусство стояло у истоков Возрождения (Данте, Орканья) и оно же его заключало (поздний Микеланджело). Можно указать «Исповедь» Петрарки, «Изгнание из рая» Мазаччо, «Положение во гроб» Боттичелли, «Тайную вечерю» Леонардо и многое другое. Можно цитировать леонардовские «Пророчества», микеланджеловские апокалипсические стансы о великане или знаменитый ответ «Ночи». Притом трагические вкрапления встречались в любой период Ренессанса и даже у авторов, вообще-то далеких от трагизма.

Новеллист Франко Саккетти в письме 1385 г. замечал: «Сколько скорбей и сколько несчастий причиняет живущим Фортуна! Я оставлю [в стороне] античные примеры, описаниями коих полна вселенная, и скажу лишь кое о чем из того, что произошло вчера. Сколько убийств, пожаров, сколько казней случилось в моем городе за недолгое время…» Спустя семь лет в письме к синьору Пизы, Пьеро Гамбакорти, флорентиец нашел еще более сильные, овеянные традиционной эсхатологией слова: «Чем больше я оглядываюсь назад и пристально наблюдаю за землей, и притом хочу заглянуть вперед – [тем больше], кажется, понимаю, что мир приблизился к своему концу; и боюсь, что тот, кто должен протрубить, уже взял трубу в руку и собирает куски [плоти] воедино, дабы каждая душа предстала в телесной оболочке»[431].

Подумать только, что это написал веселый Саккетти! При чтении итальянских ренессансных авторов, от Боккаччо и Салютати до Макьявелли и Ариосто, возникает, впрочем, ощущение, будто какой-то темный осадок можно обнаружить в душе любого из них. «Так уж устроены все наши дела: похлебка, в которой намешаны и сладкое, и горькое, и тысяча разных ощущений»[432]. Это писал другой веселый итальянец Луиджи Пульчи.

«Нет ничего прочного под луной! И если причина стольких зол посреди немногих и бренных благ – долгая жизнь, то, значит, счастлив тот, кто испустил дух в колыбели»[433]. Подобные расхожие места – оборотная сторона снедавшей Высокое Возрождение тоски по абсолюту. «Тоска эта свойственна человеку»[434], – утверждал Фичино. «Жажда бессмертия (aeternitatis aviditas) – естественна». Притом бессмертия «не только в роде, но и в собственной субстанции»[435]. Эта индивидуальная субстанция, это «наше бытие – не что иное, как целокупность души и тела»[436]. Преодолевая средневековый христианский трагизм ничтожности и греховности посюстороннего существования, ренессансная культура тем самым теряла и возможность средневекового христианского катарсиса… «Если кто-либо умерщвляет в мире себя самого, поскольку надеется после смерти вернуться на небо, то это было бы весьма справедливым для того, кто живет с таким упованием, взыскуя нужды и несчастья. Но так как человек – не феникс, который воскресает и восстанавливается при свете солнца, у меня опускаются руки, и я еле волоку ноги»[437].

Загробное слияние с Богом и вечностью не могло больше служить безусловным утешением, если индивид при этом должен был расстаться с неповторимым духовно-телесным бытием, с «собственной субстанцией». Ренессанс столкнулся с проблемой, которая, конечно, стоит перед всеми эпохами и всеми культурами, но для Ренессанса, с его мифологизацией реальности, неминуемо оказалась специфически трудной. Как совместить земную божественность человека со смертью?

«…Дар [существования] столь благороден, что, говорят, те, кому выпала бесконечная и вечная кара, скорее предпочтут [терпеть] невыносимые и ужасные страдания, чем лишиться жизни. И конечно, потому память о смерти так мучительна для всех людей в мире, и потому каждому так дорого бытие, что людям прирождено величайшее сомнение: не гибнет ли вовсе божественное сокровище, жизнь, из-за распадения и отделения души от тела» (Supplementum ficinianum, vol. II, p. 114).

Ренессансное сознание, по-видимому, было не способно вместить в себя смерть. Ренессансный человек не желал и не мог взглянуть ей в глаза с той прямотой, с той трансцендентной надеждой или спокойной безнадежностью, которые доступны последовательно религиозному или атеистическому сознанию, чистому спиритуализму или трезвому материализму. Высокое Возрождение (и следовательно, Возрождение в целом) не было ни тем, ни другим, его пафос выражался в совмещении, взаимопронизывании духовности и телесности, вечности и посюсторонности. Поэтому проблема смерти не могла – как, например, в средние века – служить краеугольным камнем мировоззрения, она в этом смысле выталкивалась из системы мышления, как и всякая трагедийность, несовместимая с мифом о человеке, с героической и гармонизующей сублимацией наличного бытия.

Ренессансная культура принципиально не трагедийна по своей конструкции; однако именно поэтому трагическое с необходимостью следовало за ней, подобно тени, легкой, но неотвязной.

Эту тень отбрасывали и фундаментальнейший ученый трактат Фичино, не случайно посвященный «бессмертию души», и незамысловатая, очаровательная карнавальная песенка Лоренцо Медичи. Достаточно вслушаться в знаменитое начало «Триумфа Вакха и Ариадны» («Как прекрасна молодость, / но ведь она убегает! / Кто хочет быть веселым – пусть веселится сейчас, / в завтрашнем дне нет уверенности»[438]) и почувствовать, насколько органичны для Ренессанса и ликование первой строки, и грустное напоминание второй, и бодрая естественность третьей, и тревога четвертой, главное же, неуловимая слитность всех оттенков чувства. Экзальтация доходила подчас до какого-то лихорадочного жара, до грани надрывности, никогда не переступая ее.

«Среди часов, отпущенных живущему, постоянно бывают потеряны те, что ты не использовал. Вчерашний день прошел, в завтрашнем нет уверенности. Итак, ты живешь сегодня. Смерть, неизбежный предел для всего родившегося, всегда полезна для того, кто растрачивает жизнь, и не опасна тому, кто прожил ее хорошо»[439]. Ренессансного гуманиста вечно снедало и жгло это ощущение ответственности за собственную судьбу, за осуществление таящихся в нем божественных сил и возможностей. Лишь бы успеть! Достичь бесконечного в конечном существовании, возвыситься до космического предназначения человека[440]. Это духовное напряжение со всей полнотой сказалось в искусстве, придавая внешне невозмутимой, идеализированной пластике загадочную глубину.

Любой перечень фактов, противоречащих представлению о ренессансной гармоничности, ничего не докажет потому, что в каждой культуре встречаются элементы, плохо укладывающиеся в общую формулу, которую мы пытаемся в ней обнаружить. Было бы важно, напротив, избрать для анализа те проявления ренессансного духа, которые принято считать – на основе интуитивной и всеми ощутимой очевидности – классическими образцами присущей этому духу жизнерадостности. Тогда, возможно, обнаружится, что ренессансное творчество производит такое сильное успокоительное впечатление именно потому, что состоит в гармонизации громадного психологического напряжения.

С этой точки зрения ключ к проблеме ренессансного трагизма стоит искать не в леонардовской «Тайной вечере», а в его «Мадонне среди скал» или даже в «Даме с горностаем»; не в «Покинутой» и не в «Положении во гроб» Боттичелли, а в «Рождении Венеры» и «Весне»; не в «Страшном суде» Микеланджело, а в его «Давиде». Как тень моделируется ярким освещением, историческое происхождение ренессансного трагизма лучше всего обнаруживается не там, где он прорывался на поверхность, а в средоточии света и ясности, в духовных построениях, благодаря которым Возрождению удавалось элиминировать трагизм. Лучшие комментаторы зрелого Микеланджело – пожалуй, Рафаэль, или Ариосто, или он сам, каким был в молодые годы.

Известно, что высокая трагедия явилась только на излете Ренессанса в результате крушения этого типа культуры, притом преимущественно в дальних, английских и испанских, его отзвуках, вне Италии. В Италии же единственный подлинно трагедийный ренессансный художник – Микеланджело. Правда, такое исключение стоит правила… и действительно, Микеланджело, как, может быть, никто иной, сумел выразить самую суть ренессансности. Он мощно уплотняет ядро этой культуры, доводит ее тенденции и противоречия до логического конца.

Не случайно, однако, что именно Микеланджело в итоге разрушает, изнутри распирает породивший его стиль мышления, не умещается в нем, в отличие от Рафаэля и Леонардо, и образует своим долгим творчеством мост, переброшенный от «золотого века» Лоренцо Великолепного к трагическому барокко.

Нарастание духовного масштаба пришло у Микеланджело в столкновение с пластической мерой. Радостная экзальтация, дойдя до самой высокой и пронзительной ноты, обратилась в отчаяние; бесконечная гармония – в дисгармоничную бесконечность. «Увы, увы, меня предали убегающие дни и зеркало, которое говорит правду каждому, кто смотрится в него пристально»[441].

Борение со смертью стало лейтмотивом Микеланджело, лишь когда он, принадлежавший по исходному духовному формированию к гуманистической и неоплатонической среде Лоренцо Медичи, намного пережил свой век – и вместе с Микеланджело сам Ренессанс пережил себя. Тут в равной мере важно и то, что пережил и что было пережито. «Как могло статься, что я больше не принадлежу себе? О Боже, Боже, Боже! Кто меня отлучил от меня самого…»[442] Эти, в петраркистском вкусе, строки молодого Микеланджело оказались с течением лет пророческими, и они, будучи сами по себе только традиционным литературным оборотом, могли бы послужить эпиграфом ко всей эпохе крушения ренессансной культуры.

Распад Ренессанса нельзя объяснить только внешне-социальными причинами, «итальянскими войнами» и общенациональным упадком: столь быстрое и радикальное действие этих причин было сопряжено с недолговечностью, уязвимостью и, так сказать, сочиненностью, заключенной в самом стиле культуры. Чем больше Возрождение становилось Высоким Возрождением, чем последовательней оно развертывало начала, заложенные еще во времена Петрарки, Салютати и Альберти, тем заметней нарастало в нем структурное перенапряжение, тем неотвратимей готовилась почва для кризиса. Поэтому истоки трагического в Ренессансе следует искать в его праздничности, в идеальной нормативности и, так сказать, нормативной открытости гуманистического мышления и искусства, в ощущении смеющейся легкости и счастливой свободы, исходящем, например, от «Неистового Орландо».

Искусство Высокого Возрождения, в сущности, не достигло того, к чему стремилось, ибо оно стремилось к абсолютному и притом земному, к человеческому и притом божественному совершенству: «…la beltà divina qui manifesti il tuo bel volto umano».

Кастильоне в предисловии к «Придворному» замечает: «Некоторые говорят, что поскольку слишком трудно и почти невозможно найти человека столь совершенного, каким я желаю видеть придворного, то незачем и описывать его; ибо пустое дело наставлять тому, чему нельзя научиться. Я отвечаю, что готов заблуждаться вместе с Платоном, Ксенофонтом и Марком Туллием, не вступая в спор об умопостигаемом мире идей, среди коих, согласно этому мнению, есть идея совершенной республики, и совершенного государя, и совершенного оратора. Точно так же существует идея совершенного придворного; если я и не сумел приблизиться к ней в сочинении, придворным понадобится гораздо меньше труда, чтобы приблизиться к пределу и цели в действии… и пусть они не смогут вполне последовать совершенству, которое я постарался изобразить, как если бы оно существовало, – все же тот, кто достигает его в наибольшей мере, и будет совершеннейшим». Если никто из лучников и не попадет в центр мишени, мы сочтем лучшим из них того, чья стрела вонзилась ближе всего к цели. Он, Кастильоне, не отрицает, что отчасти списывал «Придворного» с самого себя, ибо как он мог бы судить о совершенстве, если бы не имел о нем некоторого представления, но он не претендует на то, чтобы «уметь все, чего умеет желать»[443].

Кастильоне не сомневался, что человеческое совершенство (или нечто близкое к нему) достижимо, что нарисованный им возвышенный образец более или менее доступен читателям и почти воплощен в нем, в авторе. Судя по знаменитому портрету Кастильоне, принадлежащему кисти Рафаэля, современники вполне разделяли это мнение и самооценку. Горделивая и торжественная уверенность была так велика, что могла позволить себе подшутить над собой на карнавальный лад. Посреди пояснений ведущего беседу графа Людовико о качествах, необходимых совершенному придворному, один из слушателей бросает реплику: «Я думаю, что в мире невозможно сыскать сосуд, достаточно большой, чтобы вместить все вещи, которыми вы хотели бы наделить этого придворного?» Граф Людовико спокойно ответил: «Погодите немного, должно быть еще и многое другое». И тут Пьетро да Наполи вызвал смех присутствующих, заявив: «В этом отношении у Толстяка Медичи большое преимущество перед мессером Пьетро Бембо»[444].

Противоречие между абсолютностью умозрительного идеала и относительностью реальных возможностей индивида, между идеальной культурной моделью и бытом разрешилось здесь смехом, в соответствии с серьезно-игровой природой Ренессанса. Но противоречие тем не менее существовало, и оно сказалось также в ренессансном искусстве.

Мы знаем, что идеальной красоты и выразительности добивается лишь все искусство в итоге всего развития. Идеал – подразумеваемая, ощущаемая и недостижимая, по определению, норма. Осуществить идеал нельзя, это значило бы превзойти его, лишить идеал идеальности. Идеал можно выразить, но не остановить. Как бесконечность в математике, идеал не может быть исчерпан в конечном результате. Об этом хорошо писал Бальзак. Вряд ли проблематика «Неведомого шедевра» была вовсе неизвестна Возрождению. Тот же Кастильоне отмечал, что в музыке соседство двух совершенных консонансов нежелательно: «…такое однообразие совершенства порождает пресыщенность и обнаруживает чересчур аффектированную гармонию»[445]. Лучше уж секунда или септима, которые нарушили бы монотонную правильность.

Однако ренессансное стремление к совершенству не носило чисто «эстетического» характера. Оно выражало тотальную духовную тенденцию к отождествлению бытия и абсолюта, и поэтому порожденное им противоречие не могло быть смягчено ухищрениями вкуса. Поразительная особенность Высокого Возрождения заключалась в том, что едва ли не каждый художник в каждом произведении словно бы старался исчерпать некое идеальное содержание. Как писал Марсилио Фичино: «Остерегайтесь принижать человеческое, почитая его чем-то земнорожденным и смертным. Ибо человечество – это нимфа, прекрасная телом, небесного рода и любезная небесному Богу превыше других созданий. Душа и дух ее – любовь и милосердие, глаза ее – значительность и великодушие, руки – щедрость и величественность, ноги – благородство и скромность и, наконец, все тело – умеренность, достоинство, украшенность и великолепие. О прекрасная форма, о прекрасное зрелище!»[446]

В отличие от средневековья спиритуализм Возрождения, будучи антропоцентрическим, требовал пластического воплощения, нуждался в «подражании», выступая как «прекрасная форма» и «зрелище». Средневековый мастер обозначал высший смысл, ренессансный мастер изображал его. Когда Микеланджело писал: «Ты обращаешь все мое тело в один сплошной глаз»[447], – этот неистовый художественный сенсуализм был порождением спиритуализма. Всматривались в земное, чтобы увидеть небесное.

В стремлении дать заключенное и естественное изображение того, что расценивалось как бесконечное и божественное, – кажется, основной парадокс ренессансного искусства.

Позднее Возрождение, с его жаждой грандиозного и безмерного, желанием «превзойти природу» и особенно превзойти человеческую природу, есть уже сплошная попытка перепрыгнуть через себя и выразить больше, чем это вообще возможно. «Ты даешь мне, донна, настолько подняться над самим собой, что я не могу рассказать об этом и не умею помыслить. Ведь я уже больше не тот». У Микеланджело – и более или менее во всем Высоком Возрождении – постоянно звучит этот мотив выхода за собственные пределы, мотив самоопережения, поисков бесконечного и бессмертного в конечном и земном, – звучит и срывается на исходе Возрождения в трагические модуляции. «Опережаю себя самого в высоком и благом замысле и сулю ему время, которым не чаю обладать. О суетная и глупая мысль! Ведь со смертью я теряю настоящее и лишаюсь будущего. Но жажду и надеюсь спасти милое лицо, пусть оно, мертвое, живет в годах, до которых не достигнет жизнь»[448].

Не так ли возникло знаменитое non-finito, странная, словно бы умышленная, незаконченность некоторых произведений Микеланджело или Леонардо да Винчи? По поводу проблемы non-finito существует обширная искусствоведческая литература, которая вряд ли сумела прибавить нечто существенное к первым кратким замечаниям Вазари, утверждавшего, что у Микеланджело это происходило «из-за невозможности выразить столь великие и устрашающие замыслы» («Per non potere esprimere si grandi e terribili concetti»). Вазари написал о Леонардо: «…его величайший и превосходнейший дух, желая слишком многого, испытывал затруднения, и причиной этого было постоянное стремление добиться превосходства над превосходством и совершенства сверх совершенства; в результате, как сказал наш Петрарка, творение отставало от вожделения»[449]. Обилие неосуществленных или сознательно не завершенных замыслов – и в этом состоит главный вывод, который можно извлечь из рассуждений Вазари, – так или иначе связано не со случайными биографическими обстоятельствами, а с глубочайшими особенностями ренессансного мышления.

Драматическое стремление ренессансного искусства к совершенству неразрывно с уверенностью зрелого гуманизма в существовании неких закономерностей Логоса, Любви, Единого, выявляющихся в пропорции и в числе.

В порыве за границы непосредственной данности и за границы искусства, в ощущении вечной недоговоренности и неудовлетворенности, таящихся посреди самой ясности и гармонии, – словно остается один шаг до Эдема, вечно преодолеваемый и непреодолимый шаг, – в этом вся возвышенная человечность Высокого Возрождения. «После многих лет и многих попыток мудрец в поисках совершенного замысла приходит, наконец, когда смерть уже рядом, к живому образу, извлеченному из твердого и грубого камня; ведь высокого и нового достигают поздно, и длится это недолго. Так и природа, блуждая из века в век, от одного лица к другому, достигла наконец красоты в твоем божественном лике и должна в нем состариться и погибнуть. Поэтому с красотой неотрывно соединен страх, питающий странной пищей великое влечение к ней, и я не умею ни рассудить, ни сказать, что во мне сильней при виде тебя, мука или радость, сознание конца мира или великое блаженство»[450]. Эта эстетическая формула была высказана Микеланджело на склоне дней, и в ней можно отчасти разглядеть приближение барокко. Но она также подводит итог Высокому Возрождению: тайна «Падения Икара» Поллайоло или «Торжества Пана» Синьорелли, боттичеллиевского «Magnificat», леонардовского «Иоанна Предтечи» все чаще заключала в себе нечто грустно-притягательное, не поддавалась разгадке.

Леонардо да Винчи писал: «Увлекаемый жадным своим влечением (bramosa voglia), желая увидеть множество разнообразных и странных форм, произведенных искусной природой, блуждая среди темных скал, я подошел ко входу в большую пещеру. На мгновение остановился перед ней, пораженный, не зная, что там… Внезапно два пробудились во мне чувства – страх и желание; страх – перед грозой и темной пещерой, желание увидеть, не было ли чудесной какой вещи там, в глубине…»[451] Вряд ли можно найти лучший символ Высокого Возрождения, чем этот сознательно вылепленный и многозначительный образ заглядывания в глубь бытия, чем эта смесь «страха» и «желания», чем это «жадное влечение», героическое и неутомимое томление духа. Не леонардовская ли «пещера» изображена на картине Джорджоне «Три философа»?..[452] Со второй половины XV в. искусство и мысль все больше насыщались пантеистической значительностью. Возрождение довело антропоцентризм до откровения, до празднично-тревожного заглядывания в космос и историю, испытав и «сознание конца мира» и «великую усладу». Возможно, высветленность Возрождения, как и музыки XVIII в., состояла в умении отождествлять эти два чувства, словно бы обретая нечто более важное, чем радость и страдание; она была основана не на безоблачности, а на непрерывном движении жизни и души, в котором снимаются противоречия и возникает уравновешенный синтез. Не в этом ли вообще суть того, что мы называем «классицизмом» в широком смысле – от греков до Гёте и Пушкина?

В XIX и особенно в XX в. искусство научилось несравненно более резким выражениям чувства, наше восприятие привыкло к более сильным раздражителям. Поэтому живописцы Возрождения, подобно Баху или Моцарту, производят на нас прежде всего впечатление невозмутимой гармоничности, и нужны очень внимательные зрение и слух, чтобы уловить сложность этой гармонии, замыкающей в своей орбите циклопические мысли и страсти.

Когда ренессансная эстетическая упорядоченность и цельность разорвались, нервное напряжение вырвалось наружу и привело к трагическому барокко, излившемуся из Возрождения и ему противостоящему.

Достаточно сопоставить «Сикстинскую мадонну» Рафаэля и «Битву архангела Михаила с сатаной» Тинторетто. Их разделяют около семидесяти лет и целая эпоха. У Тинторетто – страшный обвал по диагонали, жестко прочерченной копьем Михаила, единственной и пронзающей определенностью во всей картине, заполненной изогнутостями и волнистостями, путаницей голов и рук, обрывками облаков, резкими жестами и складками развевающихся одежд. Это копье, упираясь в пасть сатаны и доставая древком парящую фигуру Господа, странно соединяет их. Потоки слепящего света, изливающиеся сверху, смешиваются с мраком, клубящимся и подступающим из левого нижнего угла картины. Композиция, невиданная Ренессансом, искусно организована только этим встречным движением, сшибкой по диагонали, причем и семиглавый сатана и архангел не вмещаются в громадный холст (свыше 6 кв. метров), рама перерезает их тела, бой кипит также и за пределами выхваченного куска космического пространства. Пространство это, как и в ренессансной композиции, без границ, но, в отличие от нее, лишено также центра и конструктивности. В бездне ни одна фигура не имеет ни малейшей опоры: мир в неудержимом падении. Ни один взгляд не встречается с взглядом зрителя, персонажи поглощены сиюсекундным, и в картине нет ничего сколько-нибудь длящегося; вот сейчас, едва мы отвернемся, все переменится.

Но при чем здесь Рафаэль? При том, что мадонна Тинторетто – это Сикстинская мадонна; сходство их, в сущности, поразительно. Это точно она, но что с нею произошло? Мадонна Рафаэля превратилась в мадонну Апокалипсиса. Раньше она была в центре мира и заполняла его собой. Теперь она далеко вверху, у края схватки, в единственном разрежении фигур и просвете холста. Нет больше легкой и уверенной, вечной поступи – призрачный серп месяца служит неверным основанием для судорожно вытянутой левой ноги, другой ноги вовсе не видно, тело мадонны тоже изогнуто серпом, вся ее поза и поза маленького Иисуса выражают неустойчивость и напряжение посреди вселенского катаклизма. Но это та же мадонна, и происходящее уже таилось ранее в картине Рафаэля, в ее вглядывающемся и отрешенном взоре, примешивая к слишком божественному, слишком прекрасному, слишком безупречному ренессансному равновесию какую-то смутную тревогу, что-то пророческое и уже оттого тоскливое. Дело, впрочем, не во взгляде Сикстинской мадонны, а в живописном целом, во всем этом «слишком», в стремлении к полнейшей реальности потому и обреченного совершенства.

Барокко, так сказать, реализовало, выявило противоречия, скрывавшиеся в ренессансной гармонии. Б. Р. Виппер в связи с «бешеной пространственностью» Тинторетто бросил мимоходом точную фразу: «Мы жадно вскрываем источники барокко в спокойных, на поверхности, водах Ренессанса»[453].

Ренессанс был убежден, что есть правила для создания безупречного искусства. Суть не в том, что он нашел эти правила, суть в том, что он их искал. Движение к абсолюту и было свершением Ренессанса. Поиски идеально прекрасного определили его место в мировом искусстве. Эпигоны, в отличие от Леонардо и Дюрера, нашли правила – и это было концом великой художественной эпохи.

Эудженио Гарен замечает, что закат средневековой цивилизации, пересмотр всей системы ценностей не могли иметь и не имели в пору Кватроченто однозначно праздничной окраски. «Мы привыкли читать в радостном тоне новые восхваления природы и гимны в честь бесконечного», и от нас ускользает «ощущение распутья (senso di smarrimento)», которое пронизывает эту «культуру», ощущение «ответственности перед лицом неведомых возможностей»[454].

Не рискнуть ли назвать это потенциальным трагизмом Итальянского Возрождения?

Он таился в тени основного системообразующего принципа зрелой ренессансной культуры – ее нарастающей идеализованности, ее небывалого максимализма.

Нарастание этой тенденции соответствовало внутренней логике развития культуры, ее исходным принципам и традициям. При всех различиях между ранним и Высоким Возрождением, Салютати закономерно вел к Фичино; «Фьезоланские нимфы» и «Амето» Боккаччо – к «Аркадии» Саннадзаро; Донателло и Брунеллески – к раннему Микеланджело и Браманте; Пьеро делла Франческа – к Рафаэлю, т. е. к «изображению должного и прекрасного как чего-то сущего»[455], с другой стороны, ощущение процветания Италии, равновесие между политикой и культурой (во времена Федериго да Монтефельтро, Николая V, Лоренцо Медичи, гуманистических синьоров и пап), а затем почти внезапное и суровое пробуждение в конце XV в., когда блистательный апогей обернулся социальным и национальным кризисом, дали заключительный и самый мощный взрыв предчувствий и надежд. Оба момента – внутрикультурной и социальной кульминации – совпали синхронно, обостряя друг друга. Чем печальней менялись исторические условия итальянской жизни, тем сильней утверждалась и ширилась напряженная «героизация» культуры[456]. Понадобилось еще не менее трех-четырех десятилетий, чтобы, вслед за наиболее полным расцветом, обозначились формализация, выветривание и обесценение ренессансных культурных норм или их эволюция к будущему барокко.

Сублимация культуры отразилась в языковых и – соответственно – социально-психологических стереотипах XVI в. На каждом шагу встречались выражения «сверхчеловеческий», «небесный», «бессмертный», «божественный»; в качестве формы обращения и этической оценки они уснащали письма и официальные документы, окрашивали быт. Ранее такие эпитеты прилагали к античным персонажам, к светским и духовным владыкам, затем гуманисты обратили их друг к другу. Этот торжественный стиль, выпестованный от Петрарки до Полициано, теперь вышел за пределы собственно гуманистического круга и стал общим достоянием. Его употребляли по отношению ко всем, кого хотели похвалить. Желая высоко отозваться о женщине, тогда писали: «героиня», «не смертная женщина, а богиня из богинь». Возникло то, что будет впоследствии названо итальянской «кортезией» (cortesia). Ее законы первым кодифицировал Кастильоне. Поначалу этот стиль не имел внешнесословного характера, который он приобретает при испанском господстве. В нем нельзя также усмотреть ни бесцветных штампов учтивости, ни безвкусных преувеличений и напыщенных банальностей, отравивших многих позднейших итальянских поэтов (до XIX столетия включительно). Во времена Бембо и Аретино еще свежо и естественно воспринимались прилагательные вроде magno, grande, magnifico, alto, altiero, grandiose, solenne, sontuoso, pomposo, superbo, splendido, trionfale, excelso, ampio, eccelente, illustre, valoroso (великий, величественный, величавый, высший, возвышенный, грандиозный, торжественный, роскошный, пышный, гордый, блестящий, триумфальный, исключительный, обширный, превосходный, знаменитый, доблестный – в переводе огрубляются и исчезают многие оттенки великолепия, которыми так богат начиная с XVI в. итальянский язык).

Эти слова стали относить к домам, мебели, одежде, к чему угодно, к любым проявлениям человеческой жизни – от «великолепного завтрака» до «роскошных похорон». Среди просвещенных людей подобный способ изъясняться был сколком любви к декору, возвышенности, монументализму, определявшей формы общения, предметы обихода, пластику, литературу. Называя своих корреспондентов или собеседников «светлейшими» и «превосходнейшими», итальянцы Высокого и позднего Возрождения обнаруживали не только особую манеру говорить, но и манеру мыслить, ибо говорилось это серьезно[457].

Аретино пояснял: «Мы ведь рассматриваем все искусства как чудо из чудес и в любой вещи отыскиваем величие» (или «сводим к великому»: «ogni cosa ridursi al magno»). Это «сведение к великому», эти восторженность и приподнятость отражали состояние всей культуры, ее концепцию «героического».

Под «героическим» понимали отнюдь не то, что вкладываем в это слово мы. Речь шла об универсальной этико-эстетической категории, вовсе не обязательно связанной с мужеством, ратными заслугами и т. п. Героическим почитали всякое превышение обычной меры человеческих сил и возможностей, каковы бы они ни были: virtu eroica – высшая степень любого свойства, все, что удивляет энергией, мощью, искусностью или необычностью.

На исходе Возрождения в глазах современников эти качества наиболее полно воплотились в творчестве Микеланджело. Кажется, ни к кому эпитеты, выражавшие героизацию и обожествление, не прилагались так часто и щедро, как к нему (особенно начиная с 1530-х годов). Аретино, Варки, Дони и многие другие соревновались в стереотипных похвалах. «О божественный человек, весь мир считает тебя оракулом… И я убежденно считаю Вас богом, с позволения нашей веры». Как стыдно и грешно забыть о Боге, так позорно для доблести и бесчестно для справедливости того, кто обладает доблестью и справедливостью, не почтить Микеланджело. Это «необыкновенный человек, если только он человек». «Мы должны решительно признать, что… Микеланджело был избран на небесах и послан на землю Богом, и не просто как человек, а как высокое знамение и новое чудо средь людей (altero mostro е nuovo miracolo degli uomini)»[458] и т. д. и т. п.

Было ли, однако, в подобных знаменательных восторгах понимание индивидуальной исключительности и неповторимости Микеланджело? Разве что, так сказать, в количественном плане. Современники находили у создателя росписи сикстинского плафона преизбыток нормативных качеств, причем – что особенно важно – сама преизбыточность теперь считалась нормативной. Поэтому ни с чем не сравнимая творческая мощь Микеланджело именно благодаря своей исключительности стала восприниматься как норма. Индивидуальный облик художника сливался с топикой и сам становился топикой, ее живым доказательством и источником.

В известном письме 1537 г. к «божественному Микеланджело» Пьетро Аретино писал о фреске «Страшного суда» – «великое чудо», «gran miracolo». Тот, кто видел Сикстинскую капеллу, не жалеет, что не может узреть произведения Фидия, Апеллеса, Витрувия: их «духи» – тень микеланджеловского «духа». «Вы – мишень для чудес (bersaglio di maraviglie), которую при состязании благоприятных звезд поразили все стрелы их милостей. Поэтому в Ваших руках оживает скрытая Идея новой природы, и оттого трудность определения крайних линий – высшая наука средь тонкостей живописи – для Вас легка, и Вы в изображении предельных поверхностей тел достигаете цели искусства, а это вещь, которую, по признанию самого искусства, невозможно довести до совершенства; ибо предельная поверхность (I'estremo), как Вы знаете, должна закруглять самое себя и вместе с тем соответствовать манере…» (или: «удовлетворять образцовым требованиям», «fornire in maniera»)[459].

Чтобы правильно оценить отзывы Аретино, повторявшиеся во всех письмах к Буонарроти, – например, в 1544 г. Аретино писал о «чудесах Вашего божественного ума», о «выдающемся таланте, данном Вам судьбой», о «Вашей священной руке», о «Ваших небесных качествах», о «Вашем сверхчеловеческом стиле» и «возносил благодарность Богу за то, что он дал мне родиться в одно время с Вами»[460], – чтобы правильно истолковать эти экстатичные хвалы, нужно все же учесть, что они были совершенно привычны для слуха венецианского писателя и всей итальянской образованной среды позднего Возрождения.

В тех же выражениях Аретино обращался к Тициану, или к Бембо, или к Спероне Сперони. Например, он сообщал Спероне, что прочел его трактат вместе с другом и что это сочинение – «чудо»; «величественная украшенность» (maestà del decoro) и композиция трактата заслуживают сравнения с римским Пантеоном и словно бы вышли из рук Бога; «трудолюбие великого Спероне разравняло горы невозможного». «Мы [с другом] были подобны людям, изумленным при виде вещей невиданных и едва поверившим глазам…»[461] «Изумление» (stupore) – слово у Аретино почти столь же частое, как слова «чудо» или «божественный». В послании к Бембо, датированном тем же 1537 г., что и цитированные выше письма к Микеланджело и Спероне, Аретино заверял поэта: благодаря книгопечатанию Бембо обретает вторую жизнь, и его стихи будут приводить будущие поколения в «постоянное изумление» (in continue stupore)[462]. Вот неплохая формула для обозначения культурной эпохи, для которой «изумление» (или «потрясение») было обыденным состоянием!

Если Аретино писал Микеланджело: «Вы, конечно, лицо божественное» (persona divina), то ведь и самого себя он тоже именовал «божественным», а свои сочинения – «героическими». Превознося Микеланджело, он прибавлял: «Я не осмелился бы это сделать, если бы мое имя, став известным каждому государю, не вознеслось бы высоко из своего ничтожества. И все-таки я должен оказать Вам такое почтение, ибо в мире много королей и один Микеланджело»[463]. Микеланджело, отвечая Аретино, не оставался в долгу: «Вы, чья доблесть не имеет в мире равных», «короли и императоры почитают высшей милостью, когда Ваше перо упоминает их»[464] и т. п. Скромность, в общем, не принадлежала к числу ренессансных добродетелей[465]. В письме к Бембо Аретино объявлял своего корреспондента равным Цицерону по части эпистолярного стиля, удовлетворяясь тем, что себя сопоставлял с Плинием. Он готов был склониться перед Микеланджело, потому что чтил в нем проявление той самой силы гениальности, которую ощущал и в себе. Он писал Тициану: венецианские правители, «будучи не в состоянии отрицать наш талант, отдают Вам первое место в портретном [искусстве] и мне – в злословии…»[466]. В живописи ли, в эпистолах, в комедиях или в эпиграмматическом «злословии» – важно было одно: создать «невиданное», преодолеть «невозможное» и «изумить» мир. У Аретино эта ренессансная устремленность начала уже выхолащиваться, но именно потому проступала с еще большей внешней четкостью[467].

В 20–30-е годы Чинквеченто устремленность к бесконечному вошла в открытое столкновение с не менее характерной для Ренессанса тягой к гармоничному равновесию. Это было не просто столкновением каких-то двух формальных архитектонических и стилевых принципов, а выявлением содержательного, мировоззренческого противоречия. Противоречие лежало в ренессансной подоснове, побуждало культуру решать свои проблемы заново и, следовательно, служило источником ее движения. Оно сказывалось и в восприятии времени, и в учении о достоинстве человека, и в неоплатоническом истолковании космоса, и в композиции ренессансной картины с ее как бы центрированной и замкнутой бесконечностью.

Противоречие мифа и культуры, центрированности и открытости, ориентации на древние образцы и восхищения всякой новизной – противоречие абсолюта и реальности, божественного и человеческого – создало ренессансный тип творчества, который был, собственно, великой попыткой примерить и отождествить полярности. И то же противоречие, восторжествовав благодаря неблагоприятному изменению социальных условий, привело к закату Ренессанса, отмеченному трагедийностью.

Попробуем взглянуть с этой точки зрения на устрашающее величие позднего Микеланджело, – взглянуть издалека, из исторической среды, из времени его молодости, прибегнув к анализу второй станцы Лоренцо Медичи, при дворе которого Буонарроти начинал свой путь.

В станце мы находим описание «золотого века» – едва ли не самое подробное и примечательное во всей итальянской ренессансной литературе.

«…В золотой спокойный век правил миром Сатурн. Под его справедливой властью человеческая жизнь была более долгой и радостной; и казалась истина тем же, чем и была (pareva un medesimo il vero); всякое желание укрощалось и удовлетворялось; не ведал мир „твоего“ или „моего“». Тогда земля была изобильна плодами, климат мягок, все животные водились повсюду и не враждовали друг с другом или с человеком. Овцу видели в паре с волком и зайца – с псом. Птицы садились людям на плечи и клевали с руки. Даже «змеи не имели яда». Люди были чужды грубых плотских вожделений («di carne saziar la fera voglia»). Не ведали «этой вечной охоты». Конь не знал узды, а люди – «железа для войны, и золота для желаний, и бронзы для памяти, и шелка для тщеславия…»[468].

Искусно разворачиваемая поэтом топика «естественного» состояния объединена сквозным мотивом, придающим идиллии особое освещение. Этот мотив задан уже в начале описания: между желанием и его осуществлением, как и между истиной и ее распознанием, в золотом веке не было какой-либо дистанции. «Благородная и чистая нагая истина», которой удовлетворялся ум человека в золотом веке, «не требует долгих бдений или учения (lunghe vigilie о studio)». «Многознание рождает беспокойство (inquietudine)», как и малое знание. «И чрезмерное и недостаточное знание делают жизнь печальной». Лоренцо напоминает о Прометее, желавшем знать слишком многое. Но если истина – нагая, если она лишена тайны, то ее незачем доискиваться, она не требует любомудрия. Суть и кажимость совпадают. Следовательно, невозможно движение к истине.

То же самое в чувственной сфере: ничто не стоит между потребностью и ее удовлетворением и не взывает к действию. Царство Сатурна вообще не признает расстояний и различений, в нем торжествует энтропия и во всем устанавливается одинаковость уровней, делающая невозможным изменение. Даже простое физическое перемещение теряет смысл, если на земле всюду один и тот же климат, фауна и флора. Качественная определенность пространства в любой точке тождественна себе, значит, пространства, в сущности, нет. Нет и временных протяженностей: в золотом веке не существует «никаких старых или новых вещей»[469]. Иными словами, исчезли прошлое и будущее, временные проекции совместились, время остановилось. Оттого-то и не было нужды в «бронзе для памяти». На деревьях, пишет Лоренцо, были сразу листья, цветы и плоды! Это мир, сжатый до точки, до абсолютного нуля координат, это блаженное царство статики.

«Золотой век» избавлен от противоречий и различий, порождаемых деятельностью и порождающих ее. Нет неравенства – благодаря отсутствию цивилизации; но и цивилизация невозможна именно потому, что непременно предполагает и растет из неудовлетворенных стремлений, из выравнивания неравенств. Где же причина и где следствие? – они заключены друг в друге, и потому их нет, как нет начала и конца в круге. Люди тогда оставались равны, ибо никто не испытывал честолюбия (ambizion), – и наоборот. Были счастливы, ибо не чувствовали желаний (appetito), – и наоборот. Любили безоблачно – без страсти, ревности и надежды. Хотели того, что есть, а чего нет, того и не хотели. Ум удовлетворялся познанием Бога в той мере, в какой человеку дано его познать. «В тот век не находилось, чему удивляться».

Такова Аркадия «естественной» жизни. Мы знаем, что гуманисты дорожили культурой, а не первозданным естеством, искусственностью, а не невозделанностью. Поэтому в ренессансных пасторалях, начиная с Боккаччо, можно наблюдать изящных и тонко чувствующих пастухов и пастушек, «естественность» которых есть прежде всего обозначение беззаботности и свободы, синоним otium'a. Это цивилизация, избавленная от вражды, пороков и страданий, это поэтическая идиллия, т. е. первобытность, гармонизованная и смягченная в орфическом духе[470]. Но стоило только уточнить и додумать условия такого первоначального существования, стоило Лоренцо Великолепному последовательно вообразить торжество абсолюта, страну вечности – и эта страна парадоксальным образом предстала вместе с тем как страна релятивности.

Ибо в идеальной точечности счастливого «золотого века» недостает хотя бы возможности движения, нет опоры для сопоставления, нет меры, все уравнено, все совпадает и поэтому все частично и относительно. Часть божества, часть человека, часть истины, часть счастья… Божество в своей полноте недоступно смертному разуму, человек лишен культуры и своих специфических определений, истина ограничена тем, что лежит на поверхности, счастье же состоит из тысячи «нет», оно – сплошное отсутствие чего-то, словно Бог в отрицательной теологии. Только ценой негативности, бессодержательности, замкнутости на себя удается логически достроить Сатурнов век, жизнь которого в оцепенении довлеет себе.

Что же это за торжество абсолюта, оборачивающееся его поражением? Абсолют необходимо сопряжен с ощущением недостаточности и несовершенства любого наличного бытия и с постоянным устремлением за горизонт. Понятно, что абсолют есть необъятность. Но он также точечность, ибо замкнут на себя, самодостаточен. Точка и бесконечность в нем совпадают. Абсолют требует беспредельного движения к нему, этому учили флорентийские неоплатоники, идеи которых разделял Лоренцо Медичи. Изображенный им «золотой век», удовлетворявшийся «той истиной, которая соответствует его силам», заведомо неполон и представляет одну сторону абсолюта. «Золотой век» структурно предполагает некую уравновешивающую его оппозицию.

Такая оппозиция действительно возникает в рассуждениях Лоренцо – все описание «золотого века», оказывается, было сделано в расчете на последующее описание ренессансной современности, века самого Лоренцо![471] При сопоставлении с «золотым веком» современность по традиции осуждена. Не следует забывать, однако, что Фичино, наставник Лоренцо, объявил «золотым веком» именно современность. Станца Лоренцо написана в пору наибольшей уверенности ренессансной культуры в себе. Вряд ли Лоренцо был способен отречься от собственного времени и всерьез противопоставить ему радостную первобытность[472]. Столь прямолинейное и буквальное прочтение стихов Лоренцо, конечно, никуда не годится. Между прочим, весь обстоятельный рассказ о «золотом веке» вставлен в петраркистское обрамление, переплетен с любовной лирикой: пусть наша любовь будет вечной, а мы не стареем, пусть мы вернемся в «то нежное место, в земной рай (basso paradise), где „текут реки из нектара и молока“», пусть вновь наступит золотой век – для чего? – чтобы любоваться красотой любимой донны… Философско-исторические рассуждения даны в связи с поэтической антиномией счастливого любовного забытья и неутолимой жизненной тревоги.

Лоренцо использовал топику для создания системы оппозиций, играя их столкновением и относясь серьезно к своей игре. Лоренцо изобразил первобытную идиллию так, что – вряд ли вполне сознательно – превратил идеал в то, чем Ренессанс не только не был, но и не хотел в прямом смысле быть. В его восхвалениях «золотого века» искренняя увлеченность отдает снижающей иронией[473], а в горестных осуждениях современности слышится возвышающая и героическая нота. Что такое осуждаемые поэтом свойства его современников – «безумное стремление провидеть будущее (il folle antiveder)», «горделивое желание… подчинить один за другим элементы (il fer disio… di superar l'un l'altro gli elementi)»? Это астрология и «натуральная магия», человеческое стремление овладеть макрокосмом. Прометей, как известно, для Ренессанса – именно маг, и упоминание его имени в связи с оценкой современной Лоренцо эпохи весьма многозначительно. Противопоставление, на котором Лоренцо построил свою станцу – противопоставление идиллии и магии, «природы» и «искусства», – весьма относительно. Чем сильнее разводятся и сталкиваются два «века», два образа бытия, тем неизбежней становится их взаимодополнительность. Ренессансная мысль действительно старалась снять противоречие идиллии и магии – Пан и особенно Орфей воплощали их единство. Улыбчиво-легкий, изящный тон и лирический повод описания сглаживает внешне-эмоциональные различия «плюса» и «минуса», с которыми представлены век нынешний и век минувший. Существенны не оценки, которые столь же традиционны, как и риторические образы, к которым они прикреплены, а общий стиль мышления, объективизированный в единстве оппозиций.

Итак: «Высокомерие нашего суетного и грешного интеллекта не должно возноситься слишком высоко и доискиваться с таким бесполезным старанием причин, которые скрывает от нас природа. Сегодня ведь смертный талант исходит из существования какого-то скрытого блага, к которому он стремится. Низкое побуждение движет человеческой страстью, и нигде ей нет остановки. Оттого [люди] гневаются и скорбят, ибо ум слишком ослеплен, предполагая с уверенностью это [скрытое благо]; и не достигая его, терзается малостью и видит, что не видит; требует или [полной] слепоты, или совершенного видения»[474].

Весь максимализм Высокого Возрождения в последних словах, в этом «все или ничего», – они ведут к «пещере» Леонардо, к его «желанию увидеть, не было ли чудесной какой вещи там в глубине», к микеланджеловскому «сознанию конца мира или великому восторгу», к титаническим усилиям и мукам, которые распирали изваянные Буонарроти торсы. Если расположить столбиком лексемы приведенного отрывка, было бы легко выстроить параллельный ряд из противоположных слов и значений, составивших выше описание «золотого века». В «золотом веке» во всем торжествовали точечность, автаркия, замкнутость на себя, неподвижность; здесь же – бесконечность, непрестанный выход за собственные пределы («Nè trova ove fermarlo»), открытость, движение, устремление к «più alto ascendere» и «'l veder perfetto». Там – совпадение видимости с истиной; здесь же природа «скрывает» (nasconde), благо – «тайное» (occulto), его нужно «доискиваться» (ricercar), к нему нужно «стремиться» (aspirar); и человек «видит, что не видит»! Там – совпадение идеального и реального; здесь – их противостояние. Там – покой и безмятежность; здесь – «забота» (сига), гнев и скорбь. Там – довольство тем, что есть; здесь – «терзание малостью» этого. «Желание» готово удовлетвориться только абсолютом и потому не удовлетворяется ничем. Там – результат без усилий; здесь – усилия без результата. Там – нет времени и пространства; здесь – драматически обозначены верх и низ, «alto» и «basso», человек «смертен», он «предполагает», ставит цели, т. е. заглядывает в будущее и, порывая с любой закрепленностью, устремляется в открытое и неведомое пространство, «se vuol cercar uno incognito lito».

«Так ум оставляет свои родные места, сам смущает себя, желает отыскать неизвестный берег и в конце концов остается средь волн, сомневающийся и усталый»[475].

Идиллия «золотого века» давала образец божественной нестесненности, радостности, свободы – но за счет отказа от разумной воли, цивилизующего действования, «изобретения», «доблести», т. е. всего, на чем держался гуманизм[476]. Не менее двойственна – хотя и на противоположный лад – изображенная Лоренцо героическая устремленность к бесконечному. Перед нами в облаках двух «веков», чистого естества и чистой культуры, – две разорванные половины какой-то идеальной целостности.

Вспомним: в этике Пико делла Мирандолы человек выше ангелов и звезд, потому что причастен и высшему и низшему, может по собственной воле стать всем, чем пожелает; однако же, достигнув божественных и бессмертных высот, сделав выбор, реализовав потенции, он тем самым потерял бы свою потенциальность, свою равную причастность ко всему, открытость выбора и, следовательно, лишился бы специфически человеческого, центрального положения в космосе, которое его как раз отличало и возвышало. У Лоренцо та же коллизия точки и бесконечности, Единого и Бытия, идиллии и действования, естества и культуры, замкнутости и открытости, нормативности и свободы и т. п.

Возрождение – подчеркнем еще раз – не сводится к одной из полярностей, это их синтез. Или, во всяком случае, стремление к синтезу.

Когда через столетие Гамлет, отвечая королеве, воскликнет: «Я не хочу того, что кажется» – и с этого первого, по существу, высказывания принца, с противопоставления «быть» и «казаться», «истины» и «обличий» начнется лейтмотив трагедии, – тем самым Гамлет выразит знакомую нам оппозицию современности «золотому веку» (где, как мы знаем, «pareva un medesimo il vero»). Реплики принца напоминают о ренессансном желании увидеть за жизненной эмпирией высшую разумность, «скрытые причины» и «тайное благо», о которых писал Лоренцо Медичи. Трагедия Гамлета означала, что мнимость обернулась истиной, а истина мнимостью, что соответствие видимого божественно-разумному поставлено под сомнение. Но удалите вовсе дистанцию между истиной и кажимостью, как это проделано в мысленном эксперименте Лоренцо Медичи с «золотым веком», – и результат неожиданно будет сходным, т. е. мы получим нечто чуждое Возрождению. Воображаемое достижение идеала противоречит Возрождению, как и реально обнаружившаяся в XVI в. недостижимость.

Суть Возрождения в движении к идеалу и в движении к идеалу. Оба момента равно важны и необходимы.

Творчество Микеланджело – развитие ренессансной коллизии. Не только хронологически, но, что существенней, логически – печальному исходу коллизии предшествует сама коллизия. Трагедии Ренессанса предшествует сам Ренессанс, как «Вакх» или «Давид» предшествует «Страшному суду». Но творчество Микеланджело, как и Шекспира, не может быть просто-напросто отнесено к Возрождению или к барокко и, конечно, не может быть механически разрезано, хронологически поделено между двумя эпохами, хотя это было бы очень удобно для тех, кто во всем любит определенность и порядок. Тут ренессансный способ мышления становится мучительной проблемой для самого себя и, следовательно, во-первых, переступает собственные исторические пределы, перестает быть ренессансным, подвергается пересмотру и отрицанию; во-вторых, в последний раз с огромной силой фиксирует – но уже в прорефлектированной, а не непосредственной форме – самую суть уходящего типа культуры.

Часть IV

На социальном разломе

Макьявелли

Крайне вредные и язычески безнравственные принципы флорентийского секретаря шли вразрез всему национальному образу мыслей и, безусловно, действовали на него тлетворно.

В. Шлегель

Мы должны быть благодарны Макьявелли и другим подобным ему писателям, которые в открытую, ничего не темня, показывали не то, как людям следовало бы поступать, а то, как они обычно поступают.

Ф. Бэкон

Истолкование макьявеллиевской философии истории наталкивается на специфические трудности. Вклад Макьявелли в историю мысли поражает уникальностью и тем не менее укоренен в ренессансном типе культуры, оказываясь – как мало у кого из творцов Высокого Возрождения – логико-историческим пределом этой культуры, той критической точкой, в которой трагически проступают свойственные ей противоречия. Есть и совсем другая сторона дела, связанная с тем, что на Макьявелли отнюдь не принято распространять традиционное почтение, которым окружена в общем мнении культура Возрождения. Примеров достаточно. Вот один из них. Некто Вирджилио Титоне в книге под солидным названием «Политическая мысль эпохи барокко» утверждает, что Макьявелли отдавал «болезненное и как бы априорное предпочтение самым жестоким и безбожным средствам». Автор считает Макьявелли предшественником «современных идеологов», уличая его в «любви к формулам и произвольным различениям, презрении к общепринятой морали, склонности к насилию на государственном уровне и к тому, чтобы выдавать отдельный факт за универсальную теорию». «Естественно, авторитарные режимы восхваляли его как несравненного наставника в искусстве управлять народами. Но даже и те, кто видел в макьявеллизме настоящий сборник советов для преступников, не отрицал за Макьявелли превосходного таланта». Он, Титоне, отрицает[477]. Пошлая брань подобного рода не заслуживала бы внимания, если бы не соответствовала некоему «массовому сознанию» и если бы обвинение в «волюнтаризме и антиисторизме», предъявляемые ренессансному мыслителю и тем самым свидетельствующие о полном антиисторизме самого Титоне, не характеризовали бы с редкой откровенностью изъян, который в менее очевидных формах достаточно распространен в исторической литературе. Но в случае с Макьявелли помехи со стороны современных идеологических стереотипов и подлинные исследовательские трудности странным образом переплетаются. Наш историзм, по правде говоря, подвергается довольно жестокому испытанию на этом обжигающем материале. В чем тут дело: в актуальной близости к нему или, наоборот, в громадной дистанции? В анахронистичности нашего восприятия «Государя» или в парадоксальности самого трактата?

Проблематичность Макьявелли впервые по-настоящему обнаружилась и в этом смысле принадлежит именно XX в. Она заметна тогда, когда мы прилагаем к Макьявелли собственные мерки, хотя и сознаем их относительность, и стремимся – в отличие от Титоне – понять структуру его мышления, вступая с флорентийским секретарем (и Возрождением) в сознательный диалог. Своеобразие прошлого выясняется при попытке ввести в него наши (т. е. чуждые ему) понятия не для того, чтобы закрепить их за прошлым, а чтобы они, испытывая сопротивление материала, внутренне изменились и тем самым остранили суверенность далекой культуры.

К сожалению, историки часто защищают Макьявелли на том же уровне мышления, на котором он подвергается нападкам[478]. Говорят, что Макьявелли был реалистом в политике, исходил из практики, а не из книжных схем. Ссылаются на его «трезвость», «научность» и прочее, т. е. переносят на писателя XVI в. привычные для нас представления без критической рефлексии. Я ограничусь разбором правомочности некоторых таких экстраполяций. В переписке с флорентийским послом при римской курии Франческо Веттори в апреле – октябре 1513 г. – накануне сочинения «Государя» – Макьявелли увлеченно и подробно обсуждал возможные последствия неожиданного перемирия между Испанией и Францией и условия, при которых можно было добиться выгод для Италии. В противовес соображениям Веттори он выдвинул собственный план и разбирал все преимущества и уязвимые стороны «вашего мира» и «моего мира»: «вы не хотите, чтобы этот бедолага французский король снова вступил бы в Ломбардию, а я этого хотел бы», «я предвижу в этом случае большие трудности с Англией», «я не хочу, чтобы Испания и папа объявляли войну», «если бы я был на месте папы…», «но если бы мир заключили на описанных мною условиях» и т. д. и т. п. Бывший чиновник флорентийской республики мысленно двигает армиями, ведет переговоры великих держав, оценивает расстановку сил и делает вместо королей ходы на европейской доске. Это могло бы показаться довольно забавным, если бы мы теперь не знали, что послания к Веттори принадлежит самому крупному политику XVI в. Об истинном масштабе Макьявелли, однако, не догадывались даже те несколько друзей, которые высоко ценили его опыт и едкий ум.

Возглавляя «вторую канцелярию» и составляя бумаги при Совете десяти, разъезжая по военно-административным делам и выполняя дипломатические поручения правителей Флоренции, сам Макьявелли никогда не принадлежал к числу тех, кто определял флорентийскую политику; значение должности, которую он занимал в течение почти пятнадцати лет, часто преувеличивают: но все же все эти годы он был в гуще новостей и событий, проявляя невероятную энергию и имея возможность как-то влиять на людей, вроде гонфалоньера Пьеро Содерини, от которых действительно зависело многое. После реставрации Медичи в 1512 г. Макьявелли оказался в ссылке, был приговорен к полной бездеятельности. Но его мозг профессионального политика – человека впервые тогда появившегося склада – не мог перестать работать. Он задыхался без повседневной информации, на основании которой можно было бы по-прежнему проникать в чужие замыслы, рассуждать, предвидеть. «Господин посол, я пишу Вам, скорее идя навстречу Вашим пожеланиям, чем потому, что действительно знаю, о чем говорю. Поэтому прошу Вас в ближайшем же письме сообщить мне, как поживает этот мир и что в нем творится, на что в нем надеются и чего боятся, – если Вам угодно, чтобы в столь важных материях я мог бы служить Вам надежной опорой…»[479]

Если мы не учтем этой психологической доминанты, если не поймем этой жажды практической деятельности, всей противоестественности и муки для Макьявелли оставаться частным лицом, мы не поймем и его сочинений, тоже, между прочим, оставшихся не напечатанными, не расслышанными при жизни. Они были продолжением и заменой участия в государственных заботах. «Государь» написан в первый год ссылки сорокачетырехлетним человеком. «Будь это сочинение прочитано (Джулиано Медичи, новым правителем Флоренции. – Л. Б.), стало бы видно, что я не провел за картами и не проспал те пятнадцать лет, что занимался государственными делами; каждому следовало бы дорожить услугами того, кто полон опыта…» (Из письма к Ф. Веттори 10 декабря 1513 г.). До ссылки Макьявелли мало что сочинял, если не считать многих тысяч дипломатических писем, а также нескольких отчетов и памятных записок, вроде «Пояснения о мерах, принятых флорентийской республикой по замирению Пистойи» или «Описания способа, посредством которого герцог Валентине убил Вителлоццо Вителли». Писателем его понудило стать изгнание. В прологе к «Мандрагоре», лучшей комедии Итальянского Возрождения, Макьявелли прямо объяснял ее создание тем, что автору «больше некуда было деться, так как ему помешали проявить в иных деяниях иную доблесть». Нечто сходное он мог бы сказать даже о своем основном теоретическом трактате «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия» или об «Истории Флоренции». Флорентийская администрация потеряла самого способного сотрудника за всю историю, зато человечество приобрело великого мыслителя. Может быть, никто не помнил бы сейчас имени Макьявелли, если бы не интриги прелата Ардингелли, очернившего его в глазах Медичи и способствовавшего продлению ссылки.

В том же знаменитом письме к Ф. Веттори от 10 декабря 1513 г. мы читаем: «…мой мозг покрывается плесенью, и я даю разгуляться коварству своей судьбы, я даже доволен, что она так топчет меня, потому что хочу посмотреть, не станет ли ей стыдно». Сильные, драматические слова! Но спустя страницу следует простое замечание, которое производит, может быть, еще более сильное впечатление: «Я не в состоянии долго оставаться в этом положении (lungo tempo non posso star cosi)». Ведь нам известно то, что не могло быть известно Макьявелли, когда он писал Веттори: это положение продлится еще четырнадцать лет. До самой его смерти.

Почему Макьявелли не уехал из Сан-Кашано, где его никто не стерег, не предложил свои услуги где-нибудь подальше от Флоренции? Пожалуй, наиболее убедительный ответ на это дает последняя глава «Государя» с ее патриотической страстью и болью. Макьявелли не мог бы стать, наподобие Пьетро Аретино, кондотьером пера. Он не мыслит себя вне Флоренции. При всей поглощенности «государственным ремеслом», его правилами и секретами, его интерес не был чисто техническим.

Отстаивая свои идеи, он «верил, что это пойдет на пользу Италии, а это мне всегда было дороже всего, потому что я человек спокойный, занят своими удовольствиями и причудами, но среди прочих удовольствий это наибольшее: видеть наш город благополучным. Я люблю вообще всех его людей, его законы, обыкновения, стены, дома, улицы, церкви и сельскую округу, и нет для меня ничего более огорчительного, чем думать о том, что этот город терпит лишения, и все, о чем я помянул, на пути к гибели». Это, конечно, стиль не Макьявелли, я привел выдержку из письма к нему Франческо Веттори, но под сутью поставил бы подпись и санкашанский изгнанник. Только «человеком спокойным» его не назовешь. Макьявеллиевский патриотизм, замешанный на той же традиционной коммунальной закваске, был, однако, куда менее провинциален, а главное – сложней и трагичней. Его масштаб, его отношения с согражданами требуют сопоставления уже не с Веттори, а с Данте. И выражал Макьявелли свои чувства обычно иначе, насмешливо и горько, с истинно флорентийским и вместе с тем ему одному свойственным острословием. Письмо к Ф. Гвиччардини от 17 мая 1521 г. начинается так: «Я сидел в отхожем месте, когда прибыл Ваш гонец, и как раз раздумывал над странностями этого мира, и весь погрузился в то, что воображал некоего проповедника для Флоренции, чтобы он был на мой лад, такой, какой мне понравился бы, потому что хочу и в этом быть строптивым, как и в прочих своих мнениях. И поскольку я всегда старался не упустить случая, чтоб услужить этой республике, где только мог, если не делом, так словом, если не словом, так знаком, то не собираюсь и тут лишать ее своих советов. Правда, я знаю, что опять разойдусь, как и во многих других вещах, с мнениями ее граждан: они хотели бы проповедника, который наставил бы их, как попасть в Рай, а я хотел бы найти такого, который наставил бы их, как попасть прямиком к дьяволу; они хотели бы, чтоб это был человек благоразумный, вполне надежный, а я хотел бы сыскать такого, чтоб был безумней Понцо, хитрей Савонаролы, лицемерней брата Альберто: потому что я счел бы превосходной штукой, достойной нашего прекрасного времени, если бы все, что нам преподнесли разные монахи, мы теперь испробовали бы от одного; я полагаю ведь, что это и есть настоящий способ попасть в Рай: изучить дорогу в Ад, чтобы избежать ее». Циник? Да, но какой-то непонятный. Он учит, что в политике не обойтись без коварства и лицемерия, а сам говорит всегда с пугающей прямотой. Ироническая усмешка не сходит с некрасивого лица. Дипломатические околичности и придворные учтивости ему давались плохо. Он вел себя с большим достоинством, не считался с молвой и платился за это. После всех лет, проведенных на службе у Флоренции, остался человеком небогатым. Был вечным неудачником при своих изумительных теоретических наставлениях в изворотливости и удаче. Когда в 1527 г. режим Медичи рухнул, Макьявелли смог наконец вернуться – и в 58 лет, за несколько недель до кончины, баллотировался на ту же должность, которую занял когда-то молодым человеком.

Его провалили на Большом Совете 555 голосами против 12. Итак, именно политическая практика дала стимулы и опору для «Государя», в котором Макьявелли, как и во всех своих сочинениях, выступает в качестве человека «pieno di esperienza», рассуждающего и советующего исключительно на основе опыта. Но в чем состоит этот «опыт»? Ответ мы находим на первой же странице «Государя»: в «знании действий великих людей, извлеченном из длительного изучения современных дел и постоянного чтения о делах древних». Иными словами, это могут быть поступки Ганнибала или Чезаре Борджа, события, происшедшие вчера или полторы тысячи лет тому назад, лично пережитые автором или вычитанные у Тита Ливия – в совершенно одном ряду. Макьявелли, как и вся его эпоха, не видит тут особой разницы, разве что «тогда царила добродетель, а теперь порок, и это ясно, как солнце» (II, I)[480]. Начав с констатации эмпиризма макьявеллиевского мышления, мы вынуждены сразу же перейти к важным ограничениям и уточнениям, которые придают этому «эмпиризму» – с более поздней точки зрения – довольно парадоксальный вид. О Макьявелли часто пишут как о разрушителе гуманистического мироощущения XV в. Отчасти это так, но в наиболее общих, глубинных, «типологических» отношениях его способ мышления оставался все же в пределах ренессансной гуманистической традиции. Поэтому ему не приходило в голову противопоставлять или хотя бы различать непосредственный опыт политика и умозрительный опыт историка, «жизнь» и «книжность». Противопоставление проводится иначе – между жизнью низкой, растрачиваемой на грубые развлечения в деревенском трактире, и жизнью высокой, включающей и участие в «современных делах», и «постоянное чтение» римских классиков. «С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет; у порога сбрасываю будничное платье, полное грязи и сора, и облачаюсь в царственные и великолепные одежды; и, надлежащим образом переодетый, вхожу в античные дворцы к античным людям. Там, с любовью ими принятый, я вкушаю ту пищу, которая – единственно моя и для которой я рожден; там я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о разумном основании (delia ragione) их действий; и они по доброте своей отвечают мне. И я не чувствую на протяжении четырех часов никакой скуки, я забываю все печали, не боюсь бедности, и меня не приводит в смятение смерть: я целиком переношусь к ним».

Автор «Государя» не только включал в понятие «опыт» идеализированные фигуры древних мужей (и соответственно преображал Каструччо Кастракани или Чезаре Борджа, прототипов «мудрого государя»), но и обращался к «опыту», дабы разглядеть в нем некие вечно разумные и нормативные качества (ragione). Отсюда и сентенциозность Макьявелли, свойственная вовсе не ему одному; достаточно сравнить его мышление и стиль, допустим, с Леонардо да Винчи. В известных афоризмах «Государя» («у кого хорошие войска, у того и хорошие друзья», «все вооруженные пророки победили, а безоружные потерпели поражение» и т. д.) выражена убежденность в том, что любая политическая ситуация может быть оценена, исходя из знания человеческой природы, а она не меняется в своем «порядке, движении и стиле», как и «небо, солнце, элементы» (I, Proemio). «Государь» – руководство в ремесле политики, построенное вокруг типовых «примеров» и выводящее из них «разумные основания», т. е. нечто очень близкое по жанру к трактатам о живописи Леона Баттисты Альберти или Леонардо.

Это эмпиризм, насыщенный гуманистической топикой и рационалистический. Не различая ragioni, ренессансный человек теряется и начинает чувствовать себя трагически. Франческо Веттори писал в Сан-Кашано: «Мой дорогой кум. Хотя меня часто удручает, что события происходят вопреки всякой разумности (non procedino con ragione) и становится нелепым говорить, обдумывать и спорить о них, тем не менее тот, кто привык за сорок лет к таким рассуждениям, уже не в силах прекратить их по доброй воле и обратиться к другим привычкам, к другим разговорам и мыслям; потому-то в особенности я и желал бы оказаться рядом с Вами и посмотреть, не можем ли мы исправить этот мир или по крайней мере здешнюю его часть, что, как мне кажется, очень трудно проделать даже в воображении, так что, если надо было бы перейти к делу, я счел бы это и вовсе невозможным». Макьявелли 9 апреля 1513 г., накануне работы над «Государем», отвечал (правда, не на это письмо, но на одно из предыдущих, где были сходные жалобы на то, что «рушатся все рассуждения и расчеты»): «Если Вам опостылело рассуждать о событиях, видя, что многое случается вопреки всем рассуждениям и замыслам, то Вы правы – подобное бывало и со мной. Впрочем, мне проще сказать Вам об этом, чем выбросить из своей головы воздушные замки, ибо фортуна устроила так, что я ничего не смыслю ни в шелкодельческом ремесле, ни в ремесле сукнодельческом, ни в прибылях, ни в убытках, и мне годится рассуждать только о государстве; нужно, чтобы я или рассуждал об этом или решился вовсе замолчать». Эти два сплетающихся и спорящих голоса – недоверия к истории и потребности безотлагательно приступить к делу, «ремесла» и «воздушных замков», отчаяния и надежды – легко расслышать в тексте «Государя». Понятно, что политик (но также, пусть менее очевидно, и всякий действующий человек) не может строить расчеты на желаемом, а не действительном, и не может остаться при действительном, в обоих случаях он перестанет быть настоящим политиком; а всякая попытка совместить эти вещи – как свернувшийся еж: иглы парадоксов торчат во все стороны. Это объяснение, однако, слишком элементарно, ему недостает историзма. Несколько поколений исследователей стараются взять в толк, как мог этот беспощадно трезвый аналитик уверять, что итальянцы, которых «тошнит от варварского господства», все готовы объединиться вокруг «нового государя», лишь бы он поднял знамя. Как мог этот автор, холодно говорящий дело, пренебрегая всякими там сантиментами и красотами, прибегнуть к пламенной риторике? Положим, выдумка о бесстрастии Макьявелли давно опровергнута. Но политические иллюзии, неосуществимые прожекты – у Макьявелли?!

Начнем с того, что, хотя интересы Макьявелли целиком лежат в сфере практики, у него голова теоретика. Переписка с Веттори, заполненная подробнейшими выкладками по поводу текущих политических дел, служит вместе с тем опытным полем, на котором выращиваются и проходят проверку умозрительные формулы «Государя». Разгадать характер Фердинанда Католика можно было, лишь разгадав природу людей и мировую историю (и тут подход Макьявелли особенно обнаруживает разницу в уровне двух близких по духу корреспондентов: тонкого и даровитого – и гениального). Все, что было предварительно сказано выше о писательском творчестве Макьявелли как вынужденной замене и продолжении практической деятельности, следовательно, не совсем верно, потому что флорентийского секретаря более всего занимал в событиях их общий смысл. Все, разумеется, совмещалось в политике Макьявелли: участие в событиях, остраненная наблюдательность, рефлексия. Но совмещение осуществлялось с неявными противоречиями. Опыт и потребности действия, включаясь в структуру теории, вносили в нее напряжение. Уже не «практика» спорила в голове Макьявелли с «теорией», а теория спорила сама с собой. Лишь с первого взгляда мысль Макьявелли кажется графически сухой и упорядоченной, как флорентийская живопись. Затем вы замечаете в ней нечто трудноуловимое, леонардовское «сфумато», загадочность.

Макьявелли прилагал к современности и античности одну мерку, потому что, как уже было сказано, всякая история для него состояла в проявлениях человеческой природы. Никаких иных – провиденциальных, метафизических или отчужденно-вещных – перводвигателей истории Макьявелли уже не желал знать (или еще не знал). Поэтому, даже когда он пытался, перетолковывая Полибия и Аристотеля, наметить какую-то естественную логику в смене форм правления, в подъемах и спадах истории или относил ее неустанные колебания к непредсказуемой стихийности, в основе того и другого все равно лежали человеческие мотивы и действия. Законы истории, если это выражение применимо в данном случае, предстают как набор этических максим. «Теория» Макьявелли оказывается так же мало похожа на теорию в привычном для нас смысле, как и «опыт» – на опыт.

Но у всех народов и людей во все времена «одни и те же страсти и желания» (I, 39). Поэтому правила игры не меняются: «Мир всегда был тем же самым, и в нем было столько же хорошего, сколько и дурного» (II, Proemio). Натурализм макьявеллиевской политической философии с необходимостью приводит к идее «подражания» примерам далеких и нынешних времен; «государь должен читать истории и в них взвешивать поступки выдающихся людей, рассматривать, как они руководили военными действиями, исследовать их победы и поражения, чтобы иметь возможность подражать первым и избегать вторых» (XIV; курсив мой. – Л. Б.). Четкий логический пунктир энергетических глаголов («leggere», «considerare», «vedere», «esaminare», «imitate» и «figure»!) выглядит очень по-макьявеллиевски. Но заимствованное у античности и специфически перетолкованное понятие «подражания» Макьявелли разделяет со всем ренессансным гуманизмом.

Это понятие – одно из ключевых, и, казалось бы, оно должно было противоречить суверенной творческой воле Возрождения. Но вот Макьявелли 17 мая 1526 г. пишет к Франческо Гвиччардини: «Не доверяйтесь больше выжиданию, не полагайтесь на фортуну и время, потому что со временем не происходит всегда одно и то же, и фортуна не всегда одна и та же». Каждое время схоже с древностью «на собственный лад» (II, 43: курсив мой. – Л. Б.). Значит, история повторяется и не повторяется? Макьявелли, однако, по-своему последователен. Дело в том, что человеческая природа, как и всякая природа, разнообразна. Уже поэтому «невозможно ни точно следовать по чужим стопам, ни достичь доблести того, кому ты подражаешь» (VI). Подражание и не должно быть буквальным, полным, хотя нормативный пример необходим для правильной ориентации: так опытные стрелки, чтобы поразить далекую цель, берут более высокий прицел. Не менее разнообразны и сочетания обстоятельств – то, что Макьявелли называет «качествами времени» («la qualità de 'tempi» – XXIV).

Неизменная суть предстает как «разнообразие случаев» («varietà degli accidenti» – I, Proemio). Человеческая природа дает о себе знать по-разному в разных местах и в разные времена. В рамке ее всеобщности непрерывно варьируется богатый красками мир истории. Всеобщность, нормативность придают истории единство и постоянство, без чего она утратила бы поучительность. Но главный ренессансный интерес перемещается на содержимое рамки. Макьявелли любое конкретное событие схематически возводит к некоему общему правилу человеческой природы и истории, но это правило бытийствует не как собственно всеобщая сила, не над историей или до истории, а как сама эта пестрая история, как ее «разнообразие», короче говоря, как «пример», казус. «Разнообразие» приводит к тому, что норма всякий раз словно бы рождается заново, и у каждой современности «собственная встреча» с античностью. Поэтому распознать в казусе норму нелегко. Но в этом-то и состоит ремесло политика.

Между схематизацией «примеров» и оживанием в них схем возникает некоторая внутренняя объемность и движение макьявеллиевской мысли. Случайность, изменчивость, разнообразие сами становятся важнейшей природной нормой. Соотношение переворачивается: теоретические наблюдения над «разумными основаниями» вновь и вновь свертываются в казусе. Общее совпадает с «разнообразием случаев». Перед нами ренессансный историзм, непохожий на наш, но сильно отличающийся и от средневекового стояния истории, от тождественной себе сакральной сути, для которой индивидуальное и конкретное – лишь завеса. История у Макьявелли отнюдь не развивается, но и не пребывает в предначертанности Божьей, она выглядит не как текущая откуда-то и куда-то река, а как волнуемое ветрами и течениями всегда то же и всегда разное море.

Поскольку главная соль макьявеллиевского теоретизирования – в обдумывании индивидуального, оно художественно. То же и у Леонардо да Винчи, сентенции которого часто противоречат друг другу, вовсе не исключая культурно-органической непротиворечивости, не желающей отвечать перед рассудком. В соотнесенности идеализованного и конкретного, нормы и разнообразия мышление Макьявели более всего обнаруживает сродство с искусством Высокого Возрождения, вообще свою ренессансность.

Но вернемся к «разнообразию». «Я полагаю, что, подобно тому как природа наделила людей разными лицами, так она наделила их и разными характерами и причудами. Отсюда получается то, что каждый ведет себя соответственно своему характеру и причудам. А поскольку, с другой стороны, времена меняются и обстоятельства бывают разными, они соотносятся с человеческими желаниями как придется, и счастлив тот, чей способ вести себя согласуется с характером времени, и, напротив, несчастлив тот, чьи действия не соответствуют времени и обстоятельствам (или: порядку вещей, I'ordine delie cose. – Л. Б.). Отчего очень даже может быть, что два человека, действуя по-разному, добиваются одной и той же цели, потому что каждый из них может подходить к своему случаю, потому что порядков вещей бывает столько, сколько провинций и государств. Но так как времена и вещи часто меняются в целом и в частностях, а люди не меняют ни своих причуд, ни способов вести себя, получается, что у одного и того же человека временами добрая фортуна, а временами – злая» (из письма к П. Содерини; ср. XXV). Это – главное соображение Макьявелли о причинах удачи и неудачи в политике, он его повторяет часто и подробно (ср., например, III, 9). Исторический результат всегда возникает на пересечении «способа действий» («il modo del procedere») и «порядка вещей», причем второй – величина переменная, а первый, совпадая с особенностью индивида, величина постоянная: способ вести себя неотъемлем от врожденных свойств человека, и перестроиться он не в силах. «Если бы природа человека менялась со временем и по обстоятельствам, не было бы перемен фортуны» (XXV). «Поистине тот, кто был бы настолько мудр, что изучал бы характер времени и обстоятельств и приспосабливался бы к ним, всегда имел бы добрую фортуну или предохранял бы себя от злой, и оправдалась бы сентенция о мудреце, повелевающем звездами и судьбами. Но так как таких мудрецов не находится, и люди, во-первых, близоруки, а во-вторых, не могут совладать с собственной природой, из этого следует, что фортуна переменчива, повелевает людьми и держит их под свой пятой» (из того же письма к Содерини; ср. XXIV).

Поразительно! Но ведь тогда «Государь» написан впустую, тогда вообще никакой политик ничего сделать не может, потому что свыше его сил действовать по обстоятельствам! Не может этого никакой «мудрый государь»: «таких мудрецов не находится». Однако Макьявелли вовсе не был фаталистом, это же ясно. В каждой главе «Государя» он учит именно умению гибко выбирать и своевременно изменять окраску и средства политики: в одной ситуации уместно подражать гуманному императору Марку Аврелию, в другом – свирепому Септимию Северу (XIX). «Нужно, чтобы он (мудрый государь) обладал душой, способной поворачиваться соответственно тому, чего требуют ветры и перемены фортуны…» (XVIII). «Поэтому пусть те наши государи, которые были многие годы у власти, а затем потеряли ее, не обвиняют фортуну, но только собственную бездеятельность…» (XXIV). В спокойные времена они не предусмотрели, что может разразиться буря. И тут же: «Это общий недостаток людей». Тогда в чем упрекать неудачливых государей?

Как все это совместить – «нет человека настолько благоразумного, что сумел бы приспособиться к этому», т. е. к поворотам в ходе событий, – и все же мудрый государь должен «обладать душой, способной поворачиваться»? Макьявелли восхваляли и бранили, но все признавали за ним «неумолимую логику», «дисциплинированные ряды идей» (Де Санктис). Однако похоже, что натуралистический детерминизм и убежденность в способности человека укрощать фортуну у него не только не согласованы строго последовательно, но просто никак не согласованы. Алогичность у Макьявелли?!

Возьмите последний абзац XXV главы «Государя», и вы увидите, что его первая фраза делает логически нелепой вторую. «Итак, я заключаю, что, поскольку фортуна изменчива, а люди упорствуют в способе действовать, они удачливы, когда согласуются с ней, и неудачливы, когда расходятся. Я полагаю, что, конечно, лучше быть напористым, чем робким, потому что фортуна – женщина, и, чтобы подчинить ее, необходимо бить ее и помыкать ею». В первой фразе – условно говоря, натуралистическая закономерность. Во второй – условно говоря, волюнтаризм, ренессансная virtù, добродетель, доблесть: «Только та защита хороша, надежна, прочна, которая зависит от тебя и от твоей доблести». И никакой логики.

Видит ли Макьявелли тут проблему? Да, это явствует из начала XXV главы. Но для Макьявелли это не логическая антиномия, а столкновение двух общих мест (topos), двух «мнений»: о всемогуществе фортуны и о свободе воли. Чтобы понять, как работает ум Макьявелли, посмотрим, как он формулирует проблему. И как отвечает на нее: «Бог не желает делать все, чтобы не лишить нас свободы воли и той части славы, которая принадлежит нам» (XXVI). Ответ сводится к тому, что «фортуна распоряжается половиной наших действий, но все же позволяет нам управлять другой половиной или приблизительно около того». В зазоре между этими на глаз намеченными «половинами» – ренессансное противоречие неизменной природы и индивидуального вызова, идеальной нормы и опыта. В нем жажда овладеть историей и надвигающаяся трагедия.

Если «опыт» и «теория» у Макьявелли не укладываются в наше представление об «опыте» и «теории», то, может быть, не стоит уличать его в алогичности, может быть, Макьявелли придавал какой-то другой смысл словам, которыми пользуемся и мы, и руководствовался какой-то другой логикой – содержательной логикой ренессансного типа культуры. В XV главе «Государя» мы читаем знаменитую фразу: «Мне показалось более уместным исходить из действительной правды вещей, а не воображаемой (alla verità effettuale della cosa, che alia imaginazione di essa)». Безусловно, без этого противопоставления, столь нового, Макьявелли был бы уже не Макьявелли, и тот, кто хочет что-нибудь понять в его творчестве, должен исходить из этой фразы. Но что она, собственно, означает? Где пределы этого смелого отказа от рассуждений о «воображаемых республиках и принципатах, которых никто не видел и не знал на деле» в пользу реальной политики? В столкновении того, «как должны были бы жить люди», и того, «как они живут на деле»? Само появление такой антитезы, сама такая постановка вопроса – замечательное достижение Макьявелли и предвестие новоевропейского научного метода мышления. Но нельзя же забывать, что перед нами пока ренессансный автор, за плечами у которого несколько поколений предприимчивых и реалистически мыслящих флорентийских «деловых людей», но и не более того. «Действительная правда вещей» – всегда некая конструкция, некий образ этой правды. Макьявелли – один из тех людей, которые разрушили феодально-средневековую и конфессиональную культуру. Было бы, однако, опасно приписывать его прозрачно-аналитической прозе способ мышления, который придет позже, уже за пределами Возрождения, хотя благодаря ему, но также благодаря и его гибели.

Великий Де Санктис утверждал, что Макьявелли «придал политике сугубо рациональную форму», характеризовал «макьявеллизм как науку и как метод» и, кажется, впервые связал через понятие «позитивного изучения» имена Макьявелли и Галилея[481]. Л. Ольшки написал работу «Макьявелли – ученый». Эрнст Кассирер в 1944 г. заявил, что Макьявелли «анализирует политическое движение в том же духе, что и Галилей движение физическое». Это очень сильно сказано. К этим замечаниям присоединяется и такой серьезный современный итальянский исследователь, как Луиджи Фирпо, и, справедливо сближая Макьявелли с его «духовными собратьями» – Брунеллески, Сангалло, Леонардо да Винчи, – приписывает всем этим людям «систематическое исследование, последовательное рассуждение, строгий метод»[482].

До рождения современной науки и впрямь рукой подать. До первых провозвестников «строгого метода» – Галилея и Декарта – остается всего столетие. Ретроспективная, генетическая связь их с Макьявелли, как и с Леонардо, вне сомнений. Все же между началом XVI и началом XVII в. лежит существенная историческая цезура, речь идет о двух разных, пусть и преемственных, типах культуры; так что, если пользоваться «строгим методом», то «научность» Макьявелли во многом метафора. Ее буквальное толкование отдает анахронизмом.

Мы уже видели, что Макьявелли понимает под «действительной правдой вещей»: это природа и «подражание», вечные страсти людей и перемены фортуны, доблестные мужи древности и воспринятый сквозь Тита Ливия «герцог Валентино», этот «мудрый государь» – и еще более мудрый и доблестный государь, которому удалось бы свершить подвиг, равный свершениям Кира, Тезея и Моисея. «Действительность» Макьявелли пронизана напряжением между идеальным и действительным, нормой и казусом. Напряжение реализуется и снимается в «героической» личности. А логика Макьявелли – это просвечивающие в действительности «разумные основания», ренессансные ragione, коих доискивались гуманисты и живописцы, это именно тот образ логики, который стоял перед глазами Макьявелли, а не, скажем, Галилея. «Воображаемая» же и, как мы теперь сказали бы, утопичная трактовка, которую он предлагает отбросить, – суть построения, основанные не на «опыте» и не на «разумности», т. е. противоречащие культурным идеализациям «Государя». 31 января 1515 г. Макьявелли писал другу Веттори: «Кто увидел бы наши письма, почтенный кум, и увидел бы их разнообразие, очень удивился бы, потому что ему сначала показалось бы, что мы люди серьезные, целиком обращенные к великим вещам, и что в груди у нас не сыскать никакого помышления, которое не заключало бы в себе честь и величие. Однако затем, когда он перевернет страницу, ему покажется, что мы – те же самые люди – легковесны, распутны и обращены к вещам суетным. Если кому-либо такой способ вести себя и сдается постыдным, то мне он кажется похвальным, потому что мы подражаем природе, которая разнообразна (e varia), а кто подражает ей, не заслуживает упрека». Каждый, кто знаком с письмами и стилем жизни итальянских гуманистов XV в., легко узнает и в этом и в других письмах Макьявелли (например, о беседах с «античными людьми» после перебранки за картами с мужичьем), при всем отпечатке его индивидуальности, традиционные клише семантической оппозиции «высокого» и «низкого». Но гуманисты неизменно гармонизовали «верх» и «низ», сублимацию и повседневность, хотя и различали их: они жили в единой, еще не расколовшейся реальности. У Макьявелли же гуманистические оппозиции приобретают предельно трудный характер, тут он начинает разрушать гуманизм Возрождения, делая шаг к превращению этого типа сознания в проблему для него самого. Возрождение вступает в кризис. Скоро Микеланджело создаст «Страшный суд» и позднюю свою перенапряженную пластику.

Итальянский литературовед Д. Барбери-Скуаротти подверг текст «Государя» разбору не на уровне его идей, а на уровне стилистики-синтаксиса, лексики, ритмики, всех способов языкового выражения и их семантики[483]. Такое логико-лингвистическое исследование позволило осветить подпочвенную структуру макьявеллиевского мышления, гораздо более устойчивую и однородную, чем те или иные осознанные идейные установки. Барбери-Скуаротти доказал, что Макьявелли всегда исходит из идеальных моделей, а не просто описывает факты. Его язык или энергично возвышает или не менее резко снижает реальность, контрастно окрашивая оба ее пласта. Один пласт – воля и доблесть героя, действующего в истории и стремящегося осуществить в ней предусмотрительный и смелый замысел (il concetto). Другой пласт – жизненная эмпирия, в которой хозяйничает фортуна. У Макьявелли, таким образом, «отношение к вещам проблематизируется» и превращается в постоянное борение разума со стихийным и косным человеческим материалом истории. Это противоборство – по происхождению классически-гуманистическое – приобретает у Макьявелли заостренный характер, на него падает пессимистическая тень. Поэтому Барбери-Скуаротти усматривает в сочинениях Макьявелли – даже в «Мандрагоре»! – трагическую внутреннюю форму.

Я думаю, он совершенно прав. Можно было бы развить такое соображение: борение идеализованного духа с косными обстоятельствами позволяет сопоставить Макьявелли с Микеланджело. Скульптор прозревает в инертной материи некую идею – «кончетто» – и пробивается к ней сквозь камень, обращается с камнем так же, как у Макьявелли политик – с историей, с фортуной, любящей, подобно женщине, твердую руку. «Героическая» эстетика, «эстетика трудного» у Микеланджело (формулировка В. Бинни) – и «героическая» политика у Макьявелли. Кое-кого это сравнение, может быть, озадачит или покоробит: действительно, эти два человека, художник и политический писатель, во многих отношениях были антиподами. Но оба принадлежали к одному типу культуры. Автор «Государя» вообще гораздо ближе к возвышенной и монументальной пластике Высокого Возрождения, чем это часто полагают, истолковывая на модернизированный лад трезвость и проницательность флорентийского секретаря, проведшего молодость во Флоренции Лоренцо Великолепного – как и Микеланджело, как и Леонардо.

Но пора, наконец, коснуться со всей откровенностью того, что делает положение Макьявелли в пантеоне мировой культуры ни с чем и ни с кем не сопоставимым. Я не знаю писателя его масштаба, который имел бы спустя 450 лет после кончины такую мрачную репутацию в глазах многих добрых людей – большей частью, правда, его не читавших. Десятки миллионов знают его имя только потому, что слышали о «макьявеллизме», т. е. оправдании в политике самого черного коварства, насилия и лицемерия. «Макьявелли? Тот, который сказал, что цель оправдывает средства?»

За этой фразой в истории стоит такое, что никто не вправе уклониться от ответа с просвещенным видом специалиста, считающего эту тему «ненаучной» и уверенного, что макьявеллиевский гений не нуждается в защите.

Но что отвечать? Можно пояснить, что набор расхожих представлений и оценок, выдаваемых за подлинные взгляды Макьявелли (и само понятие «макьявеллизм»), восходит к XVI в. и что врагами «макьявеллизма» тогда оказались прежде всего официальные и ретроградные идеологи всех мастей, и протестанты, и католическая церковь (в 1546 г. среди «отцов» Тридентского собора был распространен мемориал, в котором было сказано, что «Государь» «написан рукой Сатаны»; в 1559 г. все сочинения Макьявелли были включены в первый «индекс запрещенных книг»). Это верно. Хотя среди первых обличителей Макьявелли были и такие люди, как Жан Воден и Кампанелла…

Можно сказать, что бессмысленно возлагать на Макьявелли ответственность за политическую практику, которая была такой и до и после «Государя», что отношение к соответствующим его суждениям требует историзма, что следует помнить, как понималась «доблесть» в этике Высокого Возрождения, восхищавшегося любым проявлением незаурядности, жизненной мощи и активности, называвшего именно эти качества «великими» и «героическими», к чему бы они ни были приложены. От Данте до Макьявелли более всего презирали людей середины: «Люди не умеют быть достойно плохими (! – onorevolmente cattivi) или в совершенстве хорошими, иное коварство заключает в себе величие и отчасти благородно, но на такое они не способны» (I, 27). И это объяснение верно. (Впрочем, заметим в скобках, взгляды, выраженные в «Государе», были достаточно смелыми, даже шокирующими и для того времени, и Макьявелли это прекрасно понимал.)

Можно, далее, сказать, что нельзя изымать один элемент из всей системы мышления, в которой он только и получает адекватный смысл. Так создавались историографические мифы о Макьявелли-цезаристе и Макьявелли-республиканце, о «наставнике тиранов» и о «провозвестнике Рисорджименто». Тоже верно. Хотя такова единственно возможная судьба в веках любых сложных идейных комплексов, всякая многосмысленность, так сказать, напрашивается на извращения, но все-таки едва ли не всегда есть своя логика в том, какие именно элементы системы и в каком направлении оказываются к тому податливыми.

Наконец, можно бы сказать, что Макьявелли не поучал тому, что в политике все средства дозволены, а лишь описывал, изучал обычную практику «принципатов». А вот это уже неверно. Описывал: «В делах судят по цели (достигнута ли она), а не по средствам (как она достигается)» (Из письма к Содерини). Но и – неразрывно с изучением – поучал: «Пусть государь делает то, что нужно, чтобы победить и удержать государство, а средства всегда будут сочтены достойными, и каждый их одобрит» (XVIII). В постоянных и энергичных наставлениях (procetti) – дидактизм жанра и активная (а не просто объективно исследовательская) позиция Макьявелли.

Решимся не отводить взгляда и признаем, что «Государь» – страшная книга.

Только страшная она совсем не потому, что ее автор якобы безнравственный человек. Вообще вы чувствуете, что с прописной моралью здесь не подступиться. «Насколько похвально, когда государь неизменно благочестив, живет цельно и бесхитростно, понятно каждому; тем не менее видно из опыта в наши времена, что те государи, которые мало заботились о благочестии и умели хитростью заморочить людям мозги, победили в конце концов тех, кто полагался на свою честность» (XVIII).

Известно, что Макьявелли впервые подверг сферу политики имманентному рассмотрению, отделив ее от морали, и что в этом состоял его наиболее ощутимый шаг вперед по сравнению не только с религиозностью средневековья, но и с гуманистическим синкретизмом Возрождения[484].

Этот шаг к научному рассмотрению политики, сделанный ренессансным мыслителем, тем не менее парадоксально основывался всецело именно на моральных посылках. Они были неутешительны: люди, которые вечно чего-нибудь жаждут и домогаются, обычно не бывают ни вполне добродетельными, ни вполне дурными, но зло встречается чаще – и естественней для них, чем добро. Саркастические эскапады Макьявелли побуждают исследователей даже находить у него своеобразный морализм: «Когда человеческие коварство и злодейство доходят до крайних пределов, следует по необходимости, чтобы мир очищался от людей посредством одного из трех способов, будь то чума, неурожай или потоп: дабы люди, оставшись в малом числе и настрадавшись, зажили бы благополучней и стали бы лучше» (II, 5). Однако называть автора «Государя» моралистом, пожалуй, не стоит. Если такова природа человека – а в этом-то все и дело, – ведь бессмысленно жаловаться на нее или увещевать людей. Снова и снова Макьявелли повторяет: «Эти способы очень жестоки и враждебны всякой не только христианской, но и просто человеческой жизни; каждый человек должен избегать их и предпочитать скорее оставаться частным лицом, чем королем ценою такой порчи людей; тем не менее тот, кто не хочет избрать указанный благой путь и желает сохранить власть, должен прибегнуть ко злу» (I, 26). Приходится считаться с тем, какова политика на самом деле. Презирая человеческую природу, но не добродетель, Макьявелли не собирается закрывать глаза на первую ради второй. Вот в каком мире живет политик, и в этом мире он должен победить, обеспечив мир и счастье для Италии.

«Государь» страшен не безнравственностью автора, а поставленной в нем проблемой. Я подозреваю, что опровергатели ненавидели Макьявелли особенно потому, что опровергнуть его было нелегко. «Чисто нравственная» позиция тут выглядит жалко, потому что подменяет суть дела и увиливает от правды: не сформулировав ответ политически, «нравственник» поступает не слишком нравственно. Ведь речь идет вовсе не о том, что лучше: нравственное величие или политический успех. Речь идет о том, как совместить то и другое, принципиальность и расчетливость, ибо вопрос не о нравственности, отвергающей запятнанную область политического действия, возносящей себя над политикой, ищущей человечности вне политики, а о нравственности в самой политике, где она непременно должна быть еще и выгодной, т. е. безнравственной по определению, даже когда не совершают ничего непорядочного. В этой сфере возвышенный провал по меньшей мере ничуть не лучше, чем низменный успех, и подчас может обойтись в миллионы жизней. Если столяр делает стулья, на которых нельзя сидеть, то это плохой столяр, даже если он бескорыстен и не пьет.

Примерно это имел в виду Макьявелли, когда писал, что было бы прекрасно, если бы государь обладал только похвальными качествами: увы, их нельзя все иметь и нельзя сохранить «из-за человеческих условий, которые этому не способствуют». Следовательно, «человеку, который желает при всех обстоятельствах пребывать добродетельным, остается лишь гибнуть среди множества тех, кто не добродетелен. Поэтому государю, который хотел бы удержаться у власти, необходимо учиться быть не добродетельным, а пользоваться или не пользоваться добродетелью соответственно необходимости» (XV). А приняв это рассуждение, Макьявелли уже не колеблется идти до конца. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» он осуждает Бальони, правителя Перуджи, за то, что, когда в город вступил, безрассудно не дождавшись своих войск, безоружный папа Юлий II, Бальони позволил папе отстранить себя от власти и не воспользовался удобным и прекрасным случаем, чтобы убить римского первосвященника. По мнению Макьявелли, перуджинского тирана, который сожительствовал с сестрой и умертвил множество родственников в борьбе за власть, не могли бы удержать доброта или совесть, у него просто недостало решимости на действительно грандиозное предприятие, благодаря которому «каждый восхищался бы силой его духа, и он оставил бы по себе вечную память, став первым, кто показал бы прелатам, как мало следует считаться с теми, кто живет и правит, подобно им, и он сделал бы вещь, величие которой превзошло бы всякое бесславие и всякую опасность, ею вызванную» (I, 27).

Очевидно, Макьявелли всегда не могли простить не только подобных рассуждений, но еще более – самого способа рассуждать. Нужно ли еще раз напоминать, что взгляды Макьявелли принадлежат началу XVI в. и что, если мы захотим всерьез, без морализаторской риторики, поразмыслить над трагической логикой «Государя», то это не будет означать, будто мы находим удачными макьявеллиевские «precetti»… Пожалуй, нет смысла спустя пять веков призывать Макьявелли к ответу за одобрение политических убийств в эпоху, когда они были самым будничным делом. Существенней самим ответить на вызов установленной им и оставшейся в силе истины: проблема нравственности в политике не развязывается путем механического перенесения туда нравственных критериев, которыми индивид руководствуется в частной жизни. Это было бы заманчиво просто, но неосуществимо.

Подтвердим во избежание недоразумений и в утешение тем, чьи нервы не выдерживают чтения «Государя», что порядочные люди при любых обстоятельствах останутся и в ходе политической борьбы порядочными людьми. Но, во-первых, им придется принять ответственность перед совестью не только за свои личные действия, но и за действия других людей, совместно с которыми они выступают, не только за непосредственные, но и за косвенные и отдаленные исторические последствия этих действий; не исключено также – общеизвестный пример! – что, столкнувшись, скажем, с необходимостью противостоять беспощадному и лицемерному насилию тоталитарного режима, такие люди будут вынуждены заново решать, что, собственно, значит для них оставаться порядочными. Нравственность рождается в момент выбора – под личную ответственность, а не как результат наложения готовой парадигмы. В политике, в истории самой ответственной нравственной проблемой, в свою очередь, становится определение индивидом границ этой ответственности.

Решения, предложенные Макьявелли, не могут быть приняты, но проблема остается. Когда речь идет о совмещении политики и нравственности, рационального и ценностного, так или иначе возникает вопрос о мире, а это вопрос конкретный. (За вычетом очевидных казусов с безусловными нравственными запретами). Практическое решение связано с трудным, подчас мучительным выбором, и вряд ли какая-то раз и навсегда занятая позиция может сделать его легким. Мы теперь знаем, что люди делают этот выбор в зависимости от формы и уровня общества, что суровая диалектика цели и средств укоренена в противоречиях исторического развития и что в XX в. постольку, поскольку масштаб и структура политики радикально меняются, в демократических странах в ней участвуют независимые средства информации, массовые партии и движения, наконец, все население посредством свободных выборов; нравственней становятся не люди, а принудительные (современные) условия жизни, – вот почему «макьявеллизм» становится не только морально однозначным, не только до предела опасным, но и – в этом надежда – архаичным.

«Макьявеллизм», но, конечно, не Никколо Макьявелли. Любое серьезное решение проблемы средств и цели лежит не позади «Государя», а впереди него, т. е. включает в себя генезис и первоначальное обсуждение проблемы в легендарном трактате. Макьявелли – один из наших вечных собеседников, а ведь он был не философом и не художником, он подвизался в той области мысли, где все устаревает быстрей. Впрочем, дело в том, что он был, если принять во внимание внутренний строй его рефлексии, и философом и художником, «универсальным человеком», как и многие его современники – не только по разнообразию занятий, широте интересов, но и вглубь. Но какая судьба! Каким малопонятным оказался в веках этот писатель, точней, проще и выразительней которого в итальянской прозе не выражал своих мыслей никто! Потомки сделали его имя нарицательным и стали писать с маленькой буквы. А сограждане в 1527 г. предпочли ему на должности второго канцлера некоего Франческо Таруджи… В 1549 г. флорентиец Джамбаттиста Бузини вспоминал по этому поводу: «Все и вся его ненавидели из-за „Государя“: богачам казалось, что этот его „Государь“ наставлял герцога отобрать у них все имущество, а беднякам – что всю их свободу; „плаксам“ (фанатично настроенным последователям Савонаролы из низов. – Л. Б.) он казался еретиком, а людям благонамеренным – бесстыдным и опытным негодяем, большим, чем они сами; так что его ненавидел каждый»[485].

Зато Франческо Гвиччардини, единственный, кого в историографии и политической мысли Италии XVI в. можно поставить пусть не рядом, но где-то неподалеку от Макьявелли, в 1521 г. написал о нем: «Человек, мнения которого необычно отличаются от общепринятых, изобретатель новых и непривычных вещей». Спустя четыре с половиной века Макьявелли ничуть не утратил этих качеств.

К проблеме историзма в итальянской культуре эпохи Возрождения

В финале «Божественной комедии» при виде небесного воинства Данте говорит, сравнивая себя с паломником: «Я пришел в божественное из человеческого, в вечность из времени (all'eterno dal tempo)». Средневековый человек, совершая путешествие в иерархическом пространстве, тем самым передвигался и в иерархическом времени. Пространство и время выстраивались в его сознании параллельными ценностными рядами. Ибо в разных местах, греховных и святых, на торжище и в храме, на земле и за гробом, и время течет по-разному. Истинное и высшее бытие – вне времени и пространства, это рай и вечность, это Бог, который присутствует всегда и везде, но не тождествен творению.

Живописец Одеризи, встреченный Данте в Чистилище, напоминает:

В тысячелетье так же сгинет слава

И тех, кто тело ветхое совлек,

И тех, кто смолк, сказав «ням-ням» и «вава»;

А перед вечным – это меньший срок,

Чем если ты сравнишь мгновенье ока

И то, как звездный кружится чертог[486].

Средневековье измеряло ход событий, сопрягая дуалистические понятия: неподвижную вечность, в которой стирались краски веков, сливались прошлое и грядущее, и быстротекущее время, в котором также уравнивались любые длительности, будь то мгновенье ока, или человеческая жизнь, или тысячелетнее царство.

По слову Иннокентия III, «время есть замедление вещей преходящих». Если речь идет о сотворенном и преходящем, длительность не имеет значения. Время лишено самостоятельного содержания, его изменения обманчивы. События обретают действительно исторический смысл только sub specie aeternitatis, в меру переливания в них сакральной вечности. Люди не в силах поторопить или задержать бег истории. Она им не принадлежит, но они в ее власти. История с этой средневековой точки зрения не что иное, как проекция вечности на экран времени. Ее минувшие вехи – сотворение мира, грехопадение, искупление. Ссылаясь на пророка Даниила, средневековые хронисты писали также о четырех мировых монархиях: Ассиро-Вавилонской, Индо-Персидской, Греко-Македонской и Римской. Последняя из них продлится до пришествия Мессии. Затем на земле установится царство небесное до скончания времен. История и человечество, мир и время исчезнут с такой же неизбежностью, как и возникли.

Во всем этом были две новые философско-исторические идеи: провиденциальной поступательности и всемирности. История понималась христианством как нечто целокупное и завершенное, т. е. включающее и будущее. Именно в будущее перемещалась цель истории, и поэтому прошлое и настоящее только в будущем получали объяснение и оправдание. Так как спасение рода человеческого было предуготовано Иисусом, на долю самих людей выпадало преимущественно упование. Конечно, христианство отнюдь не пренебрегало активностью – в делах воинствующей церкви, в обращении язычников, благотворительности, искоренении ересей. Напомним также заповеди рыцарства, энергию крестовых походов, подвиг Жанны д'Арк. Вообще было бы глупо думать, что в средние века люди не умели или не любили действовать. Верно лишь то, что в господствовавшей системе ценностей всякая активность нуждалась в освящении или даже во внушении свыше и что превосходство благочестивого созерцания не вызывало сомнений. Христианство внесло в европейскую культуру мощное чувство времени – в его всемирном устремлении от первородного греха к неизбежному разрешению, счастливому для праведников, погибельному для грешников. Каждое поколение и каждый человек увидели себя на авансцене вселенской драмы. Но при этом разыгрывается готовый текст. Люди не столько участвуют в истории, сколько претерпевают ее. Смысл человеческой истории – вне ее, он сугубо трансцендентен.

Поэтому, хотя средневековое сознание сверху донизу наполнено напряженным переживанием истории, оно было чуждо историзму в нашем смысле слова. О. Мандельштам хорошо пишет о «стоянии времени» в «Божественной комедии», о том, что ее персонажи «жили в архаике, которую по всей окружности омывала современность». В Дантовом Лимбе, где поэты и мудрецы разных эпох коротали «бесслезную вечность» в спокойных беседах, торжествовал «синхронизм разорванных веками событий, имен и преданий». Библия «могла восприниматься тогдашними образованными людьми буквально как свежая газета»[487]. Напротив, во вновь случившемся прозревало повторение. Ибо сказано Екклесиастом: «Что есть ныне? то же, что было. Что было прежде? то же, что есть. Нет ничего нового под солнцем».

Разговор Данте с Одеризи построен в традиционном духе противоположения вечности и времени. Однако сквозь традицию вдруг проступают необычные черты. Монолог Одеризи задуман как обличение особой творческой гордыни, «великой жажды совершенства» (lo gran disio dell'eccelenza). Eccelenza означает здесь и «совершенство», и «превосходство над другими»: это честолюбие мастера. Данте разглядел – прежде всего в себе самом – настроение, возникшее, конечно, не вчера, но получившее у порога Возрождения неизвестные ранее стимулы и распространенность. «О тщетная слава человеческих усилий». До Данте это было говорено тысячекратно, но поэт весьма странно мотивирует ортодоксальный тезис.

Кисть Чимабуэ славилась одна,

А ныне Джотто чествуют без лести,

И живопись того затемнена.

За Гвидо новый Гвидо высшей чести

Достигнул в слове; может быть рожден

И тот, кто из гнезда спугнет их вместе.

За Чимабуэ – Джотто, за Гвиницелли и Кавальканти – он, Данте. Все выше взлетают живопись и поэзия. Хотя флорентиец смиренно соглашается с покаянными речами Одеризи, но зрелище этого взлета и собственная сопричастность к нему вызывают у Данте чувства, которые он уже не желает скрывать, вовсе не умея «сглаживать» в себе их «великий нарост»[488].

Главное же заключено в обобщении: «Сколь малый срок вершина зелена, когда на смену век идет не дикий». Итак, слава тем мимолетней, чем интенсивней цветение талантов. Ритм времени зависит от честолюбивых усилий. Каждое из них в отдельности «тщетно», зато они слагаются в непрерывное общее движение, пусть тоже не вечное. Эпохи можно различать по уровню культуры, а значит, по результатам человеческой деятельности. Времена наследуют друг другу по восходящей или нисходящей. Ныне время подъема, «на смену век идет не дикий».

Пожалуй, вычитывать все это в монологе Одеризи с полной определенностью – значит привносить в анализ чрезмерную ретроспекцию. Непривычные мысли, волнующие Данте, еще органично растворены в прежнем мироотношении. Было бы натяжкой оценивать их как осознанно ренессансные. Но нельзя и пренебречь ими – предвестиями скорого интеллектуального поворота. Спустя 30–40 лет Петрарка уже обдумал смену времен и первым утвердился в новом понимании истории, которое еще уверенней и подробней было высказано и развито Боккаччо, Салютати и всеми гуманистами XV в., став характерным признаком сознания людей эпохи Ренессанса. Этот признак заключается в том, что Возрождение само себя, радуясь, нарекло Возрождением.

Гуманисты, как известно, усмотрели в истории тройственное деление (трихотомию). Сначала греко-римская древность, время «солнца» и «света». Далее, к V в., время «готического варварства», «ночи» и «мрака», «погребения» или «пленения» поэзии, «изгнания» муз – его называли изредка «срединным временем» или «средним веком». Наконец, «новые времена», опять «солнце» и «свет», «освобождение», «возвращение из ссылки» или «воскрешение» словесности и искусств, «восстановление» (ressurectio, restauratio), «возрождение» (rinascentia), «обновление» (renovatio). Таким образом, символическое обозначение эпохи родилось сразу же вместе с нею в XIV в., было закреплено в XV и особенно в XVI в., не только в Италии, но и за ее пределами, затем превратилось в термин «Ренессанс» (в частности, во французском академическом словаре 1718 г.)[489].

Хронологическое начало новой эпохи было осознано ею с такой же ясностью. Уже Боккаччо видел это начало в Данте, Джотто; Салютати – в Данте, Альбертино Муссато, Петрарке; Филиппо Виллани – в Данте, Чимабуэ, Джотто. Родоначальником новой живописи Джотто считали также Ченнини и Гиберти. Отцом гуманизма все дружно признавали Петрарку[490].

Провозглашая «восстановление» античности, гуманисты показали, что преемственность истории не означает ее непрерывного, неуклонного, ровного течения. Они отвергли идею «передачи империи» (translatio imperii), излюбленную средневековьем. Петрарка потешался: «Если Римской империи нет в Риме, то где она?» Боккаччо в 1372 г. в письме к Якопо Пиццинга пояснял, что свет среди италиков угас не вполне лишь благодаря немногим слабым искрам, передававшимся из поколения в поколение, которые были разожжены «в наш век» усилиями благородных и могучих духом мужей[491]. Очень рано возникла мысль, что дело идет не о подражании древним, а о том, чтобы сравняться с ними и быть достойными их. Под «возвращением» разумелось не только возвращение к античности, но и к божественной природе. Однако античность понимали как прекраснейшее выражение и часть природы, так что в XV в. оба смысла «возвращения» слились, пока, как мы увидим дальше, не распространилось представление о превосходстве новых времен над древними.

Конечно, гуманистическая формула «обновления», выражавшаяся, как мы теперь сказали бы, в системе образных оппозиций, лишена позднейшей научной точности. Тем не менее это была не поэтическая метафора, а философско-историческая концепция. Ближайшим и внешним образом она касалась словесности и искусств, но У. Фергюсон, кажется, ошибается, заявляя, что «гуманистическое понятие Ренессанса было строго ограничено интеллектуальными и эстетическими формами культуры» и не имело в виду исторической эпохи в целом[492]. Напомним, что гуманистическое толкование «словесности» охватывало всю сферу человеческого духа и включало нравственную и гражданскую природу человека. Возрождение античности тесно соединяли с возрождением Италии, а Италия была для гуманистов не просто родной страной, а центром мира и цивилизации. Кола ди Риенцо заявил, что «римский народ восстает из долгого оцепенения», и восхищенный Петрарка назвал трибуна «нашим Брутом», «нашим Ромулом», «отцом римской свободы, римского мира, римского покоя», повторив в знаменитом послании к нему 33 раза слова «свобода», «освободитель», «свободный». Когда Салютати восклицал: «В нашем веке воспрянуло изучение словесности», – а в письме к римлянам утверждал, что «Италия, наконец, пробудилась», – в обоих случаях он говорил нечто сходное. Культуру и политику еще не противопоставляли друг другу, но видели в них единую суть человеческого общения. Вот почему гуманистическое «обновление» относилось не только к истории латинского языка или поэзии (тогда вообще не знали «отраслевых» историй). Оно было социально-культурным и эпохальным по смыслу и масштабу, оно вбирало в себя ход времен. По мере разветвления ренессансных веяний это понятие применялось к новым областям – к архитектуре, философии, музыке, естествознанию, географии, технике и т. д., но уже начальное значение, ограниченное по видимости рамками классической филологии и образованности, на деле как бы предполагало многообразные проявления культуры и жизни. Внешнее расширение «обновления» только подтверждало его исходный универсальный принцип.

Фразеологическое одеяние гуманистической идеи смены времен, все эти антитезы мрака и света, пленения и освобождения, риторические клише «обновления» и «возрождения» были давними, хорошо знакомыми, библейскими. Более того, на протяжении XIV–XVI вв. подобные выражения не утратили для слуха современников эсхатологического содержания (К. Бурдах был прав, указывая на это)[493]. Их продолжали употреблять не только в гуманистическом, но и в традиционно-иоахимистском, мистическом смысле, отождествляя с политико-религиозным преобразованием (reformatio). В критический момент итальянского Ренессанса оба смысла смешались причудливо и драматически.

Тем важней установить, что нового внес гуманизм в восприятие духа и ритма истории. По замечанию Э. Гарена, больше всего поражает «повсеместно распространенное тогда убеждение, что человечество находится в исключительном моменте своей истории» и что золотой век уже начался[494]. Миф о золотом веке переместился в настоящее! Из прорицания он превратился в констатацию. Чувство ожидания при этом не исчезло и не утратило напряженности. Пришли новые времена, потому-то и нужно было ожидать необыкновенных событий. Думающие итальянцы остро ощущали себя живущими в современности (modernitas). Людям не очень свойственно хвалить свой век и считать его лучшим из всех миновавших веков, обычно они считают, что раньше жилось лучше, или надеются, что лучше станет в будущем. Но гуманисты восторгались современностью и полагали, что наступила «полнота времен» (plenitudo temporum). Раньше это библейское выражение прилагали к веку Августа, когда родился Христос, или к грядущему царствию небесному. И вот Ренессанс применил его к себе.

Вторая особенность идеи «обновления» состояла в отсутствии сакральности. Уже по рассуждениям Петрарки получалось, что язычники были озарены светом, а с победой христианства солнце погасло. Филиппо Виллани в «Жизнеописаниях» переходил от Клавдиана прямо к Данте, не найдя в разделявших их девяти веках ничего заслуживающего упоминания. Это требовало объяснения. «После Клавдиана… из-за низости и алчности императоров поэзия почти совсем захирела, и то, что искусство упало в цене, было весьма усугублено отношением католической веры к поэтическим вымыслам как к вещи вреднейшей и суетнейшей. Поэзию, заброшенную без возделывания и украшения, величайший муж Данте Алигьери исторг из бездны мрака и воззвал к свету»[495]. Следовательно, Ф. Виллани преспокойно возложил основную вину за упадок культуры на католическую церковь или во всяком случае на ее варварское средневековое состояние. Сам критерий гуманистической трихотомии целиком исходил из судеб светской культуры и не содержал в себе ничего мистического.

Третья особенность исторического сознания эпохи Возрождения заключалась в замене провиденциализма принципом человеческой активности. Правда, человек должен считаться с Фортуной, но она, даруя ему счастье и несчастье, катит свой шар наугад. Макьявелли писал, что «судьба – женщина, и если хочешь владеть ею, надо ее бить и толкать. Известно, что таким людям она чаще дает победу над собою, чем тем, кто берется за дело холодно»[496]. Ренессансная Фортуна – это не высшая сверхразумная воля христиан, это не слепой и неотвратимый рок античности. Это неиссякающие сочетания и перемены обстоятельств, их предметная логика, неясная неизбежность стихии или просто случай. Фортуной можно умело воспользоваться, усиливая или смягчая ее действие, действуя благоразумно или отчаянно, укрощая ее, как итальянские корабельщики укрощали море.

Возрожденческая историография, от Бруни до Гвиччардини, по мере возрастания реалистичности и трезвости мотивировок, все более глубоко и тайно перекликалась с авантюрным и фантастическим духом новеллы и рыцарского романа. Ибо история в глазах гуманистов превратилась в увлекательную арену личной доблести и предприимчивости. Она оказалась борением со своевольной Фортуной, игрой интересов и страстей; считалось, что ее создают искусство и опыт государственных мужей, неистовство и непостоянство народной толпы, дерзость и властность тиранов. Все историографы Возрождения были политиками, они писали историю и делали ее, стараясь распознать правила игры. При всех различиях и важной эволюции их взглядов сохранялось – пока был жив Ренессанс – представление об истории как о процессе, имманентном человеческой деятельности.

В исторической литературе нередки бывают претензии к Леонардо Бруни, Флавио Бьондо, Помпонио Лето и другим по части их риторичности, искусственности, стилизации, длинных мотивирующих речей персонажей. Эти претензии – дань отчужденной предвзятости (прекрасное опровержение их можно найти у Гарена и Ульмана)[497]. Придуманные речи – испытанный прием античных историков, начиная с Фукидида. Его преимущество состояло в том, что он давал автору возможность выразить свою оценку фактов, поднявшись над их живописанием. Кроме того, персонификация истории отражала особое внимание к человеческим целям и намерениям, заменившим волю Провидения, к действенной роли личности. Что касается риторики, то гуманисты старались организовать критически отобранный материал и рационалистически подчинить изложение литературной форме и концепции. Хроники куда колоритней и богаче неподдельными подробностями, они ценней для нас как источники, в то время как гуманистические сочинения разочаровывают, подобно любым давно устаревшим историографическим трудам. Мы их именно так и воспринимаем. Недостатки хроник экзотичны и поэтому выглядят как достоинства; достоинства сочинений Кватроченто располагаются в более близкой нам плоскости, и поскольку их – но действительно ли их? – развила и затмила позднейшая историография, они выглядят как недостатки. Между Джованни Виллани и Леонардо Бруни такая же разница, как между готической и ренессансной скульптурой. Взамен религиозного натурализма – светская и антикизирующая идеализованность. Теряя в неприкрашенной характерности деталей, гуманистическая эрудитская школа выигрывала в объяснении исторического целого. Литературная стилизация помогала героизировать историю, окрашивая ее в антропологические тона, отождествляя с развертыванием вовне некоторой «этико-филологической» человеческой сущности.

Четвертая и, может быть, наиболее «типологическая» особенность, вытекающая из всех прочих и суммирующая их, состояла в ощущении открытости истории, неисчерпаемости времени, его счастливых и грозных неожиданностей. Заглядывание в будущее – занятие, известное разным эпохам, и особенно эпохам поворотным. Отличие Ренессанса от предшествовавших систем мышления не в том, что этому занятию теперь предавались интенсивней, а в том, что будущее казалось непредрешенным. Оно состояло из множества возможностей, оно было пластичным.

Возрождение отталкивалось от Средневековья. С известной точки зрения, владевшее умами представление о резкой смене времен не вполне соответствовало действительному характеру культуры, ибо не было полного разрыва и отрясания от себя праха предшествовавших десяти столетий, а было сложное преодоление средневекового наследия, влиявшего даже на само это чувство исторической метаморфозы, с его библейской фразеологией, эсхатологическими примесями, экстазом. Иначе говоря, в том, как Возрождение порывало со Средневековьем, сказывалось до некоторой степени его средневековое происхождение. Нельзя верить на слово тому, что эпоха думала о себе.

Однако есть и совсем другая сторона дела. Самоистолкование эпохи – важный признак ее культурного типа, который не покрывает всей суммы культурных явлений и не объясняет ни одного из них до конца, но указывает на их субстрат и взаимодействие. Если речь идет о типичной для Возрождения самооценке, мы обязаны с нею считаться по той простой причине, что оценка какой-либо культурой собственных фактов есть в свою очередь факт этой культуры. Ведь мы рассматриваем умонастроение, не только отражающее состояние культуры, но и являющееся ее собственным существенным элементом. Иллюзии одного человека – это иллюзии, социальные иллюзии – это историческая реальность. Идею «обновления» можно описать как духовный опыт, неотделимый от действий и достижений эпохи[498]. Согласимся, что мыслители Ренессанса чересчур противопоставляли себя Средневековью и абсолютизировали новизну своей цивилизации. Но в таком случае сама эта ошибка их характеризует, и так как подобная ошибка была чем-то замечательно новым, то, стало быть, она не столь уж ошибочна… Без сдвигов в ценностном восприятии времени и истории, без жажды и даже преувеличения своей новизны Возрождение не было бы Возрождением, не нашло бы в себе силы для рывка. И, наоборот, действительная новизна Возрождения порождала негативизм по отношению к предыдущей культуре. Следовательно, «ошибочная» самооценка гуманизма была по-своему продуктивной и закономерной.

В последней четверти XV в. концепция «обновления», как уже говорилось, подвергалась деформирующему воздействию мощного социально-психологического поветрия. Не случайно философ-гуманист Кристофоро Ландино в комментариях к дантовской «Комедии» воскресил загадочный образ «Пса» (Вельтро), освободителя Италии: казалось, вернулись времена Данте. Начались народные волнения. Со всех сторон звучали мессианские пророчества, участились знамения, астрологи вычисляли день «великой конъюнкции» и прихода Антихриста (Абраам Бар Хийя, еврейский математик и кабалист XIV в., выходец из Испании, исчислил, что «обновление мира» произойдет, когда Юпитер после 144 обращений соединится с Сатурном в созвездии Овна, как это было при сотворении мира). 2 апреля 1484 г. по улицам Рима проехал некто с терниями на голове, возвещая о знаках, поданных Гермесом Трисмегистом, и о приближении урочного часа. Нашелся гуманист, Лодовико Ладзарелли, который по сему поводу отправил Марсилио Фичино «Эпистолу о поразительном и чудесном явлении нового и божественного пророка ко всему роду человеческому». Но всех пророков затмил Савонарола и увлек своими проповедями лучшие умы Флоренции. В 1496 г. гуманист Джованни Нези, сторонник Савонаролы и друг Пико делла Мирандолы, обнародовал трактат «Оракул нового века». В нем предсказывались варварские нашествия, крушение Италии и мира. За коими последуют чудесное спасение церкви, превращение Флоренции в «республику Христа», обращение магометан, после чего человечество станет единым стадом с единым пастырем.

Все эти традиционные идеи о преобразовании мира, «состарившегося в грехах», были, собственно, чужды ренессансному духу. Тем не менее они вдруг скрестились с гуманистическим учением об «обновлении». Сивиллы стали любимым сюжетом художников. Настроения масс и рассуждения ученых интеллигентов, религиозная экзальтация и экзальтация философско-эстетическая, средневековые ереси и просвещенные новации, мистика и рационализм, Евангелие и астрология, недовольство и надежды – все полыхало на исходе Кватроченто и все соединилось в одном пламени, в одном вещем предчувствии ждущих Италию потрясений.

Затем пророчества осуществились, по крайней мере в мрачной их части. После того как итальянцы были вынуждены познакомиться с действием полевой артиллерии, впервые примененной Карлом VIII, концепция «возрождения» не могла сохранить раннегуманистическую универсалистскую форму. Оптимистическое понятие «полноты времен» оказалось непригодным для истории в целом. Когда-то Леонардо Бруни рассматривал ее как «прогресс свободных народов» (progressus liberorum populorum). Спустя столетие ни один итальянец не разделял больше этого приятного заблуждения. Со все большей силой верили в способность людей покорить вселенную, но было не похоже, чтоб их собственные отношения становились справедливей и разумней. «О Боже! Насколько больше доказательств близкого упадка нашей республики, чем ее утверждения на долгое время», – восклицал Гвиччардини. Он отмечал: «Человек от природы склонен к добру… однако природа человеческая хрупка, соблазны же зла бесконечны, и люди легко отступают от природной склонности ради интереса». Он предупреждал: «Не боритесь никогда с религией и вообще с вещами, зависящими, по-видимому, от Бога, ибо слишком сильна власть этого слова над умами глупцов». Он размышлял: «Если в городе установлен терпимый строй, хотя бы и с некоторыми недостатками, то пусть граждане, живущие в республиках, не стараются изменить его ради лучшего, потому что за этим почти всегда наступает ухудшение; не во власти человека, изменившего прежний порядок, устроить новое правление, которое бы точно совпало с его намерениями и мыслями». Он констатировал: «Как отлична практика от теории!»[499]

Выяснилось, что «полнота времен» не распространяется на политику и нравственность. Их пришлось исключить из идеи «обновления». Но прежде, чем начавшийся кризис общественного сознания привел к распаду его высоких принципов, два великих ума, Макьявелли и Гвиччардини, вознамерились истолковать историю и политику, отбросив прочь веру в счастливую смену времен, но сохранив мужество. Они попытались совместить героическую полнокровность и печальную трезвость. Впоследствии многие не заметили у них первого и не простили им второго.

Несомненно, Макиавелли и Гвиччардини в некоторых отношениях можно противопоставить друг другу, и если их взгляды будут рассматриваться здесь так, словно они совпадают, то это потому, что меня интересует здесь общая основа их мировоззрения, сближавшая Макиавелли и Гвиччардини с гуманистами Кватроченто, затем то, что делало их обоих людьми Позднего Возрождения, и лишь в последнюю очередь различия между ними, которые показывают, в каком направлении и почему смещалась мысль эпохи Ренессанса[500].

Оба историка признавали могущество фортуны и вместе с тем верили в способность человека повлиять на ход событий, но Гвиччардини оценивал эту способность заметно сдержанней. Оба считали историю неизменной по природе и изменчивой по конкретным сочетаниям обстоятельств, но Гвиччардини настоятельней подчеркивал неповторимость любого казуса. Оба признавали, что история дает нам уроки, но Гвиччардини сомневался, в какой мере их можно использовать. «Как ошибаются те, кто при каждом слове ссылается на римлян. Нужно было бы жить в городе, находящемся в таких же условиях, как Рим, а потом уже управлять по этому примеру; при разности условий это так же несообразно, как требовать лошадиного бега от осла»[501]. На римлян при каждом слове ссылался не кто иной, как Макиавелли, закончивший трактат о государе отрывком из канцоны Петрарки: «Доблесть вооружится против разнузданности, и бой будет коротким, ибо в сердце итальянцев не умерла любовь к античному благородству (antico valore)»[502]. Что касается Гвиччардини, то в четырехстах трех «Заметках о делах политических и гражданских» он не вспомнил о римлянах и десяти раз, но даже из редких ссылок на Тацита видно, что Гвиччардини, хотя и обставлял оговорками исторические аналогии, все же не собирался полностью отрицать их поучительности: «Не удивится рабскому духу наших граждан тот, кто прочтет у Корнелия Тацита, что римляне, привыкшие к господству над миром и столь великой славе, так рабски служили императорам, что Тиберия, человека тиранического и надменного, тошнило от подобного ничтожества»[503].

Параллели с античной историей, которые приходили в голову Гвиччардини, все преимущественно в этом роде. Ради таких уроков незачем заглядывать в древность: их было полно вокруг. Макиавелли еще искал в античных примерах надежду на объединение Италии вокруг «нового государя». Он заявлял: «…не знаю, было ли когда-нибудь время, более для этого удачное»[504]. Ему нужна была античность как утешительный и всесторонний опыт национального прошлого, который еще должен пригодиться. Гвиччардини же, не менее искренне стремившийся найти какой-то выход для Италии, готов был поддаться безнадежности. «Все города, все государства, все царства смертны: все когда-нибудь кончается, естественно или случайно (per accidente); поэтому гражданин, который живет в последние времена отечества, может не столько скорбеть о его несчастьях и называть злой его судьбу, сколько горевать о себе, потому что с отечеством случилось только неизбежное, а несчастье обрушилось на того, кто родился в таком злосчастном веке»[505]. Этот афоризм Гвиччардини неоднократно цитировался как доказательство его антипатриотического эгоизма. Между тем трудно сильней высказать боль человека, который не отделяет себя от родины и для которого Италия – это не отвлеченный фетиш, а судьба живущих в ней граждан. Если едкость Макиавелли определялась тем, что он бесстрашно открыл, каковы люди и как свершается история – «мне казалось более верным искать настоящей правды вещей, а не воображаемой», – то для Гвиччардини речь шла уже о чем-то хорошо известном. Акценты сдвинулись. Историческое мышление эпохи Возрождения, решительно углубленное Макиавелли, подведено Гвиччардини к последней черте. Еще один шаг, и оно рушится. Но Гвиччардини этого шага не сделал.

В сфере исторического мировосприятия культура меняется раньше и быстрей всего, чутко и непосредственно определяясь объемом пережитого или доступного опыта. Гвиччардини смотрел на историю мрачней, чем Макиавелли, потому что он был моложе. Макиавелли преследовали неудачи, но он вступал в жизнь во времена Лоренцо Медичи, когда Флоренция и Италия были в расцвете. Карьера Гвиччардини, напротив, складывалась блестяще, но он начал ее, когда в стране все стало разваливаться. В переломном 1494 г. Макиавелли было 25 лет, а Гвиччардини – 11. Макиавелли написал «Государя» в 1513 г. и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» в 1515–1517 гг. Гвиччардиниевские «Заметки» сочинены в 1527–1530 гг. Разница между Макиавелли и Гвиччардини, людьми одной культуры, состояла не столько в складе ума, в социальных позициях и пр., сколько в том, что творчество Макиавелли завершилось до разгрома Рима в 1527 г. и падения Флоренции в 1530 г. А Гвиччардини довелось это пережить.

Всякая история есть предыстория. Это нескончаемая повесть, которую оценивают в зависимости от того, до какой страницы она дочитана. Пролистав двадцать или сорок глав, вдруг узнают нечто такое, что явно меняет общий смысл сюжета и выставляет в ином свете прежние поступки персонажей. Короче, переосмысливать прошлое заставляют не только новые факты, относящиеся к этому прошлому, но и – гораздо чаще – новые последствия прошлого в настоящем. Люди судят о том, что такое история, в зависимости от того, что история делает с их надеждами. Один год или один день может изменить настроение нескольких поколений. Рассуждать о «фортуне» и «доблести» до римского погрома 1527 г. и после него – совершенно разные вещи.

Впрочем, 1527 году предшествовали 1494 и 1499 (первые вторжения французов), 1505 (захват испанцами Неаполитанского королевства), 1512 (реставрация Медичи) и т. д. Неудивительно, что уже Макиавелли охватила, по замечанию современника, «моровой язве подобная, отвратительная, гнилая болезнь, которая зовется меланхолией». Как-то в письме у него вырвался крик: «Пусть судьба растопчет меня, я посмотрю, не станет ли ей стыдно». Но в этом же знаменитом письме к Ф. Веттори далее следуют гордые, полные достоинства и уверенности строки (по поводу чтения античных писателей). И Макиавелли, и особенно Гвиччардини высказывали невеселые вещи. «В итальянских делах царила смута, какой не было тысячу лет». Но они не отчаивались. Оба могли бы повторить вслед за Леонардо да Винчи: «Скорее смерть, чем усталость». Мышление Гвиччардини и Макиавелли было пронизано страстью к действию.

Конечно, некоторые свойства их политических теорий и само обособление этих теорий от других сторон культуры свидетельствовали о кризисе. В сфере политико-исторической мысли Позднее Возрождение наступило раньше, чем в прочих сферах, и как бы совместилось с Возрождением Высоким. Размывая ренессансное сознание, начавшийся кризис обнажил его корни. Чем больше у Макиавелли и Гвиччардини гуманистические представления о характере исторического действия и о движении времен подвергались трансформации и даже частичному отрицанию, тем последовательней в трагической ясности мысли раскрывалась самая глубокая суть этих представлений, сбереженная и развитая двумя флорентийцами во враждебной Ренессансу политической ситуации.

Макиавелли писал: «… все вещи в мире во все времена на свой лад сходны (hanno il proprio riscontro) с античными временами. Ибо их творят люди, у которых всегда одни и те же страсти, с необходимостью приводящие к одному и тому же результату… И это облегчает узнавание будущих вещей посредством прошлых…»[506] Гвиччардини согласен с этим: вещи «всюду одинаковы или схожи», на что указывает совпадение пословиц у разных народов. «Дела прошлого освещают будущее, ибо мир был всегда один и тот же; все, что есть и будет, уже было в другое время, а бывшее возвращается, только под другими названиями и в другой окраске; но узнает его не всякий, а лишь мудрый, который тщательно его наблюдает и обдумывает»[507].

Может показаться, что подобные взгляды, подкрепленные реминисценциями из «Екклесиаста», знаменуют возвращение к средневековому восприятию времени. Ничуть не бывало. Некоторые мысли приходят на ум в любую эпоху – такова, например, старая мысль о том, что в делах человеческих все повторяется, или другая мысль, что все в них изменчиво и несходно. Такие клише сами по себе ничего и никого не характеризуют; важны только поводы, по которым их употребляют, выводы, которые из них делают, их внутренние связи и обоснования.

Каждый раз, когда Макиавелли или Гвиччардини заводили речь о неизменности истории, они тут же заключали, что история помогает нам понять настоящее и предугадать будущее. «Говорят, что история – наставница наших поступков, а более всего поступков князей, что мир всегда населен был людьми, подвластными одним и тем же страстям…»[508] Именно неизменность истории делает ее изучение возможным и полезным. Идея социального эволюционизма, наверно, показалась бы Макиавелли и Гвиччардини ужасной, ибо разум бессилен и опыт ни к чему, если история завтра будет развиваться иначе, чем сегодня. Вот отчего – парадоксально для нас – концепция неизменности служила для ренессансных мыслителей источником бодрости и стимулом к действию. Гвиччардини был с нею согласен, но ему пришлось задаться вопросом, почему самые разумные действия, основанные на прецедентах, не ведут к успеху. Он подчеркнул релятивность исторических совпадений, уникальность каждого нового проявления необходимости, важность для политика личного опыта и интуиции, которые нельзя заменить чтением книг. «Самое ложное суждение – это суждение по примерам; ведь если они не сходны во всем, то не годятся вовсе; при этом малейшее различие подробностей может быть причиной огромнейшей разницы в последствиях… Великая ошибка – говорить о делах мира, не делая различий и оговорок и рассуждая, так сказать, по правилам, потому что почти во всех делах из-за многообразия условий существуют различия и исключения…»[509]

Впрочем, Макьявелли также внимательно изучал «различия» и вовсе не думал, будто неизменность истории означает, что в ней не происходит ничего нового. Вслед за Аристотелем и Полибием он отметил закономерность в смене форм правления. Но политические проекты Макиавелли и его анализ флорентийской истории вряд ли укладываются в «теорию диклизма». «Так как все человеческие дела пребывают в движении и не могут оставаться без изменений, подлежит, чтобы они шли то на подъем, то на спад, и во многих вещах нас убеждает вопреки разуму необходимость». Следовательно, происходит не симметричный круговорот, а некая неравномерная и подчас не поддающаяся рациональному объяснению пульсация, внутреннее разгорание и затухание исторической энергии. «Люди в своем поведении и тем более в важных делах должны учитывать характер времен и считаться с ними»[510]. В том, что «времена» меняются, Макьявелли, подобно Гвиччардини и всем историкам эпохи Возрождения, не сомневался. Неизменность истории – это неизменность ее естественных двигателей и свойств. Однако комбинация обстоятельств, сцепление интересов и мотивов, прихотливое вмешательство случая – каждый раз иные. «…Я думаю, что мир всегда пребывает в одинаковом состоянии и столь же хорош, сколь и плох; но это хорошее и это плохое по-разному сочетаются в разных провинциях», – писал Макьявелли[511]. История повторяется в несходных и неисчерпаемых вариациях. Она движется вперед, вечно та же и вечно другая.

Поэтому, например, Гвиччардини отнюдь не впадал в противоречие, когда на одной странице «Заметок» писал, что «мир был всегда один и тот же», а на другой странице утверждал, что «ничто в мире не стоит на месте», тонко добавляя, что мы не всегда это замечаем, ибо масштабы исторических изменений обычно превышают продолжительность человеческой жизни[512].

Это представление о движении истории, конечно, нимало не похоже на историзм в его современном понимании. Зато оно напоминает бесконечное развертывание сюжета в поэмах Боярдо или Ариосто с очередными приключениями знакомых персонажей, где поразительные повороты и живость внешнего действия определены неуклонностью психического тонуса повествования, так что неожиданности человеческой судьбы выступают как ее постоянное свойство. «Если вы всмотритесь как следует, то увидите, что от поколения к поколению меняются не только привычки людей, обороты речи, слова, покрой платья, характер построек, культуры и тому подобных вещей; более того, меняются вкусы, так что блюда, очень любимые одним поколением, часто не признаются другим»[513]. Однако Гвиччардини вполне мог бы к этому прибавить, в духе взглядов Макьявелли и своих собственных, что меняются гастрономические пристрастия, но не пристрастие к гастрономии, облики людей, но не их природа, «окраска» истории, но не ее субстанция. Леонардо да Винчи был убежден, что «природа не меняет обычные виды вещей, ею созданных». Это не мешало Леонардо раздумывать над геологическими преобразованиями земной поверхности, над перемещениями суши и моря и восклицать вслед за Овидием: «О время, истребитель вещей»[514]. Меняются, возникают, исчезают вещи, но не их сущность. Точно так же для Макьявелли и Гвиччардини история есть изменчивый и трудно предугадываемый результат действия вечных природных законов. Человек, которого Леонардо назвал «величайшим орудием природы», неизменен именно потому, что естествен. Тем самым история, сохраняя единство, лишалась цели или предназначения. Любое настоящее обретало суверенный смысл. Будущее оказывалось неисчерпаемым ровно в той мере, в какой неисчерпаемы человеческая природа и случай. Неисчерпаемость определялась конкретностью выявления всегда равной себе сущности.

«Распробовать вкус, который заключает в себе история», – значило понять, как пример римлян поощряет нас к действию. Что могли они, сможем и мы. Незачем считать уроки древности бесполезными «словно небо, солнце, элементы, люди изменились в своем движении, порядке и силе (di moto, di ordine e di potenza) по сравнению с античностью»[515]. Этот замечательный довод Макьявелли, вписывающий историю в космос, хорошо обнаруживает то, что можно было бы назвать натурализмом политической философии эпохи Ренессанса.

Этот натурализм объясняет, каким образом можно было отказаться от нравственной оценки исторических действий и сохранить возвышенный взгляд на историю, признать порочность людей и остеречься пессимизма или оптимизма. В мире «столько же хорошего, сколько и плохого». Хорошее и плохое неустранимы из человеческих поступков, из истории, они естественны. Поэтому незачем прилагать к истории моральные оценки, не прилагаем же мы их к «небу, солнцу, элементам». Но это не означает, будто нравственность становится излишней. Макьявелли не считал, что в моральном плане цель оправдывает средства, но он видел, что в политическом плане это так. Он думал, что в политике нет средств благородных и низких, а есть средства эффективные и неэффективные, что политика не имеет никакого отношения к морали. Он это не «провозглашал», а всего лишь констатировал. Его это отнюдь не радовало, но он полагал, что чувства не имеют прямого отношения к делу: нужно было искать практические пути для спасения родины. И если уж история не обходится без насилия и обмана, пусть ее «свирепость» будет использована во благо Италии и свободы. Гвиччардини в свою очередь утешал себя понятием «чести». Мы не можем отвечать за историю, но ничто не в состоянии помешать нам отвечать за себя. Достоинство – это то, над чем человек, уж во всяком случае, властен, вопреки любой фортуне, то, чего у него не отнять.

Сама фортуна получала истолкование в качестве «скрытой силы природы». Макьявелли отмечает: «Природа создала людей таким образом», что желания опережают возможность, приводя к неудовлетворенности. «Отсюда рождаются превратности их фортуны – гражданские распри, войны, возвышение и падение государств»[516]. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» часто встречается выражение «malignita dei tempi», которое можно несколько вольно перевести как «коварство истории». Это стечение обстоятельств, которое нельзя предсказать или изменить, это окраска времени, в которое нам выпало жить. «Судьба изменчива, а люди упорны в своем поведении, и они счастливы, пока между тем и другим существует согласие, и несчастливы, когда возникает разлад»[517]. Следовательно, фортуна – это уравнение, в которое входят характер личности и характер эпохи. «Нельзя, – пишет Гвиччардини, – выбирать в этом мире ни среды, в которой должен родиться человек, ни обстановки, в которой ему приходится жить. Поэтому, когда вы хвалите или упрекаете людей, смотрите не на условия, в которые они поставлены судьбой, а на то, как они с этими условиями справляются». Мало родиться талантливым; нужно еще попасть в такую эпоху, когда твои дарования пришлись бы в пору. «Ни безумцы, ни мудрецы не могут в конце концов противиться тому, что должно произойти»[518].

Но ведь заранее не известно, что именно должно произойти! К природе относится не только «фортуна», но и противостоящая ей «доблесть», т. е. жизненная сила человека, его ум и энергия. Создание государства возможно «благодаря фортуне или доблести» его «строителей». Сохранение государства также требует «большой удачи и большого умения (industria)»[519]. Макьявелли всюду ставит «фортуну» и «доблесть» рядом. Они не только противоположны и не просто суммируются, но и – отчасти – отождествляются. Доблесть человека участвует в игре прочих естественных сил. Если доблесть переламывает судьбу, то это потому, что в нее как бы переливается та же сила судьбы, орудием которой она себя делает. «Так как дела мира подвержены тысячам случайностей, – говорит Гвиччардини, – то, благодаря долгому течению времени, может прийти неожиданная помощь тому, кто упорствовал до конца». «Ошибается тот, кто думает, что удача задуманного дела зависит от справедливости или несправедливости его, ибо мы каждый день видим обратное, – а именно: что не правота, а благоразумие, сила и счастье дают предприятию успех. Конечно, в человеке правом пробуждается известная уверенность, основанная на мнении, что бог дарует победу справедливому делу; уверенность эта придает людям горячность и твердость, а эти два условия часто ведут к победе»[520]. Следовательно, воля участников события входит в то стечение обстоятельств, которое зовется судьбой, входит в конечный результат, в самое неизбежность. Более того, «доблесть» нередко оказывается решающим компонентом. Неизбежное в истории и Макьявелли, и тем более Гвиччардини признавали. Но это не предрешенная от века неизбежность, а неизбежность складывающаяся, становящаяся, зависящая также от человеческого «упорства» (sollecitudine)[521].

Поэтому человек «вступает на путь свой бесстрашно и решительно, презирает трудности и опасности и готов терпеть до последней крайности». Фортуна – это и «порядок вещей», и беспорядочная стихия. Соответственно доблесть – это и благоразумие, и исступление. Макьявелли замечает, что славы и богатства добиваются по-разному: расчетом и страстью, насилием и искусством, терпением и «его противоположностью»[522].

Впрочем, как проницательно и энергично ни принимайся за дело, всегда в ходе событий есть недоступное учету, некий таинственный остаток на дне истории, нечто не управляемое в ней. Бывают обстоятельства, против которых беспомощен самый доблестный человек. Но нужно действовать. «Если хотите поступать правильно, обдумывайте, изучайте, рассматривайте внимательно даже самое маленькое дело; исполняйте все это, и все же вам будет трудно вести дела хорошо; подумайте, как же они идут у правителя, который только плывет по течению»[523].

В XXV главе макьявеллиевского «Государя» есть замечательное рассуждение. Автор возражает против мнения, «будто дела мира так направляются судьбой и богом, что люди, с их умом, ничего изменить в этом не могут, а, наоборот, совершенно беспомощны. Итак, можно было бы сказать, что не стоит в поте лица над этими делами трудиться, а надо отдать себя на волю судьбы. Это мнение еще более утвердилось в наши времена благодаря великим переворотам, совершившимся и совершающимся каждый день у нас на глазах, наперекор всякой человеческой предусмотрительности. Иногда размышляя об этом, я в известной мере склонялся к мнению таких людей. Однако, дабы не была утрачена наша свобода воли, можно, думается мне, полагать истинным, что судьба распоряжается половиной наших поступков, но управлять другой половиной или около того она предоставляет нам самим». Далее следует сравнение судьбы с наводнением: нельзя устоять перед разбушевавшейся рекой, но люди в состоянии заблаговременно возводить плотины и делать отводы. «То же происходит и с судьбой: она проявляет свое могущество там, где нет доблести, которая была бы заранее готова ей сопротивляться, и обращает свои удары туда, где, она знает, не возведено плотин и заграждений, чтобы остановить ее». Пример: не будь Италия раздроблена, она могла бы избежать чужеземных нашествий. В предыдущей главе Макьявелли заявляет: «пусть наши правители, много лет властвовавшие в своих княжествах, обвиняют в их утрате не судьбу, а свою неумелость (ignavia)».

В центре этой философии истории – борющаяся личность. Неумелость князей – причина упадка Италии, и причиной ее возрождения должна стать доблесть «нового государя».

Тон Гвиччардини несколько иной. «Кто внимательно всматривается в положение вещей, тот не может отрицать, что судьба имеет величайшую власть в человеческих делах, ибо мы видим, что случайные обстоятельства ежечасно дают им сильнейшие толчки, и не во власти людей предупредить или избежать их; правда, настойчивость людей может многое смягчить (sollecitudine degli uomini posso moderare molte cose), однако этого все же мало, потребна еще и удача»[524]. Итак, Гвиччардини склонен высказываться осторожней о том, в какой пропорции «фортуна» и «доблесть» влияют на исход событий. Но возможность и необходимость действовать – и для него вне сомнений. Для Гвиччардини будущее остается неизведанным и непредрешенным до последнего мгновения, пока человек готов сражаться с обстоятельствами. «Смелый тоже сознает все опасности, но, зная, как много их может быть избегнуто благодаря человеческой изобретательности, как много устраняется случайно, он не смущается, а берется за дело с уверенностью и надеждой, что не все, что может случиться, действительно случится»[525]. К тому же фортуна властна, скорей, над отдельным человеком, чем над государством, по отношению к которому «гибель от рока – вещь редчайшая, потому что государство – тело крепкое, хорошо сопротивляющееся и, чтобы сокрушить его, нужна сила необычайная и яростная. Поэтому причиной крушения государств почти всегда бывают ошибки правителей»[526].

Так, в конце концов голоса Макьявелли и Гвиччардини сливаются. «Надо действовать, различая свойства людей, обстоятельств и времени»[527]. Это сказал Гвиччардини, но мог бы сказать и Макьявелли. «Хороша, надежна, устойчива только та защита, которая зависит от тебя самого и от твоей доблести»[528]. Это сказал Макьявелли, но мог бы сказать и Гвиччардини. Но это также могли сказать и действительно говорили гуманисты XIV–XV вв., это умонастроение, их объединявшее, при всей пестроте оттенков мысли. Это cantus firmus Ренессанса: убежденность в пластичности жизни, природы, истории, отвечающих на усилия доблестной личности, которая бросает вызов Бытию из его же собственного лона.

Вот еще два высказывания Гвиччардини. «Все мы живем так, словно уверены, что будем жить вечно… Думается мне, что природа хотела для нас жизни, сообразной с требованиями движения или истинного строя этой мировой машины; не желая, чтобы она застыла как мертвая и лишенная смысла, природа дала нам способность не думать о смерти, потому что, если бы мы о ней думали, мир пребывал бы в неподвижности и оцепенении»[529]. Редко кому удавалось, раздумывая над неотвратимостью смерти, найти столь же глубокие, суровые и вдохновляющие слова. В них поражает гигантский антропоцентризм, отождествление человеческой деятельности с общим смыслом мировой машины, так что бессмертие природы оказывается в зависимости от способности людей всецело отдаваться настоящему. «Будьте уверены, что хотя жизнь людей коротка, но времени всегда будет достаточно у того, кто умеет его беречь и не тратить по-пустому; ведь природа человека даровита, и тот, кто настойчив, чудесно преуспевает в действии»[530]. Леонардо да Винчи высказывал сходные мысли: подлинная величина отпущенного человеку времени определяется тем, как он сумеет его использовать. Таким образом, время, заполненное действием, относительно. Оно обнаруживает способность расширяться или сжиматься в соответствии с интенсивностью исторического творчества. Вскоре Рамус приравняет свой век к четырнадцати предшествующим векам. А Кампанелла бесподобно выразится в «Городе Солнца», что за последние сто лет в мире было больше истории (piu historia), чем за четыре тысячелетия[531].

Чувство «полноты времени» стало в XVI в. еще острей, чем прежде, – чувство расширения и убыстрения истории. Но оно утратило гуманистическую социальную и экзистенциальную целостность, обрело – только теперь! – более узкие, по преимуществу научно-технические рамки. Открытие Нового Света произвело ошеломляющее впечатление. Современники прекрасно осознавали масштабы события, которое Гвиччардини назвал «одним из самых памятных среди всего, что произошло в мире за многие века», а Бембо – «величайшим и прекраснейшим из всех, которые когда-либо видела какая-либо эпоха». В 1508 г. кардинал-гуманист Эгидий да Витербо заявил, что пришли времена, возвещенные Сивиллой. «Птолемей описал только половину мира», теперь же, при правлении папы Юлия, «нет больше ничего в целом мире, что не было бы известно»[532].

Больше всего поражали факты, прямо опровергавшие единодушное мнение всех авторитетов древности. Географические открытия нанесли удар не столько, как принято думать, по средневековому теологическому сознанию, сколько по гуманистической «словесности», по ренессансной ориентации на античность. Представление о непогрешимом совершенстве античной мудрости незамедлительно рухнуло. Особенно ясно это сформулировали французы, не отягченные солидной антикизирующей традицией[533]. Бельфоре в 1567 г. заявил: «Путешествия современной эпохи показали, что античные астрономы и географы имели скудные познания и еще меньше опыта». Амбруаз Паре и Жак Картье с гордостью отметили превосходство своего века над греками и римлянами. Рабле констатировал устами Гаргантюа: «По милости божьей, с наук на моих глазах сняли запрет, они окружены почетом, и произошли столь благодетельные перемены, что теперь я едва ли годился бы в младший класс, тогда как в зрелом возрасте я не без основания считался ученейшим из людей своего времени». Леруа в «Рассуждении о всемирной истории» (1567) писал: «За последние сто лет не только были прояснены вещи, покрытые до того мраком невежества, но также изведаны многие другие, которых древние вовсе не знали: новые моря, новые земли, новые расы людей, обычаи, законы, нравы, новые травы, деревья, минералы, новые изобретения, вроде книгопечатания, артиллерии, компаса…» Жан Боден высказывался еще определенней (1566): «Разоблачены тайны природы, и открыты спасительные лекарства. Я уже не говорю о методе определения долготы… и о том, что античные катапульты и военные машины в сравнении с нашими – детские игрушки. Я оставляю в стороне бесчисленные металлические и текстильные производства, которые чудесно полезны для человеческой жизни. Но одно лишь искусство книгопечатания могло бы с легкостью перевесить все изобретения древних».

Когда Лepya утверждал: «…нет века, который в большей мере, чем наш, был бы счастливо расположен к прогрессу культуры», – он имел в виду не социальное процветание, не этические или иные духовные ценности, а перечень открытий и изобретений. Бельфоре писал: «Счастлив наш век, что имеет таких людей, как наши путешественники», – и ему не приходило в голову, что этого недостаточно, чтобы счесть век счастливым. Боден подчеркивал, что древние бороздили Средиземное море, а его современники «колонизировали Новый Свет». Он восклицал: «Несомненно, наши открытия равны и часто превосходят открытия древних. Что, например, может быть чудесней магнитной стрелки?» Гуманисты почитали в античном наследии универсальность и гармонию духа, равновесие внешнего и внутреннего, красоты и этической силы, для них античность была представлена в первую очередь Цицероном и Платоном, в Пифагоре или Гиппократе они видели не математика и врача, а мудрецов. И вот Боден, этот умнейший аналитик, побивает античность при помощи компаса, печатного станка, пороховой артиллерии, металлургии и текстильных мануфактур…

Раньше истину ценили преимущественно как мудрость, теперь начинают ценить и как онтологическую информацию. Раньше постижение истины означало прежде всего формирование души и гармонизацию социальных связей личности, познавательные цели совпадали с воспитательными и социальными.

Теперь акцент переносится на прикладное и практически трудовое значение истины, на экстериоризацию человеческих возможностей в рукотворном, мастеровом, хитроумном, инженерном свершении. Конечно, это, так сказать, «мануфактурное мышление», находившееся в зависимости от сдвигов в производстве, но оно в свою очередь явилось важной и недооцененной предпосылкой промышленной революции.

Ренессанс уходил в прошлое, начинались новые времена. Символом новой культуры стала раблезианская «трава пантагрюэльон». Но это символ технической цивилизации. «Силы небесные, божества земные и морские – все ужаснулись при виде того, как с помощью благословенного пантагрюэльона арктические народы на глазах у антарктических прошли Атлантическое море, перевалили через оба тропика, обогнули жаркий пояс, измерили весь зодиак и пересекли экватор, видя перед собою на горизонте оба полюса». Боги Олимпа, взирая на «действие и свойства» травы, открытой Пантагрюэлем, восклицают: «Может статься, его дети откроют другое растение, обладающее такою же точно силой, и с его помощью люди доберутся до источников града, до дождевых водоспусков и до кузницы молний, вторгнутся в область Луны, вступят на территорию небесных светил и там обоснуются… разделят с нами трапезу, женятся на наших богинях и таким путем сами станут как боги». Итак, мореплавание и воздухоплавание, управление погодой, покорение звезд – вот будущие залоги человеческой божественности, вот величественные доказательства исторического апофеоза.

П. Росси обращает внимание на любовь к слову «новый», которое значится в заголовках тысяч научных книг, вышедших в XVI и особенно в XVII вв. Уважение к новизне и восхищение новизной стали характерной чертой мышления наследовавшей Ренессансу культуры и оказались в тесной связи с научным прогрессом, сама идея которого возникла между 1550 и 1650 гг. в виде общечеловеческого, основанного на опыте, бесконечного, всегда незавершенного совершенствования знаний. Развернутое выражение эта идея впервые получила у Фрэнсиса Бэкона. Но зародилась она раньше, на исходе Возрождения, в качестве одного из его итогов, послуживших отправными точками дальнейшей саморефлексии культуры. В 1556 г. венецианец Даниэле Барбаро в комментарии к Витрувию рассуждал: «Искусство при рождении поначалу слабо, но со временем приобретает силу и крепость. Первооткрыватели плохо проникают в сердцевину вещей и не могут охватить их многими широкими идеями, возвеличивающими искусство, ибо из-за краткости жизни им не хватает времени, потребного, чтобы приобрести опыт, но, завещая потомкам обнаруженные ими истины, они облегчают труд поколений и дают возможность достичь большего совершенства».

Следовательно, ощущение возрастающей «полноты времен», сузившись, приобрело зато ранее неизвестные оттенки. Когда в 1644 г. Мерсенн писал: «наш век – отец всеобщего изменения», – он вкладывал в эту формулу нечто совершенно иное, чем мыслители итальянского Возрождения. Пройдет еще сто с лишний лет, и Руссо прямо противопоставит успехи цивилизации успехам человечности, научно-технический прогресс прогрессу свободы и счастья. Так окончательно завершится то раздвоение, которое наметилось на закате Возрождения, когда из концепции исторического «обновления» выпали политика и нравственность, а оптимистический энтузиазм ограничился научно-технической сферой.

Тогда же впервые возникло желание преодолеть эту раздвоенность, усмотреть в научном прогрессе предпосылку прогресса социального. Кампанелла увидел в «изумительном изобретении книгопечатания, аркебузов и применении магнита – знаменательные признаки соединения обитателей мира в единую паству»[534]. Начало распространяться убеждение, что можно подобным же образом изобрести счастливое общество. Зародилась рационалистическая утопия, своего рода социальная инженерия, которая достигла апогея лишь спустя два с половиной века в творчестве Фурье. Историческое содержание присущего эпохе Ренессанса понятия «обновление» было исчерпано и уступило место новой проблематике.

Ренессанс и утопия

В основу этой главы положена мысль об историческом происхождении социальной утопии из разложения ренессансной культуры. Если на раннюю утопию XVI – начала XVII в. взглянуть со стороны предшествовавшего ей ренессансного стиля мышления, она может быть понята как одно из показательнейших выражений эпохального сдвига в мировосприятии. Тогда утопия предстанет в движении от Возрождения к утопии, а Возрождение – как своего рода критическая масса, сделавшая это движение неизбежным. Ренессансность и утопичность проясняют друг друга. Логическое строение каждого из двух явлений выталкивает и включает в себя иное в качестве соотнесенного с ним противовеса и предела. Чем больше Высокое Возрождение, с его героизацией и обожествлением человека, с его напряженной сублимацией наличного бытия принципиально исключало утопичность или трагедийность, тем полней оно было обречено на них, с тем чтобы подготовить их приход ценой собственной гибели. Чем явственней в утопии и трагедии, от Антона Дони до Кампанеллы, от Микеланджело до Тинторетто, отсвечивает закат Возрождения, тем содержательней, оправданней происшедший перелом. Применительно к такому замыслу и предмету рассмотрения понятие «утопия» приобретает совершенно конкретный исторический смысл. Мы не станем касаться ни утопического социализма XVIII–XIX вв., ни утопий или антиутопий XX в. Мы оставим в стороне проблему «утопизма» в целом. Вокруг этой проблемы выросла обширная современная литература[535]. Обычно утопизм так или иначе трактуется западными исследователями как постоянный феномен человеческого сознания: в виде вечного антипода или, наоборот, модификации мифа, понятие которого, в свою очередь, прилагается ко всем временам, включая наше собственное. При этом было высказано немало важных и остроумных наблюдений, но они вряд ли помогут нам понять итальянскую и европейскую ситуации XVI–XVII вв. Например, Л. Мэмфорд называет «утопией» любое мысленное построение, цель которого в том, чтобы выйти за пределы готовой, предлежащей реальности, – чтобы тут же отдохнуть от жизни и забыться (и тогда это «компенсаторная» утопия, «утопия бегства», «эскапизм»), или же ради изменения действительности (и тогда это «утопия реконструкции», тождественная всякому творческому проектированию). Не менее влиятельная концепция К. Маннгейма заключается, как известно, в том, что «утопия» – сознание, ориентированное на отрицание и преобразование существующего жизненного порядка и свойственное подавляемым и зависимым группам общества. Противоположную форму коллективного сознания, характерную для господствующих групп, непроницаемую для непринятых фактов и направленную на стабилизацию и защиту нынешнего состояния общества, Маннгейм именует «идеологией»[536].

Из дальнейшего изложения, надеюсь, будет ясно, почему особую ренессансную мифологизацию реальности, состоящую в примирении (по необходимости «переходном», исторически хрупком и недолговечном), во взаимопронизывании небесного и земного, в постоянно возобновляющемся диалоге идеальной нормы и эмпирии, нельзя отнести ни к «утопии», ни к «идеологии» в маннгеймовском понимании этих слов. Социологический подход вообще здесь недостаточен. «Эскапизм» также непригодное определение, даже если речь идет об аркадийских и фантастико-приключенческих мотивах[537]. Иначе мы модернизаторски примем сочинения Саннадзаро и Ариосто за некое подобие романтических утешений и арабесок XIX в. Что касается «утопии реконструкции», то вместе с Ренессансом к ней придется заодно отнести всю историю мировой культуры… Если мы стремимся понять Ренессанс как специфический тип мышления, подобные надысторические схемы непригодны. Даже в случае, если какая-то из них применима к тому, что называют «ренессансными утопиями», немедленно окажется, что в такой же мере ее легко использовать для истолкования платоновской «Республики» и мифа об Атлантиде, средневековой эсхатологии, кампанелловского «Города Солнца» и т. д. Классическое (т. е. итальянское) Возрождение не знало социальных утопий в том смысле, который связан с этим словом после Томаса Мора. Когда говорят о «ренессансной утопии» по отношению к единственной стране, где структура ренессансности осуществлялась с должной зрелостью, законченностью и всесторонностью, составив двухвековую эпоху национального развития, – имеют в виду архитектурные изображения («ведуты») и проекты «идеального города», принадлежавшие Леону Альберти, Уберто Дечембрио, Филарете, Франческо ди Джордже Мартини, Леонардо да Винчи. Жизнь людей в таком городе очищена от эмпирического беспорядка и случайностей, возвышена в соответствии со своей идеальной, т. е. подлинной природой. Иначе говоря, то были гуманистические проекты в самом точном смысле слова. Их авторы переносили на общество центральную для кватрочентистского гуманизма идею самоконструирования индивида посредством «studia» и «doctrina». «Идеальный город» – не критическое отражение тогдашнего реального итальянского города, это не мечта и не описание того, чего нет нигде на свете. Когда «идеальный город» XV – начала XVI в. именуют «утопией» и ставят в один ряд с действительными утопиями XVI–XVII вв., то тем самым скрадывают важную историческую цезуру, обозначающую кризис и конец ренессансного типа культуры. Происходит ли это только из-за распространенного употребления термина «утопия» в слишком общем и неопределенном значении? Или причина состоит, примерно, в том же, что до сих пор побуждает анахронистично мыслящих историков видеть в переписке и общении гуманистов литературные условности и ходульную риторику, а не оригинальное самосознание? Вглядываясь в изумительную урбинскую архитектурную ведуту Пьеро делла Франчески, в филаретевские планы и эскизы «Сфорцинды», читая трактат Альберта «О зодчестве», сегодня и впрямь трудно представить себе, чтобы эти рисунки и рассуждения могли быть для их авторов чем-то совсем не «утопическим». Между тем еще в 1405 г. Леонардо Бруни в «Похвале городу Флоренции» писал о своей родине так, будто идеальный город давно существует. Во Флоренции, утверждал Бруни, «нет ничего неустроенного, ничего неуместного, ничего неразумного, ничего лишенного оснований – все в ней расставлено по местам, не только определенным, но подобающим и должным. В ней раздельны государственные должности, раздельно судопроизводство, раздельны общественные установления». Бруни находил в любимой Флоренции некую гармоничную архитектурно-социальную упорядоченность[538]. Иными словами, Флоренция была для него также Городом вообще и, следовательно, «гражданским» соответствием макрокосму. Его современникам и соотечественникам, в отличие от нас, не могло прийти в голову усматривать в «Похвале Флоренции» всего лишь политическую пропаганду, а тем более какую-то условную картину, противостоящую действительности или помогающую закрыть на нее глаза.

«Леонардо Бруни читал своих греков, думая о Флоренции, и смотрел на Флоренцию сквозь страницы политических сочинений Платона и Аристотеля. Совершенный город, типовой как в своих зданиях, так и в общественных институтах, не находился вне мира, на небе или в стране Утопии: он присутствовал, хотя и в недовершенном виде, в некоем (конкретном) городе, ставящемся в пример»[539].

Нужно вспомнить, в каких тонах гуманисты восхваляли друг друга, как величаво они выглядели в собственных глазах и как они старались вести себя в соответствии с дарованной им Богом «героической» природой. Анализ гуманистического стиля жизни и общения мог бы дать ключ также к пониманию «идеального города». Эти люди, мифологизируя себя, мифологизировали и свое общество. Кватрочентистские гуманисты – будь то республиканцы или цезаристы, блестящий Бруни или скромный Фруловизи, или Лоски, Дечембрио, Каллимах – все они в рассуждениях о рациональном общественном устройстве имели в виду реальную жизнь итальянских городов, желая привести ее в большее соответствие «разумным основаниям» (ragioni), и считали, например, Флоренцию или близкой к совершенству, или находящейся на пути к нему, или нуждающейся в исправлении в соответствии с собственной потенциально совершенной природой. Общество следовало культивировать, равняясь на мысленную норму.

Этот подход характерен – с разными оттенками – и для Бруни, и для Леонардо да Винчи, и для Макьявелли. В концентрической планировке Альберти или в двухъярусном городе Леонардо ключом к социальной организации являлась архитектура. Витрувия объединяли с Цицероном[540]. Архитектура выражала единство эстетического и функционального, социального и природного. Для Альберти, архитектор – главный устроитель человеческой жизни. Компоненты этого искусства «родом – различны, числом – едва ли не бесконечны, свойствами – чудесны и пользы невероятной, так что иногда неясно, какое человеческое состояние, или какая часть общественных дел, или какое сословие в государстве более обязаны архитектору, вернее, изобретателю всяких благ…». Архитектура поэтому вбирает в себя всякое знание, в том числе и политическое, и зодчий должен быть всесторонне сведущим человеком.

С другой стороны, «строительство» толкуется в самом широком смысле как божественное отличие человека. «А как приятны заботы и мысль о строительстве и как глубоко они коренятся в душе человека, явствует, между прочим, и из того, что ты не найдешь никого, кто не стремился бы, имей только он к тому способности, что-нибудь построить». «Склонность к тому, чтобы что-то строить» (inclinazione di edificare qualche cosa) универсальна, человек по природе «costruttore», и следовательно, он человек постольку, поскольку в нем есть нечто от архитектора[541].

«Идеальный город» XV в. был антропоморфен и представлял собой – что крайне важно для его понимания – некую экстериоризацию морально-духовных свойств человеческого существа, как их понимало Возрождение. Этот город – разросшийся гуманистический индивид, обретший достойную среду и условия, продолживший себя, материализовавшийся в урбанистическом социальном организме. Джанноццо Манетти описывал флорентийский кафедральный собор, подробно сравнивая все его части с частями человеческого тела и восхваляя его величие при помощи аргументов и топики, перекликавшихся с тем, что он писал в трактате «О превосходстве и достоинстве человека»[542].

Во всем этом, разумеется, было много традиционных и даже архетипических мотивов, восходящих и к средневековью, и к античности, вплоть до древнегреческого представления о городе как разумно-божественном промысле Афины, Аполлона или Гермеса, человеческом аналоге Космоса[543]. «Домостроительство» христианского сознания заявило о себе уже в послании Павла коринфянам и неизменно заключало сакрально-духовное значение. В средние века иногда изображали Бога с циркулем в руках, и акт творения тем самым представал как деяние небесного архитектора. Но в Ренессансе «aedificatio» приобрело – как и все – светский, даже прикладной, непосредственный смысл, сохранив вместе с тем прежний космически-возвышенный духовный масштаб. «Альберти первым принял в расчет удобство (commoditas) наряду с благолепием (venustas)»[544]. Он заботился не только о декоре, но и о функциональности своего идеального города, разрабатывая удобства водоснабжения, естественной вентиляции и солнечного обогрева, думая о хорошей гавани, дорогах и мостах и о наилучшем устройстве канализации. Франческо Джордже уделил особое внимание решению фортификационных задач и предусматривал три конкретных варианта – город равнинный, расположенный на холмах, и, наконец, портовый. Леонардо да Винчи решал проблемы водонапорных сооружений, циркуляции людей и товаров. Ренессансные «строительство» и «архитектура» – это выявление совершенной гражданственности и богоравной гармонии – и одновременно – забота о городском транспорте и об удалении нечистот. Это «архитектура» не в теологическом и сакральном, но и не в чисто эстетическом или прагматическом смысле. Символические представления переводились в инженерный план, превращались в эскизы и чертежи, а градостроительные и социальные, демографические и экономические соображения возвышались до целостного образа идеальной человеческой общины. То, что называют ренессансными «архитектурными утопиями», плохо истолковывается также и этим термином. Филарете готов был выстроить новый город, Сфорцинду, для Франческо Сфорцы, хотя ему удалось возвести только одно здание миланской больницы. Альберти также пытался учесть идеальные урбанистические принципы в строительной практике, выполняя заказы Гонзага. Мартини предлагал свои услуги герцогу Федериго да Монтефельтро. Леонардо да Винчи обдумывал реконструкцию Милана. Несмотря на то что в целом «идеальный город» Возрождения, конечно, оставался на бумаге, его создатели так или иначе исходили из практических целей, надеясь обновить и облагородить существующие города, внеся рациональные идеи и прекрасные формы в повседневную жизнь. И понимание осуществленных творений ренессансного зодчества, очевидно, невозможно, если не видеть в этих палаццо и храмах элементов идеального города, строительство которого, таким образом, было реально начато архитекторами Возрождения – Брунеллески, Сангалло, Браманте, Микеланджело[545]. Итальянское Возрождение не знало социальных утопий, потому что оно само по себе было грандиозной «утопией». Оно понимало преобразование мира как экспансию культуры, а культуру – как активное и целостное самоформирование индивида. Подлинная «утопия» Ренессанса – ренессансный антропологический миф – это модель индивида, а не общества, индивидуальной virtù, а не социальных отношений, это образ земного бытия: пронизанной высшим мировым смыслом чувственности, материальности, реальности. Поэтому, кстати, Возрождение выразилось наиболее полно в искусстве, и прежде всего в пластике, изображении и конструкции.

«Идеальный город» не составлял какого-то отдельного и специфического направления сознания, и если уж искать в ренессансном сознании «утопию», то это – любая фреска и картина Пьеро делла Франчески, или Рафаэля, или Беллини, каждый трактат Бруни, Альберти или Фичино, это и ариостовская поэма, и «натуральная магия», и антропология Пико делла Мирандолы, и молодой Микеланджело, и Леонардо да Винчи – целиком! «Идеальный город» – всего лишь один из многочисленных мотивов гуманистического мифа о человеке, и пока этот миф цвел, для утопического мышления не могло быть места. Когда же ход истории обнаружил, что из самодеятельности индивида, из его внутренних возможностей и доблести нельзя построить счастливое существование, тогда – к середине XVI в. – ренессансный миф начал превращаться в утопию, т. е. в нечто ему противоположное. По справедливому замечанию А. Тененти, Ренессанс создал «интеллектуальные предпосылки утопии»[546]. Но не саму утопию. Точно так же, как Ренессанс создал почву для трагедии, но не саму трагедию. Конечно, и утопия, и трагедия XVI–XV вв. были бы немыслимы без предшествующего гуманистического усилия, без попытки понять мир как нечто гармонически-разумное в своих основах, без новых представлений о времени, истории, возможностях человека. В Ренессансе есть исходное настроение, подрыв которого выльется в трагические или утопические следствия.

Но это произойдет не раньше, чем будет осознано – или, скажем, ощутимо – историческое поражение ренессансной культуры. Поэтому можно назвать утопию продолжением ренессансного мифа в условиях его крушения и самоотрицания. Утопия результат и Ренессанса, и одновременно его гибели; она – порождение и знак послеренессансной ситуации.

До второй четверти XVI в. известна единственная утопия, синхронная Итальянскому Высокому Возрождению и созданная человеком, проникнутым гуманистической образованностью и идеями. Но жил он отнюдь не в ренессансном окружении и имел дело с действительностью, сильно отличавшейся от той, которую мифологизировали итальянцы. Этот человек был англичанином, и он, следовательно, мог в начале XVI в. наблюдать некоторые исторические конфликты и проблемы, которые в сравнении с Италией тогда отчасти выглядели архаично, но в большей мере были, напротив, первым знамением новоевропейских перемен и разочарований, которые Италии достались позже и при гораздо более провинциальных и ретроградных обстоятельствах. Короче говоря, великая книга Томаса Мора была создана не на ренессансной почве, в стране, которая к тому времени еще не изжила гораздо более классическое, чем в Италии, средневековье, но вместе с тем уже вступала на путь самого быстрого и кризисного разложения средневековья, самых бурных потрясений, самых не идиллических путей, ведших к буржуазному будущему, минуя развитые и долговременные «раннебуржуазные» (в культуре – ренессансные) формы. Поэтому английское Возрождение началось Мором и расцвело Шекспиром: началось утопией и расцвело трагедией. Мор в той мере, в какой он был гуманистом, сразу оказался перед лицом чужой и враждебной для ренессансного мифа ситуации, с которой итальянские умы столкнутся несколькими десятилетиями позднее. Пространственное удаление автора «Утопии» от эпицентра Возрождения оказалось равносильным удалению от времени. В Море (как и в Шекспире) совместились некоторые идеи и представления, которые в Италии принадлежали к разным фазам развития – и занесенный сюда «героический», мифотворческий гуманизм, и превращение гуманизма в громадный знак вопроса, в горькую проблему, в критический пересмотр и в трагическую муку.

Книга Мора была впервые напечатана на итальянском языке в переводе Ортензио Ландо в 1551 г. Издавший этот перевод Антон Дони тут же откликнулся на английскую утопию своим собственным, во всех отношениях симптоматичным сочинением «Миры». Во второй половине XVI в. в Италии вдруг возникла целая волна утопических раздумий – друг за другом появились «Счастливый город» Франческо Патрици, «Королевское государство» Альбергати, «Остров Нарсида» Маттео да Прато, «Воображаемая республика» Лодовико да Пезаро и тому подобные труды, не всегда бывшие утопиями в полном смысле слова, но прокладывавшие путь для «Города Солнца». Само это поветрие, распространение и популярность утопий – свидетельство заката Возрождения. В послеренессансной утопии совсем иное соотношение идеального и действительного, чем в ренессансном мифологизированном сознании. Дело не в том, считали ли утописты возможным немедленное и буквальное осуществление своих проектов. Кампанелла, например, считал, но это не делало «Город Солнца» ренессансным. А Пьеро делла Франческа мог рисовать идеальную городскую «ведуту» без практического намерения ее построить, но это не делало «идеальный город» делла Франчески или Альберти утопическим[547].

Разница, очевидно, в ином: ренессансные «изобретение» и «строительство» стремились выявить, высвободить божественную сердцевину в здешнем и нынешнем мире. Ренессансное мышление понимало совершенную норму как некий задник, просвечивающий из глубины жизненной сцены. Идеальный человек и разумное общество представали как вечная субстанция истории, уже однажды осуществившаяся в античности – и вновь близкая к осуществлению в наступающем «золотом веке». Античность – вот истинная страна Утопии для Кватроченто, а это ведь не «утопия», не то, чего «нет нигде». Античность была для итальянских интеллигентов чем-то совершенно вещественным и живым, она заполняла их зрение и мысли, они сами себя чувствовали античными или даже превосходящими античность, а значит – живущими в героическом и возвышенном универсуме. В утопии же центр тяжести был вынесен за пределы реальности – из настоящего в будущее, из Италии в выдуманные страны и лучше всего на остров посреди океана, наиболее подходящий для экспериментальной изоляции от того, что было известным и сущим в истории. Утопия изображала город, устроенный совершенно иначе, чем какие-либо города прошлого и современности. Она была проектом не имеющего прецедентов в истории рационального исправления реальности и бросала ей вызов[548].

Поэтому утопия неразлучна с социальной критикой. Мир неразумен (и, значит, противоестествен) в своих нынешних проявлениях. Но возможна ли перестройка? Так или иначе утопия представала как нечто, зависящее от человеческого ума, воли и ответственности. Тем самым утопическое мышление содержало компоненты трагического конфликта: отвержение предлежащего бытия в целом, а не отдельных его пороков и недостатков; несовместимость этого бытия с истинной и желанной нормой; необходимость изменения и борьбы; трудность осуществления, подразумевающаяся и вытекающая из разрыва между проектом и действительностью.

То умонастроение, которое побуждало конструировать идеальный ренессансный мир, словно бы отчасти совпадало с общим вектором исторического развития, словно бы нетерпеливо пришпоривало это развитие, неизмеримо опережая, но не противореча ему. Теперь эта мысль трудилась вопреки очевидности. Она не вдохновлялась импульсами повседневной реальности и не в силах была вдохновлять ее, вступать с ней в повседневное взаимодействие. Эстетика утопии – это «эстетика трудного» – определение, которое литературовед В. Бинни отнес к творчеству Микеланджело.

Утопия трагична по определению, по самому смыслу своего греческого наименования. Отнюдь не случайно первый век существования утопии совпал с веком великой позднеренессансной и послеренессансной трагедийности в искусстве. Это не значит, что каждый утопист непременно был настроен трагически. Наоборот, он мог быть охвачен пророческой надеждой. Но любая утопия по самой мыслительной природе – готовая завязка трагедии, потому что она плод конфликта, который не может быть примирен и разрешен в рамках наличного и личного существования.

Утопия унаследовала от Ренессанса очень многое – и особенно саму идею изменения, новизны, творчества, цель которого привести эмпирию в соответствие с нормой. Нетрудно обнаружить общность литературных источников, некоторых интеллектуальных приемов и установок, отдельных элементов и мотивов, но в целом утопия Ренессансу враждебна. Эти детализированные планы будущего сильно разнились от широких и вольных ренессансных предчувствий. Разница особенно сказалась в непременном духе регламентации, жесткости, несвободы, замкнутости, в механицизме утопического мышления, в отличие от ренессансного органицизма, в том, что утопия заботилась о счастливом государстве, а не о счастливом индивиде. Распад ренессансной культурной целостности происходил в различных, часто противоположных, но изоморфных (по отношению к этому своему историческому смыслу) формах, преломившись не только в трагедии или утопии, но и, например, во внешне благополучном болонском академизме братьев Карраччи. Иными словами, кризис Ренессанса мог протекать также в виде плавной эволюции и незаметной трансформации[549].

Реальность и миф, составлявшие некую неделимую цельность у Рафаэля или Тициана, превратились у Аннибале Карраччи в «отличные друг от друга и обособившиеся углы зрения на изменившийся мир». «Множественность» поэтики Карраччи, соединение в ней разных «содержаний» – не механический эклектизм, а результат по-своему органичного послеренессансного мировосприятия. По словам Ч. Ньюди, «тот великий идеальный мир, который ранее был одновременно конкретной и живой реальностью, становится чудесным вымыслом, переживанием и сном, далеким мифом, достижимым только в воображении». Этот мир теперь воспринимается как чисто культурная ценность; художник любуется им мечтательно и отстраненно, не принадлежа к нему сам. Аннибале Карраччи «воспевает и призывает миф красоты, стоя при этом на „якоре“ на земле, прикрепленный к ее скромной и простой правде; он то добросовестно распознает жизнь и человеческие ценности в их самых скромных и естественных аспектах, то с аристократическим красноречием изобретает и компонует „историю“, то воспевает античную гармонию, пускаясь в романтическое „сентиментальное путешествие“, которое он совершает, опираясь на классическую традицию, глядя на нее уже „с другого берега“, теперь чуждого ей и далекого»[550].

Ч. Ньюди находит карраччиевский способ перехода от ренессансных к иным эстетическим ценностям исторически характерным и важным и потому уже оправданным и культурно равноправным по сравнению, например, с новаторством Караваджо. М. И. Свидерская, также отказываясь от принятого ранее одностороннего и анахронистичного пренебрежения к Карраччи, упрекает, однако, его искусство в «конформизме», «программном консерватизме» и «приукрашивании действительности», сделавших академизм направлением, наиболее угодным «народившейся абсолютистской государственности»[551]. Тут мне ближе подход Ч. Ньюди. Конечно, то было ущербное искусство. Но – искусство. Со своими проблемами, своей болью, своим языком. Академисты конца XVI – начала XVII в. свидетельствовали об эпохе, помогая нам теперь ее понять. Очевидно, стиль мышления школы Карраччи исторически был гораздо органичней и значительней, чем у академических эпигонов более поздних времен, никаких мировоззренческих проблем уже не решавших…

У Аннибале Карраччи резко разошлись жанровая живопись и живопись мифологическая. Первая становилась резко-чувственной, «натюрмортной», физиологической, отчасти сатирической, а вторая – романтически-искусственной и холодно-красивой. Грубой и вульгарной натурой Карраччи любовался как живописец: глаз наслаждался собственной наблюдательностью, душа же при этом осознавала, что реальность ущербна и нелепа. В мифологических и героических композициях брала зато верх литературность: душа в них грезила и подражала, забываясь от реальности, открытой глазу. Жутковатая обыденность неполноценной натуры и лишенная жизненности приподнятость сочинения обусловливали друг друга.

М. И. Свидерская справедливо усматривает объединяющий оба аспекта творчества Карраччи последовательно эстетский мотив в «недоверии к возможностям реального настоящего». В разных вариантах выхода из Ренессанса это недоверие сказалось по-разному. Трагедия бросала настоящему вызов, осознав его несовместимость с идеалом. Но идеал в ней тоже совершенно реален, хотя бы в виде внутренней духовной установки, вступающей в неразрешимый конфликт с внешними обстоятельствами. Очевидно, именно поэтому из всех способов реакции на Ренессанс и на его крушение трагедия наиболее близка к ревизуемому ею типу мышления, наиболее сама ренессансна: в ней, как и в Ренессансе, все еще существуют две реальности, хотя и пришедшие уже в грозное столкновение. Утопия отказывалась от настоящего по-иному: вступая с ним в противоборство не изнутри него, а строя заново свой мир вне отвергаемой реальности. Для утопии в ее непосредственной форме трагической проблемы совмещения двух реальностей нет, ибо они в ней не встречаются в одном времени, не сталкиваются прямо, а расходятся по параллельным путям. Общество, увиденное путешественником на каком-нибудь далеком острове, – не наше, а экзотическое общество. Разрыв во времени между утопическим проектом и современной действительностью выражен пространственно. Но потенциально – за пределами утопического повествования – сопоставление двух обществ, настоящего и будущего, неизбежно в настоящем. Не случайно утопия всегда дана в форме рассказа о виденном, о том, что есть сейчас, хотя и не здесь. Вернувшийся из утопии путешественник оказывается в положении героя трагедии, хотя один приплыл из будущего, а другой – из прошлого. Утопия предполагает в своей логической развязке преобразование наличного общества по образу и подобию идеального города, и, следовательно, трагедию.

«Эскапистская» же утопия – это, по существу, не чистая утопия, а нечто близкое к третьему варианту расставания с Ренессансом, великолепно представленному Карраччи: сознание смиряется с неполнотой реальности, находя в ней скромную правду и достоинство и дополняя ее возвышенными грезами. Грезы, мифы, невозвратное прошлое, так сказать, интегрируются настоящим как ирреальная часть самой реальности. Что же получается? В трагедии герой появляется из прошлого, т. е. с каким-то сложившимися ранее, не подвергавшимися до сих пор сомнению, исполненными жизненной мощи идеалами, и узнает печальную правду о настоящем. Прошлое и настоящее вступают в бой, а будущее неведомо и открыто. В утопии же нет прошлого, а есть только отвергаемое настоящее и социальный проект будущего; без боя им, очевидно, тоже не обойтись, ибо утопическое, как и трагедийное, будущее не может быть выведено из настоящего. В трагедии опора будущего – только в прошлом, в воспоминании, а в утопии – только в себе самом, в изобретении.

В искусстве Аннибале Карраччи, напротив, есть одно лишь настоящее: «приукрашивание» реальности означает отсутствие и прошлого, и будущего, равно призрачных. Но это делает и настоящее призрачным, что, как хорошо показала М. И. Свидерская, подчеркнуто у Карраччи и чрезмерной – как бы «сюрреалистической» – четкостью жанрового изображения, и холодноватой деланностью историко-мифологических композиций. Вот почему благополучие болонского академизма мнимое и вот в чем объективно он перекликается и с трагическим, и с утопическим мышлением: у времени «вывихнуты суставы», полнота и единство трех временных измерений, характерные для Возрождения, утрачены.

Поразительным итогом и символом этого распада ренессансного мировосприятия в болонском академизме мне представляется хранящаяся в Лондонской галерее огромная (316,3×190,4 см) картина Доменикино (Доменико Дзампьери, ученика Лодовико Карраччи) «Аполлон убивает циклопов» (1631 г.). Почти все пространство картины занято изображением гобелена с мифологической композицией, и этот гобелен в картине слегка отгибается книзу, что особенно подчеркивает декоративную иллюзорность сцены с Аполлоном: фигура воинственного бога, убегающего и сраженного циклопа, величественный утес вдали, поросший романтически наклонившимися деревьями, буйная и просторная природа, весь этот объемный и внушительный мир вдруг загибается, провисает, оказывается плоской вышивкой, за которой – пустота. В нижнем правом углу картины, как бы оттесняя край гобелена, сидит карлик с немолодым и страдальчески-напряженным лицом, в усталой позе, со сложенными накрест на коленях руками, в одежде мясника, а рядом – колода с топором. За карликом видна цепь, и хотя нет уверенности, что он скован, он все-таки кажется скованным, и руки его едва ли не связаны. Перед ним стоит кошка, такая же безобразная и жутковатая, как он сам, и держит в зубах пойманную птицу, и тоже тупо-пристально смотрит на зрителей. На гобелене все в квазидвижении, а здесь все замерло, там квазиширь природы, здесь теснота интерьера, но на деле только карлик и кошка, два жалких и пугающих уродца, выписанных художником внимательно и отстраненно, выглядят реально, хотя это какая-то сюрреалистическая убедительность бреда наяву. Реальность, из которой вынут идеал, и идеал, из которого вынута реальность, странно смыкаются в общем сильном ощущении. Две ипостаси творчества братьев Карраччи у Доменикино сведены вместе на одном холсте. И мы видим невеселый конец ренессансного мифа.

В 1552–1553 гг. в Венеции было напечатано сочинение Антона Франческо Дони «Миры небесные, земные и адские», значение которого для понимания соотношения между Возрождением и генезисом утопии совершенно особое[552]. В шестой книге «Миров» Дони предоставил слово «Мудрецу», члену венецианской «Академии пилигримов», в которую входил и сам автор. «Мудрому академику» приснилось, что он, вместе со своим коллегой, «Безумным академиком», побывал в совершенном городе, где им давали разъяснения Юпитер и Мом. «Мудрец» рассказывает сон «Безумцу», который задает вопросы и комментирует услышанное. Это и есть знаменитая социальная утопия А. Дони, нередко считаемая – что, как мы увидим, лишь отчасти справедливо – ранней предшественницей «Города Солнца» на итальянской почве.

Прежде чем поведать удивительный сон, «Мудрец» предупреждает читателей, что его можно прозывать и иначе… «Итак, если вы назвали бы меня безумцем, мое имя не было бы слишком переделано, ибо в итальянском языке то, что буквально звучит как „мудрец“, означает общественного шута» (с. 167). Слово «pazzo» имеет здесь, конечно, карнавальное значение, это именно «шут», или «глупец», или «простак». Подобное «безумие» может обернуться глубокомысленным, а «мудрость» – попасть впросак. Дони охотно называл «безумцем» себя самого. Но это вовсе не значит, что «мудрец» и «безумец» попросту перевертыши или что Дони говорит устами только одного из них. В мудрости Мудреца легко при желании разглядеть и глупость, и подлинную мудрость; точно так же Безумец вполне заслуживает и своего имени, и противоположного. Когда Мудрец сообщает, что храм в утопическом городе «в четыре или шесть раз выше купола флорентийского собора», Безумец заявляет: «Нужно, чтобы мы поменялись именами, ибо именно ты говоришь безумные вещи». Возможно, между ними действительно нет жесткого различия или оно зависит от взгляда на вещи. Когда Безумец спрашивает, есть ли в утопическом государстве сумасшедшие, Мудрец отвечает: если убрать поводы сойти с ума, «сумасшедших было бы мало, или мы все сумасшедшие в некотором роде» (с. 180). «Мудрец» и «Безумец» – две маски, которые поочередно надевает Дони, и обе маски выражают то, что он считает истиной… или ложью. Ибо единственное, что у Дони до конца серьезно, – это его смех, его причудливость, его горькое острословие, его нежелание становиться в позу проповедника и ставить точку где бы то ни было, дабы не оказаться в дураках.

Как назвать «новый мир»? Пусть это будет «Мудрый мир» (или «Мир мудрецов», «Mondo de Savi»). Но «если названию этого мира бросить поводья на шею, чтобы оно могло проскакать без узды между Мудрецами и Безумцами, то вы назовете его и меня, – говорит академик, – „Безумным“ и „Мудрым“ или, если угодно, „Мудрым“ и „Безумным“. А еще подходит наименование „mondo Hermafrodito“» (с. 167–168).

Поэтому, если Л. С. Чиколини[553] называет соответствующую часть сочинения Дони «Мудрым миром», хотя у Дони, собственно, значится иной заголовок, – то она имеет для этого все основания, поскольку сам Дони разрешил читателям называть свой утопический мир как угодно. Поражают, пишет американский историк Пауль Грендлер, «самоосмеяние и цинизм, с которыми Дони начинает свою утопию»[554]. Во вступительной речи «академика» рассказывается, как после всемирного потопа астрологи решили помочь людям разумно устроить жизнь. «Итак, мудрецы захотели внести в эти вещи правильность и установить порядок здесь и там. Ха, ха, ха, мне охота посмеяться, потому что случилось-то иначе; ведь сумасшедших было гораздо больше, больше, больше чем мудрецов, и они увидели, что те ведут себя не так, как они. Их гвоздили со всех сторон скверными словами и еще худшими делами, так что заставили вести себя, подобно прочим, и безумствовать, к собственной досаде. Так мудрецы вошли в число сумасшедших против своей воли. И вот, думая создать мир мудрецов и прозываться мудрецом, я сомневаюсь, не стану ли безумцем и не создам ли мир безумцев. Клянусь вам своей верой: если вы, мудрецы, читающие нас, еще не вошли тоже в число безумцев, то мы понаделаем столько безумцев, что и вас превратим в них, к нашему сожалению» (с. 171).

Здесь не место пересказывать и анализировать конкретное содержание утопии Дони. Для целей настоящей работы несравненно важней повествовательная и психологическая структура, в рамки которой у Дони включена любая деталь его социального проекта. Отметим, что замысел «Мудрого и безумного мира» сводится к устранению всего, что создает различия между людьми и порождает в их жизни какие-либо проблемы, страсти и столкновения. Следовательно, перед нами некое возвращение к статике «золотого века»; но так как «новый мир» не предшествует цивилизации, а наследует ей, его умеренность и простота далеки от первобытной непритязательности и наивности, его мнимая естественность – результат рационального расчета, его почва – не изобилие, а уравнительный аскетизм, и его результат – не счастливая свобода, а счастливая дисциплина.

Сходство состоит лишь в том, что в обоих случаях это счастье характеризуется негативно: в утопии Дони нет частной собственности, нет богачей и бедняков, нет торговли, нет денег, нет азартных игр, нет мер и весов, нет юристов, нет, по сути, государственной власти, нет религии, нет оружия и войн, нет пьянства и обжорства и т. д. В нем нет полиции (хотя все же у каждых из ста ворот располагаются 10 человек стражи во главе с начальником). В нем нет похорон: трупы зарывают в землю, как «кусок мяса», без лишних церемоний. «Одна или две улицы заселены женщинами, которые принадлежат всем. Поэтому никто никогда не знает, чей он сын». «Если вы получите в свое распоряжение одну, две, три, сто и тысячу женщин, вы никогда не станете колобродить из-за них (entrare in bizzarria), любовь пропадает, тем более что человек привыкает к этому закону, к этому безлюбовному распорядку» (с. 175–176; см. также: с. 177–179). «Si perde I'amore» – нет любовных трагедий, потому что нет любви. Нет семейных неурядиц, потому что нет семьи. Нет столкновений, потому что нет свободы.

Если «золотой век» представал – например, в станце Лоренцо Медичи – некой еще не расчлененной и целостной жизнью, то утопия Дони, как и все утопии такого рода, похожа на четко разграфленную плоскость. Каждая сельская местность выращивает один продукт; на каждой стороне из ста улиц, звездообразно расходящихся из центра огромного города, занимаются одним ремеслом; в каждом из возрастов носят одежду одного цвета: до 10 лет – белого, от 10 до 20 лет – зеленого, от 20 до 30 – лилового, от 30 до 40 – красного, и после 40 – черного. Но во всех возрастах и у всех граждан покрой одежды остается одинаковым… как и все остальное, включая аппетит.

Следовательно, в «новом мире» Дони установлено полное социальное равновесие – за счет отказа от богатства человеческих определений.

Однако в каком отношении к реальному обществу находится этот мир? Считал ли Дони свою утопию осуществимой? И наконец, вполне ли сочувственно и серьезно он пересказал сон «мудрого академика»?

Последний вопрос как нельзя более уместен, потому что утопический сон обсуждают два академика и «один из них называет новый мир Безумным, а другой – Мудрым». В мире богов беседуют небесные аналоги двух «академиков пилигримов» – Юпитер и Мом, т. е. божественный государь и божественный шут. Оба собеседника, как уже было отмечено, легко меняются местами, тем более что они чаще соглашаются, чем спорят друг с другом. Дони, несомненно, рассчитывает на чувство юмора у читателей. Поскольку в начале и в конце утопии подчеркнуто, что Мудрость и Безумие в ней перепутаны, каждая деталь утопии должна быть рассмотрена сквозь призму этой двойственности.

Когда Безумец радуется, что в «новом мире» никто не оставляет завещаний и что умирающему безразлично, выйдет ли его жена снова замуж или нет, ведь не вернется же он за нею с того света: «Нравится мне эта штука, ох и нравится же!» – Мудрец ответствует: «Всем безумцам нравятся безумные вещи». И дальше именно Безумец разъясняет преимущества отмены права наследования, а Мудрец слушает с сомнением. Тут-то и впору запутаться, кто из них видел во сне «новый мир». В ответ на рассказ Мудреца о том, как одеваются жители «нового мира», Безумец откликается: «Мне нравится также и это равенство, при котором от рождения до смерти все идет ровно, по одной линии, и жизнь не выходит за пределы строки» (с. 175). Замечание звучит, конечно, иронично. Соглашаясь с Мудрецом, Безумец тем самым всякий раз напоминает об относительном и двусмысленном характере этой мудрости.

Услышав, что новорожденных сразу забирают у матерей, приживших их неизвестно от кого, и отдают в общественные ясли, Безумец восторженно заявляет: «Да будет благословенна страна, в которой люди избавлены от скорби из-за смерти жены, родственников, отцов, матерей и детей и где никогда не нужно плакать» (с. 176). Довольно мрачный юмор! Но зато Безумцу не нравится, что в этой стране никто не влюбляется и не испытывает «пылкого любовного желания».

Вряд ли следует воспринимать решение у Дони семейных, половых или иных проблем, отвлекаясь от эксцентричности, смеховых и сатирико-моралистических традиций XVI в. Доводы Мудреца в пользу совместного обладания женщинами, оказывающимися в противном случае «причиной бесконечных зол», звучат достаточно гротескно. В литературном плане они перекликаются с макьявеллиевской «Мандрагорой», боккаччиевским «Вороном» и т. д. Точно так же нелегко понять, с какой степенью серьезности Дони сообщает нам, что в «новом мире» нет телесных недостатков (уродов бросают в «глубокий, глубокий колодец») и больных раком, сифилисом, свищами, нарывами и чахоткой (им дают мышьяк и серу «и вылечивают за час»). Безумец, узнав об этом, восклицает: «Что за бесчестье!» Мудрец же возражает: «Разве это делают с теми, кто красив, хорош, здоров и свеж, кто приносит пользу, а не вред? И разве с остальными это делают не на законных основаниях?» …Боюсь, что извлекать утопию из причудливого контекста «Миров» и всего гротескно-печального, публицистически-шутовского творчества Дони и рассматривать ее вне этого контекста – значило бы способствовать осуществлению забавной угрозы Дони пополнить число «pazzi» за счет своих читателей.

В заключение разговор Безумца и Мудреца приобретает особенно буффонный характер. Безумец в неожиданной и загадочной реплике вдруг, между прочим, сопоставляет «новый мир» с поэтическими вымыслами. «Этот мир Безумцев или Мудрецов, о котором ты рассказываешь, нужно было бы создать, если бы не знать ничего о том, что эти люди были толсты, как макароны, и если бы не было богинь, богов, нимф, пастухов, фей, праздников сказок, и если бы поэты в недобрый час не наговорили бы больше лжи, чем астрологи» (с. 181). Кстати, спрашивает Безумец, есть ли в этом новом мире поэты? Есть, отвечает Мудрец, но они зарабатывают на пропитание ремеслами, чтобы иметь возможность сочинять стихи. Безумец заявляет, что их следовало бы там «впрячь в телеги» («tirar le carretta» – «тянуть лямку», реплики построены на игре прямого и переносного значений). Тогда и стихи у них получались бы скотскими. Мудрец отвечает: они тянут лямку и в нашей действительности (с. 182)…

Безумец явно сравнивает утопический мир, приснившийся его мудрому собрату, с тем поэтическим миром, номенклатура которого заставляет нас вспомнить об Ариосто. Это позволяет Дони посмеяться одновременно и над ренессансными «сказками» и над обществом собственной утопии, о которой Безумец, подытоживая, несомненно, мысли автора, говорит: «Этот образ жизни мне кажется в некоторых отношениях скотским, в некоторых других – как у полулюдей-полулошадей, и во всех прочих – человеческим» (с. 180). Мудрец его не опровергает…

Утопический мир Дони зеркально, т. е. в перевернутом виде, отражает реальный мир, и всюду, где в реальном мире можно видеть несправедливости, в «новом мире» на их место появляется разумное устройство; но зато всюду, где в жизни мы наблюдаем подвижную пестроту, где приходится иметь дело с противоречивой и страстной человеческой природой, в утопическом зеркале возникает существование, лишенное боли, но заодно и чувствительности, избавленное от всех осложнений, связанных со свободой выбора и личной ответственностью, но заодно – и от самой свободы. Считает ли Дони все это действительно возможным? Мом замечает: «Я хочу сказать, что есть много людей, которые верят в правдивость этого сна, т. е. в то, что город с такими порядками якобы существует». Юпитер отвечает: «Отчего бы им не поверить, зная, что человек не может вообразить ничего, чего не было бы или не могло бы быть на свете» (с. 180).

Мир утопии возможен… впрочем, Дони утверждает это со своей обычной усмешкой. В конце концов, разве существующие человеческие нравы и порядки менее фантастичны? Прочитав сочинения Дони, «эту житейскую Библию» («questa Bibbia delle cose»), особой разницы не увидишь.

«Новый мир» столь же возможен и столь же мудр и безумен (правда, в противоположных отношениях), как и тот, в котором мы живем. Иное дело, нужен ли он. Этот «гермафродитский» мир, каким его воображает и преподносит Дони, несомненно, привлекателен для автора, поскольку противостоит делам действительного мира. Но в отличие от ренессансного возвышения, очищения и выявления подлинно-сущей природы человека утопия предстает не как разумная внутренняя мера самой реальности, а как ее критика… и умерщвление. Реальность – ее несообразности, а с ними ее жизненная полнота и человечность – должна быть вывернута наизнанку, чтобы утопия стала возможной. Дони уже не ренессансный человек. Он едкий и трезвый наследник. Он не способен воспринять ариостовских «le Fate, le Feste, le Favole» и смеется над поэтами[555]. Автор «Миров» и «Мраморов» вообще надо всем смеется, в том числе над полускотской упорядоченностью своей, в остальных отношениях прекрасной утопии.

«Новый мир» Дони, в качестве сплава мудрости и безумия, изображен отчасти серьезно и отчасти пародийно. Перед нами сразу утопия и антиутопия. Этим Дони существенно отличался от Кампанеллы, для которого все было всерьез. Конечно, можно сопоставлять, как это не раз делалось, отдельные подробности дониевского города и города Солнца, устанавливать возможное влияние первого на второй, а также заметные расхождения. Но главное расхождение в жанре и интонации. Тут между двумя авторами нет ничего общего: один проповедовал и предлагал практические рецепты страждущему человечеству, другой изображал миры небесные, земные, адские и утопические как нескончаемый балаган… В отличие от исступленно-сурового и конфессионально-страстного Кампанеллы, Дони был предприимчивым и вольнодумным венецианским «полиграфом», наблюдателем нравов и – все-таки! – еще в достаточной степени ренессансным человеком, чтобы не принять утопию безусловно. Все итальянские утопии второй половины XVI в. были созданы в обстановке Контрреформации и католической Реформации – Дони же благодаря тому, что жил в Венеции, еще не пропитался послетридентской атмосферой. Книга Мора, вероятно, произвела на него сильное, но отнюдь не однозначное впечатление. На меже двух эпох, Ренессанса и Контрреформации, он создал собственный проект «нового мира» – и тут же вышутил его.

Это вовсе не значит, что в шутовстве Дони не было своей глубины. Действительно ли он «циничен»? Вряд ли это подходящее слово. В XVI в. сказали бы – с похвалой, – что он «bizzarro», т. е. странный, причудливый. Дони не циник, а скорее скептик. Циник издевается над верой, скептик ее проверяет; циник ничего не ищет, скептик ищет истины; цинизм бывает безнравственным, скептицизм трагичным, но никак не наоборот; циник в лучшем случае способен быть умным, скептик же – мудрым. Какая разница между смехом Дони и смехом Ариосто! Смех Ариосто напоминал, что «Неистовый Орландо» написан для «забавы» и «удовольствия» («si traita di cose piacevoli et delectabili») и что внешнюю канву поэмы не нужно принимать слишком буквально и всерьез. Смех не подрывал, однако, доверия к сути, к самому духу приключений, волшебства, открытости и свободы, которым переполнен этот выдуманный мир. Разрушая непосредственную форму рыцарско-магического мифа, ариостовский смех, карнавальный по происхождению, одновременно утверждал мировоззренческую сердцевину мифа. Ариосто и переводил все земное в поэтически-возвышенную плоскость и придавал всему возвышенному и фантастическому смеющуюся человеческую плоть.

Смех Дони, напротив, часто язвителен и мрачен и не призван остранять затейливые фабульные ходы и вымыслы, потому что Дони и без того не забывался в них. Постоянная умная усмешка предостерегала против попытки отождествить автора с внутренним характером его материала.

Гротеск (в бахтинском понимании) у Дони, конечно, заметно сдвигался в сатиру. Оттого его смех не возвышал и не возрождал, не был счастливым. «Вы знаете, что я в глубине души мертв; но меня еще не похоронили… Плохо, что я мертв, потому что я хотел бы, во-первых, находиться в Венеции и, во-вторых, писать Вам это письмо… Но и приятно быть мертвым, чтобы, во-первых, не быть больше священником и, во-вторых, не иметь больше дела со стихами современных поэтов… Не знаю, что Вы скажете об этом моем мнении, таком же мертвом или живом, как и я…» Это остроты из письма 1543 г. (Lettere, p. 12–15). В другом тогдашнем письме – к Сансовино – Дони пишет, что мучается из-за отсутствия цельности, сочинять ли ему в прежнем духе или заниматься только серьезными делами? «Так я ежедневно и еженощно мечусь между „да“ и „нет“, между двумя соснами, между виселицей и Святой Невинностью». Он клянется, что «бросит в огонь все плутни, которые сочинит отныне»… и немедленно начинает опять балагурить (Lettere, p. 44). Чему тут можно верить? Его стиль слишком обдуманно затейлив, чтобы стать действительно легким и веселым, напряженность заметна в юморе Дони, как и в спиритуализме позднего Микеланджело барочная нервная напряженность, рвущая форму. За девять лет до создания «Мудрого и Безумного мира» Дони заметил: «В своих писаниях я, кажется, в малой мере мудрец, не будучи и большим безумцем» (Lettere, p. 58). Позже, в обращении к читателям, он просил не придираться к опечаткам, к перевернутым буквам, поменявшимся местами слогам, заблудившимся запятым, ведь они не мешают понять смысл и их можно исправить самому. Только «некоторые тощие ученые дамы и негодяи-педанты» способны совать сюда нос. «Разумных людей подобные безделицы не огорчают, как и хорошего поэта – стих, искалеченный при печатании; ведь, если уж мы даем себе труд читать несуразицы, все равно в них не будет ни одного верного слова» (Lettere, p. 91–92). Так Дони предупреждает нас о трудностях, с которыми мы встретимся при истолковании его диковинной утопии. Ни к одному слову Дони нельзя относиться серьезно, в том числе и к просьбам не относиться к этому серьезно.

Историческое пространство между смехом Ариосто и смехом Дони заполнено трагизмом Микеланджело. Это структурное пространство, образованное смысловыми полюсами самой ренессансной культуры и прорванное ее внутренними конфликтами. Это вместе с тем сменяющиеся этапы пути, который прошла итальянская ренессансная культура в первой половине XVI в. от своего максимального подъема и заострения к кризису, сила которого была прямо пропорциональна предшествовавшей героической сублимации и эйфории.

Фрагмент из «Миров» Дони помогает понять раннюю утопию в ее отношении к Возрождению именно потому, что сочинение Дони необычно. Необычен вовсе не бурлескный тон, напротив – в подобном тоне часто писал и враг Дони, знаменитый Аретино, этот тон к следующему столетию усвоила вся европейская литература, достаточно назвать Кеведо, Гевару, Мошероша, Вейзе, Скаррона и т. д. Пусть Антон Франческо Дони малоизвестен, но кто не помнит, скажем, могильщика из «Гамлета»? Бурлеск не менее характерен для эпохи, чем утопия. Необычность «Мудрого и Безумного мира» в том, что здесь они тесно соединены (единственное приходящее на ум сопоставление – с «Государствами Луны» Сирано де Бержерака, но там нет социальной утопии). Шутовской колпак, надвинутый на утопию, остраняет свойственный ей способ мышления, подчеркивает историческую противоречивость и драматизм. Жанровый сдвиг обнажает проблему.

В том-то и дело, что у Дони потребность в утопии проступает с тем большей силой, чем больше он ее боится. Утопия и антиутопия – и, соответственно, ревизия Ренессанса и ностальгия по Ренессансу – спорят и опровергают друг друга. Не означает ли это, что две духовные установки, две культуры, две эпохи взаимно погашаются в тотальном пересмешничестве? Не носит ли в этом смысле все творчество Дони нулевой, бессодержательный характер? – «потому что безумцы придерживаются только того, что им взбредет в голову, только своих прихотей». Этот неутомимый острослов, передразнивающий «миры небесные, земные и адские», не щадящий того, что ему дорого, старающийся сохранить равновесие в фантастической, дурашливой позе на самой тонкой переходной исторической грани, – что позитивного можно сыскать в нем и в его сочинении?

Антон Дони не просто шут, он – воистину шекспировский шут. Он должен быть поэтому вставлен в широчайшую новоевропейскую перспективу. Речь идет, конечно, не о масштабах дониевского творчества, а о представленном в нем стиле мышления, в котором позволительно усмотреть один из оттенков, одно из ответвлений гораздо более емкого целого. Смех Дони отнюдь не бесплоден, как не был бесплоден скептицизм начала нового времени, от Монтеня до Пьера Бейля. «Странность», столь пришедшаяся по вкусу в послеренессансной ситуации, возможно, вырастала из той же почвы, которая произвела на свет бэконовскую борьбу против «идолов» и декартовское сомнение. Автор «Миров» не выносит ничего законченного, закругленного, готового. Он задирист и недоверчив, он видит жизнь изменчивой и калейдоскопичной, он вертит любое впечатление, любую мысль так и этак, и не торопится остановиться на чем-то, примкнуть к чему-то, принять на веру. Для него, как говорится, «нет ничего святого» – как и для науки! – кроме суверенности пытливого и живого ума. Случайно ли XVII в. открыл и подарил нам одновременно предельную барочную необузданность, субъективность и научную строгость объективации? Шутовство Дони – не только орудие сатиры и отрицания. В нем важны, как и в неиссякающем словесном фехтовании шекспировских персонажей, игра слов, выворачивание смыслов, семантическое бесстрашие. Во всем этом по-своему проглядывает огромная, специфически новоевропейская духовная ценность. Я говорю о культуре сомнения, обязательной для сознательного самопроизводства, в противоположность данной извне мифологической или вещной детерминации.

В итоге, чтобы истолковать утопию полузабытого венецианского писателя, приходится взглянуть на нее издалека, с высоты «Племянника Рамо» и «Критики чистого разума». Или еще отдаленней, с высоты Маркса? Или в конечном счете сквозь призму проблем XX в.? Тогда становится внятной наиболее общая связь сменявшихся на пороге нового времени, враждовавших, разнородных умственных тенденций – ренессансной героизации, социальной утопии, высокой трагедии, бурлескной иронии, научного аналитизма. Эта связь – в поисках новой, прорефлектированной, выстраданной, благоприобретенной, построенной, короче, сугубо культурной соотнесенности и гармонии между индивидом и миром, на смену предустановленному распорядку оставшегося в прошлом традиционалистского общества.

Парадокс Кампанеллы

Название заимствовано из книги А. Х. Горфункеля, в которой «парадокс Кампанеллы» выявлен резче и рассмотрен серьезней, чем в любом ином исследовании на русском языке[556].

Дело в том, что тридцать тысяч страниц, написанных Кампанеллой, принадлежат словно бы нескольким разным людям. Даже в «Городе Солнца», в великолепных описаниях разумной социальной организации, на которые падает отсвет ушедшего Возрождения, сквозят настойчивые астрологические черты, неприятно поражающие современный взгляд и заставляющие историков говорить о «непоследовательности» и «компромиссах» Кампанеллы или о том, что он был «сыном своего времени», как будто подобные слова что-либо объясняют. Что касается подавляющего большинства остальных сочинений этого человека, имеющего – подчеркнем – вполне заслуженную репутацию одного из особенно просвещенных и революционных умов XVII в., – то они «приводят в смятение биографов» (с. 53). Самые названия их звучат странно в устах калабрийского мятежника и вольнодумного пленника инквизиции: «Монархия Мессии», «Речи о свободе и счастливом подчинении церковному государству», «Философское обоснование истинной всеобщей религии против антихристианства и макьявеллизма», «Вспомнят и обратятся к Господу все края земли» и т. д. Их содержание являет противоестественную с первого взгляда смесь дерзко-обновительных и безнадежно ретроградных суждений. В том и в другом, в идейно-политическом радикализме и в идейно-политическом мракобесии, Кампанелла доходил до крайних выводов благодаря редкой ясности и последовательности интеллекта и не менее редкому проповедническому фанатизму. В тогдашней Европе едва ли можно найти кого-либо, кто был бы левее или правее этого доминиканца.

Факты эти, разумеется, давно обсуждаются в литературе. Но чтобы разгадать Кампанеллу, нужно прежде всего принять всерьез саму загадку и сберечь ее в исследовании. Историки мысли часто стараются сфокусировать расплывающееся, двоящееся изображение. Между тем бывает важней воссоздать естественную природу этой духовно-исторической раздвоенности, показав ее немнимый, не внешний, не оптический характер. Если под загадкой помещен ответ, никто больше не станет размышлять о ней, но исторический феномен притягивает тем больше, чем лучше он объяснен. Хороший ответ здесь, собственно, не бывает ответом в том смысле, что он должен усиливать ощущение «загадочности», многомерности, несводимости феномена, делать его открытым, а не замкнутым, превращать ответ в проблему скорее, чем наоборот.

Почти сто лет тому назад первый серьезный биограф Кампанеллы Луиджи Амабиле изобрел «теорию симуляции», согласно которой все ортодоксально-католическое или мистическое в наследии и поведении Кампанеллы было результатом безвыходного положения тюремного узника, вынужденного маскировать свои подлинные убеждения. К сожалению, именно эта теория легла в основу книги А. Э. Штекли[557], по которой судит о Кампанелле, несомненно, большинство людей, что-либо читавших о нем в нашей стране. Крупный католический исследователь Амабиле уже писал об абсурдности утверждений, будто Кампанелла, «оставаясь скрытым антихристианином, всю свою жизнь симулировал христианские взгляды». Это значило бы «делать его человеком, который всю жизнь прожил вопреки собственным целям и, так сказать, совершенным мертвецом, оставаясь внутренне живым»[558]. Но если даже психологическая «теория симуляции» была бы верна, она не облегчает понимания исторической роли Кампанеллы, якобы непрерывно лгавшего в своих сочинениях, дабы иметь возможность время от времени говорить правду. А. Х. Горфункель показывает, что широко расходившиеся трактаты калабрийского монаха участвовали в битве идей независимо от предполагаемых тайных умыслов автора и что современникам, воспринимавшим происпанские и антиреформационные выступления доминиканца вполне серьезно, не было дела до степени искренности Кампанеллы. Однако Кампанелла был искренен. Взгляды, которые А. Э. Штекли вслед за Амабиле считает возможным объяснять только симуляцией, встречаются в каждом труде Кампанеллы, включая «Апологию Галилея» и «Город Солнца». Кампанелла высказывал их и до инквизиционного процесса, и получив на склоне лет свободу. Перед нами система идей, конечно, менявшихся и уточнявшихся от сочинения к сочинению, но сохранявших некие исходные принципы. Только изучение всего наследия Кампанеллы и всех его идей («реакционных» и «компромиссных» не менее, чем «передовых») может дать ключ к пониманию сквозных построений кампанелловского творчества[559].

Я думаю, что после работы А. Х. Горфункеля, выстроенной на солидной и надежной источниковедческой основе, «теорию симуляции» можно считать похороненной. Однако она лишь специфический и выразительный случай гораздо более общей методологии, исходящей из четкого различения, так сказать, «плюсов» и «минусов» того, в чем мыслитель «опережал свой век», высказывал «гениальные прозрения» и «догадки», и того, что было в нем «исторически преходящего», «непоследовательного» и свидетельствовавшего о том, что он «не мог выйти за пределы эпохи». Закавыченные выражения не цитаты, а легко приходящие в голову и знакомые каждому из нас штампы, которые бывают выражены изящней, но не становятся от этого лучше.

Сводя значение для нас духовного опыта Кампанеллы к утопическому социализму, мы уподобляемся хитрому Шейлоку, мы получаем свой фунт мяса, но Кампанелла при этом оказывается мертвым.

Коммунистические идеи Кампанеллы сами по себе были антиквированы в XVIII или XIX вв. и ничем для нас уже не актуальны и не поучительны. Нам приходится называть их «наивными» и «примитивными» и этим проговариваться, насколько чужд и непонятен для надменно-ретроспективного взгляда этот человек, который на деле был ничуть не примитивней, чем мы. Что касается идей, ретроградность которых была очевидна уже для некоторых современников, то они тем более способны привлекать к Кампанелле (или отталкивать от него) только специалистов по философии XVII в., пишущих друг для друга. В результате, взятое как сумма того и другого, наследие Кампанеллы может спокойно оставаться в историко-философской кунсткамере.

К счастью, в философии Кампанеллы не удается отделить семь пар чистых идей от семи пар нечистых, ибо эти метафизические, натуралистические, астрологические, коммунистические, эсхатологические, социально-критические, католическо-апологетические идеи не просто «сочетаются», а питают друг друга и вырастают из одного умонастроения. Возможно, наиболее любопытный предмет анализа заключен именно в особой сращенности, в способе взаимного опосредования анахронистичных и обновительных позиций, делающем необходимым для адекватного истолкования «Города Солнца» штудировать «теологию» (и наоборот). Для нас эти идеи несоединимы, так как история их потом резко развела и рассортировала. Но Кампанелла сопрягал их по законам другого типа культуры, другого интеллектуального контекста, к которому опасно прилагать наши критерии.

Читая в «Апологии Галилея»: «Если истина скандальна, лучше согласиться, чтоб произошел скандал, чем прекратить поиски истины», хочется пожать руку смелому узнику. Впрочем, это цитата из Григория Великого, римского епископа VI в., известного гонителя светского знания… «Апология» начинается с заявления: «Я дал ответ на два великих актуальных вопроса нашего времени: позволительно ли основывать новую философию и позволительно ли и надлежит ли умалять авторитет перипатетической секты и языческих философов, введя вместо них в христианских школах новую философию, согласную с учением святых»[560]. Что за путаница! Кампанелле, конечно, следовало бы противопоставить «новую философию» «учению святых», но он упрямо разъясняет, что без помощи науки теология не сможет призвать христиан к стенам града Божьего[561]. В Библии Бог раскрывается через Слово, в книге природы – через опыт, и Аквинату случалось ошибаться в физических вопросах, ибо «без науки и святой не судит правильно». «Ни святой Моисей, ни Господь Иисус не просвещали нас в физиологии и астрономии, но „Бог предоставил людям судить о мирском“, „дабы наш ум познал невидимого Бога через его творение“, учили же они нас святой жизни и сверхъестественным догмам, для познания которых природы недостаточно».

Эта знаменитая теория «двух книг» у Кампанеллы весьма двусмысленна. Она обеспечивала суверенитет естествознания и свободу исследования, она была, следовательно, способом ограничить тотальные притязания теологии, но одновременно и в соответствии с той же внутренней логикой теория «двух книг» лишала выводы науки, как мы теперь сказали бы, мировоззренческого значения. Кампанелла писал Галилею: «Эта проблема метафизическая, и я уже широко обсуждал ее: от тебя же мы, напротив, ожидаем решения математических задач». Галилей открыл солнечные пятна; Кампанелла увидел в них божественные знаки, предвещающие скорую гибель мира. Идя своим путем, естествознание создает инструментальное знание, изначально согласованное со знанием сакральным. Теология не должна вмешиваться в исследования природы, ее дело не запрещать их, а истолковывать, включая самые дерзкие открытия экспериментальной науки в богословский контекст. «Всякая секта или религия, которая запрещает своим сторонникам исследование природы, должна быть заподозрена в поддельности, ибо истина не противоречит истине… и книга мудрости Бога творения не противоречит книге мудрости Бога откровения». Он, Кампанелла, не согласен во многом с Коперником, но применяет в споре «физические» доводы, ex naturalibus argumenta; в рамках же «теологического способа рассуждения» ни Коперника, ни Галилея не в чем упрекнуть. Ведь они решают только «математические задачи»; их гипотезы и наблюдения не касаются догматической плоскости. Если не видеть в Библии учебник астрономии и не воспринимать соответствующие места буквально, то возможны различные «физические» конструкции мира, отвечающие трансцендентному содержанию Слова.

Кампанелла защищал Галилея, но тот не случайно не пришел в восторг от подобной защиты. В трактате поражает соединение позитивной научной мысли и ее сугубо конфессионального обоснования. Догматический авторитет Аристотеля отклонялся не только потому, что в науке опыт неоспоримей авторитетов, но также ввиду еретичности многих положений Аристотеля. «Настойчивость в исследовании не делает человека еретиком», но на перипатетиков и аверроистов эта вызывающая максима, стало быть, не распространяется. Те, кто запрещает наблюдать изменения неба, хотят, чтобы «день Господень aedificatio застал нас врасплох, яко тать в ночи». Так (не в первый раз в истории философии) мистика заступается за рационализм. Кампанелла ополчается против «каждого, кто предписывает философствующим законы и границы по собственному произволу, как если бы они были установлены Святым Писанием, заявляя, что недопустимо иметь мнения, отличающиеся от его собственных, и сводя Писание к единственному толкованию, подчиненному мнениям этого или какого-либо иного философа». Прекрасно сказано! Кампанелла весь в этих словах. Или все же не весь? Он исходит из принципиального плюрализма возможных толкований Библии. Значит? «Позволительны все мнения и толкования, которые не противоречат прямо или косвенно другим текстам Писания». Такова оговорка к теории «двух книг». И это не уловка. Скорее это похоже на тупик. Кампанелла защищал физику от Библии при помощи Библии, стремясь к очень широкому пониманию их соответствия. Мысль о том, что исследование не обязано оглядываться на библейские тексты, он доказывал – воистину «сын своего времени»! – ссылками на соответственные тексты. Это – вольномыслие внутри системы, плохо отвечавшее искреннему желанию Кампанеллы быть ортодоксальным католиком, но продиктованное этим желанием.

Нетрудно посчитать теологический универсализм, так сказать, «оболочкой», чем-то таким, что только сковывало Кампанеллу и ослабляло остроту его радикализма. Самое интересное, что все наоборот! Без добровольных католических вериг Кампанелла не нашел бы в себе силы ни защищать Галилея, ни – особенно – верить в скорую переделку человеческого общества и добиваться ее. Логика доктрины требовала отринуть многое, включая эпикуреизм, «макьявеллизм», пантеизм, протестантизм, аверроизм, коперникианство и идею бесконечности Вселенной. Лишь борьба против всех этих передовых концепций эпохи давала теоретическую почву для бунтарских устремлений Кампанеллы, и без его ретроградности была бы невозможна удивительная революционная утопия. Таков парадокс Кампанеллы.

«Стал ли Кампанелла (как полагает Америо, после 1606 г.) или был он всегда (как считает Дж. Ди Наполи) философом Контрреформации?» (с. 79). А. Х. Горфункель отвечает полным и безоговорочным «нет». Отнюдь не ставя под сомнение искренность заявлений Кампанеллы о преданности католицизму, указывает на «несовместимость позиции Кампанеллы с официальной линией католической церкви» (с. 86).

Конечно, Кампанелла – более или менее инакомыслящий («левый», как мы теперь сказали бы) католик. Но – католик, и притом, после «обращения» 1604–1606 гг., очень глубокий и воинственный. «Я решил обосновать новую метафизику, после того как, отойдя от Бога, в результате перенесенных мучений был возвращен на путь спасения и познания божественных вещей» (с. 77).

В 1629 г. исполненные миссионерского жара сочинения принесли наконец Кампанелле не только свободу, но и полную реабилитацию. Его книги были изъяты из «Индекса», некоторые из них получили официальную поддержку Рима и Сорбонны, сам он был удостоен степени магистра римско-католического богословия.

Что же означал этот важнейший поворот? Л. Фирпо пишет, что после полного провала заговора и мучительного процесса монах из Стило, очутившийся в строжайшей изоляции в страшной «яме» Кастель Сант-Эльмо, должен был пережить «глубочайший кризис» и проделать «изнурительный анализ» причин практической несостоятельности его реформистского действия. В итоге он пришел к пророческой убежденности в своей «конструктивной миссии в лоне римской церкви» и к объяснению юношеских неудач неправильно понятым призванием[562]. Предсказание «великого изменения» было верным. Но предрасположение звезд и божье провидение действуют посредством людей, люди же были не готовы. Идеальная организация, способная сплотить людей и осуществить mutatio magna, – католическая церковь. Нужно вернуться к ней. По выражению А. Корсано, Кампанелла стремился установить внутреннюю связь «между реформаторскими требованиями и институциональной реальностью»[563]. Во всех этих соображениях, по-моему, много правды.

В неаполитанских подземельях Кампанелла хорошенько усвоил некоторые вещи, которые полезно знать философу, желающему действовать. Например: «Если ты находишься в тюрьме, то вынужден в ней находиться» (с. 30). А также, что «вооруженная религия непобедима»[564]. Он не смирился, но неизбежно должен был, как человек политического действия, поставить заново свое мировоззрение. Только созерцатель может позволить себе не менять взглядов, потерпев поражение и сидя в тюрьме. Я, конечно, имею в виду не только личную эпопею Кампанеллы – она лишь катализировала его раздумья над итальянской и европейской ситуацией торжествующей католической (и протестантской) реакции.

Достаточно почитать весьма деловые аргументы Кампанеллы в пользу римской теократии как единственной практической альтернативы социально-политического упадка Италии или аналогичные доводы в пользу испанского владычества как «наименьшего зла»[565]. Рациональный момент «теории обращения» состоит в том, что в ранний период у Кампанеллы преобладали не католические идеи. И после 1606 г. он не стал тривиальным католиком, но пытался включить социально-утопические проекты, элементы телезианства и борьбу за интеллектуальную свободу в рамки католицизма, согласовав все это с теологией и догматикой. Это задача бесконечно и трагически противоречивая, чего не склонны замечать Р. Америо и другие католические исследователи. Полемика с ними не должна, однако, подталкивать к преуменьшению значимости факта «обращения» и масштабов проистекавшей отсюда трагедии мысли.

Возможно, не следует формулировать проблему так: или Кампанелла стал после «обращения» консерватором, или остался мятежником; или был деятелем Контрреформации, или ее жертвой; или богословом, или натурфилософом и т. д. А если и то и другое? Если бесспорное, по-моему, «поправение» Кампанеллы после первого варианта «Города Солнца», полное принятие им догматической и иерархической системы католицизма, возврат к средневековью ничуть не были отказом от критического и социального радикализма молодых лет, но, напротив, единственно возможной формой сохранения этого радикализма? Кампанелла был ретроградным революционером, или, если угодно, революционным ретроградом. Не вижу толка в том, чтобы доискиваться, чего в нем было больше. Важна сама интеллектуальная ситуация начала XVII в., побудившая Кампанеллу соединять в конечном счете несоединимое, существенны причины и логика такого соединения.

Религия, пройдя секуляризацию в Ренессансе (и в особом смысле – в протестантизме), оставалась еще, так сказать, естественноисторическим состоянием умов, и среди современников Кампанеллы было в лучшем случае четыре-пять человек во всем мире, которые почти вышли из этого состояния. Во всяком случае, о доминиканском пророке, человеке, насквозь конфессиональном по складу ума, странно слышать, что он делал уступки религии.

Да он жил в ней и связывал ее очищение и торжество с христианско-коммунистической всемирной теократией! Духовная жизнь той эпохи обладала собственной структурой, которая воссоздается адекватно лишь в адекватных, т. е. в собственных, категориях, соотнесенных друг с другом, а затем уже, если угодно, с нами. Можно, конечно, визионера Кампанеллу называть недоразвитым материалистом и наивным социалистом, видеть в учении калабрийца наше детство, а не его зрелость. Но «во всех отношениях предпочтительней толковать фигуры этих людей с точки зрения общих интересов и забот их собственной эпохи, чем видеть в них чудаковатых „предшественников будущего“»[566]. Писать историю вне ретроспекции, без молчаливого диалога с нею, отвлекаясь от современных интересов и понятий, невозможно да и незачем – это тривиальная истина. В старину историю ценили за то, что она «поучительна». Так оно есть и будет. Но чтобы быть поучительной, история не должна превращаться в повод для поучения, в притчу, в хоровод ряженых, за масками которых скрываются наши собственные лица. Диалог с нею не должен подменяться монологом историка. Подобно тому как общение с другими людьми для нас полезно, если мы умеем забывать о себе, терпеливо вникать и видеть манеру думать и чувствовать, непохожую на нашу, и только через это различие лучше осознаем собственную душу, – так чужая эпоха именно тем, что она чужая и непохожая, помогает понять нашу. Современность обретает конкретность и определенность через иную конкретность прошедших времен. Люди, говоря словами Франса, «рождались, страдали и умирали», а также сочиняли философские трактаты и сидели из-за них в тюрьме не для того, чтобы быть «предтечами» и дать нам материал для аналогий. Хороший историк стремится позволить им жить собственной жизнью на страницах своего сочинения. В том, как он это делает, выражается, однако, его способ мышления, и подлинная, неизбежная и благая ретроспекция возникает в наложении и столкновении отзвучавшего и живого голосов, в их сходстве через различение.

Кампанелла в известном смысле был прав, когда писал: «У церкви нет большего защитника, чем я». Однако такая организация, как католическая церковь, имеющая за плечами долгую эволюцию, догматическая и иерархическая, массовая и харизматическая, не любит непрошеных защитников, принимающих всерьез провозглашаемые ею принципы и пытающихся привести ее в соответствие с ними. Инквизиция держала Кампанеллу полжизни в заточении именно за его католицизм, слишком независимый.

Конечно, Кампанелла, хотя борьба против реформационных и еретических идей составляла один из центральных пунктов его деятельности, не мог быть философом Контрреформации в плоском смысле поддержки католической реакции. Кампанелла желал обновить католицизм в ответ и на Реформацию, и на охранительную и инквизиционную реакцию после Тридентского собора. Он был на крайнем левом крыле контрреформационного течения. Если понятие «левая Контрреформация» звучит странно (хотя никого не смущает амплитуда позиций внутри Реформации от Мюнцера до Меланхтона), то можно воспользоваться уже распространившимся в современной историографии термином «католическая Реформация».

Ибо речь идет не об официальных и репрессивных, проникнутых негативным пафосом консервации институтах и действиях «воинствующей» церкви. Наряду с ними существовали весьма разнородные стремления к очищению католицизма, которые в своих наиболее радикальных проявлениях – начиная с Савонаролы – окрашивались в утопические и плебейские тона. То была реакция в широком смысле слова на идеи, институты и формы жизни, выдвинутые не только Реформацией, но и Ренессансом, и вместе с тем реакция на крушение ренессансного мышления и гуманистического мифа, на мрачные и разочаровывающие стороны протестантизма, и, наконец, реакция на реакцию римской курии. То были, в частности, надежды ответить на трагический вызов истории и спасти многие ренессансные ценности, вернувшись к углубленному католицизму. Если мы не учтем, насколько сложна была откатная волна католицизма в Италии (и Европе) XVI–XVII вв., и будем расценивать каждое усиление пиетизма как уступку католической реакции в узком смысле слова, мы рискуем ничего не понять в Мерсенне и Паскале, Торквато Тассо и Палестрине, Эль Греко и Джоне Донне.

Однако и такой подход недостаточно широк, размежевание в духовной жизни эпохи шло не только по конфессиональной линии. Уже процитированный мною В. Боусма убедительно показал, что секуляризация в XVII в. состояла не в упадке благочестия (она могла отлично уживаться с религиозным настроением). Секуляризация заключалась «в принципе автономии различных сфер человеческих интересов, будь то политика, экономика или культура. Для современников суть дела была в следующем: либо позволительно заниматься разнообразными делами мира сего в соответствии с основаниями, выведенными лишь из конечных человеческих целей, которым эта деятельность служит, либо, напротив, она должна быть подчинена и служить высшим духовным целям… Таким образом, секуляризация угрожала традиционному представлению об обществе как структурном единстве под властью единоличного главы и как функциональном единстве, в котором вся деятельность должна быть подчинена высшим целям». Соответственно наиболее общий субстрат реакции был заключен в восстановлении «систематического мышления», «настаивавшего на связи всех сторон человеческого опыта со средоточием универсальной и, следовательно, абстрактной истины. Таким образом, этот подход обновлял не только ощущение приоритета вечных ценностей, но и, что самое главное, уверенность в их общей применимости к мирским делам…»[567]

Философской основой такой реакции, которая, по верному замечанию В. Боусмы, была и католической, и «протестантской Контрреформацией», служило возвращение к богатейшей средневековой схоластической традиции – нередко в сложных комбинациях с новейшими мыслительными достижениями, которые уже не могли быть попросту устранены. Ни один из двух указанных типов интеллектуальной ориентации не встречался в чистом виде. Тем не менее нетрудно назвать некоторые известные имена нового направления мысли (Декарт, Галилей, Бэкон, Гассенди), а также характерные течения вроде «макьявеллизма» и «эпикуреизма», ненавистные для Контрреформации. Все они ненавистны также для Кампанеллы или не поняты им.

Только в широчайшей панораме эпохи, где свет и тени смешаны по-барочному причудливо и драматически и где «контрреформационный», мистический дух универсализма часто принимал отнюдь не официальную и не ортодоксальную окраску, может найти себе место и объяснение странный монах из Стило, создавший обновленную метафизическую систему католического синтеза Вселенной и Человека во имя грядущего всемирного братства.

4–5 июня 1601 г. Кампанелла с помощью тюремщиков опытным путем проверил теорию свободы воли. «В течение сорока часов я был вздернут на дыбу с вывернутыми руками, и веревки рассекали мне тело до костей, и острый кол пожирал, и сверлил, и раздирал мне зад и пил мою кровь, чтобы вынудить меня произнести перед судьями одно только слово, а я не пожелал его сказать, доказав, что моя воля свободна» (с. 29). Читать это страшно.

Это известный героизм, это очевидная мука, но под покровом понятного и – рискну почти кощунственно сказать – внешнего трагизма лишь начинается истинная трагедия. Кампанелла был в гуще новаций века, он опьянен его открытиями, он переписывался из тюрьмы с десятками людей, ценивших его сочинения, которые расходились по всей Европе. Но он был удивительно одинок – не в тюремных стенах, а в переписке с друзьями и покровителями. В сущности, он чужой всем современникам и всем идейным движениям века, в том числе и тем, которые отстаивал. Он воевал с перипатетиками, «макьявеллистами», еретиками, его имели основания ненавидеть в Венеции и Нидерландах, в Германии и даже в родной Калабрии (после того, как он подал советы об увеличении там налогов). Сильные мира сего дорожили его астрологическими познаниями, но не слушали его проповедей, а о простонародье он написал горький сонет: «Огромный пестрый зверь, простой народ… коль научит его иной, так им же и убит».

Что касается европейской интеллигентской элиты, то для нее Кампанелла оставался фанатичным мужиком. И он – великий католик на свой лад – стал самым великим мучеником католической Контрреформации. Не Галилей, не Монтень, не Декарт, не люди, с наибольшей чистотой выразившие новизну эпохи, а он, фра Томмазо.

«Город Солнца» сохранился, потому что коммунистическую идею Кампанелле удалось выразить резче, чем другим. Все остальное вскоре кануло в забвение, но ведь он дорожил этими десятками трактатов никак не меньше, чем «Городом Солнца», вовсе не считал их «остальным». Весь неизмеримый труд был впустую, ибо Кампанелла находился в тюрьме у себя, а не только у инквизиции. Ни в одной области он не сказал по-настоящему нового слова. Он был «непоследовательным» телезианцем, «непоследовательным» сенсуалистом, он не смог переварить коперникианство и пр. Тем не менее Кампанелла подлинно велик, и без него история XVII в. не полна. Почему? Кампанелла писал: «Я не смею вслед за Патрици полагать бесконечными пространство и тела». А. Х. Горфункель поясняет это «не смею»: тогда рухнула бы натурфилософия Кампанеллы. Но, следовательно, рухнул бы и его католицизм. Его социальная утопия. Его вера в объединение мира. Все связано – и рухнуло бы, достаточно сдвинуть с места хоть одну посылку. Основа этой связи – желание непосредственного и немедленного тотально-преобразующего социального действия. Здесь и сейчас.

«Написано: Вспомнят и обратятся к Господу все края земли. Следовательно, на земле»[568].

В этом пронзительном «на земле» – главное. В этом судьба Кампанеллы среди лучших умов и идей эпохи. Представьте себе Гамлета, не ведающего сомнений, питомца Виттенберга, следующего наставлениям покойного отца и призывающего на помощь Фортинбраса. Иными словами, представьте себе человека, который желает действовать в совершенно изменившейся ситуации, когда новый способ действовать еще не найден, а прежний непригоден, и действовать можно, лишь опираясь на старую (католическую) систему мышления и старую (католическую) организацию. Представьте себе создателя утопии Города Солнца, для которого было превыше сил видеть в ней утопию, и он обращается к другому человеку со словами: «Город Солнца, который я изобразил, а тебе надлежит воздвигнуть, да воссияет вечным и немеркнущим светом» (с. 222). Кто этот другой человек? На сей раз кардинал Ришелье… Раньше Кампанелла обращался к испанскому королю. Он, между прочим, сетовал, что испанцев недостаточно для покорения мира, ибо их женщины по своей религиозности или из-за климата бесплодны, и советовал испанцам оплодотворять женщин других наций, «испанизируя» человечество. Хорошо бы также продавать в Неаполитанском королевстве замену смертной казни ссылкой в колонии по определенной таксе, исключая еретиков и мятежников: пожалуй, судьи будут умышленно выносить смертные приговоры, но правосудием все равно всегда торгуют, так пусть выручка попадает не в карман судей, а в испанскую казну[569].

Это предлагал обличитель «макьявеллистов», которых он определял как тех, «в ком живет коварство, основанное на себялюбии и неверии в религию». Коварство дурно, если им пользуются в персоналистских и частных целях. Но оно естественно, если при этом думают о человечестве. Кампанелла думал о человечестве и отвергал ренессансное «себялюбие».

Он сберег ренессансный пафос мифа о человеке, но возвышал не личность, а общину и видел смысл существования не в культуре, а в социальности, пронизанной высшими христианскими целями. Он сберег ренессансную страсть к новизне, но отринул светскость и античность. Он превратил антидогматизм в оружие утверждения абсолюта.

Невозможно представить себе массовое движение под лозунгами Ренессанса. Ренессансные завоевания годились только для индивида, но индивид оказался бессильным в катаклизмах нового времени, социальное развитие, адекватное взлетам духа, было блокировано, поставив под сомнение прежнюю идеологию. Ренессанс – саморазрушительный миф, его открытость в будущее была залогом демифологизации. Только божественность Бога не боится исторической критики. Бог вне истории, поэтому до нового времени всякое крушение мифа – только смена богов. Но провозглашенная Возрождением божественность человека с неизбежностью должна была развеяться перед лицом этой критики, трагической или прозаической. Тогда телеологическая поэзия мысли была постепенно изгнана из своего последнего ренессансного прибежища. В этой-то социальной и мыслительной западноевропейской ситуации явился Кампанелла и не мог не оказаться совершенно одиноким со своей комбинацией контрреформационных идей, утопического социализма и «новой философии». Кампанелла искал выход в возврате к средневековой соборности и одно это резко отделило его от всех, кто исповедовал монтеневский скептицизм и видел, подобно Гамлету, что живет в эпоху вопросов, но не ответов. Для таких людей он был слишком фанатичен, а его слишком практические интриги и всемирные проекты несъедобны и химеричны. С другой стороны, в пору утверждения национальных государств и экономических стимулов действия он был слишком большим идеалистом, попросту глупцом, который, адресуясь к Ришелье, совершенно не умел оценить ход событий и не видел того, что было ясно самому провинциальному французскому чиновнику, не говоря уже о светлом уме кардинала.

Какая слепота, какая глупость! Какая нелепая фигура этот старый астролог, предсказывавший новорожденному Людовику XIV роль основателя Города Солнца, среди столь практичных и трезвых французов! Он не желал ничего понимать, потому что, поняв хоть что-то, был бы вынужден отказаться от переделки мира и от себя. Погибло бы все, что он возводил целую жизнь.

Но разве политика – это только «искусство возможного»? «Я немало видел в тюрьме заключенных, за долгое время свыкшихся со своей неволей и уже не желавших выходить на свободу, столь низкими и рабскими были их души: они уже не представляли, что могут жить иначе» (с. 30, курсив мой – Л. Б.) Кампанелла это себе представлял, потому-то он не был наивен. В масштабе нескольких столетий проницательность Ришелье и «глупость» Кампанеллы довольно относительны, через два века абсолютизм, который строил Ришелье, упадет, а на его развалинах опять вырастет кампанелловская проблематика, и фантазер переживет политика.

Альберт Эйнштейн подтвердил, что конструирование действительности является наиболее исторической привилегией человека. В статье о современнике Кампанеллы Кеплере он писал: «Представляется, что человеческий разум должен свободно строить формы, прежде чем подтвердилось бы их действительное существование… из голой эмпирии не может расцветать познание. Такой расцвет возможен только из сравнения придумываемого и наблюдаемого»[570]. Так в физике. Тем более история, т. е. самоформирование людей, невозможна без утопий, столкновение которых с «наблюдаемым», с обстоятельствами дает в итоге нечто третье – не то, что предполагали утописты, но и не то, что они застали в мире, – дает движение истории через диалектику субъекта и обстоятельств. Реальная жизнь всегда отстает от идей, являя тем лучшее доказательство своей первичности.

Перед Кампанеллой была глыба истории, которая смещалась не в ту сторону, где находились его идеалы. Действовать можно по-разному, приспосабливаться к наличному историческому существованию или создавая свою реальность. Действовать – значит упрощать. «Глупость» – условие действия в том смысле, что избыток трезвой проницательности, учет всех возможных преград и последствий, взвешивание наилучших путей и рефлексия, вскрывающая, что не всякие изменения что-то меняют и что история норовит вернуться на круги своя, – все это, пожалуй, очень неглупо, но мешает действовать. Я, конечно, лишь пересказываю сейчас топорной прозой знаменитый гамлетовский монолог о трагической антиномии мысли и действия. Жертвами этой антиномии становятся по-разному. Кампанелла избрал свой способ – наверно, не худший, чем остальные.

Галилей не отвечал на послания Кампанеллы, ибо что он мог ответить корреспонденту, который, с жадностью и восторгом прочитав «Звездный вестник», убедивший его в множественности миров, сообщал Галилею, что все планеты «должны быть населены, как и наша Земля». Кампанеллу волновало, каковы астрономические представления и формы социальной жизни обитателей иных планет: «Блаженны ли они или в состоянии, подобном нашему?» Что должен был отвечать тосканский математик автору трактата «Вспомнят и обратятся…», в котором Кампанелла обращался последовательно к Богу, архангелам и святым, нечистой силе («Послание к дьяволам, дабы вспомнили сами и нам не мешали вспомнить»), «к роду человеческому» и затем – по нисходящей – ко всем христианам, к прелатам Римской церкви, к монахам, братьям и клирикам, ко всем христианским князьям и республикам, к князьям и республикам Италии, к испанским католикам, к французскому королю и прочим католическим монархам Европы в отдельности, к «философам и князьям заальпийским, особливо Германским», ко всем лютеранам, а также к абиссинскому царю, к великому князю Московскому («каковой отчасти схизматик, отчасти еретик») и ко всем решительно языческим государям на земле, включая китайского богдыхана, «японского и сиамского королей», вплоть до язычников Северной Америки и Австралии. Всех он убеждал, ссылаясь на Библию и астрологические выкладки, братски и немедленно объединиться в лоне католицизма[571].

Галилей не отвечал. Но на полях одной из рукописей обнаружена его пометка: «Падре Кампанелле. Я предпочитаю найти одну истину, хотя бы и в незначительных вещах, нежели долго спорить о величайших вопросах, не достигая никакой истины» (с. 143). Прекрасный ответ. И убедительный. В этом замечании наглядно расходятся на пороге нового времени два типа мышления – ориентированный на истину и ориентированный на благо. Наука отмежевывается от утопии, точный метод – от гуманитарного и аксиологического. Вещи, слитые в сознании всех предшествовавших культур, включая и ренессансную, разбиваются на несмешивающиеся потоки. Было бы смешно считать Галилея «сайентистом», но все же в его высказывании проглядывает начало будущей двуплановости мышления.

Ответ Галилея убийственный, но ведь это никакой не ответ. «Величайшие вопросы», продиктованные жаждой столь отвлеченных вещей, как счастливое будущее человечества, остаются и тогда, когда трезвым людям понятно, что на них нет ответа. Наука не ставит вопросы, на которые нельзя ответить. А субъект истории ставит – и тем уже начинает их разрешение.

Галилей отрекся от гелиоцентризма и вращения Земли и, возможно, был прав – это хорошо обдумано Брехтом. Ведь речь шла о такого рода истинах, которые все равно выживают, как бы ни вели себя физики на допросах. Однако истины человеческого существования нуждаются в добровольных жертвах, иначе они перестают быть истинами. Конечно, подвиг – необходимое, но далеко не достаточное условие истинности социальных убеждений. Все же «моральные качества выдающейся личности имеют, возможно, большее значение для данного поколения и всего хода истории, чем чисто интеллектуальные достижения»[572].

Католическому Богу следовало бы учесть, что Кампанелла желал действовать, и простить за это старому падре его исторические грехи.

Парадоксальность ситуации сохраняется, пока она не разгадана. Пытаясь рационально объяснить парадокс с культурно-исторической дистанции, мы тем самым лишаем его парадоксальности, правда, лишь в нашей рефлексии, но не как люди, действующие в истории и наталкивающиеся на сходные ситуации, которые всегда сызнова требуют трудного узнавания и решения. Для самого Кампанеллы парадокс его собственной деятельности тоже не мог существовать как таковой, потому что отрешенно осознать его – значит, лишить себя сил и веры, необходимых, дабы действовать. Но, с другой стороны, этот парадокс, конечно, не мог бы состояться, если бы сам мыслитель не разглядел выразившуюся в нем проблему.

По-видимому, историко-психологический механизм подобных ситуаций таков, что парадокс лежит в некоей демаркационной зоне между понятым и непонятым: проблема обнаружена, но подменена. Кампанелла видел, что «новая философия», социальный проект Города Солнца и католицизм, каким он был на деле, мешают друг другу. Однако Кампанелла объяснял реальную враждебность соединяемых им идей ложным истолкованием и извращенным применением. Поэтому, чтобы восстановить их «подлинный» смысл – а проблема для него в этом прежде всего и заключалась, – он их деформировал, растолковывая родственность «настоящего» католицизма, надлежащим образом метафизически истолкованного опытного знания и социальной перспективы. Такие люди поучают от души обе стороны, полагая, что лучше знают, что такое открытия Галилея и что такое католицизм, чем сами Галилей и инквизиторы. Не удивительно, что Кампанелла остался в одиночестве. Коллизия XVII в. – между всяким исходящим из абсолюта универсализмом и всяким секуляризованным знанием – была понята Кампанеллой как коллизия между божественной синтезирующей Истиной, явленной ему, Кампанелле, и еще не принявшим эту истину, по заблуждению своему расколотым, внешним миром. Примиряя новое время и средневековье в гигантских теоретических конструкциях, принимая провал за отсрочку, Кампанелла – пока история позволяла так ошибаться – спас свою цельность ценою парадокса. Хотя и после Кампанеллы к католицизму прибегали многие большие умы, хотя религиозная идеология сильна до сих пор и будет еще сильна достаточно долго в собственной, так сказать, епархии, – именно такие люди, как Кампанелла, обозначили собой исчерпанность католицизма, не эмпирическую, а в плане его средневековой исторической необходимости, т. е. в плане выполнения католицизмом до XVI в. неких тотальных духовных функций, которые мог выполнить только он. Христианство как эпоха, как адекватный способ исторического существования западных европейцев кончилось, хотя осколки его могли войти в другие идеологические системы. Отныне католицизм, чтобы привлечь к себе мыслителей новоевропейского склада, должен был деформироваться, дробиться на какие-то составляющие, участвовать в интеллектуальных компромиссах, вступать в головах подлинно живых и современных католиков в амальгамы, которые не снились не только средневековым богословам, но и гораздо более глубоким отцам церкви вроде Августина.

Часть V

Пьетро Аретино и закат итальянского Возрождения

Герменевтическая ловушка

Мне придется не столько предлагать упорядоченные результаты историко-культурного рассмотрения, сколько рассказывать о герменевтической ловушке, в которую я попал, кажется, впервые за все годы исследовательской работы. При необыкновенной пестроте и выпуклости разномастных и обильных писаний Пьетро Аретино (1492–1556), это материал, тем не менее, слишком плоский в смысловом отношении. Он, как правило, производит впечатление незатейливой очевидности, лишенной каких-то затаенных и напряженных логико-культурных коллизий. Поэтому он неплодотворен и попросту неинтересен для полноценного аналитического разбора.

Притом, если согласиться с такой оценкой (которую мало кто высказывал с подобной жесткостью и которую предстоит, разумеется, наглядно подкрепить), феномен Аретино все же интригует историка культуры. По двум немаловажным причинам. Во-первых, хотя бы потому, что монотонная интеллектуальная и душевная пустота Пьетро нет-нет, а содержит изюминки плебейской вольности и своеобразия. Всегда, в любом жанре, он доходит до занятной, пусть всего только формальной, крайности. И уже одним лишь этим, определенно не будучи ни глубоким человеком, ни великим писателем, выделяется среди современников. Так что на фоне Возрождения исследователю сомнительного творчества Аретино, подчас не удерживаясь от неподобающего беспристрастному историку раздражения (я сам, увы, бывал не в состоянии этого избежать), все же приходится всякий раз делать какую-нибудь растерянную оговорку в его пользу. Аретино одновременно и примитивен, и на свой лад одарен, раскован, изобретателен. Он в гуще времени и он маргинален. В этом немыслимом сочетании он не может не выглядеть иногда почти загадочным… Во-вторых, необходимо найти объяснение его поразительному успеху. Прежде всего, среди современников. Но также и на протяжении последующих почти пяти столетий.

Будет трудно свести концы с концами. Но в этом, собственно, и заключен интерес работы. Хотелось бы найти четкий и убедительный выход к резюмированию исторического места этого писателя.

Присматриваясь к Пьетро, не станем торопиться.

Сперва придется более или менее бегло, часто опираясь на ценные труды аретиноведения XVIII – ХХ веков, выявить вязкие и парадоксальные трудности, подстерегающие нас при знакомстве с его сочинениями. Уклонившись от плавной формы научного академического текста, я надеюсь изложить предварительные, пусть неизбежно спорные соображения.

Но как занесло меня на эти галеры? – то есть что подвигло к изучению сочинений Пьетро Аретино и скандальной личности их автора? Занялся я этим писателем почти случайно и вначале наугад. Давно знал о шести томах писем, отобранных самим Пьетро и изданных им при жизни. Когда-то мельком заглядывал в них и был впечатлен хлесткостью и эгоцентричностью. Показался естественным расчет найти здесь богатое итоговое самовыражение ренессансного «Я». А это ведь сквозная линия моих штудий последнего десятилетия.

Мне доводилось изучать самоконструирование авторского «Я» в изданном прижизненно латинском эпистолярии Петрарки, этом, как теперь выражаются, личном и беспрецедентном проекте поэта. Ну, а наш Аретино – и также впервые – проделал нечто внешне подобное на вольгаре. Впрочем, его дерзкое новшество, которым он очень гордился, было, так сказать, невольным, так как никакого другого языка Аретино не знал. Меня, однако, подстерегало, как затем выяснилось, разочарование с неожиданной стороны.

Скажу сразу же, рассчитывая обосновать это ниже, что «я» Аретино не становится для него самого, в отличие от Петрарки, проблемой, то есть предметом рефлективных усилий и напряженного культурного конструирования. Оно, это «я», им попросту предъявляется – как изначально готовое, неизменно довольное собой, более того, обуянное манией величия и всегда стремящееся произвести впечатление.

«Я» Пьетро в одно и то же время весьма практичное и своевольное, простодушное и лукавое, наглое и льстивое, хвастливое и самоироничное, похотливое и лиричное. Безусловно, он был пожизненно страстно заворожен искусством. А в общем, все, что вышло из-под пера Аретино, пусть порой занятное и неожиданное, изредка яркое, – в итоге это «базлание», как выразился бы Иосиф Бродский. «Я» Аретино настолько внутри себя захламлено, что оставляет нас в недоумении.

И более того. Чем очевидней оригинальная законченность фигуры Аретино, тем скорее она распадается на разбегающуюся толпу его «я», но не предстает сосредоточенным и последовательным самостоянием.

Есть, есть, что описывать. И несложно противопоставлять одного Аретино множеству других Аретино. Однако попытки логически связного герменевтического разбора то и дело рассыпаются, впадают в нечто банальное. Начинаю опасаться собственного просчета. Может быть, чего-то я не сумел понять? Потому что перед нами, как уже было сказано, прежде всего человек успеха! – среди современников успеха массового, неслыханного, неподдельного, бешеного.

А ведь это была великая позднеренессансная эпоха, и несть в ней числа замечательным людям. С очень многими Пьетро Аретино был знаком или даже сдружился. Венценосные противники император Карл V и король Франциск I равно дорожили общением с ним. Он был угодлив, но и осмеливался наставлять их, например, советуя Карлу отпустить плененного короля. Он сносился чуть ли не со всеми государями Европы. Ладно, пренебрежем сильными мира сего, королями и папами, герцогами и кардиналами. Но ведь он знавал Рафаэля. На равных переписывался с весьма благоволившим к нему Кастильоне. У него были, пусть неровные, эпистолярные отношения с Микеланджело, Бембо, Витторией Колонна. Он оставался им, положим, так или иначе чужд. Однако зато десятилетиями очень тесно и восторженно дружил с «кумом Тицианом». А также с Якопо Сансовино. Он ссорился и мирился с Тинторетто… и т. д. На протяжении пяти веков Пьетро Аретино – с двадцатилетнего возраста и почти столь же непрерывно после смерти – переиздавался и служил, главным образом в ХХ столетии, предметом многочисленных исследований и научных конгрессов[573].

Он справедливо остается в наших глазах неотделимым от Возрождения. Не создав почти ничего впрямь замечательного и великого. В чем тут историко-культурная закавыка?

Чтобы мои вступительные пассажи не показались надуманными и произвольными, придется совершить более или менее беглую прогулку по его многословным сочинениям.

Самое знаменитое и прекрасное письмо Аретино

Вопреки и в противовес вышесказанному, начну с бесспорно прелестного. Среди многих сотен обнародованных им писем есть по крайней мере одно действительно необыкновенное. Его поэтому обязательно полностью цитировали все, кто писал об Аретино в целом, включая и Де Санктиса. Это поистине знаменитое письмо. Я тоже, пожалуй, недолго думая, начну с попытки перевода маленького шедевра. Ибо перед нами, кажется, первый в истории словесный урбанистический пейзаж, набросанный живописно и с настроением. Для меня же это своего рода охранная грамота, оправдывающая опрометчивое намерение написать работу об Аретино.

Письмо от мая 1544 года было обращено к человеку, с которым, как я уже упомянул, Аретино тесно дружил три десятилетия, встречаясь с ним чуть не ежедневно, с момента переезда в Венецию и до смерти.

«Мессеру Тициану.

У меня, синьор кум, есть скверная привычка ужинать в одиночестве или, чтобы выразиться лучше, в докучливой компании ощутить истинный вкус еды, и вот однажды я встал из-за стола с тем образом мыслей, вроде перемежающейся лихорадки, которая не позволяет вернуться к столу с тем же отчаянием, с которым за него садился. Итак, опершись локтями на оконный проем и навалившись грудью на подоконник, я высунулся из окна чуть ни всем телом и принялся разглядывать чудное зрелище, которое являют бесчисленные лодки, заполненные не в меньшей степени приезжими, чем местными жителями. Они заполонили не только окоем, но и словно весь Большой канал, сплошь покрытый гребцами. И вдруг пространство прорезали две гондолы: это славные лодочники устроили между собой гонку, доставив много удовольствия множеству людей, которые, чтобы поглазеть на регату, стояли на мосту Риальто, на набережной Камерлинги, на Пескари, на переправе к Святой Софии и в доме Да Мосто. В то время, как толпы, весело аплодируя, поспешали каждая своей дорогой – я, подобно человеку, который опостылел самому себе и не знает, что делать с умом, чтобы отделаться от своих мыслей, обращаю взгляд к небу. А оно, с тех пор как создано Господом, никогда не было столь прекрасно-причудливой картиной теней и света. Воздух выглядел таким, каким желали бы его изобразить те, кто завидует вам, будучи не в состоянии сравниться с вами. Расскажу, что прежде всего бросаются в глаза палаццо, которые, хотя и сложены на самом деле из камня, кажутся состоящими из какой-то нерукотворной материи. А затем вы обращаете внимание на воздушное пространство, которое я нахожу в одной стороне чистым и живым, в другой тусклым и пасмурным. Примите во внимание также восхищение, которое я испытал при виде облаков, состоящих из сгустившейся влаги. На переднем плане они касались крыш, а далее скрывались за ними, правая же сторона вся терялась в дымке коричневой мглы. Я был поражен, конечно, богатством оттенков, которые облака являли взору; ближайшие горели блеском солнечного диска, более отдаленные розовели не таким накаленным жаром, отдавая суриком. О, какие прекрасные оттенки наносили природные кисти тут и там, расцвечивая палаццо так, как поступает Вечелио в своих пейзажах. Кое-где видно было зеленое с голубой подсветкой, а на другой стороне легло голубое, с примесью зеленого, поистине составленные по прихоти природы, этого лучшего из мастеров. Природа смешивала и разделяла свет и тени в такой манере, в какой ей угодно было их смешивать и выделять. И я, зная, что Ваша кисть дышит тем же, чем дышит она, три или четыре раза воскликнул: „О, Тициан, не вы ли это?“ Уверен, что если бы вы нарисовали то, о чем я вам рассказывал, вы повергли бы людей в изумление, которое охватило меня. Ибо в созерцании того, с чем я встретился и напитал свой дух, я-то не мог продлить существование столь искусной живописи»[574].

Еще раз о существе проблемы

Отдадим должное душевной и зрительной впечатлительности и любви Пьетро к цвету, отметим понимание им природы как наставницы в художественном мастерстве, а искусной живописи – как единственной достойной соперницы природы. Нам многократно доведется встречаться у него с повторами этих общих мест. Однако все дальнейшее, о чем пойдет речь, будет куда менее пристойно. В бытовом и психологическом плане это в высшей степени экстремальная фигура – на фоне столетия, если не всего итальянского Возрождения в целом. И писавшие о нем, от Де Санктиса до Дживелегова, автора единственной статьи об Аретино общего порядка на русском языке, впервые вышедшей в 1927 году, – соскальзывали на характеристику его нрава и образа жизни, на биографию, эффектную и заведомо выгодную для описания[575].

Поведение Пьетро – вот, кажется, что занимало более всего. Это беспрецедентно по отношению к ренессансным авторам. Только для Восемнадцатого века есть аналоги в виде авантюрных фигур Калиостро или Казановы. Могут, конечно, хором напомнить о Бенвенуто Челлини. Но там главное не его взрывной характер и не похождения. Перед нами великий скульптор и ювелир, важны художественная цельность, непосредственность и культурная значимость автобиографии маэстро. Если же, в случае Аретино, дело состоит по преимуществу в скандальной репутации и экстремальных жанрах, тогда плохо понятны искреннее поклонение современников и интерес потомков.

То есть: разительное несоответствие громкой славы и реального творческого уровня.

Мне тоже придется отдать некоторую дань рассказу о жизни и личности Пьетро, без чего рассыплются и будут невнятны обзор и резюмирование его писательской деятельности. Однако свою основную задачу я вижу в том, чтобы набросать именно такой обзор и взвесить степень мыслительной и художественной значительности сочинений Аретино для догоравшей ренессансной культуры, а стало быть, понять истинный масштаб и особое место, которое он в ней занимает.

Что писали об Аретино его современники. Хвала и хула

Начнем с того, что отзывы современников об Аретино переполнены фантастическими риторическими преувеличениями, притом крайними как в невероятной хвале, так и в отчаянной злобной хуле. Уже в этом отношении рядом с ним некого поставить. Их набор поразил уже первого биографа Аретино брешианца графа Джан Мариа Мадзукелли. Это старинное, но тщательное эрудитское жизнеописание, вышедшее сперва в 1741, затем в Падуе в 1763, было заслуженно переиздано в прошлом веке и сопровождено обширными комментариями Ф. Пертиле. Многие детали в нем впоследствии были исправлены, уточнены, но оно вкупе с комментарием по-прежнему сохраняет отнюдь не только справочное значение[576].

Биограф упоминает десятки сочинений, посвященных Аретино – в том числе, между прочим, микеланджеловское «Описание праздничных аппаратов и приспособлений, устроенных во Флоренции по случаю прибытия императора Карла V». Дольчи, играючи, дал своему «Трактату о живописи» имя Аретино! Ему присылали на предварительный просмотр рукописи, просили его вводных статей к публикациям. Его ставили рядом с Бембо и Саннадзаро. Агостино Беациано возносил его за «прекрасный стиль, богатую одаренность», за «яркие чернила» (с. 59–61). Но это лишь цветочки. По мнению Баттиста Торниелло, ему подходят титулы «Германского, Паннонского, Гальского, Испанского», которые присваивали себе владыки этих провинций, римские императоры.

Винченцо Брузантино: «Он возвышается до Евангелия, прозываясь устрашающим цензором пороков… он бич князей, наводящий на них трепет, но возлюбивший горячо и ревностно благих среди них… он обладает божественным даром в качестве искреннего, свободного человека и единственного проповедника истины».

Но и это лишь для разгона.

В сонете Джованни Гацца говорится: «Великий Аретино, после того, как ты выделился из гущи мира своим стилем и более высоким и благородным предметом, милостью Божьей тебе вручено перо. Бог вживе включает тебя за это в небесные хоры, и ты сам по себе вечен как таковой (tu viva seco eternamente)». «Его письмо и благоволение значат больше, чем императорское и всех царей земли» (Гамбарра). Он «совершенное творение природы» (Ортензио Ландо).

Но и это не предел.

Пьетро Аретино «великий пророк и более, чем пророк» (Сальваторе Баттиста). Он – «пятый евангелист»…

«Бог высшая истина небес. А вы – земная истина человека и единственного проповедника истины». «Вы светоч святой церкви». «В вас собраны тонкость Августина, нравственность Григория, глубокие чувства Амвросия. Это не я говорю, но все в мире. Что вы – новый Платон, что вы более достойны имени Сына Божьего, чем все цари, все синьоры и все государи вселенной, что вы новый Креститель, что вы новый евангелист Иоанн…» (с. 64–65 – Фоссоброне).

Так-то.

Аретино все эти кощунства принимал с удовольствием. Но больше всех себя расхваливал он сам (с.61–62). Архиепископ Кентерберийский, «который учен в латинском и в греческом, пусть сравняется со мной в вольгаре и в невежественном плебейском» – пишет он английской королеве. Говоря о разных манерах сочинительства: «Что до меня, выдающегося в поэзии и выразительного в прозе, явившего благовоние чернил и миниатюры в картах», – «какие колоссы из серебра и золота, не говоря уже о бронзе и мраморе, сравняются с главами, коими я поразил папу Юлия, императора Карла, герцога Франческо Марио? В них, свершающих движение с солнцем, округляются линии чувств, прорисовываются мышцы намерений и различаются профили внутренних аффектов… А теперь воскликну в заключение, что, если я предсказал бы приход Христа в свойственной мне манере и возвеличил бы Цезаря, я заслужил бы больше сокровищ на небесах, чем у меня долгов на земле» (с. 61). Сказано очень по-аретиновски. Приторный риторический мед вполне искреннего, впрочем, бахвальства и под конец ложка самоиронического дегтя – так, для удальства, для красного словца.

Ему снится сон, что на Парнасе перед ним множество венков, и некий друг говорит ему: «Этот из растения рута тебе за острые диалоги о путанах, этот из крапивы за жалящие попов сонеты, этот многоцветный за приятные комедии, этот терновый за христианские книги, этот лавровый за воинские станцы, а этот дубовый посвящается животности твоей души, которую подчинила себе алчность… этот из оливы за мирные отношения с государями».

Пьетро утверждал, что он-де «вернул добродетель к ее древнему состоянию» и что «в его обыкновениях – говорить только правду».

Не только Мадзукелли, но и всех, кто вслед за ним вплоть до наших дней изучал Аретино, поражало неслыханное хвастовство этих писем.

А тот, кто только слышал его имя, по крайней мере непременно вспомнит строку Ариосто: «Ecco il flagello dei principi, il divin Pietro Aretino». «Вот бич князей, божественный Аретино».

Сансовино считал, что Ариосто пошутил. Но, замечает старый биограф, было бы трудно перечислить множество тех, кто твердил в тех же выражениях ту же невероятную лесть. Да и сам Пьетро так себя всегда именовал. В очередном переиздании в 1543 г. диалогов Нанны на фронтисписе под портретом значится: «Flagellum Principium» (см. Bibliografia). Что до слова «божественный», то, положим, оно было тогда вообще в ходу. Но только один Аретино был способен уверять, будто имя его славится даже в Персии, и что его портреты распространены якобы на фронтонах дворцов и на блюдах с майоликой. Подражая государям, он посылал свои портреты тем, кого желал одарить. До нас дошли шесть медалей из несчетного числа отчеканенных в честь Аретино (с. 67–69).

На этом можно бы прервать выписки восхвалений, кропотливо подобранных Мадзукелли и Пертиле. Что до поношений, перечень мог бы стать не менее утомительным, так что отметим подробно только два. При том, что Монтень считал Аретино «незначительным писателем», а Шарпантье называл «жалким автором (un miserable auteur)».

Но вот стихи даровитого венецианца Франко. Аретино, который хвастал, что первым стал печатать письма на вольгаре, не мог вынести, что его помощник (Франко) стал с ним соревноваться в этом, и особенно то, что, хотя он в «Письмах» хвалит Франко, тот его не упоминает (с. 72–78). Аретино изгнал Франко из своего дома и убрал из переизданий «Писем» все те места, где он его нахваливал. Миланец Эусебио, приближенный Аретино, ударил Франко кулаком в лицо. Аретино этого не одобрил и даже изгнал Амброджо Эусебио из своего дома, Франко обещал поэтому не обращать перо против Аретино. Однако Пьетро все-таки оказывал затем помощь Амброджо…

Франко поспешил уехать во Францию и написал там, по словам того же Мадзукелли, 500 (?!) злых сонетов против своего противника, большей частью непристойных. В одном из немногих приличных он так оценивал известный портрет Аретино кисти Тициана:

Nello spacio d'un piccolo quadretto / Tutta I'infamia della nostra etate. («В рамках небольшой картины / Все бесчестие нашего века».)

Хлеще прочих был все же, наверно, Берни, король бурлеска и, стало быть, жанровый соперник Аретино. Одобряя некоего Ахилла делла Вольта, от ножевых ударов которого еле спасся Пьетро (см. ниже), Берни продолжал так: «…ты шут и плут, \ Вскормленный на чужом хлебе и на злословии, \ одной ногой ты в борделе, другой в больнице, \ Уродец, невежда и наглец… Позор тебе ныне и навеки, \ Самонадеянное, свинское, постыдное чудовище, \ Идол поношений и молвы… Ты навсегда зачумляешь любой край, \ Как и любого человека, любое животное: \ Ты ненавистен небу, и Богу, и Дьяволу… И эти твои лизоблюды, \ Подонки, огольцы из таверны, \ пропоют тебе вечный реквием».

Блестящий венецианец Антон Франческо Дони, из группы «полиграфов», подытожил: «подлинный Антихрист нашего века».

И к этому добавить уже нечего.

Преобладают, как видим, моральные оценки. Нам придется еще вернуться к ним. Но меня занимает, повторяю, нечто совсем иное: уровень сочинений Аретино и возможности их содержательного логико-культурного анализа.

Сам Пьетро хладнокровно замечал, что об его сочинениях существовали три мнения (с. 73). Что это «не литература, а глупости». Что «в них что-то есть, но это заимствовано из чужих трудов». И что «хотя у него и не было наставников, но он преуспел во всяком знании». Пьетро полагал, разумеется, что возобладало третье мнение. Ну, еще бы.

Он не жалел чернил и заносчивого напора, чтобы отстоять место в респектабельной литературе. Например, в мае 1545 г. он пишет одному из друзей и почитателей, скульптору Леоне Леони. «Когда сатрапы осыпают меня бранью, чтобы помешать мне взлетать до небес, и князья подчас подталкивают меня в преисподнюю, обвиняя в глупых суждениях, словно только их рты способны судить и рядить, – отвечайте им, что я, Пьетро Аретино, с презрением показываю, чего они стоят на самом деле, и с похвалой научаю их, какими им следовало бы быть. Кроме того, бедность, снедающая меня, способна побудить меня пренебречь прикрасами, к которым они привыкли. Впрочем, Божьим благоволением нужда не заставляет меня очень уж подчиняться принудительности обстоятельств, а то я заставил бы смотреть на мир иначе, будь я человеком хитрым и осмотрительным. Если бы эти лживые и бездарные души, которые возводят хулу на то, что они должны бы восхвалять, набрались благоразумия, раз уж они кажутся себе такими умными, они назвали бы искусностью то, что считают порочностью. Но, поелику они всегда погрязают в зависти к тому, кто высказывается, а слава того, кто высказывается, притом постоянно растет, я почитаю за честь в вышеупомянутых делах то, что другие поносят. Да и потом что это было бы за чудо, если бы я, который не умел никогда толком распорядиться по дому, к тому же плохо наносил слова на бумагу? Изысканное красноречие и придворная воспитанность суть украшение и богатство сочинителя. Отсюда сжатость слов и значительность сентенций, жизненность и одухотворенность написанных писем, и мой ум не мог бы все это постичь, если бы меня столь не научала бы природа. Так что пусть смолкнут придирающиеся к тому, что должно быть свободно от любой цензуры, если они не хотят, чтобы я осмелился сказать, что моему языку присуща бесспорная замечательность, которой завидуют их перья» (Sull'arte… CCXXVI).

Или в марте того же года к Катанео (CCXIV): «О том, что природа научила меня в какой-то мере ремеслу писателя, истинно свидетельствует то неудовольствие, которое я вызываю во всех случаях (то есть почти постоянно), когда потребность, долг и стыд побуждают меня взяться за перо, приложить руку к бумаге и с помощью чернил выказать то, что наведут мне на душу любовь к друзьям, почтение к синьорам и благодарность за подарки. Хотя, конечно, как я часто говорю, я не из тех, кто никогда не выходит из кабинета, разве что к этому его принуждают голод, сон, холод или жара…»

Что думать об этой размашистой и не лишенной противоречий апологии самого себя? Уже Мадзукелли колебался между оправданной увлеченностью своим странным героем и критической объективностью (с. 73). «Мы, предоставляя ему утверждать о себе все, что ему заблагорассудится, рискнем сказать относительно его прозаических сочинений, что, хотя они обнаруживают острый и быстрый ум, однако столь полны вычурными мыслями и путаницей (за вычетом его комедий, если только отвлечься от их непристойностей), что невозможно наобум долго читать их без насилия над собой». Что до стихов, то за малым исключением «они грубые, необработанные и лишены той естественности, которая обычно придает ценность и достоинство». Но вот что замечательно. Как отмечалось, Аретино издавали в последующие века, дискуссия о нем особенно расширилась в прошлом столетии. И каждый пишущий о нем не был в состоянии избежать того же колебания и, если угодно, растерянности, если только не решался стать в ряды его безусловных поклонников или столь же безоговорочных отрицателей. То есть контроверза, начавшаяся при жизни Пьетро, так или иначе продолжается более четырехсот лет и возобновляется поныне! Притом с непременными крайностям или, по меньшей мере, с вынужденными попытками откликнуться на них и как-то избежать или сбалансировать. Это относится и к оценкам уровня его таланта и творчества[577].

Кое-что о биографии и психологии Аретино

«Я доволен тем, что я таков, каков есть (Io mi contento di quel che sono)… я постоянно вкушаю хлеб насущный и радость и не хочу быть чем-то большим, я живу, потея над чернилами, свет коих не может однако отвратить ветер враждебности и разогнать тучи зависти».

Вот, кажется, вполне искренний голос во втором прижизненном томе «Писем», его автоэпиграф к своей писательской судьбе. И хотелось бы прислушаться, как советовал Тацит, «без гнева и пристрастия», sine ira et studio.

Но получится ли?.. Ибо Аретино хитрец и плут, как никто озабоченный обликом своей персоны в глазах общества и своих собственных. На титульных листах большинства его публикаций мы находим гравюру, воспроизводящую портрет кисти Тициана, с подписью «божественный Пьетро Аретино». Оценка раз и навсегда непререкаемо скреплена им самим. Тем не менее при ближайшем рассмотрении в нем все как-то шатко и двусмысленно. Наглая агрессивность, но и простецкая болтливость, могучее жизнелюбие, но и уязвимость, приступы желчности и хандры, беспредельное увлечение искусством, беспечная распахнутость, но… и еще что-то скрытое. Ядро его индивидуальности трудно выделить. Может быть, это затаенное с детства чувство социальной и психологической ущербности, «чувство фрустрации, глубоко в нем коренившееся»? Так правдоподобно предположил Поль Ларивай, наиболее обстоятельный и осторожный исследователь Аретино, работавший, как он писал о себе, «в традиционной манере», правда, в известной мере ценой уклонения от концептуальных итогов[578].

Аретино был бастардом, дело тогда обычное (достаточно примера Леонардо да Винчи). Менее тривиально то, что Аретино надрывно хвастал низким происхождением: «я мог облагородить других, хотя сам ни от кого не получал благородства». Имена родителей, впрочем, он никогда не называл. «Я родился в приюте, но с королевской душой». И уверял, будто его мать изображена в виде Девы в Благовещении над воротами Сан-Пьетро в Ареццо. Подростком, лет в 14–15, Пьетро перебрался из Тосканы в Умбрию, в Перуджу, и стал учеником в мастерской переплетчика. Похоже, никакой школы он не посещал или заглядывал в нее ровно настолько, чтобы, как он сам признается, уразуметь на латыни фразу «О, Святой Дух, помоги мне хорошо учиться». «И с тех пор никогда не имел наставника». Ничего, разумеется, не знал из греческого, мало или почти ничего из латинского, зато самоучкой замечательно овладел родным языком, включая диалекты и сленг. Это не мешало ему в письме к Лоренцо Грассо хладнокровно утверждать, будто он изучал риторику и философию и «предавался со всем тщанием ученому чтению и изучению лучших греческих, латинских и итальянских поэтов».

В 1517 году Аретино переехал в Рим и очень быстро, перезнакомившись с множеством влиятельных и знаменитых людей, а заодно с социальным дном, с подробностями нескромного римского быта, становится самым известным автором «пасквинат», то есть насмешливых и злых стихотворных надписей, начертанных вокруг статуи полуапокрифического горожанина Пасквино. Из более пяти десятков пасквинат, дошедших до нас, перу Аретино наверняка принадлежало, впрочем, не более десятка. Но их выделили особенности, точно угаданные Ларивайем. Дело состояло в умении подбирать к имени каждого кардинала не общие и условные определения, а более конкретные и смешные слова (Larivaille, с. 72–73). Тем не менее «относительно тощий баланс деятельности Аретино на службе Пасквино плохо объясняет его громкий успех» (с. 76). Перед очередным конклавом Пьетро ратует за кандидата из рода Медичи. Когда на папский престол после недолгого понтификата Адриана IV в конечном счете действительно взошел Климент Седьмой, влияние разбитного Аретино возросло. Кем он был при курии? – «затейником», рифмачом и милягой.

Однако в 1523 году разразился страшный скандал в связи с рисунками Джулио Романо и сделанными по ним гравюрами Марко Антонио Раймонди (дошли до нас по копиям XVIII века). Сами рисунки с изображениями любовных позиций (в духе обнаруженных позже на стенах лупанария в Помпее, но, конечно, живописно куда более профессиональных), видимо, не привлекли особого внимания. Однако гравюры уже привели их изготовителя в тюрьму, правда, ненадолго, благодаря ходатайствам Аретино и заступничеству одного из кардиналов.

Что до самого Аретино, то ему вздумалось написать в качестве комментариев к каждому из рисунков шестнадцать и более «похотливых» (или «сладострастных», lussuriosi) сонетов. Они были беспрецедентно откровенны. И заходили, притом без малейших эвфемизмов, при помощи то и дело повторявшихся трех существительных и одного глагола, гораздо дальше того, к чему была давно публично приучена римская элита.

Порнографические сонеты поссорили Аретино с благоволившим ему папой Климентом и вызвали ярость кардинала-датария (казначея) Джиберти. Тот со временем подослал к Пьетро своего родственника Ахилла делла Вольта, который подстерег стихотворца и нанес ему несколько ножевых ударов на берегу Тибра. Пьетро нашел силы броситься в воду и спасся. Но ему пришлось немедля бежать из города.

Тем не менее в 1524 году «Божественный Поэт мессер Пьетро Аретино» опубликовал в Риме «Хвалу Клементу VII». Примерно в 1525 году Аретино сочинил и «Канцону во хвалу Датарию» (Blbliografia… с. 5). Но это пока не возымело действия. Тогда Аретино (который вообще всегда вел себя с сильными мира сего непоследовательно, то расчетливо и льстиво, то очертя голову) сочинил насмешливые стишки (frottole) против папы. Примириться со своим грозным гонителем кардиналом Джиберти, затем и с Клементом, Пьетро все же при помощи венецианского дожа как-то исхитрился. Но это произойдет несколько позже.

Пьетро пробыл некоторое время в Болонье послушником в монастыре капуцинов и заручился покровительством архиепископа Пизы. Стал затем, незатруднительно сменив рясу на доспехи, солдатом и конфидентом у грозного кондотьера Джованни де Медичи. Когда тот в 1526 г. погиб, Пьетро пытается вернуться в Рим, присутствует при Сакко ди Рома, дожидается смерти Климента Седьмого, навещает Милан, наконец его видят придворным в Мантуе, при герцоге Федериго Гонзаго. Но умирает и герцог.

Тогда, 25 марта 1527 года, Аретино добирается до Венеции и превращается на всю оставшуюся жизнь, то есть до 1556 г., в пламенного восхвалителя вольностей города на островах. Его привечает выдающийся и могущественный дож Андреа Гритти. Он поселяется на канале Гранде, в палаццо Доменико Болани, притом по сути бесплатно. В последние пять лет жизни перебирается в пятиэтажный палаццо Леонардо Дандоло. В Венеции отныне «он самый свободный человек в мире и никого не боится». «Все счастливы вокруг него» (с. 10–11).

Ему при обосновании в Венеции было 35 лет. Но почти ничего примечательного он еще не написал. Он, собственно, хотя и был уже весьма известен, еще не стал писателем. За ним тянулся лишь пестрый скандальный шлейф пасквинат и «сладострастных сонетов». Плюс две комедии. Он пробовал в юности заняться живописью, но у него ничего не получилось. С тех пор Аретино, похоже, страдал уязвленностью несостоявшегося художника. Он перепробовал разные стихотворные жанры – и с тем же результатом.

Но затем, главным образом между 1532–1537 годами, состоялось его писательское акме. Аретино сочиняет еще три комедии и одну трагедию, мимоходом выпускает «суждения», своего рода политические псевдогороскопы или гадания по картам (giudicii) – как в запале считают некоторые исследователи, первое предвестие будущей газетной публицистики (сохранился «Сатирический прогноз на 1534 год», Bergamo, 1900). Он отбирает и постепенно, вплоть до кончины, публикует свои письма в шести томах. Наконец, он пишет порнографические диалоги (сперва в 1534 г. три наиболее жестких, «Ragionamenti», а спустя два года еще три). На этих «Шести днях» прежде всего и основана известность Аретино в веках. Впрочем, одновременно Пьетро сочинил очень живые, рассчитанные на широкую публику, жизнеописания Христа, а также Девы Марии, и скучные жития двух святых, за которые он всерьез претендовал на мантию кардинала. Кое-чем из всего этого нам предстоит заняться.

Аретино неустанно коллекционировал произведения искусства и драгоценности, получая их в дар, выпрашивая, прибегая к лести или угрозам, беззастенчиво требуя пенсионов и подарков у князей мира сего и у художников. Ему слали со всех сторон изысканные яства и плоды. А также дорогую одежду, вазы, лошадей и пр. Он жил на самую широкую ногу, вельможно, с большим штатом слуг. Окружив себя роскошью, этот Никто стал сказочно богатым. Но не менее и мотом, потратив, по собственному утверждению, между 1527–1537 гг. десять тысяч скуди, «и это не считая вышитых золотом и шелковых одеяний и для себя, и для других» (с. 71). Не скупился на то, чтобы с удовольствием благодетельствовать множеству людей.

Непостижимым образом он был крайне влиятелен в политических и культурных сферах, благодаря неподражаемой самоуверенности, вкрадчивой и часто осмотрительной ловкости. Но пуще всего, оставаясь притом всего лишь частным лицом, Пьетро обязан своей то ли реальной, то ли воображаемой публичной весомостью хлесткому перу. У нас будет достаточно поводов наблюдать за образчиками его речи, очень разной в зависимости от адресата, повода и настроения, то пышно закругленной по лекалам общепринятой риторики, то синтаксически нескладного и лихорадочно возбужденного многословия, то разговорного импровизированного и смачного тона.

Итак, еще раз. «Я доволен тем, что я таков, каков есть, ибо я ни у кого не отнимаю времени, я не получаю удовольствия от чужой нищеты и кормлю всех досыта. Мои служанки мне как дочери, а слуги как братья. Я вкушаю свой хлеб весело, я не желаю быть чем-то большим, чем являюсь на деле, я тружусь в поте лица посредством чернил, свет коих, правда, не может остановить ветер враждебности и разогнать облака зависти» (с. 149, nota 79).

Своих пригожих шестерых служанок он называл «аретинками» и ласкал не только отечески.

Письмо во втором томе прижизненного издания, на которое опирался Мадзукелли, опять о том же и отчасти в сходных выражениях. «Каждый бежит ко мне не иначе, чем если бы я был казначеем королевской сокровищницы. Если какая-нибудь бедняжка забеременела, мой дом оплачивает ей расходы, если кто-либо попадает в тюрьму, я его должен всем обеспечить. Солдаты, у которых прохудилась экипировка, бедствующие паломники и странствующие рыцари прибегают к моей помощи. Если кто-нибудь заболевает, он шлет ко мне за лекарствами и к моему врачу, дабы тот вылечил его» и т. д. (с. 71).

Письмо 1546 года – также о том, что «его дом вот уже 18 лет открыт как остерия, он кормил сирот, никто не уходил без подаяния в кармане» и т. д. Тут Пьетро вряд ли особенно выдумывает, даже недруги не могли отрицать его щедрость. «Благодарению Божьему, меня не точит ни рабская ненависть, ни злопамятная алчность. Я делюсь со своими всем вплоть до рубашки и куска хлеба, мои служанки мне как дочери, а мои слуги как сыновья. Мир – вот украшение моих комнат, а свобода это управитель всего жилища». Независимостью Пьетро гордился не меньше, чем своим пером. На титульном листе последнего тома его писем (в издании 1556 или 1557 года) рядом с именем автора поставлено: «Божьей милостью свободный человек».

Аретино как критик искусства

Первым этой темой занялся Ортолани (см. у Мадзукелли, с. 186–194). Аретино приехал в Венецию с вкусами Тосканы и Лациума, готовый, впрочем, принять и маньеристический декоративизм центральной Италии, равно и венецианский колорит и лирику Джорджоне. Благодаря столь живому восприятию, Аретино оценил достоинства рисунка и кьяроскуро Микеланджело, равно и насыщенность («brevità») Тинторетто, его «понимание рельефов» и «закругленность линий», а также мягкость и религиозность Лотто, профессионализм Скьявоне, «удачное расположение фигур» у Веронезе, «замечательную грацию», «благодатную красоту» и «небесные фигуры» Рафаэля.

«Иначе говоря, хотя он не обосновывает свои суждения, но восхваляет, описывает и – в случае с Тицианом – дает фрагментарные образчики описательских достоинств, часто впадая в грубые натуралистические подражания и удовлетворяясь психологизмом». Есть элементы перекличек с Вазари. Однако он совсем не Вазари. Его выручает враждебность к педантам, он считает «искусной» личную обработку непосредственных внешних впечатлений, потому что все прочее это ностальгия по античности и лишено актуальности. «Так что, пусть и восхищаясь „Лаокаоном“ и „Ганимедом“, приписывавшимися Фидию, даже восхваляя обнаружение этрусской „Химеры“, хотя и признавая познавательную ценность классических достижений, он не любил старины. Полагал, что великие мастера прошлого заслуживают того, чтобы им следовать, но затем нужно уметь забывать их и предаваться природе…»

Аретино постоянно твердит о подражании природе при утверждении прав и капризов творческого индивида. Казалось бы, эти две установки несовместимы. Но для Аретино они рядоположны, и в этом Аретино оригинален. Он не замечает прогресса искусств или концептуальной шкалы ценностей, в отличие от Вазари. А еще для него «суждение» есть единственная форма интеллекта. Поэтому его восхищение Микеланджело основано на сотворении художником «новой природы» – т. е. природы, как мы ее воспринимаем, ощущаем, т. е., короче, нас самих. Ибо искусство это «врожденное понимание величия природы». Это все по Ортолани, с которым трудно не согласиться.

Свобода в истолковании концепции римско-тосканского рисунка у Аретино соединена с предрасположенностью наслаждаться цветом. Тициан смел и великолепен в своем цвете. Пьетро ценит и мягкость Морето, и то, что фигуру и пространство должен формировать рисунок, а не цвет, но позже он все больше тяготеет к колоризму «кума» и Сансовино – отсюда приводившееся знаменитое письмо 44 года к Тициану.

Шлоссер наивно видел в Аретино предшественника романтической теории гения…

Лионелло Вентури, напротив, указывал, что Аретино (как и Пино или Дольче) не продвинул теорию искусства дальше Альберти и Леонардо. Его пристрастия вели в тупик. Его взгляды были противоположны XVI веку с его рациональной поэтикой. Взамен провозглашалась «прямая интуиция искусства». Тем самым Аретино утверждал превосходство своего языка, живого и динамичного, над монотонной, хотя и правильной прозой гуманистов.

Колетти, отдавая должное его восприимчивости к цвету, указывает, что Аретино не доходит до «ясного критического сознания интимного существа венецианской живописи».

Бекатти указывает на использование в письме к Микеланджело (1537 г.) «Естественной истории» Плиния в переводе Ландино (есть ряд и других заимствований из Плиния Старшего). Аретино предлагает художнику «воображаемое» описание «Страшного суда», однако, Микеланджело не без раздражения вежливо отклоняет программу Аретино. Так что Пьетро попадает пальцем в небо… «Что до логически вызревших эстетических положений и критической, исторической и систематической направленности ума: ровным счетом ничего». «Надо брать то, что Аретино может дать – и тогда это раскроет его лучшие качества» (с. 192). Пьетро приписывает также и Тициану «тайную идею новой природы».

Этот алогизм попадает в цель. Таким образом, Аретино примиряет общее место о «подражании природе» с маньеризмом. Он проделывает это без особых рассуждений, на ходу, интуитивно. Он это попросту видит.

Вот характерный подтверждающий пример. У позднего, все более тяготевшего к экспрессии, Тициана есть картина «Голова Крестителя».

Большое круглое металлическое блюдо на столе. Рядом с ним лежит и свисает шпага с рукоятью, являя крест, обвитый лентой с надписью ESSE DONUS. Световые рефлексы тщательно выписанных фактур скатерти и блюда. А на блюде – или подносе – возлежит голова Иоанна. Склоненная набок, она отрешенно-спокойная, вполне живая, с внимательным, но погруженным в глубокую задумчивость взглядом раскрытых глаз.

Очевидна эмблематичность картины. Дерзкая метонимия, голова вместо человека, загадочность и уход от гармонии.

Голова, вполне обходящаяся без шеи и туловища, производит трагически значительное, но одновременно прециозное и, безусловно, в итоге, маньеристическое впечатление. Постренессансный «сюр».

Аретино тут же пишет знакомому скульптору (CCXXXII) – «Только что Тициан изобразил ее своей кистью, и я отправляю вам голову Сан Джованни, чтобы вы высекли ее в мраморе. Так как он столь потрудился своими смелыми руками, что не оставил возможности добавить к этому что-либо ученым языком, было бы достойным делом претворить вашим резцом созданный им образ. Я не призываю вас омолодить при помощи искусства то, что в изображенном им лице заставила состарить смерть. Пусть проявится свойственная вам внимательность к изваяниям. В картине ему на вид лет сорок, а по рассуждению двадцать восемь, у великого юноши была лишь ночь, чтобы скончать свои дни».

Пьетро не размышляет над философическим смыслом холста и вряд ли вообще способен размышлять. Но он жадно смотрит. Он чутко схватывает скульптурность головы и способа, коим она держится на подносе. И он поэтому тут же пишет именно скульптору, ибо хочет прямой объемной пластической вариации на визуальный эффект живописца.

Пусть нет строгого единства. Нет органической связи, нет исторического чувства. Однако есть зато непосредственная впечатлительность, отзывчивая (или, если угодно, эклектическая) широта вкуса, которую почти невозможно найти среди современников. Кроме, конечно, Вазари. Челлини прямолинейней и бедней в своих оценках в диапазоне между bello – brutto. От признания Тинторетто до любви к Лотто наш Аретино «gran intenditore», «великий и всепонимающий знаток» (по-прежнему Ортолани, с. 193).

«И вот я силюсь извлечь разную природу из живости, с которой чудесный Тициан извлекает ее из того или иного лица, и поскольку добрые живописцы очень ценят прекрасную группу эскизно набросанных фигур. Так и я позволяю себе печатать свои вещи в том же роде, не заботясь о словесной отделке, всё пустяки, лишь бы набрасывать быстро и по-своему (e tutto è ciancia, eccetto il far presto e di suo)»– Письма, I, 303.

Такова рабочая программа Аретино.

Она доводит до причудливого предела смешение побуждений художника с иллюзорной реальностью в противовес каноническому равновесию гуманистического классицизма. Аретино прививал тосканско-римский маньеризм в Венеции, используя свою знаточескую репутацию.

Одна из наиболее основательных и итоговых работ на эту тему принадлежит Л. А. Палладино[579]. Автор отмечает несистематичность и общую неустойчивость мыслей Аретино (с. 29–30). Резюме их предопределено и сводится к непроясненному и незамечаемому противоречию двух общих мест. Ср. Ларивай, с. 635 о «двух явно несовместимых максимах». Это – см. выше – и мой вывод. Присоединяюсь к Палладино и Ларивайю и повторяю их.

Каждый художник подражает природе и одновременно выражает собственный врожденный талант (ingegno). По существу, это два разных подхода, и Аретино не заботится о том, чтобы их логически примирить. Тем не менее их рядоположение характерно и любопытно. Как и приписывание Тициану и др. живописание «новой природы», благодаря «привилегиям природы и фортуны». Палладино справедливо усматривает также достоинство квази-теоретических высказываний Аретино и отличие его от современников в необыкновенной словесной энергии и в склонности к цветистым экфрасисам (то есть словесным программам живописных композиций, вроде тех, которые он настойчиво навязывал Вазари – см. Scritti dell'arte, XI).

Предоставим слово самому Аретино для более пространных и связных высказываний, дабы лучше продемонстрировать его эстетические взгляды и манеру их отстаивать.

Вот письмо к «мессеру Лионе, скульптору» (Scritti dell'arte, XXXIII, июнь 1537).

«Если вы, знаменитый художник и исключительный архитектор, спросили бы, что делает Тициан и что поддерживаю я сам, то ответ состоял бы в том, что мысль нас обоих направлена только лишь на то, чтобы изыскать способ ответить на насмешки, которые, как вы обещали, заденут наши души. И тут мы расходимся все трое. Он гневается на самого себя, что уверился и поверил мне в такую суету сует, я же бешусь на самого себя, что позволил себе в это поверить.

Вы щедры, глубоки и веселы как собеседник; и велики, удивительны и поразительны в качестве наставника. Поэтому тот, кто видит сооружения и истории, рожденные вашими руками и талантом, восхищается не иначе, чем он увидел бы свершения богов и чудеса многоцветной природы.

Таков дух ваших концепций, на античный лад современных и на современный лад античных (anticamente moderni e modernamente antichi)».

«Ступайте же теми путями, которые через вашу мастерскую ведет природа, если вы хотите, чтобы ваши писания поражали бумагу, на которой начертаны. И смейтесь над теми, кто крадет расхожие словечки, потому что есть большое различие между [разумными] подражателями и ворами, коих я привык осуждать. Огородники не одобряют тех, кто срывает траву для соуса, вместо того чтобы украшать ею блюдо. И они хмурятся, если кто-либо, желая полакомиться фруктами, отламывает от дерева целую ветку, вместо того чтобы оторвать осторожно две-три ягоды. Конечно, я утверждаю, что [со вкусом] ведут себя немногие, а все остальные – с теми, кто предпочитает красть, а не подражать».

Аретино остро и, если угодно, крайне болезненно, неотступно сознавал и помнил, насколько неслыханное дело притязать, как это вызывающе делал он, во всяком случае в венецианскую половину своей жизни, на почетное, да нет, на высочайшее место на тогдашнем Парнасе. От него, самоучки, нигде и ничему систематически не учившемуся, такое положение вещей требовало непрерывно находиться в полемическом запале. Неутомимо и зло отбиваться от ученых насмешников, от зачастую презиравшего этого грубого выскочку литературного истеблишмента. Пьетро предпочитал переходить в наступление. И бесконечно, и остервенело твердил в письмах о природной естественности и превосходстве именно своей манеры писать, о достоинствах именно своего стиля.

Вот первый попавшийся пример (DCLXXIY – К Данезе Катанео, в августе 1554, из Венеции): «Благодарю, Данезе мой, друг, за утверждение, что я употребляю в языке простые речения, чтобы говорить правду. Я буду настаивать, что правда, выраженная незатейливо и скромно, всего дороже сердцу почтенного человека и, напротив, горделивое и звонкое красноречие преобладает в уме того, кто в своем искусстве преисполнен всяческими амбициями. Но поскольку польза сочинений, а не словесные тонкости, вот то, чего взыскует здравое суждение, постараемся взрастить хлеб потеющим талантом, ведь в этом и состоит цель того, кто доискивается чего-то существенного. В общем, нужно признать, что нечто чистое, обходительное, прямое и надежное, которое кто-либо держит в душе, вот это и есть дар, прибыток, щедрость, великолепие и Божья благодать, а не заверения, скрепленные авторитетом писателей, всего-то почерпнувших его из ученых бдений и вычитавших из книг».

Или чуть раньше (май 1554 года, Sull'arte… DCLXX).

«Я очень даже должен, о, любезный и благородный мессер Бенедетто, назвать вас живейшим духом красноречия, ибо редко можно увидеть письма, которые проникали бы, благодаря выразительности сочиненных вами слов в ум и душу того, кто их читает и воспринимает, так что бумага, исшедшая из-под вашей собственной руки и посланная от имени монсиньора мессера Джамбатисты такова, как если бы он задумал и написал ее сам. Поэтому да будут мне позволено сказать, что мне хочется, а именно, что никогда стиль знаменитого живописца, вроде Тициана, не воспроизводил чью-либо персону так естественно, насколько перо вашего дарования выказало пример доброй воли, соответствуя моему пожеланию, чтобы вы показали благость кардинала так, чтобы ощущалось как ему приглянулась доблестная манера, мне свойственная, и чтобы он не забыл никогда о своих заслугах, пока у него достанет духа и чернил».

В сотнях писем Аретино довольно нудно и с показной скромностью, вычурно рассуждает против книжного ученого красноречия и отстаивает превосходство своей безыскусной простоты слога (подчас действительной, подчас мнимой). Обычно к этому и сводится содержание целого письма (между прочим, часто с неуклюжим синтаксисом и невнятной элоквенцией). Плюс язвительные намеки насчет его хулителей и недругов.

Открываю наугад и подряд под конец выборки из шестого тома.

«Почтенный сеньор Джамбаттиста, Тициан, который брат нам, как и мы ему, промолвил сущую правду, сказав, что веселость жизни не становится иной [с годами] и не умаляется, впрочем и поныне клочки моей бороды свисают с подбородка черные, хотя на голове они уже совсем седые, я это делаю, чтобы потягаться со временем и подшутить над своими годами, так я разделываюсь с фортуной и презираю ее могущество. Мне хорошо известно, что философские прихвостни назовут меня безумцем, утверждая, что я лишен декора глубокомыслия, которое источается округло, и благоразумия, с его неспешной речью. Ежели это так, признаю себя виновным. Тем не менее не найдется педагога, который позволил бы себе раскрыть рот, когда я в ударе, видя, как я сверкаю живостью столь смелых выходок. Хотя и не преминет счесть меня неотесанным в том случае, когда я подшучиваю над миром, впрочем, сохраняя страх Божий. Что ж, юноши должны всегда заботиться и оберегать жизнь, а старики – о том, чтобы спасти душу».

Мадзукелли полагал, что Аретино удается на ходу безыскусно коснуться трудных и темных предметов так, что это вызывает удивление, и в некоторых случаях он пишет неподражаемые вещи, благодаря которым «вы становитесь бессмертным для потомков и для всех людей». И далее биограф замечает: «Нельзя отрицать, что Аретино заслуживал бы общего восхищения за то, чего он достиг без какой-либо учебы, но только плодотворностью своего дарования» (с. 75). Но то, что его стиль заслуживает похвал только потому, что он не ступал по стопам первых мастеров, это нельзя читать без изумления. Однако сам Аретино был в этом убежден и писал Фаусто: «Я ничего не взял ни у Петрарки, ни у Боккаччо не по невежеству, ибо я знаю, кем они были, но не хотел бы терять время, терпение и впасть в безумие, если бы пытался превратиться в них».

Он не заслуживал прозвания «божественного», что подтверждается тем, что сейчас его очень немногие знают и читают – скорее он был человеком straordinario – по гордыне – и его с полным правом именовали «Демоном» и «канцлером Паскуино».

Аретино как драматург

Ограничусь некоторыми извлечениями из историографии вопроса.

Франческо де Санктис[580], констатируя, что Аретино-драматург, автор пяти комедий и одной трагедии, работает, как и все сочинители пьес его времени, в рамках паллиаты, то есть «условного комедийного мира, ведущего начало от Плавта и Теренция, с бытовыми деталями, почерпнутыми в народной жизни того времени. От классических образцов шли двусмысленности, узнавания, путаница, случайности… Действующими лицами были персонажи, обладавшие условными характерами: парасит, слуга-обжора, куртизанка, хитрая служанка-сводня, отец – скупой и насмешник, трус, разыгрывающий из себя храбреца, посредник и ростовщик…» Де Санктис упоминает Ласка и Чекки и добавляет: «Пьетро постигает эту технику и ломает ее. Он не считается ни с правилами, ни с традициями, ни с театральной практикой».

Последнее звучит не то как похвала, не то как порицание. Де Санктис явно колеблется в оценке этих пьес, равно и их автора в целом. Ибо, с одной стороны: «Это не вымышленный, субъективный мир, это доподлинные нравы тогдашнего общества, переданные со всеми деталями и с тонкой проницательностью» (с. 173). С другой стороны: «В отличие от Макьявелли у него не встретишь обобщений, широкого охвата, он не умеет уловить типичное, верным глазом уловить обширное целое, устанавливать связи и раскрывать их с той железной логикой, которая толкает к выводу. Он человек не мысли, а действия, и сам он персонаж комедии. Вот почему его пьесы развиваются не продуманно и не по плану… Как весело этому мошеннику среди стольких плутов, выведенных на сцене!» (с. 173).

От великого, но далекого уже де Санктиса, перейдем к последним в нашей отечественной историографии и весьма вдумчивым наблюдениям М. Л. Андреева[581]. Они также, скорее воздавая Аретино должное, неоднозначны. Комедии Пьетро агрессивны, ибо «агрессия – это вообще жизненный и литературный принцип для Аретино… Свобода злословия здесь идет рука об руку со свободой от языковых условностей и со свободой композиционной и структурной… Действие распадается на отдельные фрагменты, среди которых много самостоятельных жанровых зарисовок» (с. 196). Пройдясь по всем пяти комедиям Аретино и полагая с полным на то основанием, что последние (сделанные в Венеции и «маньеристические») драматургические опусы автора носят более осторожный и сглаженный характер, М. Л. Андреев притом считает, что, если у Аретино комедийные скрепы распадаются («Сюжет существует сам по себе, а герои сами по себе») – то «это не недосмотр Аретино, не художественный просчет, напротив, это его цель и его удача». Ему «нельзя отказать в пафосе сатирика, полемиста и бунтаря».

Самое сильное утверждение М. Л. Андреева состоит в том, что Аретино, погружая структуру своих комедий в невообразимую и веселую пародийную мешанину, «намеревался, видимо, пародировать комедию вообще». К последнему, отдавая должное другим метким суждениям исследователя, я не решился бы присоединиться. Дело в том, что – судя и по всем остальным писаниям Аретино – для подобного сознательного замысла ему не достало бы теоретической рефлексии. У него просто так получалось. Соответственно он и не думал разрушать ренессансную эротику, или традиционную форму жития, или внутреннее задание эпистолярия. Аретино проделывал все это ненароком, благодаря самоуверенной привычке сочинять, как ему заблагорассудится. Ренессансная комедия никогда не была на особой высоте, а после «Мандрагоры» (лучшего в ней) более или менее вырождается, паллиата вовсе мелеет, Аретино же в таких делах всегда опережал других.

Тем не менее, будучи в собственно драматургическом, литературном и сценическом отношении едва ли не мертворожденными, пьесы Аретино до сих пор сохраняют ценность лингвистическую. В отношении своей удивительно свободной языковой стихии. Именно эту сторону выделяет в них Джорджо Петрокки[582].

Он именует Аретино как автора «Шести дней» и комедий «гениальным разносчиком смелого и сложного языка». «И „Театр“ мессера Пьетро сегодня внятен для нас прежде всего посредством своего стиля, забавного, не знающего удержа и правил, словом, совершенно новаторского в своем живом речевом говоре (parlare)». Связывая это, естественно, с кризисом Возрождения, Петрокки считает, что Аретино именно под этим углом зрения может считаться не просто рядовым драматургом: он использует все ресурсы языка, в огромном интервале от прециозной риторики хозяев до площадной речи слуг. Это мне кажется убедительным и это – только это? – придает оригинальность и ценность нескладности и сумятице Аретиновых комедий.

Аретино как религиозный писатель

В 1534 году, т. е. не успев перевести дыхание после порнографических бесед куртизанки Нанны, сданных в печать в апреле, Пьетро в один присест сочиняет и в этом же году отдает в печать также опус о страстях Христовых, расширяя его затем до пространного текста «О человечности Христа» (De la Umanità di Cristo)[583]. Некоторые исследователи изумляются такой многосторонности. Однако Аретино пробовал силы во всевозможных жанрах, и непристойность некоторых из них ничуть не мешала ему при другом случае пускаться с таким же подъемом в сюжеты возвышенные и умиленные. В числе последних книга о Христе, естественно, занимает центральное положение и наиболее характерна. Ею и займемся. Я, к сожалению, не смог добраться до «Жизнеописания Девы Марии». Зато мне оказались доступными «Жизни святых», написанные в 1540–1543 годах. В них мы тоже заглянем.

Требовало бы специального исследования, каким образом и в какой степени Аретино углублялся в Евангелия, что именно и по каким мотивам он извлекал из «Священного предания» и апокрифов или из устной традиции, почему в конкретных эпизодах отдавал предпочтение тому или иному из них. Итальянские переводы Евангелий к тому времени существовали примерно в полутора десятках изданий. Следы необходимого близкого знакомства с первоисточниками, в том числе, конечно, и прямые извлечения из всех четырех канонических Евангелий, столь же очевидны, как и поразительная свобода, с которой Аретино измышляет все-таки собственный текст, неуемно многословный и превышающий по объему все четыре Евангелия, вместе взятые (более 700 тысяч знаков).

В дальнейшем было бы, повторяю, любопытно проделать трудоемкую работу и разметить сочинение Аретино, выделив в нем все взятые напрокат места, то есть точные цитаты, затем цитаты приблизительные, наконец, вполне оригинальные куски. Я этим заниматься не собираюсь, оставляя столь кропотливое и точное препарирование будущим исследователям. Для оценки Аретино характерно, например, что в сцене Благовещения Мария расшивает именно пурпур, и писатель не замечает символического смысла этого занятия, символика его вообще не занимает. Свечение домов в Иерусалиме Аретино переносит на дома в Назарете, но такова, видимо, его случайная прихоть. Он берет, откуда вздумается, и переносит, куда придется, добавляя и собственные фантазии. Это может быть любопытно для исследователей живой евангелической традиции вплоть до XVI века, когда она иссякает[584]. Что до моих целей, будет достаточен куда более приблизительный обзор, который и без того, займет, боюсь, несообразно много места.

После напыщенного посвящения императрице (т. е. супруге Карла V) и «Сонета Христу» следуют четыре части беллетристического сочинения, в котором сколько угодно неожиданных выдумок и непрестанных монологов сакральных персонажей, – монологов иногда поверхностно высокопарных и наивных, иногда весьма вещественно-конкретных и забавных, показательных для нашего талантливого болтуна.

Поскольку этот род сочинений Аретино труднодоступен даже в Италии, а у нас они никогда не переводились и о них ничего не писалось, кроме статьи А. Х. Горфункеля о переписке Аретино и Виттории Колонна, я считал бы полезным в порядке исключения прибегнуть к наиболее простому средству. А именно: дать, насколько возможно, непосредственное представление о жанре, стилистике и культурном уровне «Человечности Христа» описательно и в образчиках, то есть при помощи довольно пространных пересказов с вкраплениями переводов из Аретино или пассажей, очень близких к оригиналу.

Аретино начинает с двух страниц рассуждений о том, сколь погрязли люди в грехах после изгнания из Рая и о необходимости спасти их, вдруг представившейся Богу-Отцу, который в один прекрасный момент настолько «воспылал состраданием и любовью, что, весь проникнувшись своим же могуществом, сказал самому себе: Что же, рожденные и еще не родившиеся должны нести кару за вину первых предков?.. Чем отличался бы человек от Бога, если бы не грехопадение? О, не я ли создал его по подобию своему? О, разве я, несотворенный, не всегда был несотворенным?.. Снесу ли я, чтобы Смерть и Ад восторжествовали над теми, кого я некогда избрал быть подобными другим богам? Не бывать этому. Желаю призвать людей в свои чертоги, и угодно мне, чтобы в опасностях погибели они учились заботиться о своем спасении; и мир возрадуется тому, что, если одна Женщина была первопричиной Смерти, зато другая Женщина станет первопричиной ее поражения».

Так, незатейливо и общепонятно, рассуждал, по Аретино, Господь Бог. Сразу же заметим, что сочинитель не столько приспосабливался к народной аудитории, сколько явно сам был плотью от плоти своей публики. Ничего теологичного, или мистического, или вообще глубокомысленного придумать или воспроизвести Аретино был решительно не в состоянии. Ибо ничего такого не изучал и не читал. Он придумывает в какой-то мере собственное простонародное Евангелие, выбирая наиболее доступное и увлекательное для себя из Евангелий канонических и апокрифов.

Продолжим чтение. Господь обозревает ряды своих крылатых посланцев и, остановив взгляд на некоем «избранном духе», обращается к Гавриилу с новым – уже вслух – монологом, с «инструкциями» на целую страницу, разъясняя смысл и цель, а также адрес поручаемой миссии.

Сразу видно, что тема непорочного совокупления и зачатия в высшей степени занимает Аретино. Он разворачивает ее на целых тридцать страниц с весьма, если угодно, реалистическими и презанятными подробностями. В отличие от нашего Пушкина, прошедшего выучку у Вольтера и Парни, Аретино не позволяет себе никакой игры и двусмысленностей, он вполне, в общем, благочестив и благочинен, но, будучи выдающимся знатоком означенной темы на уровне отнюдь не божественном, старается обосновать евангельскую версию всеми возможными психологическими и, так сказать, техническими или физиологическими пояснениями.

Взысканный Господом, Гавриил выслушивает из Божьих уст подробные предварительные наставления (istruzioni). В частности: «… Я научу тебя, что среди селений Финикии и близ Иордана, который вскоре послужит для краткого омовения моего сына, находится область Иудеи, которая, благодаря алтарям и жертвоприношениям, заслужила, чтобы именно здесь стало ведомо Его имя. И я расскажу тебе, в какой именно части этого царства проживает Дева, к которой ты обратишь свой привет и мое слово, божественность коего, смешавшись с первозданной человечностью, преобразится в Спасителя людей. Но, рассмотрев землю, ты и безо всяких иных наставлений сам увидишь, в каком месте она обитает по свечению над ее головой, на манер диадемы».

После сказанного Господом среди ангельского воинства в Раю начинается невероятное и шумное ликование. «Впрочем, среди части Ангелов могла бы зародиться зависть, так это вскоре и случилось», поскольку кое-кто хотел бы, чтобы почетная миссия Гавриила выпала на него. Выдумка вполне соответствует натуре Ариосто и превращает, как и другие его ходы, мир загадочно-сакрального в мир мирских интриг и мотивов. Завистливый «ропот» ангельского населения разгневал небеса, разразились неслыханные вспышки молний, раздался рокот громов. Аретино посвящает страницу описанию сего космического катаклизма, и божьему посланцу приходится при помощи группы серафимов пробиваться через открывшуюся, благодаря их стараниям, полосу чистого и голубого пространства, чтобы покинуть Рай и опуститься сперва на горе Синай, затем он перелетает к Назарету и, перемахнув его стены, оказывается перед домом Девы, светившимся на солнце «сверх меры» (с. 14–15). Гавриил складывает крылья, снимает с лика своего огненную завесу, чует уже нектарное благовоние «девичьего цвета» и вот, «желая взойти в святое жилище, он, не касаясь земли, в легком полете, как и надлежит ангелам», предстает перед Марией.

На описание этого перемещения Ариосто щедро отводит две страницы. Он никуда не торопится, тем более впредь, неизменно услаждаясь своим красноречием.

«При его прибытии, Дева прервала занятие, в которое была погружена, расшивая золотым шитьем по пурпуру одежды для священнослужителей, между тем как ум ее был поглощен тайными смыслами пророчеств, и она сияла своей чудесной красотой, удивительно божественной… Нужно думать, что, поскольку Бог сделал ее более выдающейся по добродетели, более достойной славы, более чистой в помышлениях, с более нежным сердцем и более телесно чистой, чем любая другая, то Он должен был придать также больше грациозности и легкости, чем любой персоне ее возраста. Полет Гавриила навел дуновение на косынку, покрывавшую ее волосы, которые совершенно безыскусно были уложены на голове». Ну, и так далее, Пьетро описывает ее открытый лоб, спокойствие и значительность взгляда из-под ресниц, скромные движения, щеки и пр. – не было никогда никого, кто посмотрел бы на нее «мужским взглядом» (с. 16).

И далее об ее девичьих добродетелях и благочестии, переводя все в, так сказать, простой бытовой план. Мария не ведала отдыха, «потому что никогда не теряла ни минуты зря, то она молилась, то хлопотала по Храму», то ходила за немощными. «Она любила молчать, и те немногие слова, которые она произносила, были столь сладостны, что доставляли блаженство другим». Аретино явно пытается при помощи подобной перечислительной и незатейливой риторики подготовить, а затем воспроизвести словесно схему бесчисленных ренессансных живописных «Благовещений».

Дева, смутясь и зардевшись, как изображают пастушку, собирающую цветы для венка, выслушивает обращение Ангела. «Будь благословенна, о звезда, спустившаяся на землю с небес. Господь нисходит, чтобы пребыть с тобой, и Он непосредственно оросит твое лоно всей своей благодатью… излив ее в чистую твою душу и чистое тело. Будь же благословенна и блаженна пуще всех благословенных и блаженных».

«И Она, услышав это великое приветствие, взволновалась, будучи девушкой простой, ведь случается так, что некто, оказывая честь, может притом сделать стыдное с ее честью; и думая о произнесенном слове, она зарделась, подобно лепесткам розы, раскрывающимся на рассвете при восходе солнца. А он, видя охватившее ее смятение, сказал:

„Успокойся, Дева, потому что Отец, который движет небеса, заслуженно послал меня к тебе из небесного дворца и велел мне сказать тебе, что ты родишь прибежище человечьих надежд и что перед твоими родами склонится огромный мир…“ На что она, услышав, испытывает сомнения относительно себя, не иначе, чем те, кто сомневается, слыша вещи новые и невозможные, и не дает веры заманчивым хвалам и великим надеждам. И потому она отвечает: „Как может это произойти, если я не познаю мужчину?“ А он ей: „Святой Дух войдет в тебя так, как солнечные лучи, от которых беременеет земной гумус, и добродетель его наполнит твое лоно. Так что тот, кого ты родишь, будет Богом богов и Святейшим среди святых“». Гавриил напоминает, как понесла некогда Елизавета, хотя и была уже бесплодной из-за преклонного возраста – «так желает тот, кто может свершить это». Мария в ответ воздевает взоры к золоченным крышам, складывает руки на груди и выражает благочестивую готовность повиноваться. Она дозволяет Гавриилу «по воле Всевышнего перенести эту волю в меня, и пусть не чрево и грудь, но сердце и душа готовы принять тебя; потому что, если солнце проходит сквозь стекло, не проходя через него, то я вполне могу поверить, что ты войдешь в меня и выйдешь, не запятнав моей девственности». «Она не сказала более ничего, и познала его, и преклонилась перед его одеянием, и сиянием, и оперением…», и дом озарился блеском бессмертного огня.

«Но чрево ее (удивительно это выговорить, но не удивительно поверить, потому что для того, кто может все, ничего не стоит сделать возможным невозможное) – чрево оказалось заполнено всем тем, что сверкало. Так что Святой Дух, соответствуя себе же, словно голубка в своем гнезде, воспринял все человеческое; и невидимое слово, оживленное небесной силой, и божественной благодатью, и бессмертной мощью, выросло в ней, не нарушив ее невинности никаким насилием, и изливаясь из себя по всем членам ее, потихоньку изведало их, коснулось легонько всех чувств, распространилось в костях и заполнило тайные пути, и поражалось себе же, пока взыскивало их все своей благодатью, находило места для своих чистых, нежных, сладких, святых и священных услад. Так природа, прибегая к себе же, захваченная силой, благостью и мощью Неба, покоряясь своему Богу, испытала неиспытанное, как тот, кто, страшась, молчит. И она страшилась и молчала. Но в страхе и молчании познала божественные качества как человеческие. Тем временем возвышенная Птица простерла крылья, привела их плечами в движение и заставила их прийти в совместный трепет. А затем взмыла в воздух, и постепенно поднимаясь к небу, стала удаляться от земли и становилась еле видимой. Дева же просила верного Посланца засвидетельствовать Господу ее покорность и молвила, что ее роды будут свидетельствовать об ее непорочности».

Приходится, прервав эти выписки, признать, что Аретино сделал все, что было возможно при помощи двусмысленной риторики, чтобы совместить благочестие и туманные эротические подробности, просвечивающие сквозь красоты незамысловатого слова. Не оскорбляя Евангелия, Пьетро каким-то образом ухитрился одновременно остаться внимательным читателем «Декамерона».

Далее автор неспешно живописует громы и молнии, и ангельские хоры при рождении Христа, и волнение задрожавшего Иосифа, и вот Иисус, как только появился на свет, «открыл глаза и посмотрел на мать, которая пала перед ним на колени». И вол, и осел признали в нем Сына Божьего. Иосиф, наблюдавший чудесные роды, лишился чувств, но затем, воспрянув, произнес очередной монолог под аккомпанемент ангельских песнопений.

Очевидно, автор умело воспользовался и в этом случае удобными для него апокрифическими версиями или какими-то устными традициями. Об этом иногда можно судить впрямую, а иногда приходится лишь гадать. В целом же Пьетро сочинил нечто по своему вкусу. Длинную череду слегка театрализованных сцен, риторических речей и фантастических фабульных выдумок. Приходится, часто невольно улыбаясь, отдать должное свободе его беллетристических пассажей. Вплоть до того, что в Армении в этот момент вокруг Ноева ковчега расцветают цветы и пр. Притом, однако же, от этих красот очевидным образом веет штампами и не остается ничего от скупой загадочности и мистической напряженности евангельских текстов. Чем больше Аретино предается пышной и отчасти слегка антикизированной нескончаемой декламации, тем меньше в его сочинении истинного благочестия и просто хорошего вкуса.

Наконец, дело доходит до появления звезды и вослед ей экзотических восточных Магов и до описания их шествия со слугами, на лошадях и верблюдах, с драгоценными дарами. Аретино опять-таки определенно ориентируется на соответствующие ренессансные живописные изображения «Шествия волхвов». Но автор ничем не скован и тут же набрасывает сцену разговора Ирода с представшими перед ним чернокожими царями. «Чего вы взыскуете? По какой причине из столь далеких краев пришли в наше царство? Нуждаетесь ли в помощи? Или, собравшись в другие места, заблудились?» «Благородный синьор, отвечал старейший из магов, мы прибыли из своих царств в твои владения не за помощью и не по какой-то ошибке, но чтобы узнать, где родился Царь иудеев и Сын Божий» и т. д.

Чем дальше Аретино разворачивает текст, тем ясней, что его название – «Человечность Христа» – не имеет какого-то богословского догматического значения, а попросту делает заявку на превращение Откровения в мирскую завлекательную повесть. Впрочем, добравшись до Страстей Христовых, мы увидим, что Аретино действительно захвачен драматизмом и нестерпимым ужасом страданий Богочеловека, непонятного и одинокого даже среди учеников и последователей. Под занавес эта амплификация Евангелий, как мы увидим, приобретет определенную искусность и высоту.

Тем временем далее описаны страхи Ирода, потом подношение «святейшими Эфиопами» (?) даров и дан на страницу очередной их монолог, обращенный к Христу на трех языках, обратившихся в единый хоровой язык. Младенец взирает на Магов благосклонно и выражает это мановением ресниц; а они созерцают Деву, которая прижимает Сына к груди, и сидящего рядом Иосифа, обхватившего руками колени. Причем, по Аретино, не предпочитающему одну из евангельских версий, но соединяющему их и дополняющему от себя, оказывается, первыми почтили рождение Христа простые пастухи, а затем уж эти восточные волхвы, шедшие за звездой, или же высокородные Цари с многочисленной свитой – и, избегая Ирода, вернулись «другой дорогой» (тут слово в слово по Матфею).

Ни в каком Писании Аретино не мог найти свои бесконечные подробности, включающие и то, что Дева, равно и Иосиф, не вкушали в гроте ничего, кроме манны Благодати, исходившей от лика ее сына, а когда Мадонна очистилась от родов, она вложила принесенные дары в руки Христа, и все вместе они направились в храм. Загремел гром, здание задрожало. Тогда Анна, дочь Самуила из колена Асирова, 84-х лет, служившая во храме (это точно по Луке), «…была осенена, словно Сивилла, высшим духом и, совершая странные движения, преисполнившись пророческим неистовством, воскликнула: „Господь, се – Господь“» (а вот этого в Новом завете нет и в помине). Следует чересчур подробное описание Симеона, его одеяний и жестов, и он в свой черед четырежды (а не дважды, как у Луки) произносит монолог за монологом (с. 46–48). Дары волхвов передают в Назарет. После чего автор рассказывает об избиении по приказу Ирода «бесчисленных мальчиков», о верном служении Иосифа, о бегстве в Египет на осляти, «и кто увидел бы, с какой осторожностью шагал ослик, подумал бы, что тот был разумным животным (animale razionale)». «Ослик» выказывал радость, оттого что нес на себе святую поклажу, Иосиф же неутомимо вышагивал впереди.

Повышенная визуальность и предметность описания заставляет вспомнить не Писание, а опять-таки ренессансные живописные трактовки «Бегства в Египет» (с. 49–50). Притом Аретино вновь не упускает развлечь читателей удивительными и трогательными, наивными и довлеющими себе деталями, которые затягивают и, увы, мельчат рассказ. Путешественники не ведали дороги, но их чудесно вела Божья воля. Наступает ночь, и они укрываются в пещере, полной шипящих змей-драконов с огненными глазами, их крылья вздымались, дыхание было ядовитым, и они выглядели ужасными и свирепыми. Но при виде Христа исчезали их огонь и наводящая страх надменность, они становились смиренными и, опуская к земле рогатые головы, почитали его. Утром трое вновь пускались в путь, и их приветствовали птицы, перед ними склонялись деревья, им поклонялись животные. Они прибывают туда, где пальма тянется к небу, а на ее ветвях множество ангелов, которые, пригибая ветви к земле, предлагают плоды Христу, «а затем, – дотошно уточняет Аретино, – ветви распрямлялись, возвращаясь в прежнее положение». Далее происходит встреча на пустынной тропе в страшной чаще со львом (заимствование из апокрифов Павла и Даниила): «… и вот лев, горделивый в своей природной стати (nella sua real natura)». Этот апокрифический лев у Аретино, конечно же, дает повод для очередного многословного описания: густая грива, покрывающая шею, горло и грудь, и пр. «Увидев своего царя», лев не стал неистово бить хвостом о землю или по телу, «как это делают львы, начиная гневаться, но свесил хвост, как это бывает, когда они успокаиваются, и опустился передними лапами на колени, казалось, говоря: „Я обожаю тебя, мой Господь“».

Итак, продолжая следить за текстом, мы вновь и вновь убеждаемся, что Пьетро превращает все в занимательную повесть, сказочную и вместе с тем с деталями, которые должны придать чуду бытовую достоверность или растрогать, вплоть до реплики льва. Бесспорны ренессансные или, если угодно, маньеристические свобода и выдумка в обращении Пьетро с материалом. Но сюжет неизбежно становится поверхностно-водянистым, нестройным – ср. с великими ренессансными живописными «Благовещениями» – и теряется мистическая высокость, разбавленная болтовней.

Трое прибывают «после других чудес» в Ниневию и подходят к языческому храму, «и послышался шум, подобный тому, что производит стрела, когда она, яростно пересекая пространство, попадает в статуи [идолов], расположенные на кровле зданий. Вослед за громом и шумом – испуганные вопли, ужасные голоса…» Их испускают «демоны», которые сидят в идолах и которых содрогнуло присутствие Христа – «и так подтвердилась истинность слов Иеронима, Божьего секретаря, который сказал, что симулякры рухнут после родов Девы. Величайший страх охватил сердца всего города из-за крушения их божеств… и криков демонов. Казалось, что египетские Боги, расколотые на тысячи кусков, валявшихся повсюду на полу, и множество статуй, поврежденных временем… у которых отвалились то голова, тот ноги целиком, у какой-то ниже колена, а у другой бюст, были все они растерзаны, и не сохранилось целых (мотив заимствован из апокрифа „Евангелие детства“). В то время, как Христос в благодати своей и Бог-Отец стали известны всему Египту, им поражались, и славили их те, кто почитал Его как Сына Божьего, а не демона, не призрака или мага, как утверждали некоторые, – в то же время Ирод, воплощение жестокости…» – и далее на добром десятке страниц (с. 51–60) Аретино с долженствующими леденить кровь подробностями и риторическими фигурами разворачивает эпизод с избиением младенцев…

Надеюсь, уже достаточно ясно, каковы характер и уровень крупнейшего из сочинений Аретино. Притом мы преодолели только первую его четверть, и, чтобы не растягивать изложение и не утомлять читателя, надо бы постараться дальнейший обзор сделать более скупым и схематическим.

По призыву Ангела, Христос с Девой и Иосифом возвращается в Иудею – под плач птиц и к полному отчаянию несчастных египтян, поверивших в то, что он Мессия, и теперь оказавшихся во мраке. Последующие 12 страниц живописуют божественные качества Христа, стечение к нему жителей окрестных стран. Одни уверовали в него, другие злобствуют, Его поучения в Храме Давида и Соломона, который превосходил все семь чудес света. Плач Марии при виде того, как ее сынок принадлежит теперь большому миру и покидает ее. Христос в ответном монологе утешает и осушает ее слезы. (Не очень-то он утешает мать, он божественно суров и скупо напоминает ей, что он Мессия, в отнюдь не сентиментальной Библии). Он возвращается в Вифлеем и начинает «постоянно творить чудеса». Например, по слову Христа, змея, заползшая в чрево пастуха через рот, когда он спал, выползает прочь. «И тысяча других великих чудес».

Первая книга «Человечности Христа» заканчивается – сразу после придуманной сцены со змеей – прелюбопытным рассуждением писателя Аретино относительно евангелистов. «Я не смею, однако, писать о том, что не описано Евангелистами (!), может быть, потому, что Богу не угодно было, чтобы они это описали, ибо мир недостоин был узнать слишком многое из того, что о Нем известно. И следовало ограничиться лишь некоторыми из поразительных чудес, которые Он творил. Возможно, кто-то удивится, что Христос не избрал писателей, которые соответствовали бы по своим заслугам Его деяниям. Но глупо думать, что Христос согласился бы, чтобы об Его истине и смирении повествовали бы ложные и надменные историки. Что же, разве стиль, краски и искусство должны были возвышать Его так, как возвышают земных государей, которых чужой талант делает такими, какими они вовсе не были? Сколько важных сентенций, сколько мудреных слов или сколько благих советов можно прочесть в томах, которые содержат воспоминания об [известных] людях, – но такого никогда не выйдет из-под пера тех, чье имя сделали громким и обессмертили страстные страницы, посвященные щедрости, подлинно излившейся свыше. Простота и чистота Христа побудили его избрать чистых и простых писателей, которые обрисовали его поистине просто и чисто… Таков был склад их умов и такова жажда их сердец. И блаженны те, кто живет в прирожденной чистоте и простоте; веруя, они довольствуются истинной верой, которая идет от души с непривычной усладой».

Тут весь Аретино. Расточив уже в изобилии то, чего нет в сакральных источниках, он вдруг демонстративно объявляет, что «не смеет рассказывать о Христе то, чего нет у евангелистов; потому что, может быть, Господу было не угодно, чтобы они об этом написали; ибо для недостойного мира не все известное о нем нужно знать. Это было бы лишним, должно было ограничиться сообщениями лишь о некоторых из содеянных им чудес (io non ardisco scrivere quello, che non hanno scritto gli Evangelisti. Forse perché a Dio non piacque ch'essi ne scrivessero: ché al mondo indegno fu troppo il sapere di lui quello che ne sa; e doveva bastarci uno dei miracoli stupendi che gli fece)».

Он-то постоянно говорит как раз «лишнее», то черпая из апокрифов, то просто фантазируя. Впрочем, он возглашает неуместность «лишнего» так самозабвенно и не задумываясь, будто впрямь не помнит, сколько только что уже успел навыдумывать (и гораздо больше присочинит впредь). Кроме того, получается, будто он знает о Христе и то, чего был недостоин узнать мир от евангелистов? Тогда откуда ему-то все рассказанное стало ведомо? Далее Аретино весьма снисходительно отзывается о простоте стиля евангелистов. Но тут же объясняет, что на них пал выбор Христа для передачи Откровения, именно благодаря их литературной незатейливости (над которой, кстати, когда-то размышляли ранние гуманисты, чья цицероновская латынь была совершенней уровня Вульгаты). Стало быть, Господь не хотел излишнего красноречия. Однако сам Аретино разве не предается на вольгаре душещипательным риторическим восхвалениям скромного Господа? При перегруженном синтаксисе, переборе общих мест и изъянах композиции.

Пьетро изобретательно петляет, одновременно давая, в сущности кощунственно, понять свое писательское превосходство над евангелистами и величие своего искусства, а вместе с тем оправдывая волей Божьей безыскусность и неполноту евангелистов. Далее изобличает тех, кто бесстыдно и с ложным красноречием кадил земным царям. Хотя именно Пьетро то и дело бывал в этом грешен. Но намекает, что его-то страницы «бессмертны», ибо бывают сочинители, которые расхваливают лишь тех государей, кто был подлинно велик и щедр, по благодати свыше. И тут же вновь одобряет чистоту и простоту биографов Христа вослед самому Господу и его вкусу. А в сущности, поскольку Аретино объявил о своем желании такого же смиренного самоограничения – это предполагает – наряду с превеликой сочинительской искусностью, и его, Аретино, евангельскую простоту?

Распутать сии хитросплетения нечего и пытаться. Концы с концами у Аретино не сходятся, но Пьетро великолепно уверен в себе. В общем, он впрямь тоже прост и даже, если угодно, несопоставимо проще загадочных и разящих проповедей и притч Христа, мощи и величавой суггестивности Евангелий. Аретино прост иначе, ибо при очевидной избыточности изложения ориентируется не на прозелитов, а на популярность у широкого, мы бы сказали «демократического», круга набожных читателей.

Однако же. Для рассуждений и самооправданий Аретино располагал прекрасной возможностью зацепиться за последний стих Евангелия от Иоанна (21, 25). Несомненно, он хорошо помнил и имел в виду как раз нижеследующее, хотя ссылки, как всегда, не сделал. «Многое и другое сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь».

Аретино почти цитирует сей стих, но снисходительно предоставляет подобную осмотрительность евангелистам. Сам он и не думает ей следовать.

Вторая книга начинается, как всегда, с подробного описания облика, одежды и образа жизни Иоанна Крестителя (с. 74). В Новом Завете об этом упомянуто очень кратко и единожды (лишь от Матфея 3, 4). Пьетро, кажется, мгновенно забыл только что высказанный самозапрет на выход за пределы Писания. Ведь он должен был продолжать делать то, что было бы в духе избранного им народного занимательного жанра. Поэтому до и после двусмысленно-снисходительной похвалы немудрящим евангелистам он строит свой опус или, в лучшем случае, на непомерных амплификациях Нового Завета, или на вовсе придуманных эпизодах.

Таково и следующее далее описание крещения Иисуса в Иордане – в виде обстоятельной жанровой сцены, взывающей, как обычно у нашего кума Тициана, к живописному изображению, впрочем, с обычными для Аретино многочисленными речами, в том числе разговору прямо между Иоанном и Христом, куда более многословному, чем у Матфея (с. 75–77). И вот всё и вся – включая взнузданных и запряженных горячих коней, замерло «в ожидании чудес, кои должны были вскоре произойти» после последней внушительной реплики Христа своему Крестителю, вдруг затрепетавшему и смущенному миссией, возложенной Господом на него, недостойного смертного, «погрязшего в грязи мира сего».

И чудеса не замедлили произойти. С небесными катаклизмами, с остановкой солнца над повозкой (carro – как известно, непременная праздничная деталь возрожденческих празднеств) – с прекращением бега облаков, с появлением четырех ангелов в красочных искрящихся одеяниях, с рефлексами закатного солнца. Люди из свит, сопровождавших их обоих, тоже бросились в реку креститься, как и сказано в Новом Завете. Но Аретино, конечно, не может тем и ограничиться. Сочно зазеленели и расцвели берега Иордана, распустились водяные лилии и – разве не трогательная лубочная выдумка? – «рыбы, сновавшие меж святыми ногами… радовались, любуясь ими» (с. 76). Происходит обоюдное крещение. Появляется Святой Дух в образе голубя в диадеме, и писатель на двух страницах тоже не жалеет красочных подробностей об облике голубя. Что же до воды Иордана, то «можно было позавидовать, что она остается в этой реке». Помянут по поводу святого блаженства при сем людей и природы – для сравнения в духе времени – «Эрот, нареченный блаженным, после того как он услышал песни Аполлона» (!). «Все смолкло. Молчала вода, онемел ветер», пока не запел Голубь: «Се мой возлюбленный сын, и его доброта мне любезна». (Ср.: Матф. 3:17: «И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение»). Но по воле Аретино – в ответ снова возвышает голос Креститель…

Что-то я никак не могу выполнить свое благое намерение, словно покорно следуя за излишествами Аретино. Хотя и решил по необходимости укоротить затянувшийся пересказ (тем более, мы добрались лишь до второй трети текста, и все главное вроде еще впереди)…

Но как нам отнестись ко всему этому? Восхититься некой – ренессансной? – игровой раскованностью и изобретательностью рассказчика, излагающего, хотя и сверяясь порой с Откровением, – притом, по-видимому, легко, без помарок и переделок – все, что ему сиюминутно придет в голову и тут же возникает на кончике языка? Поддаться, как и его тогдашние читатели, забавному очарованию сказочного текста, кое в чем ренессансного по стилю и мотивам? Или все же призадуматься – как и в отношении поделок Пьетро в любых иных жанрах – над измельчанием и опустошением сюжета, над неудержимостью слишком поверхностного глаголания, не обеспеченного серьезной культурной или сакральной задачей?

В самом деле. Посреди последней страницы о крещении, без какой-либо паузы и графического перехода к следующему разделу (так, впрочем, и у Марка, 1, 12), Аретино принимается за трагический эпизод с сорокадневным удалением Христа в пустыню и с искушениями дьявола. Тут ему пригодился не Марк, а, Матфей (ср. От Матфея, 1, 11 и сл.) и Лука (От Луки, 4, 13 и сл.). Но какой-либо трагизм и многозначительность, как обычно у Аретино, выветриваются. Сатана, как мы помним, берет Богочеловека «на весьма высокую гору и, показывает Ему все царства мира и славу их. И говорит Ему: „все это дам Тебе, если падши поклонишься мне“».

Как же поступает наш Пьетро (с. 80–82)? О, неожиданно и потрясающе! Он, воспользовавшись поводом, с удовольствием перечисляет поименно все известные ему тогдашние царства и края, демонстрируя пределы тогдашних геополитических познаний и хвастая своей приблизительной и показной эрудицией.

Всего упомянуто… 108 наименований!

Подобный, хотя, как помнится, куда более скромный количественно, перечень христианских стран и итальянских городов, известен, скажем, у Данте в «Комедии». Однако ведь там он дан в осмысленном, страстном моралистическом и художественном контексте вселенской инвективы о всемирном повреждении нравов. А у нашего Пьетро этот грандиозный список вдруг появляется просто так… для орнамента. Уж такова его квазиренессансная элоквенция. К мировоззренческой идее varietà никакого отношения этот перечень, разумеется, не имеет, хотя внешне пуповина тянется именно к ней.

Посрамленный Сатана удалился «в царство Плутона», и верный себе Пьетро не удерживается от основательного описания, как тот при сем выглядел, и пр. Далее он передает по своему вкусу, то приближаясь к тексту Нового Завета, то на свой лад отходя от него при изложении поучений и притч Христа (весьма скупом и бедном сравнительно с Заветом), а также сотворенных им чудес (это подробней). В некоторых случаях повествователь, по своему обыкновению, прибегает к форме диалога, например, между Христом и падшей женщиной (с. 110–111) или Христом и самаритянкой у колодца, когда Иисус просит у нее испить воды (с. 111–113).

Как известно, евангелисты тоже любили воспроизводить разговоры Христа с самыми разными слушателями, и речи Христовы составляют едва ли не основной текст их творений. Но таким образом они вводили непосредственное Откровение, то есть не только жизнь Иисуса, но учение Христово. Это ведь и было их главным смысловым заданием. Аретино же интересуется в подавляющей степени именно бытописанием и наиболее выгодными для сочинителя фабульными или живописными деталями оного.

Диалог с самаритянкой[585] взят довольно точно по Иоанну (4, 6–29), случай для Пьетро не частый (причем у евангелиста семь реплик произносит самаритянка и шесть Иисус, а у Аретино реплик даже несколько меньше, всего десять). Впрочем, он преспокойно опускает самые важные, поучительные слова из этого обмена речами, а именно «Бог есть дух, и поклоняющиеся ему должны поклоняться в духе и истине». Для Пьетро это, пожалуй, чересчур уж метафизично и отвлеченно. Зато щедрая фантазия нашего женолюба позволяет Аретино, как всегда, охотно повествовать об облике, одеянии, возрасте и женском очаровании персонажа, охарактеризованного Иоанном просто как «самаритянка» и «женщина». Это очень, если позволительно так выразиться, человеческий и даже бытовой разговор, поэтому Аретино охотно его включает в свой текст.

Христос по ходу разговора молвит, что она имела пятерых мужей, а теперь живет с мужчиной вне брака, и этим знанием о дотоле неизвестной ему и случайно встреченной у колодца поражает женщину и побуждает предположить, что перед нею пророк и Мессия. Аретино притом воодушевленно расшивает и по собственной канве: «…Появилась некая самаритянка, возраст которой начинал медленно, но все более быстрыми шагами, сходить с высоких ступеней молодости. Но она была [еще] вся полна жизни и вся одушевлена, ее украшали благородные манеры, она глядела и говорила с грациозным достоинством. Она была облачена в многоцветное одеяние. Ее волосы были прибраны под алой тафтой, причудливо перехваченной. Опоясанная золоченной повязкой, она обнажала только ступни и ноги до колен в меру дозволенного. Одной рукой она поддерживала сосуд, другой приподнимала полу одежды» (с. 111–112).

Повторяю, у Иоанна обо всем этом ни слова, да ничего подобного у него и быть не могло. Аретино же обычно не упускает описывать облик и одежду персонажей, особенно женских.

Поскольку Евангелия устроены по-разному и повествуют, как всем известно, поразительно несходно, так что Марк, например, в отличие от Матфея и Луки, опускает и непорочное зачатие, и рождение Христа, и бегство в Египет (то же у Иоанна), а самую насыщенную проповедь Христос у него речет собравшимся «у моря», а не с горы, – это дает Аретино некую свободу отбора. Плюс свободно перемещаемые апокрифические делали и собственные авторские фантазии. Он не помышляет как можно полней соединить информацию всех канонических Евангелий, все их эпизоды, создать или хотя бы использовать известный средневековый компендиум. Хотя объем сочинения Аретино как раз позволял многое. Но неизменно показательно, чем он этот объем наполнял.

Что до сугубо писательских домыслов и красот, то по отношению к такому сюжету они сомнительны, во всяком случае для XVI века. Однако вот что позволительно вольно предположить. Может быть, когда Пьетро замечал, что о Христе известно больше, чем поведали евангелисты (см. выше), он отчасти имел в виду именно то, что в каждом Евангелии есть много такого, чего совершенно нет в других, даже при частичном наличии параллельных мест. Каждый евангелист поведал лишь о некоторых чудесах, а не обо всех, присутствующих в полном новозаветном корпусе. А ведь Аретино знал также и о существовании апокрифических преданий и домыслов. Иначе приведенные мной его слова звучали бы странно и глуповато.

Итак, Аретино имел право на отбор.

Но случайно ли он перенес в другой момент повествования и заметно укоротил, преобразил и разбавил Нагорную проповедь (с. 133–135)? Видимо, чересчур уж она серьезна, напряжена и многосмысленна для бойкого венецианского сочинителя. Зато «Отче наш» разбух раз в семь и стал дидактической рацеей скорее, чем молитвой.

Для Аретино, как уже было отмечено, прежде всего важны эффектные ситуации и поводы для беллетристического живописания, довольно неожиданные. Вот фарисеи приводят к Христу подробно описанную Аретино «дрожащую женщину» «с глазами, полными слез и с лицом, подобным солнцу, затянутому облаками, с подбородком, склоненным к груди». У Иоанна (8, 3–11) этого, конечно, нет. Христу говорят, что эта женщина «преступила святость брака и осквернила чистоту брачной постели. Так что суди ее по заповеди Моисеевой». По Иоанну, Иисус сначала ничего не отвечал, но, «наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания». Аретино полагает, что Господь начертал не что иное, как известные слова «Кто из вас без греха» и т. д. Согласно евангелисту, фарисеи продолжали спрашивать, тогда-то Христос и произнес эти слова. Согласно же Аретино, собравшиеся зашумели и не могли понять написанное, тогда Христос повторил примерно то же самое вслух. Все смущены и удаляются. Христос же, оставшись наедине с обвиненной в супружеской измене женщиной, вопрошает (как и по Иоанну): «Кто свидетели твоего прегрешения?» «Их нет», отвечает она. «Тогда, ежели никто тебя не обвиняет, и я тебя не осужу. Итак, ступай. И если ты хочешь, чтобы я тебя оберегал, как оберег сегодня, оберегайся сама от греха». Та возвращается в свой дом в качестве прилюдно оправданной (с. 110–111). На сей раз Аретино близок к тексту Завета, хотя пересказывает его более многословно и риторично (взамен краткого и простого: «Я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши»).

Мне придется пожертвовать в затянувшемся изложении красочными приключениями при плавании Христа в бурю на барке с испугавшимися апостолами и многим, многим другим. Но никак не возможно опустить обширную вставную новеллу о Марии Магдалине. Еще бы! уж такого персонажа Пьетро не мог упустить.

И более того. Аретино, не исключено притом, что следуя одной из давних средневековых устных путаниц (мне, признаться, решительно непонятной), но, во всяком случае, весьма удачно для общего стиля и характера своего сочинения, смешивает Марию Магдалину с Марией из Вифании, то есть сестрой Марфы и воскрешенного Лазаря. По Иоанну (12, 3) Мария из Вифании помазала ноги Христа, а по Луке (10, 39–42), напротив, «избрала благую часть», ограничившись тем, что внимала его поучениям.

Надо кое-что напомнить. Известно, что историю с воскрешением Лазаря из Вифании описывает Иоанн, но в ней нет никакой Магдалины, а есть сестры Лазаря Марфа и Мария из Вифании. У Иоанна же мы находим – об этом уже заходила речь – эпизод о том, как фарисеи привели к проповедующему Христу «женщину, взятую в прелюбодеянии». Однако имя блудницы не названо, и мы имеем право на полную уверенность, что то была никак не Мария Магдалина. Имя последней – без всякого пояснения, кто она такая – впервые появляется у Иоанна, когда та приходит после погребения Христа к его захоронению «и видит, что камень отвален от гроба» (20, 1). То есть именно она узнает и сообщает ученикам Христа об исчезновении тела. А затем ей, и тоже первой, является Господь и велит возвестить о Своем воскрешении (20, 14–18).

Иначе у Луки. У него единственного Магдалина – женщина, из которой Христос, шествуя по Галилее, изгнал семерых бесов (8, 2). И это все, что в одном стихе предварительно сказано о Марии Магдалине вплоть до заключительного упоминания, что она опять-таки предстояла перед гробом Спасителя вместе с «Марией, матерью Иакова» (ср: От Матфея, 28, 1 – «вместе с другой Марией»). Что до сестры Марфы, Марии, то это совсем другая история, о которой поведал только Лука.

Также и по Марку (15, 40–41 и 47), Мария Магдалина и Мария Иаковлева, и Саломия были среди следовавших Христу и служивших ему в Галилее. Они же издали смотрели, как Он испустил дух на кресте и как Его полагали во гроб. По прошествии субботы они купили ароматы, чтобы идти помазать Спасителя, и ужаснулись, не обнаружив никого в гробу. Они убежали и в страхе людям о сем не сказали. А семерых бесов Христос, также и по Марку, изгнал из Марии Магдалины, но упомянуто об этом в связи с понедельником по воскрешении, когда он первым делом явился к ней. И, опять-таки, именно она возвестила о чудесном воскрешении всем остальным.

У Матфея же вовсе нет ни Лазаря, ни его сестер Марфы и Марии. Зато согласно и его повествованию, Мария Магдалина вместе с «другой Марией», матерью Иакова, смотрят издали на распятие. Потом они хотят поклониться гробу, но не находят в нем Христа и «приходят в трепет». А далее по слову Ангела, затем и прямо по воле явившегося им обеим воскресшего Иисуса, возвещают всем о Чуде.

Итак, Аретино, то ли пойдя за какой-то неведомой нам, но выгодной для его сочинения устной версией, то ли просто запутавшись, превратил «синьору из Магдалы» в сестру Марфы и одного из важнейших персонажей всего текста. Прежде всего, это позволило включить ее в длинный рассказ о подготовке Марии и Марфы к встрече с Христом.

Тут-то наш сочинитель принимается роскошествовать. Он с упоением повествует о Магдалине на целых 14-ти страницах (115–129)!

Перед нами словно возникает одна из столь превосходно знакомых Аретино прекрасных куртизанок (римских либо венецианских). Сперва автор, впрочем, считает нужным рассказать о сестре ее Марфе, «женщине, которая была старше Магдалины и, не возвышаясь до великого, зато и не опускалась до ничтожного. И хотя возраст уже начал тяготить ее как груз, который опускает плечи и разрушает жизнь, она не показывала свои годы. Источником сердечной радости было для нее то, что она обрела Иисуса. Ее покрывала дешевая одежда, простая по цвету, и ее голову украшала накидка из грубого и плохо обработанного льна… Ей приходилось жить вне дома, ибо она все отдавала на потребу ближнему. Говорила тихим, но проникновенным голосом. Ходила за больными, помогала узникам, и все, что угодно Господу, было ей в утешение».

Перед приходом Христа Марфа долго и красноречиво увещевает свою грешную сестру. Аретино не жалеет полутора страниц, чтобы пересказать ее монологи. «Как это может быть, чтобы ты не понимала, какова разница между дарами небесными и дарами земными? Суетны твои помышления, суетны и твои дела. Но перепени их, сестра: сестра, сделай это; и будут поступки твои полезными… Я не хочу, чтобы ты покаялась, раз уж такое не по тебе; но, если уж ты не желаешь опоясать себя власяницей, сделай, по крайней мере, свою жизнь благой, а не дурной. И раз уж ты не способна победить соблазны распутства, по крайней мере отвергни искушения демона, который наделил тебя красотой; для тебя было бы лучше, если она была бы меньше или умеренней. Ты слепа, Магдалина… глядясь то и дело в зеркало, чтобы ублажать мужчин и огорчать Господа… Ведь вот-вот грядет старость, которая сделает то, что губы твои утратят розовость. Но если ты обратишься, если ты изменишься, если ты поймешь, то пришедший Мессия возвысит твою красоту до красы ангельской» и т. д.

Марфа смутила душу грешницы. Та стала как-то задумываться и поглядывать на небеса. Так начинает разворачиваться еще одна выпадающая из благочестивого текста и довольно игривая новелла, заставляющая читателя на мгновение ощутить, что автор «Человечности Христа» как-никак имел уже опыт сочинения эротических «Шести дней».

Прежде чем на утро идти в храм, где уже был слышен голос Христа, накануне вечером Магдалина, целиком еще поглощенная своей великой красой, устроила напоследок весьма пышное пиршество. «E fu l'ultima cena, che le facesse fare il peccato de la superba lascivia (И то была последняя вечеря, которая ее ввела в соблазн высочайшей похоти)». Марфа, будучи не в силах смотреть даже на богато разукрашенные пурпурным шелком стены, поспешила уйти в самые отдаленные покои и ела там вместе с людьми низкого положения.

Аретино со знанием дела рассказывает, как десяток служанок разожгли огни и воскурили благовония, а другие подавали яства, и как юноши разливали вина и подносили Магдалине. И та наслаждалась едой и вином, «ибо была не в состоянии вот так сразу оторваться от своих изнеженных обыкновений». Утром же Марфа опять принялась за укоризненные речи, а ее сестра позвала горничных, которые всегда одевали и раздевали ее. И будучи не в силах отказаться от своих распутных обыкновений, Магдалина велела им раздеть ее и, к негодованию Марфы, «будучи не в силах обуздать сладострастные ухватки, дозволила увидеть себя совсем нагой» (с.118–119).

Затем три прислужницы принесли рубаху из тонкого полотна, разукрашенную золотым шитьем и жемчугом, и пр. Аретино со вкусом описывает изысканный и соблазнительный наряд вот так готовившейся к встрече с Христом, но пока неисправимой Магдалины. «И она возложила на грудь ожерелье, с той сладострастной искусностью, которой движимы действия грешниц». Одеваясь и украшая себя, она вела нежные речи, которые были способны расколоть алмазную твердь разума. И тем временем «строила глазки в свойственной ей особой манере, так что те, кто попадал под воздействие этих взглядов, сами не замечали, как становились рабами их грации. Была большая приятность в ее шутках. И когда она замолкала, то и это было весьма внятным знаком» и т. д. Еще страница уходит на дальнейшее описание прелести облика, одежд и завлекающих повадок Магдалины, ее походки, ее волнующего благоухания, и вот так она, «пританцовывая», направлялась в Храм, откуда уже слышался потрясающий колонны и хоры голос Христа. Однако большая толпа все еще сбегалась поглядеть на превеликую красу этой неотразимой блудницы. «Потому что, – основательно замечает Пьетро, – это привлекательней, чем вид воздержания».

После пространных укоров и наставлений Иисуса, выдержанных в том же характерном стиле Аретино, который я назвал бы риторикой для бедных, – Магдалина была потрясена. Она покраснела, она горько плакала, она в полном смятении натолкнулась на колонну, думая, что направляется к выходу, «подобно человеку, который встает с постели сонный». Короче, затем Магдалина, запершись в своей комнате, срывает украшения, падает на колени и предается горчайшему раскаянию. Она молится Господу и принимается отчаянно, исступленно бичевать это свое во всем виноватое, алкавшее радостей, грешившее тело, «отвратившее ее от Господа». Она обращается к своему телу, унижая его и словесно. Аретино сие чувственное самоистязание, сделавшее неузнаваемыми грудь, и спину, и живот Магдалины, «брызги крови на слишком нежном теле», «черные следы на белом полотне от ударов бича», «превращение в конце концов белого и черного в алое» и пр., описывает с увлечением и со столь же красноречивыми конкретными подробностями. Прибежавшая Марфа радуется, но и ужасается, умоляя сестру прекратить «бесчеловечное покаяние», чтобы не лишить себя жизни, ведь есть другие, благие пути служения Господу. И опять автор раскатывает соответствующие общие места очередного монолога Марфы на страницу. Историк, склонный следовать психоаналитическим приемам толкования, очевидно, усмотрел бы в покаянии блудницы сцены мазохизма…

Очень подробна история воскрешения Лазаря, и опять в сочинении появляется Магдалина, чья великая краса поблекла после пережитого. Автор замечает, что не знал бы, чему уподобить теперь ее облик, если бы не воспоминание о статуе Венеры, изваянной Фидием, «члены которой настолько повредило время, что требуется воображение, дабы представить ее сотворенной знаменитейшей рукой» (с. 142).

Остается, теперь уже действительно сжато, отметить некоторые показательные черты дальнейшей и решающей части повествования. С Книги Третьей начинается история Тайной вечери и Страстей Господних (это и есть разделы, написанные ранее прочих, уже в 1534 году). Любопытно, что встречу Христа с Девой Марией, кратко и сурово упомянутую в Новом Завете, Аретино превращает в трогательную новеллу, заняв четыре страницы ласковыми и печальными речами Сына и Матери. (Ниже эта фабульная линия еще чрезвычайно разрастется). Затем на трапезе у Симона вновь появляется «сестра Марфы», превращенная нашим женолюбом в одного из главных персонажей жития Христа. Автор детально описывает ее поблекший облик – «как сад лилий, побитый градом» – и ее «юбку, которая так ревниво охраняла теперь ее плоть, что не позволяла показать хотя бы малую часть тех сладострастных прелестей, которые ранее она так стремилась обнаружить». Магдалина занята омовением ног Христа и обращается к нему с новой проникновенной репликой (с. 155–156). И это отнюдь не последнее ее появление на сцене.

Затем тут же, по контрасту, на сцену выводится готовый к предательству Иуда Искариот, всячески обвиваемый змеей, проникшей под его одежду. Он деловито договаривается с фарисеями о предательстве и наставляет толпу. Следует рассказ о пасхальной вечере, знаменитые слова Христа, и ответное волнение, и вопрошание каждого из одиннадцати апостолов («Не я ли это?»), а также – особо и живописно – поведение, жесты и слова Иуды. Все это близко к тексту Нового Завета и вместе с тем в очередной раз очень похоже на воспроизведение живописного сюжета. Об Иуде в дальнейшем тоже рассказано очень обстоятельно, сначала как об уверенном предводителе толпы, направившейся схватить Христа, с обращенными к этой толпе речами (с. 170), притом занятно, что Аретино приплетает к предательству Иуды выпад… против Лютера (с. 162). А затем, не менее подробно, с монологом на страницу, о раскаянии Иуды и попытке вернуть тридцать сребреников. Вместо нескольких евангельских стихов на эту тему (ср. от Матфея, 27, 3–5) Аретино разворачивает особую риторически психологизированную фабульную линию (с. 185–187).

Другая еще более обстоятельная и любопытная линия связана с Пилатом. Аретино, хотя и внимательно черпая из Нового Завета, притом всячески усиливает благожелательность усилий и душевные терзания римского прокуратора (например, с. 181). «Поистине Пилат был между священным и каменным, его мучило сознание, что он будет вынужден вынести приговор Иисусу, и он употреблял всяческое искусство, чтобы освободить его» (с. 189). Пилат более всего поражен тем, что «Христос то приближается к божественности, то к человечности, и становится то Богом, то человеком» (с. 179). Такова, конечно, искренняя и незатейливая «христология» самого Пьетро. Догматическая и таинственная идея неразрывности и неслиянности в Богочеловеке обоих начал, противостоявшая и арианству, и монофизитству, далека от сочинителя-простолюдина. Назвать Аретино своего рода инстинктивным арианином было бы умозрительной натяжкой. Посему Иисус у него словно бы попеременно – и это красная нить всего текста – то Бог, то человек «or Dio, ora uomo». К первому относится сказочно-религиозная окраска повести; ко второму – преобладающий в ней и подчеркнутый названием интерес, решимся сказать, приключенческий и романический. Христос оказывается необыкновенным героем истории, разворачивающейся на земле с участием Небес.

Аретино за три века до Ренана и за четыре века до Булгакова (при всей заведомой некорректности этого условного сопоставления) понимает двусмысленность и трудность положения, в котором оказался римский правитель Иудеи. Пилат захвачен личным сильным впечатлением от странного узника фарисеев, загадочного как в речах, так и особенно в молчании, в величавости и в безразличии к предназначенному исходу своей земной судьбы, – и угнетен необходимостью считаться с иудеями и их жрецами, дабы быть лояльным к римскому Кесарю. Так Аретино уточняет психологические и особенно политические мотивировки, объясняющие, почему «доброта Понтия была сломлена вероломством Иудеев» (с. 178–179). Заодно, толкуя о жесткости правившего в то время императора, автор поминает Нерона и Калигулу (с. 176).

Кстати говоря, характерно, что мотив вины иудеев, притом павшей навеки и на грядущие поколения, звучит у Аретино чаще и резче, чем в Завете (с. 181: «Oh crudeltade ebrea… la pena de la tua colpa cadesse sopra di quelli che non che avessero peccato, non erano ancor nati», etc. Ср. от Матфея, 27, 25).

Единственный стих с упоминанием жены Пилата (от Матфея, 27, 19) превращается в насыщенную вставку. Но если, по Евангелисту, жена только послала сказать Пилату: «Не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него», то Аретино смело сочиняет по этому случаю целую историю. Ухватившись за упоминание о каком-то страшном сне Проклы, писатель рассказывает, что во сне явился к ней демон, принявший облик некоего лица, с опущенной головой, увлажненными глазами, тишайшими и смиренными речами, и т. д. Сатана весьма тонко рассчитывал, что, как и в случае раскаяния Иуды, зло и добро поменяются местами, и наоборот, так что благие слова Проклы лишь ухудшат дело. Посему он, то есть тот благовидный человек, под видом коего он предстал, велит во сне Прокле встать и направиться к супругу, дабы предупредить его, что, ежели тот не откажется от приговора «совершеннейшему человеку», земля разверзнется у Пилата под ногами. «И горе тебе тоже!» (с. 180, etc.). Потрясенная видением Прокла встает с постели и лихорадочно поспешает туда, где был Понтий, и «обращается к нему с теми словами, которыми жены проникают в сердца мужей, и поведала ему то, что ей велел поведать демон». После чего как раз Пилат и предлагает помиловать согласно еврейскому обычаю именно Христа, а толпа орет в ответ: «Пусть умрет Иисус и будет помилован Варавва». Так Аретино вплетает в евангельский сюжет прямое вмешательство демона и политико-психологические изощренности, заодно сгущая занимательную мелодраматичность.

Что же до одинокого горестного моления Иисуса в саду Гефсиманском, то Аретино придумывает собственную более пространную версию обращения Христа к Отцу – помимо краткой трагической фразы. И вводит в этот сюжетный момент видение Иисусом «Рая и гармонии его сфер» (с. 166). Бог-Отец, вообще все время переживающий происходящее, ответствует Сыну. Аретино забирается в своих сочинительских выдумках так далеко, что впервые вдруг чувствует потребность предупредить читателей: Христос «не произнес слов, которые я говорю, но я воображаю, что Он должен был бы сказать…». Далее следуют измышленные автором новые обращения Иисуса к Богу-Отцу и Небу (с. 166–167).

Необходимо признать, что в заключительных разделах «Человечности Христа» Аретино достигает наибольшей связности и свободы, а также воодушевления. Писатель умело сплетает разные линии и эпизоды. Крестный ход изображен по-настоящему красочно и, пожалуй, впервые в духе живописной варьета (с. 172–173). Выразительно и сказочно-устрашающе описаны двое разбойников, распятых одесную и ошую Христа (с. 183–184). Опять подтверждается, что Аретино всякий раз считает необходимым описать в малейших подробностях внешность и одежду персонажей. Это касается карикатурно-чудовищного безобразия распятых разбойников, и того, который хулил Христа, и того, кто воззвал к нему с жалостью и молитвой (с. 183–184). Аретино дает волю воображению касательно «всех изъянов, которыми может наделить природа», описывая лоб, глаза, брови, губы, подбородок…

Это тщательное разглядывание относится и к самому Иисусу на кресте, лицо и нагое тело которого Аретино дает читателю увидеть воочию, подчас в мельчайших деталях, очень крупным планом (с. 182–183). Каждый эпизод – что-то вроде программы для живописца.

Желая и напугать, и растрогать, и удивить читателя, Аретино замечает, что Христа «преступные люди принялись бичевать с такой свирепостью, будто дождь бичей, излившийся на его плоть, отделил божественность от человечности, как огонь от воды или золото от серебра, так что человеческое оставалось все черным от ударов, а божественное, хотя и не оставалось беззащитным, но поддерживало человечность, искаженную муками. И зимние ветры, и летний град не падают с неба так часто, как удары обрушивались на Христа, оскверняя его тело, столь далекое от всякой брутальности. И звуки ударов, хлеставших по его спине, были такие громкие, что слышны были и в Раю». Донеслись они и до Бога-Отца, и тот с трудом сдерживал гнев по поводу наших грехов и наказал людей впоследствии войнами, чумой и голодом. Мучители были столь бессердечны, что даже «змеи из Ливия, африканские львы и гирканские тигры, окажись они там, расплакались бы» (с. 184–185). Таковы орнаментальные красоты в духе освоенного Аретино жанра. Не упускает автор и разъяснить в духе аллегорических топосов, что крест был сколочен из досок пальмы и кедра, ибо пальмой венчают победителя – того, кто «поверг смерть своей жизнью. А кедр, который сохранен навсегда, означает его вечную славу» (с. 189–190).

Затем в ход повествования о Голгофе вступает Дева Мария, Аретино отводит трогательным ее страданиям и разговорам с измученным сыном или с теми, кого исцелили его чудеса, около четырнадцати страниц! (с. 194–203, 206–207, 213–215). «Увы, вот и Дева, увы, вот появляется и она, увы, в ее появлении меня так волнует волнующая ее скорбь, что память исчезает (fugge) из предмета рассказа (materia), предмет рассказа из дарования, дарование из стиля, и стиль из чернил, и чернила с пера, и перо с бумаги». Среди прочего любопытно, что Аретино умело закругляет повествование, возвращая Деву и читателя к началу, то есть к Благовещению и непорочному зачатию. И Дева речет: «Поскольку это не подобает и не позволительно, я не хочу сказать, что Гавриил повинен в том, что я не в силах плакать, как должны плакать матери из-за страданий сыновей. Потому что, если он сказал бы, когда возвестил, что Иисус родится от меня, каким образом он должен будет умереть в моем присутствии, то, помышляя об Его страстях, я бы научилась сдержать радость по поводу первого известия такой последующей расплатой» (с. 202). Но вот Христос возглашает (ср. с Иоанном, 19, 30): «Свершилось (Е consumato)». Он испускает дух. Аретино комментирует последнее слово Христа в его земном существовании… Христос молвил его также для Девы, «потому что матери не рыдают и не смеются, когда рыдают и смеются их сыновья, но умирают с их смертью и живут их жизнью. И я думаю, что Он ей настолько же принес горя, умирая, насколько она наделила его, рождая, человечностью» (с. 207).

Это замечание еще раз напрямую вводит в повесть голос самого рассказчика, подчеркивает творческую волю сочинителя и подтверждает смысл названия.

Последняя, четвертая, книга рассказывает о том, что произошло после воскрешения Христа. Притом Аретино, не задумываясь, детально и последовательно описывает, как свершалось Вознесение (с. 243). Святой Дух, возложив на главу Христа диадему, ведет Его и сопровождающий его торжественный кортеж через все сферы семи небес. В составе кортежа херувимы и серафимы, святые из Лимба, прародители Адам и Ева, а заодно и тот богобоязненный распятый разбойник, которого Христос обещал «сегодня же» вознести в Рай. Оказывается, что праздничную повозку влекут пророки, возносящийся путь лежит через Луну, где обретается дар чистоты, Меркурий с даром красноречия, Венеру, дарующую красоту, Солнце, где обретается добросердечие, Марс с даром смелости, Юпитер с его благодатью и Сатурн, дарующий силу. «Все то, к чему приобщают нас звезды, это дар Божий».

Наконец Христос восседает одесную Господа. И та часть Небес, что прилегает к Христу, навсегда остается ясной. Дуновения воздуха тут умеренные и здоровые. Огонь тут не обжигает. Земля зеленеет и там, где обычно не могла бы зеленеть. Моря и ветры пребывают в полном покое. Растения и животные пьют и вкушают амврозию. Ну, и так далее. О рыбах, о птицах, о пчелах, о змеях (разумеется, потерявших яд). О львах, ласковых и вовсе не гневных. О добродетельных и счастливых пастухах и нимфах.

«Горные вершины выглядели приятно, как обычные горы, а горы как холмы. И тот покой, и та радость, и та чудесность, которыми окутан мир ночью, когда рождается его Спаситель, ими же прекрасен и день, когда на Небо восходит вечный Император Богов и людей». Таковы заключительные фразы.

Этим незатруднительным набором избитых общих мест, этой картинкой, словно бы переносящей ввысь и вставляющей в небесную рамку золотой век, этой идиллической и беззаботной риторической нотой Аретино завершает свой рассказ о человечности, страстях и воскрешении Иисуса Христа.

Я решился (и предупредил об этом сразу же) представить крупнейший текст знаменитого венецианского писателя в характерных фабульных и стилистических образчиках.

Они сопровождались моими краткими аналитическими впечатлениями.

Эти впечатления, возможно, слишком очевидны и элементарны, но я не нашел ни малейшей возможности углубить их какими-либо логическими парадоксами и более изощренными аналитическими наблюдениями. Мне этого по привычке очень хотелось бы, но кажется, что герменевтическое глубокомыслие было бы в данном случае притянутым за уши. Аретино вполне набожен, но без мистического напряжения, и это как раз то, что нужно, чтобы написать о Христе доступно и завлекательно. Он набожен, но конформен, и откровенно стремится прежде всего к писательскому успеху. И, кажется, не столько взволнован своей гигантской темой, сколько наслаждается бесспорной сочинительской фабульной и психологической изобретательностью (по правде, поверхностной), своей банальной риторикой и свободой изложения. И уже одно это делает его опус ренессансным, с точки зрения, так сказать, непринужденной манеры творческого поведения. С другой стороны, тут, как и почти во всем, что сочинял Аретино, от ренессансного, в данном случае религиозного, порыва, поражающего прежде всего в пластических искусствах, а также в неоплатонических трактатах, порыва очеловеченного, высвобождающего и приподымающего дух, остается бледный, инерционный отпечаток. Так что счесть эту повесть продолжающей или преобразующей ренессансное мироощущение тоже не получается.

Перу Аретино принадлежат также два беллетризованных переложения житий святой девы Екатерины Александрийской и Фомы Аквината[586].

В обоих случаях у него было немало предшественников, в том числе италоязычных. Почему Аретино остановился именно на этих персонажах? Трудно ответить уверенно. Очевидно, в первом случае материал показался Пьетро удобен для отсылок – вполне произвольных – к знаменитым художественным именам и для «пустой патетической риторики». Во-втором случае могли сработать практические соображения: послетридентские официальные установки и сильное влияние томистов в самой Венеции.

Так или иначе, Пьетро, чей недолгий творческий подъем остался в 30-х годах, явно хотел сделать свой писательский статус более солидным и благонамеренным. Но обе «Жизни святых» определенно гораздо ниже уровня «Человечности Христа». Эти сочинения скучны и натянуты.

Житие Екатерины Александрийской было известно в следующих основных контурах (см. Santin, с. 8, nota 6). По эдикту императора Максенция против христиан было велено населению Александрии собраться для вознесения жертв языческим божествам. Молодая и ученая Екатерина, дочь местного царя, воспротивилась этому во храме и была заточена в тюрьму. Там к ней явился и ободрил ее архангел Михаил. Пятьдесят мудрецов попытались оспорить доводы Екатерины, но она вышла победительницей в диспуте, обратив своих оппонентов в бегство.

Притом формула «Aretino ascetic», которой пользуется Флавия Сантин вслед за другими авторами (с неизбежной оговоркой, что образ жизни писателя ничуть не соответствовал морализаторству его поздних религиозных сочинений), мне представляется всего лишь формально-тематической и сугубо условной, а общий смысл статьи излишне академически сглаженным.

Максенций пробовал сломить деву соблазном власти над королевством, но Святая отвергла сие (ср. с сатанинскими искушениями Христа в пустыне). Император пригрозил ей казнью, велел высечь розгами и снова бросил в темницу. Екатерина, находясь там, крестила королеву, генерала Порфирия и многих других из императорской свиты. Префект Курситан решил колесовать Екатерину, но Архангел Михаил освободил ее. Колесованными, напротив, оказались четыре тысячи собравшихся посмотреть на ее муки. Тогда были обезглавлены королева и Порфирий. Была казнена наконец и Екатерина, предварительно вознеся моление Господу и услышав Его ответ. Ее тело засияло ангельским светом, а кровь ее потекла млеком. 25 ноября Иисус Христос повелел вознести ее тело на гору Синай.

Как обработал Аретино эту схему?

Любопытно на сей раз посвящение (Великому маркизу Дель Васто). Автор прежде всего просит принять его житие девы Екатерины в том виде, в каком он сумел его описать, хотя сам хотел бы сделать нечто иное, более спиритуальное, чем была столь проникнута сама святая: «извините меня за то, что, будучи плотским существом, не могу излагать божественные концепции. Тому, кто желал бы, чтобы его интеллект вник в Божественные дела, сперва требуется наполнить его небесными доктринами, дабы сделать способным их выразить, а затем очистить душу, удалив из нее всякое земное чувство, но это есть дар тем, кто говорит на языке Святого Духа, сие мне столь не свойственно, что я попытался написать об этом посредством хрупкого пера». Автор боится, что его сочинение будет отвергнуто из-за недостаточной возвышенности.

С другой стороны, ему отнюдь не хотелось ограничиться строгим и сжатым изложением чистой сути этой истории. «Я говорю это не для того, чтобы кто-либо подумал, будто мне кажется, что я знаю [обо всем этом] больше, чем другие, но ведь другие полагают, что смыслят больше меня. Кто мог бы проявить поразительную искусность божественного Буонаротти, чтобы нарисовать на малом пространстве весь апостолический синклит, хотя ему и следовало бы одеть изображенного там Понтифика и восседающих Кардиналов в красное и темно-лиловое. Итак, мои писания всегда при изображении гнева, угроз, темниц, страхов, молений и смертей словно бы целиком проникнуты намерением, чтобы все служило вящей славе Божьей, и соответствующее сочинение, которое само по себе скромно, было бы вовсе ничем без помощи того, что я внес в него по размышлению» (с. 25–26).

Итак, как же эти витиеватые преуведомления реализованы?

На первых 15 страницах (48 главок) автор рассказывает, как бесконечно любил свою не по годам умную и начитанную в святых книгах дочь ее престарелый отец-король Косто. Текут обращенные к дочери речи и наставления короля, неизбежные повторы. В изобилии сладковатая риторика, отсутствие действия и минимум какой бы то ни было конкретной информации. В 49–50 главках впервые упоминается император Максенций, пожелавший принести в александрийском храме Минервы быков в жертву языческой богине. Аретино не упускает случая описать красочные одеяния и внешность ее служителей, а также жрецов Марса и жриц Венеры. Но готовившийся «спектакль» был сорван ропотом христиан и проповедью пятнадцатилетней Екатерины (гл. 53–56).

Далее Аретино по своему обыкновению отводит страницу (гл. 56–60) на описание душевной прелести и необычной телесной привлекательности, а также одеяния юной девы. Конечно, никто, «ни одна душа и ни одно тело никогда не сравнялось бы с красотами и добродетелями, порожденными Богом и природой, которыми были наделены тело и душа Матери Христа; но, если некоторые из тех дев, которыми славен мир, в чем-то приближались к ней, то Екатерина была такова, что в наибольшей степени выглядела возвышенной девушкой благородного нрава и элегантной грации. В ее облике отсвечивало подобие некого божества, которое можно лишь вообразить, но не высказать». Аретино восхваляет ее глаза, блистающие из-под ресниц и наделенные очаровательной значительностью, исполненные радости и простоты, ее алые щеки, с которыми, разумеется, не могли бы сравниться ни заря, ни розы, ее бесподобные движения, позы и стать, и т. д. Одежда ее была ангельски безупречна и притом так мало приоткрывала ее ноги, что чужой взгляд еле улавливал тот миг, когда они обозначались при ходьбе. А еще о покрывале на волосах. Короче, «можно было бы сказать, что она была сотворена природой и одарена звездами при восхищении небес и на удивление мирозданию».

После этого набора банальностей Екатерина, сразившая своим обликом часть языческих жрецов, обращается к упорствующим с грозным увещанием, призывая принять муку за Спасителя: «Вы боитесь Цезаря, а не Бога? Вы цените тело, а не душу?» и пр. Екатерину хватают по повелению императора, она обращается к нему с новым монологом, тот ей отвечает, она снова ему – Аретино более или менее превращает текст в подобие пьесы и испытывает надобность кое-что пояснить в оправдание риторических длиннот святой девы, терпеливо выслушиваемых Максенцием. «Конечно, это Божья воля влагала в уста Екатерины протяженность словес (la lunghezza delle parole), а в уши Цезаря терпение выслушивать их, так что благим воздействиям, которые должны были проистечь из промежутков между речениями одной и их выслушиванием другим, не препятствовала краткость времени» (гл. 79). Так автор оправдывает эти свои, по правде, нестерпимо скучные (особливо для современного читателя), водянистые и нескончаемые пассажи.

Я откажусь от дальнейшего пересказа и разбора этого мертвенного сочинения. Аретино разогнал свое изложение до 170 страниц. В продолжение все идет в том же духе: фабульная схема разбухает за счет обмена благочестивым пустословием между Екатериной и римским цезарем, и местным королем Косто, отцом девы, и самим Господом.

Занятно, но мало объяснимо, зачем Аретино вздумалось сочинять также житие Фомы Аквината (с. 177–311). У него было достаточно домениканских предшественников, откуда можно было черпать материал. Подготовившая издание Флавиа Сантин, вслед за своим учителем проф. Петрокки относящаяся к Аретино с академическим пиететом, все же сдержанно констатирует его «скудную историческую подготовку», равно и «недостаточную методологическую осведомленность», чтобы судить о богословских темах (с. 9–10). Можно было бы выразиться и сильней о нашем авторе, в конце литературного пути (1540–1543) принимающего с «торжественной монотонностью»[587] вид святоши.

Однако Ф. Сантин полагает, что интеллектуальная беспомощность Аретино возмещается тем, что он переводит религиозную тематику в литературный план. Но ей приходится отметить притом в сих «интересных документах прозаической формы» преобладание выдумок, вычурной и сухой риторики, «беспорядочности фактов и фигур», стилизованности и «нарцистических монологов».

Издательница ссылается на Ларивайя, который усматривал в «аскетическом Аретино» (его одобряла, между прочим, Виттория Колонна) проявление «маньеризма» (понимаемого, впрочем, очень широко). Но не думаю, что эти последние опусы выдыхающегося Аретино могут быть в стилистическом ключе сочтены маньеристическими (а не просто манерными). Что до вопроса «почему вдруг об Аквинате», то единственно возможный ответ дает Петрокки (Op. Cit… с. 267–268). Пьетро желал понравиться контрреформационной римской курии. Так что цели писателя были «практические». И, очевидно, во вкусе публики, проникшейся духом предстоявшего Тридентского собора. Действительно, занятен контраст с неклассическим и «спонтанным» вольным стилем более раннего Аретино.

Итальянское Возрождение так или иначе отсвечивало, пусть и в обедненном или огрубленном виде, в лучших писаниях нашего одаренного героя, который воистину «сделал себя сам». В том числе и в «Человечности Христа».

И вот оно наглядно обескровлено и издыхает в его заключительных агиографических опытах.

Порнография Аретино

Если бы Аретино не написал порнографических сонетов и прозы, его имя и слава сильно потускнели бы. Но писал подобные вещи тогда не он один. В таком случае, чем отличаются и выделяются именно его изделия в этом роде и почему их оценка, как и все, что исходило из-под его пера, почти пять веков создает трудности и вызывает прямо противоположные суждения.

Что до сонетов, то они, не лишенные версификационной изощренности, сводятся к неистощимым вариациям на тему коитуса и держатся на трех существительных и одном глаголе, притом с полным отказом от эвфемизмов (pozzo или pazzo, potta, cul, fottere).

Придется дать некоторое представление о них посредством подстрочников[588].

Вот вступительный стишок (sonetto I, с. 104). «Это книга не такая, как сонеты \ к главам, это не эклоги или канцоны, \ их не сочинили бы Саннадзаро или Бембо, в них нет ни плавных созвучий, ни украшений. \\ Здесь нет и мадригальчиков Мариньяно, \ но есть [одни лишь] неописуемые х… \ а также п… ы и зады, которые \ их употребляют \ подобно конфетам из коробки. \\ Здесь люди, которые е… и люди, которых е… \ и устройство п… д и задов, \ а многие от души ведь погружаются в зады. \\ Здесь наилегчайшие способы е… ли, которые не ведомы нигде \ на всех уровнях путанства. \\ И наконец безумства, дабы дойти до животных и благих поз, \ а кто не е… в зад, Бог его прости».

В последующих стишках эта программа вполне осуществляется.

«Этот х… мне дороже всех сокровищ, \ он то благо, которое может сделать меня счастливым… Моя госпожа, вы говорите сущую правду, \ что, ежели у кого маленький х… и он е… в п… \ то ему не причитается ничего, кроме пресной воды. \ У кого он мал, тот пусть е… днем и ночью в зад, \ но у кого, как у меня, он немилосердно длинный и горделивый, он всегда дает волю своим причудам в п… х» (из сонета IV). «Засунь мне палец в зад, дорогой старина \ и входи х… м потихоньку внутрь \ а ту ногу подними выше и хорошенько играй ею» (из сонета V). «Вводи и вынимай, и опять вводи \ в зад той, той, которую никогда не поимел в п… \ потому что такая е… я – самая лакомая \ и нравится женщине, которой очень нравится х…» (из сонета VIII). Ну, и т. д.

Далее все то же самое, с вариациями.

Самое поразительное и не имеющее, пожалуй, аналогов в тогдашней словесности, отсутствие в этом, как теперь выражаются, жестком порно какой-либо игры и эротики или хотя бы пикантности, игривости, чего-либо вообще, какой-либо смысловой задачи, кроме однообразно схематичной физиологии и ловко зарифмованных позиций соития. Стишки удручающе деловиты. Их, впрочем, расцвечивают выразительные сравнения.

Я не собираюсь морализировать. К вызывающему и незамысловатому озорству, к бесстыдству Пьетро отношусь спокойно. Я согласен признать его даже забавным. Обратим, например, внимание на то, что сквозь сонеты просвечивает необычный постельный обмен репликами между партнерами и что цикл носит очень личный характер (к этому еще вернемся в поисках истоков порнографии Аретино).

Я не Де Санктис и, тем более, не свирепый Ахилл делла Вольта… Я сочувствую бедняге Аретино, хотя, впрочем, ножевые удары кардинальского родича привели его в конце концов к венецианскому благоденствию. Но возникает другой вопрос. Какова литературная цена – притом именно по критериям Возрождения – подобным упражнениям?

Откровенность Пьетро вроде бы в духе ренессансной литературы, начиная с Боккаччо. Что ж, его свобода действительно ренессансного происхождения. Но с чуждым Возрождению грубым перебором. В ней странным образом, как уже было сказано, нет эротики. Дойдя до абсолютного предела, она становится плоской порнографией.

То же самое можно заметить относительно бесед опытной куртизанки Нанны с начинающей путаной Анджеликой («Ragionamenti»). Они разделены по традиции на шесть «дней», причем первые три особенно забористы, а хлеще всех первый день, когда Нанна рассказывает о похоти в монастыре, с которого начался ее любовный опыт.

Набожные и критические оговорки в начале сочинения и пр. невозможно принимать всерьез. Важен безусловно преобладающий тон, соответствующий тому, что и как описывается. Попав в монастырь, молоденькая Нанна сама до поры до времени услаждается стеклянным подобием фаллоса из Мурано, смачивая его теплой мочой, и подсматривает в дырочку и в щели своей комнаты за тем, что происходит в соседних помещениях. Никакой моральной критики и сатиры, конечно, нет и в помине.

Подглядывание в щели – удачный прием для целей Первого дня. Не нужно фабул и ничего, кроме описания сексуальных позиций. Безымянные персонажи в каждом из соседних помещений появляются, проделывают то, чего требует фантазия (не то их самих, не то просто автора), исчезают, сменяются другими. Верх этой фантазии – епископ, взгромоздившийся на монахиню-настоятельницу, молодой послушник, пронзающий одновременно епископа, следующий послушник, обрабатывающий таким же образом первого и т. д., и т. п., так что вся эта вереница образует одну длинную совокупляющуюся цепочку. На фресках в монастыре «были воспроизведены все способы, какими мужчина может овладеть женщиной, и все позы, какие она должна при этом принять…» (с. 42).

Во Втором и Третьем днях, где речь идет о женах и куртизанках, появляются весьма изобретательные и неизменно грубые фабулы (без изящества и юмора). К литературным достоинствам Аретино следует отнести, помимо живого разговорного языка, и, как уже было сказано, постоянный вкус к смачным красивым или предельно брутальным описаниям – внешности, тел, одежды, интерьеров. И также – на этот случай – необыкновенное обилие экзотических эвфемизмов гениталий и соития в речах Нанны. Так что читателю скучать не приходится: «…парадный вход и черный, гвоздь в дыре, порей на грядке, засов на двери, ключ в скважине, пестик в ступке, соловей в клетке, черенок в ямке, ворота, клистир, кинжал в ножнах, колышек, посох, пастернак, яблочки, этот самый, эта самая, verbigrazia, эта штука, это дело, эта история, то самое, рукоять, стрела, морковка…», и десятки еще гораздо более роскошных выдумок (с. 64).

Аретино с возрастом стал подкрашивать бороду.

Ну и что?

Но кто же, кроме него, стал бы пускаться по этому поводу в дидактические излияния, в коих он, конечно, уморительно смешон, но и непосредственен, агрессивен. Важно хвалится своей мужской силой, крепостью и частотой соитий, и по этому поводу впадает в глубокомыслие. Пьетро умудряется совместить пошлость своей брутальности с неподдельным могучим жизнелюбием. Возможно, он, исподволь и сам того не замечая, оказывается при этом своего рода персонажем «Шести дней», давая нам авторский ключ к ним, как и к «Сладострастным сонетам», вообще к его искусно-незамысловатой и невозмутимой порнографии.

Наложите на нее нижеследующие монологи и вы, пожалуй, избавите себя от необходимости рассуждать о жанре и стиле, о некой мировоззренческой подоплеке этих сочинений, в которых на деле нет приписывавшейся им сатиры, нет картины нравов и пр. Нет боккаччиевской несравненно-радостной эротичности, нет тональной рамки «Декамерона», растягивающей смысл и – вместе с новеллами куртуазного ряда – придающей его книге контрастность и цельность. Нет фабульного разнообразия, с оттенками сказочности. Повторю, нет смеха и нет изящества, отделяющих автора от материала. А есть только Пьетро Аретино, и его умение получать и давать величайшее в жизни удовольствие, не обходясь, как в «Сонетах», четырьмя простейшими словами, но нанизывая на сей раз гирлянды непристойных эвфемизмов.

22 июня 1537 он пишет Франческо Марколини (I, XXVII).

«Конечно, кум, если бы я был охоч на заумные выдумки, как любой зануда-педант, чтобы прибавлять к своему имени прозвание „божественного“, я вне сомнений поверил бы (следуя древнему обычаю угощать ранними фруктами и молоденькой живностью), что я, если не нахожусь промеж землей и небом, то по меньшей мере третий бог…»

Он тут же набрасывает реплики восхищенной девки – и другой партнерши, напоминающей ему о старости.

«[… ] а я ей: „Душечка, мысли старцев о смерти – это как конь, на котором поспешают к смерти, а вот не думать об этом – это подать, которую платят годы дням нашей жизни“. Так что и после обеда и перед ужином с утра и до вечера я не теряю ни одного часа – и в этом вся тайна здоровья, которым я пользуюсь, благодаря милости Божьей и соизволению природы. Разве это юноша, ежели он болен».

Проходит десятилетие, и вот, например, письмо к Джамбатиста Фосса (CCCLXXY). Декабрь 1547.

Ему 55 лет…

«Голова моя совсем седая, но клочья бороды свисают с подбородка черными, я подкрашиваю их, потому что мне кажется, что, делая это, я мщу времени, насмехаюсь над бегом лет и даю отпор фортуне, презирая ее могущество.

Я очень хорошо знаю, что философское отродье наречет меня за это сумасшедшим, утверждая, что мне недостает декора серьезности, которая округла, и благоразумия, которое высказывается степенно; однако это ошибочно. Ибо нет наставника, который позволил бы себе раззевать рот насчет моего якобы легкомыслия, видя меня в блеске и подвижности при таком мужественном телосложении. И мне достает отесанности, когда я смеюсь над миром, впрочем, со страхом Божьим. Пусть молодые берегут свои жизни, а старики помышляют о спасении души. Но примите в расчет и те [отнюдь не] стариковские ухватки, которых придерживаюсь я. Случается, что стариканы, которые смеются над старостью, дают урок молокососам, как пользоваться молодостью. Мне кажется, что всякий раз, когда я упражняюсь в юношеских проделках, груз лет облегчается более чем на тысячу фунтов. Так что я едва чувствую за плечами груз животной поклажи. Мне приходит в голову это сравнение, когда я плачу двадцать пять каратов, спариваясь с девкой, которая обвивает меня ногами».

Далее Аретино обстоятельно хвастает своей крепостью и частотой плотских соитий.

Вот, собственно, ключ также к знаменитым «Шести дням», т. е. новаторской порнографии, озадачившей достаточно, казалось бы, раскованных современников. Перед нами главное основание славы писателя Аретино. Первые, особенно откровенные, три дня «Бесед» (Ragionamenti) продолжит и заметно превзойдет разве что маркиз де Сад.

Эти диалоги куртизанки Нанны с начинающей, хотя и схватившей уже французскую болезнь, Анджеликой, по существу, лежат вне готовой системы бурлеска. Аретино ставит, как всегда, свое Я в центр этих сочинений, пользовавшихся, как, впрочем, и все, что ему угодно было занести на бумагу, но притом особенно огромным успехом у современников, да и в последующие столетия.

Спохватившись, ввиду первоначальной некоторой растерянности публики вокруг своего порно, он написал следующие три диалога в более сглаженной манере. Это отнюдь не великая литература, но предметно и лингвистически по-своему удивительная штука. А именно: безоглядное порно, перехлестнувшее обычные границы, вульгарное и яркое. Кое-кто из аретиноведов усматривал в этом осуждение распространенных нравов. Но на деле Аретино, кажется, просто описывает со знанием дела и с увлеченными выдумками то, что его притягивало.

Спустя почти четыре века «Беседы» и «Сладострастные сонеты» в который раз переиздаются в переводе – как «Произведения Божественного Аретино» и с восторженным Введением Гийома Аполлинера, утонченного модерниста[589].

Одни историки литературы называют его веристом, другие романтиком – со столь частым в западном литературоведении уподоблением по внешним и случайным признакам совершенно исторически разных структур. Третьи говорят, что он явно преувеличивает и что это, следовательно, «литература». Хотя такова жанровая повинность всякого бурлеска, это манера подачи, где откровенность и бесстыдство становятся правилом письма.

Но причем здесь культурология?

Конечно, любопытно разобраться, почему и как этот простолюдин, не учившийся даже в школе, стал из ученика переплетчика писателем на вольгаре, как принято было считать, чуть ли не номером один в своем столетии. Будучи в высшей степени характерным для своего времени, Аретино во многих отношениях был вместе с тем культурно перпендикулярен ему, и вот один из роящихся вокруг него парадоксов, заслуживающих логико-культурного разбора. Его отношение к духу Тридентского собора внешне конформное. Тем не менее – это сознательное угождение спросу публики, своего рода католическая поп-литература. И расчет на успех при римской курии.

Другая, скорей всего, тесно связанная с первой, аналитическая тема: Аретино и маньеризм. Ведь перед нами близкий многолетний друг Тициана, а также Сансовино и десятков других художников, восторженный поклонник, хотя впоследствии хулитель Микеланджело и, как нас уверяют, самый выдающийся ценитель и критик пластического искусства Позднего Возрождения. Правда, далекий от создания каких-либо теоретических построений и ученых трактатов. Это чувствительнейший зритель, орган художественного вкуса Чинквеченто. В его часто тонких и неизменно запальчивых, безапелляционных суждениях, которые он разбрасывал в письмах направо и налево, сказался распад поэтики.

Увы, лишенный оригинальных и плодотворных заделов для будущего.

Чем пестрей, размашистей, эклектичней и спонтанней были бесчисленные впечатления и оценки Аретино, чем дальше это отстояло от обдуманных и несколько консервативных страниц, скажем, Вазари, тем любопытней для историка культуры ярко поверхностный феномен Аретино, – с его бесспорной ренессансной инерцией и притом, в итоге, смысловой бедностью. Очевидно, именно оксюморон «яркой и подчас талантливой поверхностности» может быть наиболее подходящей формулой его творчества. Пьетро органически и с налета удовлетворял ломающимся и путаным вкусам тогдашнего вырождающегося потребителя культуры. Отсюда, очевидно, весь секрет его популярности среди полуобразованной и разнородной публики. Ведь он сам был плоть от плоти ее. Отсюда и забавный парадокс: Аретино выделяется тем, что не вмещается ни в какие серьезные культурно-исторические очертания.

В моей практике это первый случай, наводящий, так сказать, теоретическую оторопь. Меня спрашивали: а как обстояло дело с социальной почвой и ориентацией писаний Аретино? Однако источники, то есть сами тексты Аретино молчат на сей счет. Кроме самой общей риторики о достоинствах Венеции, где ему лично удавалось устроиться без стеснений и богато, – остальное же его не интересовало – никакой социально-политической тематики.

Итак, повторю еще и еще раз, за десятилетия работы с ренессансными текстами, от Петрарки до Антона Франческо Дони, я впервые попал в подобный культурно-исторический тупик. Он в такой же мере отсвечивает Возрождением, сколь и отступает от него, и выхолащивает. Замечательно, что Пьетро, будучи фигурой предельно конкретной, колоритной, притом не поддается резюмирующим оценкам, и, будучи выразительно всяким, в конечной степени – никакой.

Его репутация великого писателя Позднего Возрождения вызывает недоумение при чтении и анализе текстов.

Он странный критик, проницательность которого расхваливают все, включая Де Санктиса, но притом сущий дилетант, зато чуткий описатель и смакователь искусства. Поскольку он более всего обожал «кума Тициана», а также Сансовино, и поначалу восхвалял величие Микеланджело, это и впрямь прекрасный ценитель. В те времена в таком художественном кругу это было, пожалуй, не слишком затруднительно.

Маньеризм? Вряд ли. Скорее, вкусы его и стиль эклектичны.

В литературе он славится шероховатой свободой речи, любопытной для историков-лингвистов – полная противоположность вдумчиво отшлифованному и великолепному стилю Петрарки.

О письмах Аретино

Его письма, однако, чаще всего скучны, небрежны, вычурны или грубы. Но изредка среди них блещут жемчужины непринужденности и остроты, равные которым можно сыскать разве что в письмах Макьявелли.

Он очень неглуп и ловок, но отнюдь не глубокомыслен. Тщеславно составленные им сборники писем на вольгаре, как уже говорилось, в этом плане первопроходческие. Но и, как правило, довольно монотонные и пустые. Многословные послания или незначащие записки в несколько строк – он печатает все подряд. Что не поддается объяснению. Это шесть томов то светской, то свойской, лукавой и подчас коварной, то вычурно-прециозной, то наивно-простонародной болтовни[590].

Открыв с нетерпением первый же том (изданный впервые в Венеции в 1532 году с посвящением великому герцогу Урбино), посмотрим, чем Аретино заполняет самые первые страницы своего смелого начинания.

Он благоразумно, но, впрочем, от души, возносит хвалу в послании к принявшему его дожу Венеции Андреа Гритти. «В свободных условиях такого государства я получил возможность учиться быть свободным». Здесь, в Венеции, он чувствует себя защищенным от несправедливостей и гонений, недосягаемым для Рима. «О, всеобщая родина! О, свобода для всех!» Венеция «соревнуется в своей вечности с целым миром» (с. 3–4).

Затем следует письмо к попавшему в плен Франциску Первому. В самых почтительных и торжественных выражениях автор уверяет короля Франции, что на деле Короля нельзя пленить и что этот подарок достался императору Карлу случайно. Точно так же поражение и плен могли бы постичь самого Карла. Ведь «счастье хрупко», и т. д. Аретино советует Франциску победить императора благоразумием, как тот одолел его силой. Ничего интересного, но любопытен сам тон Пьетро. Сочувственный, наставительный и… почти на равных (с. 4–5).

Затем Аретино помещает тут же письмо от 24 апреля 1527 года к кавалеру Винченцо да Фермо. Он просит передать маркизе Мантуанской благодарность за присылку ста скуди, браслета и атласа. «Язык немеет от такой щедрости и не в силах вымолвить то, что следовало бы при получении дара, который можно бы назвать превосходным и для добрых, и для худых времен» (с. 10–11).

Сразу вослед сему от 20 мая 1527 года послание императору, которому Аретино желает победить короля милосердием так же, как ранее оружием. Возглашает о величии сердца, ума и доблести Карла, которые позволяют ему освободить противника (с. 11–12). И одновременно столь же краткое послание папе Клементу Седьмому (с. 12–13). Аретино, в ту пору еще ничем, собственно, не отличившийся, кроме пасквинат и злосчастных сонетов, однако уже хорошо известный в наивысших верхах проходимец (сочинения, принесшие более широкую славу, все еще впереди), берется судить и рядить о столкновениях и страстях сильных мира сего, улаживать и примирять их общими местами.

Далее письмецо на полстранички маркизе Мантуи от 6 августа 1527 года (с. 13). «Поскольку я знаю, что Ваше превосходительство желает, чтобы тот, кого Вы одариваете, отблагодарил Вас без благодарностей (т. е. делом, а не словами. – Л. Б.), ограничусь лишь тем, что скажу: Маццоне, мой слуга, доставил мне 50 скуди и расшитый золотом кафтан, которые Вы мне послали. Добавлю, что у Вас на уме обещание, сделанное Тициану, оплатить мой портрет. Я велю прислать его Вам от его имени. Я думаю, что изысканный Якопо Сансовино украсит для Вас комнату изображением Венеры, столь настоящей и живой, что мысли каждого, кто на нее посмотрит, будут полны сластолюбием, я сказал чудесному живописцу Себастьяно о Вашем желании, чтобы он сделал картину с выдумкой, и он поклялся нарисовать поразительную вещь. Я позабочусь, чтобы это было чем-то фантастическим, и надеюсь, что так и получится. Итак, Тициан и я целуем Ваши руки».

В следующей записке в несколько строк синьору Чезаре Фрегозо (с. 14) Аретино извещает, что получил берет, наконечники и медаль, отчеканенную для него. Хотя прошло уже много времени, ему до сих пор не доставили большую корзину с фруктами, которых взыскует после трапезы «прихоть аппетита». Он, Аретино, хочет отблагодарить и посылает в обмен, «как, возможно, хочется Вашему сиятельству, книжку сонетов с похотливыми фигурами».

Далее – письмо к аббату Гонзага (с. 15), в котором Пьетро, упоминая о присланных двух лошадях, мельком просит, однако, прислать еще и судно, «на котором я мог бы гарцевать по этим водам». А также канючит, выпрашивая роскошный наряд. «Так как Вы богаты и имеете все, что только может быть у Князя, сочтите и меня достойным носить княжескую одежду. Ведь моя душа не уступает душе какого бы то ни было короля, чувствуя уместность для меня пышного одеяния… И поскольку обличье щедрости отражает, как в зеркале, сердце дарителя, Вы смогли бы примерить свои одеяния к моему обличью и услышать в ответ хвалу, которую воздает за щедрость мой язык, который, скорее, умолчит о причине, как Вашей заслуге, возблагодарим за гардероб Небеса… Господа [по-настоящему. – Л. Б.] одеваются тогда, когда раздеваются – чтобы одарить этим слуг».

(Забавно, что это ничуть не мешает Аретино в письме к Джироламо Аньелли – с. 17–18 – заметить, что он-де «сам по себе не заносчив по своим манерам, как заносчивы некоторые ободранные придворные, когда Синьор похлопывает их по плечу или дает им свои обноски»…)

В 1529 году на сей раз маркизу Миссо (с. 16): «Я рассчитываю получить от Вас через мессера Лионе Ригоне сто скуди, которые Вы послали бы мне в знак любви. („Сто скуди“ – что-то вроде установленной Аретино таксы. – Л. Б.). Я мысленно представляю себе величие суждений о Вас, которые поселяются в душах тех, кто в состоянии понять чудеса Вашей доблести и обнародовать их даже без денег. За которые [впрочем, заранее] благодарю Вас. Все свойства, коими должен обладать Князь, у Вас в наличии. И то, что знаю я, узнали бы о Вас и другие».

Вот так и катятся эти письма, которые Аретино спешил обнародовать по мере накопления, том за томом, в течение всего тридцатилетнего пребывания в Венеции. И которые впоследствии многократно переиздавались. Конечно, по справедливости, как уже было сказано, есть в этом потоке и немалая толика действительно любопытных, а то и важных, эпистолярных документов. О них речь впереди. Но характерно, что общий фон именно таков, каким он предстает в приведенных мною (умышленно подряд) образчиках.

Подобные просьбы к государям о подарках, конечно, не редкость для тех и более поздних времен. Они в порядке вещей. На одни гонорары прожить было нельзя. Но, пожалуй, никто не сравнится с Аретино в обилии, систематичности, изощренности и наглости выклянчивания подарков, нередко с оттенком угрозы в случае неисполнения требований, а – под настроение? – и насмешки над дарителем.

В письме к графу Гвидо Ранконе (с. 17) Аретино сообщает, что «дарить это большее счастье, чем принимать. Я поэтому безмерно рад [за Вас], получив скуди и белую вазу: то, что Вы делаете для меня, рождает в Вас высшую степень утешения. Постоянно одаряя, Вы тем самым постоянно счастливы. Поэтому я был бы несправедлив к Вам, продолжая благодарить за это. Ибо, поскольку я принимаю Ваши подарки, заслуживаю благодарности именно я».

Что это?[591]

Пьетро таким образом дает понять графу недовольство скудостью его даров? И это злая насмешка? Или, напротив, всего лишь игра и развязная шуточка в расчете на чувство юмора адресата?

Стиль писем Аретино колеблется между лексической свежестью, разговорной непринужденностью, резкой прямотой слога – и выспренней неуклюжестью с запутанным синтаксисом и околичностями, вроде следующих:

«Я очень даже должен, о, любезный и благородный мессер Бенедетто, назвать вас живейшим духом красноречия, ибо редко можно увидеть письма, которые проникали бы, благодаря выразительности сочиненных вами слов в ум и душу того, кто их читает и воспринимает, так что бумага, исшедшая из-под вашей собственной руки и посланная от имени монсиньора мессера Джамбатисты такова, как если бы он задумал и написал ее сам. Поэтому да будет мне позволено сказать то, что мне хочется, а именно, что никогда стиль знаменитого живописца, вроде Тициана, не воспроизводил чью-либо персону так естественно, насколько перо вашего дарования выказало пример доброй воли, соответствуя моему пожеланию, чтобы вы показали благость кардинала так, чтобы ощущалось, как ему приглянулась доблестная манера, мне свойственная, и чтобы он не забыл никогда о своих заслугах, пока у него достанет духа и чернил».

А. Х. Горфункель отмечает «…почти откровенное пародирование строк достопочтенной Виттории Колонна из ее послания с извинениями за задержку очередной выплаты и вообще склонность Пьетро позлословить в адрес сиятельной благодетельницы». Эта статья – единственная в отечественной литературе в связи с перепиской Аретино – как всегда у А. Х. Горфункеля, тщательно и точно исчерпывает свою конкретную тему «своеобразного эпизода» «встречи-столкновения» столь несовместимо-разных персонажей. Я согласен с основными оценками и выводами относительно «двух разновидностей позднеренессансной религиозности» (с. 221). Конечно, Аретино ни в малейшей степени не был безбожником.

Однако я не решился бы присоединиться к предположению автора, что диаметрально несходные «религиозные искания римской поэтессы и ее великого друга» (т. е. Микеланджело) и «плебейский площадной смех» Аретино суть «страстное столкновение противоречий» и «проявление диалогичности Возрождения» (с. 220, с ссылкой на введенное мною понятие). Как раз в религиозных сочинениях Пьетро не было «площадного смеха», только банальная набожная риторика плюс стремление развлечь или растрогать читателя. С неоплатоническими интересами Виттории соотнести это невозможно. Впрочем, корреспондентов, по-видимому, нимало не занимали идейные позиции друг друга. Виттория ограничивалась вежливыми похвалами касательно религиозных опусов Аретино, порой благочестивыми упреками, а также оправданиями насчет высылки денег. Что до Аретино, то, кроме все того же оброка, которым он, как никто нагло, облагал всех и вся, он был заинтересован во влиянии Виттории на кое-кого в римской курии. Но, кажется, до культурно осмысленного диалога и конфликта далеко не доходило. Все, по-моему, куда проще. У этих людей не было точек соприкосновения и оснований для серьезного спора. Они, хотя и переписывались (ибо с кем же Аретино был в состоянии не переписываться?), но вообще-то им не было дела друг до друга.

«И вот мне лихорадочно несут постоянные подношения, которые вы делаете из первых вещей, которые выходят из рук, благодаря благой природе и к тому же искусству. Но я-то знаю, что скромная доблесть, которой я обладаю, орошает меня своей божественностью так, чтобы не опьянять меня».

При том, что среди писем Аретино есть немало прелюбопытных и значительных, – мне предстоит еще коснуться также их, – все же мелочность, с которой они открываются, будет сопутствовать им до конца. Вот пример, взятый совершенно наугад. Характерно пустое письмецо Тициану, которое этот ценитель и критик включает в четвертый том своих знаменитых писем.

«Тициану. Ни Аппелес, ни Пракситель, ни все прочие, которые ваяли или живописали изображения или статуи какого-либо государя или короля, не могли бы похвалиться, что они когда-либо получили в награду такое золото и геммы, которые были добавлены к тому, что ваша выдающаяся доблесть получает постоянно от его Величества… И ведь верно, что он (который внушает веру, а не зависть, и не стремится к тому, чтобы посредством картин и мраморов сравняться с богами, и довольствуется тем, чтобы быть только изваянным и изображенным в сердцах добрых и благоразумных) – он позволил себя изобразить в вашем неподражаемом стиле лишь для того, чтобы угодить вашему уникальному дарованию. Если вы поедете к нему и когда вы предстанете перед ним, почтите его с любовью также и от моего имени. Апрель 1547».

Самое труднопонятное – по крайней мере, для меня – конечно, не то, что наш Пьетро привычно выпрашивал деньги и подарки, а то, почему Аретино всю эту бытовую и вроде бы нелестную для него дребедень льстивых выпрашиваний так настойчиво сводил в тома эпистолярных публикаций. Ничего подобного нет и немыслимо представить в составе эпистоляриев Петрарки и кого бы то ни было из работавших вслед за ним в этом жанре гуманистов. И почему все это собрание в целом сопровождалось тогда, да и впредь, таким успехом? (Напомню, что, в частности, я пользуюсь парижским изданием писем в оригинале, выпущенным спустя более чем полвека после смерти Аретино).

Отношение Аретино к Микеланджело

Одним из самых интересных эпизодов переписки и образа мыслей Аретино издавна принято считать его отношение к творчеству Микеланджело Буонаротти.

Это действительно так, и стоит привести несколько выдержек из Аретиновых посланий к автору фрески «Страшного суда».

В сентябре 1435 года, когда Микеланджело лишь приступал к своей самой знаменитой работе, Аретино имел наглость предложить живописцу собственную свою программу.

А ведь он знал, каков масштаб Микеланджело, знал, с кем имеет дело, и нашел замечательные слова, чтобы это высказать. «В ваших руках живет тайная идея природы, понятой по-новому, поэтому трудность обрамляющих (estreme) линий (а это высшая премудрость в живописных тонкостях) дается вам так легко, что вы завершаете в оконечностях тел цель искусства, а ведь само искусство сознает невозможность достичь в этом совершенства, поскольку последний штрих (как вы знаете) должен окружать самого себя, то есть в манере, которая являет неявное… Итак, я, который в сопровождении похвал и хулы, высветил самое глубокое в достоинствах и недостатках других, дабы не обратить в ничто то малое, чем являюсь я сам, – я приветствую вас. Я не решился бы сделать это, если бы мое имя, звучащее в ушах каждого государя, не убавляло бы сильно тем самым свою недостойность. Хотя я и должен добавить со всей почтительностью, что в мире много королей и только один Микеланджело».

На этом ему бы и остановиться. Однако далее следует обстоятельное описание того, как он, Пьетро, видит фреску Страшного суда. «О, кто не устрашился бы взяться за кисть ради столь страшного сюжета». После чего следует риторический спич и банальный перечень возможных изображений на целую страницу.

Микеланджело, разумеется, пренебрег этими, любопытными, впрочем, словесами.

Задетый Аретино 24 ноября 1537 года мельком в одном из писем отзывается о Буонаротти уже свысока. «Поглядите, чего стоит живопись Микеланджело, с этой безмерностью его фигур, нарисованных величественно по замыслу, но небрежно по исполнению». Впрочем, 20 января 1538 года Аретино, так и не получив ответа, пытается проглотить обиду и как-то сгладить ситуацию, пусть не без иронии и горечи, оправдывая свои непрошенные советы. Пьетро пишет «великому Микеланджело Буонаротти», что «…было бы грешно тратить такое дорогое и ценное время на то, чтобы отвечать мне. Скажу только, что слишком много чести откликаться на мои рассуждения, они были написаны не для того, чтобы советовать вам, как строить живопись „Страшного суда“, но лишь для того, чтобы показать, что нельзя вообразить ничего, что не было бы превзойдено вашей работой. Конечно, вы лицо божественное, и поэтому тот, кто рассуждает о ваших сюжетах, должен пользоваться сверхчеловеческим языком, если не хочет обнаружить свое невежество или досужую болтовню». В заключение Аретино не упускает случая попросить прислать ему за его преданность «князю скульптуры и живописи» «кусок тех картонных набросков, которые вы обычно предаете огню, дабы я радовался им, пока жив, а после смерти велел бы положить их со мной в могилу. Я знаю, что гордыня такой просьбы не заденет сиятельного друга, к которому она обращена…»

Понятно, что Аретино в столь непривычном для него напускном смирении неискренен и неуклюж. Но, по правде, это страстное желание заполучить для своей коллекции хоть какие-то черновые картоны Микеланджело, – оно-то искренне, более того, трогательно.

Переписка обрывается на шесть лет, но затем Пьетро направляет Буонаротти новый ряд писем. Итак, вот некоторые из них.

Что же он, собственно, думает о «Страшном суде»?

Аретино задет тем, что восторги, переданные им через Челлини, не вызвали никакого отклика от Sua Maestade. «Но если Ваше Превосходительство почтено громкими кликами публики, которая, ничего не смыслит в чудесах вашего божественного ума, то почему же не следует полагать, что сумею почтить вас я, более или менее способный воспринять высокое достоинство вашего дара, ниспосланного роком. Именно поэтому, увидя устрашающее, внушающее трепет и преклонение, и действительно трепеща от вашего „Страшного суда“, я проплакал все глаза от полноты чувств. Теперь поразмыслим, что именно исторгло у меня слезы при виде творения, вышедшего из-под ваших священных рук. Это именно так и произошло, и я, созерцая духи живой природы в этих впечатляющих красках искусства, воздаю благодарность Господу, что он даровал мне быть вашим современником. Я горжусь этим так же, как и тем, что живу в дни августейшего Карла. Но почему, о господин, вам не вознаградить бы такое преклонение с моей стороны и признание ваших небесных достоинств, прислав что-либо из тех рисунков, которые вам менее дороги? Конечно, я оценил бы два наброска углем на листе картона больше, чем множество [драгоценных] кубков и ожерелий, которые мне дарил тот или иной государь. Но в случае, пусть так, если моя ничтожность явилась бы причиной того, что я не удостоился такого посвящения, мне достало бы хотя бы обещания, которое дало бы возможность надеяться. Я радовался бы ему, пока надеялся бы, и, надеясь [на подарок], мысленно созерцал бы его, и, созерцая, благодарил бы судьбу, что наслаждаюсь желанной вещью, которая будет лишь сном, пока не обратится в нечто видимое. Это мог бы подтвердить – в отношении себя – кум Тициан, человек отличный и примерный, достойной и скромной жизни. Он, горячий проповедник вашего сверхчеловеческого стиля, может засвидетельствовать, что писал с должным почтением и полной верой, дабы получить от понтифика отеческое благословление, и вот так же он ожидает искреннего блага от вас, ведь вы – идол его и мой» (Dell'arte… CLXXVIII, январь 1544).

Далее, почти тогда же (Sull'arte… CLXXVIII).

«…Благодарю Господа за то, что он даровал мне родиться в ваше время, равно и в дни августейшего Карла… Я способен понять превосходство вашего судьбоносного дарования. Но почему бы, о синьор, вам не вознаградить такое мое обожание и признание ваших небесных качеств, подарив мне те картоны, которые вам менее дороги? Конечно, я оценил бы два наброска углем ин-фолио больше, чем множество [драгоценных] кубков и цепей, которые когда-либо мне прислал тот или иной государь. Но если мое ничтожество является причиной того, что я недостоин сейчас такого дара, мне было довольно бы одного обещания, чтобы питать надежду на это. Я радовался бы этому, пока надеялся, и, надеясь, созерцал бы обещание, и созерцая, благодарил бы судьбу, которая принесет мне желаемое, которое не может быть только сном и не обратится в призрак. А еще со своей стороны это подтверждает кум Тициан, человек наилучших и примерных достоинств, ведущий высокую и скромную жизнь. Он, горячий приверженец вашего сверхчеловеческого стиля, засвидетельствовал в своем письме должное почтение и всю веру в то, что, подобно помощи, которую ему оказал понтифик ради его сына, так и от вас он ожидает искреннего благоволения, ведь вы – его и мой идол».

Или от апреля 1545 (Sull'arte… CCXXI).

«Веселость и радость охватывают всю мою душу, будучи откликом на добрые пожелания, переданные вами особо для меня в письме к Челлини, о божественный Микеланджело. Да еще с ними в тон звенят стаи птиц, возбужденных нежностью весны. И под эти переливы удовольствия, вслед за своего рода гармонией, которую полощут в горлах упомянутые существа, я не могу не взять сейчас перо, чтобы написать вам, как умею, потому что, как следовало бы, не могу; и, раз уж пишу вам, сознаюсь, что меня не удивляет, что подарок в виде рисунков не соответствует обещаниям. Ибо тот, кто не получает то, чего хотел бы, возлагает вину на воление того, кто вовсе не обязан был это сделать. Свобода наших суждений многократно жаждет вещей, не соответствующих нашему положению. И вот власть, которая господствует над другими волениями, делает их тщетными; так остается втуне и мое желание получить изваяния, которые были бы достойны даже королевских покоев, и поделом мне быть наказанным за [воображаемое] наслаждение. При том, что не позволительно вам, обладающим бесконечными благодатями и столь щедро пользующимся расположением небес, быть слишком уж скупым в ответ на поклонение, которое вам выказывают люди со всего мира.

Но ежели есть кто-либо, по отношению к кому вы должны быть щедрым, то я – в их числе. Случилось так, что природа проникла с такой силой в сочинения, которые она мне внушает, что это сулит им перенести чудные мраморы и изумительные строения, созданные доблестью вашего резца и вашего стиля, во все части света и на вечные времена. Итак, в сиюминутной манере высоко отзываться на достоинства произведений, сотворенных таким образом и принуждающих к этому и глаза, и языки, и уши, и руки, и ноги, и мысли, и души того, кто больше видит, больше знает, кто больше понимает и лучше пишет, и лучше разбирается, кто проницательней и больше любит рассматривать эти творения, судить о них, слышать их, и подмечать в них, и изведывать их, и созерцать их, и привязываться к ним; соответственно изучение других авторов в разные времена покажет примеры тех, кто умел запечатлевать подобное в памяти лучше меня.

Если вы ныне выполните мои ожидания с лихвой, славным будет такое ваше решение; и не считайте только, что это подвигнет меня к похвальбе, ведь не гордыню я являю, говоря так, но чрезвычайное желание получить что-либо из тех чудных вещей, которые постоянно порождает божественность, оплодотворяющая разумность».

Итак, с той оговоркой, что Аретино, как, впрочем и множество современников, отдает должное величию творений Микеланджело, поражавшему даже на фоне эпохи, избалованной художественной гениальностью, – он со своей обычной настойчивостью и самовосхвалением, выпрашивает у творца Сикстинской капеллы что-либо в дар себе. В этом плане письма к Буонаротти ничем не отличаются от множества других писем Аретино. И он, конечно, смешон, того совершенно не замечая, когда уверяет, что именно от его, Пьетро, пера зависит распространение известности и славы Микеланджело по белому свету.

Но положение нашего венецианского знатока искусств и его горделивая самореклама в письмах 1544–1545 годов выглядят особенно пикантно, если учесть, что когда-то он пытался наставлять Микеланджело, одновременно выпрашивая у него картоны. Новые письма наполнены тем же неистовым желанием.

Значительности и смысловой глубины в этих письмах по-прежнему нет. Добро бы тем дело и закончилось бы.

Увы. Не дождавшись от маэстро ни ответов, ни подношений, Аретино в ноябре 1545 разражается наконец-то упреками и поношениями. (Lett. sull'arte. Vol. 2, p. 177, nota 1). «Мне стыдно за распущенность, недостойную духа, с которой вы выражаете свои замыслы, пренебрегая всяким смыслом нашей подлинной веры». Речь идет о том, что Микеланджело сделал в «Страшном суде» все фигуры обнаженными! Этот донос сопровождается откровенной личной обидой. «Не жадность, но неблагодарность – вот что руководит вами, великим художником, и вот причина моего гнева. Итак, я немного разгневан вашей жестокостью, учитывая мою преданность, и мне кажется, вы могли бы понять, что, если вы божественны, то и я не пустое место… я таков, что даже короли и императоры отвечают на мои письма».

В июле 1547 г. в письме к мессеру Корвино (с. 175–177) Аретино противопоставляет «Страшному суду», в коем зазнавшийся от славы Микеланджело «являет не менее, чем совершенство живописи, бесчестное пренебрежение к религии», – фрески Рафаэля, мол, в отличие от Микеланджело, истинно христианские.

«Возможно ли, чтобы человек, в котором больше божественного, чем человеческого, сотворил такое в величайшем Божьем храме, у первейшего алтаря Христова, в самой достойной капелле мира, где досточтимые священнослужители и сам викарий Христа отправляют католические службы, со святыми установлениями и важнейшими речениями исповедуют, созерцают и поклоняются его телу, вкушая его кровь и его плоть».

И далее Аретино отмачивает номер, на который был способен, очевидно, он один на целом свете. Замечательно не то, что столь стыдливые и церемонные речи ведет не кто иной, как автор порнографического «трактата о Нанне». А то, что он сам упреждает подобное недоумение и с невероятной ловкостью и бесстыдством заговаривает тут же именно о своем похабнейшем творении! «Если подобное не было бы излишним, я похвалился бы суждениями в трактате о Нанне, подчеркивая скромность своего поведения и сдержанность его содержания. Ибо я даже в материи неприличной и непотребной не только пользуюсь самыми взвешенными и пристойными словами, но и веду речи безупречные и чистые. А он (т. е. Микеланджело) в сюжете столь высокой истории показывает святых и ангелов без какого-либо земного достоинства, равно и лишенными всяких небесных украшений. А ведь даже язычники в изваяниях не говорю уж одетой Дианы, но и нагой Венеры, прикрывали жестом руки обнаженные части тела… и укрывали мужские и женские гениталии, которые могли бы заставить присутствующих закрыть глаза из-за стыда. Они позволяли себе свободу изображения на стенах изысканных бань, а не на фасадах высоких хоров» и т. п. Аретино надеется, что следующий понтифик распорядится очистить Рим от скверны, «потому что наши души нуждаются больше в чувствах благочестия, чем в удовольствии, которое доставляет живость рисунка».

В игре этих пассажей весь Аретино.

Остается разве что добавить, что, когда в 1573 году трибунал инквизиции допрашивал Паоло Веронезе, тот, оправдывая непотребные фигуры в святых сюжетах примером своих учителей, сослался на то, что «Микеланджело в Риме, в капелле папы изобразил Иисуса Христа, его мать, св. Иоанна, св. Петра, всю небесную свиту… все персонажи нагими, даже Деву Марию, в различных позах, которые были внушены соображениями самого глубоко благочестия». И получил от инквизитора удивительный ответ: «Так разве вы не знаете, что при изображении Страшного суда нет никакой необходимости предполагать одежды и что неуместно было бы их здесь рисовать? А есть ли в этих фигурах что-нибудь такое, что не внушено Святым Духом?»

Получается, что Пьетро Аретино ухитрился перещеголять отцов-инквизиторов[592].

Соображения Де Санктиса

Человеческая и социальная характеристика Пьетро Аретино, возможно, наиболее ярко, нелицеприятно и вместе с тем доброжелательно дана у Де Санктиса. В более бледном варианте она воспроизведена в уже упоминавшейся статье А. К. Дживелегова.

Я отсылаю читателей к обеим этим пересыпанным выразительными фактами и сентенциями работам.

С удовольствием сделаю, сперва без комментариев, несколько выписок из Де Санктиса. Это всегда небесполезно. Аретино, которому он посвятил отдельную и, как всегда, главу, служил иллюстрацией к излюбленному утверждению великого критика, а именно, что XVI век знаменовал падение нравов и вкусов, разложение Возрождения. И Аретино все это выразительно воплотил в своей фигуре. Заметим, впрочем, что, как установлено, Де Санктис (и позже Кроче тоже) плохо знал тексты Аретино, пользуясь преимущественно сведениями из вторых рук.

Итак.

С. 162: «В итальянской культуре сказывалась тенденция к систематизации и теоретизированию». Тосканский или итальянский? Говорить «правильно» или же так, как говорят «в любом месте Италии»? Словарь Академии делла Круска, как известно, содержал – впервые – языковые нормы. Полагалось быть как можно ближе к Боккаччо и Петрарке. Что до латыни, «правила сочинения во всех жанрах были одинаковы».

С. 163: «…будучи человеком невысокой культуры, Пьетро считал все эти правила измышлениями педантов». Он выступал «против восприятия мира не как личного и данного непосредственно, а сквозь призму книг и правил». Вот его самая важная максима: «Я подражаю сам себе» (с. 175).

С. 165: «Свобода и широта суждений распространяется у него и на искусство, которое он хорошо чувствует». Его АНТИАКАДЕМИЗМ.

С. 168: «Изображаемый им мир существует не сам по себе, а через него, и он обращается с ним по своей прихоти, как с вещью, составляющей его собственность».

С. 170: «Его цветистый или прециозный стиль время от времени озаряется проблесками гениальности: оригинальные сравнения, великолепные образы, новые смелые мысли, резкие мазки и даже прямые находки, правда чувств и колорита приходят тогда, когда он остается самим собой и не старается произвести впечатление… Отказ от литературных штампов и манера письма, приближающаяся к разговорной речи, свободная от всякой заранее принятой идеи и непосредственно выражающая чувство, стиль то цветистый, то прециозный…»

С. 171: О комедиях Аретино… «Они не считаются ни с правилами, ни с традициями, ни с театральной практикой».

С. 172: «Он человек не мысли, а действия, и сам он персонаж комедии… Общее от него ускользает, мир он видит в кусках и осколках».

С. 175: «Это не вымышленный, субъективный мир, это доподлинные нравы тогдашнего общества… По народному преданию, он умер как Маргутте у Боярдо – от смеха… как умирала Италия».

Обычен перевод внимания на характер и образ жизни, на моральную сторону дела. В общем, ясно, что сей крайний случай распущенности неотделим от утепляющих его оттенков: наглость, зато и откровенность, распутство, но и по меньшей мере две трогательные любовные привязанности, алчность, но и мотовство, трусость, но и дерзость, либертинаж, уживающийся с расчетливым конформизмом. Словом, возможное отвращение к Пьетро умеряется восхищением широтой его натуры.

Де Санктис выделывает из этого характерную для него концепцию. Приходится констатировать несколько любопытных несообразностей, которые почти неизбежно сказываются – с разной степенью логической проработанности и остроты – на описаниях феномена Аретино в высшей степени показательной и блестящей главе о нем у Де Санктиса. То отрицательные оценки – но с оговорками; то положительные – но с разочарованием.

Согласимся для начала со многими меткими констатациями Де Санктиса.

Де Санктис справедливо резко оценивает в моралистическом плане авантюрный облик Пьетро. Только это вовсе не было общей чертой выдающихся людей Чинквеченто. Аретино тут зашел едва ли не дальше всех. Зато Де Санктис, плененный живостью и нестандартностью автора, пожалуй, сильно переоценивает уровень его сочинений. Было бы неисторично упрекать лучшего литературоведа Рисорджименто в чрезмерном морализме, но для нас это в Аретино не слишком интересно.

Существенней то, что Де Санктис неправ в отношении XVI века в целом. Несмотря на потрясения и закат Возрождения, Италия не «умирала». Если и пользоваться этой слишком сильной метафорой упадка страны, упадка экономического, политического и в итоге культурного, вообще сокращения всеевропейского значения Италии, то следовало бы, во всяком случае, отодвинуть его примерно до середины XVII столетия. Что до середины и второй половины Чинквеченто, то это времена удивительных и плодотворных продолжений Высокого Возрождения – в качестве и на условиях его преодоления, его оборачиваний. Это век ослепительного и неповторимо экспрессивного раннего маньеризма, затронувшего также двух гениальных художников-долгожителей Возрождения, то есть поздних Микеланджело и Тициана. Это век последней волны тонкой и обдуманной антикизации (Веронезе и особенно Палладио). Это великий труд Вазари, положивший начало истории ренессансного искусства. Это новая по духу стилистическая растяжка между братьями Караччи и караваджизмом. Это Тассо и это позднеманьеристические эстетические трактаты, а в целом подготовка барочной культуры. Это век рождения натурфилософии и утопии, хорошо изученных – у нас в России прежде всего А. Х. Горфункелем. Это век эмпирических успехов в изучении природы и подготовки к научной и философской революции XVII столетия. Это век, как подчеркнул и Де Санктис, кодификации итальянского литературного языка. Это, разумеется, также век мощного распространения позднеренессансных или, скорее, постренессансных влияний на Север.

Возрождение уходило. Но – речь сейчас не об Аретино – во всех направлениях и на столетия вперед именно в 16 веке оплодотворяло приходившие ему на смену и оспаривавшие его типы культуры. Аретино, хотя и плоть от плоти своего времени, из этого процесса радикальных смысловых продолжений и метаморфоз явно выпадает. Дело не в том, чтобы просто принижать и хулить уровень его творчества или нравственности и не в том, чтобы, стараясь не погрешить против историзма и не впадать во вкусовщину, отдать должное яркости Пьетро. Он не перворазрядный писатель, но действительно по-ренессансному незауряден. Он дает достаточно оснований для любых и даже взаимоисключающих оценок его поведения и уровня сочинительства.

Однако для историка культуры единственная и самая трудная логико-герменевтическая проблема, связанная именно с Аретино, как ни с кем другим, это казус историко-культурной тупиковости.

Если такая постановка проблемы может быть достаточно подкреплена разборами текстов, придется уклониться не только от Де Санктиса, но едва ли не от всей аретиноведческой традиции.

Симулякр угасающего итальянского Возрождения

В итоге, на грандиозном фоне XVI века чего же, спрашивается, стоит – по гамбургскому счету – занятная и даровитая, погруженная в гущу тогдашних расхожих вкусов и событий, но одновременно скорее шутовская фигура Аретино вместе со всем, что он написал?

Да ничего.

Точнее, почти ничего. Почти пустое место.

Почему же «почти»? Потому что, как уже не раз отмечалось, всякий раз мы вынуждены сделать оговорку, ибо этот субъект ухитрялся все же в данном жанре сделать нечто новое. Правда, нечто избыточное либо усеченное, а все же характерное только для него… И превосходящее тем самым – ну, кое в чем, хотя бы в каком-то отношении – других, куда более значительных ренессансных творцов. Вот и приходится к любой принижающей его сочинения оценке тут же добавлять некое «однако».

В этом соединении минуса и оговорки, того, что показательно для его времени, и того, что перпендикулярно к нему, в нераздельности нашего невольного интереса и усмешки над ним – весь Пьетро.

Аретино – последний человек Возрождения по мотивам, жанрам, стилю, страстям и вкусам. Несмотря на свой антиакадемизм, Пьетро консервативно сохраняет некие ренессансные импульсы. Он продолжатель многого из того, что цвело в Ренессансе. Но он же и невольный и бессознательный могильщик этого. Он исключительное – едва ли не единственное приходящее мне на ум – и притом ярчайшее, пластичное воплощение ренессансного культурного тупика. Или, выразимся иначе, разложения ренессансной поэтики.

Дело в том, что истинная и глубинная ренессансность жива, лишь постоянно сдвигаясь, споря с собой и переходя на закате в то или иное замечательное наследующее ему мироощущение. Возрождение оплодотворило европейское (с известной точки зрения, и всемирное) будущее, пусть и преимущественно неизбежной ценой своего отрицания и ухода. Прорыв к постренессансным культурам был возможен и многообразен, благодаря сложной и драматической многосмысленности, открытости и диалогичности Возрождения. Всюду, где Возрождение кончается в своем «малом времени», в адекватной себе системности и стилистике, – оно зато дает начало новой (продолжающей, но преодолевающей его) культуре. Вместо классицистичности и втайне напряженной гармонии – это откровенно и парадоксально сдвинутый прекрасный ранний маньеризм, или академизм болонской школы братьев Караччи, или противостоящий тому и другому караваджизм, или «сюрреалистическая» бездонность Тинторетто, или уникальная эволюция к гигантской экспрессии двух гениальных долгожителей, Микеланджело и Тициана, или неоантикизирующие достижения Веронезе и Палладио. (Я не могу касаться здесь живописных или литературных, или философских и научных свершений XVII столетия, столь обязанных погасшему Возрождению и отрицающих его). Вместо гуманизма Италия и Европа получили натурфилософию и католическую реформацию, и северные протестантизмы, и контрреформационную реакцию. Вместо сладостного стиля – мадригал и движение к Орландо Лассо и затем к раннему музыкальному Барокко. Или от загадочно-личной спиритуалистической поэзии Микеланджело – к религиозному эпосу Тассо и позднему петраркизму, от трезвой аналитики Макьявелли и Гвиччардини к утопизму Кампанеллы и к антиутопии Дони, и т. д.

Что же наш Аретино? Он был не в силах перевести Возрождение в новое культурное измерение и он не мог порвать пуповину. Он – и даже слишком – эпигон своего же времени, и потому столь популярен среди многих современников, и он же маргинал и потому презираем тоже немалым числом соперников.

Короче, Пьетро – бастард позднего Возрождения. Он хватается за некоторые ренессансные черты, замыкая их на себя, зауживая, вырывая из богатого смыслового контекста и из исторической подвижности. Его аморализм, в отличие от Макьявелли, существует вне концептуальных противоречий и надличных проблем. И он, будучи незнаком с античностью, никак не «последний гуманист». Его индивидуализм равен самому себе, он не отягощен проблемностью самопонимания, он не «высокий» – а бытовой и плоский. Да, ренессансная вольность поведения и язык без костей. Венецианский либертинаж. И одновременно расчетливая конформность, угождение спросу католической публики и религиозная поп-литература, за которую он всерьез считал себя достойным кардинальской мантии. «Бич князей» вообще был одновременно и наглым и угодливым, плыл по ветру обстоятельств, хотя мог и рвануть – по настроению – против ветра. Он невероятно самоуверен, но с истинным достоинством незнаком, он лишен убеждений, кроме тех, что ему по нраву и к выгоде.

Словом, Пьетро Аретино, продолжая Возрождение, в неменьшей степени выхолащивает и бессознательно пародирует его. Это все же квазиренессансность.

Это – симулякр Возрождения.

Но, как ни странно, как раз в этом причина устойчивого интереса к нему, его день рождения в ученом мире отмечали в 1992 году… и будут, несомненно, отмечать в 2092. Ибо его историческая ниша занята им одним. Он – шоумен ренессансной изжитости, а морально – он обескураживающе естественно демонстрирует бесстыдство и – не лишенное оснований – самохвальство. Так что он легкая пожива моралистов, от Де Санктиса до Лосева.

Все историко-культурные постскриптумы Возрождения более чем значительны, веером разбегаясь в XVII век и далее. И, пожалуй, только Пьетро – разорившийся наследник этой культуры. Тут нет особых поводов для культурологического глубокомыслия. Однако… в сложной панораме наступающего Нового времени для этого выскочки всегда обеспечена ироническая и удивительная закраина. В истории культуры можно удержаться по-разному. Для демонстрации декаданса и исчерпанности великой культуры пригождается и способность к убежденному, органичному и, в этом плане, бескорыстному шутовству.

Известные нам декаденты иных, более поздних эпох, от хулиганов футуризма в желтых кофтах до важных мандаринов деконструктивизма или, тем более, до наших доморощенных напыщенных якобы «постмодернистских» гробовщиков отечественной культуры – всем им безмерно далеко до Аретино. И друзья у них тоже заметно помельче… И вот они ради компенсации раздеваются догола и лают по-собачьи, как этот, как его… или заглядывают, рифмуя, в унитазы в поисках своей независимой идентичности и современности. Претендуя на то, чтобы явить самое последнее и прибыльное слово в культуре и посему настаивая на утрированно почтительном отношении к себе, но будучи решительно ничем – и немного даже догадываясь об этом в качестве людей по-своему неглупых и ловких – эти трюкачи хватаются за словечко «перформанс». Что в данном случае нужно переводить как «кривляние, затягивающее умничающую публику».

На этом фоне Аретино ослепителен.

Куда героям нынешних «перформансов» до опустошенного и все равно позднеренессансного и великолепного Аретино, бесстыдно клянчившего эскизы ни у кого-нибудь, а… у Микеланджело. У нас с тех пор накоплен достаточно богатый исторический опыт. В типологии новоевропейских выродков культуры Пьетро Аретино – самый ранний и, пожалуй, самый содержательный и талантливый случай.

Приложение

Данте и его время. Поэт и политика

Глава 1

Утопия всемирной монархии

«Безмерно горький мир»

Остались далеко позади черные провалы Ада, скалистые тропы Чистилища. И семь блаженных небес Рая – тоже позади. Данте возносится к созвездию Близнецов, под знаком которого он родился. Странствие по загробным царствам подходит к концу. Перед ним вскоре вспыхнет ослепительный свет вечной истины. Он торопится. Он увидит Деву Марию и Пресвятую Троицу.

Но Беатриче вдруг просит поэта: «Ты так близок к высшему спасению, что взгляд твой должен быть ясным и строгим, и все же… оглянись, посмотри вниз – сколько миров я уже повергла к твоим ногам».

«Мои глаза, – рассказывает Данте, – вернулись сквозь все семь небес, и я увидел этот шар таким, что усмехнулся его жалкому обличью…»[593]

Эта усмешка поэта, с высоты звездного неба взирающего на землю, – один из гигантских взмахов воображения, так часто поражающих читателей «Божественной комедии».

«Я считаю мудрейшим того, кто ни во что не ставит этот шар», – презрительно роняет Данте, отворачиваясь. И принимается восхвалять величие небесных сфер. Он любуется обратной стороной Луны, поражается нестерпимому блеску Солнца, наблюдает вращение Меркурия или Венеры. Но вновь не выдерживает. Вновь, вопреки собственным словам, смотрит – и видит «целиком, от гор до речных долин, клочок, который делает нас столь свирепыми».

Так, путешествуя в Раю, Данте оглядывается на землю. Меньше всего эти противопоставления похожи на традиционный средневековый мотив. Здесь слишком много боли. Слишком много горечи.

Окруженный толпой святых богословов, почтительно беседуя с самим Фомой Аквинским, Данте неожиданно прерывает торжественную сцену сатирическими выпадами:

Кто разбирал закон, кто – афоризм,

Кто к степеням священства шел ревниво,

Кто к власти чрез насилье иль софизм,

Кого манил разбой, кого – нажива,

Кто, в наслажденья тела погружен,

Изнемогал, а кто дремал лениво,

В то время как, от смуты отрешен,

Я с Беатриче в небесах далече

Такой великой славой был почтен[594].

В шести строках достается сразу всем – юристам и философам, священникам и политикам, рыцарям и купцам.

В молодости у Данте был хороший друг – Форезе Донати. Форезе рано умер. Но в одном из кругов Чистилища друзья встречаются и ведут неторопливую беседу – живой с мертвым. «Скоро ль встретимся мы снова?» – спрашивает Форезе. И Данте отвечает спокойно и печально:

Не знаю, сколько буду жив;

Пусть даже близок берег, но желанье

К нему летит, меня опередив;

Затем что край, мне данный в обитанье,

Что день скуднее доблестью одет

И скорбное предвидит увяданье[595].

Эта мысль неустанно повторяется чуть ли не в каждой песне «Комедии»: редко с такой мрачной сосредоточенностью, чаще – в безудержном гневе. Судьба родной Флоренции волнует даже грешников в Аду. Один из них, Рустикуччи, обратился к Данте:

Скажи: любовь к добру и честным нравам

Еще живет ли в городе у нас,

Иль разбрелась давно по всем заставам?

Поэт, едва услышав это, вскричал, подняв голову:

Ты предалась распутству и гордыне,

Пришельцев и наживу обласкав,

Флоренция, тоскующая ныне![596]

Некогда славный город стал «гнездилищем неправды и тревог». Было бы очень несложно объяснить негодование Данте, если бы оно было обращено только против Флоренции, оказавшейся злой мачехой для изгнанника. Но для Данте ненавистно само название «проклятой и несчастной канавы» – реки Арно, в долине которой вместе с «волками»-флорентийцами живут «лисицы»-пизанцы, «дворняжки»-аретинцы и «грубые свиньи» – казентинцы. «К чему молчать? Пусть всякий мне внимает!» И Данте уверяет нас:

Места ли эти под наитьем зла,

Или дурной обычай правду рушит,

Но жалкая долина привела

Людей к такой утрате их природы,

Как будто бы Цирцея их пасла[597].

Достаточно красноречивая оценка Тосканы! Но не лучше и Романья. О ней Данте тоже восклицает: «Увы, романцы, мерзость вырожденья!» И сводник Каччанемико сообщает поэту в Аду, что здесь больше болонцев, чем их осталось в самой Болонье…

Вообще, о каком бы городе Италии не зашла речь, у Данте обычно не находится ничего, кроме насмешек и проклятий.

Сгори, Пистойя, истребись дотла!

Такой, как ты, существовать не надо!

Ты свой же корень в скверне превзошла[598].

Что касается сьенцев, то кто их беспутней? Кто продажней жителей Лукки, где «нет» за деньги превращается в «да»? Что сказать о Неаполе, где «каждый – лжец»? Или о Риме, в котором «повседневно торгуют Христом»?[599]

«О Пиза, стыд пленительного края», – гремит Данте, но через минуту речь заходит уже о Генуе, и мы слышим:

О генуэзцы, вы, в чьем сердце минул

Последний стыд и все осквернено,

Зачем ваш род еще с земли не сгинул?[600]

Библейским пророком проходит Данте по земле Италии, и у него с трудом хватает слов, чтобы заклеймить современников, чтобы не забыть ничего в бесконечном перечне злодеяний. Исчезли, исчезли добро и благородство в «растленном итальянском краю». И нет в Италии ни одного государства, о котором можно было бы сказать вслед за Экклезиастом: «Блаженна страна, в которой царь благороден»[601].

«Бедная Италия…»

Но суровый взгляд Данте не смягчается, падая и за ее пределы. Оказывается, полное неблагополучие в Чехии и Франции, Шотландии и Испании, Сицилии и Португалии, Сербии и Норвегии, Венгрии и Англии![602] Данте обрушивается сразу на всех королей Европы. Грех и бесславие – повсюду, троны – в грязи, а народы впадают в ничтожность. Если Флоренция сравнивается поэтом с больной, ворочающейся среди перин и не знающей отдыха, то ведь болен и целый мир.

«Обманчивый мир», – говорит Данте.

«Безмерно горький мир!» – восклицает он.

Ощущение беды ширится, оно вмещает уже все христианское человечество, вселенную, облекается в привычные для средневековья апокалиптические формы. «Мир сбился ныне с дороги»…[603] Так, кратко и сильно, Данте подытоживает огромный запас зорких и прочувствованных наблюдений.

Но почему Беатриче «скорбит о жизни современной несчастных смертных»? Чем объяснить пронзительный трагизм Данте? На это нелегко дать быстрый ответ.

В то время политическая карта Италии походила на испещренный разноцветными заплатами плащ францисканца. На юге – Сицилия под властью испанской династии и Неаполитанское королевство под властью династии французской. Севернее – Папская область, а в ней – самостоятельные, по сути, города вроде Перуджи и высокие замки независимых баронов вроде знаменитых Колонна и Орсини. Еще северней – десятки государств Тосканы, крупных, мелких и мельчайших. Среди них жемчужина – Флоренция. Затем – обширная Ломбардия, настоящая мозаика из республик, тираний, графств и маркизатов. Наконец, на западе и на востоке – владения республиканской Генуи и олигархической Венеции.

Италия, как и полагается такому политическому муравейнику, находилась в постоянном волнении. Шла война всех со всеми: за власть, за плодородные земли, за удобные бухты и кратчайшие торговые пути. Воевали на суше и на море, в одиночку и союзами, под знаменами партии гвельфов и под знаменами партии гибеллинов. Борьба усложнялась чересполосицей границ, обилием и разнообразием чисто местных интересов, головоломными интригами, семейной и личной враждой. Классовые страсти разгорались за городскими стенами, горожане не расставались с оружием, и тревожные звуки набата то и дело разносились по улицам.

Данте жил в этой напряженной атмосфере, сам доблестно сражался в рядах флорентийцев против соседнего Ареццо и вспоминал потом в «Комедии».

Я конных ратей видывал движенья,

В час грозных сеч, в походах, на смотрах,

А то и в бегстве, в поисках спасенья;

Я видывал наезды вам на страх,

О аретинцы, видел натиск бранный[604].

Но поэт, ставший жертвой политической борьбы, в конце концов возненавидел лязг оружия, наполнявший Италию.

Вопрос, заданный ему Гвидо Монтефельтро: «Скажи: в Романье – мир или война?» – заставляет Данте погрузиться в горестные размышления, ибо

Романья даже в день покоя

Без войн в сердцах тиранов не жила[605].

В «Чистилище» есть знаменитый эпизод: встреча с тенью поэта Сорделло. Сорделло захотел узнать у необычных путников, откуда они родом. И разыгралась трогательная сцена:

Чуть «Мантуя…» успел сказать Вергилий,

Как дух, в своей замкнутый глубине,

Встал, и уста его заговорили:

«О мантуанец, я же твой земляк,

Сорделло!» И они объятья слили.

Их объятья понадобились Данте лишь для того, чтобы написать яростные, великолепные строки:

Италия, раба, скорбей очаг,

В великой буре судно без кормила,

Не госпожа народов, а кабак!

Здесь доблестной душе довольно было

Лишь звук услышать милой стороны,

Чтобы она сородичей почтила;

А у тебя не могут без войны

Твои живые, и они грызутся,

Одной стеной и рвом окружены.

Тебе, несчастной, стоит оглянуться

На берега твои и города:

Где мирные обители найдутся?[606]

Только этой шестой песни «Чистилища» уже достаточно, чтобы убедиться, что Данте был врагом партийных распрей, междоусобных войн, феодальной анархии и мечтал о мире и гражданском покое. Но вот одна из песен «Ада». Данте, отпрыск гвельфской семьи, встречается с гибеллином Фаринатой Уберти. Фарината («быть может, чрезмерно измучивший свою благородную родину» гражданской войной) когда-то один выступил против решения флорентийских нобилей – гибеллинов – стереть с лица земли родной город, гнездо гвельфизма. И Фарината гордо вспоминает о своем патриотическом порыве, спасшем Флоренцию, вспоминает в поучение современникам Данте.

Отец Данте боролся против Фаринаты. Но сам поэт, которому были заказаны пути на родину, ведет с Фаринатой грустный разговор, оба сожалеют о партийных раздорах, и Фарината желает сыну врага: «В милый мир да обретешь возврат!» А Данте отвечает: «О, если б, наконец, обрели покой наши потомки!»[607]

Да, это ключ к душе Данте. Насколько ненавистна ему современная Италия, «где дух столь многих гибнет загрязненный», настолько сильна его мечта о «прекрасном, мирном быте граждан, в гражданственном живущих единеньи»[608].

Тень принца Карла Мартелла вопрошает у Данте: «Скажи, разве не было бы совсем худо человеку на земле, если бы он не был гражданином?» – «Тут не требуется доказательств», – отвечает Данте[609].

Поэт напоминает ему слова Аристотеля: «Человек – общественное животное». Бог создал человеческое общество ради определенного предназначения. И это предназначение, эта «единственная цель человеческой гражданственности» заключается в разумной деятельности для достижения всеобщего блага и счастья. Ибо «человек должен жить счастливо, это то, для чего он рожден»[610].

«Но как отдельный человек совершенствуется в знаниях и мудрости, пребывая в тишине и покое, так и весь род человеческий в спокойном и отдохновенном мире легче и свободней всего свершает предназначенный ему труд… из чего явствует, что всеобщий мир есть лучшее из всего, что служит нашему блаженству. И то, что было возвещено свыше пастухам, – не богатство, не наслаждение, не почести, не долголетие, не здоровье, не сила, не красота, а мир. И разве не возгласило воинство небесное: „Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!“»[611].

Учение о мире как главном условии человеческого счастья является, по словам самого Данте, краеугольным камнем его политической философии. Здесь сходятся все нити дантовской идеологии.

Поэт, требуя мира для человечества и для родной страны, с горечью сознавал, насколько далека была от покоя Италия. «Мы видим на опыте, как возникают раздоры и войны между государствами, и это причиняет бедствия городам, а вслед за городами – родам, и вслед за родами – семьям, и вслед за семьями – отдельным людям. И вот рушится счастье»[612]. Не может быть мира, пока нет согласия и единства.

Данте, несмотря на всю свою религиозность, далек от того, чтобы усматривать причины земных неурядиц в Божьем провидении. Здравый смысл, подкрепленный схоластическим учением о свободе воли, подсказывает поэту, что их нужно искать не на небе, а на земле. «Каждый человек является естественным другом для каждого человека»[613]. Стало быть, дело и не в прирожденной порочности человеческой природы. Нет, причина бедствий носит конкретно-политический характер. «Совершенно очевидно, что плохое управление виной тому, что мир стал преступным»[614]. «Плохое управление», иначе говоря, – раздробленность Италии. Обращаясь к тем, кто «держит бразды правления государств Италии», Данте обличает их всех – «королей и других властителей и тиранов» – как «врагов Господа». «О несчастные, правящие ныне! И о несчастнейшие, те, кем управляют!»[615]

И Данте призывает на помощь всю силу богословских силлогизмов, чтобы доказать необходимость единой власти и пагубность многовластия[616]. Он цитирует Библию: «Каждое царство, разделившееся в себе, пустеет». Но не ссылки на авторитеты, а историческая реальность придает глубину и убедительность его аргументам. «Законы есть, но кто же им защита? Никто…»[617] Нет могучей, твердой власти, которая склеила бы расколотую на сотни государств Италию, покончила бы с междоусобицами, беспорядком, беззаконностью.

Над землею власть упразднена,

И род людской идет стезей опасной[618].

Но где же выход? Где та сила, которая, по мнению Данте, могла бы объединить исстрадавшуюся Италию?

«Судно без кормила»

Принято считать, что раздробленность Италии явилась результатом непрестанного соперничества городов, конкурировавших на внешнем рынке и гораздо меньше связанных с внутренним, а потому не заинтересованных в политическом единстве страны.

Следует еще добавить, что итальянские города были в большинстве своем настолько сильны, что не нуждались в помощи центральной власти, чтобы разделаться с гнетом крупных феодальных сеньоров. И это, пожалуй, даже важней коммерческой конкуренции. Во Франции или Англии королевская власть смогла укрепиться, только опираясь на города, искавшие, в свою очередь, у нее защиты от засилья феодалов. Но свобода городов, дарованная королем, оказывалась относительной, и со временем уверенный уже в своем могуществе монарх накладывал тяжелую руку на городские вольности. В Италии же картину совершенно изменила трехсотлетняя борьба пап и императоров. Цветущие итальянские города, ловко лавируя между этими политическими Сциллой и Харибдой, сумели добиться полной независимости. Если за Альпами село в политическом отношении господствовало над городом, то в Ломбардии или Тоскане было как раз наоборот. Город господствовал над селом не только экономически, но и политически, обязательно ведя захваты и превращаясь в маленькое государство. Каждая коммуна жила по своим законам и не обращала внимания на остальных, благо империя и папство обессилили друг друга.

Но разве все разделяло тогда итальянцев и ничто их не объединяло? Может возникнуть впечатление, что в XIV в. отсутствовали объективные предпосылки для создания общеитальянского государства. Верно ли это?

Прежде всего экономические интересы не только ссорили итальянские города, но и тесно связывали их. Между отдельными областями установился весьма интенсивный обмен: во времена Данте эти внутренние экономические связи были вряд ли слабей, чем, скажем, во Франции, и, во всяком случае, несравненно сильней, чем в Германии. Историки, увлекаясь блестящей картиной внешней торговли, зачастую пренебрегали процессом зарождения внутреннего рынка в Италии. Этот процесс изучен еще недостаточно. Но даже наличный материал позволяет судить о многом.

Возьмем, например, Флоренцию[619]. С большинством тосканских городов она имела соглашения о единстве монетной системы, обеспечении безопасности торговых путей и арбитраже в случае противоречий. Постоянная вражда Флоренции и Пизы объяснялась как раз тем, что обе коммуны экономически зависели друг от друга. Торговые и денежные узы соединяли Флоренцию не только с Тосканой, но и со всем полуостровом, от Неаполя до Венеции. В трактате флорентийского купца Пеголотти перед нами вырисовывается картина хорошо налаженных отношений его родной коммуны почти с двадцатью крупнейшими итальянскими городами. При переводе денег по векселю в Анкону или Геную, Болонью или Милан сроки перевода обусловливались в договорах с точностью до одного дня, причем Пеголотти указывает обычные сроки, определившиеся, конечно, в результате регулярной практики. Столь же устоялись традиционные ставки процентов за подобные операции. Флоренция получала железо и лес из Калабрии, медь из Массы, олово из Венеции, серу из Искья, лен из Гаэты, тмин и мыло из Апулии, сахар из Сицилии, скот, хлопок, воск, соду, изюм, масло и вино из Романьи. Флоренция не могла бы обойтись без этого широкого потока товаров из разных концов страны. Ее жители ели хлеб, выпеченный из южноитальянского зерна, и клали в кушанья генуэзскую соль; ее купцы перевозили товары на венецианских или генуэзских пизанских судах; ее шерстоткацкие мастерские нуждались в стальных деталях из Милана и в шафране из Аквилы. Известна особенно тесная связь Флоренции с экономикой Неаполитанского королевства. В свою очередь, Флоренция экспортировала сукна во все уголки Италии. В стране не было ни одного сколько-нибудь значительного города, где не обосновались бы конторы Барди, Перуцци и других крупных флорентийских «компаний». По Италии расходились, наконец, и сотни видов ремесленных изделий Флоренции.

О подавляющем большинстве итальянских городов XIV в. можно, по-видимому, сказать нечто подобное[620]. Не только Флоренция, но и, допустим, какой-нибудь Прато, ее скромный сосед, были втянуты в бурный товарный круговорот. Любопытно обилие гостиниц – повсюду, в самых маленьких городишках, даже в селах. Во Флоренции в 1394 г. их было 622, не считая 234 в деревенской округе (контадо). В одной из гостиниц Ареццо, в предгорьях Апеннин, в 1385 г. за 19 дней побывало 180 постояльцев; их имена сохранились – это преимущественно купцы из 25 краев Италии. Двигались товары, смешивались люди и наречия. Вот заурядная коммерческая операция: аретинский купец отправляет сьенские сукна через Пизу в Палермо, где их приобретает болонский торговец.

Очень показательны документы о торговле, совершавшейся в 1396–1397 гг. через порт Реканати – ничем не примечательный приморский город в Марке, довольно бедной области, отдаленной от крупнейших итальянских центров. Мы обнаруживаем тут купцов решительно из всех концов страны.

Окрестные районы производили специально для экспорта – вино, масло и многое другое, ввозя через Реканати стекло и шелк из Венеции, сукна из Флоренции, разнообразное сырье для ремесленников.

Если такое оживление было в захолустном Реканати, что же сказать об огромных портах вроде Пизы или Генуи, крепко спаянных с экономикой внутренних областей? Например, Венеция оставалась средоточием транзитной торговли, но то был, в первую очередь, внутриитальянский транзит – на одну лишь Ломбардию приходилась четверть венецианского экспорта.

Главнейшие торговые пути перерезали страну через долину. Но с востока на запад, от северных озер к Генуе и далее морем к Пизе, из Флоренции через Болонью и Феррару к Венеции, от Альп к Риму, из Сицилии и Неаполя – хлебных кладовых полуострова – к Венеции вдоль адриатического побережья, к Флоренции сушей, к Пизе морем.

Словом, взаимоотношения итальянских городов не исчерпывались конкуренцией и враждой[621]. Между приморскими и внутренними районами, между Севером и Югом существовала известная экономическая общность, проявлявшаяся, в частности, в разделении труда, в экономической специализации областей.

Ко времени Данте уже вполне сложилась итальянская народность, она была такой же реальностью, как и, скажем, французская. Распространено мнение, что итальянская народность складывалась медленней других. Это справедливо по отношению к раннему средневековью, но к началу XIV в. итальянцы ничем не уступали по своей национальной зрелости любой иной народности в Европе. Итальянский язык возник позднее французского, но зато раньше сформировался. Если первый письменный памятник французского языка относится к 842 г., то первые памятники, целиком составленные на итальянском языке, – к 960–964 гг. (судебные свидетельские формулы). Если расцвет французской художественной литературы начинается с конца XI в., то в Италии такой расцвет можно отметить только с первой половины XIII в. Однако уже в начале XIV в. на основе тосканского диалекта возникает общеитальянский литературный язык. «Божественная комедия» написана шесть с половиной веков тому назад на языке, мало отличающемся от современного, – явление, кажется, невиданное для всех других европейских языков. Во Франции лишь с XV в. франсийский диалект Иль-де-Франса и Орлеанского герцогства постепенно превращается в общенациональный язык, подвергающийся, в дальнейшем весьма серьезным изменениям.

В эпоху Треченто ярко обозначается и особый склад итальянского национального характера, сказавшийся в неповторимой окрашенности искусства.

Разве существование итальянской народности не было уже само по себе достаточной объективной предпосылкой для объединения страны? По словам Ф. Энгельса, с IX в., «как только произошло разграничение на группы по языку… эти группы начали служить основой образования государств»; в итоге «стихийного процесса» «каждая национальность, за исключением, пожалуй, Италии, была представлена в Европе особым крупным государством, и тенденция к созданию национальных государств, выступающая все яснее и сознательнее, является одним из существеннейших рычагов прогресса в средние века»[622].

Такая тенденция была потенциально присуща и Италии, но не смогла там возобладать. Понять причины этого помогает Энгельс. Вдумаемся в его замечания относительно судеб Германии, единственной европейской страны, которая наряду с Италией не стала централизованным государством. Централизация Германии оказалась невозможной по следующим причинам: «1) Феодализм развился здесь позднее, чем в странах, переживших завоевание; 2) Германия имела в своем составе французские и славянские области и рассматривала Италию как свое достояние, а Рим как свой центр, – таким образом, не являлась национальным комплексом; 3) потому что – и в этом главное – отдельные провинции, а также обособленные группы провинций были еще совершенно изолированы друг от друга: никаких сношений между ними…» И еще: «Решающим явилось то, что в Германии, раздробленной на провинции и избавленной на длительный срок от вторжений, не ощущалось вследствие этого такой сильной потребности в национальном единстве, как во Франции… в Испании… в России… в Англии». И все-таки, подчеркивает Энгельс, «Германия, несмотря на отсутствие экономических связей, была бы также централизована, и даже еще раньше (например, при Оттонах), если бы, во-первых, римский императорский титул и связанные с ним притязания на мировое господство не сделали невозможным конституирование национального государства и не привели к растрате сил в итальянских завоевательных походах… Во-вторых, этому помешала система свободного избрания императора: она не только не допускала, чтобы династическая императорская власть сделалась воплощением нации, но и постоянно приводила… к смене династии… Во Франции и Испании тоже существовала экономическая раздробленность, но там она была преодолена с помощью насилия»[623].

Замечательные рассуждения Энгельса служат ключом не только к немецкой, но и к итальянской истории. Нетрудно заметить существенные различия между Германией и Италией, причем различия, так сказать, «в пользу» Италии. Италия была в числе стран, подвергшихся варварскому завоеванию, и феодализм не запоздал здесь с развитием; Италия, в отличие от Германии, являлась национальным комплексом; Италия, в отличие от Германии, непрерывно подвергалась иностранным вторжениям. Следовательно, три фактора, препятствовавших объединению и действовавших в Германии, отсутствовали в Италии. Четвертый фактор – экономическая разобщенность – проявлялся в Италии неизмеримо слабее, чем в Германии. Выразительная характеристика немецкой экономики, данная Энгельсом, неприменима к Италии.

Что же тогда мешало? Сепаратизм итальянских городов? Однако южнофранцузские, южногерманские и ганзейские города напоминали в этом отношении города Италии. Вообще-то наличие центробежных сил экономического и политического порядка – естественно и неизбежно в период консолидации феодальных народностей[624]. Разве во Франции или Испании «экономическая раздробленность» не была, по словам Энгельса, «преодолена при помощи насилия»? Разве Германия не могла бы объединиться, хотя этому препятствовали обстоятельства, не менее серьезные, чем в Италии?

Словом, справедливая сама по себе ссылка на противоречия между итальянскими городами лишь устанавливает наличие центробежных сил, еще не объясняя, почему они смогли возобладать над центростремительными силами, о которых никак нельзя забывать.

Италия, как и Германия, могла бы быть объединена, если бы не отсутствие национальной династической власти, подмененной «священной империей». В этом отношении судьба двух стран сложилась сходно, хотя раздробленная Германия явилась все же обладательницей августейшего наездника, а раздробленная Италия – олицетворением его коня. Ни к югу, ни к северу от Альп не было того стержня, вокруг которого только и могла произойти консолидация, не было королевской власти, которая стала бы «представительницей порядка в беспорядке, представительницей образующейся нации в противоположность раздроблению на бунтующие вассальные государства»[625], которая при помощи насилия преодолела бы сепаратизм городов и феодалов.

Энгельс возвращается к этой мысли неоднократно. Он отмечает, что Франция объединилась «благодаря династической власти, которая постепенно втягивала нацию в свою орбиту». Он делает подобные же наблюдения относительно других народностей и констатирует: «Во всей Европе оставались еще только две страны, в которых не было ни королевской власти, ни без нее тогда немыслимого национального единства, или они существовали только на бумаге: этими странами были Италия и Германия»[626]. Так Энгельс прямо отвечает на интересующий нас вопрос.

Императоры, постоянно забывавшие общегерманские интересы, уж совсем не заботились об интересах общеитальянских. Они являлись в страну как завоеватели и грабители, и эти чуждые для Италии властители, с их мировыми притязаниями и разорительными вторжениями, лишь препятствовали национальному единству. В Италии не просто отсутствовала монархия: формально существовало итальянское королевство, но на его троне восседали космополитические императоры. И тот, кто захотел бы основать настоящую национальную династию, реальную итальянскую монархию, должен был бы снять железную лангобардскую корону с головы Барбароссы или Генриха Люксембургского, или Людвига Баварского, прежде чем надеть ее на свою голову.

Вторым труднейшим препятствием была светская власть папства. В центре полуострова раскинулось папское государство. Пока римская церковь в качестве международной политической силы, менее всего пекущейся о национальных потребностях, повелительно вмешивалась в жизнь страны – нечего было и помышлять об итальянском единстве. Это настолько верно, что, когда Италия в прошлом столетии дождалась часа своего воссоединения, ей пришлось оплачивать кровью гарибальдийцев решение той же самой политической головоломки.

Даже для современной Италии светское влияние папства остается мрачной и нелегкой проблемой. Что же сказать не о XX, а о XIV в., когда католическая церковь еще не оставляла мечтаний о мировом господстве?

Между тем возникновение итальянской национальной монархии превратило бы пап в жалких пленников Рима. Церковь была готова на все, лишь бы не допустить возвышения государя, способного осуществить что-либо подобное. История зло подшутила над страной Данте – ее судьба переплелась с судьбами империи и папства, двух космополитических гигантов Европы. Крайне заинтересованные в Италии, но чужие ей, они избрали ее полем своих нескончаемых столкновений.

Ф. Энгельс лаконично, в одной фразе сказал об обеих причинах: «„Культуркампф“ императора против папы в средние века привел к раздроблению и Германии, и Италии (в Италии папская власть – препятствие национальному единству…)»[627]

Существовало и третье (но не столь уже значительное) препятствие: хозяйничанье на Юге чужеземной – французской – династии и попытки французов еще более расширить свое влияние в Италии.

Итальянские города отстояли и от императоров, и от пап, и от Франции свою независимость. Но ценой свободы Италии стала ее раздробленность. Потому что ни один из практически существовавших тогда вариантов объединения не соответствовал коренным интересам итальянских коммун. Было бы, однако, большой ошибкой делать отсюда вывод, что города не страдали от раздробленности страны. Отсутствие единства затрудняло внутриитальянский экономический обмен и лишало итальянских купцов и банкиров мощной государственной поддержки за рубежом. Города были заинтересованы в прекращении кровавого политического хаоса, в усмирении поверженных, но не покорившихся грандов, в обуздании мелких феодальных тиранов, в уничтожении светского могущества ненавистного папства, в спасении от непрерывных немецких, французских, испанских грабительских нашествий. Ибо страна была «в великой буре судном без кормила…».

Характеризуя силу и самостоятельность итальянских коммун, обычно приводят гордые слова некоего Бетто Брунеллески: «Флорентийцы никогда ни перед каким синьором не склоняли рогов»[628]. Но эти слова были в сущности, напыщенной ложью. В могущественной Флоренции за время жизни Данте побывали немецкие всадники Манфреда, французские наемники Карла Анжуйского и рыцари Карла Валуа. Флорентийцы непрерывно подвергались интригам и угрозам пап и соглашались в 1273, 1279 и 1304 гг. на их временный протекторат, подчинялись Роберту Неаполитанскому, трепетали перед соседними тиранами Угуччоне и Каструччо Кастракани, пережили несколько дворянских мятежей – и все это, повторяем, лишь за время жизни Данте.

Несмотря на относительную слабость итальянских феодалов, борьба с ними оказалась для коммун, даже таких мощных, как Флоренция, несравненно более трудным и длительным делом, чем, скажем, для северофранцузских коммун. Разрозненные итальянские города вынуждены были каждый в одиночку вести отчаянную войну не только против «своего», местного дворянства, но и против стоявших за его спиной европейских феодальных сил. Отсутствие центральной королевской власти невероятно осложняло эту борьбу и нередко обрекало ее на серьезные поражения. Одним из таких поражений был ознаменован для Флоренции 1301 г., когда флорентийцы – увы! – «склонили рога» перед французским принцем и папой, когда в городе возобладала дворянская партия черных гвельфов, а будущий автор трактата «О монархии» был обречен на вечное изгнание.

Следует признать, что, несмотря на местный сепаратизм, итальянские купцы и ремесленники – «пополаны» – были объективно заинтересованы в ликвидации раздробленности; как и повсюду в Европе, в этом ощущалась жгучая потребность. Но, разумеется, благодаря особенностям развития итальянских городов, они могли бы принять объединение лишь на определенных условиях. Их устроила бы национальная династическая власть, уничтожение светского господства пап и сохранение при этом максимума коммунальных свобод, максимума городской автономии. Историческая действительность не предоставляла такого варианта объединения. Но передовая мысль итальянской ранней буржуазии не желала смириться. И на протяжении веков настойчиво искала выход.

Искал и Данте.

«Сад империи»

Идея всемирной монархии – плоть от плоти Данте. Она выношена им в мучительных скитаниях и, выстраданная, заполнила собой все сто песен «Божественной комедии». К XIV в. «Священная империя германской нации» одряхлела, неудачная борьба двух Фридрихов с папами надломила ее. Не странно ли, что именно на эту искусственную империю, не имевшую ничего в будущем и оставившую в прошлом кровавую память о себе в Италии, – не странно ли, что именно на нее возложил все свои надежды Данте? Перед нами по форме идея «всемирной» монархии. По существу же это идея монархии национальной, итальянской.

Данте представляет себе Италию как строго очерченное целое. В трактате «О народной речи» он указывает точные географические границы итальянской народности, обсуждая, не слишком ли велики чужеродные примеси в Триесте и Турине. Он обнаруживает понимание национальной общности, когда пишет: «Те из обычаев итальянцев являются благороднейшими, которые свойственны не одному городу, а всем коммунам Италии»[629]. Насчитывая «в сем малом уголке мира» свыше 1000 мелких и 14 основных говоров, Данте подчеркивает, что существует возвышающийся над хаосом местных наречий «народный язык, принадлежащий всей Италии»[630]. И поет в «Пире» горячий патриотический гимн в честь этого языка.

Пусть не смущает нас, что Данте именует общеитальянский язык «придворным». Как раз это лучшее доказательство его политической проницательности. «Мы называем язык придворным по той причине, что, если бы мы имели в Италии двор, он (язык) был бы придворным, ибо двор есть общий дом для всего королевства и августейший правитель всех частей королевства». Но, с горечью замечает поэт, «наш язык странствует как чужак и укрывается в ничтожных приютах, ибо нет у нас двора». Поэтому говорить, что народный язык «утверждается при высочайшем итальянском дворе, кажется вздором…». «Однако на это легко ответить», замечает Данте. И далее следует смелое рассуждение: «Хотя в Италии и нет двора (если понимать его в качестве единого, как двор, например, немецкого короля), однако члены его у нас имеются и, как в Германии они объединены одним государем, так у нас они объединены благодатным светом разума; поэтому было бы ложно считать, что итальянцы лишены двора, хотя государя мы и лишены; мы имеем двор, но он находится в телесном рассеянии»[631].

Мысли Данте выражены с удивительной тонкостью. Под словом «двор» он понимает национальность, воплощенную в монархии, как в своем государственном единстве. Итальянская народность, обладая языковой и духовной общностью (скрепленная «благодатным светом разума»), лишена, однако, «телесного», т. е. политического, единства, лишена того «государя», о котором позже будет тосковать Макьявелли.

Внутри Италии нет силы, способной покончить с «телесным рассеянием» и создать «общий дом» итальянцев. Неприемлемо для Данте и чужеземное, например французское, господство. Номинальную власть Священной империи заменить было нечем. И Данте видел один лишь выход: превратить номинальное единство в действительную государственную общность под скипетром всемирного монарха.

Но разве это не означало бы отдать Италию в руки как раз чужеземных, немецких императоров? Нет! И здесь мы подходим к самой сути дантовского проекта.

Поэт полагал, что не Германия, а Италия должна стать центром всемирной империи и носителем императорской власти – лишь римский народ, избранный Господом. Доказательству посвящена целиком вторая книга трактата «О монархии». Данте развертывает обильную схоластическую аргументацию, исходя исключительно из истории древнего Рима. Именно античная Римская империя, а не средневековая, служит отправной точкой рассуждений Данте. Его идеал – эпоха Августа: «Только при божественном монархе Августе монархия была совершенной, а мир пребывал в покое. И что тогда человеческий род был счастлив в спокойствии всеобщего мира, сочли достойным засвидетельствовать все историки и знаменитейшие поэты… и, наконец, Павел назвал это счастливейшее состояние „полнотой времени“»[632].

Может быть, кто-нибудь возразит (предвидит Данте), что власть римских императоров основывалась не на постановлениях вселенского собора, не на требованиях права, а просто на завоеваниях, на силе оружия. На это поэт отвечает: избрание императора – дело Бога, но не людей, не способных прийти к единодушию. Латиняне были отмечены Господом, и сила их легионов явилась не причиной создания империи, а лишь орудием в руках небесного провидения.

Генриха VII Данте приветствует как преемника именно Цезаря и Августа, а не Барбароссы или Фридриха II. Данте не устает восхвалять античные времена, когда Италия была объединена и Рим являлся центром великого государства – «камни стен его заслуживают поклонения, а земля, на которой он стоит, достойна людского почитания и восторга».

Но дальнейший ход истории не удовлетворяет Данте. Папы присвоили себе светскую власть, Италия утратила мир и единство, императоры стали пренебрегать своей миссией. О средневековых императорах Данте заговаривает несравненно реже, чем об античных, и обычно – недоброжелательно[633]. Он не упоминает об Оттонах, о франконской династии, бросает на ходу едва ли не ироническое замечание о «добром Барбароссе», «от которого все еще скорбит Милан». Сочувственно описывает Манфреда, популярного даже среди врагов героя-мученика, но Фридриха II помещает в ад, полемизируя с ним в «Пире» и несколько раз дурно отзываясь о нем в «Комедии»: «в краю, где струятся По и Адидже, обретались доблести и благородство, прежде чем Фридрих начал смуту». Всех германских императоров, правивших после 1250 г., Данте вообще не признает, считая, что Фридрих II был «последним».

Поэт неистово обрушивается на Рудольфа Габсбургского и Альберта Австрийского именно за то, что они, бросив на произвол судьбы Италию, были, по существу, германскими императорами. Но Данте требует, чтобы центром империи стала, как в античные времена, Италия – «славный Рим». Традиционное представление средневековья он хочет превратить из юридической фикции в политическую реальность. Ибо именно Италия «сад империи», и она должна вновь превратиться в «госпожу провинций». Не германским князьям, а только римскому народу – la roman a gente – принадлежит право избрания императора.

И ты, Альберт Немецкий, ты, который

Был должен утвердиться в стременах…

А дал ей одичать, – да грянут скорой

И правой карой звезды в небесах

На кровь твою, как ни на чью доселе,

Чтоб твой преемник ведал вечный страх!

Затем что ты и твой отец терпели,

Чтобы пустыней стал имперский сад,

А сами, сидя дома, богатели…

Приди, взгляни, как сетует твой Рим,

Вдова, в слезах зовущая супруга:

«Я Кесарем покинута моим!»

И не менее гневно Данте говорит о «кесаре Рудольфе», который «пренебрег своим долгом, хотя мог излечить язвы, погубившие Италию». Италия, Италия – вот основа всех политических концепций Данте.

«Желая образно разъяснить смысл императорской власти, я могу сказать, что император является как бы всадником, взнуздывающим человеческую волю. Что получается, если эта лошадь мчится по полю без всадника, достаточно обнаружилось – и особенно в несчастной Италии, которая лишена императорского управления»[634]. И та же самая патриотическая нота звучит во всем, что вышло из-под пера Данте. «О бедная, бедная родина моя! Какая боль за тебя сжимает меня каждый раз, когда я читаю, каждый раз, когда я пишу что-либо относящееся к гражданскому управлению»[635].

В послании к Италии по случаю похода Генриха VII Данте восклицает: «Возрадуйся же ныне, несчастная Италия, ибо жених твой, утешение всего мира и слава твоего народа, всемилостивейший Генрих, божественный, августейший и цезарь, спешит к брачному обряду. Осуши слезы и сотри следы скорби, прекраснейшая; ибо близок тот, кто освободит тебя из темницы… И если что уцелело еще от семени троянцев и римлян, да воссядет он… Пробудитесь же и восстаньте навстречу своему повелителю, обитатели Италии…» А в послании «к кардиналам Италии» Данте, требуя, чтобы папой был избран итальянец и чтобы папская курия была возвращена из Авиньона в Рим, заявляет: Рим, «глава Лациума, общая колыбель нашей гражданственности, дорог для всех итальянцев»[636].

Так повсюду у Данте из-под покрова размышлений о «всемирной монархии» выглядывает требование национального единства. Но именно потому, что национальная идея наталкивалась в Италии дантовских времен на неодолимые преграды, и обрядилась она в одежду всемирной монархии, а не высказалась прямо.

Одной из самых трудных преград являлось светское могущество папства. Данте понял это за двести лет до Макьявелли. Его идея всемирной монархии (об этом будет дальше сказано подробней) по существу своему направлена против папства. Как можно было в тогдашних условиях лишить пап светской власти (а это лейтмотив политических высказываний поэта)? Что можно было противопоставить гигантскому авторитету всемирной «духовной монархии», претендовавшей на светское господство? Только не менее древний авторитет тоже всемирной, но светской монархии.

Энгельс отметил эту существеннейшую сторону утопии Данте: «…в Италии папская власть – препятствие национальному единству и в то же время она выступала, часто только для видимости, в роли его представителя, однако вела она себя так, что Данте, например, все же видел спасителя Италии в чужеземце-императоре»[637].

Таким образом, Данте попытался, выдвигая идею всемирной монархии, решить две важнейшие, нераздельные задачи, поставленные историческим развитием Италии: уничтожение светской власти пап и создание национальной монархии. Это доказывает, что фантастичная по форме утопия Данте чрезвычайно реалистична и глубока по своему объективному содержанию. Данте мечтал о преобразованной империи, не имеющей ничего общего с реально существовавшей тогда ублюдочной монархией преемников Оттона I. Священная империя должна была утратить свой наполовину немецкий, наполовину космополитический, призрачный характер и осуществить реальное объединение всего христианского мира, даровав ему покой и счастье. Но не удивительно, что поэт имел в виду прежде всего родную страну. Как часть христианского мира в рамках этого всеобщего единства обрела бы единство и Италия – сердце империи. Политическая мысль Данте поневоле стремится к цели кружным путем, но всехристианская, абстрактная оболочка утопии не должна затемнять для нас ее национальных, конкретно-исторических истоков. Как ни номинальна была власть германских императоров над Италией, все же она оставалась достаточно сильной, чтобы исключить создание на ее месте национальной монархии. Такую же роль играла теократия римской курии. Вопреки одновременно и папству, и империи объединение было немыслимым. Вот те конкретные политические условия, в которых родилась надежда сокрушить папство при помощи империи, превратив ее в орудие национальной консолидации.

Несбыточная надежда! Но подобная трансформация Священной империи казалась тогда единственным, в какой-то степени возможным конкретным путем к объединению Италии. Не случайно же обращение Данте к «чужеземцу-императору» являлось выражением традиционной линии развития передовой политической мысли Италии. Данте имеет здесь такого предшественника как Арнольд Брешианский. Этот революционный представитель итальянского бюргерства предлагал Конраду III принять императорскую корону не из рук папы, а из рук римского сената; после отказа Конрада Арнольд в 1152 г. стал добиваться, чтобы римляне сами избрали императора. Поход Генриха VII приветствовали вместе с Данте такие люди, как Дино Компаньи, Чино да Пистойя, Феррето деи Феррети, Джованни да Черменато и Альбертино Муссато – типичные пополанские и притом передовые идеологи. Данте – одни из них, хотя и самый глубокий и страстный.

Показательно, что миланский нотариус Джованни да Черменато, писавший свою «Историю», очевидно, совершенно независимо от дантовской «Монархии», прибегает к сходной аргументации. Опыт миланской истории подсказывает ему те же мысли, которые были внушены Данте или Компаньи опытом истории флорентийской. «Конечно, никакого мира и согласия не будет в народе, стремления коего не направляются в рамках правосудия единой волей к общему благу, которое достигается только единообразием действий и зависит от единства народной воли. И это единство человеческого рода, поистине, лишь тогда обретается в благом состоянии, когда его счастливо осуществляет властитель и монарх, дающий своим подданным святые законы, которые при тщательном их соблюдении служат связующими узами человеческого общества». И миланский нотариус во имя мира, единства и правосудия приветствует мировую власть римского императора, «справедливое управление», дабы «род человеческий» (а проще говоря, Италия) «обретался в мире и здравии». «Один творец всего – Бог, один папа и один император»[638].

Недавние исследования дали возможность пополнить перечень современников-единомышленников Данте именами членов раннегуманистического кружка в Вероне – Бенцо д'Алессандриа и Джованни Мансионарьо, возможно, лично знавших поэта. В этот же перечень следует включить францисканца Пьер Джованни Оливи и доминиканца Ремиджо Джиролами, который в трактате «О благе мира» требовал, чтобы церковь была лишена богатств и светской власти, а все частные интересы подчинены интересам всеобщим, выраженным в монархии[639].

Идеи, которые сеял Данте, дали вскоре новые замечательные всходы в трактате Марсилия Падуанского, само название которого («Защитник мира»), по справедливому замечанию итальянского историка А. Сольми, сразу же указывает, что сохранена главная мысль Данте. Для Марсилия его Генрихом VII был Людвиг Баварский (использовавший, кстати, «Монархию» Данте). Мы находим у Марсилия знакомые уже соображения о необходимости империи для мира и счастья народов и о вреде светского могущества церкви. Уже Данте заявлял, что император «слуга всех» и что «не народ ради царя, а царь – ради народа»[640]. Марсилий Падуанский сделал новый шаг вперед, обосновав императорскую власть не Божественной волей, как это было у Данте, а волей «народа», понимаемого, разумеется, в очень широком и неопределенном смысле.

Затем мы слышим те же призывы к императорам из уст Петрарки. А 1 августа 1347 г. в эдикте вождя восставших римлян Кола ди Риенцо мы находим выражения, которые выглядели бы очень естественно в «Пире» или в «Божественной комедии»: «…святой город Рим является главой всего мира и опорой христианской веры… Все граждане итальянских городов – отныне граждане Рима… Право избрания римского императора, право издания новых законов и управления всей священной римской империей принадлежит одному лишь только Риму и его народу вместе со всей святой Италией… Мы желаем вернуть родину к прежней ее античной славе»[641].

Конечно, все это очень разные исторические фигуры: Арнольд Брешианский, Данте, Компаньи, Муссато, Чино да Пистойя, Марсилий Падуанский, Петрарка, Кола ди Риенцо. Но они все – лучшие люди Италии, представители ее прогрессивных общественных слоев, отразившие интересы коммун. И всех их связывает одна мечта: Рим во главе человечества. Италия мирная, объединенная и счастливая. И все они видят лишь один путь к национальной монархии – через всемирную империю.

«Не народ ради правителя, а правитель ради народа»

Природа человека, обладающего бренным телом и бессмертной душой, двойственна. Поэтому человек «создан ради двух целей, из коих одна составляет его цель, поскольку он преходящ, а вторая – поскольку он непреходящ. Неизреченное провидение вложило поэтому в человека стремление к двум целям: а именно – к блаженству этой жизни, которое осуществляется посредством упражнения собственных сил и представляется в виде земного рая, и к блаженству вечной жизни, состоящему в наслаждении созерцанием божества, которое не может быть достигнуто собственными силами, а только с помощью Божественного озарения, и понимать его нужно как рай небесный. К этим блаженствам… надлежит идти различными путями. К первому – через философские учения, действуя при помощи моральных и интеллектуальных сил. Ко второму – через духовные учения, превосходящие человеческий разум…»[642]

Так из учения Фомы Аквинского о разграничении философии и теологии Данте делает выводы, звучащие как будто вполне ортодоксально, а в сущности, заключающие в себе большую гуманистическую идею. В конце трактата Данте, правда, не преминул напомнить, что небесное блаженство все же выше земного, но оговорка, естественная в устах искренне религиозного человека, не меняет того факта, что Данте обе «цели» ставит рядом как равноправные: ведь это подтверждается всей его теорией равенства папы и императора.

Данте мало небесного рая. Должен быть создан рай на земле. Данте мало вечного блаженства. Человек рождается для счастья, и он должен быть счастлив в преходящей жизни. От самих людей зависит, добьются ли они этого. Пути к небесному раю непостижимы для разума, зато в силах человечества удобно устроиться на земле: пути к этому пролегают не через религию, а через политику, через лучшее общественное устройство. Таким устройством является всемирная монархия. Земной рай – империя, империя с Италией во главе. Схоластические рассуждения неожиданно оборачиваются конкретной политической доктриной. Благочестивые помыслы заслоняются горячей мечтой о счастье человечества. И перед нами возникают величественные очертания дантовской империи как социальной утопии. По словам Данте, порядок на этом свете должен следовать порядку на небесах. Но для нас ясно, что на самом деле, наоборот, рай, созданный могучей фантазией поэта, не что иное, как образцовая небесная империя, в которой Господь и Дева Мария изображают венценосную чету, а святые угодники – патрициев. Путешествие в потусторонний мир служит для мыслителя XIV в. тем же, чем для более поздних мыслителей будут служить путешествия в незнаемые страны, на неведомые острова, где оказывается уже существующим тот справедливый общественный строй, который так трудно установить у себя на родине.

Как же представляет Данте будущую обновленную Римскую империю?

Империя необходима прежде всего для обеспечения всеобщего мира. Любой властитель стремится к новым завоеваниям. Но верховный монарх, владея всем, будет, естественно, свободен от подобных соблазнов. Он станет заботиться о подвластном ему человечестве. И «удержит королей в пределах их королевств, дабы между ними был мир». Так будут «устранены войны и их причины». И это принесет вожделенное счастье городам, семьям и каждому отдельному человеку[643].

Только монарх может установить подлинное правосудие и справедливость. «Любите справедливость, судящие землю» – слова Библии должны быть претворены в жизнь повелителем мира. Их вычерчивают в воздухе сонмы блаженных обитателей рая, и последняя буква, возникающая из живых огней, принимает постепенно облик имперского орла. Гениальное воображение поэта помогает ему вести беседу с символической птицей, и Данте не может на протяжении трех песен «Комедии» исчерпать свое восхищение «прекрасным образом, вмещающим в себе веселье душ, в котором словно солнце отражалось». Неизмеримо возвышаясь надо всеми, император будет лишен каких-либо частных, партийных побуждений. Обладание всей мощью высшей власти над людьми и вещами избавит императора от зависти, гордости и корыстолюбия. Чего ему останется желать?

«Благое провидение вечного царя, который… не оставит нас и не пренебрегает нашим ничтожеством, установило порядок, по которому человеческими делами должна управлять святая Римская империя, дабы смертный род под такой защитой пребывал в безмятежном покое и дабы повсеместно жил гражданственно, как того требует его природа»[644]. Слова насчет противоестественности разобщения людей, гражданственности, мира, правосудия, общего покоя и счастья встречаются у Данте на каждой странице, когда он пишет об империи. И это, разумеется, не просто слова: Данте выносил их под сердцем. Ссылаясь на Аристотеля, поэт высказывает удивительную мысль: хороши или плохи люди, зависит от политического строя. В условиях империи «все люди станут добродетельны, что недостижимо при дурных правителях»[645]. В империи воплощаются для Данте все его общественные идеалы. Все – в империи и через империю. Только от нее ждет поэт социальной гармонии.

Те, что в стихах когда-то воспевали

Былых людей и золотой их век,

Быть может, здесь в парнасских снах витали:

Здесь был невинен первый человек,

Здесь вечный май…[646]

Это – земной рай, тот самый, из которого были изгнаны Адам и Ева, тот самый рай, который Данте хотел бы вернуть усталому человечеству посредством всемирной монархии. Небо в «святом краю», по рассказу поэта, чище, воды – прозрачней, травы – свежее, леса – гуще. Но ветер шумит здесь среди ветвей точно так, как в сосновом бору близ Равенны, где любил бродить стареющий изгнанник.

Мы уже видели, что Данте надеется достичь земного рая с помощью философии. В той же главе «Монархии» утверждается определенней: «…император, следуя философии, направит человеческий род к мирскому блаженству»[647]. Эти высказывания не случайны у Данте. В «Пире» мы находим развернутую теорию просвещенной монархии.

Тогдашних государей Италии и Европы никак нельзя было счесть просвещенными. Данте заговаривает о них часто – и всегда с желчью. Слово «cortesia», обозначающее достойное и учтивое обхождение, происходит, объясняет поэт, от «corte», т. е. двор. «Ибо при дворах в старину водились добродетели и прекрасные нравы». «Нынче же поступают наоборот… нынче это слово не имеет ничего общего с дворами, особенно в Италии». Если теперь производить этическое понятие от слова «двор», то оно могло бы обозначать только «подлость»[648]. «О проклятые негодяи, разоряющие вдов и сирот, грабящие слабых», – вот привычные выражения, в которых Данте обращается к «врагам Господа», к Федериго Арагонскому или к Карлу Анжуйскому и «к вам, прочие князья и тираны»[649].

Зато император, которого ждет Данте, должен быть наделен всеми достоинствами, столь недостающими нынешним властителям. «Каждый подлинный государь повинен превыше всего любить истину». Но истиной владеет философия. Поэтому монарху надлежит действовать в соответствии с философией, или изучив ее самолично (и будучи, таким образом, философом на троне), или слушая советы философов. (Позже мы увидим, что Данте попытался – увы, безуспешно – сыграть подобную роль советника и наставника при Генрихе VII Люксембургском).

Авторитет философии стоит рядом с авторитетом империи, «не противореча ему». Императорская власть, не руководствующаяся философией, «опасна»; философия без императорской власти – «словно немощна, не сама по себе, но из-за людского неустройства». «Объединив свои силы, они становятся полезнейшими и совершенными… Возлюбите свет знания, вы все, что возвышаетесь над народами… Да соединится философский авторитет с императорским во имя благого и совершенного управления»[650].

Так перед нами возникает учение об идеальном союзе философии и монархии. В сознании Данте императорская власть не только совместима со свободой, но и является ее необходимой предпосылкой. «Свобода… есть величайший дар человеческой природы, ниспосланный Богом… ибо она наделяет нас счастьем в этом мире как людей, и в том мире – как богов. Если это так, кто не скажет, что человеческий род обретается в наилучшем состоянии, когда может наиболее полно пользоваться ею? Но только под властью монарха он в наибольшей степени свободен». Ибо ведь «не граждане ради консулов, а консулы ради граждан, не народ ради правителя, а правитель ради народа». «Отсюда же ясно, что консул или правитель, если речь идет о пути, – господа других, но если речь идет о цели, – слуги других, и в наибольшей степени монарх, который есть слуга всех»[651].

Эти мысли доказывают, говоря словами старого немецкого историка Ф. Шлоссера, «что идеалом Данте не была какая-нибудь турецкая империя»[652]. Определяя свободу, как «существование благодаря самому себе, а не чужой милости», Данте утверждает, что именно империя позволит человечеству жить исключительно ради собственного блага. Если отбросить схоластическую оболочку, то, в сущности, перед нами обоснование того, что только национальная монархия отвечает интересам итальянского народа.

«Весь мир, лишенный светоча Августа, сиротеет, гребцы и кормчие в челне Петра спят, и бедная Италия, одинокая, брошенная на волю частного произвола, лишенная всякого общественного кормила, настолько сотрясаема ветрами и бурями, что и не выразить словами, и не сосчитать слезы несчастной Италии»[653]. И Данте обрушивается на причину «частного произвола» – многовластие. «Многовластие есть зло». В конце пяти глав «Монархии», как настойчивый рефрен, повторяется одна и та же фраза – призыв к единству, воплощенному в империи.

В ликвидации политической раздробленности Италии Данте усматривает «корень согласия» между людьми, иначе говоря, не только внешний, но и внутренний, социальный мир в городах, жители которых «грызутся, одной стеной и рвом окружены».

В своих письмах Данте с величайшим негодованием обличает сепаратизм правящих кругов Флоренции, которая «со свирепостью змеи стремится растерзать тело своей матери, направляя рога восстания против Рима, создавшего ее по своему образу и подобию»[654]. Обращаясь к флорентийцам, Данте восклицает: «Уж не хотите ли вы в ослеплении, как новые вавилоняне, пренебречь святой империей ради нового государства своего, дабы одно государство называлось Флорентийским, а другое – Римским?»[655] Но, требуя национального единства, Данте представляет себе «единство» своеобразно. И здесь мы подходим к существеннейшей стороне его утопии. Неизменно – и в «Пире», и в «Монархии» Данте отмечает, что в грядущей империи коммуны получат самоуправление, а государи останутся на своих тронах. «С другими властителями соприкасается часть людей, а с монархом – вся их совокупность. Вместе с тем, другие властители соприкасаются с людьми через монарха и не иначе; и поэтому монарху прежде всего и непосредственно присуща забота о всех, другим же властителям эта забота присуща лишь в зависимости от монарха, проистекая от его, высшей заботы».

И еще: «…то, что монарх говорит, есть закон для всех… и всякое иное правление обретает авторитет и силу в его правлении»[656].

Таким образом, дантовский всемирный император, будучи высшим властителем, отнюдь не является властителем единственным. Он – «правитель всех правителей».

В «Монархии» Данте разъясняет, кого он имеет в виду, говоря о «других властителях». Установление всемирной империи приведет к исправлению порочных, выродившихся форм государства: демократий, олигархий и тираний (по классификации Аристотеля), «которые влекут в рабство человеческий род», и к преобразованию их в нормальные государственные формы, способные обеспечить общественное благо. И Данте, опять-таки повторяя известную схему Аристотеля, указывает: «будут править короли, аристократы, которых называют еще оптиматами, и ревнители народной свободы»[657].

Затем поэт подробно останавливается на вопросе о взаимоотношениях между римским императором и всеми этими королями и республиками: «…когда говорится, что человеческий род может управляться лишь одним высшим владыкой, то это не следует понимать так, что им одним должны решаться непосредственно наименьшие дела какой-либо муниципии; но ведь и муниципальные законы имеют недостатки и требуют направляющего начала… Народы, королевства и города отличаются друг от друга, и надлежит править ими при помощи разных законов. Ибо закон есть путеводная нить жизни. Иначе, конечно, следует управлять скифами, живущими за седьмым климатом, испытывающими большое неравенство дней и ночей и страдающими от невыносимого холода и морозов, иначе гарамантами, которые живут в черте равноденствия… Это должно быть понимаемо так, что человеческий род, управляемый им (императором) в соответствии со своей общностью и общими законами, направляется к миру. Эти общие законы или правила должны получать от императора отдельные правители… И не только возможно, но и необходимо исходить из единого, дабы избегнуть всякого нарушения всеобщих принципов. И Моисей пишет в законе, что поступал так: предоставлял принимать менее значительные решения главам колен детей Израиля, а решения высшие и общие оставлял только себе самому, и эти общие решения старейшины применяли в своих коленах, в соответствии с тем, что надлежало каждому колену»[658].

Это самое обширное, но далеко не единственное высказывание Данте об автономии отдельных государственных образований внутри будущей империи. В «Монархии» можно встретить рассуждения о том, что император должен действовать на основе законности и в ее рамках, что императора нельзя отождествлять с империей, т. е. его действия должны отражать сущность и назначение империи как идеального политического строя и не могут вступать в противоречие с этой сущностью (например, император Константин не имел права «подарить» папам Рим). Данте заявляет, что «основание империи – человеческое право» и что «империи непозволительно делать что-либо против человеческого права»[659].

Для полноты картины заглянем еще в «Пир»[660]. Там мы прочтем: «Дабы всеобщее единение человеческого рода было совершенным, нужен как бы кормчий, который, учитывая различные условия в мире и учреждая различные необходимые образы правления, обладал бы общей и неоспоримой властью над всеми». В другом месте Данте подчеркивает, что «могущество императора обладает юрисдикцией, вне пределов которой оно не может распространяться». И даже перечисляет законы, которые волен учреждать император: о браке, о родонаследовании, о слугах, о воинском деле. «Во всем этом мы безусловно и вне сомнений подчинены императору». Но когда дело доходит до законов «естественного права», нужно исходить не из воли императора, а из человеческой природы, истолкованной философами.

Вспомним, в условиях тогдашней Италии далеко не всякое объединение было возможно и приемлемо для городов. В теории Данте, очень чутко улавливавшей и фантастически преломлявшей требования исторической обстановки, отразилась и эта особенность развития страны. Сила итальянских городов сказалась в утопическом соединении всех преимуществ центральной власти со всеми прелестями коммунальной свободы.

Теория всемирной империи могла возникнуть лишь в городском воздухе. В конечном счете, именно интересами пополанов вдохновлялась мысль Данте о некоем справедливом и могучем монархе, который, не затрагивая коммунальных вольностей, будет сверху следить за порядком и охранять тишину. Некая нейтральная, беспристрастная сила, обеспечивающая социальную гармонию[661].

Дантовская утопия есть проявление, так сказать, средней равнодействующей всех прогрессивных элементов Италии.

Сам Данте был уверен, что заботится обо всем человечестве. Объективно же красивая абстракция, придуманная Данте, могла вылиться только в просвещенную буржуазную монархию[662]. По сути, она была ее предвосхищением.

«О, род человеческий! Сколькими грозами и потерями, сколькими кораблекрушениями будешь ты волнуем, пока, сделавшись многоголовым чудовищем, стремишься к различному… хотя звучит тебе в трубном гласе Духа Святого: „Вот, как хорошо и чудесно, когда братья живут в единении“»[663].

«Местом торга сделан храм»

Когда Данте взялся за перо, чтобы написать свой трактат во славу светской монархии, он должен был, конечно, тщательно обдумать историю политических притязаний папства и прежде всего недавние факты, еще совсем свежие в памяти современников. Покойный папа Бонифаций VIII сделал сумасбродную идею мирового господства римской курии практическим руководящим началом своей деятельности. Данте не мог не вспомнить, как еще в 1296 г. Бонифаций вновь провозгласил эту старую излюбленную доктрину папства в булле «Клерицис лаикос», впервые приведшей Бонифация к столкновению с Францией. Данте не мог не вспомнить, как в 1300–1301 гг. Бонифаций особенно настойчиво вмешивался во флорентийские дела, заявив в письме к флорентийскому епископу о своей верховной власти над Флоренцией, Тосканой и вообще над всеми смертными. Данте в те годы стал – и на всю жизнь остался – активным борцом против папства.

Поэт мог вспомнить и о том, как Бонифаций принял послов императора Альберта с диадемой Константина на голове и заявил им: «Разве я не являюсь высочайшим понтификом? Разве это не престол Петра? Разве я не могу распоряжаться правами империи? Я – Цезарь! Я – император!» А знаменитая булла «Унам санктам», оглашенная в ноябре 1302 г.! Центральная мысль буллы опять-таки заключалась в том, что «оба меча, т. е. духовный и светский, – во власти церкви»[664].

Правда, столкнувшись с национальной французской монархией, папство обнаружило беспочвенность своих далеко идущих планов. Небольшой отряд во главе с Шарра Колонна и Гильомом Ногаре, посланцем Филиппа IV, пленил Бонифация в городке Ананьи, причем Ногаре нанес папе пощечину железной рыцарской рукавицей. Пощечина в Ананьи стоила Каноссы. Бонифаций умер в 1303 г., не выдержав потрясения, а через шесть лет папский престол, перенесенный в Авиньон, стал привеском к французскому трону.

Но папство отнюдь не перестало после этого быть препятствием на пути к объединению Италии и не рассталось с доктриной всемирного господства. В 1307 г. новый папа Клемент V провозгласил, что булла «Унам санктам» имеет силу повсюду, кроме Франции. Зависимость папы от французского двора, стремившегося к расчленению и завоеванию Италии, лишь усугубляла антинациональный характер папства. Ненависть Данте к папству переплеталась с не менее жгучей ненавистью к французской монархии, к Филиппу Красивому и его брату Карлу Валуа.

Когда в Италию вступил Генрих VII, папа, на первых порах приветствуя его, подчеркнул, однако, верховенство церкви над империей.

И Данте занялся вопросом о взаимоотношениях между церковной и светской властями, между папством и империей – этому посвящена вся третья, заключительная часть трактата «О монархии».

Трактат Данте, несомненно, явился сознательным ответом на буллы Бонифация и Клемента (мы находим в нем опровержение не только общей концепции, но и некоторых конкретных богословских аргументов этих булл), а также на теократическое учение Фомы Аквинского или произведения болонских церковных юристов.

Буржуазные ученые всегда особенно интересовались идеологическими источниками дантовского трактата, его литературными предшественниками. Конечно, Данте опирался на давние традиции политической мысли, связанные с вековой борьбой папства и империи. Когда Данте был еще ребенком, английский монах Роджер Бэкон указывал на необходимость разделения меча материального и меча духовного между «справедливым государем» и «справедливым папой». Очевидно, Данте был знаком с такими произведениями конца XIII – начала XIV в., как сочинение немецкого писателя Георга Оснабрюка «О правах Римской империи», как анонимный трактат «Рассмотрение „за“ и „против“», в котором провозглашалось божественное происхождение светской власти, обличался «дар Константина» и отвергалось ставшее после Иннокентия III традиционным сравнение папы и императора с солнцем и луной; или другой анонимный трактат – «Спор между клириком и рыцарем», в котором те же идеи излагались в живой форме непринужденного диалога; или труд аббата Энгельберта фон Альмонда «О существовании и конце Римской империи»[665].

Во всех этих произведениях можно найти мысли и аргументы, сходные с дантовскими. Но главное не в том, насколько оригинальна или традиционна логическая аргументация Данте (а в ней есть и преемственные, и свежие черты). Важнее другое: какие реальные политические идеи скрывались за этой аргументацией. Нельзя забывать, что утопия Данте выросла на совершенно определенной исторической почве и что поэтому сходство между флорентийским изгнанником и теми, кого считают его литературными предтечами, не идет порой дальше внешних и частных совпадений. Например, многие исследователи любили сравнивать Данте с французскими юристами начала XIV в. (например, с Пьером Дюбуа), подробно разработавшими антипапскую теорию суверенитета светской власти. Данте должен был знать их произведения, в том числе и трактат Дюбуа «Об отвоевании Святой Земли». Но они протестовали против теократии ради совсем иных конкретных политических задач, чем те, которые стояли перед Данте. Апологет французской монархии Пьер Дюбуа, естественно, выступал против всемирной империи. Зато он предлагал установить господство Франции в Европе, подчинить ей Испанию, Англию, Венгрию и прежде всего Италию. Дюбуа советовал Филиппу Красивому покорить Геную и Венецию и даже определял точное количество войск, необходимое для захвата Ломбардии.

Дантовский трактат был направлен поэтому не только против булл Бонифация, но и против националистических теорий французских легистов. Несхожесть судеб двух стран обусловила прямо противоположное отношение к империи, не говоря уже о других коренных различиях между взглядами Дюбуа и несравненно более глубоким и многогранным мировоззрением Данте.

В основу «Монархии» поэт положил учение о полном разделении светской и духовной власти. Император не зависит от папы и обретает свой авторитет непосредственно от Бога. Дело папы – заботиться исключительно о духовном спасении людей и вести их к вечному блаженству, не вмешиваясь в мирские отношения, в политику. Все земное подлежит одной лишь юрисдикции императора. Знаменитому афоризму Иннокентия III Данте противопоставляет сравнение императора и папы с двумя разными солнцами.

Когда-то оба солнца сияли дружно,

Так что видно было,

Где Божий путь лежит и где мирской.

Потом одно другое погасило;

Меч слился с посохом, и вышло то,

Что это их, конечно, развратило[666].

Спасительной, таким образом, оказывается нехитрая формула: «Богу – Богово, а кесарю – кесарево».

Но католик Данте отнюдь не отказывается от глубокого почтения к папскому престолу[667]. В Чистилище поэт неожиданно становится на колени перед казнимым за жадность Андрианом V так что даже сама грешная душа папы недоумевает: «Почему ты так склонен?» И получает ответ: «Таков ваш сан великий, что совестью я, стоя, уязвлен». Насколько глубоко въелось в ум Данте чисто средневековое благоговение перед «наместником Христа», показывает его возмущение «страшным злодеянием» в Ананьи; речь идет об унижении ненавистнейшего врага Данте – Бонифация VIII, но папская тиара священна в глазах Данте, на чьей бы голове она не находилась.

С другой стороны, папы ведь были врагами империи, и Данте мучает их в аду, не жалея красок фантазии, причем особенно достается тому же Бонифацию, которого ожидает огненная яма. И страстные обличения сопровождаются характерной оговоркой, что, дескать, лишь уважение к святости самого папского сана несколько умеряет «суровые речи»[668].

Данте не был бы сыном своего времени, если бы не закончил трактат во славу светской власти словами: «Эту истину не следует истолковывать в таком узком смысле, что римский император ни в каком отношении не должен подчиняться римскому первосвященнику, ибо земное блаженство определяется известным образом блаженством вечным. Итак, да окажет Цезарь Петру то почтение, которое перворожденный сын должен оказывать отцу, дабы просвещенный лучами отеческой милости, он искуснее освещал землю, над которой поставлен тем, единым, кто есть правитель всего духовного и мирского»[669].

Так пытается Данте примирить мечту о счастливой и объединенной Италии со своей католической совестью.

Нетрудно, однако, заметить, что эта оговорка нисколько не умаляет основной идеи Данте. «Сыновнее почтение» императора по отношению к папе ограничивается духовной, религиозной сферой и носит вполне платонический характер. «Отеческие» функции папы сводятся лишь к тому, чтобы благословлять абсолютно суверенную светскую власть императора, проистекающую – и тем заканчивается трактат – прямо от Бога, в котором сливаются духовное и материальное начала.

Данте преклоняется перед римской церковью и папством как идеальным принципом, но неистово обличает реально существовавшие церковь и папство. Обращаясь в 1316 г. к итальянским кардиналам, поэт заявлял, что его голос – «единственный благочестивый голос, звучащий как бы на тризне матери-церкви». «Разве не так? Все – и вы в том числе – избрали себе в супруги алчность, которая всегда порождает не благочестие, справедливость и милосердие, но жестокость и вражду». Церковь сошла с начертанного Христом пути, «и, если ныне итальянцы поражены горем, бедствуют и покрыты стыдом, то кто же усомнится, что это вам, – пишет Данте кардиналам, – вам следует горевать, ибо вы были причиной столь неслыханного затмения солнца». Все это замечательное послание проникнуто мыслью, что церковь погибла, и возрождение ее должно стать одновременно национальным возрождением: «мужественно боритесь за невесту Христову, за престол сей невесты, коим является Рим, за нашу Италию… дабы позор гасконцев, сжигаемых свирепой алчностью и стремящихся присвоить себе славу латинян, остался во веки веков примером для грядущих поколений»[670].

В «Комедии» Данте называет столь чтимый им апостольский престол «кровавой и грязной клоакой». И не устает повторять, что церковь погрязла в богатстве, выродилась, задыхается от алчности.

«Местом торга сделан храм, из крови мук возникший нерушимо» – вот самое главное, самое страстное обвинение поэта. Чтобы вновь и вновь высказать его, Данте строит в загробном царстве десятки сцен, искусно разнообразя декорации[671].

Перед нами, например, огненная скважина ада, набитая корыстолюбивыми папами. Сверху торчит головой вниз Николай III, который со стонами признается: «Я так жадно копил добро, что сам в кошель зажат». И Данте спешит «в речах излиться громогласных»: «Вы алчностью растлили христиан, топча благих и вознося греховных… сребро и злато – ныне бог для вас». Грешный папа, слушая поэта, корчится и дрыгает ногами («совестью иль гневом уязвленный»), а Вергилий улыбается,

Как бы довольный тем, что так правдив

Звук этой речи, мной произнесенной.

Что касается монахов, то Данте эффектно предоставляет возможность высказаться самому Бенедикту, основателю древнего монашеского ордена:

Те стены, где монастыри цвели, —

Теперь вертепы; превратились рясы

В дурной мукой набитые кули.

Именно после рассуждений Бенедикта о забвении нынешней церковью заветов евангельской бедности («белый цвет стал черным») Данте горько и отрешенно вглядывается с высоты небес в наш жалкий земной шар.

Еще резче изъясняется почтенный богослов Дамьяно: разжиревший монах, еле взгромоздившийся на коня, и конь, покрытый широченной монашеской рясой – это «два скота под одной и той же шкурой». «Терпенье Божье, скоро ль час расплаты!» – восклицает богослов. Окружающие собеседников райские святые души испускают в ответ страшный вопль. «Слов я не понял; так был гром велик», – признается поэт. Но прекрасная Беатриче поясняет: в этом крике

Предвозвещалось мщенье, чей приход

Ты сам еще увидишь смертным взором.

Данте, как и все его современники, верил в церковную легенду, подкрепленную фальшивой грамотой, изготовленной в VIII в.[672] Легенда гласила, что император Константин, перенеся столицу на Восток, якобы вручил папе Сильвестру в знак благодарности за свое чудотворное исцеление власть над Римом. Данте не был знаком с текстом «дара Константина», но отрицал его юридическую правомочность. «Дело это гибель в мир внесло!» «Дар», по мнению поэта, – роковая ошибка, начало и причина упадка христианства.

Уже немецкий поэт Вальтер фон Фогельвейде своеобразно дополнил легенду – оказывается, когда Константин преподнес папе опрометчивый дар, некий ангел громко возгласил: «Увы, увы и еще раз увы!» У Данте в «Чистилище», когда аллегорически изображается «дар Константина», тоже звучит голос с небес: «О челн мой, полный бремени дурного». Но Данте не удовлетворяется и этим. Он объявляет, в конце концов, «дар» вторым грехопадением! «О Божий суд, восстань на нечестивых!» Ибо поэт убежден, что мирская власть и богатства противоречат самой сути религии[673]. «Невеста Божья не затем взросла… чтоб золото стяжалось без числа». Данте отвергает церковную десятину. Он заявляет:

Все, чем владеет церковь, – искони

Наследье нищих, страждущих сугубо.

Он ссылается на Евангелие: «Не имейте ни золота, ни серебра, ни денег в поясах ваших, ни сумы для странствования». «И хотя у Луки имеется ограничение этого запрета в отношении известных предметов, но я не мог обнаружить, чтоб церковь после этого запрещения получила позволение владеть золотом и серебром… Наместник Божий может принимать не во владение, а только для церковной раздачи бедным во Христе, что, как известно, делали апостолы».

Данте противопоставляет современной церкви церковь времен раннего христианства. «Отцы церкви» «искали Бога, как конечное и лучшее, эти же стремятся только к доходам и бенефициям». В своей ненависти к хищному и порочному духовенству Данте заходит так далеко, что изображает церковь в виде апокалиптического зверя с восседающей на нем блудницей – папством.

Все это сильно отдавало ересью. Как отмечает Энгельс, «когда окрепло бюргерство, в противоположность феодальному католицизму развилась протестантская ересь, сначала у альбигойцев, в Южной Франции, в эпоху высшего расцвета тамошних городов». Рядом с альбигойцами Энгельс ставит итальянца Арнольда Брешианского, боровшегося в XII в. против папства (некоторые высказывания Арнольда легко спутать с высказываниями Данте). «Ересь городов, – а она собственно является официальной ересью средневековья, – была направлена главным образом против попов, на богатства и политическое положение которых она нападала»[674]. Данте тоже, в духе бюргерской ереси, нападал на богатства и политическую власть церкви, проповедуя, кроме того, немало иных, явно еретических мыслей[675].

Например, Данте полагал, что церковное отлучение не отнимает надежд на вечное блаженство, ибо

Милость Божья рада всех обнять,

Кто обратится к ней, ища спасенья.

Данте издевался над торговлей индульгенциями. Он высмеивал вздорные проповеди, читаемые с амвона: «Теперь в церквах лишь на остроты падки да на ужимки», «а Евангелие молчит». Поэт требовал возвращения к евангельской простоте и святости, страстно обвиняя церковь в искажении учения Христа. Он повторял распространеннейшие доводы чуть ли не всех еретиков и катаров, и вальденсов, и иоахимитов. Он поместил в рай осужденных церковью Иоахима Флорского и Сигерия Брабантского.

По существу, вольнодумством была уже сама необузданная фантазия, с которой Данте изобразил «географию» загробного царства, по-своему распределив муки и блаженства, по-своему истолковав их последовательность и основания. Ведь в католическом вероучении не было ни слова о том, что можно покинуть ад, спускаясь по телу сатаны, что чистилище это огромная гора в южном полушарии, вздувшаяся над Люцифером, и т. д. Лишь при очень независимом отношении (чтоб не сказать большего) к букве католицизма можно было посадить рядом с Господом Богом императора Генриха VII и Беатриче, дерзко сделав возлюбленную воплощением небесной мудрости.

Данте признался в «Комедии», что его не раз смущала мысль, которую он излагает так:

Родится человек

Над брегом Инда; о Христе ни слова

Он не слыхал и не читал вовек;

Он был всегда, как ни судить сурово,

В делах и в мыслях к правде обращен,

Ни в жизни, ни в речах не делал злого.

И умер он без веры, не крещен.

И вот, он проклят; но чего же ради?

Чем он виновен, что не верил он?[676]

Конечно, Данте не мог додумать эту мысль до конца. Тогда он пришел бы к отрицанию церковных таинств. Тогда вышло бы, что можно быть истинным христианином и вне лона церкви. Тогда вышло бы, что церковь не нужна и даже вера не нужна, а дабы угодить Богу и попасть в рай, достаточно быть «в делах и в мыслях к правде обращенным».

Данте далек от подобного вывода. Он отчитал самого себя устами мистического Орла. Но вот что любопытно. В ответ на весьма убедительное рассуждение о язычнике, «родившемся над брегом Инда», звучит следующее: «Искони пути Господни смертным непонятны». И еще: «Когда бы вас писанье не смиряло, сомненьям бы не ведали числа». Значит, Данте просто почтительно склоняется перед формальным авторитетом Библии. Но сомнение остается. Тем более что Орел тут же неистово изобличает лжехристиан, которые в день страшного суда будут дальше от Христа, «чем те, кто не знавал Христа». Именно здесь Данте перечисляет христианнейших королей Европы, которых вправе презирать эфиопы и персы…

Проблема была для Данте жгучей, ибо его все же беспокоила загробная судьба не эфиопов или индусов, а древних греков и римлян, творениями которых вскормлена его душа. Писание не разрешало впустить язычников в рай, но заточить в ад Вергилия, своего «отца и вождя», а с ним всех античных мудрецов и поэтов – Данте не в силах. К тому же что делать с крупными мусульманскими философами, Аввероэсом и другими? И поэт поселяет их всех в особый круг ада, где нет мучений и наказаний, где журчит родник и зеленеют деревья, где спокойно живущие души лишены только лицезрения Бога. Вход в рай им прегражден, и внешне поэтом соблюдены догматические приличия католицизма, хотя и при помощи очередного рискованного вымысла. Добродетельные мусульмане и язычники, даже султан Саладин, мирно разгуливают по дантовскому Лимбу, в то время как римские папы и кардиналы осуждены на тягчайшие пытки.

Но Данте, обвинявший церковь в служении дьяволу, отнюдь не считал себя еретиком!

Он изобразил ересь в виде тощей лисы, трусливо крадущейся к величавой колеснице церкви. Он, как и Арнольд Брешианский, с которым его сближает столь многое, не дошел до отрицания католической церкви и папства и требовал лишь их преобразования. По-своему Данте последователен. Он ведь убежден, что строгое разделение светской и духовной власти должно сопровождаться гармоническим единением империи и папства. Когда-то, во времена Юстиниана, так и было[677]. Но с тех пор «меч слился с посохом», вместо того, чтобы опираться друг на друга. Мир пришел к гибели, и для его спасения необходимо восстановить попранный идеал – возродить мощь империи и очистить церковь от скверны, в которую погрузил ее злосчастный «Константинов дар».

Таким образом, критика католической церкви, несмотря на отчетливый еретический привкус, приводит Данте как раз к прославлению этой церкви. Данте нападает на церковь во имя ее же принципов, забытых ею.

Он, поистине, больший католик, чем сам папа. Своей «Комедией» Данте воздвигнул в честь католичества такой величественный памятник, какого оно не заслужило у человечества.

Но что это доказывает? Лишь незрелость политической мысли Данте, не освободившейся еще от теологических пеленок, и – в конечном счете – незрелость раннебуржуазных отношений в Италии начала XIV в.

Конечно же, Данте был горячо верующим человеком. Иными словами, он был человеком своей эпохи. Он верил тогда, когда верили все – в том числе и еретики, сжигаемые на кострах. Вплоть до Лютера и Кромвеля религиозный язык оставался привычным языком политики и морали. Важна, однако, не традиционная идеологическая оболочка, важно иное: учение Данте шло вразрез с официальной религией и подрывало изнутри устои римской церкви. Католицизм, который воспевал Данте, оказывается при ближайшем рассмотрении идеальной церковью, отвечающей требованиям бюргерской ереси.

Апостол Петр в «Раю» строго допрашивал поэта об основах христианства, и Данте успешно выдержал экзамен. Успешно – в собственных глазах. Но не в глазах церкви. Кардинал Бертрандо дель Поджетто знал, что делал, когда в 1329 г. присудил трактат «О Монархии» к сожжению. Если верить Боккаччо, такая участь едва не постигла и прах поэта.

Примерно в том году видный доминиканец Гвидо Вернани сочинил «Опровержение „Монархии“, написанной Данте»[678]. Автор «Опровержения» отзывался об «этом человеке» (так он неизменно именует Данте) с откровенной ненавистью. Ибо в том, что представляется теперь некоторым дантологам поэтическими мечтаниями, Вернани видел практически опасную ересь. И показательно! – монах безошибочно наметил для нападения самые важные и самые смелые положения дантовской теории. Он негодует против монархии, против светского единовластия. Он возмущается мыслью, будто «римский народ» призван стать средоточием империи, обновив славу античных времен. Он протестует против крамольного размежевания «двух целей» – небесной и земной. Он обвиняет «этого человека» в слишком вольном обращении с каноническими текстами, во вредных для церкви умствованиях. И Вернани прав. Негодование церковника великолепно оттеняет прогрессивный смысл дантовского трактата и вновь подтверждает связь религиозно-политических утопии поэта с конфликтами его страны, его эпохи.

В XIV в. церковные власти всячески стремились охладить энтузиазм, с которым относились к Данте все слои населения. В 1335 г. капитул доминиканцев запретил монахам ордена читать и комментировать книги поэта. Известный юрист Бартоло да Сассоферрато сочувственно замечал, что Данте «после смерти был как бы осужден за ересь, ибо церковь полагает, что империя зависит от нее». На Данте ссылались и на Данте нападали враги и приверженцы папства не только в XIV, но и в XV–XVI вв. В 1556 г. в Германии протестантские проповедники цитировали дантовский трактат, за два года до этого внесенный римской курией в «Индекс», т. е. перечень книг, которые запрещено читать католикам (кстати, «Монархия» была изъята из «Индекса» только в 1896 г.). В 1559 г. в Базеле появился немецкий перевод трактата, а Ганс Сакс написал о Данте восторженную поэму.

Подобно тому, как утопия Данте была фантастическим предвосхищением просвещенной национальной монархии, так его идеал отрешившейся от мирских забот, скромной и бедной церкви был одной из первых ласточек реформации. То, что такой идеал возник в голове убежденного католика, не только свидетельствует о сложности идеологии Данте, но и ярче подчеркивает назревавший кризис феодального клерикализма.

Глава 2

Против алчности

«Волчица, от которой ты в слезах»

Мы уже отмечали трагизм мироощущения Данте. Замораживающий кровь рассказ Уголино не случаен в поэме, насыщенной до края картинами людской злобы, порочности и преступности. Если вспомнить, что воображение Данте всегда работает над жизненным материалом, над виденным и слышанным вокруг – станет понятнее неподдельный пафос трагических терцин:

…теперь уже никто

Добра не носит даже и личину:

Зло и внутри, и сверху разлилось.

Что же это за «зло, заполнившее весь свет»? Жажда наживы. Яростная волчица, встреченная Данте в сумрачном лесу! Волчица,

чье худое тело,

Казалось, все алчбы в себе несет;

Немало душ из-за нее скорбело.

Волчица,

в чьем ненасытном голоде все тонет

И яростней которой зверя нет!

«Комедия» звучит, как непрерывная анафема жадности, овладевшей сердцами. Даже озаряемый светом райской розы, созерцая «воочью оба воинства небес», Данте не преминул с горечью упрекнуть современников: «…одуряет вас корысть слепая»[679].

Аллегорическая волчица – не что иное, как дух раннего капитализма.

Не нужно было обладать гениальной наблюдательностью флорентийского поэта, чтобы заметить, как жажда наживы завладела горожанами и аристократами, монахами и тиранами, наполнив, казалось, самый воздух Италии – этой «первой капиталистической нации».

Здесь нам придется совершить небольшой экскурс в историю флорентийской экономики[680].

* * *

С давних пор флорентийцы занимались сукноделием. Сначала это было исключительно производство грубых тканей из местной шерсти. Но уже к концу XII в. крупные купцы из корпорации Калимала, и ранее перепродававшие чужеземные сукна, принялись отдавать их предварительно флорентийским мастерам для окраски и улучшения. А это привело к неисчислимым последствиям.

В сукноделие вторгся торговый капитал. Ремесленники обрабатывали импортное сукно, доставленное из Фландрии или Франции, и выделывали дорогую ткань, которая сбывалась за сотни и тысячи километров от Флоренции. Между ними и рынком стал богатый купец, привозящий издалека полуфабрикаты, раздающий их в переработку и забирающий готовый товар. Ремесленники, подчиненные Калимале, уже не были знакомы с сукноделием в полном его объеме. Они лишь многообразно отделывали и окрашивали ткани. Это неизбежно способствовало закреплению их подчиненного положения, а с другой стороны – дальнейшей дифференциации труда в сукноделии и накоплению высокого технического опыта.

К исходу XIII в. на первое место выдвинулся «цех шерсти» Лана, славившийся шедшими на экспорт тонкими сукнами из испанской и североафриканской, позже – английской шерсти. Торговый капитал овладел теперь всеми стадиями сукнодельческого процесса. Тем временем флорентийские дельцы, объединившиеся в «компании», осваивали европейские рынки, кредитовали пап и королей и накапливали огромные капиталы. С другой стороны, крестьяне флорентийской округи, получившие свободу, но не получившие земли, приходили в город и стучались в двери сукнодельческих мастерских Ланы или Калималы.

Так исподволь возникали предпосылки мануфактурного развития. Купец и банкир превратился в предпринимателя. Нам, к сожалению, почти ничего не известно о конкретных формах и этапах этого превращения. Тем не менее, на рубеже XIII и XIV вв. оно стало фактом.

Любая ранняя мануфактура, по словам Маркса, «возникает там, где происходит массовое производство на вывоз для внешнего рынка, следовательно, на базе крупной морской и сухопутной торговли». В частности, итальянский ранний капитализм не был явлением, вытекающим из развития всего общества, из готовности всего общества к новому шагу истории. Наоборот, условия для капитализма еще не созрели «в широком масштабе» и были ограничены «местными рамками», рамками отдельных крупных торговых центров и отдельных отраслей производства. В этом смысле флорентийской мануфактуре пришлось расти «в окружении, целиком относящемся еще к другому периоду»[681].

Перед нами вырисовывается в целом рассеянная мануфактура, основу которой составлял труд ткачей, прядильщиц и других зависимых ремесленников на дому, в мелких и мельчайших мастерских. Однако множество важных операций выполняли наемные рабочие в центральных мастерских, служивших отправным и завершающим пунктом, своего рода организующей осью всего процесса. По крайней мере 12 раз сырье и полуфабрикаты путешествовали из центральных «боттег» к зависимым ремесленникам и обратно, прежде чем выйти после окончательной обработки из главной мастерской в виде готового товара.

Именно с элементами централизации связаны и небывало высокое качество флорентийских тканей, и небывалый размах производства. Уже в 1306 г. 300 мастерских Ланы вырабатывали свыше 100 000 кусков сукна, т. е. не меньше миллиона метров ткани.

Конечно, оценить эти масштабы можно только с точки зрения среднего уровня тогдашнего ремесленного производства. Флорентийское сукноделие оставило его далеко позади. Известно, что флорентийские сукна славились в XIV в. от Англии до Восточной Азии, что промышленность Флоренции превосходила суконное производство всей Франции, что с одним лишь цехом Лана было связано количество людей, равное населению нескольких средних европейских городов того времени. И все же мощные торгово-промышленные «компании» действовали в обычных условиях вполне средневекового в остальных отношениях хозяйственного организма. За исключением сукноделия (и отчасти шелкоделия), все отрасли флорентийского производства сохраняли характер цехового ремесла. Сочетание проблесков раннего капитализма с общим феодальным фоном, сочетание мануфактуры с «окружением, целиком относящимся еще к другому периоду», – таковы особенности флорентийской экономической истории.

Итак, становление раннего капитализма было в Италии знамением времени. И Данте проклял свое время. Почему? Потому ли, что великий поэт смотрел на мир из окон дворянских замков, поворачиваясь спиной к экономическому прогрессу, к заре новой эры, запылавшей на горизонте?

Итальянская буржуазия отличалась противоречивостью в соответствии с противоречивостью условий, в которых она действовала. Она выполнила в XIV–XVI вв. передовую историческую миссию, «сломив» в значительной степени итальянский феодализм, создав цветущие городские центры, заменив крепостничество арендой, превратив Италию в богатейшую и культурнейшую страну Европы, на столетие опередившую соседей, и обеспечив возникновение блестящей художественной и интеллектуальной надстройки. С другой стороны, не успев сложиться в национальный класс, она сумела уже в колыбели проявить черты, на которые Данте отозвался бурными инвективами. Беспощадная эксплуатация народных масс, стяжательство, беспринципность и нередкие колебания в политике в сторону компромисса с феодалами – все это делает зарождение итальянской буржуазии далеко не идиллической картиной.

Удивительно ли, что лик новой эры показался Данте волчьей мордой? «Волчица, от которой ты в слезах…»

Привычные, вековечные, патриархальные формы жизни разлезались по швам под натиском денег. Сознание потрясенных современников искало и не могло найти объяснения. Широчайшее распространение получили пророчества калабрийского монаха Иоахима Флорского, учившего, что скоро должна кончиться старая эра, а вместе с ней и все муки, все несчастья, и начнется новая эра Святого Духа – эра братства всех людей, мира и любви. Глубочайшее недовольство народных масс, их тревоги и смутные надежды, их стремление уяснить для себя настоящее и будущее сказались в иоахимистских проповедях о наступлении царства Антихриста, о приближении «последних времен» и о грядущем приходе таинственного избавителя, посланника неба.

Знаменательно, что, возникнув на рубеже XII и XIII вв., иоахимизм только во второй половине XIII – начале XIV в., в связи с обострением классовой борьбы в итальянском обществе, приобретает громадное влияние и становится идеологическим знаменем чуть ли не всех движений крестьян и городской бедноты (флагелланты – «бичующиеся», «апостольские братья», восстание Дольчино), проникает и в другие общественные слои, переплетаясь нередко с францисканством, и даже, говоря словами русского историка Бицилли, воодушевляет людей, не имеющих, казалось бы, ничего общего с калабрийским пророком[682].

Отчетливое влияние иоахимизма заметно и в творчестве Данте. Не случайно поэт поместил Иоахима в рай вместе со святыми, хотя учение его было осуждено еще в 1215 г. Латеранским собором как еретическое. Ветхозаветный, пророческий тон Данте и пессимистическое, в духе Апокалипсиса, восприятие им социальной действительности – живо напоминает о проповедях иоахимитов.

«Апостольские братья» утверждали, что со времени папы Сильвестра, принявшего гибельный «Константинов дар», римская церковь сошла с праведного пути и погрязла в пороках, в жадности и гордыне. Ее прелаты, ее монахи – «слуги дьявола». Римская курия – это блудница, описанная в Апокалипсисе, это – Вавилон, который должен быть разрушен. Церковь необходимо реформировать и возвратить к образу жизни времен раннего христианства, к заветам Евангелия и первых апостолов. Церковь должна быть лишена богатства и светской власти. На апостольский престол воссядет новый «святой папа», чудодейственно посланный Господом[683].

Таковы вкратце некоторые важнейшие пункты проповедей «апостольских братьев» и посланий Дольчино. Среди приведенных высказываний нет ни одного, которого не разделял бы Данте и которое не встречалось бы в его произведениях – иногда в тех же самых выражениях.

Усвоил Данте и мессианство иоахимитов, за которым таились надежды на решительное преобразование общества и установление социальной справедливости и братства[684]. Замечателен тот факт, что в народных массах, в низах были чрезвычайно сильны «гибеллинские» идеи, и в конце XIII – начале XIV в. империя рассматривалась иоахимитами как святое орудие Бога, которое сокрушит неправедную церковь и расчистит дорогу к светлому царству Святого Духа.

«Апостольские братья», как показывают следственные акты Болонской комиссии, надеялись на приход императора. (Некая отшельница Дзолета пророчествовала, «что империя вскоре должна расцвести»). Дольчино, ненавидя анжуйскую (французскую) династию, правившую в Неаполе, и Бонифация VIII, связывал свои планы с восстановлением империи. Роль мессии должен был, по мысли Дольчино, сыграть Федерико Арагонский, король Сицилии, который позже выступит в качестве союзника Генриха VII Люксембургского. Можно не сомневаться, что, доживи Дольчино до 1310 г., он приветствовал бы поход Генриха. В его время на троне Священной империи сидел Альберт Австрийский, не вмешивавшийся в итальянские дела, и ориентация крестьянского вождя на Федерико Арагонского, заклятого врага анжуйцев и папы, была подсказана конкретной исторической обстановкой.

Дольчино и его сторонники мечтали, что Федерико, вступив в Рим и став императором, даст Италии «девять королей» и во главе этих «королей» (вспомним о «частичных правителях» Данте) поведет беспощадную войну против развращенной церкви, против «могущественных и тиранов», казнит Бонифация VIII и всех священников и монахов, лишит церковь богатств и светской власти, обратит ее и «всю землю» к евангельской жизни. «И тогда среди всех христиан будет утвержден мир»[685].

Разумеется, мы не найдем у пополанского демократа Данте тех специфически классовых черт, которые характеризуют идеи революционной плебейской секты «апостольских братьев» и вождя городской бедноты и крестьян Дольчино. Разумеется, сближать политические взгляды Данте и Дольчино нужно осторожно и лишь до известного предела. И все же такое сопоставление заставляет совсем по-новому взглянуть на «гибеллинизм» Данте, на его мессианство, на его мировоззрение в целом. Несомненно, что Данте и Дольчино вовсе не так безнадежно далеки друг от друга, как это обычно утверждают[686]. В иоахимистской окраске идеологии Данте с большой силой отразилась психология широких народных масс Италии.

Трагизм Данте – это трагизм младенческих шагов первоначального накопления, это трагизм внезапных социальных сдвигов, лишавших тысячи людей привычной почвы под ногами, катастрофически ухудшавших их положение; это трагизм ожесточенной политической борьбы, заливавшей кровью раздробленную Италию; это трагизм постоянной неустойчивости и неуверенности в будущем.

Вот почему Беатриче скорбит о «жизни современной несчастных смертных». Вот почему с такой болью произносит Данте: «Безмерно горький мир».

«Одуряет вас корысть слепая»

В одиннадцатой песне «Ада» флорентийский поэт просит Вергилия объяснить: «… в чем ростовщик чернит своим пороком любовь Творца». Суть замысловатого ответа такова: источником благосостояния должны быть божественные дары природы, но противоестественно, чтобы деньги порождались деньгами.

Совсем средневековый ответ. Может показаться, что Данте страшно отстал от итальянской действительности. Выступая в «Пире»[687] против «опасного возрастания богатств», поэт писал, что деньги предательски «обещают устранить любую жажду и любые лишения, принести всяческое утоление и довольство». «Но, обещая это, вводят человеческую волю в грех алчности», «внушают неутолимую жажду душе, охваченной лихорадкой». Вместе с богатствами растут желания, а с ними – стремление к новым богатствам, новые страхи и беспокойства. Данте ссылается на Боэция: «Алчность непременно вселяет в людей ненависть». Не забывает Данте подкрепить свои рассуждения о «проклятых богатствах» и Ветхим заветом, Цицероном, Горацием, Ювеналом…

Главный довод заключается в том, что богатство мешает нравственному совершенству. К тому же оно попадает чаще к «дурным, а не добрым». «Какой добрый человек станет наживаться посредством силы или обмана?» Но и честная нажива редко достается «добрым», ибо требует слишком много забот и усилий, «а усердие добрых устремлено к высшим вещам», т. е. к Богу. Значит, богатство нужно осудить еще потому, что оно не служит воздаянием добродетели. В распределении богатства «ничуть не отражается справедливость»[688].

Легче всего, начитавшись богословских аргументов в «Пире» или «Комедии», решить, что Данте воюет против алчности с отвлеченных этических позиций. Легче всего решить, что поэт вступил в разлад со своим предприимчивым и меркантильным веком, потому что не сумел отрешиться от традиционных религиозных представлений[689]. Однако это ничего нам не объяснит. Потому что сама средневековая окраска взглядов Данте нуждается в объяснении. Данте подходил к экономике с моральной точки зрения. Но за богословскими силлогизмами, за той или иной моральной точкой зрения в средние века, как и во все века, скрывалась в конечном счете опять-таки экономика. Какие социальные источники питали ненависть Данте к духу первоначального накопления? – вот в чем состоит проблема.

Пусть Данте и впрямь оперировал отвлеченными категориями и свысока относился к богатству вообще. Но мы-то прекрасно понимаем: гнев Данте, в действительности, далеко не абстрактен, он бьет по «жирному народу» Флоренции. А раз мы знаем, на что объективно направлен этот гнев, нам остается понять, откуда он исходит. И тут мы можем не слишком доверять тому, что думал на сей счет сам поэт. Своей цели мы достигнем тем лучше, чем скорее отучимся разделять заблуждения средневекового идеолога относительно подлинной почвы его воззрений.

Как известно, революционная роль буржуазии состояла в замене эксплуатации, прикрытой «религиозными и политическими иллюзиями… эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой». Революционная роль буржуазии состояла в «осквернении всего священного»[690].

Поэтому незачем, бесстрастно расценивая жажду наживы как естественный признак социально-экономического прогресса, снисходительно упрекать не понимавшего это Данте Алигьери, он называл вещи своими именами:

О жадность! Не способен ни единый

Из тех, кого ты держишь поглотив,

Поднять зеницы над твоей пучиной!

Цвет доброй воли в смертном сердце жив,

Но ливней беспрестанные потоки

Родят уродцев из хороших слив.

Одни младенцы слушают уроки

Добра и веры, чтоб забыть вполне

Их смысл скорей, чем опушатся щеки…

Иной из тех, кто, лепеча, любили

И чтили мать, – владея речью, рад

Ее увидеть поскорей в могиле[691].

Данте близок нам таким, полным тревоги за человечество. «Дантовы инвективы, – пишет А. К. Дживелегов, – скоро сменят другие песни, которыми окрепший и сознавший себя „буржуазный дух“… будет прославлять предприимчивость и стремление к наживе»[692]. Совершенно верно. Но «люди, основавшие современное господство буржуазии, были всем чем угодно, но только не людьми буржуазно ограниченными»[693]. Вот почему буржуазный гений Шекспир проклинает в «Тимоне Афинском» власть золота и пригвождает к позорному столбу хищную буржуазную предприимчивость своего Яго. Вот почему Данте, сын промышленной, банковской и торговой Флоренции, называет всемогущий флорин «проклятым цветком, чьей прелестью с дороги овцы сбиты»[694].

Вместе со старым строем рушилась и старая мораль. «Никто добра не носит даже и личину», – читаем мы в «Комедии»[695]. Еще бы! Все личины были сорваны, жажда наживы «в ледяной воде эгоистического расчета потопила… священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма…»[696] Хотя ломка феодальной морали явилась лишь следствием экономических изменений, а ненасытная алчность, развязавшая самые жестокие инстинкты, стала лишь внешним выражением сущности формировавшихся раннебуржуазных отношений, – для Данте в этом было главное. Падение нравов прежде всего бросалось в глаза и более остального волновало чуткую душу поэта.

Данте выступает на защиту религиозной средневековой морали. Это, конечно, так. Но это еще не вся правда, а лишь половина ее. Дух стяжательства убивал не только феодальную мораль, но и всякую мораль, мораль вообще.

Гордыня, зависть, алчность – вот в сердцах

Три жгучих искры, что вовек не дремлют[697].

Нельзя не признать, что великому флорентийцу удалось безошибочно запечатлеть психологическую изнанку начинавшейся эры. Он почувствовал ее смрадный запах и – отшатнулся. Патетическая ненависть Данте к миру стяжательства прекрасна. Она возвышает поэта над раннебуржуазным горизонтом и выражает душевное здоровье итальянского народа.

В седьмой песне «Ада» мы видим скупцов и расточителей.

Их множество казалось бесконечным;

Два сонмища шагали рать на рать,

Толкая грудью грузы, с воплем вечным.

Потом они сшибались, и опять

С трудом брели назад, крича друг другу:

«Чего копить?» или «Чего швырять?»

И двигаясь по сумрачному кругу,

Шли к супротивной точке с двух сторон,

По-прежнему ругаясь сквозь натугу;

И вновь назад, едва был завершен

Их полукруг такой же дракой хмурой.

Так удивительно сильно изображает Данте мир наживы как вечную схватку, бессмысленно шумящую во мраке. «Все золото, что есть или было под луной, не успокоит ни одной из этих усталых душ».

Поэт хотел бы опознать в хмурой толпе теней знакомые лица, но Вергилий отвечает:

Тебе узнать их не дано:

На них такая грязь от жизни гадкой,

Что разуму обличье их темно.

Важно отметить, что речь тут идет о тех, кто «расходовал не в меру» или предавался «излишествам алчности»[698]. Именно «излишествам», ибо Данте не против хозяйственно-коммерческой деятельности вообще, а против ненасытной жажды первоначального накопления, против золотой лихорадки, «из-за которой дерется род людской». Жажда наживы разобщала, а не объединяла людей, создавала непреодолимые препятствия на пути к социальной гармонии и братству, «оскверняла все священное». И Данте ненавидит ее всеми силами сердца. «А что иное столь опасно и убийственно действует ежедневно на города, кварталы, на отдельных людей, как не чье-либо все новое стяжание?»

Современник и единомышленник Данте Дино Компаньи – обличал толстосумов Флоренции за «бесчестные прибыли». Данте нашел еще более выразительное слово, показывающее конкретную направленность его инвектив против «жадности»: «нежданные прибыли»[699]. Быстрое обогащение, характерное для раннекапиталистической поры, – вот на что обрушивался поэт.

В «Пире» Данте доказывал: богатство не может само по себе облагородить человека, ибо природа богатства низменна. Данте выступал и против «богатства, сопряженного с древностью происхождения», т. е. феодального богатства. Отказ признавать богатство критерием социальной и моральной ценности человека означает прежде всего отсутствие у Данте классовой ограниченности. Но поэт борется в «Пире» все же не против богатства, хотя и отрицает его моральную ценность, а против «жадности», разумея под этим словом опять-таки безмерную жажду обогащения, «все новое стяжание». Интересно, что он различает два вида богатства в зависимости от его происхождения – законное и незаконное, непозволительное. Непозволительно богатство, доставшееся «благодаря краже или разбою». Позволительно богатство, приобретенное «благодаря ремеслу, или благодаря торговле, или благодаря службе»[700]. Лишь бы при этом соблюдалась мера.

Характерны комментарии к «Комедии» Джованни Боккаччо, человека того же века. Боккаччо истолковывает образ дантовской волчицы, говоря о распространенности «порока жадности», о «деньгах, приобретаемых тысячами дурных способов». Боккаччо подчеркивает, что не всякий труд и заработок греховны. Простительны «честный труд и похвальный заработок». Все дело лишь в том, чтоб не стремиться к «излишнему». А те, кто со всяческой честностью занимается своим ремеслом или какой-либо торговлей и не приобретает более того, что им потребно, не должны считаться «алчными». И при этом сама потребность зависит, по словам Боккаччо, от положения в обществе[701]. Такое толкование Данте первым его комментатором, на наш взгляд, близко к истине.

Но точка зрения, согласно которой следует ограничиваться доходом от ремесла или торговли, удовлетворяющим потребности, и, сохраняя меру, не стремиться к «излишнему» – вовсе не дворянская точка зрения. Это точка зрения типичного цехового мастера – средневекового ремесленника или торговца. Это – заповедь простого воспроизводства. И Данте, ополчаясь против «нежданных прибылей» своих соотечественников – владельцев мануфактур и членов компании, – стихийно выражает отношение бюргерства старого склада к зарождению раннего капитализма.

Здесь нужно искать истоки иоахимизма Данте. А также истоки его сочувствия идеалам францисканства. Поэт восторженно рассказывает[702] о Франциске, сыне купца из Ассизи, который, отказавшись от наследства и раздав имущество беднякам, бродил по Италии в рубище и босиком, проповедуя любовь к смирению. И, умирая, лег нагим на землю. Данте сопоставляет Франциска с Христом, ведь у них одна «невеста» – Нищета.

Она, супруга первого лишась,

Тысячелетье с лишним, в доле темной

Вплоть до него любви не дождалась.

После того как францисканское движение привело к возникновению нового монашеского ордена, получившего от папства права и привилегии, оно быстро потеряло первоначальную искренность и демократичность. Но во времена Данте культ нищеты, этот овеянный мистикой пассивный протест против власти богатства, затрагивал широкие слои, да и в самом ордене было немало людей, желавших вернуться к строжайшему соблюдению легендарных заветов Франциска Ассизского. Таких людей называли спиритуалами, в отличие от умеренных францисканцев – конвентуалов. Данте высказывается против тех и других, желая какой-то золотой середины[703]. Это характерно. Потому что, когда Данте обличает алчность, он имеет в виду нарушение скромной патриархальной меры. Когда Данте воспевает нищету, он в сущности подразумевает неподвижный средневековый круг потребностей. На Данте произвели глубокое впечатление иоахимизм и францисканство, хотя он все-таки не был ни иоахимитом, ни спиритуалом.

Флорентийский хронист Виллани, современник Данте, записал под 1310 г.: «Объявилось великое чудо, которое началось в Пьемонте, а потом пришло в Ломбардию, а потом на генуэзское побережье, а потом в Тоскану, а потом почти во всю Италию. Бесчисленное множество мелкого люда, мужчин, женщин и детей бросили свои занятия и ремесла и, держа перед собою кресты, отправились из края в край, бичуя себя, взывая к милосердию, примиряя людей и обращая многих к покаянию»[704].

Что общего между Данте и этими потрясенными толпами «мелкого люда», охваченного отчаянием и религиозным экстазом? Как будто бы ничего. Но движения «бичующихся», францисканцев, иоахимитов, «апостольских братьев» создавали в Италии начала XIV столетия трагическую социальную атмосферу, которой дышал поэт.

У немногих гениев Возрождения протест против буржуазного стяжательства занимает такое первостепенное место, как у Данте, и носит такой страстный, такой резкий характер. Религиозно-этическая аргументация Данте вполне естественна и не может побудить нас рассматривать этот протест как явление абстрактно-теоретического порядка. Это плохо согласовалось бы с реалистичным характером творчества великого флорентийца. Обличение стяжательства в «Комедии» или в «Пире» перекликается с настроениями народных масс и может быть объективно объяснено только этими настроениями.

«Нагрянет пес, и кончится она»

Любопытно, что обитатели четвертого круга Ада – прежде всего «клирики с пробритым гуменцом». Данте был далек от того, чтобы счесть эпидемию алчности явлением, сопутствующим развитию городов. Хотя его выступления против «жадности» направлены но точному социальному адресу, сам он думал, будто борется с каким-то всемирным пороком, охватившим все сердца без изъятия. То, что порок овладел духовенством – сословием, призванным являть пример нравственной чистоты и возвышенности, – казалось поэту особенно возмутительным.

Но подлинное средоточие социальных симпатий и антипатий Данте – это Флоренция. Мысли Данте неизменно возвращаются к городу, с которым у него была неразрывно связана первая и лучшая половина жизни: безмятежная юность, любовь к незабвенной Беатриче, сонеты «Vita nova», политическое крещение в бурные дни 1300 г. – лучшая половина жизни, оборванная изгнанием.

Ты бросишь все, к чему твои желанья

Стремились нежно; эту язву нам

Всего быстрей наносит лук изгнанья.

Двадцать лет скитаний не смогли выжечь из души Данте печальную любовь к «великому городу на ясном Арно», к «прекрасному Сан-Джованни», где он получил крещение. «Родные места», «милый край!»[705]

Но гнев и ненависть заглушают любовь, ибо за стенами Флоренции живет «завистливый, надменный, жадный люд»[706] – богачи, хозяйничающие в городе. Данте проклинает Флоренцию и мечтает вернуться в нее. Клеймит ее и нежно о ней вспоминает. И громадность одного чувства вровень с громадностью другого.

«О Родина, достойная триумфальной славы… сколько на твоей земле злодеев, всегда готовых сговориться о твоей погибели, выдавая твоему народу ложь за правду… Ныне вижу тебя одетой в скорбь, исполненной пороков… надменной, подлой, враждебной миру… Если ты не сменишь кормчих на своем корабле, тебя ждет великая буря и неистовая смерть…»[707]

Возмездие, которое должно обрушиться на «предавшийся распутству и гордыне» город, – неизбежно:

Поэтому – тем лучше, чем скорей;

Раз быть должно, так пусть бы миновало!

С теченьем лет мне будет тяжелей[708].

Когда вчитываешься в эти продиктованные мучительной страстью строки, начинаешь понимать, откуда у Данте достало решимости призывать в 1312 г. на родной город войска немецкого завоевателя.

«Вы, преступающие права божеские и человеческие, побуждаемые жестокой и ненасытной жадностью, готовые на всяческие преступления», – так характеризовал Данте в письме к флорентийцам своих земляков[709].

Саркастически обращается поэт к «милой родине»:

Гордись, Флоренца, долей величавой!

Ты над землей и морем бьешь крылом,

И самый Ад твоей наполнен славой[710].

Перед Данте, пересекшим Стигийское болото, предстают «крутые рвы, объемлющие скорбный город», и «вечный пламень, за оградой вея, башни красит багрецом»[711]. Это – адский город Дит, стены которого скрывают за собой три последних и самых страшных круга. Зловещий образ Дита есть не что иное, как грандиозный символ Флоренции[712]. Так обобщает Данте свое отношение к нарождающемуся капитализму.

В добрые старые времена Флоренция

Жила спокойно, скромно и смиренно.

Не знала ни цепочек, ни корон,

Ни юбок с вышивкой…

На Нерли и на Веккьо красовалась

Простая кожа, без затей гола;

Рука их жен кудели не гнушалась[713].

Дни текли спокойно и размеренно, колокола с крепостной стены возвещали о начале мессы, не было роскоши, не было дальних торговых поездок. Милая сердцу Данте Флоренция дедов и прадедов!

Данте выступает не против экономического прогресса самого по себе, а против тех последствий, которые он нес пополанским массам.

Завоевательная политика Флоренции вела к переселению в город множества людей. Выходцы из соседних городков Кампи, Чертальдо, Фиччино и других мест округи, богатея, пополняли собою ряды «жирного народа». Переселялись и феодалы, становившиеся особенно опасными для покоя горожан. Данте высмеивает тех и других, упоминая о «занесшемся мужике из Агульоне» (т. е. судье Бальдо д'Агульоне, инициаторе амнистии 1311 г., минувшей Данте), о судье-взяточнике Морубальдини, о Черки, о графах Гвиди и о Буондельмонти. Лучше было бы, если бы все они и им подобные не переселялись во Флоренцию.

Смешение людей в едином лоне

Бывало городам всего вредней[714].

По сути, это попытка объяснить переселением изменения в социальной структуре и в судьбах Флоренции, попытка неизбежно наивная, но характерная. В те далекие времена, говорит поэт, «народ был так мудр», что не было раздоров, «не было причин для плача», и «Флоренция пребывала в покое»[715]. Тогда, именно тогда существовало «прекрасное и гражданственное единенье».

Почему так удручает поэта переселение окрестного населения во Флоренцию, еще лучше обнаруживается в уже знакомых нам словах: «Пришлый люд и нежданные прибыли породили в тебе, Флоренция, гордыню и излишество»[716]. Таким образом, Данте связывает с переселением раннекапиталистические сдвиги – «нежданные прибыли» и «излишество» – знамения века.

Возврат к временам Каччагвиды, к XII в., к безмятежной тишине патриархального быта – вот что предлагает Данте.

Можно ли назвать реакционной эту его излюбленную мечту? Да. Но следует вновь подчеркнуть, что дело не в слепой приверженности Данте к феодальным догмам и представлениям, что не в дворянских замках рожден его идеал.

Данте реакционен здесь лишь постольку, поскольку всегда реакционен мелкий производитель средневековья, доводимый до отчаяния первоначальным накоплением и, естественно, ищущий золотой век в прошлом, ибо в будущем ему места нет.

Идеал Данте – средневековый город, где даже дворяне носили простые одежды, а жены их сами сидели за веретеном, где истинная гражданственность «была чиста в последнем ремесленнике»[717], где не было неудержимой жажды наживы, кровавых раздоров, где процветал простой и здоровый уклад жизни.

«Вещий муж», Вергилий, обращается к Данте:

Волчица, от которой ты в слезах,

Всех восходящих гонит, утесняя,

И убивает на своих путях;

Она такая лютая и злая,

Что ненасытно будет голодна,

Вслед за едой еще сильней алкая.

Со всяческою тварью случена,

Она премногих соблазнит, но славный

Нагрянет Пес, и кончится она.

Не прах земной, и не металл двусплавный,

А честь, любовь и мудрость он вкусит…

Италии он верный будет щит…[718]

Этим загадочным и суровым предсказанием социальных перемен, этим торжественным пророчеством о приходе мессии открывается дантовская поэма. И мессианская нота звучит затем в «Комедии» непрерывно[719].

Данте вопрошает Христа:

Или, быть может, в глубине чудесной

Твоих судеб ты нам готовишь клад

Великой радости, для нас безвестной?

Данте обращается к звездам:

О небеса, чей ход иными понят

Как полновластный над судьбой земли,

Идет ли тот, кто эту тварь изгонит?

Имеется в виду, разумеется, «ненасытная волчица». Данте настороженно вглядывается в историческую перспективу, прислушивается к шагам Пса. Ему кажется, что они близки. Старея в изгнании, не раз испытав горчайшие разочарования, поэт продолжает верить в осуществление своих политических надежд с фанатической страстностью. По обычной слабости даже очень трезвых политических деятелей, Данте принимает желаемое за возможное. Беатриче заверяет его: «Ты увидишь отмщение раньше, чем умрешь». Невыносимо было думать иначе. «Комедия» создавалась на протяжении полутора или двух десятилетий. Но в одной из последних песен «Рая» апостол Петр повторяет сказанное Вергилием в первой песне «Ада»: «Высокое провидение скоро поможет». Скоро! «И ты сын, вернувшись вновь назад, в смертный мир, открой уста и не скрывай того, что я не скрываю».

Мы знаем, что волчица, от которой в слезах Данте, это жадность, корыстолюбие. А мистический мессия, аллегорический Пес, который заставит волчицу «сдохнуть от тоски», «изгонит ее из каждого города», – кто это? Комментаторы «Комедии» уже шесть веков спорят относительно таинственного Пса. Иные называли имя лукканского тирана Угуччоне делла Фаджуола, иные – повелителя Вероны Кан Гранде делла Скала, иные считали им папу, иные – императора. Последней версии придерживаются, например, видные современные дантологи Пьетробоно и Момильяно. А не менее видный исследователь Ольшки написал недавно книжку, в которой доказывает, что под «Псом» Данте подразумевал… самого себя[720].

Словом, уже Боккаччо, приведя несколько толкований (может быть, Пес – это Христос или Богоматерь, или некто из низкого сословия, или татарский император!), заявил в конце концов: «Я открыто признаю, что не понимаю, кто это». Но со времен Боккаччо ни один комментатор «Комедии» не сомневался, что Пес должен прийти в мир для борьбы со стяжательством. «И будучи спасением несчастной Италии, – поясняет Боккаччо, – которая стала уже во главе мира и в которой этот порок обладал, казалось, большей силой, чем в любой другой стране, был бы спасителем и всего остального мира»[721].

Несомненно, что, если Данте не имел в виду, говоря о Псе, непосредственно самого императора, то во всяком случае грядущее появление Пса, спасителя Италии и бескорыстного победителя «жадности», поэт неразрывно связывал с восстановлением империи. Все мировоззрение Данте свидетельствует, что таким чудесным Псом для него могла быть только «святая империя».

Это не мешало Данте после смерти Генриха VII делать ставку на молодого Кан Гранде делла Скала, сколотившего сильное государство в Северной Италии. Данте справляется о Кан Гранде у Каччагвиды[722]. «Не притчами, в которых вязло много глупцов… но ясной речью был ответ мне дан». Однако читатель не узнает, что это за ответ. Поэт лишь хвалит веронского тирана за «безразличие к богатствам и невзгодам» и сулит ему победы: благодаря Кан Гранде «изменится судьба многих людей, и бедняки поменяются положением с богачами». Каччагвида, по словам поэта, предсказал тут некие «невероятные вещи». Какие именно? Данте молчит.

Впрочем, ведь Кан Гранде был гибеллином и поддержал в 1310–1313 гг. императора Генриха. Очевидно, Данте полагал, что успехи веронского властителя должны приблизить час триумфа империи и возрождения Италии. Надежды поэта могли менять персональный политический адрес. Его пророчества обычно смутны и допускают разные конкретные толкования. Одно неизменно и определенно: вера в империю.

В «Чистилище» говорится о «посланнике Бога», который сразит папство и французского короля[723]. На сей раз поэт обозначает – в духе Апокалипсиса – грядущего мессию числом: «Пятьсот, десять и пять». Если изобразить мистическое число римскими цифрами, переставив две из них, получится латинское слово «DUX», т. е. «вождь». Это ли скрывается за дантовским стихом? Или перед нами цифровая шифровка? Данте в очередной раз задал своим комментаторам основательную работу, оказавшуюся такой же бесплодной, как и толкования пророчества о Псе. Но ведь поэт подчеркнул в начале пророчества о «515-ти», что империя не останется без наследника. По крайней мере, этот пункт ясен. Нет смысла вникать в остальное. Удовлетворимся тем, что, возвещая о Псе или о «515-ти», Данте думал о всемирной монархии.

В 27-й песне «Рая» Беатриче произносит длинную филиппику против жадности: «О жадность, никто из смертных, которых ты поглотила, не в силах поднять взгляд над твоими волнами!..» «Цветет в людях желание добра», – говорит Беатриче, т. е. человеческая природа не порочна сама по себе. «Но непрерывные дожди портят хорошие сливы» – условия не благоприятствуют тому, чтобы восторжествовали добрые человеческие начала. «Ты не будешь удивляться, если размыслишь, что нет того, кто правил бы землей; потому и сбилась с дороги людская семья».

Но вскоре, пророчествует Беатриче (и смысл ее пророчества совершенно совпадает с предсказанием Вергилия о Псе), смилостивятся небеса, «давно ожидаемая буря направит судно на верную дорогу», «и за цветком поспеет добрый плод»[724]. Иначе говоря, империя спасет Италию и человечество от губительного воздействия «жадности», и цветы добрых начал, заложенных в человеческом сердце, дадут плоды.

В одной из последующих песен «Рая» та же Беатриче упоминает о «высоком Генрихе, который придет исправить Италию прежде, чем она будет готова к этому. Слепая жадность уподобляет вас младенцу, который умирает от голода, отталкивая кормилицу»[725]. В «Монархии» Данте прямо подчеркивает без символических и поэтических покровов ту же мысль о победе над «жадностью» как о великой миссии римской империи. «Император согласно философским учениям приведет человеческий род к земному блаженству. А так как никто или немногие с величайшими трудностями могут достигнуть этой гавани, если не укрощены волны соблазнительной жадности, и род человеческий пребывает свободным лишь в покое отдохновенного мира, то это есть тот девиз, которым в наибольшей степени должен руководствоваться правитель земли, называемый римским императором…»[726]

Таким образом, империя должна принести Италии не только единство, но и спасение от последствий раннекапиталистического развития, ибо сильная государственная власть смирит уздой закона разгул буржуазного хищничества.

Мечта Данте о «прекрасном, мирном быте граждан» означает не только прекращение кровавых междоусобиц, но и установление социальной справедливости и гармонии.

Так обнаруживается самое глубокое, затаенное содержание дантовского «мира». Так идея национального объединения сливается с идеей социального обновления. Так замыкается круг размышлений, приведших Данте к утопии всемирной монархии.

* * *

Тот, кто хочет понять, откуда берется у Данте сила убеждения, должен вчитаться в его удивительную беседу с Каччагвидой.

В безмерно горьком мире, и поздней,

Вдоль круч, с которых я, из рощ услады,

Взнесен очами госпожи моей,

И в небо, от лампады до лампады,

Я многое узнал, чего вкусить

Не все, меня услышав, будут рады;

А если с правдой побоюсь дружить,

То средь людей, которые бы звали

Наш век старинным, вряд ли буду жить, —

обращается Данте к своему отважному предку. Бессмертие поэзии – в ее правдивости! Мысль эта потрясает в устах поэта начала XIV в. Она находится за пределами средневековья, как и торжественный ответ Каччагвиды:

Кто совесть запятнал

Своей или чужой постыдной славой,

Тот слов твоих почувствует ужал.

И все-таки, без всякой лжи лукавой,

Все, что ты видел, объяви сполна,

И пусть скребется, если кто лишавый!

Пусть речь твоя покажется дурна

На первый вкус и ляжет горьким гнетом, —

Усвоясь, жизнь оздоровит она[727].

Вот как гордо оценивал Данте общественное значение своей поэзии, которая должна стать «живительной пищей» для человечества. Вот чего добивался, оттачивая до предельной выразительности свои терцины. Таков его «социальный заказ», сознательная гуманистическая установка творчества. Разве не требовала Беатриче: «Для пользы мира, где добро гонимо… Все опиши, что взору было зримо»?[728]

В письме к Кан Гранде поэт отозвался о «Комедии» в следующих словах: «Цель ее в целом и в частях – вывести живущих в этой жизни из несчастного состояния и привести их к блаженству»[729].

Из общества, где феодальный произвол и буржуазный чистоган сеют беспощадную злобу, низменные побуждения, кровавые насилия, от слез и страданий Данте уходит в мир религиозной фантазии —

…из тлена в свет небесной славы,

В мир вечности из времени вступив,

Из стен Фьоренцы в мудрый град и здравый[730].

Показав в безрадостных сценах «Ада» современную Италию, Данте воплотил в картинах «Рая» свои политические мечты[731].

Там можно многое, что не под силу

Нам здесь, затем что создан тот приют

Для человека по его мерилу.

В Аду лица искажены яростью и мукой, но безмятежной добротой и лаской дышат в Раю улыбающиеся лица святых. «На протяжении этого царства не может быть места печали, жажде или голоду», – грезит Данте. «Незыблемый, раз навсегда установленный закон», действующий в Раю, оберегает святых от социальных неурядиц.

Для итальянца Данте рай – это, конечно, город. Для автора трактата «О Монархии» – это город «того императора, который царит вверху». «Он повелевает повсюду, но здесь его держава, здесь его город и высокий престол». Бога окружает «блаженный двор». Данте видит «великих патрициев этой справедливейшей и милосердной империи».

Царь, чья страна полна такой блаженной

И сладостной любви, какой никак

Не мог желать и самый дерзновенный, —

Творя сознанья, радостен и благ,

Распределяет милость самовластно.

Так Господь-Бог оказывается у Данте просвещенным монархом преображенной Италии. «Я увидел высокое торжество истинной державы». Вот она, милая родина, мирная и счастливая! Перед нами «тот Рим, где римлянин – Христос».

Какой свет наполняет просторы Рая: в Раю уже нет красок, и вместе с тем в нем все краски, как в белом цвете – все цвета. Сияние, сияние… Ослеплены очи, кружится от «зримого и звучного хмеля» голова, восторг переливает через край души.

О радость! О восторг невыразимый!

О жизнь, где всё – любовь и всё – покой!

…Виноват ли Данте, что его мистическая вера в спасительную миссию Генриха VII оказалась реакционной утопией?

Глава 3

Во Флоренции и в изгнании

«И они грызутся, одной стеной и рвом окружены»

Канвой политических столкновений во Флоренции в конце XIII – начале XIV в. была вражда пополанов и дворянства, дополняемая противоречиями между массой ремесленников и мелких торговцев («тощим народом») и пополанской верхушкой – купцами, банкирами, предпринимателями («жирным народом»). Специфические черты, связанные с развитием мануфактуры, заметно обрисовываются в классовой борьбе лишь к середине XIV в. Но даже во время знаменитого восстания чомпи они проступают отнюдь не в чистом виде, а в феодальном обрамлении. Что касается дантовской эпохи, то раннекапиталистические тенденции тогда лишь косвенно и опосредствованно отражались в политических коллизиях. Переход к мануфактуре, наметившийся в ведущей отрасли флорентийской экономики, привел к быстрому усилению «жирного народа», к интенсивному размыванию разорявшегося или обуржуазившегося дворянства, к осложнению внутрипополанских противоречий. В результате классовые столкновения во Флоренции, не теряя своего в основном средневекового характера, приобретают с конца XIII в. новые оттенки, особую остроту и динамичность. Явления, свойственные в той или иной степени многим городам Италии, отливаются во Флоренции в наиболее рельефные, яркие, классические формы. Именно в этот период «жирный народ» с большими трудностями, но неуклонно добивается политического господства в городе, оттесняя и подавляя дворянство. Именно в этот период закладывается фундамент флорентийского республиканского государственного устройства и принимаются насыщенные антифеодальным духом «Установления правосудия» – одни из наиболее известных городских статутов средневековья. Традиционные устои начинают расшатываться во всех сферах общественной жизни. Мощная фигура Данте Алигьери, обращенная одновременно к XIII и к XIV вв., возвещает уже о Возрождении.

Говоря об идеологии Данте, невозможно обойтись без очерка флорентийской политической истории.

Речь придется повести издалека[732].

* * *

С XI в. энергия флорентийцев была поглощена непрерывной утомительной борьбой с феодальными замками, которые плотным кольцом сжимали город. Опасность усилилась, когда знать заключила союз с соседним городом Фьезоле. Между тем предприятия крестоносцев создали в итальянской торговле небывало выгодную экономическую конъюнктуру. Для Флоренции настало время вполне использовать свое удобнейшее географическое положение. Но прежде необходимо было положить конец своеволию нобилей сельской округи (контадо) и обезопасить торговые пути. Флоренция перешла к активной внешней политике. Весь XII в. заполнен грохотом рушащихся феодальных замков. В 1125 г. Фьезоле был взят и разрушен. Это явилось первым значительным успехом.

Нобили, боровшиеся против Флоренции, представляли собой крупную земельную знать, в значительной мере немецкого происхождения. Мелкое рыцарство, не имевшее обширных земельных владений, громких титулов и родословных, жило – в отличие от крупных нобилей – более или менее постоянно в городе. Его ряды зачастую пополнялись за счет старого зажиточного бюргерства. Пока городская экономика была развита слабо, а социальные противоречия внутри города лишь зарождались, флорентийцы – рыцари и пополаны – сплоченно выступали против окрестных феодалов.

Стремясь обезвредить знать, горожане насильственно переселяли ее во Флоренцию. Это привело к тому, что крупные нобили, сохранившие землю и военную мощь, возобновили борьбу с пополанами и рыцарством уже внутри городских стен, захватывая власть в коммуне. Между тем возникали первые флорентийские цехи, крепло купечество, богатели и возвышались, втягиваясь в торговлю и ростовщичество, до сих пор малозаметные дворянские фамилии, росли предместья, населенные пришлым людом – мелкими торговцами, ремесленниками, крестьянами. Все это, такое пестрое по своему составу население объединялось ненавистью к правящей аристократической олигархии. Открытая вооруженная борьба, вспыхнувшая в 1177–1180 гг., не смогла в конечном счете подорвать господство знати. Тогда рыцари и пополаны выдвинули новую форму управления – подестат – и провели законодательство, лишающее к началу XIII в. феодалов контадо остатков независимости.

Аристократия искала помощи императора Фридриха Барбароссы. Борьба двух классовых лагерей приняла в результате оболочку гвельфо-гибеллинской распри. («Гибеллинами» именовали сторонников, а «гвельфами» – противников империи). Когда в 1184 г. Барбаросса попытался одним росчерком пера лишить флорентийцев плодов столетнего освоения контадо, вхождение Флоренции в гвельфскую лигу было предрешено. И оно последовало через 13 лет. В 1215 г. переход на сторону гвельфов могущественного гибеллинского рода Буондельмонте послужил поводом для нового обострения борьбы. Этому способствовало появление на политическом горизонте фигуры энергичного Фридриха II. Столкновения крупной гибеллинской знати и гвельфского блока мелкого дворянства и пополанов явились, таким образом, продолжением тех противоречий, первые следы которых нужно искать уже среди развалин Фьезоле.

В первой половине XIII в. борьба развивалась в общем в пользу гвельфов. Вмешательство войск Фридриха II привело, однако, к их массовому изгнанию. В ответ флорентийские пополаны в октябре 1250 г. поднялись на восстание против господства феодальной гибеллинской знати. Вооруженные купцы и ремесленники провозгласили создание первой пополанской конституции. Отныне пополаны получали внутри коммуны свою особую военную и политическую организацию во главе с «капитаном народа». Впервые пополаны пришли к власти. Это было сокрушительным ударом не только по гибеллинскому, но и по гвельфскому нобилитету. В 1250 г. открыто обнаружились глубокие противоречия внутри гвельфского блока. Пока гибеллинская опасность была слишком сильна, а пополаны слишком слабы, чтобы бороться на два фронта, эти противоречия зрели подспудно. Но в 1250 г. гвельфский блок дал зияющую трещину. И все же он сохранялся, ибо гибеллинская опасность, по-прежнему маячившая на горизонте, повелительно требовала сплочения всех антигибеллинских сил. После десяти лет пополанского господства, отмеченных военными победами и экономическим процветанием, битва при Монтаперти снова отдала Флоренцию в руки гибеллинов и немецких рыцарей императора Манфреда.

Гибель Манфреда и воцарение в Неаполе Карла Анжуйского создали новую ситуацию. В ноябре 1266 г. пополанское восстание сбросило власть гибеллинов и привело к их окончательному изгнанию. По просьбе гвельфского дворянства в город вступили французские войска. Очередное вмешательство внешних феодальных сил опять отбросило назад развитие Флоренции. Вместо Манфреда флорентийцам посадили на шею Карла Анжуйского, вместо немецких наемников – французских наемников, вместо засилья гибеллинской знати наступило засилье знати гвельфской. Хозяином города стала организация гвельфского нобилитета, так называемая Партия, на которую опирались наместники Карла.

В 1267 г. гибеллины были навсегда изгнаны из города, а в следующем году битва при Тальякоццо оборвала вековые притязания Гогенштауфенов на независимость Флоренции и лишила гибеллинов самой важной опоры. Отныне они всегда будут являться второстепенным фактором флорентийской истории. Тем самым была уничтожена единственная основа гвельфского блока. И он немедленно распался под напором антагонистических противоречий, созревших в нем в течение предшествующих десятилетий. Пополаны дождались торжества над крупной феодальной знатью, над гибеллинами, но теперь им предстояли долгие годы борьбы с другой фракцией феодального класса – с гвельфским дворянством. Вот почему вступление в город французского отряда под командованием сиятельного Гвидо де Монфора было сигналом к началу нового большого периода в истории Флоренции.

* * *

Семидесятые годы XIII в. характеризуются быстрым обогащением и усилением «жирного народа». Несоответствие между его реальным могуществом и малой долей участия в управлении городом не могло не проявиться. Обострение это протекало на первых порах подспудно и с трудом обнаруживается в источниках. Только в 1280 г. флорентийские пополаны сумели, искусно использовав рознь между гвельфской и гибеллинской знатью и соперничество между Карлом Анжуйским и римской курией, добиться при помощи папского легата кардинала Латино Франджипани создания правительства «Четырнадцати», в котором им принадлежало большинство мест. «Мир» кардинала Латино означал конец господства нобилей из гвельфской партии, привел к власти пополанов, подготовил создание приората.

В 1282 г. «Сицилийская вечерня» (восстание, пошатнувшее трон Карла) отозвалась радостным благовестом в сердцах флорентийских пополанов. Час их пробил. Созданный в июне 1282 г. высший политический совет старших цехов – приорат – с первого дня своего существования начал действовать от имени всей коммуны, издавать обязательные для всех горожан постановления и, оттесняя постепенно в тень коллегию 14-ти, становиться фактическим правительством Флоренции. Это был радикальный переворот, острием своим нацеленный против «грандов» (или «магнатов»). Так называлось теперь флорентийское дворянство, изменившее отчасти свой социальный облик. Оно вобрало в себя выходцев из «жирного народа» и вместе с тем утратило немало знатных фамилий, влившихся в пополанские ряды, так что благородное происхождение далеко не всегда совпадало отныне с реальной экономической и политической принадлежностью к нобилитету.

После 1282 г. Флоренцией управляли «жирные» пополаны. Антимагнатская борьба вскоре вновь усилилась. В ответ на попытку грандов захватить дворец подеста девять младших цехов получили право военной организации. Война с Ареццо ухудшила положение пополанских масс, разожгла притязания грандов и связала в один узел социальные противоречия. В 1289 г. средние цехи были торжественно включены в число старших, и пополаны, сплотившись, добились принятия нескольких важных антимагнатских законов. Широкое пополанское движение увенчалось в январе 1293 г. созданием новой конституции, заслуженно и не без причин названной «Установлениями правосудия». Основная идея «Установлений» – провозглашение беспощадной войны против магнатов, лишившихся важнейших экономических, судебных и политических прав. По существу, магнатство было поставлено вне закона.

Это соответствовало интересам всех пополанов, всех цехов. Но «Установления» обеспечивали прежде всего господство «жирного народа». «Тощие» оказались в положении очень полезного, по почти бесправного партнера. Они были, в частности, отстранены от участия в приорате. Поэтому союз пополанской верхушки и низов носил непрочный, временный характер. Как только цель союза была достигнута – он распался, и вчерашних союзников, клявшихся в «истинном и вечном согласии», разделила непроходимая пропасть. Перелом обозначился уже к весне 1293 г. В феврале – апреле борьба против магнатов вступила в самую острую стадию. Были приняты дополнения к «Установлениям», придавшие им еще более решительный характер. Если вначале движение возглавляли «жирные», то по мере углубления антимагнатской борьбы «тощий народ» все шире включался в политическую жизнь и начинал играть самостоятельную роль. Именно вооруженные низы были самым последовательным противником дворянства и оказывали все более сильное давление на правительство. А «жирные», когда их старый враг – магнатство – был поставлен на колени, стали охладевать к движению, испытывая жгучий страх перед «тощим народом». Поправение «жирных» шло прямо пропорционально активизации «тощих».

Между тем консолидируются гранды. Родовые распри забываются ради классового единства. Магнаты безошибочно намечают ближайшую политическую цель: они решают расправиться с вождем пополанского движения Джано делла Белла.

В деятельности и политической судьбе Джано отразились все существенные черты этого этапа флорентийской истории. Джано выдвинулся в 1289 г., а с февраля 1293 г. окончательно стал признанным вождем антимагнатского движения. Фигура этого купца, выходца из обуржуазившейся дворянской семьи, выражает собою начальный период движения, дух «Установлений правосудия», дух общепополанского блока в непримиримой борьбе с дворянством. Именно Джано делла Белла был вдохновителем апрельских дополнений к «Установлениям». Именно он добивался разгона гвельфской Партии, стал воплощением антимагнатского террора во Флоренции, расправился с грандами Пистойи.

К осени 1294 г. грандам удалось столкнуть Джано с цехами мясников и судей, погрязшими в торговых аферах, судебной волоките и продажности. Затем против Джано возник заговор в комиссии по пересмотру законодательства. «Жирный народ» все более склонялся к смягчению антимагнатского террора и к решительным мерам против низов. А Джано и его сторонники по-прежнему стояли за продолжение непримиримой борьбы с дворянством и за сохранение общепополанского блока. Такой вождь стал не нужен и опасен для «жирных». К концу 1294 г. окончательно выявился раскол пополанского лагеря. Внутренняя и внешняя реакция сомкнулись против радикально настроенных флорентийских ремесленников.

В январе 1295 г. вспыхнуло восстание «тощего народа», возмущенного соглашательской политикой «жирных». Но Джано не решился опереться на восстание. Он был чужд низам, если дело не шло об истреблении дворян. Сказалась классовая ограниченность этого представителя нарождающейся буржуазии, который, несмотря на свой искренний демократизм, в решительную минуту бросился защищать «законные» власти коммуны, защищать своих политических противников от ненависти флорентийской бедноты. Восстание носило стихийный характер. Разгромив дворец подеста и насытив свою ярость, толпа разошлась. Но это первое в истории Флоренции самостоятельное выступление «тощего народа» сыграло тем не менее большую роль в ее дальнейшей истории.

Обращенные против Джано копья ремесленников означали, что он лишился всякой классовой опоры. Его ненавидели гранды, его готовились погубить «жирные», ему не доверяли теперь и «тощие». Начав как общепополанский вождь, Джано оказался в полной политической изоляции, одиноким среди враждебных группировок. Пришедший 15 февраля к власти приорат, в который вошли наиболее правые представители пополанской верхушки, осудил Джано на пожизненное изгнание. 5 марта 1295 г., вновь отказавшись от поддержки вооруженных низов, Джано делла Белла бежал из Флоренции.

Как говорит Виллани, «отныне и впредь ремесленники и тощие пополаны имели мало власти в коммуне, но оставались у власти могущественные, жирные пополаны». «Жирный народ», обрушив репрессии на «тощих», не собирался вместе с тем сдавать свои позиции магнатам. Дворянский бунт 6 июля 1295 г. кончился неудачей. Некоторые промежуточные слои дворянства получили гражданские права ценой перехода в пополанский лагерь, магнаты же добились лишь несущественных уступок. Июльские поправки к «Установлениям» не разрешили ни одного из острых противоречий между грандами и «жирным народом». Гранды по-прежнему подвергались дискриминации. Поэтому уничтожение «Установлений» оставалось главной целью и самым страстным желанием магнатства. С другой стороны, на борьбу «жирных» против магнатов накладывает отпечаток память о выступлениях «тощих» в 1293–1295 гг. «Жирный народ» теперь постоянно с испугом оглядывается на флорентийскую бедноту, на мелких ремесленников и торговцев. Он настроен весьма сдержанно по отношению к грандам, но зато гранды ведут себя агрессивно. Он не прочь отделаться мелкими подачками, но зато гранды требуют полной отмены «Установлений». Антимагнатская борьба, в которой противоречиво сочетаются старая ожесточенность и вновь проявившаяся компромиссность, непрерывно обостряясь, приводят, наконец, к возникновению партий белых и черных гвельфов.

* * *

«Началом разделения города на проклятые партии белых и черных» послужила, по словам хронистов, вооруженная схватка в мае 1300 г. на площади Санта-Тринита между Донати – старой дворянской фамилией, изрядно оскудевшей, и Черки – незнатными выходцами из контадо, богатейшими купцами Флоренции. Ссора Черки и Донати явилась, конечно, не причиной, а поводом для партийной борьбы. Распря Черки и Донати возникла в обстановке напряженных социальных противоречий и сама была очередным проявлением этих противоречий, отражая и прикрывая антагонизм дворянства и «жирного народа». Анализ классового состава обеих партий подтверждает, что перед нами продолжение классовых конфликтов 80-х и 90-х годов XIII в. Но размежевание пополанского и магнатского лагерей потеряло прежнюю отчетливость и полноту. Магнатскую партию черных поддерживают отдельные (правда, очень немногие) пополанские фамилии. А к пополанской партии белых примыкают нобили-гибеллины, а главное, часть гвельфов-грандов (по семейным и личным мотивам, из-за родовой вражды или финансовых связей).

Смуте способствовали события в соседней Пистойе, с 1296 г. находившейся под флорентийским протекторатом. Названия аналогичных по характеру пистойских партий легко привились во Флоренции. За спиной черных гвельфов стоял папа Бонифаций VIII, открыто вмешивавшийся во флорентийские дела и угрожавший тем, кто призывал к возвращению из ссылки Джано делла Белла. Ненависть к флорентийским пополанам играла не последнюю роль в его планах, которые современник охарактеризовал как «желание папы Бонифация захватить всю Тоскану». Во Флоренцию прибывает кардинал Маттео Акваспарта. Его интриги, направленные на то, чтобы помочь черным оттеснить белых от власти, натолкнулись на отпор приоров, среди которых был Данте Алигьери. Тогда 23 июня 1300 г. магнаты напали на цеховую процессию с криками: «Именно благодаря нам была одержана победа при Кампальдино, а вы отстранили нас от должностей и почестей в нашем городе». Однако приоры сумели, прибегнув к решительным мерам, предотвратить назревавший дворянский мятеж. Разгневанный папский легат покинул Флоренцию, наложив на нее интердикт.

Неудачи побудили черных гвельфов собраться на тайное совещание в церкви Санта Тринита. На нем было решено просить папу Бонифация прислать какого-нибудь «синьора» из французского королевского дома, «дабы он помог им прийти к власти и разгромить народ и белую партию». Летом 1301 г. предательский сговор черных грандов и Бонифация VIII создал для Флоренции угрозу иноземного вмешательства. Принц Карл Валуа с благословения своего брата Филиппа IV отправился в Италию. Если и раньше инициатива все время принадлежала магнатам, то теперь осторожность и пассивность пополанской верхушки удвоились. Правящие круги коммуны трусили, бездействовали, колебались и мечтали о мирной сделке с магнатами, в то время как черные замышляли переворот, а Карл Валуа был уже в Сьене. 1 ноября 1301 г. «жирный народ» открыл французским баронам ворота Флоренции.

Поведение вождей белой партии и приоров в течение драматической, до отказа наполненной событиями недели, последовавшей после вступления в город французов, – верх растерянности и нерешительности. Немногочисленное радикальное крыло белых гвельфов понимало, что единственный выход – призвать к оружию пополанские массы. Низы показали готовность сразиться с дворянами – черными и баронами Карла Валуа. Но пешее ополчение «тощего народа», еще не вполне оправившегося после 1295 г., лишенное руководства и не доверявшее правительству, не могло самостоятельно выступить против рыцарской конницы. А «жирный народ», страшась Карла и грандов, а еще больше – «тощих», вел двойственную политику и стремился не к борьбе, а к капитуляции. В результате, 7 ноября 1301 г. черные гвельфы осуществили государственный переворот. Город был охвачен пожарами и погружен в кровавый хаос.

Корни борьбы белых и черных – в результатах движения Джано делла Белла. Без событий 1295 г. не было бы переворота 1301 г. Хотя низы, храня традиции Джано, по-прежнему ненавидели магнатов и стояли поэтому на стороне белых, пополанским лагерем ныне безраздельно заправляли «жирные», борющиеся на два фронта – против дворянства и против «тощего народа». Отсюда отпечаток крайней умеренности и половинчатости, лежащий на всей политике верхушки белых. Решительная борьба против грандов по неизбежной исторической логике должна была бы всколыхнуть, активизировать низы. Но этого-то и боялись «жирные». Отсюда отсутствие четкости и рельефности в размежевании политических сил. Нельзя представить себе грандов в качестве сторонников Джано делла Белла. А теперь, через пять лет после его изгнания, в пополанском лагере заправляли такие люди, как Берто Фрескобальди или Бальдо делла Тоза, еще недавно возглавлявшие дворянскую реакцию. С Черки им было нетрудно найти общий язык. Дело не только в богатстве и могуществе Черки, но и в том, что они были одинаково близки к «жирным» и грандам, занимая некое промежуточное социальное положение. Черки являлись политиками, которые вполне соответствовали духу партии белых и как нельзя лучше годились на роль ее вождей. И даже то обстоятельство, что теперь антимагнатская борьба велась не в обнаженной форме, как в 1293–1295 гг., а под прикрытием случайной и частной оболочки, в форме розни двух семей – даже это объясняется новыми особенностями классовых взаимоотношений.

Нельзя, однако, упускать из вида, что белые были все же пополанской партией, защищавшей «Установления» и пополанский строй в целом против самых реакционных слоев флорентийского магнатства. Белые отстаивали независимость коммуны против римской курии. Белых, а не черных, поддерживали пополанские массы. Политика белых гвельфов была умеренно-демократической, несмотря на относительно противоречивую позицию «жирного народа». Социальная разношерстность пополанского лагеря обусловливала его внутреннюю слабость. У мелких ремесленников, богатых предпринимателей и банкиров, грандов-гвельфов и грандов-гибеллинов были слишком разные побуждения. Приближение отряда Карла Валуа обострило тягу белых к компромиссу, усилило разброд, колебания и пассивность. Непосредственная военная опасность была невелика. Но «жирные» пополаны Флоренции всегда стремились вести себя лояльно по отношению к французскому королевскому дому. Франция и Неаполитанское королевство являлись главнейшими районами деловой активности флорентийцев. Обострять отношения одновременно и с ними, и с папой – было опасно.

Таким образом, внешнеполитические условия, в которых происходила эволюция партии белых, переплетались с внутренними условиями, существенно дополняли их и действовали в одном направлении.

В апреле 1302 г. черные завершили переворот, изгнав из города 600 активных сторонников белых. К этому времени произошла перегруппировка классовых сил. «Жирный народ» перешел под знамена черных гвельфов и, разделив власть с группой могущественных магнатов (Джери Спини, Россо делла Тоза, Пацци и др.), упрочил этой ценой свое господство. «Установления» остались стержнем государственного строя. Только немногочисленная группа черных грандов, отказавшись от борьбы против «Установлений», выгадала от ноябрьского переворота. Большинству же магнатов победа почти ничего не дала. В кровавые ноябрьские дни 1301 г. все эти Бостики, Торнаквинчи, Джандонати упивались грабежами и насилиями, но когда развеялся угар погромов, то оказалось, что остались ненавистные им «Установления», остался пополанский приорат, и лишь кучка их соратников по партии очутилась на вершине почестей и власти, сумев сговориться с купцами. А они, цвет флорентийского дворянства, по-прежнему были лишены полноправия и по-прежнему разорялись, влезая в долги. И в партии черных назревал раскол. Большинство флорентийских магнатов во главе с Корсо Донати готовилось к продолжению борьбы.

Летом 1303 г. вскипает открытый вооруженный конфликт – продолжение старой антимагнатской войны во вновь изменившихся условиях. «Жирный народ» в союзе с группой Россо делла Тоза с трудом удерживает власть, сражаясь против мятежных дворян Корсо Донати. Положение осложняется особой позицией белых грандов, поддерживающих связь с эмигрантами. «Тощий народ», ненавидя и мятежников, и правящую олигархию Делла Тоза и Спини, тоже надеется на возвращение белых. Но белые политически перерождаются в изгнании, объединившись с реакционной гибеллинской знатью контадо. Если до 1302 г. «гибеллинизм» белых был лишь тактическим приемом, то теперь происходит действительное сближение, а затем и слияние белых и гибеллинов. Несмотря на это, они терпят поражение за поражением.

В 1304 г. кардинал Николай Пратский безуспешно пытался по поручению Бенедикта XI выступить в качестве «миротворца» и согласовать интересы враждебных сословий. Не успел кардинал выехать за городские ворота, как опять вспыхнула вооруженная борьба – на этот раз между правящей кликой Делла Тоза и приверженцами белых и гибеллинов, к которым вновь временно пристала часть «жирного народа». Сторонники Донати и «тощие» остались в стороне от борьбы. В дальнейшем разногласия между группой делла Тоза и «жирным народом» окончательно сгладились, и последующие годы протекали под знаком усиления их союза и господства. В 1306–1307 гг. они перешли в наступление против дворянской оппозиции. Бунт магнатов в 1308 г. кончился полным провалом и бесславной смертью Корсо Донати.

Если изгнание Джано делла Белла явилось прологом к борьбе черных и белых гвельфов, то смерть Корсо Донати стала ее эпилогом. Гибель этого человека, в течение почти четверти века возглавлявшего безуспешные атаки самых реакционных кругов флорентийского дворянства против пополанского строя, – знаменательна. В 1308 г. еще раз подтверждается безнадежность попыток грандов отвоевать навсегда утраченное господство.

Итак, после 1293–1295 гг. в политическом развитии Флоренции появляются две важные новые черты. Во-первых, вражда «жирного» и «тощего» народов оказывает существенное влияние на ход и особенности борьбы пополанов с магнатами. Во-вторых, в обстановке быстрого раннекапиталистического подъема усиливается разложение дворянства и перерождение значительной его части. Экономический и политический кризис дворянства приводит к тому, что отдельные группировки дворянства откалываются от своего класса и при очередном повороте политической борьбы переходят на сторону «жирного народа».

Обе новые черты порождаются одной и той же объективной причиной – глубокими и быстрыми сдвигами в экономике. Обе они оказывают на расстановку классовых сил одинаковое воздействие в том смысле, что обострение противоречий среди пополанов и внутри дворянства необычайно запутывает социальную борьбу и придает ей особую сложность, дробность и изменчивость. На основном стволе политического развития растут все новые ответвления. Но подобно тому, как в экономической истории Флоренции, несмотря на ее многоплановость, легко выделяется главное и решающее явление – подготовка и зарождение мануфактуры, так и сквозь политическую историю Флоренции лейтмотивом проходит становление господства «жирного народа». Вчитываясь в напряженное повествование флорентийских хронистов, следя за быстрыми поворотами событий, наблюдая за персонажами давно отшумевшей политической драмы, не перестаешь думать о Данте и ощущать его присутствие. Эти события уже известны – в разящих характеристиках великого поэта. Их участников мы уже встречали в мрачных кругах Ада или в лучезарных просторах Рая.

Нельзя оценить политическую деятельность Данте во Флоренции и после изгнания, его присоединение к партии Черки и последующий разрыв с нею, его так называемый «гибеллинизм», не разобравшись в столкновениях гвельфов и гибеллинов, во вражде «черных» и «белых». Нельзя оценить яростные нападки Данте на папство и его выступления против теократии римской курии, не изучив истории борьбы флорентийской коммуны за независимость против Бонифация VIII. Нельзя понять этическую теорию Данте, не познакомившись с успешной борьбой флорентийских пополанов против засилья феодального нобилитета. Нельзя понять протесты Данте против «жадности», не учтя, что во Флоренции пробивались первые ростки раннего капитализма. Короче говоря, политические и социальные воззрения Данте, будучи в значительной мере обобщением конкретного опыта флорентийской истории, не могут быть поняты вне этого опыта. Взгляды Данте формировались под воздействием событий 1301–1302 гг., определивших навсегда судьбу поэта и содержание его политических теорий. Поражение белых гвельфов было связано с вмешательством светской власти папства и чужеземных феодалов. Беспрепятственность этого двойного вмешательства объяснялась политической раздробленностью Италии. С другой стороны, поражение белых гвельфов свидетельствовало о трудности и опасности борьбы с дворянством без поддержки центральной власти. Наглядные исторические уроки распри белых и черных гвельфов послужили исходным пунктом для основной политической идеи Данте – идеи государственного объединения Италии под эгидой национальной монархии. Истоки восторженного отношения Данте к Генриху VII проясняются только после изучения хроники Дино Компаньи.

И наоборот. Картина социального развития Флоренции естественно дополняется ярким идеологическим отражением этого развития в произведениях Данте. Но Данте был не только флорентийским поэтом. Он был поэтом итальянским. Он осмысливал исторический опыт родной Флоренции в тесной связи с аналогичным опытом других городов Италии, в масштабе всей страны. Ни на минуту не порывая с Флоренцией, мы одновременно выходим вместе с Данте за узкие пределы ее стен и башен. И проблемы, явления, лица флорентийской истории предстают как бы под всеитальянским увеличительным стеклом.

«Народ мой, что я тебе сделал?»

Верующий поэт заставил самого апостола Петра прервать райские славословия и обрушиться на Бонифация VIII в столь энергичных выражениях, что небеса покраснели и затмились, а прекрасная Беатриче изменилась в лице:

Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,

На мой престол, на мой престол, который

Пуст перед сыном Божиим, возвел

На кладбище моем сплошные горы

Кровавой грязи…[733]

Эти гневные слова, которые вне себя повторяет разбушевавшийся апостол, – удивительный пример политической страстности Данте. Политика была для Данте личным делом. Его оценки людей и событий пропитаны благородной тенденциозностью. Кто не знает, что Данте «те жалкие души, что жили без хулы и без хвалы», поместил в ад, даже не в ад, а в преддверие ада, ибо «их не принимает адская бездна, чтобы в сравнении с ними не умалилась вина иных преступников». Здесь те, кто уклонялся от участия в борьбе и «был только за себя».

Их память на земле невоскресима;

От них и суд, и милость отошли.

Они не стоят слов: взгляни – и мимо![734]

Так громит Данте людей без тенденции, пылкий поэт и непримиримый политический борец обличает бесстрастие и безразличие к политике. Обычно справедливо усматривают истоки тенденциозности Данте в бурной политической атмосфере Флоренции, плохо вязавшейся с индифферентизмом, воспитавшей сильные характеры, накалявшей и леденившей сердце.

Данте родился в мае 1265 г. Сведения о его отдаленных предках не вполне достоверны и всегда служили предметом полемики среди исследователей. Сам Данте называет в «Комедии» своим прародителем рыцаря Каччагвиду, исторически реальное лицо, который, судя по документам, жил в первой трети XII в. Тень доблестного прадеда Данте в беседе с поэтом отказывается назвать имена своих предков, заявив, что о них «достойней умолчать», и добавляет, что в те времена «кровь была чиста в последнем ремесленнике»[735]. Это может означать, что родители Каччагвиды были незнатны, или что Данте просто ничего о них не известно.

Для нас не столь уж важны споры о наиболее глубоких корнях генеалогического древа Данте. Во всяком случае, подавляющее большинство дантологов полагает, что предки поэта принадлежали к городскому нобилитету. Но фамилия Алигьери не упоминается в хрониках[736]. Естественно заключить, что она была довольно незаметна и никогда не могла похвалиться богатствами и влиянием. Дворянский герб Данте – серебряная полоска на черно-золотом фоне – был впервые прославлен поэтом.

В XIII в. Алигьери, как и многие другие мелкодворянские фамилии, постепенно утрачивают феодальные черты. Один из Алигьери – Беллинчоне – входил в 1255 г. в Совет старейшин, пополанское правительство Флоренции; сын этого Беллинчоне, Гвальфредуччо (дядя поэта), отмечен под 1241 г. в списках цеха Ланы. Об отце Данте не известно почти ничего, кроме того, что он не именовался «доминус» и, следовательно, не был ни рыцарем, ни судьей, как часто ошибочно утверждали. Зато сохранились два документа, в которых он фигурирует в роли заимодавца, – возможно, поэт родился в семье ростовщика[737].

Данте рано осиротел. По завещанию ему досталось немногое. Леонардо Бруни сообщает: «Данте накануне изгнания хотя и не был особенно богат, но вместе с тем не был и бедняком, владея средним состоянием, достаточным для достойного образа жизни»[738]. Эта «средняя» по своим размерам собственность состояла из недвижимости: нескольких земельных участков и домов в городе и в контадо. Все же ее явно не хватало «для достойного образа жизни». Данте вечно нуждался и влезал в крупные долги.

Первые яркие политические впечатления Данте должны относиться к 1280 г. (он достиг того возраста, с которого флорентийцы начинали носить оружие). Пополаны после нескольких лет господства гвельфской знати добились компромисса: было создано смешанное правительство, в которое вошли гранды и пополаны, гвельфы и гибеллины. Посланец папы, кардинал Латино устроил торжественный праздник примирения. Возможно, в шумной, взволнованной толпе, окружавшей нарядные помосты, был и пятнадцатилетний Данте, запоминавший церемонию присяги и символический обмен поцелуями между былыми врагами.

В 1282 г. возник приорат. Пополаны стали хозяевами Флоренции. Началась, говоря словами Джованни Виллани, «счастливая и благая пора покоя». Коммуна, довольствуясь достигнутыми политическими успехами, не трогала дворянских домов-башен; дворяне, в свою очередь, предпочитали выжидать. Это классовое перемирие не могло быть ни прочным, ни долгим, но флорентийцы спешили насладиться неожиданным затишьем. Данте исполнилось восемнадцать лет, цветами и радостью начиналась его «новая жизнь», он был влюблен и счастлив. Возможно, именно воспоминания безмятежной юности, протекавшей под сенью «благой поры покоя», сказались в словах Каччагвиды о «прекрасном, мирном быте граждан, в гражданственном живущих единеньи».

Но в 1289 г. знать воспрянула духом – на улицах вновь запахло кровью. «Прекрасная пора покоя» кончилась. Необычайное обострение борьбы привело в 1293 г. к железным «Установлениям правосудия».

Данте к этому времени уже похоронил возлюбленную и написал первую книгу. Как отнесся возмужавший поэт к событиям, потрясшим родной город, к «Установлениям» и к Джано делла Белла? Мы не знаем, занимался ли тогда Данте политикой. Но попытки некоторых исследователей изобразить Данте врагом «Установлений» явно беспочвенны. Это опровергается всей дальнейшей деятельностью поэта.

Примерно в 1295 г. Данте вступил в цех врачей и торговцев восточными товарами, который, несмотря на свое название, объединял представителей самых разнообразных профессий (в частности, живописцев и переписчиков книг), причем чисто ремесленные элементы были здесь гораздо сильней, чем в других «старших цехах». Предположения относительно причин, побудивших Данте записаться именно в этот цех, не выходят за пределы остроумных догадок. Бесспорно одно – поэт стремился сблизиться с пополанами и включиться в жизнь коммуны. Данте не был грандом. Поэтому вступление в цех открывало ему, согласно июльским «Установлениям» 1295 г., дорогу к любым государственным должностям.

И в самом деле, уже 14 декабря 1295 г. поэт участвовал в выборах приоров[739]. В 1296 г. Данте входил в состав Совета Ста, одного из высших органов коммуны. В июне этого года он выступал и голосовал за принятие антимагнатских решений. 10 декабря того же года и 4 марта 1297 г. Данте голосовал в советах против предоставления субсидий Карлу Неаполитанскому. Как видим, его отношение к анжуйской династии наметилось очень рано.

После раскола горожан на партии черных и белых гвельфов Данте, пишет Боккаччо, «видя, что не может придерживаться своей собственной третьей партии, присоединился к той из них, которая, по его суждению, была ближе к истине и справедливости»[740]. Иначе говоря, Данте решительно примкнул к белым и сразу же начал играть среди них видную роль. Это означало, что Данте стал на сторону пополанов и принял активное участие в борьбе против магнатов. Поступок вполне зрелого человека, тридцатипятилетнего поэта, был, конечно, не плодом каких-то абстрактных побуждений, а неоспоримым доказательством его социальных симпатий.

В 1300 г. Данте побывал в качестве флорентийского посла в коммуне Сан-Джеминьяно. Очевидно, он выполнил первое ответственное политическое поручение удачно, так как пополаны избрали его в приорат на биместр июня-августа. На первом же своем заседании (15 июня 1300 г.) новое правительство подтвердило приговор над тремя флорентийскими банкирами, сторонниками черных, ведшими интригу против белых в римской курии. После нападения грандов на цеховую процессию Данте и его коллеги приняли энергичные меры и отправили в ссылку вождей черных. Приоры заняли твердую позицию по отношению к кардиналу Акваспарте, который был вынужден покинуть город. Словом, приорат, в который входил Данте, действенней, чем последующие правительства, отстаивал пополанские интересы и независимость коммуны против Бонифация VIII и магнатской партии черных. Враги не простили этого Данте: изгнание поэта будет в дальнейшем вызвано прежде всего его деятельностью в 1300 г. в качестве приора. Но Данте и в изгнании вспомнит с гордостью о своем приорстве, судя по отрывку из письма, приводимому Леонардо Бруни: «Все мои беды и несчастья имели причиной и началом мое злополучное избрание в приорат; хотя я не заслуживал этой чести своей умудренностью, но был достоин ее по возрасту и по преданности…»[741]

После окончания срока приората Данте продолжает участвовать в политической борьбе, выступает в советах, а в апреле 1301 г. избирается одним из должностных лиц коммуны. Поэт не чурается обыденных забот горожан и ведает строительством дорог. Тогда же Данте вторично входит в состав Совета Ста.

В период поправения «жирного народа» и усиления соглашательских настроений белых Данте примыкает к левому крылу пополанского лагеря и становится одним из его активных деятелей. 19 июня 1301 г. поэт резко протестует против оказания военной помощи Бонифацию VIII и дважды в один день берет слово в советах, но не собирает большинства голосов[742]. Показательны сообщения Бруни, что после совета в Санта-Тринита Данте предлагает приорам вооружить народ и опереться на пополанские массы[743]. 13 сентября 1301 г. состоялось заседание советов, посвященное укреплению «Установлений правосудия» и пополанского строя в целом. Первым выступил Данте. Мы имеем полное право предположить, что поэт был среди тех сторонников белых, которые, по словам хрониста Компаньи, требовали не стремиться к соглашению с черными, а «точить мечи».

Данте еще дважды – 20 и 28 сентября – высказывался публично. Не в его власти было что-то изменить в неотвратимом ходе событий. В октябре 1301 г. Данте вошел в состав посольства к папе Бонифацию. Покидая Флоренцию, он не знал, что покидает ее навсегда.

Уже в Риме Данте настигла весть о сдаче родного города Карлу Валуа, о предательском поведении «жирного народа» и о ноябрьском государственном перевороте.

В «Комедии» поэт отзовется о Карле:

Один, без войска, многих он поборет

Копьем Иуды; им он так разит,

Что брюхо у Флоренции распорет.

Не землю он, а только грех и стыд

Приобретет…

И о стремлении черных к захвату власти (обращаясь к Флоренции):

Иные общим делом тяготятся,

А твой народ, участливый к нему,

Кричит незваный: «Я согласен взяться!»

И о ноябрьском перевороте:

Тончайшие уставы мастеря,

Ты в октябре примеришь их, бывало,

И сносишь к середине ноября[744].

27 января 1302 г. Данте был осужден по приговору подеста вместе с тремя известными пополанскими политиками[745]. В приговоре значилось лживое обвинение в казнокрадстве и взяточничестве. Впрочем, в заключение Данте и его товарищи обвинялись также в том, что они способствовали поражению черных гвельфов в Пистойе и тратили деньги коммуны во вред «святейшему папе и господину Карлу ради противодействия его приходу». Поэт был осужден по политическим мотивам, откровенно разукрашенным грязной клеветой.

Само собой разумеется, Данте не явился во Флоренцию и не заплатил штрафа. Под этим предлогом, с четырнадцатью другими деятелями партии белых, его осудили 10 марта того же года вторично. На этот раз поэт был заочно приговорен к сожжению. Дом его снесен, имущество реквизировано. Роковой поворот в судьбе Данте – свершился. Отныне он бездомный изгнанник.

«Три женщины пришли к моему сердцу». Три женщины – Правосудие, Естественное и Общественное право. Они рыдают. Они тоже изгнаны из мира. «И я, услышав в божественной речи столь высоких изгнанников, сострадание и утешение, считаю честью уготованную мне ссылку. Потому что, если силы судьбы захотели, чтобы мир отвернулся от изгнанных белых, то пасть вместе с добрыми достойно лишь хвалы. И если бы глаза мои могли увидеть далекий прекрасный сон, охватывающий меня огнем, я счел бы легкими свои невзгоды. Но этот огонь уже настолько испепелил мои кости и плоть, что смерть к груди моей приставила ключи»[746].

Давно уже замечено, что без этой катастрофы Данте не стал бы Данте. Жестокое, но верное суждение! Замысел «Комедии» мог созреть только после 1302 г. Только после 1302 г. окончательно выковались мироощущение и характер поэта. Изгнание перемешало опыт личный и опыт исторический, теоретические доктрины и повседневную реальность, прошлое и грядущее, искусство и политику. Скитания слили судьбу флорентийца Данте с судьбами Италии.

Вначале Данте казалось, что возвращение на родину не за горами. Его сонеты и канцоны полны трогательных жалоб. «Народ мой, что я тебе сделал?» От мольбы он переходит к угрозам: «Иди же, моя канцона, смело и гордо, ведомая любовью, в мой город, о котором я скорблю и плачу, и найди добрых, чей светильник не светит, а погас, и чья доблесть в грязи. Кричи: восстаньте, ибо к вам я взываю, беритесь за оружие и возвысьте Флоренцию, ибо живет она, бедствуя…»[747]

Однако шли годы, а час возвращения все отодвигался. И мольбы, и угрозы – не помогали.

Первое время Данте играл видную роль среди эмигрантов – белых – и даже входил, если верить Бруни, в руководящий совет партии[748]. Он жил тогда чувствами, выраженными в письме белых к кардиналу Николаю Пратскому, – письме, вышедшем, возможно, из-под пера самого поэта: «Ради чего мы устремляемся в гражданскую войну с нашими белыми знаменами и обагряем мечи и копья, как не для того, чтобы те, кто безрассудно наслаждаются нарушением гражданских прав, склонили голову под священным ярмом закона и вернули родине мир. Ибо стрелы наших намерений стремились, стремятся и будут всегда стремиться только к покою и свободе флорентийского народа»[749].

Но непрерывные военные поражения (и в особенности разгром белых в 1304 г.) уничтожили надежды Данте на возвращение во Флоренцию при помощи силы. Перерождение белых не могло прийтись ему по вкусу. Во Флоренции Данте был в пополанской гуще. А в эмиграции ему пришлось очутиться среди кучки «жирных», предавших город Карлу Валуа, и обломков гибеллинской знати. Эта пестрая клика затевала авантюры, злобствовала и разлагалась. В конце концов Данте возненавидел Черки и прочих так же, как и черных.

Брунетто Латини насмешливо скажет в «Аду»:

В обоих станах, увидав твой труд,

Тебя взалкают; только по-пустому,

И клювы их травы не защипнут[750].

Главную роль в эмиграции стала играть феодальная гибеллинская знать, и разрыв Данте с флорентийскими гибеллинами и белыми увековечится в горьком, полном едкого презрения пророчестве Каччагвиды:

«Ты будешь знать, как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням.

Но худшим гнетом для тебя отныне

Общенье будет глупых и дурных,

Поверженных с тобою в той долине.

Безумство, злость, неблагодарность их

Ты сам познаешь; но виски при этом

Не у тебя зардеют, а у них.

Об их скотстве объявят перед светом

Поступки их; и будет честь тебе,

Что ты остался сам себе клевретом»[751].

Последние слова в подлиннике буквально означают: «… ты будешь счастлив, что сам составляешь свою партию». «Сам свою партию»! Но так оно и было. Не гордость, не оскорбленное самолюбие, не преувеличения поэта, пожертвовавшего точностью выражения ради его эффектности, заставили Данте заявить о своем партийном одиночестве. Так оно и было! Это, разумеется, не значит, что Данте стоял вне борьбы. Как раз наоборот. В титаническом творчестве Данте настолько сильно, широко и своеобразно отразилась современная ему Италия, что существовавшие тогда политические перегородки оказались тесны для поэта.

«Близок тот, кто освободит тебя из темницы»

Провозгласив себя стоящим вне партий, поэт высказывается в своей «Комедии» не только против гвельфов, но и против гибеллинов. «Ибо ты видишь, как безрассудно выступают против святого знамени (империи) и те, кто его присваивают себе, и те, кто отвергают его». Гвельфы «противопоставляют всемирному всенародному стягу желтые лилии» анжуйской династии; гибеллины присвоили имперское знамя и запятнали его, преследуя свои узкопартийные интересы. «Чей хуже грех – не взвесишь на весах».

Данте не по пути с обеими партиями. И он проклинает легендарных зачинщиков междоусобицы: гибеллина Моску Ламберти, который был «злым семенем для тосканского народа», и гвельфа Буондельмонте, «положившего конец бестревожной жизни». Обе партии – «причина всех бедствий»[752].

Данте заявляет: «Пусть гибеллины занимаются своим ремеслом под другим знаменем, ибо дурно следует этому знамени тот, кто отделяет его от правосудия»[753]. Так сам поэт клеймит официальный, партийный, дворянский гибеллинизм и доказывает, что его «гибеллинизм» – особого свойства. Ведь понятие «гибеллинизма» как приверженности к империи и к императору само по себе совершенно расплывчато и беспредметно. Что общего между феодалами Уберти, тиранами Скалигерами, мистиком Убертино Казальским, римскими пополанами, иоахимитскими пророками, гуманистом Марсилием Падуанским, еретиком Арнольдом Брешианским, пизанскими купцами и вождем плебса Дольчино? А все они «гибеллины».

Для понимания социальных истоков политического мироощущения Данте оказывается чрезвычайно поучительным сравнение его с Дино Компаньи[754].

Компаньи, член шелкоткацкого цеха, видный государственный деятель и писатель, принадлежал к средним слоям флорентийского купечества. Пополан до мозга костей, соратник Джано делла Белла, последовательный демократ и враг магнатства, Дино Компаньи лично знал Данте и боролся вместе с ним в рядах партии белых против Корсо Донати и его дворянских друзей. О дворянском сословии хронист писал, что оно «было создано для защиты правых и наказания виновных, для того, чтоб сражаться, когда есть надобность в этом ремесле, но не для того, чтоб объедаться и жиреть»[755].

Как и Данте, Дино до конца оставался непримиримым противником режима, установившегося после ноября 1301 г. Бонифаций VIII, Карл Валуа, Филипп Красивый, Роберт Неаполитанский – для Компаньи так же ненавистны, как и для Данте. Тех, кого обличает Дино в своей хронике, мы обычно встречаем затем в кругах дантовского «Ада». Как и Данте, Дино Компаньи после изгнания белых обвинял верхушку партии во главе с Черки в «алчности», трусости и ренегатстве и считал «пополанов, жаждущих власти, высасывающих привилегии и захвативших дворцы правителей», виновниками гибели города. Как и Данте, Дино не уставал оплакивать судьбу Флоренции и изобличал олигархию «жирного народа» во главе с Россо делла Тоза и Спини.

Нужно подчеркнуть, что Дино ведет эту критику слева, отстаивая чистоту и незыблемость «Установлений» и неоднократно выражая сочувствие пополанским низам. «О преступные горожане, которые развратили и испортили весь мир злыми нравами и бесчестным стяжанием! Вы – те, кто распространяете в мире все дурные обычаи»[756]. Это мог бы сказать и действительно говорил Данте, говорил в тех же выражениях.

Компаньи, подобно Данте, но не столь, конечно, выпукло и подчеркнуто, изображает алчность как источник несчастий города. У Дино сходная мысль проскальзывает несколько раз мимоходом, у Данте она развернута в целую систему. Как и Данте, Компаньи был страстным поборником гражданского мира и единения – эта идея пронизывает всю его хронику от первой до последней главы и составляет ее высокий общественный пафос. Компаньи выступает против тирании. Данте – тоже. Итальянские тирании того времени часто были формой феодальной реакции. Данте клеймит их с обычной своей страстностью, называя подчас те же имена, что и Компаньи (например, маркиза феррарского Аццо VII д'Эсте), и, помещая в адский кипяток, восклицает:

Здесь не один тиран,

Который жаждал золота и крови[757].

Авторству Компаньи приписывается этический трактат «Интеллидженца», в котором высказываются близкие к «Пиру» мысли о сущности «благородства». Эти же мысли изложены в принадлежащей Дино «Канцоне о благородстве», родной сестре дантовской канцоны из четвертой книги «Пира».

То, что перед нами не случайные совпадения политических взглядов и деятельности Данте и Компаньи, окончательно доказывается одинаковым отношением обоих современников к папству и империи. Конечно, у Компаньи, писавшего историческую хронику, а не теоретический трактат, только намечены общие политические идеи, но намечены достаточно ясно[758].

«Святая римская церковь, которая является матерью христиан, когда преступные пастыри не заставляют ее заблуждаться, обратилась в ничтожество из-за ослабевшего почитания со стороны верующих». Что же может возродить церковь, павшую по вине дурных пап? Церковь нуждается в «защитнике», и таким защитником должен стать император, «который был бы справедлив, мудр и могущественен, сын святой церкви и ревнитель веры». Подобно Данте, Дино полагает, что «императорский престол пустовал после смерти Фридриха II», и сокрушается о том, что «слава и память империи почти угасли» за это время.

Но Господь, которого Дино называет (точь-в-точь как Данте!) «небесным императором», «защитой и поводырем государей», пожелал даровать миру Генриха VII. Восторженное отношение Дино к императору Генриху отчетливо мотивируется в хронике. Император не только возродит церковь, вызволит пап из Авиньона, где Филипп Красивый «удерживает их почти силой», даст отпор всем притязаниям французской монархии, но и будет спасителем Италии и Флоренции.

«Господь всемогущий… возжелал, чтобы он (Генрих) явился, дабы сокрушить и наказать тиранов Ломбардии и Тосканы, вплоть до уничтожения всяческой тирании». Обращаясь к «жирным» пополанам Флоренции, Компаньи восклицает: «Ныне мир поворачивается к вам спиной: император велит силой своей схватить вас на суше и на море и лишить (награбленного)». «Справедливость Божия заставляет восхвалять его величие, ибо новые чудеса показывают тощему народу, что причиненные ему обиды не забыты Господом. Воцарился мир в душах тех, кто испытал обиды от могущественных, когда они увидели, что Господь помнит о них. Как можно было убедиться в Господнем возмездии, если он так долго медлил и терпел! Но медлил он для вящей кары».

Было бы ошибкой отождествлять мировоззрение Компаньи и Данте. Данте, разумеется, масштабней, глубже, противоречивей. Но очевидная общность политических взглядов поэта и хрониста может объяснить нам в Данте многое. И разве не замечательно, что Дино Компаньи, этот представитель флорентийской демократии и друг бедноты, ждет от империи того же, что и Данте, и горячо приветствует Генриха VII, – а ведь подобное же отношение к Генриху со стороны Данте всегда служило для некоторых исследователей одним из самых «веских» доказательств реакционности социальных позиций поэта.

* * *

Генрих, конечно, менее всего годился для труднейшей роли объединителя Италии.

Человек без особых способностей, плохой полководец и бездарный дипломат, Генрих зато считался образцом рыцарских добродетелей и был искренне убежден в величии своей исторической миссии, стараясь при каждом случае подчеркнуть важность императорского сана. Незначительный люксембургский граф, он в 1309 г. неожиданно попал на трон Фридриха II, и голова его закружилась. Избрание состоялось вопреки воле французского двора, поддерживавшего другого претендента – Карла Валуа. Уже одно это обстоятельство могло бы привлечь к Генриху симпатии Данте. Генриха выдвигал папа Клемент V, надеявшийся несколько ослабить свою зависимость от Филиппа IV.

Новый император повел себя властно и с достоинством. Он восстановил юрисдикцию империи над тремя лесными кантонами, вернув им при этом прежние права и вольности, он попытался избавить города от жесткого гнета Вюртембергского и Баденского графов[759]. Города Швабии поддержали императора против своего сеньора – разбойника Эбергарда, которого Генрих судил на первом же созванном им сейме в Шпейере, где присутствовало много итальянских посланцев. Молва о правосудии нового императора распространялась по Италии, и Данте, который должен был жадно прислушиваться к вестям из Германии, не мог не сочувствовать заявлениям о мире, законности и справедливости, которыми так щедро были усеяны высокопарные послания, исходившие из императорской канцелярии.

Когда же Генрих глубокой осенью 1310 г. появился в Италии с маленьким отрядом, «безоружный», как говорит Компаньи, то безрассудная смелость этого предприятия многим казалась доказательством вмешательства небес. Генрих вошел в Италию под мирный перезвон колоколов, не переставая твердить, что намерения у него самые отеческие и что он несет стране тишину и счастье.

1 сентября 1310 г. Клемент V обратился с энцикликой ко «всем светским и духовным лицам, подданным дражайшего сына нашего во Христе, Генриха… а также к отдельным городам и коммунам Ломбардии и Тосканы». В энциклике говорилось, что Генрих «с чистыми намерениями жаждет и горячо стремится дать мир, помочь обрести покой и обратить к согласию своих подданных в Ломбардии и Тоскане, которые, разобщенные гражданскими войнами, погрязшие в грехах, беспрестанно враждуют между собой»[760]. Нетрудно представить, с каким чувством вчитывался Данте в эти слова, так полно отвечавшие его сокровеннейшим думам. Он уверовал в Генриха сразу и навсегда. Впервые за годы эмиграции сверкнул луч надежды. И он был не в силах с ней расстаться. Генрих в глазах поэта – мудрый и рыцарственный монарх, о котором пророчествовалось в «Пире». Политическая наивность Данте тем безоглядней, чем глубже его понимание нужд Италии. Болезнь изучена, и указано верное лечение, но взяться за него некому. Так не Генрих ли долгожданный целитель? Ничто не может быть менее простительным и более естественным, чем это горькое заблуждение проницательного автора «Монархии».

Особое впечатление, естественно, производил на итальянцев невиданный союз папы и императора. И большинство городов предпочло открыть ворота пришедшему без войск миролюбивому и добродушному завоевателю. Очень широкие круги населения поверили Генриху, и это доказывает, что необходимость объединения уже ощущалась в воздухе. Казалось чудом, что император перешел вброд через высохшую впервые за много лет реку Тезино, что неукротимый тиран Милана Гвидо делла Торре покорно целовал ноги императора. Павия, Кремона, Генуя, Пиза, Модена, Мантуя, Парма и множество других городов признали власть императора. Ни разу не встретив сопротивления на всем пути от Альп до Милана, принимая богатые дары и пышные приветствия, Генрих возложил на себя железную лангобардскую корону в миланской церкви Сант-Амброджо при огромном стечении народа.

Иногда утверждают, что Генрих VII вздумал отправиться в Италию в чисто грабительских целях. Вряд ли это правильно. Поход Генриха, конечно, носил грабительский характер, но грабеж был для Генриха не самоцелью, а средством. А цели у него были поистине необъятные. Этот бывший люксембургский граф мечтал привести Священную империю к невиданной мощи и славе, восстановить императорскую власть в Италии, разгромив непокорное Неаполитанское королевство, и увенчать дело успешным крестовым походом и отвоеванием Гроба Господня[761]. Судя по всей деятельности Генриха, мания величия – его единственная яркая черта. Не исключено поэтому, что провозглашенная императором политика «умиротворения» Италии действительно в какой-то мере отвечала его планам. Чтобы без войска и без денег стать хозяином Италии, необходимо было получить поддержку городов и установить хорошие отношения по возможности со всеми влиятельными политическими группами, с гибеллинами и гвельфами. И Генрих счел полезным надеть на себя маску нейтрального «посредника» между партиями.

Император демонстративно возвращает всех политических изгнанников, независимо от их партийной принадлежности, в Милан, Верону, Кремону, Парму и другие города. Он предлагает вождю итальянских гвельфов Роберту Неаполитанскому дружбу и родство. «Он не желал и слушать напоминаний о гвельфской или гибеллинской партиях», – с восхищением отмечает Компаньи[762]. Послам итальянских городов император заявил, что «он радеет не о части, а о целом». «И почти все гвельфы были утешены теми словами, – рассказывает епископ Ботронтский, – и каждый человек благословлял государя»[763].

Громкие фразы и миролюбивые жесты создали ореол вокруг имени Генриха и пробудили надежды в пополанских слоях городского населения. Компаньи писал, что Генрих «несет мир, как если бы был одним из ангелов Божиих»[764]. Анонимный генуэзский поэт выражал те же чувства. Генриха приветствовали самые блестящие писатели Италии: Франческо Барберино, философ Феррето деи Феррети из Виченцы, друг Данте Чино да Пистойя, один из зачинателей итальянского гуманизма Альбертино Муссато из Падуи и др. Все эти представители демократической пополанской интеллигенции видели в Генрихе объединителя страны и миротворца. Пополаны Рима в 1312 г., восстав против засилья феодальных баронов, призвали к себе императора, провозгласив суверенность Рима, и Генрих принял имперскую корону с согласия римского народного собрания.

В 1310 г., как раз накануне похода Генриха, в Италии поднялась новая волна плебейско-религиозного движения флагеллантов. «Вся Италия пришла в движение», – рассказывает хронист Делла Тоза[765]. Возможно, народные массы, обманутые демагогической политикой Генриха, относились к нему с симпатией, смутно надеясь на социальные перемены. Хронист Виллани указывает, что при осаде Флоренции Генриха поддерживало население контадо и что, если бы Генрих действовал энергично и быстро, он подчинил бы Тоскану и другие земли, так как «души людей были настроены по-разному, ибо об упомянутом императоре шла молва как о справедливом и добром синьоре»[766].

Несомненно, поход Генриха вызвал в раздираемой социально-политическими противоречиями Италии очень сложную реакцию: гибеллинские бароны, генуэзские и пизанские купцы, римские патриоты, иоахимитские проповедники – все ждали от императора осуществления своих чаяний.

«Смерть к груди моей приставила ключи»

Ждал и Данте. У него особое отношение к происходящему. Он приветствует императора еще более высокопарно, чем другие, сравнивая его с Христом – ни более, ни менее. Для него это «титан-миротворец», «божественный Август и Цезарь», «по небесному промыслу король римлян». «Вот агнец божий, который смывает грехи мира!» За всем этим чувствуется, однако, искренность.

Для Данте приход Генриха – действительно величайшая радость, сулящая конец изгнанию и выход для страны из кровавого тупика. Казалось, утопия всемирной империи близка к осуществлению. Ослепленный демагогией Генриха, поэт наделяет его всеми атрибутами идеального правителя. В послании ко всем государям и народам Италии «смиренный итальянец Данте Алигьери, флорентиец, невинный изгнанник, молит о мире»[767].

Между тем, дни идиллического шествия немецких войск по Италии кончались. Роберт Неаполитанский все более обнаруживал свою враждебность. Клемент V, не ожидавший столь быстрого роста влияния Генриха, переметнулся в лагерь его противников, за что и был навеки пригвожден Данте к позорному столбу. Французский король, по ироническому замечанию Маркса, «„конечно“, был заинтересован в том, чтобы заменить французское влияние в Италии немецким!»[768].

Флоренция, с самого начала занявшая резко враждебную позицию по отношению к императору, стала душой сопротивления Генриху, провоцируя и финансируя любое выступление против него, сколачивая лигу тосканских городов и спешно возводя новые стены. Правящие круги Флоренции, верхушка черных гвельфов, зная, что в императорском обозе следуют изгнанники – белые и гибеллины, не без оснований боялись потерять власть после их возвращения и жестоко поплатиться за 1302 г. Виллани, рассказывая, как во Флоренции снаряжалось посольство для участия в церемонии коронации Генриха Люксембургского, как были уже избраны послы и шились уже пышные одеяния для них и как в последний момент отправка посольства сорвалась, прямо заявляет: на этом настояли «некоторые гранды-гвельфы» из страха, что император сделает гибеллинов хозяевами Флоренции. Николай Ботронтский подтверждает: флорентийские правители объявили Генриха «тираном», который «уничтожил в Ломбардии гвельфскую партию» и собирается сделать то же самое в Тоскане, «вернув их недругов»[769].

На позицию Флоренции оказали также влияние ее прочные экономические связи с Францией и особенно – с Неаполитанским королевством. Роберт Неаполитанский в качестве традиционного главы итальянских гвельфов прибыл осенью 1310 г. во Флоренцию, возвращаясь из Германии после коронации Генриха, и постарался сплотить городскую верхушку против императора. С июня 1313 г. во Флоренции установилась власть наместников Роберта сроком на пять лет.

Несмотря на все торжественные заверения Генриха, гвельфы не слишком доверчиво относились к его «внепартийной» политике. Наталкиваясь на их глухую настороженность, император, имевший возможность наглядно сопоставить ее с восторженным, хотя и не бескорыстной преданностью гибеллинов, все более явно отдавал предпочтение последним. «Гибеллины говорили: „Он не желает видеть никого, кроме гвельфов“, а гвельфы говорили: „Он не принимает никого, кроме гибеллинов“. И так боялись друг друга. Гвельфы больше не приходили к нему, а гибеллины навещали его часто, ибо больше нуждались в нем»[770].

Иллюзия «беспристрастности» императора развеивалась с каждым днем. После создания в июне 1311 г. гвельфской тосканской лиги даже Компаньи признает, что Генрих вступил в открытый союз с гибеллинами, «а гвельфов и черных считал врагами и преследовал их»[771].

С неменьшим треском провалилась и лицемерная политика «умиротворения». Немецкие наемники Генриха насильничали и грабили, вызывая возмущение даже убежденных сторонников императора.

«Несмотря на погоню за золотыми гульденами, на контрибуции и на дары ломбардских городов, император испытывал постоянную и неприкрытую нужду в деньгах… Рыцарские отряды были дороги!» Замечание Маркса вполне подтверждается сохранившимися счетами императорского казначея. «Генрих VII за весь предпринятый им поход только и делал, что старался добыть деньги, для того чтобы довести до конца этот затеянный им поход»[772].

Это и явилось едва ли не самой существенной причиной провала Генриха VII. Объединение и умиротворение Италии он, не имея средств, должен был начать с ограбления итальянских городов. В результате «во всех покоренных ранее городах начались волнения, вызванные его способами разрешения денежных затруднений»[773]. Например, Милан, вначале восторженно встретивший императора, был обязан внести в его казну сто тысяч золотых флоринов. Половину этой громадной суммы Генрих получил в виде дарений, но вторая половина взыскивалась принудительно. Это вызвало всеобщее возмущение горожан – и богачей, и низов. Епископ Ботронтский сообщает: недостающая сумма собиралась в такой обстановке, что он часто не осмеливался пройти от дома доминиканского ордена до дворца, в котором обосновался император, из-за проклятий и брани, которыми осыпали миланцы императора[774]. Волнения кончились избиением немцев. Генрих обрушил на город репрессии и передал власть Маттео Висконти и его дворянам – гибеллинам; Гвидо делла Торре вместе с сыновьями был вынужден спасаться бегством.

В других городах происходило то же самое. Помимо поборов ожесточение подогревалось произволом императорских наместников, раздачей земель и замков приспешникам и союзникам императора. Платить пришлось не только гвельфам, но и гибеллинам, нередко разделявшим общее недовольство. Так обстояло дело, например, в Кремоне, которая должна была внести 60 тыс. флоринов. Взимание денег сопровождалось пытками и убийствами. Бесцеремонное хозяйничанье наместника Убальдини вызвало в гибеллинской Пизе не меньшее возмущение, чем в гвельфском Милане.

Уже с 1311 г. итальянские города один за другим восстают против Генриха. В 1312 г. обозначается полный провал политики императора. Даже те города, которые прежде добровольно поддержали Генриха VII, теперь присоединяются к Флоренции – например, Парма. Из тумана широковещательных деклараций, сопровождаемых театральными позами и жестами, вырисовывается не бутафорский, а подлинный облик немецкого императора, чуждого Италии, до нужд которой ему не было дела, бездарного декламатора, готового «действовать, не останавливаясь ни перед чем, только тогда, когда надо было выкачивать гвельфские или гибеллинские деньги из городов, или в тех случаях, когда он лично чувствовал себя „оскорбленным“»[775]. Вандальская расправа над Кремоной и Брешией заставила отшатнуться от Генриха немало городов и, казалось бы, должна была рассеять всякие иллюзии.

Но Данте, как и Компаньи, увидел в этой расправе лишь справедливую кару. Италия противится своему спасителю – тем хуже для нее.

В марте 1311 г. «Данте Алигьери, флорентиец, изгнанный безвинно», обращается с грозным посланием к «преступнейшим флорентийцам, оставшимся в городе»[776]. И клеймит правящую олигархию, жирных горожан Флоренции: «О, единодушные лишь ради зла! О, ослепленные удивительной жадностью! Чем вам поможет то, что вы обнесли себя валом, огородились укреплениями и стенами, – когда прилетит орел…» А в письме к Генриху в апреле того же года Данте сравнивает Флоренцию с гидрой, со змеей, с вонючей лисицей, с кровосмесительницей, с больной овцой, с чумой и вообще с чем только возможно. Все это излагалось на нескольких страницах и сопровождалось призывом к немедленному походу на Флоренцию[777].

В 1311–1313 гг. особенно ухудшилось положение народных масс Флоренции и обострились социальные противоречия в ней. Этому способствовал катастрофический неурожай 1311 г. Стайо зерна стоило полфлорина, бедняки ели хлеб из сорго[778]. К голоду прибавился невиданный рост налогов: для борьбы с Генрихом нужны были деньги. Все финансовое бремя падало на бедноту. Дино сообщает: «…флорентийцы угнетали бедных горожан, отбирая у них деньги…» Виллани глухо упоминает о каких-то вооруженных столкновениях в цехе Лана из-за выборов в консолат[779]. Хронисты указывают, что среди горожан не было единства по вопросу об отношении к Генриху. Любопытно, что Компаньи приветствует Генриха от имени «тощего народа», а Данте заявляет правителям Флоренции, что народ в конце концов отвернется от них[780].

Император упустил время, республика собралась с силами и выдержала осаду: стены все же помогли, вопреки пророчествам поэта. Но флорентийские правители крепко запомнили, как вел себя Данте в тяжелые для них дни, – амнистии всегда миновали его, и ему не суждено было больше увидеть «родную овчарню, где он спал ягненком».

Генрих VII не принес ничего доброго итальянскому народу. Но в раздробленной, изнемогавшей от войн и социальных бедствий Италии этот поход вызвал много прогрессивных, демократических чаяний, сила которых оказалась так велика, что даже падение Брешии и Кремоны не смогло заглушить их. За Генрихом шли многие. И с вдохновением шел Данте.

Когда немецкий авантюрист, враг итальянского народа, внезапно умрет от болотной лихорадки, его оплачут лучшие поэты и философы страны, а Данте, Данте, по капле отдавший Италии соки сердца, – оцепенеет от скорби. И он будет скорбеть до конца дней своих и поместит любимого Арриго в Раю в самом центре мистической Розы, рядом с Господом-Богом. «Здесь воссядет августейшая душа высокого Генриха, который придет спасать Италию прежде, чем она к этому будет готова. Слепая алчность, что овладела вами, превратила вас в ребенка, умирающего от голода, но отталкивающего кормилицу»[781]. Так скажет Беатриче.

Это – трагическое противоречие, но оно было неизбежным. К нему привела неосуществимость в условиях Италии тех времен прогрессивных идеалов Данте, его мечты о единой родине. Данте заглянул далеко вперед. Но очертания национальной просвещенной монархии он смог принять лишь за обновленную вмешательством небес Священную империю, которая уже тогда принадлежала не будущему, а прошлому. Так мечта Данте резко разошлась с реальностью, а сам Данте оказался в лагере врагов родного края и связал свои самые высокие помыслы с именем честолюбивого негодяя Генриха VII.

Это не вина, а беда его, и одновременно – великая историческая беда всей Италии.

«Вот теперь настало время желанное, и появляются вместе с ним знаки утешения и мира. Ибо засиял новый день зарею, уже разгоняющей мрак долгих бедствий… Радуйся же, несчастная ныне Италия…»

* * *

Генрих умер во время приготовлений к новому походу, собираясь в союзе с Федерико Арагонским и при поддержке пизанского и генуэзского флотов сокрушить своего главного противника в Италии – короля Роберта Неаполитанского. Угроза была осязаемой. И поэтому после 24 августа 1313 г. большая часть Италии впервые за три года вздохнула свободно. Флорентийская коммуна известила: «Привет и радость… Этот ужаснейший тиран Арриго… который под прикрытием империи уже опустошил и разрушил немалую часть провинций Ломбардии и Тосканы, скончал свои дни… Радуйтесь вместе с нами».

Зато Чино да Пистойя сочинил канцону, в которой говорилось, что не Генрих мертв, нет, —

А те мертвы, кто еще жив,

Кто возлагал на него все надежды[782].

Так писал друг Данте. Сам Данте молчал. Смерть императора была для него чертой, подводившей трагический итог огромной полосы жизни. В «Пире» можно найти распространенное тогда деление человеческой жизни на четыре возраста: до 25 лет – юность, затем – до 45 лет – молодость, до 70 лет – старость, после 70 – дряхлость. Данте в 1313 г. было сорок восемь лет…

«Гвидо, я хотел бы, чтоб ты, и Лапо, и я были по волшебству перенесены на корабль, и чтобы плыл он, чуть подует ветер, по морю, куда захотим вы и я, и чтоб судьба и непогода не могли помешать нам. И мы жили бы, как заблагорассудится, все больше привязываясь друг к другу.

И чтоб добрый волшебник поместил с нами монну Ванну и монну Ладжа, и ту, что под номером тридцатым. И мы бы всё говорили о любви, и каждая из них была бы довольна, – как, думаю, и мы»[783]. Этот юношеский сонет, не вошедший в «Новую жизнь» («та, что под номером тридцатым», подруга поэта, была не Беатриче), окрашен прозрачным настроением, задумчивым и лукавым изяществом.

Потом много воды утекло в Арно. Данте и Гвидо Кавальканти (к которому обращен сонет) оказались в разных политических лагерях. Гвидо заболел в ссылке и скончался. А вскоре Данте тоже попал в изгнание. В «Пире» он, думая о своей судьбе, вновь прибегает к образам корабля и плавания. Но уже без доброго волшебника.

«После того как угодно было гражданам прекраснейшей и славнейшей дочери Рима, Флоренции, исторгнуть меня из ее нежного лона, где я родился и был вскормлен до зрелой поры и где я всем сердцем хочу успокоить усталую душу, дожив отпущенный мне срок, – я скитался, словно бродяга, почти по всем краям, где говорят на этом языке, и являл собой, помимо воли, каковы удары фортуны, в которых обычно несправедливо обвиняют павших. Поистине я был судном без руля и без ветрил, которое сухой ветер горестной бедности несет в разные гавани и заливы, к разным берегам»[784].

Смерть Генриха VII была для Данте сильнейшим разочарованием. Он не сломился, наоборот – отвердел, еще больше замкнулся. До конца дней он не переставал ждать перемен для Италии и для себя. В «Раю» пророчества звучат едва ли не чаще, чем в предыдущих частях поэмы. И у Данте ничуть не убавилось политической страстности. Но ожидания, и страсти, и раздумья – все обрело какую-то новую сосредоточенность, какую-то грозную гармонию. И все переплавлялось в стихи, поражающие зрелостью гения.

Именно в эти годы о нем стали рассказывать легенды. Облик Данте – строгий и печальный, саркастический и ребячески непосредственный – именно в эти годы поразил воображение современников, уже прочитавших «Ад».

В 1315 г. Данте мог воспользоваться амнистией и вернуться во Флоренцию. В соответствии с новым законом для этого нужно было подвергнуться публичной церемонии покаяния и внести денежный залог. Кто-то из флорентийцев поспешил уведомить поэта. Данте ответил удивительным письмом.

«Нет, не таков путь возвращения на родину, отец мой. Но, если я узнаю от вас и от других, что возвращение не умалит славы и чести Данте, я отзовусь на это торопливыми шагами. Если же иначе вернуться нельзя, я не вернусь во Флоренцию никогда. К чему? Неужто мне не будут всюду светить те же солнце и звезды? Или я не смогу под любым небом доискиваться до сладчайших истин, ежели не вернусь обесславленный и опозоренный во Флоренцию, к ее народу? И я, конечно, не буду нуждаться в куске хлеба»[785].

Мы мало знаем о последних годах Данте. Впрочем, эти годы были заполнены созданием «Чистилища» и «Рая». Здесь и нужно искать главное. Данте жил в Вероне, но много путешествовал. При дворе Кан Гранде он, видимо, чувствовал себя не слишком уютно. В конце концов поэт нашел пристанище у гостеприимного Гвидо да Полента, властителя тихой Равенны.

В «Пире» еще раз возникает тема корабля-судьбы. Но теперь его влечет не легкий ветер любви и не буря изгнания. Наступают старость и смерть. Душа со спущенными парусами входит в гавань успокоения и предается воспоминаниям; так купец, подплывая к порту, подсчитывает прибыль, вспоминает, как она досталась ему – «и благословляет проделанный путь»[786]. «Вот человек, который от самого дна вселенной и досюда увидел одно за другим наказание, очищение и блаженство».

В 1321 г. Данте завершил «Комедию». Его путь был проделан.

В ночь на 14 сентября 1321 г. Данте Алигьери скончался.

Глава 4

У истоков гуманизма

«Истинное мерило человеческого благородства»

Звенящие в кармане купца или банкира полновесные флорины неуклонно вели к пересмотру социальных ценностей. Веселый певец сьенских улиц Чекко Анджольери был тысячу раз прав, когда писал об этих флоринах:

Они прославят и дадут дерзанье,

И все таланты заиграть заставят,

Все сделают возможными мечтанья.

Не говори же: «Род меня прославит!»

Коль денег нет – напрасны ожиданья,

Скажи: «Я прах, и мною ветер правит».

За несколько десятилетий до Чекко болонский нотариус Бене ди Болонья отметил то же самое в своем «Письмовнике» – не так, правда, красноречиво, но зато более кратко: «Святейшая в наши времена вещь величие богатства»[787].

Богатый пополан скупал дворянские земли и подавал к взысканию дворянские векселя, шею ни перед кем не гнул и держался с достоинством. Оставалось идеологически оформить то, что на деле совершили деньги. У феодалов была в деталях разработанная культура с выспренными правилами «куртуазности» и изысканнейшей поэзией трубадуров. Нужно было создать в противовес нечто не менее импонирующее.

Так возникает морально-эстетический идеал «сладостного стиля». Благородство происхождения заменяется личной доблестью. Основатель этой поэтической школы Гвидо Гвиницелли заявлял в ставшей затем каноном канцоне «Любовь всегда ищет приюта в благородном сердце»: «Солнце ежедневно освещает грязь, но грязь остается презренной, а солнце не теряет жара. Иной человек говорит: „Я благороден ибо таков мой род“. Он подобен грязи, а благородство – солнцу. Ибо нельзя поверить, что может быть благородство без мужества, благородство, доставшееся по наследству»[788].

Итак, мерилом человеческого достоинства объявлялось «благородство сердца». Куртуазная поэзия тоже восхваляла возвышенность души. Но души рыцаря, только рыцаря. А поэты «сладостного стиля» лишили куртуазный идеал сословной основы. Они взяли из него очень многое, включили почти все его нормы в свой моральный кодекс, оснастив схоластическим рационализмом. Однако родовитость как непременное, само собою подразумевавшееся условие – выбросили.

Это происходило в конце XIII в., когда над Италией едва забрезжил рассвет новой эры. Ранней буржуазии только предстояло выкристаллизоваться и начать свою тяжбу со старым миром. Пока она была еще частью этого мира и дышала его воздухом. Вся ее идеологическая работа могла вестись только в старых формах, которые казались неподвижными, а на самом деле меняли содержание в ее руках. В те времена право на моральное превосходство мог дать лишь аристократизм. Поэтому вместо благородства происхождения ранняя буржуазия выдвинула благородство духа. Это, по сути, первый побег того растения, которое позже даст пышный цвет гуманизма. Интеллектуальный аристократизм поэтов «сладостного стиля» перейдет в аристократизм гуманистов: тот и другой выросли на одной социальной почве, тот и другой означают самоутверждение пополана в обществе, где пока господствует дворянская мораль. «Сладостный стиль» еще не расстался со средневековой поэтической традицией, а гуманисты уже отметают феодальную культуру. Но это – вехи одного пути[789].

Алигьери, начав как верный ученик Гвиницелли, создал высочайшие образцы «сладостного стиля». И хотя он очень быстро перерос своих учителей и для его мощного реализма оказались слишком тесными рамки утонченной стилизации болонского мастера, он бережно сохранил главное в школе Гвиницелли – не поэтические условности, а социальный идеал «благородной души». Данте, развивая идеи знаменитой канцоны Гвиницелли, перед которым он до конца жизни преклонялся и называл не иначе, как «великий Гвидо», также сочиняет канцону о «благородстве» и пишет к ней ученый комментарий, составивший четвертую книгу трактата «Пир». В «Пире» передовое мировоззрение эпохи впервые предстало в зрелой и развернутой форме. Позднее Петрарка и Поджо Браччолини лишь повторят мысли Данте.

«Я оставлю мой сладостный стиль, которым пользовался, рассуждая о любви, и скажу о добродетели, делающей человека истинно благородным, в жестких и острых стихах»[790].

Учение флорентийского изгнанника об «истинном мериле человеческого благородства» было дерзким вызовом вековым традициям. Поэт прекрасно сознавал это. Он подчеркивал, что выступает против господствующих, общепринятых представлений, которых придерживаются «почти все» без каких-либо логических оснований, как чего-то само собой разумеющегося. Среди человеческих заблуждений «я особенно осуждаю одно, которое не только вредно и опасно для тех, кто в нем пребывает, но и другим, порицающим его, приносит беду и ущерб. Это – заблуждение относительно человеческих достоинств, заложенных в нас природой, и относительно того, что следует называть „благородством“. В результате дурного обыкновения и малого разумения, это заблуждение настолько укоренилось, что почти все имеют на сей счет ложное представление. А ложное представление породило ложные оценки, ложные же оценки породили несправедливые почести и поношения. Из-за чего добрых считали презренными вилланами, а злых почитали и возвышали. Это – наихудшее в мире неустройство…»[791]

Прямо требуя отказа от принципов, которые определяли социальную ценность человека в феодальном мире, Данте понимал, на что шел: «О, сколь велико мое начинание». Предстояло «выполоть поле, заросшее клевером, поле общественного мнения, столь долго заполоненное этим сорняком»[792].

Данте очень обстоятелен. Он не упускает ни одного аргумента. И просит читателей не удивляться детальности комментария. Ибо кто до Данте занимался этим великим вопросом? И разве не следует уделить ему особое внимание? «Я не могу говорить коротко перед лицом стольких противников»[793].

Нигде и никогда Данте не высказывался с такой полнейшей социальной ясностью, как на страницах четвертой книги «Пира». Ибо «помощь столь неотложна, что было бы нехорошо таить мысль под покровом каких-либо образов, но нужно вводить лекарство кратчайшим путем, чтобы скорее пришло исцеление… Поэтому читателю незачем искусно обнаруживать в изложении какие-либо аллегории, он должен лишь уразуметь суждения в соответствии с их буквальным смыслом»[794].

Попытаемся последовать этому совету Данте. И прежде всего постараемся установить, кому предлагал поэт свое «лекарство»? У каких читателей надеялся встретить понимание?

«Пир» написан на итальянском языке. Это само по себе было дерзостью. Хотя итальянский язык завоевал уже прочные позиции под пером поэтов и хронистов, ученые сочинения продолжали выходить в свет на латинском языке. А «Пир» был ученым сочинением. Вот почему Данте счел нужным посвятить первый трактат «Пира» обоснованию и защите своего необычного выбора.

Сопоставляя итальянский «народный язык» – «вольгаре» – с латынью, Данте в общем и целом склонен поставить выше латинский язык. Позже, в труде «О народной речи», поэт изменит свое мнение в пользу «вольгаре»[795]. Здесь же, в «Пире», несмотря на горячие признания в любви к итальянскому языку («во мне не просто любовь, а совершеннейшая любовь к нему»), Данте все-таки отдает (по крайней мере, теоретически) пальму первенства латинскому. Он отмечает большую разработанность латинского языка, его удобство для выражения отвлеченных понятий, точность конструкций и стабильность лексики. «Народный язык повинуется обычаю, а латинский – грамматическому искусству»[796]. Правда, Данте заявляет, что итальянский превосходит провансальский, французский и другие «народные» языки.

Правда, автор «Новой жизни» восторженно прославляет достоинства «вольгаре», подчеркивая, что «на нем можно изложить высочайшие и новейшие мысли пристойно, полно и изящно, почти как на латинском»[797]. И все-таки, «латинский язык повелитель народного языка»[798].

Это очень любопытно. Повторяем, впоследствии поэт стал смелее отстаивать итальянскую речь, но сейчас нас интересуют не лингвистические идеи Данте. Если он в период написания «Пира» полагал, что «вольгаре» кое в чем уступает латинскому, то почему «Пир» создан именно на «вольгаре»?

Данте перечисляет три причины: было бы неуместно к итальянским канцонам сочинять латинский комментарии; им руководила «естественная любовь к своему языку»; итальянский язык доступен гораздо большему числу людей[799].

Первое соображение носит формальный характер. Психологическое соображение – «естественная любовь» к «вольгаре» не объясняет, почему трактат «О народной речи» Данте поздней напишет все же на латинском. Остается социальный довод. И это решающий довод.

Трактат «О народной речи» охватывал специальный круг вопросов, и для него целесообразно было избрать латинский язык – язык тогдашней образованности. Цель «Пира» – иная. «Новейшие мысли», высказанные в нем, отвечали интересам итальянских пополанов.

«Латинский язык одарил немногих, но вольгаре поистине послужит многим». Те, к кому обращается поэт, не знают латыни. А если кто-нибудь и знает, то «одна ласточка не делает весны». Латинский «не всем близок», но «вольгаре» «дружен со всеми». Вот простая истина, которую Данте повторяет на разные лады десятки раз[800]. Написанный на латинском языке «Пир» был бы доступен только образованным людям, «остальные же его бы не поняли». Не таков замысел поэта. Его «Пир» должен был стать «всеобщим пиром», где нашло бы духовную пищу «почти бессчетное число тех, кто ее лишен». «Дать одному и усладить одного – это хорошо, но дать многим и усладить многих – это еще лучше, ибо похоже на благодеяния Бога, который оказывает их всему миру». «Вольгаре нас связывает с самыми близкими людьми, с родственниками, с нашими согражданами и с нашим народом. Это и есть вольгаре, и он не просто близок, но в величайшей степени близок каждому». Нет никаких сомнений в том, что Данте рассчитывал на массового читателя. Такого читателя в тогдашних условиях могла дать только пополанская среда.

Впрочем, нам незачем ограничиваться косвенными умозаключениями. Данте высказывался открыто. Среди тех, кто не разделяет его взглядов на значение итальянского «вольгаре», он усматривал две категории. Одни – «отвратительные и зловредные итальянцы» с «распутными языками», поносящие народную речь из зависти к тем, кто владеет ею лучше их, или из желания похвастать ученостью. Данте называл их «лживыми поводырями», явно имея в виду своих противников, принадлежащих к пишущей братии.

Другие – это «слепые и обманутые», «которым почти нет числа». Доверившись поводырям, они «угодили в яму ложного мнения» и не знают, как оттуда выбраться. Среди слепых – «особенно лица пополанского звания (le populare persone), занятые всю жизнь каким-либо ремеслом». «И так как нельзя в мгновение ока облечься в одеяние моральной или интеллектуальной добродетели, приобретаемой лишь опытом, – а они свой опыт обретают в каком-либо ремесле и не заботятся о том, чтобы разбираться в иных вещах, то они и не в силах обрести разумение». И часто эти люди кричат так, что выходит: «Да здравствует наша смерть» и «Да сгинет наша жизнь». Они подобны стаду овец, прыгающих вслед за одной[801].

Следовательно, «лица пополанского звания» обычно ошибаются в вопросах, выходящих за рамки их повседневного опыта, и повторяют традиционные глупости, противоречащие их истинным потребностям. Данте резко отличал этих «слепых», повинных только в невежестве и в доверчивом следовании предрассудкам, от «поводырей». «Поводырей» он ненавидел, «слепым» хотел помочь. Именно к ним обращен его трактат.

Данте стремится изобличить не заблуждающихся, а заблуждения[802]. Он бранит тех, кого надеется просветить. Он проповедует теорию «истинного благородства» тем, кто благороден, хотя и не сознает этого. «Вы, для пользы и услаждения коих я пишу, в какой слепоте вы живете, не поднимая взгляда к этой истине и уперев его в грязь вашей глупости»[803].

Некоторых исследователей[804] смущало, что Данте, перечисляя желанных читателей «Пира», упоминает «государей, баронов и рыцарей, и многих других благородных людей». Но поэт надеялся внушить дворянам правильные этические представления и побудить государей управлять в соответствии с требованиями философии. Впрочем, Данте тут же адресовал свою книгу «многим другим благородным людям, не только мужчинам, но и женщинам, коих множество, знающим этот народный язык и не имеющим образования». И добавлял: «Это относится лишь к тем, в ком есть семя истинного благородства»[805].

Только признав, что поэт ориентировался на массовую демократическую аудиторию, мы поймем смысл и пафос его слов о «всеобщем пире»: «Это будет тот ячменный хлеб, которым насытятся тысячи… Это будет новый свет, новое солнце, которое взойдет там, где закатится старое»[806].

Но окончательно в том, что тысячи «истинно благородных» людей, к которым адресуется Данте, – горожане, убеждает четвертая книга «Пира», подробно поясняющая, что нужно понимать под «истинным благородством». Этическое учение «Пира», насквозь пополанское и антифеодальное, представляет собой одну из вершин идеологии Данте.

Итак, ошибались и Аристотель, и Фридрих II, сказавший, что благородство заключается «в богатстве, сопряженном с древностью происхождения». Лживо мнение тех, кто называет благородным такого человека, который может сказать: «Я – племянник или сын такого-то достойного», хотя бы сам и был ничтожеством. Внешний лоск и хорошие манеры – лишь «очень малая часть благородства». Все, что в состоянии дать и отнять фортуна, родственные связи и браки, пышные дома и обширные владения – также не порождает благородства. Данте, разумеется, не собирался заменять старые идолы золотым тельцом (что отнюдь не мешало ему объективно выражать дух раннебуржуазной эпохи). Богатство низменно по своей природе и никак не в силах облагородить человека. Еще менее это может сделать древнее происхождение[807].

И Данте, чтобы втолковать нам суть дела, прибегает к сравнению. Предположим, два человека стремятся перейти через поле к дому, стоящему на другой его стороне. Первый путник, «благодаря своей предприимчивости, т. е. осмотрительности и благому таланту, ведомый только самим собою, прямым путем приходит туда, куда стремится». Нам не трудно узнать в этом путнике знакомые черты дантовского современника – энергичного, способного и удачливого пополана. А второй путник бредет позади, по следам первого, не отличаясь его достоинствами. Ясно, что это не кто иной, как родовитый дворянин, «сын такого-то, а сам ничтожество». «Кто из них двоих доблестен? Отвечаю: тот, кто шел впереди. Как назовем второго? Отвечаю: подлейшим»[808].

Значит, в чем же заключается благородство? Во внутренней ценности самой человеческой личности. «Под словом „благородство“ я понимаю совершенство собственной природы в каждой вещи»[809]. Всем своим трактатом Данте утверждает: если ты смел, умен и великодушен, если ты обладаешь одиннадцатью аристотелевскими добродетелями – ты благороднее любого родовитого болвана.

Где это сказано, что доблесть непременно связана с рыцарями или «почтенными людьми духовного сословия»? «Если доблесть похвальна в рыцаре, то она похвальна во многих; один одет хорошо, другой – плохо, но чистая доблесть прекрасна в каждом»[810].

Данте рассчитывал, что земные властители придут в восторг от его теории… Ведь цари должны любить истину. И посему – «каждый царь возрадуется, что опровергнуто фальшивейшее и вреднейшее мнение злых и обманутых людей, искаженно судивших до сих пор о благородстве»[811]. Нетрудно упрекнуть поэта в наивности. Не лучше ли, однако, отметить, что утопическая империя Данте явно мыслилась им как государство, где будут почитаться способности, а не родовитость. Так этика Данте сливалась с его политикой.

«Пусть не говорит кто-либо из флорентийских Уберти или миланских Висконти: „Раз я из такого рода, значит – я благороден“. Ибо божественное семя западает не в род, а в отдельных лиц. Не род делает отдельных людей благородными, а отдельные люди делают благородным род»[812].

В феодальном обществе – как раз наоборот – индивидуум что-то значил лишь постольку, поскольку он принадлежал к общине, цеху, сословию, роду и т. д. Тот, кто порывал эту крепкую пуповину, оказывался за бортом официального общества. Ко времени Данте все стало меняться. Появление ранней буржуазии разрывало патриархальные узы и предоставляло простор инициативе и способностям отдельной личности. И вот Данте, негодовавший против разгула алчности, приветствовал, однако, тех, кто «благодаря своей предприимчивости», «ведомый только собою», достигает нелегкой цели. Поэту не дано было, конечно, понять, что вдохновлявшие и возмущавшие его общественные сдвиги – две стороны одной медали. Гордое самосознание индивидуума и кризис традиционной морали, расширение умственных горизонтов и жажда наживы, обновление искусства и крушение иллюзий – так крайне противоречиво преломлялись экономические процессы в идеологии и психологии эпохи. Данте впитал в себя эту противоречивость. Он был детищем своего века и тогда, когда отвергал его, и тогда, когда опережал его. В конце концов, он шел с ним вровень.

В главе «О сладости человеческого счастья» Данте писал, что все люди от рождения одинаковы. «Несомненно, Аристотель рассмеялся бы, услышав о двух породах человечества, словно речь идет о лошадях или ослах; пусть простит меня Аристотель, по ослами вполне можно назвать тех, кто так думает». Люди составляют единый род, и сущность их едина. Поэтому о благородстве нужно судить «по эффектам» (курсив мой. – Л. Б.), т. е. по результатам человеческой деятельности. Как сказал Христос, «по плодам их познаете их»[813].

Это гуманистический взгляд. Как иначе охарактеризовать мысли Данте? Он черпает доводы у Экклезиаста, но также – у Овидия. Он ссылается на Аристотеля и на Евангелие. Что ж, на Евангелие после Данте будут ссылаться и гуманисты, и протестанты. На Евангелие до Данте ссылались еретики. Свежесть теорий Данте – в их связи с конкретной исторической почвой, а не в абстрактной аргументации. Важно, что именно отбирал Данте в той же Библии и как использовал.

Позволительно ли считать человека низкого происхождения благородным? Если – нет, «если знатность не рождается заново», тогда она восходит к Адаму. Но тогда все благородны!

Трудно сказать, кому впервые в средние века пришел в голову этот соблазнительный довод. Ветхозаветный Адам неоднократно оказывался союзником тех, кто не мирился с сословным неравенством. Разве людской род не произошел от одного прародителя? – «наша вера лгать не может». Но в таком случае, «если Адам был знатен, мы все знатны, а если он был низкого происхождения, мы все низкого происхождения»[814].

Флорентиец Данте запальчиво возражал «тем заблуждающимся, которые полагают, что виллана никогда нельзя назвать благородным человеком и о человеке, являющемся сыном виллана, также никогда нельзя сказать, что он благороден». И продолжал: этот предрассудок «преграждает путь виллану стать когда-либо благородным посредством свершенных им деяний (курсив мой. – Л. Б.) или посредством какого-нибудь случая…». Здесь суждения Данте обретают резкость, необычную для ученого трактата. Он строит изложение по формуле: «И если противник вздумал бы сказать… то я отвечу». Может быть, он имеет в виду не только воображаемых противников. Он иронизирует, он бушует. «И если противник вздумал бы сказать, что в других вещах благородство определяется достоинствами вещи, но в людях – тем, что стерлась память о низком их происхождении, то на такое скотство хотелось бы отвечать не словами, а ножом»[815].

Это яростное восклицание всегда озадачивало тех, кто хотел видеть в поэте дворянского апологета. Ссылались на то, что Данте высказал здесь «доктринерский, неисторический взгляд», от которого отказался позже в «Монархии»[816]. Действительно, в «Монархии» Данте сделал шаг назад, пытаясь как-то согласовать два противоположных социально-этических принципа. Но вовсе не отказался от главной идеи, провозглашенной в «Пире». Он указывал, что благородство бывает двоякого рода. Человек облагораживается или собственной добродетелью, или добродетелью предков. Данте приводил «два суждения о двух благородствах». Одно суждение, уже известное нам, принадлежит Аристотелю, а другое – Ювеналу, которого Данте цитировал: «Благородство заключается только в душевной добродетели». Допуская на сей раз благородство происхождения, поэт все же на первое место ставил «собственное благородство».

Такого рода колебания и непоследовательность, как мы увидим, вообще характерны для Данте. В 1313 г., когда создавалась «Монархия», они объяснялись еще и особой причиной. Было слишком трудно начисто отмести древние гербы, ожидая свободы и единства Италии от рыцарей Генриха VII. К тому же поэт стремился обосновать право римского народа на всемирное главенство, объявляя, что это право принадлежит римлянам как благороднейшему народу, происходящему от Энея. Данте не желал отказываться от ссылки на историческую преемственность и от аргумента насчет высокого происхождения родоначальника итальянцев, аргумента, имевшего важное значение в глазах большинства его читателей. И поэт смягчил мнение, столь решительно высказанное в «Пире», чтобы найти лишнее доказательство в пользу своей основной политической доктрины. Указав вначале на личные достоинства Энея («то, что, следовательно, относится к его собственному благородству»), Данте напоминал затем и о «том, что им унаследовано»[817].

Вспомним, что мы находимся в XIV столетии. Ни Гвиницелли, ни Данте, ни Петрарку нельзя понимать так, словно в их глазах родовитость не имеет ровно никакой цены. Им хотелось лишь доказать, что, с одной стороны, родовитость сама по себе не делает благородным человека, лишенного личных достоинств, и, с другой стороны, благородным может быть и человек низкого происхождения. Словом, не в длинной родословной главное. Но, отстаивая свою социальную полноценность, «третье сословие» всегда было неравнодушно к блеску аристократизма и знатности. В начале XIV в. это особенно понятно.

Данте тоже чрезвычайно гордился своими рыцарскими предками и простодушно восклицал:

О скудная вельможность нашей крови!

Тому, что гордость ты внушаешь нам

Здесь, где упадок истинной любви,

Вовек не удивлюсь; затем, что там,

Где суетою дух не озабочен,

Я мыслю – в небе, горд был этим сам[818].

Но не трудно ощутить, что, со всей непосредственностью обнаруживая аристократическое тщеславие, поэт относился к нему как к собственной и общечеловеческой слабости, немного иронизируя над «скудным благородством нашей крови».

Нельзя не заметить сокрушения, с каким Данте перечислял погибшие или измельчавшие феодальные фамилии, «громкие в старину». Важно подчеркнуть, однако, что не к современной ему знати, а к прошлому, к исчезнувшему поколению рыцарей обращено сочувствие Данте. «Дай слезам излиться, так душу мне измучил мой рассказ», – говорит романец Гвидо дель Дуко, вспоминая

Дам, рыцарей, и войны, и забавы,

Во имя благородства и любви,

Там, где теперь такие злые нравы[819].

Поэту дорог этот гибнущий куртуазный быт, воспетый сотнями трубадуров. Ибо Данте не стряхнул еще с себя очарования феодальной культуры. Но сожаления о былых временах перерастают в беспощадное обличение нынешнего дворянства, безнадежно утратившего достоинства предков. И Данте не скупится на выражения, указывая на графов Коньо, Кастрокаро «и многих других», «превратившихся в выродков». Тема не новая для поэта, посвятившего специальную канцону выпадам против «мнимых дворян, злых и преступных».

В «Чистилище» казнимый за гордость граф Омберто произносит примечательную речь:

Рожден от мощных предков, в древнем блеске

Их славных дел, и позабыв, что мать

У всех одна, заносчивый и резкий,

Я стал людей так дерзко презирать,

Что сам погиб…[820]

В этих словах мы вновь узнаем автора «Пира». Но характерно и то, что, внимая Омберто, поэт в смущении «опустил голову». Данте осуждает Омберто, однако тем самым он осуждает и собственные, не вполне еще изжитые аристократические предрассудки.

Данте горд и сознает это[821]. Двадцать лет ему пришлось мытарствовать, ища приюта у княжеских дворов, и все многочисленные легенды о Данте сходятся на том, что самолюбию поэта не раз наносились жестокие удары: высокие личные достоинства не могли искупить в те времена отсутствия громкого родового имени или богатства, и сиятельные хозяева не всегда относились уважительно к флорентийскому поэту. Сам Данте роняет по этому поводу горькие намеки в «Пире» и в «Комедии». И несомненно, именно это обстоятельство придает такой страстный, такой глубоко личный характер трактату об истинном благородстве. Вместе с тем неудивительно, что Данте не прочь лишний раз напомнить: и в его жилах течет древняя кровь.

Данте здесь двойствен, как и во всем. Но нужно различать в нем главное и второстепенное. Если он и аристократ, то его аристократизм предвещает гуманистов. «Этот Данте, вследствие своей учености, был несколько высокомерен, горд и презрителен, и как философ (курсив мой – Л. Б.), был неприветлив и не умел хорошо беседовать с мирянами»[822]. Тем, кто изображал человека, утверждавшего, что «мать у всех одна», как высокомерного дворянина, следовало бы поучиться проницательности у хрониста Джованни Виллани, автора приведенных строк.

Портрет, нарисованный Виллани, встает перед глазами, когда читаешь в «Пире» насмешливые строки о «невеждах, которые, не зная азбуки, готовы спорить о геометрии, астрологии и физике». Отказав в атрибуте благородства гибеллинским феодалам – Уберти и Висконти, Данте зато наделил им поэта Гвиницелли. Он учил, что благородство и философия – подруги. Следовательно, приобщение к философии значит больше, чем родовые владения и титулы. «Нигде я так не достоин хвалы, как в этом трактате, ибо, говоря о благородстве, я докажу, что я сам благородный, а не виллан»[823].

Рядом с графом Омберто казнится Одеризи из Губбьо – тоже за гордость. Но у Одеризи – особая гордость, отличающаяся, как день от ночи, от дворянской спеси Омберто. Одеризи славился в XIII в. как искуснейший миниатюрист – «тот, кем горды мастера живописи». «Быть первым я всегда усердно метил…» Гордость Одеризи – это гордость талантливого плебея. «Правдивый твой рассказ смирил мне сердце, сбив нарост желаний», – откликается Данте на рассказ Одеризи[824]. Ибо гордость Данте – тоже честолюбивое чувство художника, сознающего силу своего гения. В Лимбе он вступил как равный в круг величайших поэтов античности. И рассказал об этом с непередаваемым достоинством. Сердце Данте «согрето жаждой пенейских листьев». Торжественное коронование венком из «пенейских листьев» – листьев лавра – считалось тогда высшей почестью для поэта. Данте так и не дождался лаврового венца. И писал, обращаясь к Аполлону, покровителю искусств, о «желанной листве»:

Ее настолько редко рвут, отец,

Чтоб кесаря почтить или поэта,

К стыду и по вине людских сердец…

Нужно знать, чем был для Данте титул императора, чтобы оценить силу этого дерзкого сопоставления: поэт рядом с кесарем.

«Комедия» откроет ему путь на родину, надеется Данте, и коронование лавром состоится во Флоренции…

В ином руне, в ином величьи звонком

Вернусь, поэт, и осенюсь венцом

Там, где крещенье принимал ребенком, —

убаюкивает себя мечтами изгнанник[825]. Однако как все сложно в нем! Он, вопреки своей этической теории, смущенно восхваляет благородство крови, но казнит за это же Омберто; он благоговеет перед славой рыцарских времен, но сам жаждет иной славы.

«Не ниже ангелов!»

В «Аду» есть замечательная сцена. После долгого подъема по адским кручам Данте, задыхаясь от усталости, присел передохнуть. И…

Теперь ты леность должен отмести, —

Сказал учитель, – лежа под периной

Да сидя в мягком, славы не найти,

Кто без нее готов быть взят кончиной,

Такой же в мире оставляет след,

Как в ветре дым и пена над пучиной.

Встань! Победи томленье, нет побед,

Запретных духу.[826]

Вслушайтесь в эти слова. Старое мироощущение не знало такой бодрой воли, такой неиссякаемой энергии, такого жгучего стремления оставить след в делах и памяти человеческой, выразить свою индивидуальность. Средневековому аскету был бы непонятен гремящий призыв Вергилия. А Данте воспрянул в ответ: «Идем, я бодр и смел!» – и старается скрыть, побороть усталость. Кровь флорентийского горожанина кипит в нем, слава маячит перед глазами, слава, в которой спасенье от небытия. Ибо Данте забывает тут о своем католицизме: не в небесах, а на земле хотел бы он жить вечно, в памяти грядущих поколений, «среди людей, которые бы звали наш век старинным…».

Правда, в разговоре с Одеризи слышится, как будто, нечто другое:

О тщетных сил людских обман великий,

Сколь малый срок вершина зелена,

Когда на смену век идет не дикий!

Кисть Чимабуэ славилась одна.

А ныне Джотто чествуют без лести,

И живопись того затемнена.

За Гвидо новый Гвидо высшей чести

Достигнул в слове; может быть, рожден

И тот, кто из гнезда спугнет их вместе,

Мирской молвы многоголосый звон

Как вихрь, то слева мчащийся, то справа;

Меняя путь, меняет имя он.

В тысячелетье так же сгинет слава

И тех, кто тело ветхое совлек,

И тех, кто смолк, сказав «ням-ням» и «вава»,

А перед вечным – это меньший срок,

Чем если ты сравнишь мгновенье ока

И то, как звездный кружится чертог.

Подобное отрицание славы говорит в ее пользу красноречивее, чем десятки восхвалений. «Цвет славы – цвет травы». Но не потому, что она суетна, противоречит христианскому смирению и аскетической морали, а потому что

…лучом согрета,

Она линяет от того как раз,

Что извлекло ее к сиянью света.

Одна слава затмевается другой, большей. Это не отрицание славы с «небесной» точки зрения, а утверждение земной относительности ее. Более того, сомнения возможна ли личная слава неожиданно превращаются у Данте в гимн нескончаемому развитию творческих сил человечества. За Чимабуэ Джотто, за Гвиницелли и Кавальканти – он, Данте: все выше взлетают живопись и поэзия. Так всегда бывает, «если на смену век идет не дикий». На смену шел не дикий век. Наступало Возрождение.

Америка будет открыта через полтора столетия. Но уже выпустил в свет свою книгу Марко Поло. В 1291 г. отправились в далекий путь – вокруг Африки в Азию – отважные братья Вивальди и не вернулись. Как дантовский Улисс… Образ Улисса овеян, говоря словами Энгельса, «характерным для того времени духом смелых искателей приключений».

Ни нежность к сыну, ни перед отцом

Священный страх, ни долг любви спокойной

Близ Пенелопы с радостным челом

Не возмогли смирить мой голод знойный

Изведать мира дальний кругозор.

А когда перед маленьким судном после долгой дороги открылась неведомая ширь Атлантического океана, и дрогнули сердца, Улисс обратился к спутникам с речью, звучащей поистине титанически:

О братья, – так сказал я, – на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный.

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли.

Но к доблести и знанью рождены[827].

Где социальные корни подобного мироощущения? Пожалуй, лучшим историческим комментарием к возвышенным словам дантовского Улисса могут служить советы флорентийского купца Джованни Морелли в его назидании сыновьям: «Не занимайся торговлей или иным делом, в котором ты ничего не смыслишь; делай то, что умеешь делать, а прочего остерегайся, чтобы не попасть впросак. И если хочешь во что-либо вникнуть, привыкай к тому сызмала, бывай с другими в лавках, в конторах, путешествуй, изучай купцов и товары, посмотри своими глазами на страны и земли, где ты замыслил торговать…»

С 18 лет, учит Морелли, следует, «приступая к торговле, немного изведать мир, взглянуть на города, узнать нравы, образы правления и местные условия». И посвятив этому три или четыре года, «ты станешь более опытным и сведущим во всем…»[828]

Какими бы далекими ни казались житейские наставления тертого флорентийского толстосума, обучающего своих детей великому искусству наживы, от благородной страсти Улисса к бесстрашному познанию мира, – все же рассуждения Морелли есть, так сказать, социальная изнанка речей дантовского героя. Здесь уместно вспомнить известные замечания Маркса, сделанные в связи с анализом мелкобуржуазной идеологии: «…не следует думать, что все представители демократии на самом деле лавочники или поклонники лавочников. По своему образованию и индивидуальному положению они могут быть далеки от них, как небо от земли. Представителями мелкого буржуа делает их то обстоятельство, что их мысль не в состоянии преступить тех границ, которых не преступает жизнь мелких буржуа, и потому теоретически они приводят к тем же самым задачам и решениям, к которым мелкого буржуа приводят практически его материальные интересы и его общественное положение. Таково и вообще отношение между политическими и литературными представителями какого-нибудь класса и тем классом, который они представляют»[829].

Вот почему, как ни чужд Данте пошлой ограниченности Морелли, этого типичного представителя «жирного народа» Флоренции, все-таки великий поэт, бичевавший корыстолюбие «толстых» и «далекий от них, как небо от земли», отражает в теоретической сфере интересы именно нарождающейся буржуазии, когда он воспевает человеческое познание.

«Все люди по природе своей стремятся к знанию», «в знании заключается высшее совершенство нашего счастья». Это одна из излюбленных мыслей Данте[830]. Способность познания получена человеком от Бога для достижения блаженства. Мудрость – «супруга небесного императора». «О вы, что хуже мертвецов, избегающие дружбы с нею, откройте глаза и взгляните…»

Но какого рода мудрость предлагает Данте взорам своих читателей? Он может, например, досконально описывать иерархию ангельских чинов, порядок небес и расселение на них херувимов, серафимов и прочих. И для вящей убедительности ссылаться на овидиевские «Метаморфозы». Эта причудливая смесь католического и античного встречается у Данте повсюду. В «Комедии» он просит благословения у «святых муз» и Аполлона. Стражем чистилища оказывается римский республиканец Катон Утический, проводником поэта – Вергилий. С того момента, когда Данте и Вергилий садятся в челн перевозчика мертвых душ Харона и пересекают воды Ахеронта, мы вступаем не только в загробное царство христианства, но и в страну античной мифологии. Плутос, Минос, Цербер, кентавры – мифологические персонажи в облике католических чертей. Античные сюжеты, имена, реминисценции непринужденно переплетаются с библейскими сюжетами и именами современников поэта. Данте стоит у истоков того культа античности, который дал само название Возрождения.

Культ античности сочетается у Данте с культом разума[831]. «Жить для человека – значит мыслить». Тот, кто не ведает жизненных целей и путей, мертв. «Иной может спросить: „Как же это он мертв, но ходит?“ Отвечаю, что в нем умер человек и осталось животное». Человеку присущи три способности – способность к жизни (ею обладают уже растения), способность к ощущению (ею обладают уже животные) и способность к мышлению. Только последнее – собственно человеческое свойство. Между тем «подавляющая часть людей живет скорее согласно ощущению, чем разуму». Такие люди «имеют человеческую видимость, но душу овцы или еще какой-нибудь твари». Человек заключает в себе возможности низших форм, растительной и животной, в сочетании с главным и специфическим – логическим мышлением.

И вот душа, слиянная в одно,

Живет, и чувствует, и постигает.

Эта классификация не является изобретением Данте. Он пользуется, как и во многих случаях, сочинениями знаменитого схоласта Фомы Аквинского. Дантологами написаны десятки книг, в которых устанавливается, кому из предшественников обязан Данте теми или иными рассуждениями и определениями. Одни доказывали, что Данте в богословии и философии – верный ученик Фомы.

Другие полагают, что Данте испытал – через произведения Альберта Великого – сильное влияние арабско-греческой философии, в частности Аверроэса. Для обоих утверждений есть веские основания.

Но слишком часто упускали из вида, что Данте умеет быть смелым и оригинальным мыслителем даже тогда, когда он внешне ограничивается пересказом чужих положений. Он действительно многое берет у Фомы Аквинского. Однако берет не все без разбора, а лишь то, что нужно и важно ему, Данте. Подчас готовые определения из арсенала схоластики он ставит в новую связь. Осмысливает по-своему. Неожиданно переставляет акценты. И схоластические формулы наполняются гуманистическим содержанием. Поэтому Данте бывает ближе к ренессансной эпохе, чем кажется с первого взгляда.

Например, Данте заявляет, что истинные философы бескорыстно любят знание. Наслаждение или польза не могут быть целью философии[832]. Что это, схоластическая догма? Нечто противоположное гуманистическим представлениям о знании как источнике наслаждения и инструменте практического действия? Данте поясняет: не философы те, что «дружат со знанием ради пользы, каковы юристы, врачи и почти все церковники (!), которые учатся не ради знания, а чтобы приобрести деньги и должности». У Фомы Аквинского этого нет… По словам Данте, философия «отвлекает мысли своих друзей от низких и земных вещей», учит «презрению к вещам, которые другие делают господами над собою». Это звучит как проповедь аскетизма, но не имеет с ним ничего общего. Данте понимает «пользу» как «корысть». Философия должна служить общечеловеческим, а не своекорыстным интересам. «Низкие и земные вещи» в контексте «Пира» означают не что иное, как «богатство, сопряженное с древностью происхождения». Следовательно, Данте ратует за внутренние, интеллектуальные ценности, наделяющие «истинным благородством». Он заставляет избитые аскетические формулы подкреплять свою этическую теорию, расковывающую личность.

Между тем наука для Данте – именно источник общественной пользы, а не отвлеченное умозрение. «Всем людям, в которых совершенная природа запечатлела любовь к истине, представляется наиболее важным, подобно тому, как их обогатили труды древних, так и самим работать для потомков и обогатить будущее. Ибо кто, вскормив свой ум общественными науками, не заботится принести что-либо для пользы общества, тот далек, несомненно, от своего долга», – так начинается трактат, созданный Данте, дабы указать политический путь Италии и человечеству. Данте ежеминутно ссылается на священное писание, его трактат по форме еще совершенно средневековый, но разве не является уже прямым ударом по бесплодию увядающей схоластики, бесконечно пережевывающей канонические тексты, эта первая глава «Монархии»? «Я желаю ради общественной пользы „не только зеленеть, но и приносить плоды“, обнаруживая неизведанные другими истины. Ибо какой прок от того, кто вновь приводит какую-нибудь теорему Эвклида, или кто пытается вновь обнаружить обнаруженное Аристотелем блаженство, или кто вторично защитил бы старческий возраст, уже защищенный Цицероном? Несомненно, никакого; но, напротив, это излишнее и скучное начинание возбудило бы неудовольствие»[833].

Различая два вида счастья – деятельной и созерцательной жизни, – Данте ставит выше созерцание. Средневековая христианская догма? Несомненно. В Евангелии есть притча о Марте, хлопотавшей по хозяйству и старавшейся услужить Христу, и о Марии, усевшейся у ног пророка и слушавшей его слова. Христос сказал: «Мария избрала благую часть»; как полагает Данте, «наш Господь хотел тем показать, что созерцательная жизнь лучше, хотя и деятельная хороша». Но если так, не следует ли, говоря о благородстве, иметь в виду прежде всего дорогу, ведущую к нему через «интеллектуальные добродетели» созерцательной жизни? «На это можно коротко ответить, что каждое учение должно учитывать способности учащихся и вести их по наиболее легкому для них пути. Поэтому, поскольку моральные добродетели (т. е. добродетели „деятельной жизни“ – Л. Б.) более распространены, известны и необходимы, чем иные… было полезней и уместней пойти именно этим путем… ибо нельзя, изучая воск, познакомиться с пчелами столь же хорошо, как изучая мед, а ведь то и другое производится ими»[834].

Итак, теоретически признавая преимущества созерцания, Данте спешит обосновать свое внимание к «деятельной жизни». Он не отказывается почтить «воск», но сам устремляется к «меду». Автор «Комедии» многократно воспел человеческую активность. Этика Данте построена на понятии свободы воли и на требовании активности. Недаром в Чистилище есть даже особая кара за «вялую любовь к добру».

Точно так же Данте как будто готов, вслед за Фомой Аквинским, провозгласить, что вера выше разума[835]. Мы узнаем в «Комедии» о вере:

Она – основа чаемых вещей

И довод для того, что нам незримо.

И еще:

Нам подобает умозаключать

Из веры там, где знание не властно.

А знание не властно, когда дело доходит до всевозможных теологических тонкостей.

Поистине безумные слова —

Что постижима разумом стихия

Единого в трех лицах естества.

Поэт принижает разум перед лицом веры? Еще одна и притом худшая средневековая догма? С первого взгляда – так, на деле – иначе. Данте пишет в «Пире», что разум не в силах из-за недостатка фантазии понять божественные вещи. Незачем, однако, бранить за это человека. Тому виной не он, а мировая природа, т. е. Бог. Было бы гордыней задаваться вопросом, зачем Бог так устроил.

Здесь возникает весьма каверзное для Данте затруднение. Человек – совершенное существо, поскольку совершенен разум. Но разум не в состоянии постичь «Бога, и вечность, и первую материю». Следовательно, «естественная жажда знания» не удовлетворяется полностью. Как же быть с совершенством разума и человека, как неполному знанию стать источником счастья?

«На это можно дать ясный ответ». И Данте действительно дает очень ясный ответ. Он сводится к тому, что каждая вещь измеряется пределом внутренних возможностей. Ее совершенство – в достижении возможного предела. Человеческая жажда знаний определяется тем, что можно познать в «этой» жизни, «той наукой, которую можно получить здесь». А желать невозможного – противоестественно. «И так как нашей природе недоступно познание Бога и некоторых других вещей, то в нас и нет от природы стремления познать их». Так разрешается затруднение.

Вновь, ревностно следуя за Фомой Аквинским, мысль Данте вдруг делает смелый поворот. Пути поэта и знаменитого богослова неприметно, но, по существу, непримиримо расходятся. Фома отделял разум от веры, чтобы возвеличить веру. Данте низко склоняется перед верой, но возвеличивает все-таки разум. Он отстаивает независимость разума – по крайней мере в «этой» жизни. Он отстаивает независимость земных целей от небесных, философии от теологии, империи от папства[836]. Отсюда уже объективно недалеко до гуманистических идей.

Обосновывая этическую теорию, Данте вынужден был выступить против авторитета Аристотеля. В оправдание неслыханного поступка он «очень осторожно» утверждал, что неподчинение авторитетам порой бывает правомерным. Он, Данте, ни в коем случае не отказывается от «должного подчинения» авторитетам, но власть авторитетов имеет границы. Разве не сказал «учитель философии» Аристотель, что истина дороже друга? И Данте восхваляет «силу истины, которая побеждает любой авторитет»[837].

Философскую оригинальность Данте следует искать не столько в истолковании космогонических или иных вопросов, сколько в его очень свободном отношении к материалу, в самом подходе к проблеме знания и к философии. Гуманизм Данте мог просвечивать сквозь схоластику, ибо Данте умел выбрать в схоластике живые и сильные свойства, характеризовавшие былые периоды ее расцвета, изощренное и стройное движение логической мысли, гордый своей мощью рационализм. Нельзя забывать, что в начале XIV в. в Европе не было еще никакой другой философии, кроме богословской. Но в творениях Данте из кокона схоластики уже нетерпеливо выглядывает душа ренессансного человека.

В одной из глав «Пира» Данте рассуждает о доподлинности библейских чудес. Однако следующую главу начинает так: «Среди всех деяний божественной мудрости человек – самое чудесное»[838]. Человек – «божественное животное», а его душа – «благороднейшая из форм, порожденных под небесами». Данте любит слова Евангелия о человеке, который «не ниже ангелов». Он не удовлетворяется и этим: «Осмелюсь сказать, что человеческое благородство в том, что касается многих его результатов, выше благородства ангельского, хотя последнее в целом божественней».

Нас не должно поражать то обстоятельство, что Данте при помощи богословских рассуждений то и дело старается согласовать свое восторженное отношение к «рожденному летать человеческому роду» с католическими догмами. Поучительно сравнить Данте с одним из самых блестящих гуманистов Пико делла Мирандола, который в трактате «О достоинстве человека» писал: «В конце дней творения создал Бог человека, чтобы познал законы вселенной, научился любить ее красоту, дивиться ее величию… О, высокая благость Божественного Отца! О, дивное и возвышенное назначение человека, которому дано достигнуть того, к чему он стремится, и быть тем, чем он хочет… Человеку дана возможность опуститься до уровня животного, но также и возможность подняться до уровня существа богоподобного – исключительно в зависимости от своей внутренней воли».

Нетрудно заметить сходство рассуждений Мирандолы и Данте. Между тем, несмотря на религиозную терминологию, учение Мирандолы не имеет ничего общего с католическим миросозерцанием. Постоянные ссылки на Бога служат, в конечном счете, для доказательства божественности человека. Данте опирается на Фому Аквинского, но схоластические силлогизмы приводят его к неожиданным выводам, предвещающим уже трактат Мирандолы, и в пламенном рассказе Улисса слышится трубный глас нового времени.

Но иногда Данте как бы спохватывается. «Комедия» вдруг начинает звучать совсем по-иному. И после свежести морского простора, дышащей в словах Улисса, мы ощущаем затхлый запах монастырской кельи.

О христиане, гордые сердцами,

Несчастные, чьи тусклые умы

Уводят вас попятными путями!

Вам невдомек, что только черви мы,

В которых зреет мотылек нетленный,

На Божий суд взлетающий из тьмы[839].

Мы сразу отброшены на несколько веков назад, и если и напрашивается сопоставление, то уже не с Мирандолой, а с мистиком Бернардом Клервосским. С искренним умилением вслушивается Данте в «напев неизреченной благодати»: «Блаженны нищие духом». Это Данте-то «нищий духом»! Тот Данте, который сказал: «Нет преград, запретных духу». Какое характерное противоречие, какая раздвоенность – еще не осознанная, но вскоре неизбежно превратящаяся в мучительный душевный разлад Петрарки!

«Смири в нем силу смертных порываний»

«Священная поэма» разворачивает перед нами назидательное зрелище мук и блаженств загробного мира. Но – странное дело! – хотя Данте от первой до последней песни поэмы проводит совершенно средневековую мысль о том, что земная жизнь есть лишь краткий миг подготовки к жизни вечной, – повсюду у него проступает напряженный интерес именно к земной жизни. Данте ведет нас на небо, но приводит на землю. Мучающийся в аду Чакко восклицает:

…я прошу: вернувшись в милый свет,

Напомни людям, что я жил меж ними[840].

Поразительно, что с такой же просьбой обращаются к Данте Брунетто Латини, три гвельфа. Всякий раз, когда Данте хочет расположить к себе души и заставить их рассказать о себе, он обещает им славу и память о них на земле[841].

Пусть память ваша не пройдет бесплодно

В том первом мире, где вы рождены,

Но много солнц продлится всенародно.

Подобные обещания безотказно развязывают языки, и один лишь Бокка находит в себе достаточно здравого смысла, чтобы ответить:

Отстань, уйди; хитрец ты плоховатый:

Нашел чем льстить средь ледяных болот![842]

Обитатели загробного мира думают и говорят о земном. Их волнуют судьбы родного края[843]. Их терзают политические страсти, и, например, для Фаринаты, «гордо озирающего Ад», мысль о поражении гибеллинов «больней, чем ложе мук». Отец Гвидо Кавальканти беспокоится о сыне. Гвидо Монтефельтро опасается опозорить свою честь среди живущих. Нино Висконти горячо сетует на жену, вскоре после его смерти вторично вышедшую замуж. Сапия думает о делах родной Сьены. Адриан заботится о воспитании племянницы. Форезе недоволен бесстыдством флорентийских женских мод. Манфред просит передать привет дочери и опровергает клевету по поводу собственной смерти. Перед мысленным взором страдающего от жажды Адамо блещут «казентинские ручьи, с зеленых гор свергающие в Арно по мягким руслам свежие струи».

В Аду Данте с любопытством смотрит на драку фальшивомонетчика и клятвопреступника и вслушивается в их темпераментную ругань. На протяжении целых тридцати строк читатель наблюдает итальянскую уличную сценку, не очень приличную, зато колоритную, пока не вмешивается разгневанный Вергилий, укоряя пристыженного флорентийца: «Позыв их слушать – низменный позыв»[844]. Значит, удовлетворены и реалистическая наблюдательность Данте, и его христианская порядочность. Непринужденная сочность этой и многих других сцен как будто не вяжется с целями «священной поэмы». Но Данте грешит ради покаяния. И неосознанно лукавый композиционный прием часто позволяет ему вводить в «Комедию» насквозь мирские мотивы. Он разрабатывает их увлеченно и подробно, с тем чтобы тут же – впрочем, вполне искренне – осудить эту увлеченность, свой «низменный позыв».

Появление Данте произвело необыкновенное впечатление на обитателей Чистилища, которые, «дивясь, бледнели, увидав живого». «И толпа счастливых душ глядела в мое лицо, забыв стезю высот и чаянье прекрасного удела». Вид живого человека заставил забыть умерших об ожидающем их вечном блаженстве! В одной из теней Данте узнает своего друга певца Каселлу и просит его спеть.

«Любовь, в душе беседуя со мной», —

Запел он так отрадно, что отрада

И до сих пор звенит во мне струной.

Мой вождь, и я, и душ блаженных стадо

Так радостно ловили каждый звук,

Что лучшего, казалось, нам не надо[845].

Что там лицезрение Бога, что там вечное блаженство, когда звучит, напоминая об оставленной земле, нежная песня Каселлы! На этот раз не устоял даже добродетельный Вергилий. Суровому Катону пришлось гневным окриком напомнить «ленивым душам» об их христианской цели. Ибо хотя Возрождение уже начинается, но Средневековье еще не кончилось.

И так – на каждом шагу. В каждой песне «Комедии» можно найти отражение жадного интереса и любви Данте к миру реальному, а не мистическому. Чего стоят одни лишь сравнения поэмы, в которых оживают перед нами быт Италии и ее природа[846].

Адские могилы, по мнению Данте, сопоставимы с древними кладбищами в Истрин и Провансе, а округлые скважины третьего круга похожи на мраморные купели флорентийской церкви Сан Джованни. Желая дать представление о кручах Чистилища, поэт подчеркивает, что карабкаться по ним труднее, чем по тропе, ведущей от Лериче к Турбии, в горной Лигурии. Но не удовлетворившись этим, в следующей песне перечисляет новые маршруты. Следы обвалов в Аду заставляют его вспомнить о нагромождениях скалистых обломков на реке Адидже близ Вероны. А впечатления от каменных откосов над адской рекой и от плотины, которую воздвигали вдоль беспокойной Бренты, оказываются в пользу падуанских строителей, а не сатаны: их сооружение выше и шире.

Увиденное на том свете – отпечаток пестрых земных ощущений. Азартные игроки в кости; толпа, окружающая глашатая; пение под орган; кипение смолы и трудовое оживление в венецианском Арсенале; ступенчатый подъем к собору Сан-Миньято; живописная изгородь крестьянского виноградника; огни сельской долины в вечерний час, «когда комары сменяют мух», – все служит материалом, из которого Данте творит загробный мир. И чтобы создать картину столпотворения грешных душ, он вспоминает наплыв паломников в Рим в 1300 г. и описывает, как было организовано движение по мосту у замка Святого Ангела. В восьмом круге Ада, как выясняется, дело поставлено точно таким же образом.

Впрочем, мы быстро привыкаем к тому, что грешники то выглядывают из смолы, как лягушки, то тычутся, словно муравьи, то плетутся, подобно овцам, то напоминают церковную процессию. И когда поэт сообщает, что черти топят души, как поварята мясо в супе, – простонародная, грубоватая сочность сравнения вполне в стиле осязаемо материального Ада.

Но вот в Раю, в торжественном богословском финале поэмы, святой Бернард за недостатком времени прерывает свои речи, «как хороший швей, кроящий скупо, если ткани мало». Странная ассоциация для человека, воздевающего взор к Святому Духу! А там, где поэту потребовалось сказать, что хоровод райских мудрецов вновь закружился, – мы читаем: «священный жернов опять стал молоть».

Этот «священный жернов» шокировал не одно поколение литературоведов-дантологов, усматривавших здесь столь редкое для Данте нарушение эстетической меры и вкуса. Однако сегодня подобные детали «Комедии» воспринимаются, пожалуй, как невольный «прием остранения». Одного непринужденного реалистического мазка достаточно, чтобы мистический рассказ поэта вдруг откровенно обнаружил для современного читателя свою условность. И вот мы, уже готовые было поверить в дантовские небеса, смотрим на них чуть иронически и «очужденно».

Ибо все дышит жизнью в «Комедии», и полон выразительности образ ее главного героя – самого Данте. «Он вполне жив»[847]. Он с какой-то варварской жестокостью издевается над своими врагами и восторженно прославляет друзей. Он полон то страха, то любопытства, то сочувствия и тысячи других чувств. И даже в Эмпирее Бернард Клервосский молится Богоматери о Данте: «Смири в нем силу смертных порываний»[848].

Среди многообразных «человеческих порывов» (i movimenti umani), пробуждающих в Данте человека нового времени, особое место занимает та страсть, о которой сказал он сам в беседе с Бонаджунтой: «Когда любовью я дышу, то я внимателен; ей только надо мне подсказать слова, и я пишу»[849].

Нельзя сказать, чтоб средневековье не воспевало любви: вопреки официальной, церковной морали существовала великолепная лирика трубадуров и вагантов. Но у трубадуров реальное чувство порой таится за покровом условности и стилизации; у вагантов оно обычно примитивно и беспорядочно, их любовные песни – чаще бунт крови, чем протест сердца против церковных догм.

А у Данте все поднято на такую высоту поэтического осмысливания, наделено такой чистотой и благородством, что от слез, проливаемых «сочувственным к муке сокровенной» поэтом во время рассказа Франчески, недалеко уже до сознательного разрыва с духом аскетизма. И все же несчастные влюбленные мучаются в Аду. Живая любовь заглушается у Данте «музыкой сфер» и превращается в любовь религиозно-мистическую, ту, что «движет солнце и светила». Только средневековому поэту могла прийти в голову мысль изобразить любимую женщину в виде отвлеченной аллегории, символом богословской премудрости.

Но вот появляется перед нами Беатриче на аллегорической колеснице, в окружении «праведного сонма» аллегорических старцев и аллегорических дев, в аллегорической одежде, три цвета которой означают три богословских добродетели. И что это? Теологическая категория? Или образ любимой, светлая память о которой согревала стареющего Данте? «Дух мой былой любви изведал обаянье», – восклицает поэт. И – потрясенный, «с мольбой во взоре» – оборачивается к Вергилию, чтобы сказать:

Всю кровь мою

Пронизывает трепет несказанный:

Следы огня былого узнаю.

Нет, это не просто схоластическая аллегория. Символический замысел, будучи связан с именем милой Биче Портинари, наполняется гулкими ударами сердца, прерывистым дыханием воспоминаний. Живая жизнь входит в символ, превращая его в неподдельную реальность. И наоборот, величественная аллегория, возникшая в искренне религиозном уме, окутывает Беатриче сверкающей одеждой, уносит ее в небеса. И облик ее приобретает стройность и торжественность, наполняется строгой одухотворенностью, напоминающей леонардовскую «Мадонну среди скал». Так религиозная аллегория и земная реальность переливаются одна в другую, просвечивают одна из-под другой. Эта психологическая двойственность является удивительной особенностью творчества Данте, цельного в самой своей противоречивости[850].

Но, в конце концов, потому лишь волнует высоко парящий над землей ослепительный образ Беатриче, что все же за ним дыхание совсем обычной, хотя и громадной, человеческой любви. Нет спору, что XXX песнь «Чистилища» – это изображение встречи души, прошедшей по кручам преисподней, с божественным откровением; это католический напев под высокими сводами готического собора. Но Данте не был бы «первым поэтом нового времени», если бы в той же XXX песне «Чистилища» не заключалось нечто совсем иное.

Уже уставший, стареющий человек встречается с любовью далеких юношеских лет. Какие воспоминания, какие слезы и терзания совести, раскаяние и просветление, какие боль и радость, какой яркий накал души! Целая повесть ушедшей жизни.

Была пора, он находил подмогу

В моем лице; я взором молодым

Вела его на верную дорогу.

Но чуть я, между первым и вторым

Из возрастов, от жизни отлетела,

Меня покинув, он ушел к другим…

* * *

Напряженный интерес к внутреннему миру человека во всей его полноте и яркости, сочувственное отношение к живым человеческим страстям, воспевание силы и дерзаний пытливого человеческого духа. Стремление к славе, честолюбивая жажда бессмертия в памяти людей.

Все эти черты, составляющие психологический фон творчества Данте, имеют глубоко социальный смысл, ибо они означают освобождение личности из оков аскетической морали.

Однако это освобождение – скорее стихийное и объективное, чем сознательное и субъективное. Данте – человек новой эпохи, который сам не осознал еще этого и который именно потому остается также средневековым человеком. То, что говорит Данте, порой совершенно отлично от того, что он собирается говорить. Религиозно-аллегорический замысел и план поэмы, мистическая символика чисел, огромная богословская эрудиция определили окраску «Божественной комедии». Но нельзя не ощутить, что формы, которые облекают идеологию Данте, результат своеобразной инерции, характерной, впрочем, в той или иной мере для всего раннего Возрождения. Непривычные мысли и чувства, подсказанные личным и социальным опытом, Данте пытался уложить в прокрустово ложе схоластического мировоззрения. Отсюда причудливое и сложное переплетение того, что вскоре погибнет, и того, что, пройдя красной нитью сквозь творчество Петрарки, Боккаччо и других, оплодотворит искусство будущего.

«Стихами моей Комедии клянусь»

Данте полагал, что в литературном произведении за «буквальным смыслом» следует искать иной, аллегорический смысл («тот, что таится под покровом этих вымыслов и является истиной, скрытой за прекрасной ложью»). Например, античный миф об Орфее, который пением приводил в движение деревья и камни, – в глазах Данте аллегория, и понимать ее нужно так: «мудрый человек своей речью успокаивает и смиряет грубые сердца».

Это, конечно, традиционный средневековый подход к искусству. Хотя Данте тут же роняет очень любопытное замечание: «Поистине теологи толкуют (аллегорический) смысл иначе, чем поэты; однако я намереваюсь следовать за поэтами и беру аллегорический смысл так, как им пользуются поэты». Значит, для автора «Пира» поэзия – всегда иносказание, но светское, а не религиозное.

Помимо аллегории в литературе могут быть еще два скрытых «смысла»: «моральный» и «агогический», т. е. богословский. Могут быть, но не обязательны. Искать религиозный, «агогический смысл» надлежит лишь в «писаниях, которые, обладая достоверным буквальным смыслом, значительностью своего содержания свидетельствуют о высших вещах, относящихся к вечной славе». Например, библейский рассказ о бегстве иудеев из Египта имеет в виду спасение души от греха.

Сквозь «буквальный смысл» должны просвечивать все остальные. Поэтический вымысел оказывается поводом для назидания. Расчленяя «прекрасную ложь», нужно обнаруживать за ней абстракцию. И хотя Данте всячески подчеркивает важность «буквального смысла», его теория о «четырех смыслах» повернута к прошлому[851]. Перед нами концепция символического искусства.

И всякий наставленье да поймет,

Сокрытое под странными стихами![852]

Однако мы превратно оценим эстетические взгляды Данте, если увидим в них только это[853]. Нетрудно счесть флорентийца послушным учеником томистской эстетики. Но рассуждая об искусстве как теоретик, он оставался великим практиком. Разумеется, художественная практика Данте сильно обгоняла его теорию. Все же непонятно, как он мог бы стать «первым поэтом нового времени», не выходя за рамки средневековых представлений о задачах искусства. Восхваляя Данте-поэта и порицая Данте-мыслителя, полезно иногда вспомнить, что они были знакомы друг с другом. И если мыслитель впрямь плохо влиял на поэта, то разве поэт не оказывал благотворного воздействия на мыслителя? А если так, то не сложнее ли эстетика Данте, чем это кажется с первого взгляда? Ведь в устах создателя «Комедии» даже внешне традиционные положения приобретали особое звучание.

В «Пире» мы читаем: «Никакой художник не был бы в состоянии нарисовать фигуру, если бы он не представлял себе ее заранее такой, какой она должна быть»[854]. Это сказано не столько о метафизической божественной идее, предшествующей искусству, сколько о важности продуманного замысла, предшествующего воплощению. Это пишет автор поэмы, один план которой, по мнению Пушкина, гениален. Математическая точность и стройная логика композиции «Комедии» немыслимы без предварительных усилий ума, когда, по выражению Данте, «каждая часть прикладывает руку к главному замыслу»[855].

Точно так же, если Данте заявляет: «…очень часто форма не согласуется с намерениями искусства, ибо материя глуха и не отвечает», – то здесь не столько богословская мысль, сколько соображение мастера, знающего всю трудность поэтического ремесла[856].

«Рай» изобилует жалобами на творческие рифы. Нужно было придать пластическую достоверность и осязаемость небесным откровениям и восторгам: задача, ставившая подчас в тупик даже Данте. Поэт прибегал к риторическим умолчаниям. Рассказ делался прерывистым: «И так, при изображении Рая, святой поэме приходится прыгать, словно встретив препятствие на пути. Но тот, кто вспомнит о тяжести темы, лежащей на смертных плечах, не станет стыдить, если они дрожат под нею»[857].

Словесная материя казалась «глухой и не отвечала». Последняя песня «Комедии» полна сокрушений о несовершенстве человеческой речи. Впрочем, эти сокрушения – тоже расчетливый прием. Ибо как описать божественную красоту, недосягаемую для смертных? «Я думаю, что, конечно, только создатель постигает ее радость вполне». Ни один поэт не бывал столь сражен своей задачей, как я сейчас, продолжает Данте. Ведь «есть свой последний предел у каждого художника». Поэтому о Беатриче «да воспоет труба звучней моей, не такой чудесной»[858]. Ссылка на непостижимость высшей красоты – опять-таки не столько эстетический тезис, сколько способ косвенно возбудить воображение читателя.

Кроме сознания трудностей борьбы с косным, неподатливым материалом мы находим у Данте упоение творчеством: «… мастерство художника, который, им плененный, очей не отрывает от него»[859]. Это сказано о Боге, создавшем рай, но взято из опыта Данте. Так – упоенно – слушают он и грешники пение Каселлы в Чистилище. В эстетике Данте рациональный символизм противоречиво уравновешивается важностью непосредственного чувственного очарования. Тонко рассуждая о единстве в музыке строгой соразмерности и особой чувственной силы, Данте пишет: «Музыка влечет к себе человеческие духи, являющиеся преимущественно как бы парами сердца, так что они полностью замирают; и вся душа, слыша ее, и все духовные способности словно сосредоточиваются в чувственном духе, воспринимающем звуки». Музыка подобна «небу Марса». Оно, находясь, по представлению Данте, как раз посреди других «небес», воплощает геометрическую правильность. И вместе с тем «иссушает и сжигает вещи, ибо жар его подобен огню»[860]. Такова и музыка.

Данте сам играл на лютне и рисовал, дружил с крупными музыкантами и живописцами своего времени. Ощущение чувственной (и, значит, вполне земной) природы искусства пробивается у него вопреки средневековой символической теории. Оно составляет часть сознательного преклонения перед человеческими художественными возможностями, которое позже станет одним из характерных признаков гуманизма.

Так возникает трещина в традиции. В творчестве флорентийца психологически и эстетически пробуждается личность.

О вы, которые в челне зыбучем,

Желая слушать, плыли по волнам

Вослед за кораблем моим певучим,

Поворотите к вашим берегам!

Не доверяйтесь водному простору!

Как бы, отстав, не потеряться вам!

Здесь не бывал никто по эту пору:

Минерва веет, правит Аполлон,

Медведиц – Музы указуют взору[861].

Приступая к описанию Рая, Данте обращается к читателям и подчеркивает величественную дерзость своего замысла. «Здесь не бывал никто по эту пору». Что же, в конце «Новой жизни» поэт обещал сказать о Беатриче «то, что никогда еще не говорилось ни о ком». И он это сказал. И знает это.

«Стихами моей Комедии клянусь тебе, читатель, да будут долго радовать они…»[862] Здесь, как и в наивно-горделивых заявлениях скульптора и ювелира Бенвенуто Челлини, прозвучавших через два века, нет хвастовства, а есть самосознание и самоутверждение художника. Чисто возрожденческая черта, и наметилась она впервые именно у Данте. Ибо когда поэт говорит: «Прекрасный стиль, что делает мне честь», – это связано с профессионализмом, который чувствуется у Данте очень ясно[863].

Он посвящает трактат «О народной речи» проблемам литературного языка, поэтики, жанров, методики. Думает о путях, ведущих к мастерству. Пишет об искусстве в «Пире», рассуждает в «Комедии» об особенностях обновленного им «сладостного стиля» или провансальской поэзии. Он толкует о преимуществах прозы перед поэзией или о непереводимости стихов на другой язык[864].

Кстати, Данте отрицает возможность полноценного поэтического перевода, потому что при этом теряется чувственная красота стиха, фонетическая выразительность подлинника, «разрушаются вся нежность и гармония». Он словно забывает, что аллегорический и иные логические «смыслы» поэзии вполне сохраняются и в переводе и что именно они составляют, по его собственным словам, цель и суть произведения. Он мимоходом низко оценивает художественное качество библейских псалмов, полагая, что они поблекли при двойном переводе с древнееврейского на греческий, а затем на латинский. Внезапное профессиональное суждение о Священном Писании забавно и показательно. На мгновенье смолкает католик, и говорит поэт о своем ремесле.

Эстетика Данте исподволь переступает средневековые границы. Вот Данте утверждает, что в поэзии «добродетель» важнее «красоты», ибо «добродетель» – в ходе мысли, а красота – в нарядности слов. Впрочем, не каждый читатель в состоянии уразуметь назидание. Пусть же он хотя бы почувствует красоту стиха – тут же неожиданно заключает Данте. «О люди, если вы не в состоянии понять смысл этой канцоны, все же не отвергайте ее; но обратите внимание на ее красоту, столь выдающуюся и по построению, что относится к грамматикам, и по порядку речи, что относится к риторам, и по соотношению частей, что относится к музыкантам. И кто умеет смотреть, увидит, что все это в ней прекрасно»[865].

В наши дни подобное высказывание могло бы кое-кому показаться проповедью формализма. В начале XIV в. оно, однако, сверкало свежестью и знаменовало важный прогресс в сравнении с культом «добродетели» и «смысла». Потому что средневековая эстетика требовала от искусства не просто содержания, а отвлеченно-аллегорического содержания. И когда Данте повторяет эту догму, он отдает дань прошлому. А когда он восторгается красотой формы, – тем самым искусство эмансипируется от абстрактной дидактики. Сугубо литературные достоинства, оказывается, обладают самостоятельной ценностью. Художественная красота существенна помимо всяких аллегорий. В иные времена восхвалять форму – значит протестовать против внесения в искусство чуждого ему содержания. Данте искренне принимал аллегоризм, но чувственное чутье внушало ему подчас непривычные мысли.

Природа – «в смертном теле» – «пленяет взор» и «уловляет сердца». Художник состязается с ней при помощи резца или кисти. Превзойти не только античность, но и саму природу – высшая похвала в глазах Данте.

Был мрамор, изваянный так прекрасно,

Что подражать не только Поликлет,

Но и природа стала бы напрасно.

Одна песня «Чистилища» посвящена назидательной скульптуре, другая – не менее назидательным резным изображениям. Что, однако, поражает в них поэта? Барельеф, воспроизводящий церковную процессию, сделан так, что зритель готов услышать пение и почуять запах ладана. Мраморный ангел

Являлся нам в правдивости движенья

Так живо, что ни в чем не походил

На молчаливые изображенья.

А в резьбе

Казался мертвый мертв, живые живы;

Увидеть явь отчетливей нельзя…

Итак, совершенство – в подражании природе[866]. «Живые живы» – лучшее, что можно сказать о произведении. Эта формула правдоподобия, доходящего до иллюзии (которая, будучи натуралистически истолкована, основательно вредила и вредит искусству), явилась в XIV в. наивной формулой реализма. Она опрокидывала застывшие шаблоны, рассудочность и схематизм.

Дантовская эстетика, как и политика или этика, обнаруживает неизбежную противоречивость. Ее фасад кажется старым, а за ним уже скрываются возрожденческие вкусы и оценки. Даже те, кто усматривают в идеологии Данте одни консервативные черты, признают: его поэзия обращена к новому времени. Это, может быть, единственное, на чем сходятся все пишущие о «Комедии». Но противопоставление «реакционного» мировоззрения и «прогрессивного» творчества флорентийца – несостоятельно. Они двигались в одном направлении. Верно лишь, что поэтическая практика Данте при этом опережала его рассуждения об искусстве. Как это бывает с художниками, его вкус оказался бескомпромиссней, а воображение – смелей и подвижней, чем теоретическое мышление.

Разумеется, не религиозными умозрениями и экстазом близок нам Данте спустя семь веков. Однако не следует вычленять из «Комедии» «элементы реализма» и противопоставлять их символам и аллегориям, видя в последних едва ли не художественную слабость поэта. Все не так просто. Конечно, аллегоризм связывал Данте с прошлым, а чувственная зоркость с будущим. Но противоречивые свойства сплавлены в горниле дантовской индивидуальности. Действительность дает тепло символу, символ наделяет значительностью непосредственные картины жизни. Реализм Данте фантастичен, а мистика его правдоподобна. Реальность у него загадочна, а символ – осязаем. Достаточно одной «Божественной комедии», чтобы доказать несостоятельность схемы «реализм – антиреализм». Бюргерская культура зачала и выносила Ренессанс. Через «Комедию» проходит граница средневековой поэзии и поэзии нового времени. Ее можно прочертить умозрительно. Но к нам дошли не «стороны» или «черты» «Комедии», а – «Комедия». Бессмертие хитрей литературоведов.

Выявляя самые общие тенденции в истории искусства, мы неизбежно приходим к абстракциям «средневекового аллегоризма» или «возрожденческого реализма» – абстракциям содержательным и полезным. Не стоит лишь забывать, что в живом творчестве сталкиваются и сплетаются именно тенденции, а не окаменевшие отвлеченности. Можно ли, допустим, истолковать напряженную духовность Баха, «очистив» ее от религиозного чувства? Разумеется, в баховских «Страстях» свершается секуляризация музыки. Но как? Светскость остается еще религиозной, зато религиозность становится светской. Оба качества выступают как продолжение друг друга. То же самое у Данте. Аллегория в «Комедии» – не омертвелая оболочка. Она перестраивается и перерождается изнутри. Ибо поэтика Данте не только противоречива, но и органична. Созданное им – неповторимое тому художественное свидетельство. И если научный анализ разъемлет и классифицирует свойства дантовского метода, то наше воображение с признательным восхищением воспринимает «Комедию» в ее единстве.

«И кто умеет смотреть, увидит, что все это прекрасно»

Двести лет тому назад Вольтер, смутно сознававший мощь дантовского гения, столь мало отвечавшего вкусам французского классицизма, насмешливо заметил: «Его репутация всегда будет незыблемой, ибо его почти не читают. У него есть два десятка строк, которые знают наизусть: этого достаточно, чтобы избавить себя от труда познакомиться с остальным»[867].

Имя Данте у нас окружено не только почтением, но и живым интересом. Однако замечание Вольтера до сих пор сохраняет некоторую «актуальность». Каждый образованный человек прочел от начала до конца «Одиссею», «Дон Кихота» или «Гамлета». Каждый ли может сказать это о «Божественной комедии»? А ведь речь идет об одном из самых глубоких и простодушных поэтов всех времен и народов. Да! Но и об одном из самых трудных.

Данте отправился в воображаемое путешествие по трем загробным царствам с полной верой не только в их существование, но и в серьезность своих соображений о топографии ада и распределении райских блаженств. Часто невозможно понять, где проходит граница между поэтической и буквальной убежденностью, где кончается фантазия и начинается гипотеза. Современники особенно ценили бездну космогонической, физической, географической, философской и прочей учености, обнаруженной автором. Темные теоретические проблемы изложены с непринужденностью и блеском. Однако сами проблемы в наше время несколько устарели…

Столь же незнакомы читателю исторические и политические мотивы, без которых не было бы «Комедии». Все эти богословские сведения и споры, бесчисленные имена, события, термины, намеки, аллегории нуждаются в огромном комментарии, над которым сотни лет трудились и трудятся дантологи.

По-видимому, волновать это давно уже не может. Иному читателю скучно поминутно заглядывать в примечания. А иначе поэма малопонятна. Конечно, некоторые эпизоды впечатляют сразу, без всякой подготовки. Но охватить «Комедию» как художественное целое нельзя вне ее исторического фона и интеллектуальной атмосферы. Чтобы оценить поэзию Данте, незачем, разумеется, штудировать целую библиотеку. Необходимо лишь представить себе в главных чертах эпоху, уже совсем далекую от нас. Необходимо ощутить ее колорит. Зато любознательный читатель, готовый освоить необычный материал и тон рассказа о загробном путешествии, – загорится восторгом!

Дантовский стих открывается медленному, очень внимательному чтению, строка за строкой. Потому что «Комедия» отличается необыкновенно сжатой энергией выражения. «Мой друг, который счастью не был другом»: в нескольких словах – целая судьба[868].

Увидев в «сумрачном лесу» молчаливого Вергилия,

«Спаси, – воззвал я голосом унылым, —

Будь призрак ты, будь человек живой!»

Он отвечал: «Не человек; я был им»[869].

Это сразу запоминается.

В Чистилище Стаций пытается обнять Вергилия, забыв, что оба они – лишь души мертвых. А Вергилий вновь печально роняет: «Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат»[870]. И опять в сознание входит емкая поэтическая формула.

Замысел и пафос поэмы звучат уже в первой терцине; никаких предварительных раскачиваний; гениальный зачин сразу вводит в суть дела, как у Пушкина в «Моцарте и Сальери».

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

В эпизоде с Уголино, который, не выдержав мук Башни Голода, пожирает тела сыновей, ужасная кульминация дана после искусного драматического нарастания, с величайшим художественным тактом, в одной последней строке. Избегая оскорбительных деталей, Данте, как всегда, открывает простор для фантазии читателя.

Уже слепой, я щупал их с испугом,

Два дня звал мертвых с воплями тоски;

Но злей, чем горе, голод был недугом[871].

И все.

Поразительная смысловая насыщенность при словесной скупости делает «Комедию» афористичной от начала до конца.

«Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно». Или: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда, здесь страх не должен подавать совета».

Этими дантовскими стихами, как известно, предварены основные сочинения Карла Маркса – «К критике политической экономии» и «Капитал»[872]. Они живут вне поэмы, как и сентенция Франчески:

Тот страждет высшей мукой,

Кто радостные помнит времена

В несчастии…

Или знаменитое: «Оставьте всякую надежду, входящие сюда».

Данте поражает соединением величавости и простоты. К сожалению, это не всегда заметно в переводе.

Перевод М. Лозинского выше всяких похвал. Точность сочетается в нем со свободой. Только после художественного подвига М. Лозинского русские читатели получили представление о настоящем Данте. Очень многое находится на поэтическом уровне подлинника. Например, история Паоло и Франчески. Или рассказ Улисса.

Но М. Лозинский имел склонность к торжественности слога и любил кое-где приподнимать, чуть архаизируя, лексику оригинала. Характерно, что вместо «оставьте всякую надежду», М. Лозинский переводит: «Оставьте упованья». Величавость сохраняется неизменно, простота – не всегда. Это одна из немногих слабостей замечательного переводчика[873].

Надпись на вратах ада в переводе выглядит так:

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

В оригинале вместо «отверженных селений» – «скорбный город» и вместо «сквозь вековечный стон» – «в вечную скорбь».

Я веду в город скорбный,

Я веду в вечную скорбь,

Я веду к погибшим душам.

Все гораздо проще и строже. Поставив в конце строки слово «скорбный», Данте замыкает следующую строку тем же словом «скорбь», вместо того чтобы подобрать синоним. Поэтому вторая строка звучит как эхо первой. В повторении слышится безысходность. Безыскусственность заключает в себе искусство[874].

Франческа в переводе М. Лозинского восклицает: «Слова и слезы расточу сполна». Великолепная находка! Но заглянув в подлинник, вы, даже с некоторым разочарованием, читаете: «Я буду говорить и плакать»[875].

Данте мог себе позволить ошеломляющую простоту, потому что он пришел первым. С него начинались итальянский литературный язык и национальная поэзия. Он – не преемник, а предшественник. Он – классик. «Достаточно брать обеими руками из сокровищницы народной речи и при помощи ее называть вещи, как Адам в Библии впервые называет первозданные феномены окружающего. И то же относится к содержанию. Никто еще не выразил ни одного живого, ни одного гибкого, ни одного сложного чувства. И когда они накопились в душе, они прорываются с живительной свежестью, необыкновенной естественностью». Это было сказано Луначарским о Пушкине[876]. Это можно сказать и о Данте.

Уже в середине «Новой жизни» дают о себе знать библейская сила и библейская наивность.

Потом мне привиделось, что постепенно

Затмилось солнце и показалась звезда,

И заплакали оба.

Падали птицы на лету,

И земля задрожала.

И появился бледный и поникший человек,

Говоря мне: «Что делаешь? Или не слышал?

Умерла твоя донна, которая была так прекрасна»[877].

Данте довольно редко прибегает к метафоре: «Я изогнут, как мост, под гнетом размышлений»; «дальний звон, подобный плачу над умершим днем»; «там, где молчит солнце». В наше время трудно удивить кого-либо смелостью поэтического выражения. Однако дантовская метафоричность сберегла остроту и для современного слуха: «глаза, косые от тоски»; души, «которых так терзает воздух черный»; «одна душа из глуби черепа в меня впилась глазами»[878].

Данте стремится к эффекту достоверности. Поэтому обычно он предпочитает придавать метафоре буквальный смысл и разворачивать ее в прямое описание. Здесь его фантазия не знает предела[879].

В седьмом круге Ада флорентийский поэт слышит громкие стоны, исходящие из безлюдной чащи.

Тогда я руку протянул невольно

К терновнику и отломил сучок;

И ствол воскликнул: «Не ломай, мне больно!»

В надломе кровью потемнел росток…

Оказывается, перед Данте толпа грешников, обращенная в лес.

Так раненое древо источало

Слова и кровь…

И Данте беседует с «тоскующим стволом», и сгребает к терну – по его просьбе – опавшие листья…

В Аду мы видим «алый кипяток» (кровь, в которой варятся тираны) и слезы, превратившиеся в ледяную коросту; мы созерцаем грешников с головами, повернутыми к спине, так что их слезы «меж ягодиц струятся бороздой»; и наблюдаем во всех анатомических подробностях, как змея превращается в человека, а человек – в змею, «меняясь естеством».

Но дело не в количестве чудес, не в изобретательности и разнообразии вымыслов. В «Комедии» сотни персонажей и сцен, непрерывно меняются декорации и характер действия. Здесь все виды зловония и все возможные благоухания; вся густота мрака и все переливы света; мертвая тишина и оглушительные вопли; молитвенная торжественность и варварский юмор, с непристойными гримасами и остротами чертей, с неприличными звуками, – поистине раблезианский разгул.

И все дано совершенно осязаемо! В этой «вещности» и состоит самая важная особенность дантовской фантазии.

Ведь поражает не то, что в Аду Вергилию и Данте встречается Бертран де Борн, несущий в руках собственную голову[880]. Безголовое тело шагает вместе с другими, в обычной толпе грешников. Бертран держит голову за волосы, как держат фонарь, и, направляя ее, высматривает дорогу. А заговаривая с Данте, Бертран, стоящий внизу, под мостом, вытягивает повыше руку с головой, чтобы Данте было слышней. Вот это действительно поразительно! – материальность и конкретность, придающие мистическому повествованию полнейшую отчетливость.

Уголино, бешено грызущий голову Руджьери, оторвавшись, чтобы поговорить с Данте, вытирает окровавленный рот о волосы своего врага… Ангел, появившийся в Аду, отгоняет от себя смрад частыми помахиваниями левой руки… Тени мертвых, ангелы или бесы в любой потусторонней ситуации непринужденно совершают те самые обыденные поступки и привычные действия, которые совершали бы люди.

Основываясь на указаниях поэмы, комментаторы «Комедии» начертали схемы и адской воронки, и конуса Чистилища, высчитали длину кругов, высоту подъемов и спусков, глубину рвов, направление маршрута, захронометрировали каждый этап дантовских скитаний, начиная с лунной ночи на 8 апреля 1300 г., когда флорентиец встретился с Вергилием… Ибо воображение Данте деловито и не терпит расплывчатости – идет ли речь о путешествии по мохнатому телу сатаны или о метеорологических условиях Земного Рая.

Художественные приемы Данте часто сравнивали с графикой. В самом деле, хотя Данте мастерски пользуется цветом – линия для него обычно важней, рисунок преобладает над колоритом. Но это – объемная и движущаяся графика. Может быть, лучше говорить о «кинематографичности» Данте. Для современного восприятия именно так выглядит способность Данте отбирать немногие «кадры» и, чередуя широкие «планы» с укрупненными деталями, сливать их в целостную картину движения.

Вот один из эпизодов «Чистилища», встреча с Белаквой[881]. Данте и Вергилий видят огромную скалу. Подходят ближе. Группа людей лениво расположилась в тени под скалой.

Один сидел как бы совсем без сил;

Руками он обвил свои колени

И голову меж ними уронил.

И я сказал при виде этой тени:

«Мой милый господин, он так ленив,

Как могут быть родные братья лени».

Он обернулся и, глаза скосив,

Поверх бедра взглянул на нас устало;

Потом сказал: «Лезь, если так ретив».

Этот ленивый Белаква, глядящий поверх бедра, показан так, что совершенно ясны расстояние, точка и угол зрительного восприятия.

Конечно, «кинематографическое» толкование – лишь условный прием. Как, впрочем, и сравнение с графикой. Никто, разумеется, не собирается отождествлять перо поэта с резцом гравера или кинообъективом. Незачем, тем более, модернизировать «Комедию» и приписывать XIV в. свойства художественного мышления XX в. Но сопоставление с кино – естественное сегодня – помогает уяснить особенности осязательной фантазии Данте, его великолепное умение создавать динамичные зрительные образы из прерывистых впечатлений, при помощи «монтажа» мгновенных зарисовок.

Бертран, поднимающий руку с головой, или Белаква, взглядывающий на Данте, не меняя позы, изображены не статично, а через жест, причем мы видим их фигуры в совершенно точном ракурсе.

Вот поэты, крепко держась друг за друга, стоят в ладонях великана Антея, спускающего их в адское жерло. И Данте кажется, что громада наклонившегося Антея рушится на них: так, если стоять около Гаризенды, высокой башни в Болонье, и смотреть, как облако проплывает над нею, – кажется, будто башня падает навстречу.

Но Антей опустил поэтов в бездну

…и, разогнувшись, встал,

Взнесясь подобно мачте корабельной[882].

Другой пример – встреча со стражем Чистилища Катоном.

Мой вождь, внимая величавой тени,

И голосом, и взглядом, и рукой

Мне преклонил и веки, и колени[883].

Жест, взгляд, реплика Вергилия обозначены синхронно. Это не описание, а действенное обозначение.

Данте искусно пользуется формой рассказа от первого лица. «Комедия» – свидетельство очевидца о пережитом. Личный, субъективно-пристрастный подход – не только знак нового мироощущения, но и художественный принцип поэмы: реакция Данте на все увиденное и услышанное скрепляет пестрый потусторонний калейдоскоп, цементирует композицию, превращает эпос в лирику и в роман, обеспечивает непосредственность читательского впечатления. В отличие от Мильтона или Гете, «тот свет» подан через обычное человеческое восприятие.

Новые пытки и новых пытаемых

Я вижу вокруг, куда ни пойду,

Куда ни повернусь, куда ни посмотрю[884].

Недаром женщины на улицах Вероны, оглядывая смуглое лицо и черные курчавые волосы поэта, шептались, что на нем отблеск адского пламени.

Иногда Данте прибегает к простому описанию от своего имени. Иногда сообщает, что он сделал, сказал или ощутил по поводу представшей перед ним сцены. За знаменем «бежало такое множество людей, что я никогда не подумал бы, что смерть унесла столь многих»[885]. Это мысль, промелькнувшая в голове у наблюдателя. И читатель сам легко оказывается в позиции наблюдателя. Описывая грешников, вмерзших в озеро Коцит, Данте мимоходом замечает: «…и доныне страх у меня к замерзшему пруду»[886]. Излюбленный прием Данте – сопоставление химеры с чем-нибудь обыкновенным – подкреплен доверительным признанием. Любой замерзший пруд до сих пор вызывает у поэта ассоциации с чудовищным зрелищем, потрясшим когда-то; психологическая деталь своей достоверностью делает достоверным и озеро Коцит.

В Земном Раю Данте размышляет о первородном грехе. «Скорбно и сурово я дерзновенье Евы осуждал». Еще бы! – ведь из-за того, что Ева нарушила Божий запрет, человечество лишилось рая; причина скорбного дантовского осуждения, очевидно, заранее ясна. Но мы читаем: не помешай грехопадение,

Была бы радость несказанных сеней

И раньше мной, и дольше вкушена[887].

Т. е. «если бы она (Ева) была послушна», тогда он, Данте Алигьери, родился бы и жил в раю!

Это «мной» – изумительно.

Посреди адского скрежета, стонов Чистилища и райских хоров – один человек, автор и герой «Комедии». Он – в центре, и все располагается по окружности. То, что совершается в душе гениального путника, связывает воедино картину мира. Политика и религия, наука и мораль обретают смысл, проходя сквозь эту душу. История начинает вращаться вокруг индивидуума. Микрокосм личности вмещает в себя макрокосм. Мир очеловечивается.

Этот благословенный интерес к страстям и судьбам человеческим помогает нам сегодня понимать и любить Данте.

Некоторые выводы

Художественно-психологическая противоречивость Данте, как она ни показательна и ни любопытна сама по себе, является лишь выражением гораздо более глубокой раздвоенности его сознания. Ведь Данте не только поэт. Он еще политический идеолог, он – социолог, и социолог незаурядный. В этом плане творчество Данте представляет исключительный интерес.

Мировоззрение Данте не может быть связано целиком и полностью с каким-нибудь одним определенным классом.

Но в этом и заключается своеобразие переходной эпохи. Как в области экономической, так и в области политической еще нет четких линий и размежеваний; конфликты то бурлят где-то в глубине, то прорываются на поверхность; все в движении, становлении, борьбе; многое еще не понятно, не определилось, не откристаллизовалось. То же самое и в области идеологической, только гораздо сложней и опосредствованней. В такую эпоху личность стоит на распутье. Борьба старой и новой идеологии на первых порах проявляется в раздвоении сознания наиболее чутких и талантливых людей эпохи. И чем сильней преобразуется социальное бытие, тем заметней становится эта трагическая раздвоенность.

Своеобразие и сложность идеологии Данте в том, что она имеет как бы несколько плоскостей, несколько планов.

Данте отразил многие глубочайшие потребности нарождающейся буржуазии, пополанских верхов. Причем он нередко опережал эти потребности и, улавливая их потенции, в направленности к будущему, улавливая их общий и глубокий смысл, вступал в противоречие с частными интересами своих современников – «жирных» горожан. Например, идея политического объединения страны отвечала общеклассовым интересам итальянской буржуазии, но не соответствовала ограниченному сепаратизму ее отдельных групп. Дело, конечно, в том, что буржуазия тогда еще отнюдь не оформилась в национальный класс. А. В. Луначарский очень тонко заметил, что Данте – человек, «который тем более велик, что на заре появления буржуазии выразил не отдельные ее желания, а ее историческую роль, до которой менее крупные люди не могли еще додуматься»[888].

С другой стороны, Данте, объективно отражая потребности ранней буржуазии, вовсе не являлся просто-напросто буржуазным идеологом. Он никак не вмещается в такое узкое определение. Данте не только, подобно титанам Возрождения, был чужд буржуазной ограниченности, но и ненавидел жестокий и низкий торгашеский дух нарождающегося капитализма. В этом плане Данте оказывается стихийным выразителем настроений широких народных масс, пополанских низов Флоренции. Здесь мы находим конкретные истоки народности Данте. Отсюда исходят и пылкие его мечты о возвращении блаженных патриархальных времен Каччагвиды.

Казалось бы, оба плана непримиримы. И все же они лежат в одной исторической плоскости. Скрывается ли за терцинами Данте пополанская верхушка или, как раз наоборот, пополанская масса, – как бы там ни было, он, во всяком случае, – пополан, дитя городской итальянской коммуны начала XIV в.

Назовем это третьим планом идеологии Данте, планом наиболее широким, определяющим, который вбирает в себя первые два плана, как бы покрывает их. Основная линия классовой борьбы проходила в ту эпоху не внутри пополанского лагеря, а между ним и феодалами. В прекращении феодальных усобиц и чужеземных нашествий, в полном разгроме грандов, в уничтожении светской власти папства, в умиротворении и объединении страны были заинтересованы все пополаны. В этом плане Данте выступает как выразитель интересов не какой-нибудь части городского населения, а итальянских коммун вообще. А поскольку коммуны были наиболее здоровым и прогрессивным элементом итальянского общества, их интересы совпадали с интересами развития общества в целом.

Все это так. Но поэта связывало с будущим не все и не до конца. Мы видели уже, что, с одной стороны, тяга Данте к прошлому имеет корни в настроениях народных масс. Существует и принципиально иная сторона этой тяги, понять которую можно лишь в плане связей Данте с дворянскими верхами Флоренции.

Богатая флорентийская буржуазия жадно впитывала изысканность феодального быта, принесенного в город нобилями, охотно роднилась со знатью и приобретала куртуазный лоск. Страх перед низами заставлял «жирных» горожан то и дело забывать вражду с дворянами, идя на очередной компромисс с ними. А феодальная знать вносила свой пай в капитал компаний и записывалась в старшие цехи. Среди флорентийских банкиров, купцов и промышленников было немало членов знатных фамилий. Шел процесс сращивания феодальной и пополанской верхушки. В этой обстановке проходила юность Данте, в кругу «золотой» флорентийской молодежи из влиятельных пополанских и дворянских семей. В ту пору среди друзей Данте мы видим блистательных поэтов «сладостного стиля»: родовитого Гвидо Кавальканти и Дино Фрескобальди, сына известного банкира и гранда. Знакомства среди знати оказались полезны Данте в изгнании, когда ему довелось скитаться по дворянским замкам. Все это не могло не сказаться так или иначе в противоречиях дантовской идеологии. Он гордится своим поэтическим даром, но также – своими предками. Он выступает против феодальной анархии, но сожалеет о вымирании феодальных родов. Он громит тиранов, но делает исключение для тех, у чьих дворов ему пришлось искать приюта. Если во всех основных и решающих моментах идеология Данте обнаруживает демократическое, пополанское происхождение, то кое-какие ее частности напоминают об аристократических притязаниях поэта.

Наши попытки рассматривать взгляды Данте под разными углами зрения, в разных плоскостях и планах, потеряли бы всякий смысл, если бы в классификаторском усердии мы забыли, что все плоскости и планы пересекаются, переплетаются друг с другом, вырастают один из другого и, не совпадая, образуют все же нечто единое – неповторимую фигуру гениального флорентийца. На эту фигуру наложили отпечаток почти все слои итальянского общества. Корни идеологии Данте приходится искать то в интересах городских коммун, то в потребностях зарождающейся буржуазии, то в настроениях пополанской массы, а то и в предрассудках дворянской знати. Тем и интересно творчество Данте, что в его стихах и трактатах запечатлелась вся бурная и многообразная жизнь переходной эпохи. С другой стороны, мало установить противоречивость и многозначность идеологии Данте. Нужно еще отыскать в ней решающий пункт, который позволил бы определить место Данте в социально-политической борьбе его времени.

Ничуть не упрощая идеологии Данте, мы имеем право заявить, что Данте прежде всего – идеолог городской коммуны. Он первым с огромной силой выразил интересы развития «первой капиталистической нации».

И это в нем – главное.

Политическая мысль Данте и дантология

Изучение творчества Данте чрезвычайно важно для истории мировой культуры. Известно замечание Энгельса о том, что колоссальная фигура флорентийца знаменует собой целую переходную эпоху. Недаром Маркс, знавший почти всю «Комедию» в подлиннике наизусть, собирался написать о Данте специальную работу.

В течение шести с половиной веков вокруг наследия Данте идет напряженная идейная борьба. Иезуит Ару требовал еще в прошлом столетии публичного сожжения произведений Данте, объявив его «еретиком, революционером и социалистом». Но Ватикан предпочитал и предпочитает изображать мятежного поэта безобидным католиком[889]. Папа Бенедикт XV в дни дантовского юбилея в 1921 г. торжественно провозгласил: «Данте Алигьери – наш». «Комедия» не попала в «Индекс»: приходилось считаться с тем, что Данте с XIV в. стал гордостью страны. В Италии его называли просто «Поэтом», а «Комедию» – просто «Книгой», и стихи его распевали неграмотные крестьяне. Данте вдохновлял итальянских революционеров XIX в., начиная с Уго Фосколо и Сильвио Пеллико, оценивших по достоинству его свободолюбие и призывы к объединению страны. Итальянские фашисты пытались использовать Данте на свой лад. Никогда истолкование Данте не ограничивалось громадным культурно-познавательным, историческим и эстетическим значением. По сей день – это также политическая проблема.

О Данте написаны тысячи книг[890]. Наука скрупулезно исследовала и прокомментировала буквально каждую его строку, накопив горы добротного фактического материала и добившись замечательных текстологических успехов. В трудах многочисленных «дантовских» обществ, в специальных дантологических журналах и сборниках были рассмотрены вдоль и поперек все события, имена, даты, имеющие хоть какое-нибудь отношение к жизни и творчеству поэта. Был всесторонне обсужден каждый политический или личный намек в «Комедии» и была тщательно зарегистрирована каждая ссылка или реминисценция в «Пире». Существуют десятки особых исследований на темы: Данте и астрономия, Данте и музыка, Данте и география и т. д. Существуют работы, в которых выясняется, знал ли Данте греческий язык и бывал ли, скажем, Данте когда-нибудь в небольших итальянских городах Удине или Персичето. Есть обширная литература даже о Джемме Донати, жене поэта, с которой он навсегда расстался за двадцать лет до своей кончины, ни разу не обмолвившись о ней в стихах, и о которой почти ничего не известно. А работам о Беатриче, уж разумеется, – несть числа. Несколько поколений серьезных исследователей создали надежную биографию Данте. Появились словари дантовского языка. В двухтомной «Дантовской энциклопедии», принадлежащей перу Скартаццини, можно найти любую справку – вплоть до того, что, например, слово «расе» («мир») встречается в «Комедии» 36 раз[891].

По объективное историческое содержание дантовского понятия «мир» осталось у Скартаццини нераскрытым. И это не случайно. Буржуазная дантология, несмотря на все свои успехи, оказалась все же не в силах подлинно глубоко и точно оценить значение и сущность идеологии Данте.

Социологический анализ был лишен неоспоримости филологических и художественных наблюдений. И вовсе не потому, что общеисторическим фоном творчества Данте мало занимались. Напротив. Эпоха Данте заинтересовала уже эрудитов XVIII в. во главе с Муратори. Интерес к Данте в XIX в. подогревался сначала движением карбонариев, а затем движением Рисорджименто и был, как уже отмечалось, тесно связан с политикой. Уго Фосколо, зачинатель новой дантологии, говоря словами Маццини, «искал в Данте не только поэта, но гражданина, реформатора, апостола религии, пророка нации». После объединения Италии историки-позитивисты, вдохновляясь национально-демократическими идеями, соперничают в изучении наследия Данте с литературоведами. Исследователи школы Паскуале Виллари проделали огромную работу. Но политические идеи флорентийского изгнанника почти никогда не рассматривались как объективно-классовые идеи. Конкретные социальные корни теорий Данте или оставались вне поля зрения, или освещались узко и поверхностно.

В западной исторической литературе часто говорилось, что политические взгляды Данте лишены реальной почвы, будучи плодом пылкой поэтической фантазии и увлеченности мечтателя. Один автор доказывал, что Данте «жил только прошлым», «одинокий, как все пророки», погруженный в мистические видения. И называл дантовскую монархию «утопией всех средних веков» об универсальном единстве[892]. Другой исследователь усматривал в антикапиталистических высказываниях поэта абстрактно-моральные побуждения. И писал о Данте: «он был плохим политиком, потому что был политиком сердца, привлекая теоретические спекуляции для обоснования своих чувств»[893]. Третий, напоминая, что политические надежды Данте оказались «тщетными иллюзиями», утверждал, что Данте – «прежде всего поэт», погруженный в свои сны[894]. Четвертый историк считал обращение Данте к «умирающей империи» результатом скорбных превратностей его судьбы, порождением отчаяния, охватившего поэта в изгнании[895]. И т. д. и т. п.

Все это избавляет от необходимости ответить на вопрос, почему теории Данте остались «тщетными иллюзиями», какие свойства самой исторической действительности породили его надежды и одновременно обусловили их призрачность.

Иную позицию занял Ф. Эрколе. Он рассматривал взгляды Данте на широком фоне развития итальянской политической мысли. И уже простое сопоставление дантовской «всемирной монархии» со взглядами его предшественников, современников и потомков делало очевидным, что теория Данте является составным звеном в длинной цепи сходных идеологических построений – от Джованни да Витербо до Альбертино Муссато, от Чино да Пистойя до Кола ди Риенцо. Но Эрколе не выходил из круга истории идей как таковых. Приближаясь к единственно правильному тезису о глубокой исторической оправданности возникновения утопии Данте, Эрколе ограничивался, однако, следующим доводом: «Его (Данте. – Л. Б.) политический идеал не был грезой, ибо опирался на нечто реально и постоянно существовавшее в общественном праве и в итальянском политическом сознании – на понятие империи»[896].

Историческая реальность, таким образом, сводилась к «юридическим традициям болонской школы».

И работа Эрколе демонстрировала те недостатки, которые в большей или меньшей степени характерны даже для самых блестящих исследований западных дантологов об идеологии Данте, – для классических трудов И. дель Лунго, П. Виллари, И. Цингарелли, А. Сольми, М. Барби и др.[897] В этих исследованиях рассыпано много значительных выводов относительно светского духа теорий Данте, национального характера его утопии, связей Данте с пополанской демократией и т. д. Но ценные наблюдения затемнялись отсутствием последовательного историзма.

Либеральные историки-позитивисты, а позднее филологи во главе с талантливым Микеле Барби, не сумели вывести политическое учение Данте из особенностей его эпохи, модернизируя и сближая афоризмы «Монархии» с идеями XIX в.

Например, Паскуале Виллари, верно уловив в утопии Данте национальное содержание, не в состоянии был объяснить, почему стремление к объединению Италии облечено у Данте в форму теории всемирной монархии. Виллари или ссылается на то, что Данте «не понимал» всей важности «национального принципа», или «оправдывает» поэта тем, что в его духе возобладал благородный «принцип интернационализма», который был присущ «борцам за итальянскую свободу» вплоть до Маццини…[898]

Не может ответить на это и Барби. В работе, являющейся своего рода итогом многолетних исследований маститого дантолога, мы находим великолепное изложение взглядов поэта, но в ней нет анализа их конкретно-исторической основы. Нас не могут удовлетворить общие соображения о тесной связи Данте с итальянской действительностью. «Поэт, конечно, судил обо всем, исходя из потрясений и распрей, охвативших его Флоренцию и Италию», – справедливо замечает Барби. Но это весьма иллюзорный и расплывчатый историзм. У Барби нет и речи о социальной обусловленности творчества Данте. Трагизм «Божественной комедии» истолковывается биографически «узким и отчасти неверным взглядом» человека, разделившего судьбу «несчастных изгнанников из отечества». А рассуждения Барби о реалистичности дантовской теории всемирной монархии, порожденной плачевным положением раздробленной Италии, заканчиваются выводом, позволяющим уже угадать влияние Бенедетто Кроче (о котором будет сказано дальше): «Как бы там ни было, для нас важно не оценить политическое здравомыслие Данте, а узнать, что более всего согревало его чувства и воспламеняло его фантазию. Если это и была утопия, то, конечно, благородная утопия, и он обнаружил в ней не меньшую любовь к Италии, к ее благу и славе, чем его более практичные современники…»[899]

Между тем несомненно, что работы Барби, Эрколе, Виллари и других в методологическом отношении представляют собой потолок буржуазной дантологии. В современных исследованиях политической мысли Данте воспроизводятся недостатки этих работ – обычно, к сожалению, без их больших достоинств.

Показателен труд М. Аполлонио, поражающий размерами, эрудицией и полным отказом от какой-либо научной методологии.

По удачному выражению Л. Валлоне, «мы присутствуем при распаде исторической критики». Из тысячи трехсот семидесяти страниц книги Аполлонио мы узнаем, что «все политические страсти и мысли поэта – плод его фантазии, неузнаваемо преобразующей реальную действительность»[900].

Более других заслуживает положительной оценки исследование Чарльза Девиса «Данте и идея Рима»[901]. Оно посвящено, как подчеркивает сам автор, сопоставлению политической концепции Данте с высказываниями его предшественников (начиная с Августина) и современников, а также с официальной пропагандой Генриха VII. При этом Девис делает много свежих и интересных выводов, расширяя наши представления об идейной атмосфере, окружавшей поэта. Девис обрисовывает Данте как «независимого мыслителя, руководствовавшегося своим итальянским патриотизмом и универсалистскими убеждениями». Однако какова почва этих убеждений? Неужели – юридическая условность, некое «постоянное средневековое уважение к имперскому принципу», на которое ссылается Девис вслед за Эрколе и Вольпе? Сам замысел работы обрекает автора на неудачу всякий раз, когда он пытается от описания идеологических фактов перейти к их объяснению. По его мнению, между «национализмом» и «универсализмом» Данте не было противоречия. Да – субъективно! Но объективно это противоречие существовало и, более того, являлось исторически неизбежным. Формальный метод исследования приводит Девиса к выводу, будто Данте не имел в виду политического единства Италии. «Парадоксально для нас, – пишет Девис, – но естественно для Данте, универсализм Рима служит основой национальной гордости поэта». Подлинный и вполне объяснимый парадокс заключается, однако, в том, что, наоборот, национальная гордость Данте стала основой его «универсализма».

Следует высоко оценить и прекрасные работы Бруно Нарди о мировоззрении Данте[902]. Данте в изображении Нарди – оригинальный мыслитель, испытавший воздействие аверроизма и иоахимизма, сумевший во многих отношениях нанести удар по средневековому католицизму. Все же анализ Нарди зачастую не достигает цели, так как, стараясь вывести одни мысли и устремления Данте из других его мыслей и устремлений или из идей его современников и предшественников, Нарди вращается в уже знакомом нам замкнутом кругу: идейное явление считается объясненным, если оно описано, т. е. если дана его логическая схема и прослежены аналогии, прецеденты и влияния в рамках данной теоретической или художественной области. Философские, этические или политические понятия берутся вне социальной почвы, их движение выглядит самодовлеющим. Исследование филиации идей создает «видимость самостоятельной истории… идеологических представлений», «мы все время продолжаем оставаться в сфере чистой мысли»[903]. Поэтому Бруно Нарди не избегает общих мест, ставших почти обязательными в западной дантологии: Данте исходил из «вечного идеала справедливости», существующего «вне пространства и времени», «иллюзия Данте заключается в том, что он усматривал в более или менее близком будущем вечную идею, которая сама по себе находится вне времени и воздействует на человеческие дела лишь в качестве предела, всегда желанного… но никогда не достижимого».

Идеалистический подход к истории культуры омрачает также интересное исследование П. Ренуччи, дающее новый материал, но проникнутое ложным пониманием гуманизма как отвлеченного интеллектуального движения, начавшегося уже в XII в.[904]

Даже наиболее проницательные современные дантологи, будучи далеки от марксизма, не учитывают, что «идеология – это процесс, который совершает так называемый мыслитель, хотя и с сознанием, но с сознанием ложным. Истинные побудительные силы, которые приводят его в движение, остаются ему неизвестными, в противном случае это не было бы идеологическим процессом»[905]. Поэтому Б. Нарди, Ч. Девис и другие не понимают, что утопия Данте есть идеологическое отражение «истинных побудительных сил».

Например, Пассерин д'Энтрев подчеркивает «муниципализм» Данте, но приходит к заключению, будто Данте боролся против идеи национального государства[906]. Это – шаг назад в дантологии. Думается, что в полемике вокруг дантовской политической теория суждения Эрколе, Сольми, Барби были гораздо ближе к истине, чем недавние возражения против них Девиса или д'Энтрева. Д'Энтрев и Девис не видят, что в своеобразных условиях Италии утопия всемирной империи явилась результатом того же процесса, который привел в других странах к прямому обоснованию национальной монархии. Д'Энтрев, правда, указывает, что идея империи родилась прежде всего из исторической обстановки, а не из политической литературы. Но это остается декларацией. Автор обнаруживает у Данте «универсальные христианские идеи средневековья», идеи «мира» и «единства». А «историческая обстановка» сводится к распространению римского права и к личным впечатлениям поэта от Рима.

Недостаток историзма вводит в соблазн наивной модернизации. По словам д'Энтрева, Данте пришел к мысли, «что одного патриотизма недостаточно», «и сошелся в этом с нашим временем». Дж. де Фео и Дж. Саварезе также считают, что учение Данте поразительно актуально в свете современного «кризиса национализма»[907]. Дороти Сайерс полагает, что было бы «интересно» сравнить идеи Данте «с предложениями относительно мирового правительства, возникшими под угрозой атомной бомбы»[908]. Теофил Шпери готов видеть в Данте пророка, указавшего язвы, разъедающие Европу XX в., и давшего рецепт их излечения – «единение в Боге»[909]. У Нэнси Ленкейт особая концепция: по ее мнению, Данте вдохновлялся «расовым чувством», всегда существовавшим националистическим представлением о превосходстве итальянцев над другими нациями[910]. Не менее своеобразные выводы можно найти в одной из последних работ известного исследователя Ольшки[911]. В главе, носящей название «Актуальность Данте», автор пишет: поэма Данте «показывает нам, что положение вещей с тех времен и по нынешний день существенно не изменилось. Отвергнутое поэтом преобладание „экономического человека“ над „духовным человеком“ упрочилось, как никогда, в современных формах алчности». «Как и Данте, мы чувствуем, что это не политическая, а прежде всего моральная проблема». (Но уже Данте догадывался в «Монархии»: «…при плохих правителях и люди бывают плохими»). Папство, продолжает Ольшки «теперь сильней, влиятельней и свободней, чем когда бы то ни было»(?). Стремления к мировой империи, церковной или светской, и сейчас сильны. И «суровый опыт всех народов» показывает, что если «империя должна и может существовать, то она может и должна быть единственной». Вот чем увенчивают нынче свои труды некоторые ученейшие дантологи!

В современной дантологии очень заметно католическое направление, на все лады развивающее тезис, сформулированный век тому назад Гиллебрантом: «… никогда не было более ортодоксального христианина, чем Данте». Особенно тягостное впечатление производит откровенно обскурантистская книжка Папини, достойно завершающаяся главой: «Где теперь Данте?» В раю или в чистилище? И в каком именно круге? Что он сам сейчас думает о «Комедии»? Сам Папини полагает, что понять ее дано только «католику, художнику и флорентийцу»(!)[912]

Французский богослов Мандонне в книге «Данте-теолог» свел содержание «Комедии» к набору религиозных символов. Эту затею подверг язвительному осмеянию не кто иной, как Э. Жильсон, крупный католический философ[913]. Но попытки мистических истолкований идеологии Данте не прекращаются[914].

Упомянем монографию А. Реноде «Данте как гуманист»[915]. Для Реноде гуманизм вечный и неизменный этический принцип, нашедший высшее и абсолютное выражение в «христианском гуманизме». Ряд гуманистов открывается святым Юстином (II в.), Августином и другими отцами церкви, а далее бок о бок стоят изувер Бернард Клервосский и «его великий противник» Абеляр, Фома Аквинский и «его продолжатель» Данте, «синтезировавший христианский и античный гуманизм», Петрарка и Томас Мор, Гете… По мнению Реноде, Данте воплощает прекрасный дух средневекового католицизма, он «аристократ и консерватор», который отдав в первых двух частях «Комедии» дань политическим предрассудкам, партийной ненависти и прочему «флорентийскому злопамятству», отрывается, наконец, в песнях «Рая» от земли и от политики и «устремляется в чистую духовность». «Отдельное государство, отдельная нация не задерживают надолго его внимания. Его мысль обнимает вселенную». В «Пире» Данте воспевает некую «элиту разума», «единственно способную и достойную руководить человеческими толпами», и т. д. и т. п. Таков уровень книги, которая, по рекомендации Валлоне, «является сегодня – и не только во Франции – наиболее органическим трудом на эту тему». В ней действительно «органически» искажено мировоззрение великого поэта.

Однако все же не католицизм определяет современное развитие дантологии. Нужно подчеркнуть, что в обильном потоке дантологических исследований последних лет число работ, посвященных мировоззрению и особенно политическим взглядам Данте, сравнительно невелико. Еще в 1921 г. знаменитый философ-идеалист Бенедетто Кроче потребовал отказаться вообще от анализа идеологии Данте. Книга Кроче «Поэзия Данте» выдержала множество переизданий и имела необыкновенный успех[916]. В последующие тридцать лет в итальянской дантологии решительно возобладало крочеанское направление, представленное такими крупными именами, как Момильяно или Фубини. «Эрудитская» (историко-филологическая) школа стала сдавать свои позиции. Прославленный глава этой школы Микеле Барби сам испытал заметное влияние крочеанства.

«Поэзия Данте» – яркая книга, написанная убежденно и просто. Ход мысли Кроче таков. Данте прежде всего – поэт, до сих пор затрагивающий сердца. Для читателя, раскрывающего сегодня «Комедию», в поэзии Данте важна поэзия, а не религиозные, этические или политические идеи. Эти идеи давно мертвы. Зато дантовские образы живут. Кроче язвительно отзывается о «принявшем угрожающие размеры» историческом и филологическом изучении Данте. Он высмеивает «охоту за аллегориями», споры о пустяках, всевозможные переутончения, раздувание мелочей, утомительную эрудицию и слащавую восторженность.

Разве слово «дантолог» не стало синонимом «дантомана»? Комментарии, конечно, нужны, но они не должны мешать главному – интимному постижению «с глазу на глаз» художественного богатства «Комедии». Обозначая идеологическое содержание «Комедии» как ее «структуру», Кроче утверждает, что изучение «структуры» нельзя смешивать с эстетическим анализом. Если идея выражена вне образа, она находится за пределами искусства. Если идея выражена через образ, ее нельзя абстрагировать, не разрушив смысла художественного целого. Поэтому религиозные и политические взгляды Данте интересны лишь в одном отношении, как толчок для воображения, для «лирической интуиции». Их историческая и собственно логическая сторона безразлична для эстетики. Классовая борьба, торговля, войны, церковь, империя, философские доктрины, общественная деятельность Данте – «все это не имеет прямой связи с поэзией Данте». Противопоставляя, по существу, неувядаемую прелесть дантовской поэзии и ее конкретно-историческую «структуру», Кроче, однако, настаивает на их «единстве» и слиянности. Основой такого единства является именно «поэзия». Словом, Кроче требует рассматривать наследие Данте, в том числе и его идеологию, исключительно с «эстетической» стороны. Как провозгласил в 1924 г. крочеанец Бертони, важна не истина, а красота: «…не то, что поет поэт, а как он поет – вот интересное в нем»[917].

Разумеется, если бы Данте написал только «Монархию» и «Пир», не было бы целой отрасли науки, посвященной его наследию. Мы пристально вчитываемся в каждую строку дантовских трактатов особенно потому, что они принадлежат автору «Комедии». Иначе говоря, исследование мировоззрения Данте существенно не только для истории Италии, но и для истории мировой литературы. Без такого исследования нам не понять огромного художественного явления, называемого Данте Алигьери. Это как раз и отрицает Кроче.

Кроче прав в том смысле, что современный читатель в силах со всей непосредственностью ощутить обаяние Франчески, отвагу Улисса, страдания Уголино, не обращаясь за помощью к историкам. Можно волноваться, читая о том, «как горестен устам чужой ломоть, как трудно на чужбине сходить и восходить по ступеням», не зная существа политических событий, определивших судьбу поэта. Что, однако, произойдет, если читатель за словами о «язве, наносимой луком изгнания», и о необходимости «самому составлять свою партию» увидит не только «горечь» вообще и «гордость» вообще, но и реальную фигуру Данте с реальными причинами горечи и гордости? Что произойдет при конкретно-историческом «наполнении» этих чувств и образов? Эстетическое впечатление ничего не потеряет в своей непосредственности, зато выиграет в глубине и осмысленности.

Более того, нельзя по-настоящему проникнуться дантовским пафосом и трагизмом, понять мессианские предчувствия, саркастические инвективы, беседу с Каччагвидой или порыв Улисса, не зная эпохи и мировоззрения поэта. Данте не был бы художником такого масштаба, если бы его творчество не вобрало целый исторический пласт. Именно в широчайшей связи со своим веком секрет значимости Данте для последующих веков.

Перефразируя ленинское замечание о Толстом, можно сказать, что эпоха перехода от Средневековья к Возрождению в Италии, самой передовой стране тогдашней Европы, выступила, благодаря гениальному освещению Данте, как шаг вперед в художественном развитии всего человечества.

Исследователь-литературовед во всяком случае обязан с этим считаться. Иначе эстетический анализ сведется к каталогизированию неких «вечных» художественных красот. Кроче и его последователи так и поступают. Но странно думать, что стиль Данте, экспрессия стиха, композиция, особенности образного «видения», движение эмоций не находились в тонкой связи с тем, что Данте думал о людях, о Боге, о Флоренции. Странно пытаться разгадать Данте-художника, отвернувшись от Данте-мыслителя или Данте-политика. Как будто есть несколько Данте, а не один.

Кроче отметает многое в «Комедии» на том основании, что «структура» иногда прорывает у Данте образную ткань. Идея не растворяется в ситуации, в эмоции, в чувственной картине. Действительно, в «Комедии» встречается и публицистика, и толкование всевозможных физических, астрономических, географических, теологических и других проблем. Сюда вмещена вся средневековая ученость, словно мы читаем христианского Лукреция Кара. Вырвать все это из «Комедии» так же невозможно, как невозможно выбросить из «Войны и мира» философию истории, из «Анны Карениной» – раздумья о нравственном совершенстве, из «Воскресенья» социальные разоблачения.

Но вот «структура» опосредствуется «поэзией». Идеологическое содержание перестает существовать само по себе оно превращается в эстетическое содержание. Но оно не исчезает. Между «структурой» и «поэзией» образуется диалектическое отношение, не понятое крочеанством. Искусство не является, конечно, «оболочкой» для идеологии – здесь мы согласимся с Кроче. Искусство имеет собственный смысл и ценность. И в искусстве все должно оставаться искусством. Но само искусство «идеологично». Какая-нибудь политическая или этическая идея одновременно и отрицается, и утверждается искусством. Отрицается как логическая идея, как понятие. Утверждается как художественная идея, как гегелевский «пафос». Чтобы уяснить ее в логической форме, приходится анатомировать художественное целое – и в этом Кроче тоже прав. Но исследователь должен решиться на такую анатомическую операцию, иначе как раз художественное целое останется для него загадкой.

Разбор «Божественной комедии», предпринятый Бенедетто Кроче, оказался разительным подтверждением этого. Дантовской идеологией Кроче пренебрегает. Например, утопию всемирной монархии он называет «благим пожеланием всех времен». А относительно дантовской этики роняет вскользь, что в ней трудно найти что-либо, не заимствованное Данте из прочитанных им книг. Кроче интересуется только «поэзией». Перебирая песни «Комедии», он отвергает то, что ему кажется «структурой», не претворенной в поэзию, и хвалит эпизоды, в которых «поэзия» мощно подчинила «структуру». Анализ «Комедии» превращается в своеобразный реестр таких полноценных художественных эпизодов. Под талантливым пером Кроче этот реестр выглядит увлекательно, но в итоге рассыпается «единство» «Комедии», которое декларирует исследователь. К тому же полновесную художественность Кроче почему-то находит преимущественно в сюжетных ситуациях, объективных конфликтах, драматических персонажах. Патетическими, саркастическими или трагическими высказываниями, сделанными Данте от собственного имени или явно вложенными в уста других героев «Комедии», Кроче зачастую пренебрегает. Его отпугивают призраки «структуры». Он ведь ищет вечные эмоции.

Читатель, очевидно, помнит слова Данте о «нежданных прибылях», погубивших Флоренцию? Кроче заявляет, что исторический смысл этих слов не имеет значения. Важно лишь то, что в них звучат возмущение и презрение поэта. Но отчего возмущение? К чему презрение? Получается, что для понимания поэзии это безразлично. Воюя против схем, Кроче тем не менее предлагает нам законченную схему. Его метод ведет к формализму. Кроче способен преспокойно перечеркнуть эпизод с «равнодушными», томящимися в преддверии Ада (эпизод, потрясающий воображение!) только потому, что здесь «моралист начинает высказывать свое суждение».

Стоит ли так подробно полемизировать с книгой, вышедшей сорок с лишним лет тому назад? Это необходимо, так как крочеанство продолжает задавать тон в дантологии, и тут за сорок лет мало что изменилось[918].

В качестве характерного образца можно указать исследование А. Ронкалья, посвященное VI песне «Чистилища»[919]. Автор резко протестует против традиционных попыток усматривать в знаменитом обращении к Италии выражение политических убеждений поэта. Интерпретация в политическом ключе лишь портит художественное впечатление, причем за «хорошо теперь известными и узко средневековыми теориями Данте о роли империи» тенденциозно видят «идеалы, страсти и полемику своего времени и своей партии». Каждая эпоха с легкостью находит у Данте материал для собственной «политической риторики». И это доказывает именно «универсальность» поэзии Данте.

Конечно, в VI песне «Чистилища», продолжает Ронкалья, «поэт весь охвачен реальностью своего времени». Но это не идейная, а чисто эмоциональная реакция на печальную картину гражданских раздоров, это «душевно омраченное и морально негодующее созерцание реальности». В соответствии со средневековым поэтическим вкусом поэт прибегает во имя стилевого эффекта к форме политической инвективы, к внешне логическому красноречию. Но при этом он руководствуется в действительности лишь «ритмом лирического движения», «фантастической логикой внутреннего вдохновения». Поэтому нелепо слышать здесь «крик национального сознания» (Ронкалья насмешливо берет эти слова в кавычки). Ведь «для Данте политика – это не искусство возможного, а осуществление абсолютного; из абсолюта исходит и его тоска по обновлению».

Итак, рассуждения о реалистичности и жизненности поэзии Данте служат лишь аргументом в пользу ее «универсальности». Мысль отвергается в угоду чувству, а чувство оценивается как повод для создания тонких поэтических красот. Что же интересует, в конечном счете, автора? Проблема стилевого и композиционного единства VI песни, психологической связи отдельных эпизодов, лирического ритма и т. д. Все это, разумеется, интересно. И многим наблюдениям дантологов школы Кроче над языком, стилем и композицией произведений поэта нельзя отказать в блеске и ценности. Но в целом идеалистическая и сугубо формальная методология, пренебрежение историческим и идейным содержанием творчества Данте приводят в теоретический тупик.

Еще характерней, чем статья Ронкалья, это демонстрирует работа французского дантолога Ивонны Батар, отвергающей подход к Данте и к «Комедии» «с различных рационалистических позиций». Рациональные моменты важны. Но Данте также «вечно юный поэт». И важнее всего в нем – «способы выражения». «Изучать образы „Комедии“ – значит изучать саму „Комедию“»[920]. Не это ли провозгласил Бенедетто Кроче в 1921 г.? Как и следовало ожидать, искусственное противопоставление исторических и художественных сторон творчества Данте отнюдь не способствует исследованию эстетических свойств «Комедии». Работа Ситар – глубоко удручающий формально-схоластический каталог «разъятых как труп» и «поверенных алгеброй» гармонических образов «Комедии».

Если Кроче оговаривал неразрывность «поэзии» и «структуры», то Батар уже полностью отбрасывает «структуру» как нечто чужеродное «поэзии». Любопытно, что Валлоне упрекает Батар, Момильяно и других в отступлении от учения Бенедетто Кроче[921]. Но для нас несомненно, что такие исследователи, как Батар, закономерно завершают процесс оскудения дантологии, столь успешно начатый Кроче, и, противореча, может быть, букве крочеанства, великолепно иллюстрируют пагубность его основной идеи.

Понимание этого сейчас постепенно распространяется в итальянской науке. Все чаще можно встретить попытки как-то «поправить» или даже отвергнуть концепцию Кроче. Дантология стала – в который раз! – полем острых методологических столкновений[922].

«Крочеанская система поныне составляет в Италии официальную основу для эстетической оценки литературных произведений; и до тех пор, пока не будет показана несостоятельность этой философской основы, творчество Данте – говоря откровенно – будет оставаться лоскутным набором лирических отрывков, перемешанных с угаснувшими доктринами, которые относятся к „структуре“, не имеющей ничего общего с поэзией и искусством». Так заявляет Пьетро Конти в любопытнейшей работе «Данте в современном мире и методологические проблемы дантологии»[923].

Критикуя Кроче, Конти подчеркивает ограниченность и историко-филологической школы Барби. Многие полемические замечания Конти против «диктатуры Кроче и Барби» метко попадают в цель. Но вот дело доходит до позитивных высказываний, и положение сразу меняется. Выясняется, что Конти расценивает политическое учение Данте как выражение «вечных» стремлений человечества к «абсолютной цели» и т. п. Сопоставляя политические принципы Данте с принципами Организации Объединенных Наций, Конти находит, что ООН – лишь скромное повторение дантовского «всемирного государства» и что «не Данте утопист, а мы – утописты», ибо стремимся к социальной гармонии и мировому единству, пренебрегая этическими и политическими предпосылками такого единства. Чтобы непрестанные международные конференции имели успех, должен свершиться переворот в умах: человечество должно вернуться к Цицерону и Данте[924]. Вряд ли советы Конти помогут дипломатам, заседающим в ООН. Но всяком случае они не помогут дантологам. Конти, как нетрудно заметить, далек в оценке идеологии Данте от какого бы то ни было историзма.

Однако «самой трудной остается эстетическая методологическая проблема». Что предлагает Конти для ее решения? Мы не имеем возможности входить здесь в детали. Отметим лишь и нескольких словах: пытаясь преодолеть субъективно-идеалистическую эстетику Кроче, Конти ищет прибежища в объективно-идеалистической эстетике Шеллинга. Платон и Шеллинг – таковы авторитеты, на которых предлагает опереться Конти.

Не удивительно, что ревизия крочеанства, поворот в изучении Данте, декларируемый Конти, оказывается при ближайшем рассмотрении топтанием на месте. Р. Монтано также пишет о «начале обновления в области изучения Данте»[925]. «Обновление» Монтано видит в «лучшем познании и более высокой оценке тех элементов, которые назывались структурными и которых предшествующая критика остерегалась как вещи, чуждой поэзии», т. е. в повышении внимания к идеологии Данте. Но беда в том, что для Монтано «структура» это в первую очередь религия. Не забудем, что Кроче, отбрасывая «структуру», отбрасывал и христианское содержание «Комедии». Некоторым дантологам не по душе резкие высказывания Кроче именно на сей счет. И «обновление» дантологии заключается, например, для Монтано, в доказательстве того, что поэзию Данте нельзя понять вне католицизма. Это критика крочеанства справа. «Религиозное содержание „Комедии“ составляет единое целое с ее поэтической ценностью», – пишет Фаллани, тоже выступающий против Кроче[926]. Какое уж тут «обновление»… Перед нами скорее движение по заколдованному кругу – от крочеанства к неотомизму или традициям «эрудитской» школы, обычно взятым не в лучшем варианте.

Конти связывает свои надежды на «поворот» в дантологии с Луиджи Пьетробоно, «учителем всех нас, изучающих мысль и творчество Данте». Пьетробоно, действительно, едва ли не единственный крупный итальянский дантолог, упорно выступающий против крочеанства[927]. Его наиболее известная работа посвящена «моральной структуре» «Комедии». С поразительной обстоятельностью исследователь выясняет, какие разновидности грехов и наказаний наличествуют в Аду и Чистилище, какие добродетели обретаются в Раю, какова градация грехов и добродетелей, каковы их размещение, соотношение и классификация. Все это сводится во внушительные таблицы. Пьетробоно конструирует железную логическую систему этических взглядов Данте, изгоняя из них все противоречивое, «случайное». В результате схоластика работ Пьетробоно может смело соперничать со схоластикой дантовских трактатов. Пьетробоно видит главную задачу дантолога в расшифровке аллегорий. Но манера Пьетробоно истолковывать Данте заставляет вспомнить о насмешках Кроче над «академической» наукой. Например, Пьетробоно настойчиво доказывает, что дантовскую «жадность» следует понимать не в конкретном смысле слова, а как «первородный» грех вообще. Такое понимание «структуры» не в состоянии, конечно, противостоять крочеанскому пренебрежению к «структуре». Более того, метод Пьетробоно и метод Кроче – это единый, хотя и двуликий, Янус итальянской дантологии. В основе обоих методов – внеисторическое и формальное представление об идеологической стороне творчества Данте.

По саркастическому замечанию де Фео и Саварезе, «современные дантологи часто более склонны спорить о методологии, чем читать Данте». Можно добавить, что бесплодные философские споры дополняются копанием в мелочах. Ведь все или почти все, что можно было сказать по поводу той или иной спорной датировки, той или иной текстологической неясности, по поводу древнейшей генеалогии Данте или по поводу таинственной судьбы его останков – по-видимому, сказано. Дальше идти в смысле фактографии уже трудно. А вот одна за другой появляются работы, посвященные таким темам, как: Данте и ислам, роль в «Комедии» девы Марии, символическое и мистическое значение образа света в «Комедии» и т. п. Одного исследователя интересует образ Магомета в XXVIII песне «Ада», другой выясняет вопрос – воображал ли Данте лестницу на небо как звездную или как настоящую лестницу[928]. Множество статей и даже книг посвящается отдельным песням «Комедии». Только о IV песне «Чистилища», ничем не выдающейся среди прочих, в последнее время написано свыше 10 работ[929]. Иногда эти исследования пополняют необозримый фонд комментариев к Данте какими-то новыми и полезными деталями[930]. Чаще – это стрельба из эрудитских пушек по воробьям.

Подытоживая, следует сказать, что последние десятилетия отмечены явными признаками кризиса западной дантологии. Подлинное научное и целостное изучение наследия Данте не продвинется ни на шаг по пути крочеанской эстетики или клерикализма, идеалистического схематизма или фактографии. Современная дантология задыхается из-за отсутствия свежих идей, которые ей может дать только марксизм.

И еще несколько необходимых замечаний. Несравненное прогрессивное значение Данте в художественной области давно общепризнано. Но некоторые исследователи изображают дело так, что по своим идеологическим позициям Данте был человеком вполне средневековым, а в политике отстаивал дворянско-аристократические интересы. Особенно содействовали распространению подобной трактовки авторитетные и красноречивые высказывания Джозуэ Кардуччи[931]. Эту трактовку поддержали, в частности, Люшер, а недавно Реноде во Франции, Сольми в Италии, Вогели в Германии. У нас ее воспринял В. Фриче, называвший Данте «апологетом дворянского класса», а «Комедию» – «плачем над гибелью аристократической Италии»[932].

Влияние социологических построений Фриче сильно сказалось в известной (у нас, но, к сожалению, не за рубежом) книге Л. К. Дживелегова о Данте[933]. Насыщенная красочным материалом, отмеченная своеобразным беллетристическим талантом и любовным знанием эпохи, эта работа немало способствовала увеличению в Советском Союзе интереса к гениальному итальянскому поэту. Особенно хороша в ней глава о «Комедии» – точно воссоздана культурная атмосфера дантовской Флоренции, тонко уловлен сам дух дантовской поэзии. Книга Дживелегова пользуется большой популярностью у наших читателей. Тем более важно указать на некоторые неверные методологические концепции и выводы Дживелегова, дающие искаженное представление об идеологии Данте. Дживелегов писал: «Богослов, философ, политик – Данте весь в прошлом. Но Данте-художник – дитя новой буржуазной культуры»[934]. С этим противопоставлением никак нельзя согласиться!

Советские ученые вслед за А. В. Луначарским занимались изучением политической мысли Данте. Здесь нужно в первую очередь выделить прекрасные предисловия к «Божественной комедии» К. И. Державина и А. И. Белецкого[935]. Однако специальных научных работ о Данте после книги А. К. Дживелегова у нас, по сути, не было[936].

Творчество Данте Алигьери ждет новых исследований.

Примечания

1

Баткин Л.М. Эпизоды моей общественной жизни: воспоминания. М., 2013.

2

Сказанное самим Леонидом Михайловичем о «великолепном роде-племени» см. здесь: Баткин Л.М. Пристрастия: Избранные эссе и статьи о культуре. М., 2002. С. 282–283.

3

Концепция представлена в статьях сборника Л.М. Баткина «О всемирной истории». М., 2013.

4

Там же. С. 24.

5

Там же. С. 89.

6

Баткин Л.М. Европейский человек наедине с собой. Очерки о культурно-исторических основаниях и пределах личного самосознания: Августин. Абеляр. Элоиза. Петрарка. Лоренцо Великолепный. Макьявелли. М., 2000. С. 7.

7

Там же. С. 8.

8

Баткин Л.М. Данте и его время: Поэт и политика. М., 1965.

9

См.: Баткин Л.М. Спор о Данте и социология культуры // Средние века. 1971. Вып. 34.

10

Баткин Л.М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. М., 1978; Баткин Л.М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989.

11

Баткин Л.М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М.: Искусство, 1990.

12

Там же. С. 367.

13

Баткин Л.М. Европейский человек наедине с собой. Очерки о культурно-исторических основаниях и пределах личного самосознания: Августин. Абеляр. Элоиза. Петрарка. Лоренцо Великолепный. Макьявелли. М., 2000.

14

См. там же. С. 856–888.

15

Баткин Л.М. Личность и страсти Жан-Жака Руссо. М., 2012.

16

Там же. С. 8.

17

Там же. С. 13.

18

Там же. С. 13–14.

19

Там же. С. 15.

20

Там же. С. 66.

21

Баткин Л.М. Пристрастия: Избранные эссе и статьи о культуре. М., 2002. Особенно важными теоретически представляются следующие статьи: «Неуютность культуры»; «Два способа изучать историю культуры»; «От индивидуализирующего метода – к методике»; «Заметки о современном историческом разуме».

22

Там же. С. 157–158.

23

Баткин Л.М. Тридцать третья буква: Заметки читателя на полях стихов Иосифа Бродского. М., 1997.

24

Характер и масштабы политического мышления А. Д. Сахарова.

25

Сюда, помимо некоторых статей (под ними, прошу заметить, проставлены даты не написания, а публикации, происходившей с обычной задержкой в несколько лет и главным образом в труднодоступных малотиражных изданиях), вошла прежде всего работа, сделанная еще в 1971–1973 гг.: «Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления» (М., Наука, 1978). Чего это стоило и как могла книжка, очень далекая от политики, просто сочиненная всецело по собственному усмотрению и вкусу, проскользнуть в брежневские времена мимо бюрократических и «идеологических» капканов, заслуживает особой новеллы, довольно забавной; но это тема не для данного предисловия. После того как в январе 1979 г. вышел неподцензурный альманах «Метрополь», в котором я поместил эссе «Неуютность культуры», ни о каких книгах в СССР не могло быть и речи… Зато работа о гуманистах составила наиболее важную и принципиальную для меня часть гораздо более обширной монографии: Leonid M. Batkin. Die historische Gesamtheit der italienischen Renaissance. Dresden: Kunst, 1979, s. 503. Ее переиздали в Швейцарии и ФРГ (Die italienischen Renaissance. Basel; Frankfurt a. M.: Stroemfeld-Roter Stern, 1981); затем она была дважды переведена в Венгрии, а недавно в Италии в издательстве «Латерца».

26

Bec Ch. Les marchands écrivains: Affaires et humanisme à Florence (1375–1434). Paris, 1957, p. 368–379, 382, 440, 443–445.

27

Romano R. Tra due crisi: l'Italia del Rinascimento. Torino, 1971, p. 113.

28

См.: Chabod F. Scritti sul Rinascimento. Torino, 1967, p. 3–109, 145–219 (особенно: р. 11, 13, 34–41). «То, благодаря чему Возрождение стало таковым, – не практическое мелкое действие того или иного персонажа, не, к примеру, тонкая политическая и дипломатическая уловка какого-нибудь государя и не веселая, „языческая“ жизнь городских бюргеров; но это способ, посредством которого намерения и действия людей концептуально упорядочивались и из чисто практического действования, из фактической привычки становились духовным кредо, жизненной программой» (с. 36, 82–84). Концептуализируя практические привычки и ощущения, культурное творчество делает практику действительно новой – по способу мышления, а не в силу социальных инстинктов – и революционизирует ее, превращая в нечто, могущее быть унаследованным. Включившись затем в историческую традицию, став стабилизирующим шаблоном поведения, культура тем самым демонстрирует, что она вообще-то существует в двух функциональных смыслах. В качестве собственно «культуры» – и в качестве «цивилизации». Когда эти два смысла встречаются синхронно в критический момент развития, они часто выступают как разные и спорящие друг с другом культурные типы. Культурой, предлагавшей заранее известные ответы – и, кстати, ответы, отнюдь не утратившие в купеческой, а тем более во всякой другой среде своей действенности, – была в XIV–XV вв. церковно-средневековая культура.

29

Salutati С. Invectiva in Antonium Luschum Vicentium // Prosatori latini del Quattrocento / A cura de E. Garin. Milano; Napoli, 1952, p. 12 etc.: «…habeantur carissimi suis commerciis Florentini»; «quae civitas portu carens tot invehit, tot emittit? Ubi mercatura maior, varietate rerum copiosior ingeniisque subtilioribus excitator?» Таким образом, уже Салютати намечает связь между расцветом торговли, благосостоянием и изобилием «тонких талантов…».

30

Цит. по: Рутенбург В.И. Истоки Итальянского Возрождения // История Италии. М., 1970. Т. 1, с. 388.

31

См.: Origo I. The Merchant of Prato. London, 1957, p. 304–306. Замечания о границах Возрождения.

32

Ferguson W. The Renaissance in Historical Thought. Cambridge (Mass.) 1948, p. 397.

33

Haydn H. The Counter-Renaissance. N.Y., 1950; Battisti E. L'Antirinascimento. Bologna, 1950.

34

См.: Баткин Л.М. Тип культуры как историческая целостность: Методологические заметки в связи с Итальянским Возрождением // Вопросы философии, 1969, № 9, с. 103–106.

35

См. предисловие к сб.: The Renaissance: Image of Man and the World / Ed. by B. O'Kelly. Ohio Univ. Press, 1966, p. 7–8. Поэтому нынешним конкретным историкам старый Буркхардт кажется гигантским ископаемым, лишь иллюстрирующим нежизнеспособность «статических схем» (Gilmor M. The World of Humanism. N.Y., 1952, p. XIII). Д. Кантимори, по достоинству высоко оценивая интерпретацию итальянского гуманизма в сочинениях Эудженио Гарена, называет его Буркхардтом нашего времени, но поясняет, что Э. Гарен не создал итогового труда о сущности Возрождения «из-за сознательного критического недоверия к построениям общего синтеза, как говаривали наши деды» (Cantimori D. Studi di storia. Torino, 1959, p. 311–314).

36

В книге «Данте и его время» (М., 1965) я, хотя и не относил Данте прямо к Возрождению, акцентировал в его творчестве прежде всего ренессансные тенденции. Позже пришлось отказаться от этого ретроспективного подхода в пользу системного. Ср.: Баткин Л.М. Спор о Данте и социология культуры // Средние века. М., 1971. Вып. 34, с. 288–291.

37

См.: Баткин Л.М. Ренессансный миф о человеке // Вопросы литературы, 1971, № 9, с. 112–133.

38

См.: Cantimori D. Op. cit., p. 350–352 etc.

39

Lievsay Y. A Later Level of the Italian Renaissance // Society and History in the Renaissance. Wash., 1960, p. 51–54. Лайвсей видит в подобных фактах аргумент для передвижки верхней границы Итальянского Возрождения (его позднего этапа) в XVII в. Между тем за ними, видимо, скрывается другая, сравнительно недавно осознанная искусствоведами и историками культуры проблема: общеевропейская роль итальянского барокко конца XVI–XVII в., до недавних пор чаще всего незаслуженно принижавшаяся.

40

Урнов Д.M. Формирование английского романа эпохи Возрождения // Литература Возрождения и проблемы всемирной литературы. М, 1967, с. 427–428. Мысль о том, что творчество Шекспира есть переход от Ренессанса к барокко, что его, следовательно, невозможно объяснить исходя из ренессансного стиля мышления, ибо оно критично по отношению к этому мышлению (в рамках которого вообще невозможна трагедия, хотя не исключено трагическое), эту мысль высказывали A.A. Смирнов (Шекспир, Ренессанс и барокко // Вести. Ленинградского университета, 1946, № 1), сопоставлявший Шекспира с Рембрандтом, т. е. художником вовсе не ренессансным, и Б.Р. Виппер (см.: Проблема стилей в западноевропейском искусстве XV–XVII веков: Ренессанс. Барокко. Классицизм. М., 1966, с. 10–11), сопоставлявший его с Тинторетто.

41

Bisticci V. da. Vite di uomini illustri del secolo XV / A cura di A. Bartoli. Firenze, 1859, p. 473–476, 478, 479–480.

42

Ibid., p. 473, 476.

43

Valla L. Elegantiarum… // Prosatori latini del Quattrocento / A cura di E. Garin. Milano; Napoli, 1952, p. 612.

44

Цит. по кн.: Marsel R. Marsile Ficin. Paris, 1958, p. 114.

45

Kessler E. Das Problem des frühen Humanismus: Seine philosophische Bedeutung bei Coluccio Salutati. München, 1968, s. 44–47, 68.

46

Ibid., s. 9–35, 53.

47

Canumon D. Studi di storia. Torino, 1959, p. 397.

48

Далее я вынужден отослать читателя к своей статье «О социальных предпосылках Итальянского Возрождения» (Проблемы итальянской истории. М., 1975, с. 220–258).

49

Kristeller P.O. Studies in Renaissance: Thoughts and Letters. Roma, 1956; Idem. The Classics and Renaissance Thought. Cambridge (Mass.), 1955; Idem. Philosophy and Humanism in Renaissance Perspective // The Renaissance Image of Man and the World / B. O'Kelly (Ed.). Columbus, 1966; Idem. L'Opera e il pensiero di G. Pico della Mirandola nella storia dell'umanesimo. Vol. 1 (Relazioni). Firenze, 1965, p. 32–33, 134–137 (дискуссия между Э. Гареном и П. Кристеллером).

50

Ниже читатель найдет много ссылок на труды Э. Гарена. Ограничусь здесь следующими: Garin E. L'umanesimo italiano. Bari, 1964, p. 7–24 etc.; Idem. L'età nuova. Napoli, 1969, p. 449–475.

51

Bisticci V. da. Op. cit., p. 442–443.

52

Ibid., p. 441, 420, 501–502; Villani F. Le vite d'uomini illustri fiorentini // Matteo Villani. Cronica, t. 6. Firenze, 1826, p. 35.

53

Alberti L.B. Opere volgari, vol. II / A cura di C. Grayson. Bari. 1960–1966, p. 241.

54

Guarino Veronese. Epistolario / Racc. da R. Sabbadini. Vol. I. Venezia, 1915, № 186, p. 296, 235; Vergerio P.P. Epistole. Venezia, 1887, № VIII, p. 9: Верджерио желает своему корреспонденту «все время своего досуга (ottii) проводить не досужно (non otiose)». Ср.: Boccaccio G. Della Genealogia de gli Dei / Trad, per G. Betussio. Venezia, 1585, lib. XIV, p. 227.

55

Bisticci V. da. Op. cit., p. 423–425.

56

См.: Villani F. Op. cit., p. 5–6,9–10.

57

Ibid. p. 14; Bisticci V. da. Op. cit., p. 473. Ср. рассуждения Вазари (гораздо более поздние, но верно описывающие минувшую ситуацию) об отцах, мешающих детям отдаться тому делу, которое им больше по вкусу. В артистической среде этот конфликт затянулся дольше, чем в гуманистической. Отец Джулиано де Майано, сам каменотес, хотел сделать из сына нотариуса; отец Гирландайо, ювелир, отдал сына в ученики к ювелиру же; Бальдовинетти, чтобы заняться живописью, пришлось порвать с традиционной для его семьи торговлей и т. д. (Вазари Дж. Жизнеописания. М., 1963, т. II, с. 239, 305). См. также: Wittkower R., Wittkower M. Born under Saturn. London, 1963, p. 11–12.

58

Vergerio P.P. Epistole, № XXIV, p. 29–32.

59

Pico della Mirandola G. De hominis dignitate. Heptaplus. De Ente et Uno / A cura di E. Garin. Firenze, 1942, p. 132, 136, 138. Ср. с замечанием Кастильоне по поводу популярного тогда (приводимого и у Фичино) рассказа об Александре Македонском, услышавшем, что существует бесчисленное множество миров, и воскликнувшем в ответ: «А я не покорил еще даже одного!» Кастильоне пишет: «Но выдающимся людям поистине надлежит прощать, когда они заносятся; потому что, кто берется за великие дела, тому потребны смелость в их осуществлении и вера в себя» (Castiglione В. Cortegiano. Torino, 1955, lib. I, cap. 18, p. 113).

60

Bisticci V. da. Op. cit., p. 483–484; Guarino Veronese. Epistolario, vol. II, p. 141.

61

Campana A. The Origin of the Word «Humanist» // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 1946, vol. IX, p. 60–73.

62

Guarino Veronese. Epistolario, vol. II, p. 141; vol. 1, p. 560.

63

Об этом эпизоде и вообще о Сиджизмондо Малатесте см.: Венедиктов А. Ренессанс в Римини. М., 1970.

64

Valla L. Elegantiarum, p. 622–624.

65

Bisticci V. da. Op. cit., p. 372–373. См. также: Morelli G. Ricordi / A cura di V. Branca. Firenze, 1956, p. 271–272.

66

Marsel R. Marsile Ficin, p. 90–91.

67

Bisticci V. da. Op. cit., p. 436. Ср. с рассказом биографа Леона Баттисты Альберти о конфликте этого младшего современника Бруни с родней, издевавшейся над его занятиями и сочинениями («несмотря на то, что ими интересовались даже за границей») (см.: Альберти Л.Б. Десять книг о зодчестве. М., 1935, т. I, с. XXII–XXIII). В это время подобное отношение носило во Флоренции уже архаический характер.

68

Цит. по кн.: Schalk F. Das Publicum in italienischen Humanismus. Krefeld, 1955, s. 19–20.

69

Цит. по кн.: Marsel R. Marsile Ficin, p. 103.

70

Castiglione B. Op. cit., lib. I, cap. 42, p. 157.

71

Bisticci V. da. Op. cit., p. 510.

72

Аверинцев С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность» (противостояние и встреча двух творческих принципов) // Типология и взаимосвязи литератур древнего мира. М., 1971, с. 263 (примеч. 11), 251 (примеч. 3).

73

Bisticci V. da. Op. cit., p. 427–428.

74

Bruni L. Ad Petrum Histrum // Prosatori latini… p. 50.

75

Bisticci V. da. Op. cit., p. 452, 454, 456, 461.

76

См.: Chastel A. Arte e umanesimo a Firenze al tempo di Lorenzo il Magnifico. Torino, 1964; Wittkower R., Wittkower M. Op. cit.; Wackernagel M. Der Lebensraum des Künstlers in der florentinischen Renaissance. Leipzig, 1938.

77

Вазари Дж. Жизнеописания, т. II, с. 178.

78

Procacci U. L'uso dei documenti negli studi di storia dell'arte e le vicende politiche e economiche in Firenze durante il primo Quattrocento nel loro rapporto con gli artisti: «Donatello e il suo tempo»: Atti dell' VIII Convegno internationale di studi sul Rinascimento. Firenze, 1968, p. 20.

79

См.: Виппер Б.Р. Статьи об искусстве. М., 1970, с. 523–524.

80

См. сопоставление двух «мадонн с ребенком» работы Мазаччо и Джентиле де Фабриано, созданных в одном городе и почти одновременно (1426 и 1425 гг.): Antal F. Die Florentinische Malerei und ihr soziale Hintergrund. Berlin, 1953, s. 7–8. Богатство и устойчивость в Италии (до середины XV в.) «международной готики», успешно конкурировавшей с антикизирующими ренессансными вкусами, лишь после венской выставки 1962 г. («Европейское искусство около 1400 г.») было вполне осознано историками искусства (см.: Castelfranchi Vegas L. Il gotico internazionale in Italia. Erfurt, 1966).

81

Мастера искусств об искусстве. M., 1966, т. II, с. 194.

82

Wittkower R., Wittkower M. Op. cit., p. 270.

83

См.: Tenenti A. Plaszczyzny kylturu w XV i XVI stulecie we Wloszech // Historika, t. 1. Warszawa, 1967.

84

См. на сей счет замечания Г. Барона применительно к XIV в.: Baron H. Lo sfondo storico del Rinascimento italiano // La Rinascita, 1938, № 1, fasc. 3, p. 70–72.

85

M. Фичино в письме к Джованни Кавальканти (см.: Marsel R. Marsile Ficin, p. 545); Л.Б. Альберти в «Застольных беседах» (Alberti L. Intercoenales // Prosatori latini… p. 650–652); Пико делла Мирандола в «Опровержении предсказующей астрологии» (Pico della Mirandola G. Disputationes adversus astrologiam divinatricem. Lib. I–V / A cura di E. Garin. Firenze, 1946; см. также: Proemium, p. 38).

86

См.: Marsel R. Marsile Ficin, p. 53.

87

Guarino Veronese. Epistolario, vol. I, p. 247–248. О взглядах Верджерио на антитезу vulgus / sapiens см.: Ревякина H.B. Гуманист Пьер-Паоло Верджерио об умственном труде и ученых // Европа в средние века. М., 1972, с. 341–354 (особенно с. 351–354).

88

Boccaccio G. Della Genealogia de gli Dei. Cap. XIV, p. 227–231, 53. Ср.: Ficino M. Theologia Platonica / Par R. Marsel. Paris, 1964, lib. VI, cap. 2, p. 225 («plebeos philosophas» – об эпикурейцах), p. 231 («plebeiorum errorem a corporea consuetudine natum»).

89

Цит. по кн.: Garin E. L'umanesimo italiano, p. 58 (из «De nobilitate» Поджо Браччолини).

90

Pontano G. De Principe // Prosatori latini… p. 1034–1036.

91

Pontano G. De Magnanimitate / A cura di F. Tateo. Firenze, 1969, lib. I, cap. 3, p. 6; cap. 38, p. 49–50; cap. 9, p. 12. Ср. обширную сводку ренессансных высказываний о «magnanimitas» и «gravitas»: Weise G. L'ideale eroico del Rinascimento e le sue premesse umanistiche. Napoli, 1961, p. 183–196 etc.

92

См., например, у Марсилио Фичино о человеческом стремлении к познанию: «Conatus talis naturalis est hominibus non minus quam conatus avibus ad volandum. Inest enim hominibus omnibus semper ubique. Ideo non contingentem alicuius hominis qualitatem, sed naturam ipsam sequitur speciei» (Ficino M. Theologia Platonica, lib. XIV, cap. 2, p. 247).

93

Ср.: Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. M., 1972, с. 276–279.

94

Machiavelli N. Lettere. Firenze, 1929, p. 88–89.

95

Guarino Veronese. Epistolario, vol. I, № 142, p. 235.

96

См.: Рутенбург В.И. Жизнь и творчество Никколо Макьявелли // Макьявелли Н. История Флоренции. Л., 1973, с. 364.

97

Landino Ch. Disputationes camaldulenses. De vita activa et contemplativa // Prosatori latini… p. 716–791.

98

См.: Garin E. I trattati morali di Coluccio Salutati. Firenze, 1944, p. 13.

99

Prosatori latini… p. 756–758, 776–782, 784. Ср.: Vergerio P.P. Epistolario, № VIII, p. 13.

100

Heptaplus. Proemium I, p. 170, 172, 176 etc.; Proemium II, p. 222. Ср. с перечнем поэтов (приравненных к магам) в «De hominis dignitate» (p. 148–150), где Пико обещает доказать, что, например, приключения Улисса у Гомера – это тоже теологическое иносказание. Эзотеризм Пико делла Мирандолы, Фичино, а также Помпонацци, тесно смыкается с натуральной магией.

101

Ibid., р. 174. Ср. с высказываниями Пьетро Помпонацци в «De Incantationibus» (cap. «Ignavum vulgus, quod incorporalia capire non polest»). Для того и нужны сказки поэтов – «ut in veritatem veniamus», «per haec corporalia ducere in cognitionem incorporalium». Для того и Платон писал об ангелах и демонах – «не потому, что верил в них, но чтобы изъяснить свои мысли простым людям» (Pomponatii P. Opera. Basiliae, 1567, p. 200–202).

102

Pico della Mirandola G. De hominis dignitate, p. 156; Supplementum ficinianum / P. Kristeller (Ed.), vol. II. Firenze, 1937, p. 99.

103

Prosatori latini… p. 812; Pico della Mirandola G. Heptaplus, p. 222; Idem. De dignitate hominis, p. 154.

104

Supplementum ficinianum, vol. II, p. 279.

105

Pico della Mirandola G. De dignitate hominis, p. 152.

106

Цит. по кн.: Garin E. L'umanesimo italiano, p. 53.

107

См. об этом: Schalk F. Das Publikum im italienischen Humanismus (Schriften und Vortrage des Petrarca Instituts Köln, VI). Ф. Шальк показывает, что проблема двуязычия была тесно связана с формированием новой публики и со стремлением гуманистов влиять на общество (см., в частности, s. 8, 13–15, 30–32). Чрезвычайно содержательна посвященная этой теме работа: Cardini R. Cristoforo Landino e l'umanesimo volgare // Cardini R. La critica del Landino. Firenze, 1973, p. 113–232.

108

Boccacio G. Il commento sopra la Commedia, vol. I. Firenze, 1863, p. 85.

109

Monnier Ph. Le Quattrocento, vol. I. Paris, 1901, p. 290.

110

Bisticci V. da. Op. cit., p. 5.

111

Valla L. Elegantiarum, p. 595–601.

112

Savonarola I. Trattato circa il reggimento e ilgoverno della citta di Firenze. Firenze, 1847, p. 2.

113

См.: Schalk F. Op. cit., s. 16.

114

Bruni L. Ad Petrum Histrum, p. 92, 84, 90.

115

Guarino Veronese. Epistolario, vol. I, p. 247.

116

Vergerio P.P. Epistole, p. 9.

117

Bruni L. Ad Petrum Histrum. См. по поводу этого пассажа замечание акад. Веселовского: у Салютати «была какая-то лихорадочная страсть поговорить и поучиться, в высшей степени характеризующая время» (Веселовский А.Н. Вилла Альберти // Собр. соч., СПб., 1908, т. 3, с. 244).

118

Bisticci V. da. Op. cit., p. 505.

119

Vergerio P.P. Epistole, p. 10, 159. При несомненном житейском правдоподобии этого описания формула «seria et jocunda scriptura» архетипична, а ученые занятия по ночам, очевидно, ассоциируются с обычным уподоблением мудрости бдению в ночи и свету во мраке (lux in tenebris). Обе формулы – преимущественно из неоплатонического словаря. Сквозь будни гуманиста всегда проглядывает священная норма, и любое индивидуальное и искреннее свидетельство невозможно правильно оценить вне объединяющей их всех риторической традиции.

120

Bisticci V. da. Op. cit., p. 492, 497, 6, 445, 447–448.

121

Из письма нотариуса Лапо Маццеи к Франческо Датини 17 июля 1408 г. Цит. по кн.: Romano R. Tra due crisi: l'Italia del Rinascimento. Torino, 1971, p. 139. Ср.: Certaldo. Libro di buoni costumi / A cura di A. Schiaffini. Firenze, 1945, № 385, p. 254; № 346, p. 223–224. У Паоло да Чертальдо в этих характернейших прописях купеческой морали второй половины XIV в. можно найти совет не выходить из дому без памятки о делах, которые нужно переделать за день, и хранить памятку вместе с деньгами, чтобы она почаще попадалась на глаза (№ 136, с. 112–113). Тут же поговорка: «Кто слишком много спит, тот теряет время» (№ 255, с. 152).

122

См. об образе жизни Петрарки в Воклюзе: Billanovich G. Petrarca letterato. Vol. I: Lo scrittoio del Petrarca. Roma, 1947, p. 241–242.

123

Alberti L.B. Opere volgari, vol. I, p. 141, 164, 168–170.

124

Alberti L.B. De iciarchia // Opere volgari, vol. II, p. 214.

125

Garin E. I trattati morali di Coluccio Salutati, p. 5.

126

Alberti L.B. De iciarchia, p. 242.

127

Pontano G. De Principe, p. 1058.

128

Pontano G. De Magnanimitate, cap. XL, p. 51. Исключались поспешность и суетливость («celeritas et quaedam quasi praecipitatio»), требовалась размеренная и важная плавность во всей повадке.

129

См.: Garin E. I trattati morali, p. 14 (ср.: Alberti L.B. Della famiglia, p. 74).

130

Ficino M. Theologia Platonica, lib. VIII, cap. 3–4, p. 299. Ср.: Pontano G. De Magnanimitate, XVIII, p. 23; Alberti L.B. Della famiglia, p. 69. Неудивительно, что призыв Альберти «будьте усидчивы» звучит столь сакраментально! «Словесность» ведет к познанию целостного основания (intera ragione) всех вещей, вскармливает ум, украшает нравы и преображает общение (uso civile).

131

Bruni L. Ad Petrum Histrum, p. 46; Guarino Veronese. Epistolario, vol. II, p. 292; Supplementum ficinianum, vol. II, p. 82.

132

Supplementum ficinianum, vol. II, p. 110–111, 113; Ficino M. Theologia Platonica, lib. XII, cap. l, p. 154.

133

Цит. по кн.: Marsel R. Marsile Ficin, p. 96–97.

134

Ficino M. Commentarium in Convivium Platonis, lib. VI, cap. 12 (по изданию: Ficin M. Commentaire au le Banquet de Platon / R. Marsel (Ed.). Paris, 1956, p. 226).

135

Villani F. Le vite d'uomini illustri fiorentini, p. 33.

136

Ibid, p. 27, 22–23.

137

Pontano G. De Magnanimitate, cap. XVII, p. 23.

138

Alberti L.B. Della famiglia, p. 24, 52, 62–64, 50–51.

139

Aretino P. Lettere, lib. V. Paris, 1609, p. 320; lib. III, p. 140.

140

Grendler P. Critics of the Italian World (1530–1560): Anton Francesco Doni, Nicolo Franco and Ortensio Lando. The Univ. of Wisconsin Press, 1969, p. 142–148.

141

Ficino M. Theologia Platonica, lib. X, cap. 4, p. 70; Idem. In Convivium, lib. VI, cap. 18, p. 236. «Что такое человеческое искусство? – Род природы, обрабатывающей материю извне. Что такое природа? – Искусство, которое формирует материю изнутри, как если бы плотник был внутри дерева» (Ficino M. Theologia Platonica, lib. IV, cap. 1, p. 146). Поэтому, по Фичино, следовать природе – значит действовать «изнутри», исходя из числа и меры, из разумных оснований, заложенных в природу ее «внутренним искусством». См.: Garin E. L'età nuova, p. 134.

142

Кастильоне понимал под «естественностью» незаметность, скрытность «искусства», формирующего человеческое поведение без натянутости, напряжения, внешних признаков усилия. Таково «универсальнейшее правило» «во всех человеческих делах». Это центральное этико-эстетическое понятие Кастильоне обозначал как «grazia» («sprezzatura», «desinvoltura»). «Грация» противостоит «аффектации» (affettazione), т. е. неестественному искусству, но также и грубому, безыскусному естеству. «Грация», следовательно, воплощает единство искусства и возделанного искусством естества. См.: Castiglione В. Op. cit., lib. I, p. 26–27.

Нельзя не вспомнить в связи с ренессансным пониманием проблемы и знаменитую новеллу о Чимоне в «Декамероне» (Боккаччо Дж. Декамерон / Пер. А.Н. Веселовского. М, 1955, День V, Нов. I, с. 304–306), где «великие доблести, ниспосланные небом в достойную душу», остаются в «безжалостном мраке» и богатая природная одаренность никак не дает о себе знать, пока Чимоне «неотесан», пока «невозможно было вбить ему в голову ни азбуки, ни нравов». Естественное, и значит варварское, состояние Чимоне, лишенное всякой «доблести» (virtù), дано Боккаччо как нечто противоестественное. Ибо Чимоне лишен «всякой учености» (dottrina). Любовь преобразила придурковатого и грубого красавца, и Боккаччо описывает превращение «скота» в культурного человека. Изменились одежда и голос, нравы и манеры, и Чимоне, «к величайшему изумлению всех, в короткое время не только обучился грамоте, но и стал наидостойнейшим среди философствующих». Любовь – вполне природная человеческая субстанция; полюбив, Чимоне, конечно, не удаляется, а приближается к естеству. Но в результате он овладевает всевозможной «dottrina», обученностью, и подвергает обработке душу и тело; вместе с тем, не ведая «облагороженных ощущений» (cittadinesco piacere), он не мог бы любить. Природа и искусство для Боккаччо разворачиваются параллельно и совпадают в ходе индивидуального усилия.

См. о смысле этого преображения: Хлодовский Р.И. Ренессансный реализм и фантастика // Литература эпохи Возрождения. М., 1967, с. 126–130. Р.И. Хлодовский, между прочим, пишет (примеч. 69): «Дикой, „естественной“ природы литература Возрождения так же не знает, как не знает она „естественного человека“. И это тоже вытекает из гуманистического понимания культуры как наиболее естественного для человека состояния».

143

Поразительно прямое выражение этой «театрализованности» жизневосприятия можно найти у Л. Альберти: «О ученые юноши, Боже благий, блаженны вы, когда и здесь, и там, и напротив [вас] воссядут тысячи, и тысячи, и много тысяч людей в театре или в каком-либо публичном зрелище, и блажен, о юноши, тот из вас, кто сможет сказать о себе: „Здесь, среди такого множества подобных мне человеческих существ, нет человека, достоинству которого я хотел бы уподобиться сильнее, чем себе [самому], нет и тех, кто сведущ более меня. [Здесь] столько красавцев, столько [людей] отменной телесной ловкости и крепости, столько удачливых и родившихся в знатной семье, и нет среди них никого, кто не желал бы иметь отца или брата, похожего на меня… О чудесная радость! О славнейшее вознаграждение за наши ученые занятия, за наши труды! Кто не отдал бы, чтобы снискать его, свою кровь, не только что пот!“» (Alberti L.B. De iciarchia, p. 214–215).

144

Poliziano A. Opera. Basiliae, 1553, p. 46–51.

145

Huizinga I. Homo ludens: A Study of the Play Element in Culture. London, 1970, p. 206.

146

Landino Ch. Disputationes camaldulenses, p. 724–730.

147

Веселовский А.Н. Указ. соч., с. 193–194, 214–217,166–167.

148

А.Н. Веселовский справедливо ставил беседы в обществе виллы «Парадизо» в один преемственный ряд с кружком Луиджи Марсильи; с компанией, собиравшейся в монастыре Сан Спирито, где блистал Манетти; с кружком Аргиропуло, встречавшимся на вилле Франко Саккетти-младшего; с последующими «академическими» диспутами. Жанр «Paradiso» он определял так: «Наш роман относится к переходной литературной поре, стоя и в формальном и в историческом отношениях на перепутье между конкретной новеллой XIV века и отвлеченно-философскими прениями позднейшего Renaissance. Здесь еще рассказывают и болтают, но еще больше толкуют, поднимая тонкие вопросы и выставляя на вид богатство античной науки, недавно приобретенное» (Веселовский А.Н. Указ. соч., с. 229, а также 238 и др.). Нужно только заметить, что и в Высоком Возрождении ученое общение не ограничивалось «отвлеченными прениями».

149

Castel A. Arte e umanesimo… p. 157–159,160–166.

150

Castiglione В. Op. cit., lib. I, cap. 4, p. 85–96. Мимоходом Кастильоне формулирует здесь то понимание взаимообусловленного отношения творческой свободы и высшей нормативности, которое было также идеалом ренессансного искусства и которое лежало, например, в основе трактатов Леона Баттисты Альберта или Леонардо да Винчи о живописи.

151

Веселовский А.Н. Указ. соч., с. 192.

152

Chastel A. Marsile Ficin et l'art. Genève; Lille, 1954, p. 7–22; Marsel R. Marsile Ficin. p. 279–290 etc. Цит по кн.: Kristeller P. Il pensiero filosofico di Marsilio Ficino. Firenze, 1953, p. 317, 319 (см. также: с. 303–308, 322).

153

Об архетипичности образов Демокрита и Гераклита в связи с диалогом Л. Альберта «Момус» см.: Klein R. Un aspect de l'hermeneutique a l'âge de l'humanisme classique: Le thème du fou et l'ironie humaniste // Umanesimo e ermeneutica. Padova, 1963, p. 11 e seg., 22.

154

Bruni L. Ad Petrum Histrum, p. 98; Ficino M. Commentarium in Convivium, lib. 1, cap. 1.

155

Vita Marsilii Ficini per loannem Cursium, cap. XVIII // Marsel R. Marsile Ficin, p. 686. Ср. с описанием обстановки «in agro Caregio» самого Фичино, в письме к Козимо Медичи подчеркивавшего духовную возвышенность общения (Supplementum ficinianum, vol. II, p. 87–88). Как и многие другие элементы латинской традиции, включение веселых и острых «фацетий» в возвышенную сферу серьезности было возрождено и узаконено уже Петраркой (см. раздел «De facetiis ac salibus illustrum» // Petrarca F. Rerum memorandarum libri / Per cura G. Billanovich. Firenze, 1945, p. 68–100).

156

Под «текстом» здесь понимается семиотическое понятие, в соответствии с которым как текст могут рассматриваться улица, одежда и т. д. – вообще любые предметы, выполняющие наряду с другими функциями также знаковую (см.: Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970.). Способность быть текстом, как отмечает Ю.М. Лотман, не только допускает, но и предполагает полифункциональность, например, совмещение практически-прикладных и мировоззренческих задач. Это замечательно выступает в ренессансной вилле: она должна была соответствовать ряду климатических, гигиенических, хозяйственных, архитектурных и, наконец, этических и эстетических требований; притом ее конструктивные свойства, осмысленные и приведенные в систему уже Леоном Альберти, легко переходили в образ мира и в соответствующую семантику «otium philosophicum» (см.: Chastel A. Arte e umanesimo… p. 157–166).

157

Chastel A. Arte e umanesimo… p. 157–158.

158

См.: Marsel R. Marsile Ficin, p. 296. Ср. с «Philosophia triceps naturalis, rationalis, moralis humanorum rerum», изображавшейся на гравюрах начала XVI в. в виде трехголового существа (Alverny M. Quelques aspects du symbolisme de la «Sapientia» chez les humanistes // Umanesimo e esoterismo. Padova, 1960, p. 323). Ср. также с аллегорическим изображением трех возрастов на картине, приписываемой Тициану («Prudentia»), где дан «signum triceps» трех аспектов времени (Seznec I. The Survival of the Pagan Gods: The Myphological Tradition and Its Place in Renaissance Humanism and Art. N.Y., 1953, p. 119–121).

159

Supplementum ficinianum, vol. II, p. 279.

160

Для сопоставления можно использовать письмо Леонардо Джустиниано к Гуарино Веронскому (Guarino Veronese. Epistolario, vol. I, № 186, p. 294–296) с подробным описанием занятий гуманиста – «серьезных и забавных». Хотя автор называет «заслуживающей смеха апологией неотесанности» мысль, что «словесность без жизни ни к чему не может быть годна, скорее уж жизнь без словесности», все же Джустиниано признается, что и ему это часто приходит на ум, ибо он, при всей сладости чтения, не может им удовлетвориться. От чтения он переходит к дружеским беседам и спорам «то о положении общественных дел, то об управлении делами семейными, то о древнем происхождении и судьбах государства и наших граждан, то о счастье прошедших веков, о бедствиях нашего времени, о славе, о доблести и других делах человеческих всегда бывает спор, конечно, с пользой и праздничностью… Но и это меня не занимает постоянно». Упомянув также устроение жизни и нравов, монастыри, чтение «христианских философов» и Библии, Джустиниано затем переходит к удовольствиям от созерцания природы и того в ней, что не зависит от человеческих усилий: плодов и разнотравья, обильно выросших на заливных землях. Он припоминает при этом сведения из «натуральной философии» или же, когда иссякают запасы полученных в юности знаний, «относит, на народный лад, к чудесам то, что произвела тайная сила природы». Устав от прогулки, он берет лодку, ловит рыбу или, поставив силки на птиц, располагается под навесом в тени, укрывающей от палящего солнца и обвевающей прохладой; «и всегда со мной возлежит, рассуждает и беседует какой-либо латинский или греческий сотоварищ». Прибавив к этому еще и музицирование, Джустиниано заключает уже приводившейся мною формулой: «Таковы, следовательно, труды мои на досуге». Здесь, как и в письме Полициано, как и письме Макьявелли к Ф. Веттори (с той же прогулкой на лесном птичьем току с книгой античного автора в руках), почти неразличима грань между литературными и бытовыми стереотипами.

161

Vergerio P.P. Op. cit., p. XXIX–XXX. Правда, К. Комби делал исключение для немногих, в чьих эпистолах он находил нечто живое, в том числе для Верджерио. Но «живое», конечно, противостояло в его глазах «обдуманности», сделанности, эрудитству и шаблонам, которых и у Верджерио, Бруни, Поджо более чем достаточно.

162

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Т. 2: Образование и наука в эпоху Ренессанса в Италии. М.; Л., 1934, с. 198–201.

163

Цит по кн.: Marsel R. Marsile Ficin, p. 98.

164

Poliziano A. Opera, p. 9–10; Pico della Mirandola G. Opera, p. 391; Callimachus Ph. Epistulae selectae. Wratislawiae, 1967, p. 96. Ср. особенно письмо Каллимаха к Фичино (с. 134). Отношения Каллимаха с обоими платониками были довольно прохладными, но внешняя форма, прежде всего с его стороны, оставалась ритуально-восторженной.

165

Об эпистолярном творчестве Петрарки см.: Billanovich G. Petrarca letterato… p. 32–34, 53–54 etc.; Baron H. From Petrarch to Leonardo Bruni: Studies in Humanistic and Political Literature. Chicago, 1968, p. 13–20; Wilkins E. Petrarch's Correspondence. Padua, 1960.

166

Guarino Veronese. Epistolario, vol. II, p. 205; vol. I, № 221, p. 353; Vergerio P.P. Epistole, № LIV, p. 74; № CXI, p. 166, № CX, p. 165. Нельзя не отметить, что эта топика – ночь, светильник, беседы до зари с задушевным другом-корреспондентом, живое присутствие которого ощущается как бы рядом и пр., – может быть обнаружена уже в первом письме первого гуманистического эпистолярного сборника, причем она обращена у Петрарки в данном случае к фламандцу Ван Кемпену («моему Сократу»). Беседа с реальным другом, как с древним автором, и с древним автором, как с другом, и беседа души с самой собой – все это умышленно идентифицируется.

167

Guarino Veronese. Epistolario, vol. I, № 47, p. 101–102.

168

Ibid., № 55, p. 55; Pico della Mirandola G. Opera omnia. Basiliae, 1557, p. 393; Vergerio P.P. Epistole, № XCIX, p. 153; № CXI, p. 166; № L, p. 67; № XXII, p. 26; № XXXI, p. 46; Poliziano A. Opera, p. 25–26; Vergerio P.P. Epistole, № XXXVII, p. 56–57; № L, p. 67; Guarino Veronese. Epistolario, vol. I, № 23, p. 60.

169

Бистиччи рассказывает, как однажды вечером на площади Леонардо Бруни «с мессером Джанноццо Манетти и другими учеными людьми спорили о разных вещах» и Леонардо позволил себе какую-то резкость по адресу Манетти. Ночью он не мог заснуть, на следующий день, сокрушаясь, отправился просить извинений у друга и т. п. (Bisticci V. da. Op. cit., p. 437–438). У того же Бистиччи можно найти описания и совсем иного рода взаимоотношений в гуманистической среде (см., например: Bisticci V. da. Op. cit., p. 422–423 – об интригах Филельфо). О склоках и ссорах гуманистов писали еще Фойгт и Гаспари, а Ф. Фламини посвятил в своей книге «Чинквеченто» специальный раздел «ссорам XVI века».

170

Vergerio P.P. Epistole, № CVI, p. 160–161.

171

См. об этом эпизоде: Garin E. Giovanni Pico della Mirandola: Vita e dottrina. Firenze, 1937, p. 17, 24–25; Marsel R. Pico della Mirandola et la France // L'opera e il pensiero di Giovanni Pico della Mirandola nella storia dell'umanesimo, vol. I, p. 212.

172

Supplementum ficinianum, vol. I, p. 56 («Apologia Marsilii Ficini de raptu Margarite nymphe ab heroe Pico»).

173

См.: Gandillac M. de. Astres, anges et genies chez Marsile Ficin // Umanesimo e esoterismo, p. 86, 102–104; Chastel A. Marsile Ficin et l'art, p. 174–175 («герой» – «Геракл» – активная жизнь). См. также: Ficino M. Commentarium in Convivium, lib. I, cap. 1, p. 137; cap. 2, p. 138 («герои» – «ангелы»). Ср.: Jamblichus. De Mysteriis Aegyptiorum. Chaldaeorum, Assyriorum, Lungduni, 1557 (в переводе M. Фичино), cap. «De ordine superiorum», p. 10–12. Очевидно, представления Фичино о «героях» были заимствованы главным образом у Ямвлиха.

174

Ficino M. Theologia Platonica, lib. XIV, cap. 8, p. 274.

175

Poliziano A. Opera, p. 8.

176

Ibid., p. 85. О Геркулесе как архетипе деятельного мудрого героя см.: Landino Ch. Disputationes camaldulenses, p. 762–764.

177

См.: Gombrich К. The Early Medici as Patrons of Art: a Survey of Sources // Italian Renaissance Studies. London, 1960, p. 279. Исследование E. Гомбрича не случайно начинается цитатой из Бруни: в нем пересматривается роль Медичи как покровителей искусства. Особенно выделяется в этом смысле – стремлением показать Возрождение без прикрас или без того, что автор считает прикрасами, – работа Руджьеро Романо, который поэтому называет ее «антикнигой» (Romano R. Тга due crisi: L'Italia del Rinascimento. Torino, 1971).

178

Poliziano A. Opera, p. 170–179.

179

Проблема обоснования грамматического рода живо дебатировалась уже в античности, и спор Полициано с делла Скалой, таким образом, опирался на солидную ученую традицию. См.: Кобов И.У. Проблема грамматического рода в античной грамматической науке // Античность и современность. М., 1972, с. 43–50.

180

Русскому читателю гуманистическая ссора из-за «комара» неизбежно напоминает ссору гоголевских персонажей из-за «гусака». Эта ассоциация, возникая в силу внешнего сцепления, не так случайна и пуста, как может показаться с первого взгляда. Иван Иванович и Иван Никифорович повздорили не потому, что были затронуты их материальные и деловые интересы. Они поссорились из-за слова, посягавшего на социальное достоинство оскорбленного, но не в глазах окружающих, не de facto, a только в силу условного смысла, коим это слово, «гусак», наполнено в голове Ивана Ивановича, человека вообще очень церемонного, ценящего всякий хороший тон и благолепный порядок, «имеющего необыкновенный дар говорить чрезвычайно приятно», «чрезвычайно тонкого человека», который «никогда не скажет неприличного слова» и даже понюшкой табака угощает со всевозможным политесом.

Конечно, Иван Иванович Перерепенко мало похож на Анджело Полициано. Тем не менее сходство двух ссор состоит в том, что обе целиком находят объяснение в культурно-психологической плоскости. Повод – при внешней мелочности – в обоих случаях имеет более глубокое и, так сказать, ритуально-магическое значение. Слово довлеет себе: примирение состоялось бы, если бы не промах Ивана Никифоровича; «скажи он птица, а не гусак, еще можно было бы поправить». «Гусак» воспринят Иваном Ивановичем как тягчайшее посягательство на родовую честь и даже на его человеческую субстанцию, требующее грандиозного отмщения: гусак «не может быть записан в метрической книге». Таково миргородское «dignitas hominis»… Именно отвлеченно-ценностный мотив, почти метафизическое обоснование делает распрю двух дворян необычной для Миргорода и придает ей своего рода эпический характер.

Как и в «Старосветских помещиках», двойственность смеха и грусти объясняется тем, что перед нами не просто пустота и ничтожество существования, а опустелый кокон культуры, смутная тень какого-то прошлого, пародия на него, не лишенная сожаления; отчасти это ситуация «Дон Кихота», хотя опять-таки на миргородском уровне. Гоголь показывает, что происходит с системой ценностей, когда ее покидают жизнь и мысль. В сумеречном сознании гоголевского персонажа слово «гусак» как бы случайно приводит в действие заржавевший социально-психологический механизм, какие-то атавистические культурные (и, значит, условные) реакции. Смешно это не ввиду ничтожности повода: ссора ренессансных интеллигентов из-за «комара» ничуть не значительней в отношении повода, но смеха не вызывает, потому что перед нами в конечном счете живая система мышления, укорененная в современной ей исторической почве и замечательно плодоносящая. Повышенная обидчивость здесь – оборотная сторона возвышенного мироотношения, сконструированного, держащегося тоже словами, но оттого ничуть не менее реального и эффективного. Сопоставление Флоренции и Миргорода, которое, я надеюсь, будет принято cum grano salis, подтверждает, что от великого до смешного – один шаг и что этот шаг измеряется творческой действенностью и обоснованностью культурных конвенций. У Гоголя дана псевдокультурная ситуация. Обидчивость Ивана Ивановича Перерепенко разражается как гром среди ясного неба, потому что личное культурное достоинство, за которое он возымел блажь вступиться, – мертвый реликт, столь же ненужный и загадочный по назначению, как старое ружье, из-за которого поначалу вышел спор.

181

Sacchetti F. Opere. Milano, 1957, p. 217–219. Русский перевод В.Ф. Шишмарева: Саккетти Ф. Новеллы. М., Л., 1962, с. 104–105.

182

Прекрасный ранний пример подобной интеллектуальной операции – конструирование нового типа восприятия в «Декамероне». Сошлюсь на анализ композиции, стилистики и сюжетного инвентаря «Декамерона», проделанный Витторе Бранко (Branca V. Boccaccio medievale. Firenze, 1964). См. также: Rodax J. The Real and the Ideal in the Novella of Italy, France and England: Four Centuries of Change in the Boccaccian Tale. Univ. of N. Carolina Press, 1968 (главным образом III гл. и «Выводы»); Хлодовский Р.И. Ренессансный реализм и фантастика (Попытка аналитического прочтения нескольких новелл «Декамерона») // Литература эпохи Возрождения. М., 1967, с. 86–135.

Наиболее значительный вывод В. Бранки заслуживает того, чтобы повторить его вслед за автором. В средневековой литературе были два направления повествования: символ и событие. Между ними существовало отталкивание, делавшее невозможным их синтез. Уже в «Фьяметте» и «Фьезоланских нимфах» Боккаччо начал преодоление этой дихотомии. В «Декамероне» «символ и хроника» встречаются. В итоге символ, не теряя своего вневременного и внепространственного жанра, своей «образцовой и вечной ценности», вместе с тем «идентифицируется именно во времени и пространстве»; житейские эпизоды, напротив, соизмеряются с идеальным и всечеловеческим; «события и символы равно историцизируются» (с. 116).

Р.И. Хлодовский пишет: «Фантастика в „Декамероне“ вводится в формы действительности, опровергается ими и в то же время существует рядом с ними, в самих этих формах, утверждая новый гуманистический взгляд на мир и на человека (с. 95, курсив мой. – Л.Б.)». Р.И. Хлодовский доказывает этот тезис обстоятельным анализом новеллы о Настаджио дельи Онести (Декамерон, V, 8), в котором фантастическое «видение» предстает как «реальное происшествие» (с. 112–125). Настаджио, как известно, желая тронуть холодное сердце возлюбленной, решил показать ей поучительное «видение» (которое повторялось «каждую пятницу, в этот час»). Он рассадил гостей, среди которых была и та, кого он любил, пиршествовать под соснами в том самом месте, где ранее увидел вооруженного рыцаря, преследующего обнаженную женщину. Фантастика включается в быт, становясь «спектаклем» для равеннского светского общества (с. 121–123). Встречное движение «видения» и «анекдота» осуществляется в новелле благодаря решающему мотиву «спектакля», т. е. высокой жизненной игры, в которой снимается противопоставление загробного и посюстороннего, серьезности и шутки.

183

Prosatori latini… p. 224 etc.

184

Machiavelli N. Lettere, p. 139.

185

Bruni L. Ad Petrum Histrum, p. 48–50.

186

Valla L. Opera. Lipsiae, 1543, p. 898, 963–964 etc.

187

См. письмо Поджо Браччолини к Гуарино (декабрь 1416 г.): Prosatori latini… p. 240–242.

188

Ficino M. Theologia Platonica, lib. XI, cap. 6, p. 142–144.

189

Понятие «внутреннего диалога», «диалогичности», как известно, вошло в научный обиход благодаря открытиям М.М. Бахтина и Л.С. Выготского (а затем было развито B.C. Библером) и обросло чрезвычайно широким философско-культурным содержанием. Но именно потому понятие диалога было бы легкомысленно использовать в качестве некой методологической отмычки при обсуждении любой конкретной проблемы. Дело отнюдь не в том, чтобы «приложить» это понятие к Возрождению. Представление о диалогичности Возрождения вырастает из материала источников и трудностей их интерпретации, с поразительной рельефностью отпечатавшихся в историографической ситуации, которая сложилась в науке о Возрождении за последние два-три десятилетия. Диалогичность Возрождения – хотелось бы подчеркнуть – понимается в настоящей работе не просто как воплощение в итальянской культуре XV в. свойств, более или менее присущих всякой культуре, а как особенность ренессансного стиля мышления: в том смысле, что только для Возрождения и только эта диалогичность обладала типологической значимостью и, следовательно, связана с его неповторимостью в западноевропейской и мировой истории. (О диалогичности ренессансного искусства см. также в разделе «От дантовского Лимба к „Афинской школе“ Рафаэля».)

190

Наиболее важны, пожалуй, соображения Э. Гарена в его статьях о «диалектике» XII в. (Garin E. L'età nuova, p. 67), мы обратимся к ним ниже. Но специально о диалогической форме у гуманистов мне известна только статья Н. Гилберта: Gilbert N. The Early Italian Humanists and Disputation // Renaissance: Studies in Honor of Hans Baron. Firenze, 1971, p. 201–226. Н. Гилберт сосредоточивает внимание как раз на диалоге Бруни «К Петру Гистрию», который послужит отправным пунктом и для нас. Однако автор, разбирая не структуру диалогов, а лишь интересные отзывы гуманистов об их пользе, сводит дело к тому, что ранние гуманисты (Петрарка, Боккаччо, Салютати), несмотря на демонстративное отвращение к схоластической логике в целом, относились с уважением к «диалектическим» прениям и охотно включали disputatio в арсенал своей педагогики (ср. у Верджерио: Il pensiero pedagogico dell'umanesimo. Firenze, 1958, p. 132).

191

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках, т. 2, с. 194–98.

192

Bisticci V. da. Op. cit., p. 266.

193

Castiglione B. Op. cit., lib. I, cap. 37, p. 147; Ficino M. Theologia Platonica, lib. VIII, cap. 1, p. 287; Pico della Mirandola G. De hominis dignitate, p. 138–140.

194

Веселовский А.Н. Указ. соч., с. 193.

195

Castiglione В. Op. cit., lib. I, cap. 15, p. 106.

196

Bruni L. Ad Petrum Histrum, p. 82–84 etc.

197

Ibid., p. 68–80, 82–84, 90 etc.

198

M.A. Гуковский сомневался в том, что в диалоге Бруни дано «окончательное решение» о «триумвирах», полагая, впрочем, что важнее всего критическое отношение к ним в первых («simulate») речах Никколи. Автор констатировал отсутствие «прямого ответа на вопрос» и в диалоге Бруни «О знатности», и в диалогах Поджо Браччолини. См: Гуковский М.А. Итальянское Возрождение. Л., 1961, т. II, с. 154, 162–163, 165.

199

Bruni L. Ad Petrum Histrum, p. 74, 79.

200

Bracciolini P. De avaricia // Prosatori latini… p. 268–270, 274 etc., 266, 264.

201

Ibid., p. 276–300, p. 278–280.

202

Landino Ch. Disputationes camaldulenses, p. 724–788 (далее ссылки в тексте).

203

См., например: Брагина Л.М. Этические взгляды итальянского гуманиста второй половины XV в. Кристофоро Ландино // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. 1965, № 5, с. 61.

204

Seigel J. Civic Humanism or Ciceronian Rhetoric? // Past and Present, 1966, № 34, p. 3–48; Baron H. Leonardo Bruni: Professional Rhetorician or Civic Humanist? // Past and Present, 1967, № 36, p. 21–37; Robey D. P.P. Vergerio the Elder: Republicanism and Civic Values in the Work of an Early Humanist // Past and Present, 1973, № 58, p. 3–37.

205

Robey D. Op. cit., p. 31.

206

Prosatori latini… p. 804–822.

207

Garin E. L'umanesimo italiano, p. 87.

208

Prosatori latini… p. 796–800 etc.

209

Pico della Mirandola G. Opera omnia, p. 393, 401.

210

Ibid., p. 379.

211

Poliziano A. Opera, p. 451–461.

212

Врач Никколо Лиочени обратился к Полициано с письмом, в котором признавался, что сам он далек от studia humanitatis, но, познакомившись с сочинениями Полициано, увидел, что находится «не на чужом поле». Ибо он обнаружил в них изящное и ученое объяснение не только поэтических и ораторских, но и медицинских и философских сентенций. Это внушает ему, Никколо, надежду, что Полициано возьмется изложить «общую философию» (philosophia universa), которая «у варваров сделалась варварской», на ясной и чистой латыни. Ведь ты, Полициано, изучал в юности, у опытных наставников, Платона и Аристотеля. Ты мог бы быстро достичь в «sapientiae» тех же вершин, которых уже достиг «in oratoria ac poetica facultate» (Ibid., p. 117). В сущности, Никколо взывал к alter ego Полициано и искал в нем философа точно так же, как Барбаро искал в Пико ритора.

213

Supplementum ficinianum, vol. II, p. 278–279.

214

Valla L. Opera. Basiliae, 1543.

215

А.И. Хоментовская писала по этому поводу, что Никколи «пытается превратить в шутку» выступление Панормиты (Хоментовская А.И. Указ. соч., с. 44). Но указание на провокационный характер антитезы характерно вообще для диалогов XV в. Валла никого не «наводит на ложный след», а просто следует законам жанра. Что касается отношения к Панормите, то Никколи лишь повторяет то, что писали почти все гуманисты, в том числе благочестивейшие Маффео Веджо и Гуарино Веронский (см.: Fois M. Il pensiero cristiano di Lorenzo Valla del quadro storico cultural del suoambiente. Roma, 1969, p. 25–31).

216

Valla L. Opera, p. 731.

217

Ibid., p. 897. См. наблюдения Франко Гаэты (Gaeta F. Lorenzo Valla // Filologia e storia nell'umanesimo italiano. Napoli, 1955, p. 25–26.) над стилем трактата, в котором действительно чутко введены различия между сухо-логическим, строгим, уснащенным специальной терминологией изложением стоической части и живым, обычным, без научного аппарата языком эпикурейской части. Между прочим, почему самые добродетельные из гуманистов ничуть не были скандализованы «Гермафродитом» Бекаделли и приветствовали его появление? Потому, что Бекаделли хорошо вошел в непристойный стиль, уместный для его темы. Марио Фоис упрекает этих набожных и славившихся примерным поведением людей за то, что для них стилистические достоинства легких, изящных, искусных стихов Панормиты оказались важней христианской морали (Fois M. Op. cit., p. 30). Но дело обстояло гораздо сложней. Во-первых, гуманисты не считали противоречащим морали откровенное изображение человеческого тела и разоблачение природы. Во-вторых, сочинение Бекаделли воспринималось как феномен культуры, а не быта и не отождествлялось с прагматической программой поведения. В-третьих, в этом сказалась склонность гуманистов к культурному перевоплощению, к вхождению внутрь даже той духовной ситуации, которая для них самих, казалось бы, чужда. Не потому ли исполненный серьезности и достоинства Гуарино, не колеблясь, восклицает в защиту «Гермафродита»: «Посреди лупанария я хвалю развратный стих» (Guarino Veronese. Epistolario, № 346, p. 505).

218

Интересно сравнить двух Никколи, валловского и бруниевского (т. е. «Ad Petrum Histrum» и «De voluptate»). У Бруни Никколи поочередно защищает две противоположные точки зрения, у Валлы – совмещает их одновременно. Возможность сосуществования разных истин у Бруни подтверждена тем, что их с одинаковым пылом защищает один человек, у Валлы – тем, что взгляды двух людей примиряются в голове третьего. Но следовательно: «эклектизм» валловского Никколи и «притворство» бруниевского Никколи – одного логического происхождения. В первом случае «эклектизм» на деле означает столкновение истин в форме их единства; во втором случае – единство истин в форме их столкновения.

219

Castiglionchio L. da. Dialogue de curiae commodis // Prosatori latini… p. 174–206 etc.

220

Тема ренессансного «единства истины» сжато и точно суммирована в кн.: Kristeller P. Renaissance Concept of Man and Other Essay. N.Y., 1972, p. 43–63.

221

См.: Библер B.C. Мышление как творчество: Введение в логику мысленного диалога. М., 1975, с. 114–118. Беседы с автором этой книги явились для меня постоянным и важным стимулом; я рад возможности высказать свою признательность.

222

Ниже я использую главным образом уже упоминавшиеся статьи Э. Гарена «Идеал знания в культуре XII века» и «Диалектика и риторика от XII до XVI века» (Garin Е. L'età nuova, p. 13–79), а также: Brezzi P. Limiti e caratteri dell'umanesimo nella cultura del secoli XI e XII // Humanitas, 1950, vol. V, p. 705–721.

223

Garin E. L'età nuova, p. 29.

224

См.: Аверинцев С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность», с. 215.

225

Ср.: Wind E. Pagan Mysteries in the Renaissance. Bungay; Suffolk, 1967, p. 24 (в ренессансном искусстве Венера часто похожа на Мадонну, а Мадонна на Венеру, так что христианское профанируется, а языческое мистицизируется на христианский лад. Автор называет это «гибридизацией»; сам термин мне кажется неудачным, но сходные наблюдения делались неоднократно. Ср.: Panofsky E. Studies in Iconology. N.Y., 1967, p. 70–71, 213–218 (мотив Ганимеда), 101, 114, 115 (мотив Купидона, его духовно-чувственная, христианско-языческая «ambiquous attitude») и т. д.

226

Ibid.: «Их фигуры не выражают контраста между добром и пороком, но символизируют единое начало в двух модусах существования и на двух ступенях совершенства». Ср. образы Орландо и Ринальдо у Ариосто, в которых можно рассмотреть то же соотношение «amor sacra» и «amor profana» (Toffanin G. La religione degli umanisti. Bologna, 1950, p. 83–101).

227

Seznec I. The Survival of the Pagan Cods. N.Y., 1953, p. 145–147.

228

См.: Горфункель А.Х. От «Торжества Фомы» к «Афинской школе» (Философские проблемы Возрождения) // История философии и вопросы культуры. M., 1975, с. 131–166. Соглашаясь, в основном, с интересными наблюдениями А.Х. Горфункеля над идейно-тематическим миром Рафаэлевой фрески, я попытаюсь подойти к делу несколько с иной стороны.

229

Бердяев Н. Смысл истории: Опыт философии человеческой судьбы. Париж, 1969, с. 163–164.

230

Bisticci V. da. Vite di uomini illustri… p. 35.

231

Ibid., p. 445.

232

Ibid., p. 215–217.

233

См., например, у Бистиччи о кардинале Бранда: «Fu molto volto a prestart favori agli uomini dotti. Fece fare in Lombardia una libraria, comune a tutti quegli che desideravano avere notizia delle lettere» (p. 120); о кардинале Джованни де Маргарита: «Egli fu dotissimo e in jure canonico e civile, ed ebbe notizia universale di teologia e di filosofia, e degli studi d'umanita e di storia; fu grandissime cosmografo, e universalmente d'ogni cosa ebbe notizia» (p. 166 etc).

234

Garin E. Ricerche sugli scritti filosofici di Girolamo Savonarola // Bibl. d'Humanisme et Renaissance, 1959, vol. XXI, 2, p. 297–298.

235

См. обзорные главы о состоянии итальянской церкви в эту эпоху в работах: Gilmor M. The World of Humanism: 1453–1517. N.Y., 1952, p. 161–176; Burke P. Culture and Society in Renaissance Italy: 1420–1540. L., 1972, p. 207–217.

236

См.: Гуковский M.A. Указ. соч., с. 14–15: «В период максимального влияния гуманизма… сохранение верности старым идейным канонам, старому языку, старому быту означало бы, следовательно, гибель, а католическая церковь и особенно ее властители отнюдь не хотели умирать и потому готовы были идти на любую маскировку». Речь идет о «формальном принятии ставшей модной идеологической системы гуманизма» при выхолащивании сути, о вынужденной и временной уступке, о «маскировке», доходящей до возведения профессиональных гуманистов на папский престол.

237

Hay H. The Italian Renaissance in the Historical Background. Cambridge, 1961, p. 49–53.

238

Во Флоренции клирики были лишены иммунитета по статутам 1322–1325 гг., позже горожане зачитывались «Декамероном», новеллами Ф. Саккетти, «Фацетиями» Поджо, стихами Пульчи; тем не менее земельная собственность флорентийской церкви в некоторых частях Тосканы выросла от 13 % всех земель в 1427 г. до 23 % в 1498 г. В XIII в. в Северной и Средней Италии было основано 80 религиозных обществ и братств, в XIV в. – 202, в XV в. – 218. (См.: Burke P. Op. cit., p. 207–217). Последний факт подтверждает обмирщение религиозности.

239

См., например, переписку Полициано с папой, кардиналами и епископами: Poliziano A. Opera. Epist., VIII. Ее содержание и тон вообще характерны для подобных отношений. Полициано находит в прелатах римской церкви или отзывчивых собеседников, или меценатов (посылка в 1487 г. папе Иннокентию VIII перевода Геродота с посвящением, ответное письмо папы с распоряжением о выдаче 200 флоринов «за сии почтенные труды» – «ut eo vitae praesidio facilius huius modi labores subire queas») (p. 104–105).

240

Любопытны подсчеты Берка (Burke P. Op. cit., p. 146–156). В просмотренных им каталогах европейских музеев сейчас насчитывается 2229 итальянских картин, созданных между 1420–1539 г. Темы 2033 из них описаны. Это в 1796 случаях (около 87 %) религиозные сюжеты, в том числе больше половины с изображением Мадонны. Из 237 картин светского содержания около 67 % составляют портреты. Если в 1480–1489 гг. – 5 % светских картин (среди датированных), то в 1530–1539 гг. их насчитывается 22 %.

241

Sapori A. L'età della Rinascita. Milano, 1958, p. 419–420. Обзор данных см.: Antal F. Die florentinische Malerei und ihr sozialer Hintergrund. В., 1958, s. 60–85 («Geschichte der religiosen Anschaungen»).

242

См.: Origo I. The Merchant of Prato. N.Y., 1957, p. 347–369 («Plague and Penitence»).

243

Weise G. Il rinnovamento dell'arte religiosa nella Rinascita. Firenze, 1969, p. 25–26.

244

Stefens J. Heresy in Medieval and Renaissance Florence // Past and Present, 1972, № 54, p. 25–60.

245

Bisticci V. da. Op. cit., p. 170: «Attese a questa teologia pratica e necessaria, ché quella che appartienne a casi di coscienza…» Ср. его рассказ о влиянии Сан-Бернардино (р. 187).

246

Bec Ch. Les marchands écrivains. P., 1967, p. 259–268. Письма св. Антонина к флорентийской моне Даде Адимари проникнуты трогательным и светлым христианским чувством, их можно было бы читать как комментарии к творчеству фра Анжелико. Но их автор не требует от своей духовной дочери, поглощенной семейными заботами, никакого чрезмерного рвения. Он относится с пониманием к «необходимым земным занятиям». Нужно лишь уделять ежедневно часть времени молитве и чтению духовных книг, «отрываться от суетных своих дел и взглядывать на небо», «хоть иногда размышлять о небесных вещах и считать их своей целью». «Остальное следует предоставить святым угодникам, нам же, грешникам, довольно искры от алтарного огня… и тот, кто захвачен делами внешнего мира, тоже обретет Господа» (Lettere di Sant'Antonino, arcivescovo di Firenze. Firenze, 1859, p. 88–60 etc., 119, 126).

247

San Bernardino da Siena. Le prediche volgari / Ed. da L. Banchi. Siena, 1898, vol. 3, p. 247–249, 252 («come e il lanaiolo che ne fa il panno, ne die essere meritato per le sue mamfatture», и т. д.).

248

Чего стоят, например, проповеди Бернардино, посвященные сексуальной стороне брачной жизни (Ibid., vol. 2, p. 121–172. О колоритной фигуре этого народного проповедника см.: Origo I. The World of San Bernardino. N.Y., 1962).

249

Бек резюмирует свой анализ следующим образом: «Для делового человека Бог – это уже больше не то трансцендентное бытие, которое проступило на краткое мгновение благодаря мистическому порыву…» Он становится компаньоном, поддержка которого необходима в жизненной земной борьбе. Чтобы снискать его благосклонность, флорентийский mercator конца средних веков устанавливает с Богом коммерческое соглашение, по которому пожертвования и благотворительные услуги, молитвы и мессы должны быть возмещены ответными услугами. Короче говоря, деловой человек платит Богу должное и ожидает в ответ прибыли и спасения души (Вес Ch. Op. cit., p. 277). Такова преобладающая тенденция, хотя действительная картина была сложнее – судя хотя бы по письмам Лапо Маццеи или «Запискам» Морелли, – вовсе не исключая более глубоких и индивидуализированных религиозных переживаний, равно как и религиозных сомнений.

250

Цит. по кн.: Morelli Giovanni di Pagolo. Ricordi / A cura di V. Branca. Firenze, 1956, p. 151, 457 etc., 315–318, 227, 492–493. См. также: Баткин Л.М. Этюд о Джованни Морелли // Вопр. истории, 1962, № 12.

251

Pulci L. Morgante e lettere. Firenze, 1962 (Morgante, XVIII, 112 etc.).

252

Саккетти Ф. Новеллы: Пер. В.Ф. Шишмарева. М.; Л., 1962, с. 115.

253

Там же, с. 159.

254

Sacchetti F. Opere. Milano, 1957, p. 814 etc.

255

Boiardo M. Orlando innamorato. Lib. II, canto III, 22.

256

Supplementum ficinianum. Vol. 2, p. 283–289.

257

Waiser E. Lebens und Glaubensprobleme aus dem Zeitalter der Renaissance: Die Religion des Luigi Pulci, ihre Quellen und ihre Bedeutung. Marburg, 1926. Мы не знаем, принадлежали ли Фичино фацетии, которые приписывала ему молва (вроде: «Священники хуже мирян, братья хуже священников, монахи хуже братьев, отшельники хуже монахов, женщины хуже отшельников»). В сознании современников такие вещи ничуть не выглядели несовместимыми с почтенной репутацией глубокомысленного теолога и каноника флорентийского собора. Но гораздо важнее, что фичиновская теология в целом уже плохо укладывается в тотально-христианское мировоззрение.

258

И.Х. Черняк в автореферате диссертации «Свободомыслие и атеизм эпохи Итальянского Возрождения» (Л., 1978) верно исходит из того, что перед нами «ранняя форма итальянской культуры» (курсив мой. – Л.Б.), что секуляризация имела поэтому «специфические черты» и что было бы неисторично подходить к Возрождению «с мерками, выработанными при исследовании свободомыслия XVII в. или эпохи Просвещения» (с. 2–3). Между прочим, именно поэтому слово «атеизм» в названии (и в тексте) диссертации явно инородно и несообразно с ее основными положениями. Ср. со справедливыми замечаниями В.И. Рутенбурга о «сложности и противоречивости такого явления, как религиозность в эпоху Возрождения» (Рутенбург В.И. Италия и Европа накануне Нового времени, с. 200–204). Также и А.Х. Горфункель пишет: «Мыслители той эпохи не порывают с христианством, но и не продолжают средневековую традицию. Искренне считая себя христианами, они дают такое истолкование коренных вопросов человеческого бытия, которое никак не укладывается в рамки средневекового миросозерцания» (Горфункель А.Х. Гуманизм и натурфилософия Итальянского Возрождения, с. 95). Ср.: Prosperi A. Intellettuali e Chiesa all'inizio dell'età moderna // Intellettuali e potere. Torino, 1981. Все это весьма близко к тому подходу, который положен в основу настоящей работы и был сформулирован уже в первоначальном ее наброске. См.: Баткин Л.М. Очерки из истории Итальянского Возрождения. Очерк третий: Странные христиане // Наука и религия, 1969, № 6.

259

Kristeller P. The Myth of Renaissance Atheism and the French Tradition of Free Thought // Journal of the History of Philosophy, 1968, vol. VI, № 3, p. 233–243.

260

Горфункель А.Х. Две правды Пьетро Помпонацци // Средние века. М., 1973. Вып. 36, с. 121.

261

А.Х. Горфункель отчасти перекликается с Бруно Нарди (Nardi В. Studi su Pietro Pomponazzi. Firenze, 1965, p. 122–143, 371–373). Но итальянский исследователь, кажется, не заходил так далеко и не сводил дело к социально-прагматическому «вольтерьянскому» моменту, хотя и упоминал о нем (с. 123). Б. Нарди полагает, что у Аверроэса, по сути, нет «двойной» истины, иначе говоря – нет противопоставления двух истин. Одна и та же истина для средневекового аверроизма (за которым следовал, не присоединяясь к этой теории открыто, и Помпонацци) выступает как религия, в буквальном, сказочном значении, и как философия, в значении скрытом и рациональном. «Философ не отрицает веры простого человека, но углубляет и оправдывает ее разумом, открывая в символическом языке Откровения значения более высокие, чем те, которые удается прозреть взору простого верующего» (с. 125). На христианской почве аверроизм вступал в столкновение с теологической догматикой, освященной высшей церковной властью (чего не было в исламе), приобретая характер ереси. Однако сами аверроисты (и, конечно, Помпонацци) еретиками себя не считали. Б. Нарди, впрочем, отказывается судить о степени их искренности (с. 142).

Идея символического, эзотерического смысла Писания была, как известно, унаследована Возрождением от аверроизма не только в натурфилософском, но и в мистико-неоплатоническом варианте. Пико делла Мирандола и Помпонацци шли противоположными путями, но исходная посылка – «двух смыслов», «двух истин» – была общей. Едва ли не сходным был и результат: религия философов. Я думаю, что проходящие через сочинение Помпонацци «как бы две независимые друг от друга структуры» (Горфункель А.Х. Указ. соч., с. 117), подобно «двум книгам Божьим» (книге откровения и книге природы) в последующей натурфилософии XVI – начала XVII в., соотносились не как суеверие и истина, а как два проявления единой истины. Конечно, это предположение нуждается в исследовательской проверке. Ограничусь здесь только несколькими ссылками на трактат «De Incantationibus» (Pomponatii P. Opera. Basileae, 1567). Бог в качестве «универсальной причины» всего материального и имматериального воздействует на бытие не прямо, а «через тела», через им же установленный астральный порядок (с. 115, 120, 300–301). Поэтому библейские чудеса большей частью должны быть «сведены к естественным причинам», включая и воскрешение Христа (с. 98, 199). В сущности, отрицая чудо, Помпонацци имеет в виду его буквальность, непосредственное действие скрытых духовных причин, дающих материальное следствие лишь через рационально объяснимый естественный механизм (с. 120, 143, 168). Впрочем, философ готов допустить исключения и не считает обманом рассказы о сверхъестественном (с. 98, 105, 114). Представления о демонах или ангелах наивны, но необходимы «грубой толпе» благодаря наглядности. Ведь толпа «не может понять бестелесное», истинные причины. Отсюда «вымыслы поэтов», отсюда и демоны у Платона, который писал о них «не потому, что верил в них, но чтобы изъяснить свои мысли простым людям и через сие телесное привести к познанию бестелесного» (с. 200–202). Ср.: Salutati С. De laboribus Herculis / Ed. B. Ulman. Zurich, 1951. Vol. 1, lib. I, cap. 1, p. 8–9 (о двух смыслах Библии).

262

Горфункель А.Х. Указ. соч., с. 120, 123 (ср. аналогичное замечание о трактате «De Fato», с. 124).

263

Cassirer E. The Individual and the Cosmos in Renaissance Philosophy. N.Y., 1963, p. 109.

264

Горфункель А.Х. Указ. соч., с. 121.

265

См.: Там же, с. 122.

266

Мнение об «атеистических и материалистических убеждениях» Каллимаха и его друзей из римской «академии» Помпонио Лето документировано в статье М.А. Гуковского ссылками на отзывы «напуганных современников», в том числе людей из окружения папы Павла II, подвергшего «академиков» в 1468 г. арестам и пыткам в связи с предполагаемым заговором. См.: Гуковский М.А. Итальянский вольнодумец XV в. Филиппе Буонаккорси (Каллимах) // Ежегодник музея истории религии и атеизма. М.; Л., 1959. Вып. 3, с. 62–77. К этому присовокуплены три выдержки из сочинений самого Каллимаха, которых я коснусь ниже.

267

Там же, с. 74.

268

Callimachus Ph. Epistulae selectae. Wratislawiae, 1967, p. 154–170.

269

Callimachus Ph. Questio de peccato // Epistulae… p. 102–124.

270

Ibid., p. 102.

271

Ibid., p. 104.

272

Ibid., p. 112: «Anima vero ad perficiendum ea, quae ipsius sunt, corpore non eget».

273

Ibid., p. 118. Ср. об единстве тела и души в представлениях ранних гуманистов: Ревякина Н.В. Проблемы человека в итальянском гуманизме. М., 1977, с.31–42.

274

Callimachus Ph. Questio… p. 122.

275

Radetti G. Demoni e sogni nella critica di Callimaco Esperiente al Ficino. // Umanesimo e esoterismo. Padova, 1960, p. 112 e seg.

276

Callimachus Ph. libellus de daemonibus ad Fieinem. Suppl. fic., 11, p. 225–228.

277

Ibid., p. 226.

278

Ibid., p. 228.

279

Об этом уже шла речь в разделе «От дантовского Лимба к „Афинской школе“ Рафаэля».

280

См. также: Panofsky E. Studies in Iconology. N.Y., 1967, p. 121, 151–152 etc.; Wind E. Pagan Mysteries in the Renaissance. Bungay; Suffolk, 1967, p. 138–141 etc. Между прочим, в другом месте этого исследования (c. 113–127) показано, что «Весна» Боттичелли содержит ту же космическую оппозицию герметической духовности (Меркурий) и чувственного желания (Зефир), которые порождают, соответственно, трех Граций (целомудрие) и Флору (любовь) и объединяются в фигуре Венеры, совпадающей здесь с «Gemmae Veneres».

281

Panofsky E. Op. cit., p. 148 etc.; Seznec I. The Survival of the Pagan Gods, p. 111–113.

282

Seznec I. Op. cit., p. 145–147.

283

Garin E. I trattati morali di Coluccio Salutati. Firenze, 1944. Сходную мысль см. у Понтано: за гробом нас ждет награда за гражданственные, деятельные, сугубо человеческие достоинства, проявленные в этой жизни (Pontano G. De Magnanimitati, p. 115). Притом образцы этих достоинств нужно искать, разумеется, среди римлян, этих «отцов языка и философии» (c. 100). Уже у Салютати и его современников-гуманистов христианство наполняется светским содержанием, притом гражданские идеи Салютати приводили его в конфликт с римской курией, но «никогда с религией как таковой» (Antal F. Op. cit., s. 75, 81). Отход от христианства происходил без разрывов не столько в прямом формально-идейном плане, сколько в смысле изменения мироощущения, культурной позиции: вместо memento mori – memento vivere (Braudel F. Le monde actuel. Paris, 1963).

284

Выше цит.: Salutati C. Epistolario / A cura di F. Novati. Roma, 1891, vol. 1, p. 298–307, 321–325 etc.

285

Такое понимание религиозности гуманизма широко распространено в современной науке. Отмечу здесь в дополнение к вышеуказанным работам: Gilmor M. The World of Humanisme. N.Y., 1952, p. 3–6; Gantimori D. Eretici italiani del Cinquecento. Firenze, 1967, p. 1–5. Ср.: Черняк И.Х. Итальянский гуманизм и богословие во второй половине XV века // Актуальные проблемы изучения истории религии. Л., 1976, с. 86–100.

286

Dominici G. Lucula Noctis / Ed. by E. Hunt. Univ, of Indiana, 1940, p. 133 etc. См. о Доминичи: Горфункель А.Х. Полемика вокруг античного наследия в эпоху Возрождения // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984, с. 6–19.

287

Vergerio P.P. Epistole, LXXXV, p. 116–117.

288

Guarino Veronese. Epistolario, vol. 2, № 666, p. 212–214.

289

Ibid., № 823, p. 519–532.

290

Ibid., № 824, p. 532–534.

291

Kristeller P. De classics and Renaissance Thought, p. 72.

292

См.: Gaeta F. Lorenzo Valla: Filologia e storia nell'umanesimo italiano. Napoli, 1955, p. 9–11, 57–58, 107–120 etc.; Radetti G. La religione di Lorenzo Valla // Medioevo e Rinascimento / Study in onore di B. Nardi. Firenze, 1955, vol. 2, p. 597–620. Эти две работы мне представляются дающими в целом наиболее сбалансированное решение вопроса, в отличие от обширной, богатой материалом, но заметно тенденциозной монографии М. Фоиса (Fois M. Il pensiero cristiano di Lorenzo Valla nel quadro storico culturale del suo ambiente. Roma, 1969, p. 501–507, 605–606 etc.). Ср. подход, который представлен в работах: Ревякина Н.В. Из истории этических учений эпохи Возрождения // Вестн. Моск. ун-та, 1962, № 2, с. 55–72; Она же. Политическое значение трактата Лоренцо Валлы: Его борьба с католическим мировоззрением и церковью. Автореф. дис. М., 1963.

293

Gaeta F. Op. cit., p. 10.

294

«Soli eloquentes… columnae ecclesiae sunt» (в связи с защитой языческой литературы: «Non lingua gentilium, non grammatica, non rhetorica, non dialectica, ceteraeque artes damnandae sunt… sed dogmata, sed religiones, sed falsae opiniones»). См.: Valla L. Elegantiarum libri // Prosatori latini… p. 614, 620.

295

Gaeta F. Op. cit., p. 100, 90–93. См. специально: Черняк И.Х. Зарождение ренессансной критики Библии // Актуальные проблемы изучения истории религии и атеизма. Л., 1979, с. 84–88.

296

Valla L. Collatio Novi Testamenti / A cura di A. Perosa. Firenze, 1970, p. 13.

297

Ibid., p. 163.

298

Ibid., p. 7–10.

299

«Ad sacre cognitionem scripture opus est intima compunctione potius quam profunda investigatione, suspiriis quam argumentis, crebris gemitibus quam copiosis argumentationibus, lacrimis quam sententiis, oratione quam lectione, gratia lacrimarum quam scientia litterarum, celestium potius contemplatione quam terrestrium occupatione» (Dominici G. Op. cit., p. 245). Доминичи цитирует средневекового автора, с ним солидаризируясь, хотя его собственный трактат написан по схоластическому канону. Ср. с характерным замечанием Бернардино да Фельтре о том, что «старушонка, которая не умеет связать двух слов, и годовалый младенец сумели бы лучше рассказать о рае», чем все философы, риторы, историки и грамматики, чем «все патриархи и пророки», чем даже Моисей, «беседовавший с Богом лицом к лицу». «Не нужно, дабы познать сие, ни учиться, ни листать книги, ни ездить в Болонью или Париж» (Bernardino da Feltre. Sermoni / A cura di С. Varischi. Milano, 1964, vol. 2, p. 123).

300

«…Idem sit religio quod fides et religosus quod fidelis» («De professione religiosorum»); «Fide stamus, non probalitate rationum» («De libere arbitrio»). См.: Gaeta F. Op. cit., p. 107–120; Radetti G. Op. cit., p. 608–609, 612–615, 619–620.

301

«Лоренцо Валла – не образец ренессансного гуманиста, с глазами, прикованными к земле» (Fois M. Op. cit., p. 633). Что ж, конечно, критико-историческая филология Валлы заметно отличается от раннегуманистической риторической экзегетики (см.: Cardini R. La critica del Landino. Firenze, 1973, p.39–65, 95–97 etc.), но я не могу согласиться ни со слишком резким противопоставлением двух линий внутри гуманизма, ни с таким односторонним пониманием humanitatis studia. Католический исследователь отрицает, что у Валлы «Бог поставлен на службу человеку, а не человек на службу Богу». «Человек, по этой гипотезе, не выходил бы за пределы себя. Не был бы связан с более высоким, чем он сам. Был бы замкнутым миром, центром, вокруг которого все вращается, включая Бога» (Fois M. Op. cit., p. 605–606, 630–632). Я думаю, что такая полемика против истолкования взглядов Валлы в духе лаицизма, имманентизма, антропоцентризма и т. п. – в пользу его истинного благочестия и ориентации на трансцендентное – может выглядеть убедительно лишь в меру схематизма отвергаемой точки зрения. И по той же причине уязвима позиция Марио Фоиса. Если бы Валла был более или менее ортодоксальным католиком или если антропоцентризм Валлы (и всего Возрождения) был бы таков – «с глазами, прикованными к земле», – вообще исчезла бы проблема ренессансной религиозности. А она существует…

302

См.: Gaeta F. Op. cit., p. 19–22; Radetti G. Op. cit., p. 602–606.

303

Valla L. Opera. Lipsiae, 1543, p. 990, 992–994, 993.

304

Позже Лоренцо Медичи уподобит сад, по которому двигалось костюмированное шествие флорентийского праздника, именно раю, «потому что рай, если кто-либо захочет правильно его определить, есть не что иное, как прекраснейший сад, изобилующий всеми приятными и усладительными вещами, деревьями, плодами, цветами, фонтанами, птичьими песнями и поистине всем великолепием, о котором может возмечтать человеческое сердце» (цит. по: Francastel P. La realite figurative. P., 1965, p. 276). У Полициано такой сад будет изображен как царство Венеры. В ренессансном образе Рая сплелись христианские, неоплатонические и языческие мотивы, картины «золотого века», «земного рая» средневековья, «елисейских полей» античности.

305

Valla L. Opera, p. 966 etc.

306

Ibid., p. 989.

307

Ibid., p. 987–988: «Sed in locum conspiciendarum foeminarum substituito, ut dixi, angelos…»

308

См.: Gaeta F. Op. cit., p. 22; Valla L. Opera, p. 989.

309

Ibid., p. 990: «Ad beatitudinem animae potius quam corporis, quae tamen utraque nobis reservantur». Этому можно противопоставить последовательно христианское представление о рае у св. Бернардино да Фельтре (Bernardino da Feltre. Op. cit., vol. 2, p. 126–127). Различие, вкратце, в том, что для Валлы телесные, земные радости – первая ступень к райскому блаженству и даже его необходимый духовный компонент; для проповедника из Фельтре только созерцание Бога нужно душе, и в сравнении с этим остальное – «как бы ничто» («nihil ultra sit necessarium anime ad eius beatitudinem, quam omne aliud bonum et pulcrum ad illud comparatum quasi nihil est»).

310

Valla L. Opera, p. 990 (De volupt., III, 25).

311

Ibid., p. 991.

312

Ср.: Fois M. Op. cit., p. 612–616. По мнению автора, два «наслаждения» «различны и несводимы», хотя между ними и есть континуитет; Валла противопоставляет вечные блага земным радостям; по-земному пластичное и чувственное описание этих благ – всего лишь литературный прием, посредством которого Валла хочет поразить читателя, здесь нет попытки «свести небо на землю». «Самое большее здесь – спиритуализация, преодоление земного опыта, который применяется для выражения небесной, надземной реальности, с приписыванием ему нового и более высокого содержания». Последнее – справедливо, за исключением мысли о преодолении. Спиритуализация и возвышение не означают «преодоления земного опыта», или во всяком случае в такой же мере его преодолевают, как и утверждают.

313

Gaeta F. Op. cit., p. 36–37.

314

Filelfo F. Commentationes florentinae de exilio. Lib. III. De paupertate // Prosatori latini… p. 494–510.

315

Ibid., p. 494.

316

Ср.: Palmieri М. Vita Nicolai Acciaioli / A cura di G. Scaramella. Bologna, 1934, p.3.

317

Manetti G. De dignitate et excellentia hominis // Prosatori latini… P. 476–478.

318

Ariosto L. Orlando furioso, XXXIV, 48–50.

319

Tenenti A. Il senso delia morte e l'amore delia vita nel Rinascimento. Torino, 1957, p. 195–201.

320

Bembo P. Asolani, II, 20 // Opere in volgare. Firenze, 1961, p. 97 etc.

321

Ibid., 22, p. 201–202.

322

См. ниже: Ibid., Ill, 20–22, p. 159–163.

323

Paradiso, XXII, 134–135: «… e vidi questo globo / tal, ch'io sorrisi del suo vil semblante».

324

Bembo P. Stanze, 39 // Opere in volgare, p. 555.

325

Betussi G. Il Raverta // Trattati d'amore del Cinquecento / A cure di G. Zonta. Bari, 1912, p. 32.

326

Gottifredi B. Specchio d'amore // Trattati d'amore… p. 283–284.

327

Festugière J. La philosophie de l'amour de Marsile Ficin et son influence sur la litterature francaise au XVIe siècle. P., 1941, p. 21–58.

328

Ficino M. Commentarium in Convivium Platonis: De Amore / Par R. Marsel. P, 1956, Oratio I, cap. 3, p. 139–141; 1, 4, p. 142–143; II, 3–5, p. 147–152 etc. (далее: In Conv.).

329

In Conv., I, 4, p. 144: «…per earn que in vocibus corporibusque elucet, tamquam per vestigia quedam animi decorem investigabimus».

330

Ibid.: «Ubi vero utraque pulchritudo concurrit, vehementius ammiremur».

331

Kristeller P. Il pensiero filosofico di Marsilio Ficino. Firenze, 1953, p. 87–89, 93–94, 282 etc. Доказательством может служить фичиновский трактат «De sole». (Prosatori latini… p. 970 etc).

332

In Conv., II, 2, p. 146: «Circulus itaque unus et idem a Deo in mundum, a mundo in Deum, tribus nominibus nuncupatur; prout in Deo incipit et allicit pulchritudo, prout in mundum transiens ipsum rapit amor, prout in autorem remeans ipsi suum opus conjungit voluptas».

333

Ibid., 6, p. 152.

334

Цит. по: Chastel A. Arte e umanesimo a Firenze al tempo di Lorenzo Magnifico. Torino, 1964, p. 123.

335

In Conv., II, 7, p. 153–155.

336

Ibid., p. 155. В половом акте человек, по существу фичиновских построений, уподобляется внедряющемуся в материю Богу, с его «propagations instinctus», ибо – со ссылкой на Псевдо-Ареопагита – «божественная любовь не позволяет Царю всего оставаться в себе самом без порождения (sine germine)» (In Conv., Ill, 2, p. 161).

337

Festugière J. Op. cit., p. 25–26.

338

In Conv., II, 8, p. 156–158.

339

Ibid., Ill, 1–2, p. 160 etc.; 4, p. 165: «Все части мира, будучи творением одного мастера (artificie) и составляя одно устройство (machina), подобные друг другу в существовании и жизни, связаны между собой некой обоюдной привязанностью (mutua caritate), которая заслуженно может быть названа вечными узами любви и скрепой мира (copula mundi)».

340

Ibid., 3, p. 163 («…artifices in artibus singulis nihil aliud quam amorem inquirant et curant»); см. также: V, 3–6 etc.

341

Ibid., VI, 14, p. 229–230; VII, 6.

342

Ibid., VII, 3–4, 7 etc.

343

Ibid., IV, 3, p. 170–171.

344

Ibid., VI, 19, p. 239.

345

Ibid., VI, 8, p. 211–212. Ср.: Pica della Mirandola G. Commenta alla canzone d'amore di Girolamo Benivieni, Ш, 2, 4 // Pico della Mirandola G. De hominis dignitate… / A cura di E. Garin. Firenze, 1942, p. 526, 530–531. Пико также различает: 1) чувственную, животную любовь; 2) «небесную любовь», свойственную тем, «чей интеллект очищен изучением философии»; 3) «человеческую», лежащую посреди животной и небесной, способную быть «разумной», подняться над «материей».

346

Ficino M. Delia religione Christiana. Fiorenza, 1568, cap. 18, p. 84.

347

См. главу «Идол истоков» в книге M. Блока «Апология истории, или Ремесло историка» (М., 1973, с. 20–23). М. Блок берет в качестве примера как раз историю христианской религии. У любой мыслительной формулы (и вообще у любого исторического феномена) есть, конечно, «истоки», а у этих истоков – свои истоки, еще более древние. Но преемственную связь непозволительно смешивать с объяснением. «Люди больше походят на свое время, чем на своих отцов» (с. 23). Заимствованные элементы прошлого приобретают специфическое значение в контексте данной «социальной структуры или способа мышления», состояния «человеческой среды в целом» (с. 22).

348

Ficino M. Delia religione Christiana, cap. 19, p. 87.

349

Ibid.: «Dio, il quale infuse sé interamente solo all'animo et corpo dell'huomo… Et perché l'amicitia é tra gli eguali, mentre che consider! Dio essersi eguagliato all'huomo…» Во вселенском диалоге участвуют трое – Бог, человек и мир; причем человек связует мир с Богом, реализуя собой синтез, человек обожествляется именно в этом смысле, не узурпируя верховенства. Поэтому антропоцентризм в сознании Фичино не противоречит религии. См.: Schiavone M. Problemi filosofici in Marsilio Ficino. Milano, 1957, p. 229–231. См. также: Черняк И.Х. Философия религии Марсилио Фичино // Актуальные вопросы истории религии, с. 50–64.

350

Дело не столько в том, что, скажем, Фичино (и Пико) вольно или невольно подрывали троичность Бога (Ficino M. Delia religione Christiana, 13), не в прямых расхождениях 13 «Conclusiones» Пико с церковной догмой, выявленных папской комиссией, и т. п. – а в общем строе мысли.

351

Например: Ficino M. Delia religione Christiana, 1–4; Idem. Theologia Platonica, XIV, 9–10. См. об этом: Kristeller P. Il pensiero filosofico di Marsilio Ficino. p. 186 etc.; fates F. Giordano Bruno and the Hermetic Tradition. Chicago, 1964, p. 58 etc.

352

Ficino M. Delia religione Christiana, 4, p. 17. Очень поучительно сравнить фичиновское понимание соотношения античности и христианства с главой «Почему язычники могли быть теологами» из Боккаччиевой «Генеалогии богов». См.: Boccaccio G. Genealogia de gli Dei. Venetia, 1585, lib. XV, p. 258a. Боккаччо, как и все раннее Возрождение, отстаивает самостоятельное значение античности в области светского знания: язычники были «теологами»; языческая «теология» дана в мифах, физике, гражданском праве, в отличие от христианской «святой теологии». Это только первый шаг к фичиновскому уравнению Христа и Платона. Но далее Боккаччо пишет (и сразу видно, что Фичино развил до конца логическую посылку, содержавшуюся уже в самых ранних ренессансных раздумьях): «Разве мы не называем смертными людьми всех, о ком нам известно, что они образованы из разумной души и тела? между тем, разве дело не обстоит так, что одни из них – язычники, другие – израильтяне, еще другие – агаряне, и еще другие – христиане, а притом некоторые столь дурных нравов, что их следовало бы держать не за людей, а за зверей? И, тем не менее, называя их всех одним именем, т. е. людьми, мы знаем, что не наносим никакой обиды нашему Христу-Спасителю, который, как известно, был не только Богом, но и настоящим человеком».

353

Ficino M. Delia religione Christiana, 8, p. 36–37, 45–46.

354

Ariosto L. Orlando furioso, I, 22: «Oh gran bonta de' cavalieri antiqui! / Eran rivali, eran di fé diversi… / e pur per selve oscure e calli obliqui / insieme van senza sospetto aversi».

355

«…O Dieu pére commun / Des Juifs et des Chretiens, des Turcs et d'un chacun: / Qui nourris aussi bien par ta bonté publique / Ceux du Pole Antarctiq' que ceux pole Arctique: / Qui donnes et raison, et vie, et mouvement / Sans respect de personne, à tous également» («Remonstrances au peuple de France»). См.: Dupront A. Espace et humanisme // Bibl. d'Humanisme et Renaissance, 1946, Vol. VIII, p. 53–54 etc.

356

Kristeller P. Giovanni Pico della Mirandola and his Sources // L'Opera e il pensiero di Giovanni Pico della Mirandola nella storia dell'umanesimo. Firenze, 1965, vol. 1, p. 40, 67; Garin E. La interpretazioni del pensiero di Giovanni Pico // Ibid., p. 8, 16–17, 30; Garin E. Giovanni Pico della Mirandola. Vita e dottrina. Firenze, 1937; Mannerjahn E. Giovanni Pico della Mirandola: Ein Beitrag zur philosophischen Theologie des italienischen Humanismus. Wiesbaden, 1960.

357

Garin E. Giovanni Pico… p. 47, 68–70; Cassirer E. The Individual and the Cosmos… p. 115–119.

358

См.: Pico della Mirandola G. De hominis dignitati… App. 1, p. 63–66. См. также: Garin E. Giovanni Pico… p. 31–36; Cordier P. Jean Pic la Mirandole. P., 1956, p. 33–34.

359

Johannas Picus Mirandolanus. Apologia // Opera omnia. Basel, 1572, p. 150, 166, 224 etc.

360

Garin E. Giovanni Pico… p. 34.

361

См.: Pico della Mirandola G. De hominis dignitati… App. 1, p. 64.

362

Для характеристики психологической обстановки любопытен тон письма, отправленного Лоренцо Медичи флорентийскому послу в Риме Ланфредини в связи с делом Джованни Пико. Лоренцо замечал, что отношение папских теологов к Пико и к «Гептаплусу» объясняется завистью и кознями. «Многие ученые и духовные лица, люди доброй репутации и святой жизни, читали этот труд, весьма его одобрили и сочли христианским и вещью удивительной… Да и я, впрочем, не столь уж дурной христианин, чтобы смолчать или поддержать его, будучи иного мнения». Папа занят, сам это сочинение он, конечно, не читал, и «бедняга зависит от суждения невежд и интриганов, которые используют папу как прикрытие». Как бы это не подтолкнуло Пико «к какой-нибудь странной фантазии (in qualche strana fantasia)» и он не обратился бы со временем против Его Святейшества, ведь ученость – это инструмент, который может быть обращен во благо и во зло. Тогда разразится «большой скандал», и не он, Лоренцо, его спровоцировал бы. «Эти дьяволы искушают его своими преследованиями (cotesti diavoli con queste persecuzioni lo tentano)». Подсказав, таким образом, послу, к каким (довольно бесцеремонным) дипломатическим средствам тот мог бы прибегнуть, Лоренцо просил: «Употребите в этом деле весь Ваш ум… Потому что я и рассказать не могу, насколько оно меня волнует и мучает».

Сам Пико (письмо от 27 августа 1489 г.) отказывался признать себя виновным в нарушении буллы, строя защиту на том, что она была оглашена лишь 15 декабря («чему весь город может быть свидетелем»), а после того, как он, Пико, узнал о ней, он не преступал запрета. Что до клятвы, данной ранее, то он клялся подчиниться воле Его Святейшества, но не мнению святых отцов из комиссии. Если, вызывающе пояснял Пико, я сознаюсь, что нарушил буллу, то: 1) это не пойдет на пользу курии и будет выглядеть лишь скандально, так как выйдет, что «их приказов» не слушаются; 2) это, хотя и избавит от папского отлучения, но наложит пятно клятвопреступления на мое личное достоинство; 3) будет несправедливейшей вещью сознаваться в том, чего я не делал. Для папы не будет ущерба и стыда, если он издаст бреве, которое было бы в следующей форме… – и далее Пико преспокойно набрасывает проект желательного для него текста, который подтвердил бы, что он «добрый сын Святой церкви» (Цит. по: Garin E. Introduzione // Pico della Mirandola. De hominis dignitate, p. 33–34; Ibid., App.5, p. 76–79). Иннокентий VIII передал в ответ через посла Ланфредини: «Эти вещи, касающиеся веры, слишком деликатны (troppo tenere), и я не могу быть в них терпимым. Напишите Лоренцо, что, если он желает ему (Пико) добра, пусть побудит его писать поэтические сочинения, а не теологические, потому что они будут ему больше по зубам» (Kristeller P. Giovanni Pico della Mirandola and his Source, p. 42). От отлучения философа освободил только папа Александр VI в июне 1493 г.

363

«Videbis apud me nihil esse prius quam ut pietatem cum sapientia coniungam» (из письма Пико к кармелиту Баттиста дельи Спаньоли: Opera… р. 375). Ср.: Heptaplus, I или VI, 5 (о том, что молитвы особенно украшают тех, «qui studiis literarum et contemplandi ocio se dederunt»).

364

Garin E. Giovanni Pico… p. 48.

365

Rocca P. Giovanni Pico della Mirandola nei suoi rapporti di amicizia con Girolamo Savonarola. Ferrara, 1964 (Quaderni di Storia delle Scienza e della Medicina, III). Известно, что влиянию проповеди Савонаролы поддался и Полициано, и другие флорентийские гуманисты. Как писал позже Фичино: «Феррарский лицемер, один из столь многих флорентийских мужей, отнюдь не обделенных талантами и просвещенностью, совершенно и весьма часто совлекал обманом с истинного пути». Фичино ссылался на Писание, где сказано, что Антихрист соблазнит даже избранных (Supplementum Ficinianum, II, p. 76). То был первый серьезный кризис ренессансного мироотношения, показавший, по какому тонкому льду ступали гуманисты. Во-первых, гуманизм не успел, да и не мог по своей элитарной сути, достаточно основательно перепахать сознание всей толщи общества, в средних и особенно низших слоях которого легко оживали средневековые иоахимистские и флагеллантские настроения; во-вторых, внутренняя структура самого ренессансного гуманизма, заключавшаяся в уравновешивании противоречивых тенденций, в трудной и драматической гармонизации отнюдь не гармонического бытия культуры, – обнаружила хрупкость, которая подтвердится всюду, где в следующем столетии этот тип культуры будет сталкиваться с враждебными социально-историческими обстоятельствами.

366

См.: Rocca P. Op. cit., p. 22–23; Garin E. Giovanni Pico… р. 45. Помимо нежелания Пико, вопреки угрозам Савонаролы, расстаться с любовницей, постричься в монахи и т. д., наиболее существенно, конечно, сохранение философом в «Disputationes», пусть с иными акцентами, основных прежних идейных установок.

367

Pico della Mirandola G. Opera, p. 333–334 («Regulae dirigentes»); p. 337–338 («In Psalmum XV commentarius»).

368

Из письма к племяннику Джанфранческо 15 мая 1492 г. (Prosatori latini… p. 824). Формально легко обнаружить сходные фразы и в более ранних работах Пико, включая «Речь о достоинстве человека», но там они звучали в заметно ином контексте; если творчество Пико и сохраняло единство, все же «акцент изменился» (см.: Garin E. Le interpretazioni… p. 5). Собственно, именно трудноуловимая подвижность акцентов, двусмысленность, единство в «эклектичности», напряженность внутреннего диалога делают показательной для Возрождения фигуру Джованни Пико, не связавшего себя жестко и окончательно ни со схоластикой, ни с гуманистической «словесностью», ни с «натуральной магией», ни с католицизмом, ни с учением Савонаролы. Э. Гарен пишет: «В нем очень живы акценты на независимости и свободном исследовании в отношении к Святому писанию, ритуалам, культу, церковным символам, догмам, теориям, принятым всеми» (Garin Е. Giovanni Pico… p. 137).

369

Ср. со сходными выводами в исследовании Э. Моннерйана: «Христианство, которого держался Пико, было не догматическим и не сакраментальным. Теоретическая мысль Пико делла Мирандолы была неуверенной и неясной как насчет источников и подлинно-христианской нормы, так и насчет содержания теологии» (Monnerjahn E. Op. cit., s. 194). Э. Моннерйан полагает, что Пико вступил в конфликт с церковным учением особенно из-за своих антропологических идей (божественной свободы и открытости человеческого становления), а также потому, что его теология «впадает в релятивистское понимание христианства» (Ibid., s. 191).

370

Prosatori latini… p. 832.

371

Бердяев Н.А. Смысл истории: Опыт философии человеческой судьбы. Париж, 1969, с. 163–164. У Бердяева есть любопытные замечания о характере Возрождения, хотя они и втиснуты у него в отвлеченную теологическую схему. Схема эта такова. Средневековье сосредоточило, дисциплинировало, выковало духовные силы, но не отпустило их для свободного творчества, держало «в подчинении духовному центру, оно централизовало всю человеческую культуру» (Там же, с. 154–155). Больше всего Бердяеву по душе «Ранний Ренессанс мистической Италии» (ср. Бурдах, Жебар, Тоффанин), «чисто христианский гуманизм» Франциска, Иоахима Флорского и Данте. Собственно же Возрождение – это «шипучая пора» выпуска на свободу творческих сил человека, «духовной децентрализации, отрывания от духовного центра, дифференциации всех сфер общественной и культурной жизни», когда «была секуляризована даже религия». Это отдаление от духовной глубины к поверхности, к периферии, к внешнему выявлению – «некоторый поворот от Божьего к человеческому» (Там же, с. 156–157.) Однако такое «провиденциально неизбежное испытание человеческой свободы», такое отпадение от Бога имело, по Бердяеву, глубокий смысл, ввиду односторонности средневековья, ведшего к царству Божьему принудительно, открывшего вслед за ранним христианством «нового Адама», «внутреннего человека», но пренебрегшего «природным человеком». Отсюда «медовый месяц» обращения к природе и, значит, к античности. Впрочем, Бердяев отмечает «странное сосуществование с католической верой»: «Скорее положительное творчество, чем восстание против религиозного и духовного прошлого» (Там же, с. 158–159). «Весь Ренессанс, основанный на бурном столкновении языческих и христианских начал человеческой природы как вечных начал, был необычайно сложен», ему свойственна «двойственность сознания», ибо в ренессансном искусстве есть языческая имманентная замкнутость прекрасных форм и есть неудовлетворенность ими, устремление к трансцендентному, к совершенству, и тоска от сознания невозможности совершенства в земных, природных формах (Там же, с. 162–163). Поэтому и возврат к античности оказался «мнимым». Самый любимый художник Возрождения для Бердяева, разумеется, Боттичелли; когда же совершенство «будто бы» было достигнуто у Рафаэля и Микеланджело, оно означало «внутреннее обездушивание» (Там же, с. 164). Верно уловив в Ренессансе некую многозначность, поиски динамического равновесия, Бердяев – что вполне естественно для человека, мыслящего не исторически, а догматически – такой нерешенности не желает, сложность одобрить не может и само равновесие небесного и земного спешит истолковать как перекос, обезвоживание. Бердяев порицает гуманизм за «коренное противоречие» (возвышение человека, но отрыв «от внутреннего смысла жизни») и считает, что по мере отхода от христианского средневековья Возрождение изменяет своим первоначальным заветам. То есть самостоятельной ценности и значения эта культура для Бердяева иметь не в состоянии – ведь она не «высшая, подлинная правда» – и ее испытующая роль для человеческой «судьбы» оказывается слишком опасной по мере того, как Возрождение становится само собою. Поэтому приходится перечеркнуть Высокое Возрождение. А уж вся послеренессансная европейская история – сплошь «утрата высшей цели», «самоутверждение человека ведет к самоистреблению человека», и ныне мы пришли к исчерпанию гуманизма и Возрождения (Там же, с. 168–169). Порезвившись на свободе, человек должен, как надеялся Бердяев, снова подчиниться – но уже без принуждения, творчески – надчеловеческому, абсолютному началу; вкусив от ренессансного древа и расплатившись за это падением и муками, человек вновь сознательно выстрадает Бога. Итак, в схеме Бердяева Возрождение – нечто вроде дара змия…

372

Таким образом, я признаю справедливость многих отдельно взятых положений Г. Вайзе и вместе с тем возражаю против его концепции в целом. См.: Weise G. Il rinnovamento dell'arte religiosa nella Rinascita. Firenze, 1969.

373

См.: Wandruszka M. Das Bild des Menschen in der Sprache der Italienischen Renaissance. Krefeld, 1956, s. 7–13.

374

См.: Kristeller P. The European Significance of Florentine Platonism // Medieval and Renaissance Studies. N. Carolina, 1968, p. 206–229; Chastel A. Marsile Ficin et l'art. Genève, 1954.

375

Supplementum ficinianum, vol. II, p. 234.

376

Saitta G. Marsilio Ficino e la filosofia dell'Umanesimo. Bologna, 1954, p. 186.

377

Ibid., p. 241.

378

Трактаты М. Фичино цитируются с указанием названия в общепринятом сокращении, главы, параграфа и страницы по вышеуказанным изданиям.

379

См.: Th. PI. 1, 2, p. 42; 1, 3, p. 50; X, 3, p. 62–63; In Conv., II, 3, p. 143.

380

Schiavone M. Problemi filosofici in Marsilio Ficino, p. 46.

381

Ср.: Pico della Mirandola G. Heptaplus, I, 2, p. 208–210.

382

Th. PI., XVIII, 3; Schiavone M. Op. cit., p. 241–242.

383

In Conv., Ill, 2, p. 161; Th. PI., IX, 6, p. 44.

384

Schiavone M. Op. cit., p.322.

385

Ср. с Пико делла Мирандолой, у которого, по замечанию историка, «der Weltimmanente Gott ist zugleich ganz und gar transzedent fur sich seiend» и т. д. (Monnerrjahn E. Giovanni Pico della Mirandola… s. 35–39, 48, 49). Если Дж. Массетани (Massetani G. La filosofia cabbalistica di G. Pico della Mirandola. Empoli, 1897) и Е. Ананьин (Anagnin E. Giovanni Pico della Mirandola: sincretismo religiosofilosofico. Bari, 1937) считали Пико пантеистом, то Е. Моннерйан обнаруживает неоднозначность ответа.

386

Kristeller P. The Philosophy of Marsilio Ficino. N.Y., 1943. Здесь цит. по изд.: Il pensiero filosofico di Marsilio Ficino. Firenze, 1953, p. 261; Schiavone M. Op. cit., p. 223–225.

387

См.: Kristeller P. Op. cit., p. 234. П. Кристеллер отдает предпочтение анализу, «поскольку перед глазами текст, а не принципы»; при таком позитивистском подходе смысл текста сводится к тому, что в нем можно вычитать непосредственно даже с учетом новой комбинации у Фичино положений, неизменно оказывающихся заимствованиями. Впрочем, П. Кристеллер констатирует по поводу двух противоположных толкований меланхолии у Фичино, между которыми «полностью отсутствует логическая связь», что в этом расхождении – «особая историческая позиция Фичино» (Ibid., р. 227). Дж. Саитта, напротив, видит в фичиновском тексте с его идейной пестротой и противоречащими друг другу высказываниями, скорее, некую завесу, скрывающую истинную суть фичиновской мысли, бьющейся в тенетах чуждых ей схоластических и платонических догм (Saitta G., Op. cit., p. L44, 186, 241).

388

Th. PL, IX, 3, p. 14; Deraptu Pauli, p. 950, 954–956. См.: Garin E. Storia della filosofia, vol. 1, p. 411–414.

389

Это отмечают все: Saitta G. Op. cit., p. 89, 105, 110–111; Kristeller P. Op. cit., p. 117–118; Monnerjahn E. Op. cit., s. 21 etc.; Schiavone M. Op. cit., p. 106, 125: «Истинная реальность (для Фичино) – это мир как вечное движение или вечное становление». «Вся действительность пронизана активностью или жизненностью в каждом своем моменте и ступени: „actio“ и „operatic“ восхваляются как истинное условие бытия и выдвигаются как его причина и исток…» (см. также: р. 129, 239–241).

390

Цит. по: Schiavone M. Op. cit., р. 107. Ср.: Pico della Mirandola G. Heptaplus, Proemium aliud, p. 192.

391

Schiavone M. Op. cit., p. 124.

392

In Conv., VI, 13, p. 257; I, 3, p. 141; II, 2, p. 146; Saitta G. Op. cit., p. 223.

393

Цит. по: Kristeller P. Op. cit., p. 210.

394

См.: Cassirer E. The Individual and the Cosmos in Renaissance, p. 172–173.

395

Saitta G. Op. cit., p. 103.

396

Цит. по: Saitta G. Op. cit., p. 144.

397

Schiavone M. Op. cit., p. 129, 118, 120.

398

Cassirer E. Op. cit., p. 191.

399

Sannazaro J. Opere volgari / A cura di A. Mauro. Ban, 1961, p. 5. Ниже ссылки в тексте.

400

Разумеется, это общее место, пристрастие к нему обнаруживал уже Боккаччо, например, при описании в «Декамероне» (заключение 6-го дня) Долины Дам, «такой круглой, точно она обведена циркулем, хотя видно было, что это создание природы, а не рук человека». Откосы окружающих долину шести холмов спускаются, сужаясь, ступенями, «какие мы видим в театрах». Разнообразные деревья «так хорошо расположены и распределены, как будто их насадил лучший художник этого дела». См.: Боккаччо Д. Декамерон / Пер. А.Н. Веселовского. М., 1955, с. 392.

401

Любопытно, что если один автор совершенно принимает на веру «естественность» аркадийской рощи у Саннадзаро (Ricciardelli M. L'Arcadia di J. Sannazaroe di Lope de Vega. Napoli, 1966, p. 26), то другой считает, что Саннадзаро не удалось в этом описании «согласовать два антонима – „ordine“ и „non artificioso“» (Monga L. Le genre pastoral au XVIe sieècle: Sannazar et Belleau. P, 1974, p. 120).

402

Pochat G. Figur und Landschaft: Eine historische Interpretation der Landschaftsmalerei von der Antike bis zur Renaissance. В.; N.Y., 1973, s. 381 etc.

403

Gastiglione B. II Cortegiano, I, 26–28. Цит. по: Opere di B. Castiglione, G. della Casa, B. Cellini / A cura di Cordie. Milano, 1960, p. 47–49.

404

Ficino M. Theologia Platonica, Lib. II, 13, p. 120–124; IV, 1, p. 144–146.

405

См. классическую монографию Е. Панофски: Panofsky E. «Idea»: Ein Beitrag zur Begriffsgeschichte der älteren Kunsttheorie. Leipzig; Berlin, 1924, s. 23–38; Tayler E. Nature and Art in Renaissance Literature. N.Y.; L., 1964, p. 38–71 etc. Остановлюсь на статье Бялостоцки: Bialostocki J. The Renaissance Concept of Nature and Antiquity // Studies in Western Art. Acts of the Twentieth intern, congress of the history of art. L., 1963, vol. 2. Автор подчеркивает, что всегда, от античности до Возрождения, в обиходе были два понятия «природы», существовавшие, с точки зрения автора, параллельно: «natura naturata» и «natura naturans». Если, скажем, Ф. Виллани, расхваливая Чимабуэ за то, что тот был «обезьяной природы», подразумевал «природу» в первом, пассивном значении, то Альберти, впервые высказавший важную мысль о возможном превосходстве художника над природой, имел в виду «природу» во втором, активном смысле: причем в XVI в. именно второй смысл при «подражании природе» становится ведущим (c. 19–24, 27). Однако «обезьянничанье» по отношению к природе, иначе говоря, высокий уровень натуралистической иллюзии, вызывало неизменное восхищение отнюдь не ввиду соответствия «реальности нашего повседневного опыта» (c. 19) некой объективной жизненной правде; такого критерия Возрождение просто еще не знало. Зато способность художника создать копию, почти не отличимую от оригинала, ставила его творческую силу вровень с аналогичной силой природы, т. е. близость произведения к natura naturata служила, несомненно, доказательством близости самого художника к natura naturans. Соглашаясь, я думаю, что поэтому два оттенка в понятиях «природы» (и соответственно «подражания природе») были никак не параллельны и независимы, но первый из них был, напротив, подчинен второму.

406

См.: Данилова И.Е. О категории времени в живописи средних веков и раннего Возрождения // Из истории культуры средних веков и Возрождения. М., 1976, с. 170; Алпатов М.В. Художественные проблемы Итальянского Возрождения. М., 1976, с. 181.

407

Saccone E. «L'Arcadia» di Jacobo Sannazaro: storia e delineamento di una struttura // Modern Linguish Notes. Baltimore, 1969, Jan., vol. 84, № 1: The Italian Issue, p. 86. Ср. с мнением, что Синчеро вернулся в конце концов в «деловой Неаполь», так как не нашел успокоения среди пастухов «идиллической страны», и что «поэт колеблется между двумя мирами» (Levin Н. The Myth of the Golden Age in the Renaissance. L., 1979, p. 43).

408

О топике виллы у Л.Б. Альберти и, в частности, об ее открытости-замкнутости см.: Зубов В.П. Архитектурная теория Альберти // Леон Баттиста Альберти. М., 1977, с. 112. Об «аркадийском» культурном смысле гуманистической виллы вообще см. превосходную работу: Rupprecht B. Villa: Zur Geschichte eines Ideals // Wandlungen des Paradiesischen und Utopischen: Studien zum Bild eines Ideals. В., 1966, s. 211–250.

409

Tateo F. L'umanesimo meridionale. Bari, 1972, p. 174. Л. Малаголи даже находит, что у Саннадзаро новая сентиментальная «восприимчивость» разрастается до настоящего трагизма, и скорбь, исходящая от авторского «я», распространяет на всю природу беспокойство, сомнение, неуверенность. (См.: Malagoli L. Le contraddizioni del Rinascimento, 1968, p. 17–19). Поиски в ренессансной духовности «противоречий» и, в частности, некой лирической напряженности, которая впоследствии, в постренессансной ситуации, приведет к «драматической вибрации», – по-моему, вполне обоснованы. Но пока все же у Саннадзаро и особенно в «Аркадии» можно усмотреть лишь потенциальный драматизм, кроющийся в самой избыточности, условности, историко-культурной перенапряженности создаваемой им идеальной конструкции.

410

См.: Смирнов А.А. Джованни Боккаччо // Боккаччо Дж. Фьяметта. Фьезоланские нимфы. М., 1968, с. 282–284 (Лит. памятники).

411

Там же, с. 283. Ср.: Momigliano A. Studi di poesia. Messina; Firenze, 1969, p. 40.

412

Il Ninfale fiesolano, CDXXI. Цит. по: Boccaccio G. Opere in versi / A cura di P. Ricci. Milano; Napoli, 1965. Ниже ссылки в тексте.

413

Как писал Уильям Хэзлит, пасторальная природа – это не «природа», а искусство, притом наихудший род искусства, которое «мнит, что может превзойти природу» (см.: Levin H. Op. cit., p. 84). Вот точное мимолетное суждение Н.Я. Берковского (1954 г.): «Нужен пересмотр обычного отношения к пасторалям Ренессанса. Их всегда упрекали, почему в них мало естества и слишком много цивилизации, упрекали, как если бы они лет на триста были ближе к нам и плохо следовали Жан-Жаку. Своеобразие этих пасторалей именно в том, что они остаются внутри цивилизации и не выходят из нее, они – та же цивилизация, но в ее человечески упрощенных, благородных, благоприятных человеку формах. И так как они остаются внутри цивилизации, соотносительны с нею, то они активны в ее направлении, ведут с нею спор, прямой или косвенный…» (Берковский Н.Я. Статьи о литературе. М.; Л., 1962, с. 20–21).

414

«Сервантес в Талатее» (1585 г.) взрывает жанр, вводя в пастораль приключения, дуэли, грабежи, кораблекрушения и т. п. То же самое – в «Аркадии» Лопе де Вега (1598 г.), где «скорее театр человеческих приключений и поступков, чем описание, и скорее страсть – ревность, обман, месть, безумства – чем любовь» (Ricciardelli M. Op. cit., p. 12–13, 27). Один испанский литературовед назвал этот барочный гибрид пасторали и авантюрного романа – «pastoril monstruoso» (см.: Monga L. Op. cit., p. 49).

415

Кроме упомянутой книги Г. Левина см.: Comito T. Renaissance Gardens and the Discovery of Paradise // Journal of the History of Ideas. N.Y., 1971, vol. 32, № 4, p. 483–506. Вся Аркадия есть пространственная проекция «золотого века», но этот мотив возникает и непосредственно в песне Galicio (Eccl., II, 32 etc.).

416

Фуко М. Слова и вещи: Анатомия гуманитарных наук. М., 1977, с. 86–87.

417

Guarino Veronese. Epistolario, vol. 1, № 186, p. 294–296.

418

Bisticci V. da. Vite di uomini illustri… p. 473–476.

419

Corti M. La codificazione bucolica // I metodi attuali della critica in Italia / A cura di M. Corti, C. Segre. Torino, 1970, p. 403.

420

См.: Данилова И.Е. От средних веков к Возрождению… с. 71–74. «Налагая на современный мир свою идеальную Аркадию, средоточие первоначальной чистоты, Саннадзаро, кажется, стремится убедить своего читателя, что это „восхитительное место“ (locus amoenus) и есть главная реальность его существования, а остальное – только бледное и лишенное ценности отражение» (Mongo L. Op. cit., p. 144–145).

421

Об «evasione» как определяющей черте жанра пишет даже М. Корти, хотя она и более других авторов делает акцент на осовременивании у Саннадзаро классической топики, пронизывании ее новой реальностью «придворного и гуманистического мира» (Corti M. Op. cit., p. 401–402). Когда-то Ф. д'Овидио упрекал пейзажи «Аркадии» в литературности, в «отсутствии всякого привкуса реальности», а Ф. Торака видел оправдание Саннадзаро в том, что тот сумел оценить красоту если не в самом пейзаже, то в его описаниях у научных авторов (Mongo L. Op. cit., p. 16–17). Но для современников неаполитанского гуманиста вопрос не мог стоять так: или пейзаж «dal vero», или прелести словесности. Если Э. Бонора видит в «Аркадии» оцепенелое «царство сна» (Bonora E. Retorica e invenzione: Studi sulla literatura italiana del Rinascimento. Milano, 1970, p. 19), то Б. Кроче, вообще-то чрезвычайно суровый к авторам большей части XV в., «века без поэзии», находил, что в саннадзаровской «Аркадии» «гуманистический способ изложения» не исключает сердечной искренности и взволнованности и далек от стремления к внешним эффектам: многие страницы романа – это «речь наедине с собой» (Croce В. La letteratura italiana. Bari, 1956, p. 216–217). У Боско пишет, что «полный разрыв с реальностью», «бегство» от нее (в идиллию, фантастику, поэтические «сновидения») – черта Высокого Возрождения вообще. Но тут же делает решающую оговорку, которая обнаруживает анахроничность подобных оценок: если реальность и обращается в «сон», то этот ренессансный литературный «сон» «должен стать конкретной, осязаемой, зримой реальностью, радующей обостренное чувственное восприятие… В момент, когда величайшие поэты Возрождения видят сны (т. е. творят), они забывают, что это сны, окунаются в определенную плотную реальность событий и лиц» (Bosco U. Saggi sul Rinascimento italiano. Firenze, 1970, p. 24–29).

Какой же смысл именовать «разрывом с реальностью» особенный исторический способ обладания ею? С таким же успехом можно пытаться прилагать позднейшие эстетические и идеологические критерии, например, к пейзажным фонам ренессансной живописи, где наблюдательное правдоподобие деталей, тщательная иллюзионистская проработка пространства сочетались с умозрительностью и символической насыщенностью природного «разнообразия», увиденного с очень высокой точки – как бы из того «центра мира», в который, по известным словам Пико делла Мирандолы, Бог поставил человека, дабы ему оттуда «было удобней обозревать все, что есть в мире».

422

Именно так Р. Поджоли описывает – от Феокрита до Гоголя и Малларме – некую гомогенную и неподвижную «пасторальную поэтику», подчиняясь тому, что Марк Блок называл «эмбриогеническим наваждением» (Poggioli R. The Oaten Flute: Essays on Pastoral Poetry and the Pastoral Ideal. Cambridge (Mass.), 1975).

423

Corti M. Op. cit., p. 400, 402.

424

См. особенно: Paratore E. Antico e nuovo. Caltanisetta; Roma, 1965, p. 213–214 («La duplice eredità virgiliana nell'Arcadia del Sannazaro»).

425

Corti M. Op. cit., p. 401.

426

Ibid.

427

Э. Бонора считает, что для саннадзаровской пасторали характерны декоративность, плавный ритм, приглушение всякого драматизма, ирреальность, монотонность «без вариаций»: «как во сне, где события, даже если они имеют свою последовательность, не отличаются друг от друга по внутренней необходимости» (Bonora E. Op. cit., p. 19). Все это верно – но, значит, на первый план выходит именно авторская воля, именно она открыто присутствует в организации материала, и только ею мотивированы отбор и последовательность событий. «Внутренняя необходимость», предзаданная мифологическими шаблонами и сюжетом, замещается иной внутренней необходимостью, совпадающей с логикой творчества. Между прочим, в незаконченных «Рыбацких эклогах» («Eclogae piscatoriae») Саннадзаро впервые перенес пасторальный колорит на совершенно иной материал, изобразив в соответствующих тонах неаполитанских рыбаков, городское простонародье. Тем самым проблематика «естественной» жизни оторвалась от готовых античных форм. Это было неслыханной новацией, имевшей в XVI–XVII вв. бурный успех: появились во множестве идиллии уже не только о пастухах, но и о моряках, охотниках, виноделах, пахарях, а также эклоги – юмористические, домашние, эпистолярные и какие угодно – «новый мир изобретательного мифа и метаморфоз» (Grant W. Neolatin Literature and the Pastoral. The Univ. of N. Carolina Press, 1965, p. 205–220 etc.).

428

Corti M. Rivoluzione e reazione stilistica nel Sannazaro // Linguistica e filologia / A cura di C. Segre. Milano, 1968, p. 103 etc.

429

Lovejoy A., Boas G. A Documentary History of Primitivism and Related Ideas in Classical Antiquity. Baltimore, 1935, p. 7.

430

Показательно, например, что круг настроений, связанных с «Плясками смерти» и трактатами об «искусстве умирать» (ars moriendi), получившими широчайшее распространение во второй половине XV в. во Франции и Германии, коснулся Италии в очень малой степени (см.: Tenenti А. И senso della morte e l'amore della vita nel Rinascimento, p. 112–113, 139–142 etc.). Конечно, различие в умонастроениях Италии и заальпийских стран не следует абсолютизировать, особенно если иметь в виду не образованные слои, а ремесленные и крестьянские низы, о которых в этом отношении мы знаем несравненно меньше. Но существование такого различия – вне сомнений, несмотря на сочинения последней четверти XV в. вроде «О способе благой смерти» епископа Пьетро Бароцци или «Проповеди об искусстве хорошо умереть» Савонаролы.

431

Sacchem F. Opere, р. 1104, 1109–1110.

432

«Tutte le nostre cose sono cosi fatte: uno zibaldone mescolato di dolce e amaro e mille sapori vari…» (Marsel R. Marsile Ficin. Paris, 1958, p. 421).

433

Из сонета Пико делла Мирандолы (см.: Garin E. Giovanni Pico della Mirandola: Vita e dottrina, p. 10): «Cosa ferma non è sotto la luna! / E poi che fra si pochi beni e frali / Cagione è un viver longo a tanti mali / Felice è chi di vita è spento in cuna!»).

434

Ficino M. Theologia Platonica, Lib. XIV, cap. 7, p. 270.

435

Ibid., p. 262–264.

436

Supplementum ficinianum, vol. II, p.114.

437

Michelangelo. Poesie, Lanciano, 1911, XXXVII, р. 40: «S'alcun sè stesso al mondo ancider lice, / Po'che per morte al ciel tornar si crede, / Sarie ben giusto a chi con tanta fede / Vive fervendo miser'e 'nfelice. / Ma perchè l'uom non è como fenice, / C'alla luce, del sol resurge e riede, / La man fo pigra e muovo tardi el piede».

438

Medici L. Opere, vol. II. Firenze, 1825, p. 167 etc.: «Quanto è bella giovinezza / Che si fugge tuttavia! / Chi vuol esser lieto sia, / Di doman non ci è certezza… / Ogni tristo pensier caschi; / Facciam festa tuttavia… / Arda di dolcezza il core; / Non fatica, non dolore / Quel c'ha esser, convien sia: / Chi vuol esser lieto sia…»

439

Alberti L.B. Opere volgari / A cura di Cecil Grayson, vol. II. Bari, 1966, p. 300 («Sentenze pitagoriche»).

440

У Александра Блока есть известные строки, словно бы передающие ренессансный «пафос» (в гегелевском смысле слова): «О, я хочу безумно жить: все сущее увековечить, безличное – вочеловечить, несбывшееся – воплотить». Хотя Блоком это сказано в контексте диаметрально противоположного Ренессансу духовного состояния – «пусть душит жизни сон тяжелый, пусть задыхаюсь в этом сне», и, может быть, как раз благодаря этому, – стихотворение объективно устремлено из современного «угрюмства» к Ренессансу, неизгладимо присутствующему в европейском сознании в виде идеального и предельного параметра.

441

Michelangelo. Poesie, XLIX, p. 44.

442

Ibid., VI, p. 26: «Come puo esser, ch'io non sia più mio? / O Dio, o Dio, o Dio! / Chi m'ha tolto a me stesso…»

443

Castiglione В. Opere, Milano; Napoli, 1960, p. 76–77 («Il Cortegiano», Proemio, III).

444

Il Cortegiano, I, 46, p. 167. Шутка основана на худобе Бембо, делавшей его менее вместительным «сосудом» доблести.

445

Ibid., I, 28, р. 127.

446

Цит. по кн.: Saitta G. Marsilio Ficino e la filosofia dell'Umanesimo, p. 147.

447

Michelangelo. Poesie, CIX (8), p. 90: «Fa' del mio corpo tutto un'occhio solo». Эстетическая концепция Микеланджело (см., например: Clements R. Michelangelo's theory of art. New York, 1961) состояла в том, что рука скульптора, повинуясь разуму, извлекает из твердого и бесформенного мрамора законченную и прекрасную, живую и духовную форму, в нем скрывающуюся. «Концепция» художника целиком соответствует божественной идее, и в уме мастера нет ничего, чего не было бы в мраморе, – если только отбросить «излишнее», удалить то, что заслоняет божественную суть (LXXXIII, p. 73). Но, «подобно тому, как и высокий, и низкий, и средний стиль заключены в пере и в чернилах – и в мраморе можно узреть богатый или ничтожный образ в соответствии с тем, что умеет извлечь оттуда наш талант» (LXV, р. 54). Значит, все зависит от скульптора, но художник лишь пробивается сквозь материю к абсолюту. Это героическая эстетика: борение мастера с косным камнем. Точно так же у Макьявелли: человек, политик, борется с косными историческими обстоятельствами, со случаем, с фортуной, противопоставляя им то же concetto, разумную конструктивность, волю кузнеца, который «с помощью огня растягивает железо, подчиняя его замыслу своего дорогого и прекрасного труда…» (Michelangelo. Poesie, XIC, p. 120). Ср.: Binni W. Michelangelo scrittore. Roma, 1965, p. 22 («una lotta dramatica contro la resistenza ostile delle cose»); p. 55 («la volontà di una soluzione assoluta… all'interno di una eccezionale densità, di sensibilite e fisicità») etc.; Barberi-Squarotti G. La forma tragica del «Principe» e altri saggi sul Machiavelli. Firenze, 1966, p. 6–12 e seg. Сопоставление выводов, добытых в исследованиях Бинни о Микеланджело и Барбери-Скуаротти о Макьявелли, дает возможность увидеть, в какой мере эти двое людей, внешне столь несходных почти во всем, принадлежали к одной культуре и одному стилю мышления.

448

Michelangelo. Poesie, XIC (62), p. III: «Tanto sopra me stesso / mi fai, Donna, salire / Che non ch'i 'l possa dire, / No 'l so pensar, perch'io non son piu desso»; CIX (59), p. 110: «Passo inanzi a me stesso / Con altro e buon concetto / E il tempo gli promette, / C'aver non deggio. O pensier vano e stolto! / Che con la morte a presso / Perdo 'l presente, e l'avvenir m' e tolto; / E d'un leggiadro volto / Ardo e spero sanar, che morto viva / Negli anni ove la vita non arriva».

449

См.: Chastel A. Arte e umanesimo a Firenze al tempo di Lorenzo il Magnifico: Studi sul Rinascimento e sull' umanesimo platonico. Torino, 1964, p. 333. См. также о Леонардовом «componimento inculto»: Chastel A. Les travaux sur Leonard de Vinci // Bibliothèque de Humanisme et Renaissance, t. XXII, Genève, 1960. Ср. с прямолинейно социологическим истолкованием у П. Файста (Feist P. Das «Non-finito» bei Michelangelo // Michelangelo heute. Berlin, 1965; особенно s. 104).

450

Michelangelo. Poesie, CIX (50), p. 107: «Negli anni molti e nelle molte pruove cercando il saggio al buon concetto arriva / d'un imagine viva, / vicino a morte in pietra alpestra e dura; / c'all'alte cose nuove / tardi si viene e poco poi si dura. / Similmente natura / di tempo in tempo d'uno in altro volto / s'al sommo errando di bellezza è giunta, / nel tuo divino è vecchia e de'perire: / onde la tema, molto / con la beltà congiunta, / di stranio cibo pasce il gran desire; / né so pensar nè dire, / quai nuoca о gio vi più, visto 'l tuo 'spetto, / о 'l fin dell'universo о 'l gran duetto».

451

Цит. по кн.: Зубов В.П. Леонардо да Винчи. М.; Л., 1962, с. 341–342.

452

См. толкование символического смысла этой композиции: Wind E. Giorgione's Tempesta with comments on Giorgiones' poetic allegories. Oxford, 1969, p. 4–7.

453

Виппер Б.Р. Статьи об искусстве. M., 1970, с. 561.

454

Garin E. Medioevo e Rinascimento. Bari, 1954, p. 91–92.

455

Алпатов M.B. Этюды по истории западноевропейского искусства, с. 47. См. там же об «идеальном, утопическом мире» Рафаэлевых росписей Станца дела Сеньятура как «естественном продолжении пространства залы» и потому не выглядящем «чем-то неосуществимым и нереальным» (с. 88–89). Я хотел бы подчеркнуть, что эта странная, с нашей точки зрения, ситуация, при которой совершенно сознательная идеализация вместе с тем давалась и воспринималась как нечто сущее, характеризует мифологизм ренессансного мироотношения и одновременно свидетельствует о перерождении мифа. Идеальные образцы гармонии и красоты не ощущались Ренессансом как всего лишь субъективные построения. В них видели не «мечту»; тогда еще ничего не знали о «мечте» как невесомом антониме реальности, не «мечтали», а провидели и пытали судьбу. В искусстве воплощали нормативную подлинность существования, «божественные шаблоны», пользуясь выражением Томаса Манна, хорошо писавшего, что всякая духовная значительность в мифе неотъемлема от веры в «прозрачность бытия как повторения и возвращения прообразов». Стоя перед искусством Высокого Возрождения, чувствуешь в нем «изначальный образец, изначальную форму жизни, временную схему, издревле заданную формулу, в которую укладывается сознающая себя жизнь, смутно стремящаяся вновь приобрести некогда предначертанные ей приметы» (Манн Т. Иосиф и его братья. М., 1968, т. 1, с. 540, 626; т. 2, с. 901). Т. Манн писал это о мифе вообще. В ренессансном мифе о человеке жизнь тоже доверчиво укладывалась в вечные схемы и образцы, но их сознательное пересоздание, конструирование заново, означало бы вместе с тем переход от мифологического к собственно «культурному» способу мышления.

456

В уже упоминавшемся исследовании Джордже Барбери-Скуаротти прекрасно показано, что эти общие свойства культуры характеризуют даже Макьявелли, который, казалось бы, далек от ренессансной мифологизации действительности. Впрочем, почему «даже»? Автор «Государя», заявлявший, что важно не то, какими вещи должны быть, а лишь то, каковы они на самом деле, все же гораздо ближе, например, к возвышенной и монументальной пластике Высокого Возрождения, чем это часто полагали, истолковывая на модернизированный лад «трезвость», политическую проницательность и будто бы «холодный», внеэстетический рационализм флорентийского секретаря. Конечно, начиная с Де Санктиса, высказывались и иные суждения о Макьявелли. Ф. Шабо, в частности, писал о том, что у Макьявелли можно найти не только «логику и расчет», но и «страсть», «призыв», «взволнованный крик надежды и веры» и т. д. (Chabod F. Scritti sul Machiavelli. Torino, 1964, p. 21, 68, 86). Ср.: Binni W. Michellangelo scrittore, p. 25–26 (о кризисе Возрождения в творчестве Микеланджело). Я бы сказал, что в сочинениях Макьявелли возникает та же «поэтика трудного» (la poetica del difficile), которую В. Бинни усматривает в письмах и стихах Микеланджело (Ibid., p. 56, 63).

457

См.: Weise G. L'ideale eroico del Rinascimento e le sue premesse umanistiche. Napoli, 1961, p. 79–175.

458

Puppi L. Der Humanismus Michelangelos // Michelangelo heute, s. 206–207.

459

Aretino P. Lettere. Paris, 1609, vol. I, p. 153a.

460

Ibid., vol. III, p. 45a–46.

461

Ibid., vol. I, p. 109. Ср. с письмами к Тициану – например: Lettere, vol. I, p. 180–180a («le maraviglie de la pittura»); vol. III, p. 101 («lo stile sacro del vostro immortal dipingere»); p. 35 («Titiano huomo immortale») etc.

462

Ibid., vol. I, p. 74. 36 Ibid., vol. II, p. 10.

463

Ibid., vol. I, p. 153a.

464

Michelangelo. Lettere, vol. I, Lanciano, 1910, p. 149.

465

Известное письмо Микеланджело к Никколо Мартелли (1542 г.) несет на себе отпечаток иного, характерного для последней поры жизни художника, умонастроения – старческой мудрости, подчас покаянной, отрешенной и горькой, сознающей недостижимость абсолюта и заключающей в себе полное достоинства смирение (ср.: Poesie, CL, p. 145: «Le favole del mondo m'hanno tolto / II tempo, dato a contemplare Iddio…»). Но и в этом письме – в целом контрастирующем с чинквечентистской кортезией – звучат из глубины сердца мысли о художественном труде как самозабвенном усилии и пути к бессмертию. «Письмо и сонет, обращенные ко мне, замечательны, и никто не мог бы оказаться настолько придирчивым, чтобы найти, к чему в них придраться. Но, по правде, мне воздают такую хвалу, будто я заключаю в себе рай (se io avessi il paradiso in seno); гораздо меньших похвал было бы достаточно. Видно, Вы вообразили, что я и впрямь тот, кем меня желал сделать Бог (che Dio 'l volessi ch'io fussi). Я бедный, малозначительный человек, и я тружусь изо всех сил над искусством, данным мне Богом, чтобы продлить, как только могу, свою жизнь (Io sono un povero uomo e di pocco valore, che mi vo affaticando in quell'arte che Dio m'a data, per alungare la vita mia il plu ch'io posso)…Благодарю Вас за письмо и сонеты, но нисколько не обольщаюсь ими, потому что не могу принять столь высокого обхождения (non aggiungo a si alla cortesia)» (Lettere, vol. I, p. 155). Трудно сказать, чего больше в этих словах – великого смирения или великой гордыни. Ср. с мотивом исступленного труда, сверхчеловеческого напряжения и творческой аскезы в письмах молодых лет (Ibid., XXXVI, р. 35; p. 45). Понятия «скромность» и «самовосхваление» просто неуместны для характеристики ренессансного самосознания, они чужды его структуре.

466

Aretino L. Lettere, vol. II, p. 52; vol. I, p. 180a.

467

Аретино исходил из гуманистической риторики, как и Микеланджело – из пластических традиций Кватроченто. Подобно Микеланджело, Аретино развил и сконденсировал ренессансную традицию до степени, делавшей неизбежным ее обращение в собственную противоположность, хотя конкретные способы и результаты этого саморазрушительного развития, разумеется, были очень разными. Изобилия, излишества, экзальтация слога, знакомые нам по гуманистической переписке XIV–XV вв., у Аретино доведены до предела, за которым возможна уже девальвация – или поворот к естественности и точности. У Аретино наметились оба альтернативных следствия. Он писал по-итальянски, и это дополнительно придавало его посланиям какую-то изящную легкость и несколько вычурную любезность – вместо латинской торжественной строгости. Пребывать «в постоянном изумлении» – значит в конце концов прийти или к трагической деформации, или к манерной холодности. В письмах Аретино ренессансный способ мышления очень близок к распаду мифа о человеке на быт и стилизацию и к выделению из прежней целостности, с одной стороны, огромной наблюдательности, трезвости и живости, а с другой стороны – пышной речевой орнаментики и поверхностных условностей. Говоря точнее, у Аретино (как и – на иной лад – у Микеланджело) мы застаем Ренессанс в самый момент распада, обнажающего зато корни культуры, вскормившей этих диаметрально несхожих и разных по масштабу людей. В часто цитируемом письме к Тициану 1544 г. (см.: Lettere, vol. III, p. 48a-49a) Аретино дает поразительное по тонкой живописной впечатлительности и детализированное описание венецианского городского пейзажа, открывающегося из окон его дома; если Тициан изобразил бы все это, он «ввергнул бы людей в изумление (stupore)». Но такой пейзаж, каким его видит Аретино, с изменчивыми красками и разноголосо снующей толпой, слишком субъективен и даже «импрессионистичен», если угодно, чтобы понятие «изумление» могло сохранить прежний смысл. В этом словесном пейзаже духовная тотальность вытеснена самодовлеющим специфически эстетическим впечатлением. «Изумляться» – здесь уже значит наслаждаться насквозь человеческим переживанием, а не соразмерять на ренессансный лад человеческое со «сверхчеловеческим» масштабом.

468

Medici L. Opere, vol. II, p. 46 e seg.

469

«Non era alcuna cosa vecchia о nova; / Ne maraviglia a quel tempo si trova» (Ibid., p. 51).

470

См., например: Ariosto L. Le Satire / A cura di G. Tambara. Livorno, 1903, VI, 44–53 e seg. Обращаясь к Пьетро Бембо, Ариосто писал: «…tu, del quale il studio è tuto umano, / E son li tuoi suggetti i boschi e i colli, / II mormorar d'un rio che righi il piano, / Cantar antiqui gesti, e render molli / Con prieghi animi duri…» Далее следует рассказ о том, как поэты (начиная с Феба и Амфиона) собрали рассеянных по лесам первобытных людей, упорядочив и смягчив их нравы. Ариосто, разумеется, ссылается на Орфея. Речь идет о первобытности, лишенной дикости, гармонизированной, т. е. об естественном существовании, противостоящем не цивилизации, а только ее ложным порождениям. Именно такова и ренессансная пастораль, тесно связанная с гуманистической топикой ученого otium'a посреди сельской тишины. Орфическая символика – как единство поэзии и магии – была одной из ренессансных попыток разрешить противоречие двух моделей мира, сопоставленных у Лоренцо Медичи.

471

См. отождествление своего времени с «золотым веком» или с его кануном у Фичино (в письме к П. Миддельбургу в 1492 г.; приведено у П. Кристеллера (Kristeller P. Il pensiero filosofico di M. Ficino, p. 13)), y Л. Пульчи (Morgante, cap. XXVIII, 151), y В. Бистиччи (Bisticci V. da. Vite di uomini illustri… p. 425). Об этом писали, обращаясь к Лоренцо Медичи и связывая приход «золотого века» с его именем, Бартоломео Фонте и Аурелио Брандолини (см.: Gombrich E. Norm and Form: Studies in the Art of the Renaissance. London, 1966, p. 29 etc.). E. Гомбрих, правда, утверждает, что представление о «веке Лоренцо Великолепного» как «золотом веке» для философов и художников не соответствовало действительности и было плодом «пропаганды» медичейских поэтов. Е. Гомбрих, однако, оговаривается: те, кто ведет пропаганду, «могут быть ее первыми жертвами». Он признает, что не только окружающие Лоренцо люди науки и искусства, но и он сам верил в это «наложение идеальных формул (pattern) на действительность» и старался жить в соответствии с ними (Op. cit., p. 31–32). Интеллектуальные клише такого рода коренились скорее всего в общем умонастроении гуманистической среды XV в., чем в тех или иных прагматических социально-политических ситуациях и задачах (поэтому не вполне убедительны работы вроде: Armando A. La funzione del concetto di fortuna nella prima società medicea // Nuova rivista storica, fasc. III–IV, 1972, p. 336–348).

472

За сто лет до Лоренцо Великолепного «золотой век» и современность противопоставлял Франко Саккетти – старший, но у него эта оппозиция была еще дана вполне традиционно (Saccetti F. Opere, p. 1075; ср.: р. 1084, 1094, 1096). У Лоренцо, как мы увидим, современность вовсе не идентифицируется с «грязью» и со «смертью добродетели». Весь смысл оппозиции у Лоренцо сдвигается, так что современность становится воплощением не упадка и порока, а прометеевского устремления к чрезмерному и бесконечному и проистекающих отсюда неудовлетворенности и тревоги.

473

Идиллия и ирония, даже гротеск, вообще легко соединялись в ренессансной поэзии, например, у Ариосто. Аркадские картины можно обнаружить и в ироикомической поэме Луиджи Пульчи «Морганте» (Pulci L. Morgante е lettere, cap. XXV, p. 117).

474

«Nè la presunzion del vano e no / Nostro inteletto dee più alto ascendere; / Nè ricercar con tanta inutil cura / Le cause, che nasconde da noi natura. / Oggi il mortal ingegno pur presume / Essere un bene occulto, al quale aspira. / Move l'uman disio il basso acume, / Nè trova ove fermarlo; onde s'adira / E duolsi, che la mente ha troppo lume, / Quel ben presupponendo; e se nol mira, / Si duol del poco, e vede che non vede: / Esser cieco, о 'l veder perfetto chiede» (Medici L. Opere, vol. II, p. 53–54).

475

«Cosi se lascia il suo nativo sito / La mente, da se stessa si confonde: / Se vuol cercar uno incognito lito, / Dubbiosa e stanca al fin resta tra l'onde» (Ibid., p. 55).

476

См. о противоречивости отображений аборигенов Нового Света в итальянском сознании конца XV – начале XVI в., пропускавшем новые факты, доставленные географическими открытиями, сквозь призму мифа о «золотом веке» и «естественном состоянии», смешанного с христианскими представлениями о «земном рае» и рассказами о местах наслаждения на отдаленных островах (Romeo R. Le scoperte americane nella coscienza italiana del Cinquecento. Milano; Napoli, 1954). Розарио Ромео справедливо отмечает, что миф об «естественном состоянии» и «золотом веке» отвечал в начале XVI в. гуманистической потребности в возвышении человеческой природы, но жизнь индейцев вместе с тем не соответствовала ренессансной цивилизованной «umanità» (с. 40–41). Р. Ромео полагает, что поэтому в целом «итальянский культурный миф характеризуется общим неприятием первобытности» (с. 118).

477

Titone V. II pensiero politico nell'età barocca. Caltanissetta. Roma, 1974, p. 38, 40, 44–45, 47 etc.

478

Хрестоматия высказываний о Макьявелли за четыре столетия, изданная в Бостоне, называется так: «Макьявелли – циник, патриот или политолог (Political Scientist)».

479

Все письма цит. по изд.: Machiavelli N. Opere. Vol. VI: Lettere / A cura di F. Gaeta. Milano, 1961.

480

Здесь и далее в тексте сочетание латинской и арабской нумерации обозначает книгу и главу из «Discorsi», т. е. «Рассуждений на первую декаду Тита Ливия», а одна латинская – главу из «Государя». Переводы сделаны мной по изд.: Machiavelli N. Le opere / A cura di G. Berardi. Roma, 1973 (перепечатка издания 1969 г.).

481

Де Санктис Ф. Указ. соч., с. 103, 133–134.

482

Firpo L. Nel V Centenario del Machiavelli // Il pensiero politico di Machiavelli a la sua fortuna nel mondo. Firenze, 1972, p. 4–7.

483

Barberi-Squarotti G. La forma tragica del «Principe». Firenze, 1966.

484

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3, с. 314.

485

Firpo L. Nel V Centenario del Machiavelli, p. 18.

486

Данте Алигьери. Божественная комедия. Пер. М. Лозинского. М., 1967, стр. 203–204 («Чистилище», XI, строки 79–119). Итальянские выдержки по изд.: Dante Alighieri. Tutte le opere. A cura di L. Blasucci. Firenze, 1965.

487

О. Мандельштам. Разговор о Данте. М., 1967, стр. 35, 54.

488

«Tuo vero dir m'incora bona umiltà, e gran tumor m'appiani» (Purg., XI, 118–119). Dante Alighieri, Tutte le opere. A cura di L. Blasucci. Firenze, 1965.

489

См. упоминаемые ниже исследования Фергюсона, Гарена, Ульмана, Панофски, Гилберта, а также: О.Л. Вайнштейн. Западноевропейская средневековая историография. М.—Л., 1964; В.Н. Лазарев. Проблема Возрождения в освещении ренессансных писателей и «просветителей», – В кн.: Из истории социально-политических идей. М., 1955, стр. 130–140.

490

Едва ли не Эней Пикколомини впервые четко рассмотрел сдвиги в поэзии и живописи как однопорядковые явления и прямо связал имена Петрарки и Джотто: «Мы видим, что двести лет тому назад искусство было совсем лишено изящества. Сочинения этого времени написаны грубо, нескладно, нелепо. После Петрарки воспрянула словесность. После Джотто возвысилась живопись» (см.: Е. Garin. Medioevo е Rinascimento. Studi i recerche, Bari, 1954, P. 91).

491

См.: B.L. Ullman. Studies in the Italian Renaissance. Roma, 1955, p. 15.

492

W. Ferguson. The Renaissance in historical thought. Cambridge (Mass.), 1948, p. 1–3, 18.

493

См.: К. Burdach. Reformation, Renaissance, Humanismus. Berlin – Leipzig, 1926.

494

См.: E. Garin. L'attesa dell'eta nuova e la «renovatio». Todi, 1962, p. 16–17.

495

Цит. по: B.L. Ullman. Studies in the Italian Renaissance, p. 16–17.

496

Н. Макиавелли. Князь, XXV // Я. Макиавелли. Сочинения, т. 1. М.—Л., 1934, стр. 324. Далее ссылки на работы Макьявелли на русском языке даются по этому изданию. В тексте статьи указанное сочинение Макьявелли будет именоваться «Государь» в соответствии с более принятым теперь переводом.

497

См. также: D. Wilcox. The development of Florentine humanist historiography in the fifteenth century. Cambridge (Mass.), 1969.

498

См.: Е. Panofsky. Renaissance and Renascences in western art. Stockholm, 1960, p. 38.

499

Ф. Гвиччардини. Заметки о делах политических и гражданских, 231, 225, 253, 243, 35. // Ф. Гвиччардини. Сочинения. М.—Л., 1934. Далее ссылки на работы Ф. Гвиччардини на русском языке даются по этому изданию.

500

См.: F. Chabod. Ореге, vol. 2. Torino, 1964–1967; G. Sasso. Niccolò Machiavelli. Storia del suo pensiero politico. Napoli, 1958; J. Malarczyk. U zródel wfoskiego realizmu politycznego. Machiavelli i Guicciardini. Lublin, 1963; «Studi storici», 1969, № 4 (номер посвящен Макьявелли); J. Hale. Machiavelli and Renaissance Italy. N.Y., 1960; Umanesimo e scienza politica. Atti del Congresso intern, di studi umanistici. Roma – Firenze, 1949. Milano, 1951; F. Gilbert. Machiavelli and Guicciardini. Princeton, 1965. См. также: В.И. Рутенбург. Гвиччардини. Заметки о позднем Возрождении. // Итальянское Возрождение. Л., 1966, стр. 89–120. Мною использованы издания: N. Machiavelli. II Principe Idiscorsi sopra la prima deca di Tito Livio e gli opuscoli in prosa. Firenze, 1964; F. Guicciardini. Opere. Milano – Napoli, 1953. Ссылки на них даны только в случаях значительного изменения упоминавшихся выше переводов.

501

Ф. Гвиччардини. Заметки, 110… стр. 143.

502

N. Machiavelli. Principe, XXVI. // N. Machiavelli. II principe. I discorsi sopra la prima deca di Tito Livio e gli opuscoli in prosa, Firenze, 1964, p. 116.

503

Ф. Гвиччардини. Заметки, 323.

504

Н. Макиавелли. Князь, XXVI.

505

F. Guicciardini. Ricordi, 189.

506

N. Machiavelli. Discorsi, lib. Ill, cap. 43.

507

Ф. Гвиччардини. Заметки, 12, 336.

508

H. Макиавелли. О том, как надлежит поступать с восставшими жителями Вальдикианы // Соч., т. 1, стр. 135.

509

F. Guicciardini. Ricordi, 117, 6.

510

N. Machiavelh. Discorsi, III, 8.

511

Ibid., II.

512

См. Ф. Гвиччардини. Заметки, 336, 362.

513

Ф. Гвиччардини. Заметки, 69.

514

См. В.П. Зубов. Леонардо да Винчи. М.—Л., 1962, стр. 273 и сл.

515

N. Machiavelli. Discorsi. Proemio.

516

N. Machiavelli. Discorsi, I, 37.

517

N. Machiavelli. Principe, XXV.

518

Ф. Гвиччардини. Заметки, 216, 138.

519

N. Machiavelli. Principe, III.

520

Ф. Гвиччардини. Заметки, 1, 147.

521

Фортуна у Макьявелли, – комментирует Э. Гарен, – это одновременно препятствие и повод, барьер и пьедестал для человеческой деятельности, «трансцендентность в форме порыва» (Е. Garin. Storia della filosofia italiana, vol. II. Torino, 1966, p. 720–721).

522

Ср. у Гвиччардини: «один действует тем, что помыкает людьми и навязывает свою волю событиям, а другой берет их измором и подчиняет с помощью времени и случая» (F. Guicciardini. Ricordi, 381).

523

Ф. Гвиччардини. Заметки, 187.

524

F. Guicciardini. Ricordi, 30.

525

Ф. Гвиччардини. Заметки, 96.

526

Ф. Гвиччардини. Заметки, 139.

527

Там же, 186.

528

N. Machiavelli. Principe, XXIV.

529

F. Guicciardini. Ridordi, 160.

530

Ibid., 145.

531

См. Т. Кампанелла. Город Солнца. М.—Л., 1954, стр. 120.

532

R. Romeo. Le Scoperte americane nella coscienza italiana del Cinquecento. Milano – Napoli, 1954, p. 125, и сл.; E. Garin. L'attesa dell'età nuova… p. 18.

533

Ниже использована работа: P. Rossi. I filosofi e le macchine (1400–1700). Milano, 1962, p. 68–81.

534

Т. Кампанелла. Город Солнца, стр. 120. О связи между техническим подъемом и социальным утопизмом XVII в. см.: А.Х. Горфункель. Томмазо Кампанелла. М., 1969, гл. 5 и 6.

535

См.: Шестаков В.П. Понятие утопии и современные концепции утопического // Вопросы философии, 1972, № 8.

536

Mumford L. The Story of Utopies. N.Y., 1962; Mannheim K. Ideology and Utopie. N.Y., 1936.

537

Баткин Л.М. Ренессансный миф о человеке // Вопросы литературы, 1971, № 9.

538

Bonicatti M. Studi sull'umanesimo (secoli XIV–XVI). Firenze, 1969, p. 3.

539

Garin К. La citta ideale // Garin E. Scienza e vita civile nel Rinascimento italiano. Bari, 1965, p. 42. См. также: Tenenti A. L'utopia nel Rinascimento (1450–1550) // Studi storici, 1966, № 4, p. 493.

540

Garin E. Op. cit., p. 33, 35, 48 etc.; Bauer H. Kunst und Utopie: Studien uber das Kunst – und Staatsdenken in der Renaissance. Berlin, 1965, s. 29–62 etc.

541

Альберти Л.Б. Десять книг о зодчестве. M., 1935, т. 1, с. 7–8 (предисловие). См. также: кн. IV, гл. 2 и сл.; кн. IX, гл. 10. Ср.: Garin E. Op. cit., p. 49–50.

542

Manetti G. Oratio de secularibus et pontificalibus pompis in consecrazione Basilicae Florentinae habitis // Umanesimo e Esoterismo / A cura di E. Castelli. Padova, 1960, p. 311–313 (publ. di E. Battisti).

543

См.: Долгий В.М., Левинсон А.Г. Архаическая культура и город // Вопросы философии, 1971, № 7.

544

Argan G., Fagiolo M. Premessa all'arte italiana // Storia d'Italia, Torino, 1972, vol. I: I caratteri originali, p. 759. См. также: р. 758–760, 783–784.

545

См.: Данилова И.Е. Итальянская монументальная живопись: Раннее Возрождение. М., 1970, с. 28–50. Говоря об «архитектурных утопиях» от Альберта до Филарете, И.Е. Данилова отмечает крайнюю условность самого термина «утопия» применительно к Ренессансу, ибо «люди того времени сами отдают себе отчет в том, что они живут в новую эпоху, они постоянно говорили об этом… пытаясь представить себе, каким должен быть этот идеальный человек нового времени, в котором они сами жили». Иначе говоря, идеальный человек и идеальный город для людей Кватроченто – не нечто недостижимое или будущее, это – настоящее и должное, это они сами, взятые со своей вечной, субстанциональной природой. Они видели себя такими или становящимися такими, и каждое творение ренессансных архитекторов было осуществившейся частицей идеального города, который как бы проступал воочию в новых, пусть сравнительно немногочисленных, зданиях сквозь хаос средневековой застройки. Идеальный город проглядывал также во время праздничных шествий, в «триумфах» и «джострах», когда улицы декорировались и мифологически преображались (с. 41–45). «Ренессансная утопия становится ею в полном смысле этого слова только в XVI столетии, когда обнаруживается и осознается неосуществимость идеалов, созданных в первые века Возрождения» (с. 49).

546

Tenenti A. Op. cit., p. 704–705. А. Тененти различает линии, ведущие: одна от Альберти через Филарете и Мартини к Леонардо; другая от Мора через диалоги флорентийца Антонио Бручоли (Венеция, 1526 г.), Гаспара Стиблина и Антона Дони – к утопии второй половины XVI – начала XVII в. как «новой фазе» в изменившемся после Тридентского собора мире (с. 690). Луиджи Фирпо также настаивает на том, что между исходным импульсом и его утопическим отражением во второй половине XVI в. существовал «радикальный разрыв в культурном континуитете», пришедшийся на середину столетия (Firpo L. Renaissance Utopianism // The Late Italian Renaissance, 1525–1630 / Ed. by E. Cochrane. London, 1970, p. 149–150 etc.). Некоторые замечания о различиях между утопиями Нового времени и тем, что им предшествовало («полуутопии», «антиципации», прозревания, а не проекты будущего, требующие его подготовки), сжато высказал Морис де Гандийяк (Gandillac M. de. Les «semi-utopies» scientifiques, politiques et religieuses du cardinal Nicolas de Cues // Les Utopia a la Renaissance. Bruxelles; Paris, 1963, p. 41–43). Ср. там же статью В. Солнье, отождествляющего всякий миф и всякую культурную идеализацию с утопией в духе Л. Мэмфорда: (Saulnier V. Mythologies pantagrueliques. L'utopie en France: Morus et Rabelais, p. 139–144. См. также: Klein R. L'urbanisme utopique de Filarete a Valentin Andreae, p. 219–220). Полезные соображения о некоторых жанровых признаках утопии можно найти у Германа Бауэра (Op. cit., S. 24–27 etc., s. 133 – схема мыслительных источников и литературного генезиса утопии). Но Г. Бауэр, к сожалению, рассматривает утопии Мора, Кампанеллы, Бэкона и «идеальные города» Альберти и Филарете как более или менее однородный феномен. Главная идея Г. Бауэра состоит в том, что всякое искусство по природе своей утопично, а всякая утопия – это художество, т. е. прежде всего рассказ, а не умозрение. Поэтому для Г. Бауэра «иероглифичность» и «аллегоричность» ренессансного искусства и Ренессанс в целом – именно утопия, отличающаяся от средневековья лишь секуляризованностью, а от Платона и т. п. философских конструкций – нарративной непосредственностью (с. 27, 29–30, 47, 59, 63–64, 69, 98, 127–132).

547

Весьма интересна статья об утопии Александра Чоранеску (Cioranescu A. Utopia: Land of Cocaigne and Golden Age // Diogenes, 1971, № 75). А. Чоранеску устанавливает принципиальные отличия платоновского мифа об Атлантиде и его «Республике» от утопий, возникших вместе с новым временем (с. 106–121). Он указывает на противоположность мифа о «золотом веке» и утопии: прежде всего миф устремлен в прошлое, он вписывает человека в природную тотальность и описывает его свободу как естественное и дарованное Богом состояние; утопия, напротив, направлена в будущее, принимает идею изменения и рассматривает разумное и согласующееся с природными законами общество как нечто виртуальное, зависящее от обстоятельств и требующее от людей сознательных усилий. Утопия есть торжество социального над индивидуальным, она исправляет страсти, она исправляет принудительно то, что в мире спонтанно. «Ясно, что две эти мечты выросли не в одной вселенной» (с. 91). Вместе с тем А. Чоранеску отмечает черты общности и преемственности мифа и утопии (с. 97–106). Ренессансный миф о «золотом веке» и утопия – это «две последовательные фазы» (с. 98). Первая фаза – в Ренессансе – состояла в том, что аркадийский миф утратил свою буквальность, превратился в культурный образ. Он не был больше связан с каким-то реальным историческим ожиданием, с представлениями о циклическом историческом времени и рисовал «идеальный мир», в котором человек свободен быть собственным творцом (с. 89). Вера в миф, по выражению А. Чоранеску, стала «неопределенной». Это облегчило переход на следующей стадии к утопии.

548

Это касается и различий между архитектурными мифами «идеального города» от Альберта до Леонардо и урбанистическими идеями XVI в. (Марки, Катанео, Вазари и др.), что отмечено в тезисах доклада Л. Пуппи (Puppi L. La citta ideale nella cultuia architettonica del Rinasamento dell' Europa orientale // XXII Congres Intern, d'histoire de Congres Intern, d'historie de l'art: Resumes. Budapest, 1969, p. 82).

549

Важные соображения на сей счет содержатся в статье Чезаре Ньюди (Gnudi С. Introduzione // Mostra di Carracci: Catalogo critico. Bologna, 1958). Они широко использованы и развиты в цитируемой ниже работе М.И. Свидерской (Творчество Аннибале Карраччи как историко-художественная проблема // Искусство Запада. М., 1971).

550

Свидерская М.И. Указ. соч., с. 111.

551

Там же, с. 127.

552

Мною использовано издание: Doni A. Mondi celesti, terrestri et infernali degli Accademici Peregrini. Vinegia, 1567. Утопию см.: p. 167–199. Ниже ссылки в тексте.

553

Чиколини Л.С. Социальная утопия Антонио Франческо Дони // Средние века. М., 1960, вып. 17.

554

Grendler P. Critics of the Italian World (1530–1560): Anton Francesco Doni, Nicolo Franco and Ortensio Lando. The Univ. of Wisconsin Press, 1969, p. 170 etc.

555

Ср. отношение Дони к поэтам и к Ариосто: Doni A.F. Lettere scelle / A cura di G. Petraglione. Livorno, 1902, p. 13–14, 41.

556

Горфункель А.Х. Томмазо Кампанелла. М., 1969, с. 52. Ниже указания страниц даны в тексте.

557

Штекли А.Э. Кампанелла. 3-е изд. М., 1966.

558

Amerio R. Campanella. Brescia, 1944, p. 219–220.

559

В этом весьма современном подходе А.Х. Горфункель имеет многих предшественников, особенно в лице Л. Фирпо (Firpo L. Ricerche Campanelliane. Firenze, 1947), H. Бадалони (Badaloni N. Tommaso Campanella. Milano, 1965), а в известном смысле – также Р. Америо и Дж. ди Наполи. Независимо от того, как истолковывается противоречивое единство идейного облика Кампанеллы, само это концептуальное единство теперь общепризнано.

560

Campanella Т. Apologia di Galileo / A cura di L. Firpo. Torino, 1968, p. 140.

561

Ibid., p. 160. Ниже цитируются: р. 146–147, 155, 157, 189, 153, 161, 167.

562

Ricerche… p. 36–37, 184.

563

Corsano A. Tommaso Campanella. Milano; Messina, 1944, p. 86.

564

Campanella T. Discorsi ai principi d'Italia. Torino, 1945, p. 151. Это парафраза из ненавистного Кампанелле Макьявелли, писавшего: «Все вооруженные пророки победили, а безоружные погибли».

565

Discorsi, p. 96–97, 151 etc.

566

Bouwsma W. The Secularization of Society in the Seventeenth Century: XIII Intern. Congress of Hist. Sciences. Moscow, 1970, p. 5.

567

Ibid., p. 3, 10.

568

См.: Corsano A. Op. cit., p. 144.

569

Discorsi, p. 127, 209–211.

570

Эйнштейн А. Физика и реальность. M., 1965, с. 109.

571

Fra Tommaso Campanella. Quod reminiscentur / A cura di R. Amerio. Padova, 1939.

572

Эйнштейн А. Указ. соч., с. 116.

573

См. великолепную исчерпывающую библиографию, подготовленную Пьетро Оливьеро Кази: Pietro Aretino (1492–1556). Bibliografia delle opere di e su Pietro Aretino dal 1512 ai nostri giorni. «L'Eclettico Pedante», s.l., 1998. (Ниже в тексте «Bibliografia…»)

Чаще всего среди прочего (пьес, житийных повествований, писем, стихов) публиковались «Ragionamenti» (то есть порнографические диалоги куртизанки Нанны с начинающей путаной Анджеликой) и «Человечность Христа». Первый из этих бестселлеров Пьетро закончил и сдал своему венецианскому издателю Марколини в апреле 1534 г. и в том же году (!) он успел сочинить и издать «Страсти Христовы» (часть «Человечности…»). Уже в следующем году откровения Нанны выдерживают три переиздания, а полное житие Христа – четыре. Так и пойдет.

Многое с 1539 г. (Лион) веками издавалось во Франции, с 1548 – в Испании. Занятно, что знаменитые написанные еще в Риме «Sonetti lussuriosi» («Сладострастные», или «непристойные» – или «развратные», или «похабные сонеты»), впервые напечатанные только в 1556 г. (возможно, после его кончины), появились, в частности, в Париже в 1792 и в 1798 гг. (нечего сказать! французы нашли для них самое время). В том же 1792 г. они увидели свет, что еще поразительней, также в типографии Ватикана (?). Их постоянно держал на прикроватном столике Казанова (купно с Ариосто, Горацием и Петраркой). Между прочим, наш Пушкин читал диалоги Нанны по французскому изданию 1660 г. Спустя еще почти сто лет их очередной перевод в сопровождении восторженной и, увы, крайне легковесной статьи опубликовал, кто бы мог вообразить, Гийом Аполлинер. Сочинения Аретино выдержали до 1998 г. в общей сложности 574 издания. В XVI–XVII вв. с более или менее ровной частотой и с перерывами не более девяти лет. Между 1660–1723 об Аретино забывают. Но затем в XVIII в. успевают вновь опубликовать 29 раз, в XIX в. – 58 раз, а в XX веке – целых 278 раз. Что до библиографии фундаментальных работ или кратких отзывов об Аретино, то список их занимает 54 страницы и насчитывает сотни авторов. Подавляющее число их опять-таки приходится на прошлое столетие.

574

Lettere sull'arte di Pietro Aretino. Commentario Fidenzio Pertile. A cura di Ettore Camesasca. Vol. secondo. Milano, 1957, CLXXIX, p. 16. В тексте ссылки на это издание с указанием номера письма и иногда даты.

575

Дживелегов А.К. Творцы итальянского Возрождения, кн. 2. М., 1998.

576

Lettere sull'arte, vol. III. См. страницы, указанные в тексте.

577

Сочинения Аретино попали в «Индекс» почти сразу после его смерти (с 1568 года), и до ХХ века он привычно – хотя бывали исключения – слыл охальником. Затем историко-литературные оценки становятся сложней и разнообразней, однако Аретино вновь, как и в своем XVI столетии, оценивается прежде всего под знаком столкновения резких pro et contra. Он, как ни один другой ренессансный автор, обречен оставаться в кругу постоянных споров (см., хотя и устаревший уже, обзор в кн.: Innamorati, Giuliano. Tradizione e invenzione in Pietro Aretino. Messina-Firenze, 1957, p. 9–89). Вот несколько показательных высказываний. Аламанни писал к Аретино, что собирается сберечь письмо последнего, дабы самые далекие потомки могли бы гордиться, читая, тем, что чернила Пьетро Аретино не пренебрегли их фамилией.

Иннаморати, приводя это высказывание современника, смеется над Филаретом Шаслом (1834 г.), восклицавшим: «За Аретино нет ничего, кроме имени. И это имя бесчестное». Или:

«Бесславие этого имени меня останавливает. Это сын нечистого века – в бесстыдной Венеции, где свобода порока превзошла все другие пороки». Подобная морализаторская публицистика действительно бессмысленна. Шасл представляет «любопытный феномен критика, который… исписал страницы и страницы возбужденной прозы и смачных приговоров, упустив из вида, что, если предмет его труда таков, то он заслуживает наказания лишь полным забвением» (с. 35). Аретино нашел горячего защитника также в Дж. Петрокки (Petrocchi G. Pietro Aretino. Tra Rinascimento e controriforma/ Milano, 1948). По поводу льстивых посвящений и просьб о подарках: «Другого способа существовать [для писателя] тогда не было. Можно было делать это осторожней и совестливей, чем Аретино, но делать это, во всяком случае, было необходимо» (с. 8–9). «Клеветников у Аретино, конечно, больше, чем оклеветанных им. И если в его нападках много игры, то Дони это качество полностью теряет в своих нападках на Аретино. До такой ненависти и грязных оскорблений сам Аретино никогда не доходил». По мнению исследователя, он был тоньше и элегантней в своих инвективах, чем Франко и чем Берни. Между тем А. Пикконе Стелла, которого цитирует Петрокки, начинает свою статью так: «Опасно принимать на веру фигуру писателя-плута». А ведь Аретино «особый и неповторимый пример такого писателя» (с. 2). Гвидо Давико Бонино полагал, что, хотя «ответ труден», но можно предположить, что мы имеем дело с двумя «масками» Аретино (Аретино-волк, Аретино-фавн). И что обсценные сонеты – это тоже сугубо литературный образ «чудовища бесчестия». С другой же стороны, Аретино считался с правящей социальной средой и господствовавшим академическим направлением. Между тем жанры и стиль Аретино это сознательная условность. Это «манифест альтернативной литературы» (Davico Bonino G. Lo scrittore, Il potere, la maschera. Padova, 1979, p. 62–64 – в разделе «Две маски Аретино», р. 59–98). «Мы поддаемся очарованию столь исключительных текстов и не заботимся о том, чтобы сообразовать их с действительностью».

578

Larivaille P. L'Aretin entre Renaissance et manierisme. 1492–1557. Tome I. Lille, 1972, p. 666–667. Ниже в тексте ссылки на страницы.

579

Palladino L. «Pietro Aretino: Orator and Art Teorist», докторская диссертация, выполненная в Йельском университете в 1981 г.

580

Франческо де Санктис. История итальянской литературы. М, 1964. Том II.

581

М.Л. Андреев, Р.И. Хлодовский. Итальянская литература зрелого и Позднего Возрождения. М., 1988, с. 196–201.

582

См.: Pietro Aretino. Teatro. A cura di G. Petrocchi. In: Tutte le Opere di Pietro Aretino. Mondadori editore, 1971. Presentazione, p. IX–XII.

583

Ниже указания страниц по изданию: Pietro Aretino. L'umanità di Cristo. Stampato in Italia, S.l. 1945. Для параллелей я пользовался в интересах русских читателей последним синодальным, хотя и далеко не всегда удачным, переводом Библии.

584

Сердечно благодарю И.С. Свенцицкую, которая взяла на себя труд познакомиться с этим разделом в рукописи и высказать авторитетные замечания относительно возможных неканонических источников «Человечности Христа», причудливо использованных Аретино.

585

В синодальном переводе значится «самарянка», но я предпочитаю другую форму, более традиционную.

586

Pietro Aretino. Le Vite dei Santi. Santa Caterina Vergine. San Tommaso d'Aquino. 1540–1543. Testo con introduzione e commento di Flavia Santin. Roma, 1977. В содержательном «Введении» ученицы проф. Петрокки содержится изложение исходных легенд, библиография по теме и немало точных замечаний, на которые я охотно сошлюсь (указ. стр. в тексте).

587

Hosle I. Pietro Aretinos Werk. Berlin. 1969, p.134.

588

Pietro Aretino. Sei giornate. A cura di G. Aquilecchia. Bari. 1969. Ссылки на стр. в тексте. Недавно появился хороший первый русский перевод первых трех дней С. Бушуевой с предисловием (с. 5–27) – «Рассуждения Нанны и Анджелики», С.-Петербург, 1995. Я охотно им воспользуюсь, сверяя с подлинником. С апологетическим предисловием переводчицы вступать в прямую полемику я не стану.

589

Apolliner, Guillaume. Introduction. In: L'oevre du divin Aretin. Premiere. Paris, 1909. P. 1–20. В серии «Наставники в любви» (Les maitres de l'Amour).

590

Lettere di m. Pietro Aretino. Libri 1–6. In Parigi, appresso Matteo il Maestro. 1609. Ниже см. в тексте в скобках после «Lettere» указания тома и страниц.

591

Ср.: Горфункель А.Х. Пьетро Аретино и Виттория Колонна. // Проблемы итальянской истории. 1982. М., 1983, с. 214–225.

592

См.: История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Том первый. М.-Л., 1962, с. 570–571.

593

Paradiso, XXII, 124–153 (по кн.: «La divina commedia di Dante Alighieri», v. 3. Commentala da G. Scartazzini. Leipzig. 1900). – Мы будем иногда ссылаться на оригинал и прибегать к подстрочному переводу, чтобы максимально приблизить читателя к логическому смыслу стихов «Комедии».

594

Рай, XI, 4–12. – Здесь и в дальнейшем цит. по кн.: Данте Алигьери. Божественная комедия. Перевод М. Лозинского. М., 1950 (Изд. 2. М., 1961).

595

Чистилище, XXIV, 73–81.

596

Ад, XVI, 67–76.

597

Чистилище, XIV, 16–55.

598

Ад, XXV, 10–12.

599

Inferno, XXIX, 121–122; XXIII, 58–63; Par., IX, 25; Inf. XXXIII, 16–17; Par., XXII, 51.

600

Ад. XXXIII, 79–84, 151–153.

601

Dante Alighieri. Convivio. Libro IV. Milano, 1952, cap. 6.

602

Рай, XIX.

603

Par., XV, 146; XVII, 112; Purgatorio, XVI, 82.

604

Ад, XXII, 1–5.

605

Ад, XXII, 28–38.

606

Чистилище, VI, 70–87.

607

Inf., X, 22–94.

608

Рай, XV, 130–132, 145–147.

609

Par., VIII, 115–117.

610

Convivio, IV, 4.

611

Dantis Aligherii. De Monarchia. Ed. C. Witto. Lih. I, cap. 4. Vindohonae, 1874.

612

Convivio, IV, 4.

613

Convivio, I, 1.

614

Purg., XVI, 103–104.

615

Convivio, IV, 6.

616

De Monarchia, I, 5–8.

617

Чистилище, XVI, 97–98.

618

Рай, XXVII, 140–141.

619

См.: F. Pegolotli. La pratica della mercalura. Cambridge, 1936, p. 195–196, 193–298; A. Doren. Storia economica dell'Italia. Padova, 1936, p. 361–382; A. Doren. Die florentiner Wollentuch-industrie. Stuttgart, 1901, S. 101–138; G. Renard. Histoire du travail a Florence, v. I. Paris, 1913, p. 214–229; G. Yver. Le commerce et les marcliands dans l'llalie meridionale. Paris, 1903, p. 288–346; R. Ciasca. L'arte dei medici e speziali nella storia e nel commercio fiorenlino. Firenze, 1927, p. 507 606; Д. Луццатто. Экономическая история Италии. М., 1954, стр. 236, 254 255, 261, 263 и сл., 281, 290–291, 353–354 и др.

620

См.: Е. Bensa. Francesco di Marco da Prato. Milano, 1928, p. 35, 74, 75. 84 etc.; A. Fanfani. Saggi di storia economica italiana. Milano, 1936, p. 5–8, 112–120 etc.; A. Fanfani. Storia economica. Milano – Messina, 1943, p. 213–223, 265–266, 272–273 etc.; L. Zdekauer. La dogana del porto di Recanati. Fano, 1904; G. Luzzalto. Studi di storia economica veneziana. Padova, 1954; M. Lecce. 11 commercio della lana a Verona alia fine del XIV s. // «Economia e storia», 1957, № 1; A. Sapori. Studi di storia economica, v. 2. Firenze, 1955.

621

А. Сапори указывает, между прочим, на интересный факт объединения итальянских представительств на шампанских ярмарках в XIII в. в сообщество, заключавшее сделки от имени купцов Генуи, Венеции, Рима, Флоренции, Милана, Лукки, Пармы и других городов (A. Sapori. Le marcliand Italien au Moyen Âge. Paris, 1952, p. XIII).

622

Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. М., 1952, стр. 157.

623

Там же, стр. 164–166.

624

См.: там же, стр. 163: «Разложение феодализма, а также развитие городов – оба [процесса] вызывали децентрализацию, отсюда возникла прямая необходимость абсолютной монархии как в силе, скрепляющей национальности. Она должна была быть абсолютной именно вследствие центробежного характера всех алиментов. Но ее абсолютистский характер нужно понимать не в вульгарном смысле; [она развивалась] в постоянной борьбе то с сословным представительством, то с мятежными феодалами и городами…»

625

Там же, стр. 158.

626

Там же, стр. 165, 163.

627

Там же, стр. 166.

628

D. Compagni. Cronica delle cose occorenti ne'tempi suoi (Raccolla degli storici italiani, t. IX, p. II. Città di Castello, 1913), llibro III, cap. 35.

629

De vulgari eloquentia, I, 16: «Quae quidem nobilissima sunt earum, quae latinorum sunt actiones, haec nullius civitatis Italian propria sunt, et in omnibus coimmunia sunt».

630

Op. cit., I, 10, 19: «volgare, quod totius Italiae est».

631

Op. cit., 1, 16: «Nam licet curia (secundum quod unita accipitur, ul curia regis Alamaniae) in Italia non sit, membra tamen eius non desunt: et sicut membra illius una principe uniunlur sicut membra hiuius gratioso lumine rationis unita sunt: quare falsum essett dicere, curia carere Italos, quamquam principe careamus; quoniam curiam lhabemus, licet corporaliter sit dispersa». Мы согласны с возражениями Г. Виней (Crisi tra «Monarchia» е «Commedia» // Giornale st. della letteratura italiana. Torino, 1950, v. CXXXIII, fasc. 1) против неверного толкования этого отрывка у Пассерин д'Энтрев (Dante politico е altri saggi. Torino, 1955. p. 97–113).

632

De Monarchia, I, 16. См. также: Convivio, I, 5; Ад, I, 74; II, 16–21; IV, 118–128; XIV, 103–111; Рай, V, 115–139; VI, 1–27; XX, 43–44.

633

Чистилище, XVIII, 119–120; III, 112–131; Ад, X, 119; Con vivio, IV, 3; Чистилище, XVI, 115–117; Ад, XIII, 64–69; Рай, 118–120; Чистилище, VI, 88–117; VII, 91–96.

634

Convivio, IV, 9.

635

Convivio, IV, 27.

636

Epistolae, VII, V (по кн.: «Dantis Alagherii Opera omnia». Leipzig, 1921).

637

Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии, стр. 166.

638

Johannis de Cermenate, nolarii mediolanensis, «Historia de situ, origine et cultoribus Ambrosianae urbis ac de Mediolanensiuni geslis sub imperio Henrici Septimi» // «Rerum italicarum scriptores», t. IX, cap. VI. Milano, 1726.

639

См.: P. Renucci. L'aventure de I'humanisme européen en Moyen Âge, v. I. Paris, 1953, p. 58 etc.; Ch. Davis. Dante and the idea of Rome. Oxford, 1957, p. 30, 73–86.

640

De Monarchia, I, 12.

641

См.: F. Ercole. Dal comune al principato. Firenze, 1929, p. 239.

642

De Monarchia, Ill, 16.

643

Convivio, IV, 4; De Monarchia, I, 4–5.

644

Epistolae, VI.

645

De Monarchia, I, 12.

646

Чистилище, XXVIII, 139–113.

647

De Monarchia, III, 16.

648

Convivio, II, 10.

649

Convivio, IV, 6; ср. Ад. VIII, 49–51.

650

Convivio, IV, 6. Аналогичные мысли мы находим у Чино да Пистойя (G. Saitta. II pensiero italiano nel'humanesimo e nel rinascimento, v. I. Bologna, 1949, p. 15).

651

De Monarchia, I, 12.

652

Ф. Шлоссер. Всемирная история, т. III. СПб., 1870, стр. 320.

653

Epistolae, VI.

654

Epistolae, VII.

655

Epistolae, VI.

656

De Monarchia, I, II; Convivio, IV, 4. – Так же представляли себе желанную империю современники Данте Чино да Пистойя (G. Saitta. Op. cit., р. 15) и Джованни да Чермепато (Johannis de Cermenate. Isloria… // «Rerum italicarum scriptores», t. IX, cap. VI, 1726).

657

De Monarchia, I, 12.

658

De Monarchia, I, 14.

659

De Monarchia, III, 10. – В сходном смысле высказывался и Чино да Пистойя (G. Saitta. Op. cit., р. 16).

660

Convivio, IV, 4, 9.

661

Любопытно меткое определение, данное любимым историком Маркса Ф. Шлоссером: «Данте требует, чтобы сила императорской власти поддерживала единство независимых итальянских государств» (Ф. Шлоссер. Всемирная история). Теория Данте оказалась близка этому представителю буржуазии раздробленной Германии XIX в.

662

А.В. Луначарский, проницательно подчеркивающий буржуазный характер утопии Данте («Статьи о литературе». М., 1957, стр. 443–463), не точен, по нашему мнению, лишь в двух пунктах. Во-первых, Данте объективно «всей душой стремится к буржуазному порядку», а не сознательно, субъективно, как можно понять А.В. Луначарского. Во-вторых, вряд ли утопию Данте можно назвать «утопией просвещенного абсолютизма». Данте мечтал о конфедерации итальянских государств. У Данте оригинальный, так сказать, муниципальный – итальянский вариант национальной монархии.

663

De Monarchia, I, 16.

664

Цит. по кн.: F. Ercole. Dal comune al principato, p. 122, 124–125 etc.

665

См.: P. Villari. II «De Monarchia» di Dante Alighieri. – In: «Nuova antologia», vol. CLI, fasc. 939. Roma, 1911, p. 397–400. – Изложение этого вопроса можно также найти у Ч. Девиса (Dante and the idea of Rome. Oxford, 1957).

666

Чистилище, XXI, 106–111.

667

Чистилище, XIX, 127–132; XX, 85–90; Ад, II, 22–30.

668

Ад, XIX, 40, 100–103, 123; XXVII, 70–111.

669

De Monarchia, III, 16.

670

Epistolae, VIII.

671

Далее имеются в виду: Ад, XIX; Рай, XXII; XXI; IX, 121–142.

672

См.: В. Nardi. Nel mondo di Dante. Roma, 1944, p. 109–159. // Данте о «даре Константина»: Ад, XIX, 115–117; Чистилище, XXXII, 127–129, 136–141; XXXIII, 55–63; Рай, XX, 52–60; De Monarchia, I, 10–11.

673

Рай, XXVII, 40–42; XII, 88–93; Чистилище, XXII, 32–34; De Monarchia, III, 10; Epistolae, VIII.

674

Ф. Энгельс. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избр. произв. т. II. М., 1949, стр. 379; Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии, стр. 35.

675

Далее имеются в виду: Чистилище, III, 112–145; Рай, XVIII, 127–136; XXVII, 52–54; XXIX, 73–120.

676

Рай, XIX, 67–148.

677

Рай, VI, 16 и сл.

678

См.: N. Matteini. II più antico oppositore di Dante. Padova, 1958; а также нашу рецензию в сб.: «Средние века». М., 1962, вып. XXII.

679

Выше цит.: Чистилище, XVI, 58–60; XX, 8–12; Ад, I, 49–51; Рай, XXX, 139.

680

См.: В.И. Рутенбург. Очерк из истории раннего капитализма в Италии. М.—Л., 1951; Он же. Народные движения в городах Италии. М. – Л, 1958; Дж. Луццатто. Экономическая история Италии. М., 1954; A. Doren. Italienische Wirtschaftsgeschichte. Iena, 1934; OH же. Die florentiner Wollentuchindustrie. vom 14. bis zum 16. Jahrhundert. Stuttgart, 1901; A. Sapori. Lezioni di storia economica. Milano, 1955.

681

К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому производству. М., 1940, стр. 42, 48. См. также: К. Маркс. Капитал, т. I. М., 1949, стр. 710–721.

682

П.М. Бицилли. Салимбене. Одесса, 1914, стр. 253–254 и др.

683

В. Gui. De secta illorum qui se dicunt esse de ordine apostolorum // Raccolta degli storici italiani, t. IX, parte V. Città di Castello, 1907, p. 19–21, 24–25; Historia fratris Dulcini heresiarche (d'Anonimo sincrono) // Ibid., p. 8–9; Acta sancti officii Bononiae // Ibid., p. 53–54, 61 etc. См. о Дольчино: С.Д. Сказкин. Первое послание Дольчино // «Из истории социально-экономических идей». М., 1955; Он же. Восстание Дольчино // «Преподавание истории в школе», 1949, № 4; В. Тöpfer. Die apostelbrüder und der Aufstand des Dolcino. Städtische Volksbewegungen im 14. Jahrhundert. Berlin, 1960, S. 62–84.

684

О мессианстве францисканцев и иоахимитов см.: L. Salvatorelli. Movimento francescano е gioachimismo // Belazioni del X Congr. internaz. di scienze storiche, v. VIII. Firenze, 1955, p. 441–442. О связях между иоахимизмом и Данте см.: Ch. Davis. Dante and the idea of Rome, app. 9.

685

«Dominus Federicus rex Aragonie debebat intrare Romam… et fieri imperator per Romanos… Et quod ipse dominus Federicus factus imperator debebat facere novem reges Italia… interficerent dominum papam… et multos prelatos et multos clericos et monachos… et esset maxima guerra et eis ac toti Ecclesie…» etc. (Historia fratris Dulcini… p. 8); «Qui Fredericus debet relevari in imperatorem et facere reges novos et Bonifacium papam pugnando havere et facere reges occidi cum aliis occidendis… tunc omnes christiani erunt positi in расе» (B. Gui. Op. cit., p. 21).

686

Считается, что Данте относился к Дольчино враждебно, ибо поместил его в ад, среди «сеятелей раздора» (Ад, XXVII, 55–60). Но Данте иногда помещал в ад по чисто формальным признакам даже тех, к кому относился дружески, ведь в аду находятся Франческа да Римини, Брунетто Латини, Фарината Уберти. Интересно, что Магомет, заговаривающий с Данте о Дольчино, просит поэта передать вождю восставших сочувственные деловые советы, как ему выстоять против крестоносных войск. Поэтому вопрос об отношении Данте к Дольчино трудно решать на основании 27-й песни «Ада».

687

Convivio, IV, 12.

688

Convivio, IV, 11.

689

См.: А.К. Дживелегов. Данте. М., 1946, стр. 357–361.

690

К. Маркс и Ф. Энгельс. Манифест Коммунистической партии. Соч., т. 4, стр. 426–427.

691

Рай, XXVII, 121–135.

692

А.К. Дживелегов. Данте, стр. 361.

693

Ф. Энгельс. Диалектика природы. М., 1952, стр. 4.

694

Рай, IX, 127–132.

695

М.Л. Лозинский удачно передает смысл выражения: «Lo mondo… di malizia gravido e coperto» (Purg., XVI, 58–60).

696

К. Маркс и Ф. Энгельс. Манифест Коммунистической партии. Соч., т. 4, стр. 426.

697

Ад, VI, 74–75.

698

«… tutti quanti… in cui usa avarizia il suo soperchio» (Inf., VII, 25–35).

699

Inf., XVI, 73: «… i subiti guadagni».

700

Convivio, IV, 11: «…licito dico, quando per arte о per mercatanzia о per servigio meritate…»

701

G. Boccaccio. II comento sopra la Commedia. Firenze, 1863, v. I, p. 182–184; v. II, p. 94–100, 104.

702

Рай, XI, 43–117.

703

Рай, XII, 121–126.

704

Giovanni Villani. Cronica. Libro VIII, cap. CXXI. Firenze, 1823.

705

Рай, XVII, 55–57; Ад, XXIII, 94–95; XIX, 17; XIV, 1–2.

706

Ад, XV, 68.

707

Dante Alighieri. II Canzoniere (Opera omnia, v. I. Leipzig, 1921), p. 485–486.

708

Ад, XXVI, 10–12.

709

Epistolae, VI.

710

Ад, XXVI, 1–3.

711

Ад, VIII, 70–78.

712

Аллегория достаточно очевидна. Если поэт называет рай «городом того императора, который царствует наверху» (Inf., f, 124–126), городом, в котором живет «мудрый и здравый народ», противопоставляя этот идеальный райский «город» Флоренции (Par., XXXI, 39), то, конечно же, адский город – это Флоренция. Издали Данте видит верхушки башен Дита, хотя затем ни о каких зданиях не упоминается. Данте и Вергилию прегражден путь в Дит (и Вергилий горестно вздыхает: «Кем в скорбный город путь мне возбранен»), но они уверены, что проникнут в Дит с помощью небес; речь ангела, обращенная к стражам Дита, чуть ли не дословно напоминает послание Данте к флорентийцам и т. д. Наша точка зрения согласуется с мнением некоторых дантологов (см.: А. Vallone. La critica dantesca contemporanea. Pisa, 1953, p. 185).

713

Рай, XV, 97–132.

714

Рай, XVI, 49–68.

715

Par., XVI, 149–154.

716

Inf., XVI, 73–75: «La gente nuova, e i subiti guadagni Orgoglio e dismisura han generata, Fiorenza, in te…»

717

Par., XVI, 49–51.

718

Ад, I, 94–106 и сл.

719

Ниже цит.: Чистилище, VI, 121–123; XX, 13–15; Par. XXII, 14–15; XXVII, 61–66.

720

См. по этому вопросу обзоры: Isidoro del Lungo. Dino Compagni e la sua cronica, v. II. Firenze, 1880, p. 528–562; G. Fallani. Poesia e teologia nella Divina Commedia. Milano, 1959, p. 31–37; L. Olschki. Dante «poeta Veltro». Firenze. 1953.

721

G. Воссасао. II comento… v. I, p. 191–194.

722

Par., XVII, 82–93.

723

Чистилище, XXXIII, 37–54.

724

Par., XXVII, 121–148.

725

Par., XXX, 137–141.

726

De Monarchia, III, 16. См. также: De Monarchia, I, 16.

727

Рай, XVII, 112–120, 124–132.

728

Чистилище, XXXII, 103–105.

729

Epistolae, X.

730

Рай, XXXI, 37–39.

731

Далее имеются в виду: Рай, I, 55–57; XXXI, 49–51; 61–63; Par., XXXII, 52–57; Inf., I, 124–128 («…quello imperador che lassu regna… In tutte parti impera, e quivi regge. Quivi e la sua citta e l'alto seggio»); Par., XXXII, 98, 116–117; Рай, XXXII, 61–65; XXXI, 25; Purg., XXXII, 102 («… quella Roma, onde Cristo e romano»); Рай, XXVII, 7–8. – Разумеется, социальное и политическое толкование «Комедии» не может исчерпать сложных идейных построений дантовской поэмы. Они необъятно широки. Данте касается всего, что занимало умы его современников. Поэтому аллегории «Комедии», так сказать, «многослойны». Это история морального испытания и очищения души; это повесть о земном грехе и загробном воздаянии, о добродетели и вечном блаженстве; это космогоническая и богословская картина мира; это апофеоз христианства.

732

См.: R. Davidsohn. Geschichte von Florenz, В. III–IV. Berlin, 1912–1927; I. del Lungo. Da Bonifazio VIII ad Arrigo VII. Milano, 1899; G. Salvemini. Magnali e popolani in Firenze dal 1280 al 1295. Firenze, 1899; P. Villari. I primi due secoli della storia di Firenze. Firenze, 1947; а также: Л.М. Баткин. Гвельфы и гибеллины во Флоренции. – В сб.: «Средние века». М., 1959, вып. XVI; Он же. Подготовка и создание приората во Флоренции. // «Исторические науки», 1961, № 2; Он же. Флорентийские гранды и поправки 6 июля 1295 г. к «Установлениям правосудия». // «Средние века». М., 1961, вып. XX.

733

Рай, XXVII, 22–26. В подлиннике папская курия охарактеризована сильней: «Кровавая и гнойная клоака» («cloaca del sangue е della puzza»).

734

Inf., Ill, 34–51.

735

Par., XVI, 40, 51. См.: A. Bartoli. Della vita di Dante Alighieri. Firenze, 1884, p. 5–8 etc.

736

Флорентийский хронист Малеспини дает подробные перечни всех видных дворянских фамилий XII–XIII вв. В 56–57 главах его хроники называются, например, свыше ста фамилий. Алигьери в них нет. Нет их и в аналогичных перечнях у хрониста Виллани.

737

N. Zingarelli. La vita, i tempi e le opere di Dante, v. 1. Milano, 1931, p. 72–73.

738

L. Bruni Aretino. Vita di Dante. // «La Commedia di Dante Alighieri, dichiarata da Bianchi». Firenze, 1854, p. XIX.

739

См. эти и нижеследующие данные в кн.: N. Zingarelli. La vita, i tempi e le opere di Dante, p. 375–377.

740

G. Boccaccio. Vita di Dante. Leipzig, 1921, p. 20.

741

L. Bruni Aretino. Vita di Dante, p. XIV.

742

«Dante Alighieri consuluit quod de servitio faciendo domino Papae nihil fiat», – говорится в протоколах заседания советов (см.: P. Fraticelli. Storia della vila di Dante Alighieri. Firenze, 1861, p. 137–138).

743

L. Bruni Aretino. Vita di Dante, p. XVI: «I Priori, per consiglio di Dante, provvidero di fortificarsi della moltitudine del popolo»; Leonardi Aretini Historiarum Florentini populi libri XII. // «Raccolta degli storici italiani», t. XIX, parte III. Città die Castello, 1926, p. 90: «… collegis persuadet, uti animos capessant, populum pro libertate actutela repubblicae in arma excitent». Бруни путает хронологию, так как Данте не был приором во время совета в Санта-Тринита. Но в его сообщении, недостоверном с узко фактической стороны, показательна общая оценка политической позиции Данте.

744

Чистилище, XX, 73–77; VI, 133–135, 142–144.

745

Тексты приговоров (январского и последующего, мартовского) см. в кн.: К. Федерн. Данте и его время. М., 1911, стр. 273–278.

746

Il Canzoniere, р. 501–504.

747

Il Canzoniere, р. 486.

748

L. Bruni Aretino. Vita di Dante, p. XVII.

749

Epistolae, I.

750

Ад, XV, 70–72.

751

Рай, XVII, 58–69.

752

Inf., XXVIII, 108; Par., XVI, 138; Par., VI, 99.

753

Par., VI, 31–33, 100–105.

754

См.: Л.М. Баткин. Хроника Дино Компаньи или притча Данте Алигьери? // «Средние века», М., 1960, вып. XVII.

755

«Canzona del pregio». In: I. del Lungo. Dino Compagni e la sua cronica, v. II, p. 384.

756

D. Compagni. Cronica, III, 42.

757

Ад, XII, 104–105. См. также: Ад, XXVII, 37–54; XXVII; Чистилище, VI, 124–126; Рай, IX, 29–30 и т. д.

758

Далее цит.: D. Compagni. Cronica, III, 22, 24, 37, 42.

759

См.: К. Маркс. Хронологические выписки. Архив К. Маркса и Ф. Энгельса, т. VI, 1939, стр. 4. – Эти сведения К. Маркс выписал из «Всемирной истории» Шлоссера. В дальнейшем мы будем приводить те замечания К. Маркса, которые обнаруживают смысловые акценты и эмоциональные оттенки, отсутствующие в труде Шлоссера.

760

Acta Henrici VII a F. Bonainio collecta. Pars. I. Florentia, 1877, p. 42–45. Последняя серьезная работа о Генрихе VII и его итальянском походе: W. Bowsky. Henry VII in Italv. Lincoln Univ. Press, 1960.

761

См.: Villani, IX, 1; M. Stefani. Cronica fiorentina. // «Raccolta degli storici italiani», t. XXX. Città di Castello, 1903–1913, rubr. 277. См. также стихи анонимного генуэзского поэта о Генрихе в кн.: Zingarelli. Op. cit., parte II, p. 606.

762

Compagni, III, 26.

763

Nicolai episcopi Botrontinensis. Relatio de itinere italico Henrici VII imperatoris ad Clementem V papam. // «Rerum italicorum scriptores», t. IX. Milano, 1726, p. 889.

764

Compagni, III, 24.

765

Simone della Tosa. Annali (Cronichette antiche, Firenze, 1733), p. 160.

766

Villani, IX, 15, 47. О раздорах среди флорентийцев по вопросу об отношении к Генриху см.: Villani, VIII, 119 etc.; IX, 8. Интересное указание содержится в Historie fiorentine (Отдел рукописей Государственной библиотеки им. Ленина, ф. 256, № ИН. 120, л. 39, об.), когда Генрих осаждал Флоренцию, «molti cittadini l'andarono a visitare, confortandolo che egli entrassi in Firenze».

767

Epistolae, V.

768

К. Маркс. Хронологические выписки, т. VI, стр. 7.

769

Villani, IX, 7; Nicolai episcopi Botrontinensis. Relatio… p. 908.

770

Compagni, III, 26.

771

Compagni, III, 36.

772

К. Маркс. Хронологические выписки, т. VI, стр. 9; Acta Henrici VII, pars I, p. 286–330.

773

К. Маркс. Хронологические выписки, т. VI, стр. 9.

774

Nicolai episcopi Botrontinensis. Relatio… p. 895.

775

К. Маркс. Хронологические выписки, т. VI, стр. 8.

776

Epistolae, VI.

777

Epistolae, VII.

778

Villani, IX, 12. По другому свидетельству, страшный голод распространился «по всей Италии» («Ricobaldi Ferrariensis». Compilatio chronologica. Documenti di storia italiana, t. VI. Firenze, 1876, p. 259).

779

Compagni, III, 31–32; Villani, IX, 30.

780

Epistolae, VI.

781

Par., XXX. 136–141.

782

См.: U. Cosma. Vita di Dante. Bari, 1949, p. 229–230.

783

II Canzoniere, p. 461–462.

784

Convivio, I, 3.

785

Epistolae, IX.

786

Convivio, IV, 28.

787

Цит. по кн.: F. Ercole. Dal comune al principato, p. 30.

788

См.: F. de Sanctis. Storia della letteratura italiana. v. I. Milano, 1940 (Appendice antologico, p. 453–454).

789

А. дель Монте, пренебрегая анализом социального содержания и классовой почвы «сладостного стиля», приходит к традиционному выводу, будто новая поэтическая школа была лишь модифицированным продолжением поэзии провансальских трубадуров (A. del Monte. Dolce stil nuovo. // «Filologia Romana». Torino, 1956, № 11).

790

Convivio, IV, Canzona tersa, 10–14.

791

Convivio, IV, 1.

792

Convivio, IV, 7.

793

Convivio, IV, 3, 8.

794

Convivio, IV, 1.

795

De vulgari eloquentia, I, 1.

796

Convivio, I, 12.

797

Convivio, I, 10.

798

Convivio, I, 7.

799

Convivio, I, 5.

800

Convivio, I, 9, 6, 1, 8, 12.

801

Convivio, I, 11.

802

Convivio, IV, 1.

803

Convivio, III, 5.

804

Никак нельзя согласиться, в частности, с точкой зрения А.К. Дживелегова, утверждавшего, будто «Пир» рассчитан на сочувствие дворянского читателя и знаменует влияние на Данте аристократически-феодальной идеологии (А.К. Дживелегов. Данте, 1946, стр. 194–196).

805

Convivio, I, 9: «… questi nobili sono principi, baroni, cavalieri, e molt'altra nobile gente, non solamente maschi ma feminine, che sono molti e molte in questa lingua, volgari e non litterati».

806

Convivio, I, 13.

807

Convivio, IV. Canzona, 33–37; IV, 3, 8, 10.

808

Convivio, IV, 7.

809

Convivio, IV, 16.

810

II Canzoniere, p. 493–494.

811

Convivio, IV, 16.

812

Convivio, IV, 20.

813

Convivio, IV, 22, 15, 6.

814

Convivio, IV, 15. – Интересно сопоставить страницы «Пира» с канцоной Дино Компаньи, само название которой достаточно выразительно – «Как каждый может приобрести благородство». Компаньи писал: «Без благородства не заслуживает хвалы ничто другое, даже достоинство императорской короны. Потому что, чем человек выше, тем презренней он, если не понимает благородства и не уповает на него; а кто хочет следовать благородству, тот и достоин» (I. del Lungo. Dino Compagni e la sua cronica, v. II, p. 379–380).

815

Convivio, IV, 14.

816

Ф. Вегеле. Данте Алигьери, его жизнь и сочинения. М., 1881, стр. 117–118, 146.

817

De Monarchia, II, 3.

818

Рай, XV, 1–6.

819

Purg., XIV, 86–126. – М.Л. Лозинский перевел как «войны» слово «gli affanni». Это место переводится так: «… дела и утехи, располагавшие к любви и благородству». Конечно, Данте не думал сожалеть о феодальных войнах.

820

Чистилище, XI, 61–65.

821

Чистилище, XIII, 133–138.

822

Villani, IX, 136.

823

Convivio, IV, 15, 20, 28, 8.

824

Чистилище, IX, 79–81, 86–87, 118–119.

825

Рай, I, 13–33; XXV, 7–9.

826

Ад, XXIV, 46–53.

827

Ад, XXVI, 94–98, 112–120 и др.

828

Giovanni Morelli. Ricordi. Firenze, 1956, p. 226, 264. См.: Л.М. Баткин. Этюд о Джованни Морелли. // «Вопросы истории», 1962, № 12.

829

К. Маркс. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избр. произв., т. I. М., 1955, стр. 238.

830

Convivio, I, 1. Ср.: Convivio, IV, 7; De Monarchia, I, 3, 5.

831

Далее имеются в виду: Convivio, IV, 7; II, 7; III, 13; Чистилище, XXV, 34–75.

832

Convivio, III, II.

833

De Monarchia, I, 1.

834

Convivio, IV, 17. См. также: Convivio, II, 4; Чистилище, XVII, 91–132; XXVII, 97–108.

835

Далее цит.: Рай, XXIV, 61–81; Чистилище, III, 34–36; Convivio, III, 4; III, 14.

836

См.: В. Nardi. Dante е la cultura medievale. Bari, 1949, p. 226 segg; G. Sailla. II pensiero italiano nell'umanesimo e nel rinascimento, v. I. Bologna, 1949, p. 24–29.

837

Convivio, IV, 8.

838

Convivio, III, 7; III, 8. Далее цит.: Convivio, III, 2; IV, 19. См. также: Чистилище, XII, 95; Рай, VII, 64–76; De Monarchia, 4 и др.

839

Чистилище, X, 121–129. Далее имеется в виду: Чистилище, XII, 109–111.

840

Ад, VI, 88–89.

841

Ад, XV, 119–120; XVI, 82–85. См. также: Ад, XIII, 52–56; XXVII, 57; XXVIII, 91–93; XXXI, 125–127; XXXII, 91–96; Чистилище, V, 49–51; XXVI, 64.

842

Ад, XXIX, 103–105; XXXII, 95–96.

843

Ад, XVI, 67–72; XXVII, 25–30; X, 76–78; X, 52–72; XXVII, 61–66; XXX, 58–69; Чистилище, VIII, 78–84; XIII, 148–154; XIX, 142–145; XXII, 97–111; III, 142–145.

844

Ад, XXX, 100–148.

845

Чистилище, II, 67–75; 112–117 и т. д.

846

Далее цит.: Ад, IX, 112–116; XIX, 16–18; Чистилище, 49–51; IV, 25–26; Ад, XII, 4–9; XV, 4-II; Чистилище, VI, 1–9; IX, 142–145; II, 70–72; IV, 19–21; XII, 100; Ад, XXVI, 25–30; XVIII, 28–33; XXI, 55–57; Рай, XXXII, 139–141; XII, 3.

847

Inf., XII, 85: «Bene è vivo…»

848

Par., XXXIII, 37.

849

Чистилище, XXIV, 52–54.

850

См. прекрасный анализ этого эпизода «Комедии» у Франческо де Санктиса (История итальянской литературы, т. I. М., 1963, стр. 274 и сл.). Написанное им о Данте вообще принадлежит к золотому фонду дантологии.

851

Выше цит.: Convivio, II, 1.

852

Ад, IX, 62–63.

853

В.Н. Лазарев не усматривает в эстетике Данте ничего, кроме консервативно-средневековых, теологических идей (Происхождение итальянского Возрождения, т. I. М., 1956, стр. 55–57).

854

Convivio, IV, 10.

855

Convivio, III, 4.

856

Par., I, 127–129.

857

Par., XXIII, 61–66.

858

Par., XXX, 19–36.

859

Par., X, 10–12.

860

См. о музыке: Convivio, II, 13.

861

Рай, II, 1–9.

862

Inf., XVI, 127–129.

863

Inf., I, 87.

864

Convivio, I, 9; I, 7.

865

Convivio, II, 11.

866

См. выше: Рай, XXVII, 91–93; Чистилище, X, 28–96; XII, 16–72.

867

См.: V. Lugli. Dante е Balzac. Napoli, 1952, p. 17.

868

Ад, II, 61. – В оригинале еще короче: «…друг мой, но не счастья».

869

Ад, I, 64–67 (курсив мой. – Л.Б.) «Non uomo; uomo gia fui».

870

Чистилище, XXI, 132.

871

Ад, XXXIII, 73–75 (курсив мой. – Л.Б.). – Зато в аду Уголино обречен вечно впиваться зубами в череп своего ненавистника Руджьери, «в кость вонзая, как у собаки крепкие клыки». Сдержанный трагизм рассказа Уголино окаймлен этой дикой, кровавой сценой.

872

См.: К. Маркс. Капитал, т. I. М., 1951, стр. 9; К критике политической экономии. М., 1949, стр. 10.

873

Это указывал, отдавая должное классическому таланту М. Лозинского, в отношении его шекспировских переводов К. Чуковский («Высокое искусство». М., 1941, стр. 122–123). И также отмечал замену «упованьями» шекспировских «надежд».

874

Inf., III, 1–3:

Per me si va nella citta dolente,

Per me si va nell'eterno dolore,

Per me si va tra la perduta gente.

К тому же все три строки (как и несколько последующих) оканчиваются одним звуком «е» и связаны аллитерациями: рокочущим «Г» и взрывными «d» и «t». Потусторонний мир насыщен, кстати говоря, разнообразнейшими звучаниями, и слуховая характеристика очень существенна для реализма Данте. При этом сама фонетическая ткань необычайно выразительна. «Когда б мой стих был хриплый и скрипучий, как требует зловещее жерло», – ставит перед собой задачу поэт в «Аду» (XXXII, 1–2). А «Рай» виртуозно мелодичен. Дантовская стиховая звукопись особенно трудна для перевода.

875

Inf., V, 126: «Faro come colui che piange e dice» (cp. Inf., XXXIII, 9: «Parlare e lagrimar vedrai insieme»).

876

А.В. Луначарский. Статьи о литературе. М., 1957, стр. 140.

877

«Vita nuova», XXIII, canzona II, 49–56.

878

Чистилище, XIX, 41–42; VIII, 5–6; Inf, I, 60; Ад, VI, 91; V, 51; Чистилище, XXIII, 40 (перевод точно соответствует оригиналу).

879

Далее имеются в виду: Ад, XIII; XII, 100 и сл.; XXXIII, 112; XX, 23–24; XXV.

880

Ад, XXVIII, 112–142. Далее имеются в виду: Ад, XXXIII, 1–3; IX, 82–83.

881

Чистилище, IV, 100–114.

882

Ад, XXXI, 130–145.

883

Чистилище, I, 49–51.

884

Inf, VI, 3–6. – В переводе М. Лозинского первое лицо изредка заменено неопределенно-личными оборотами.

885

Inf., Ill, 56–57.

886

Ад, XXXII, 72.

887

Чистилище, XXIX, 23–30 (курсив мой. – Л.Б.):

…se divota fosse stata,

Avrei quelle inneffabili delizie

Sentite prima, e più lunga fiata.

888

А.В. Луначарский. Статьи о литературе, М., 1957, стр. 462.

889

См.: A. Sapori. Rassegna delle pubblicazioni dantesche italiane del secentenario. – Arch. storico italiano, v. 1. Firenze, 1921, p. 221 e segg.

890

См. библиографию и обзоры литературы в кн.: G. Scartazzini. Dante-Handbuch. Leipzig, 1892; N. Zingarelli. La vita, tempi e le opere di Dante. Milano, 1931; A. Vallone. La critica dantesca contemporanea. Pisa, 1953; F. Schneider. Dante, sein Leben und sein Werk. Weimar, 1960; А.К. Дживелегов. Данте. М., 1946. – Наш обзор не претендует на какую-либо полноту, многие важные работы в нем не упомянуты. Его цель – отметить общие тенденции в изучении социально-политического мировоззрения Данте.

891

G. Scartazzini. Enciclopedia dantesca. 2 vv. Milano, 1896–1899.

892

K. Hillebrand. Études italiennes. Paris, 1868, p. 41, 48–53.

893

R. Davidsohn. Geschichte von Florenz. Bd. IV. Berlin, 1927, S. 205–206.

894

A. Cappa-Legora. La politica di Dante e di Marsilio da Padova. Roma – Torino, 1906, p. 9–11, 46–48.

895

A. Panella. Storia di Firenze. Firenze, 1949, p. 88.

896

F. Ercole. Dal comune al principato. Firenze, 1929, p. 134 e segg.

897

I. del Lungo. Dal secolo e dal poema di Dante. Bologna, 1892; P. Villari. II «De Monarchia» di Dante Alighieri. Roma, 1911; A. Solmi. Stato e Chiesa nel pensiero di Dante. – Arch, storico italiano, v. 1. Firenze, 1921; M. Barbi. Dante, vita, opere e fortuna. Firenze, 1933 (отдельное издание очерка, вошедшего в «Enciclopedia italiana»).

898

P. Villari, XI «De Monarchia…», p. 402, 404; idem. primi due secoli della storia di Firenze, p. 492.

899

М. Barbi. Dante… p. 108, 73.

900

M. Apollonio. Dante (Storia della «Commedia», 2 vv. Milano, 1951 (цит. v. I, p. 112).

901

Ch. Davis. Dante and the idea of Rome. Oxford, 1957. Далее цит. стр. 38, 143, 169–170, 187–189.

902

В. Nardi. Nel mondo di Dante. Roma, 1944; idem. Dante e la cultura medievale. Bari, 1949 (цит. стр. 412–413, 415).

903

К. Маркс и Ф. Энгельс. Об искусстве, т. I. М., 1956, стр. 106.

904

P. Renucci. L'aventure de I'humanisme européen en Moyen Age. 2 vv. Paris, 1953–1954.

905

К. Маркс и Ф. Энгельс. Об искусстве, т. I, стр. 105.

906

А. Passerin d'Entrèves. Dante politico е altri saggi. Torino, 1955 (см. стр. 55, 59, 61, 57).

907

G. De Feo, G. Savarese. Antologia della critica dantesca. Messina – Firenze, 1958, p. 261.

908

См.: A. Vallone. La critica dantesca… p. 263.

909

T. Spoerri. Die Aktualität Dantes. Zurich, 1945.

910

N. Lenkeith. Dante and the legend of Rome. London, 1952.

911

L. Olschki. Dante «poeta Veltro». Firenze, 1953, p. 90–91.

912

G. Papini. Dante vivo. Firenze, 1951.

913

E. Gilson. Dante et la philosophie. Paris, 1930.

914

М. Ралчев, например, заявляет, что «вне всякого сомнения источником широкого вдохновения Данте является религия. Вся остальные элементы – этический, политический, философский, личный – подчинены и проецируются на религиозном фоне». Трагичность «Ада», по словам Ралчева, заключается в «конфликте плоти и духа, земного и божественного, человека и бога, т. е. в борьбе между добром и злом» (М. Ралчев. Данте Алигьери. Критический этюд. София, 1947, стр. 13, 39). Те же утверждения содержатся в книге У. Космо, для которого Данте – «Великий христианин», чья биография походит на житие святого: «…церковь не имела сына, более крепко привязанного к ней, чем этот странный мирянин… для которого теология не имела тайн» (U. Cosmo. Vita di Dante. Bari, 1949, p. 241). И. Галлер озабочен тем, чтобы изобразить Данте «корректным католиком». Правда, поэт критиковал церковь, но лишь во имя ее укрепления. Призывы Данте, пишет Галлер, были пророческими, так как церковь в конце концов отказалась от светской власти и выиграла, ибо «возросла ее мощь в царстве духа…» (I. Haller. Dante. Dichter und Mensch. Basel, 1954, S. 199–200, 209, 213–214). Ничего нового нет и в недавно вышедшей работе Дж. Фаллани «Поэзия и теология в „Божественной комедии“», получившей одобрение апостолической цензуры (G. Fallani. Poesia е teologia nella Divina Commedia. Milano, 1959). В книжке о Ренессансе, пропитанной воинствующим клерикализмом, Ф. Беранс нелестно отзывается о Данте, но зато восхваляет величие Бонифация VIII (F. Berellce. La Renaissance italienne. Paris, 1954). Нет смысла вступать здесь в спор с авторами подобных работ или продолжать их перечень.

915

A. Renaudet. Dante humaniste. Paris, 1952 (см. стр. 17–18, 30, 531–535, 20–29, 554, 49–50, 55–56, 72 и др.).

916

В. Croce. La poesia di Dante. Ed. 9. Bari, 1958.

917

См.: A. Vallone. La critica dantesca… p. 50–51.

918

Об эстетике Б. Кроче и об его влиянии на все области гуманитарной мысли Италии см., например, работу Г. Дубова и В. Полицци в сб. «О современной буржуазной эстетике» (М., 1963, стр. 65–142).

919

A. Roncaglia. II canto VI del Purgatorio. // La rassegna della letteratura italiana. Genova, 1956, № 3–4. (цит. стр. 412, 415, 413–420, 422).

920

I. Batard. Dante (Minerve et Apollon). Paris, 1951, p. 16.

921

A. Vallone. La critica dantesca… p. 26, 183, 258–259.

922

В сб. «Letture dantesche (Purgatorio)» (Firenze, 1958) уже первая статья, принадлежащая Э. Биджи, содержит возражения против крочеанства; вторая статья, написанная Ф. Флора, напротив, выдержана в крочеанском духе; эти противоречия характерны для сборника в целом. Антикрочеанская тенденция заметна также у Де Фео и Саварезе, составителей «Antologia della critica dantesca», у А. Саккетто (A. Sacchetto. Dieci letture dantesche. Firenze, 1960, p. 27 e seqq.). Луиджи Руссо, считавший себя учеником Кроче, тем не менее решительно высказался против дантологических концепций Кроче в своем итоговом труде (L. Russo. Storia della letteratura italiana, vol. I. Firenze, 1957, p. 244–250). Другие работы мы укажем ниже.

923

P. Conte. Dante nel mondo di oggi e i problemi metodologici della critica dantesca. Torino, 1959, p. 16. Это лекция, прочитанная в «Дантовском доме» – римском дантологическом институте.

924

P. Conte. Dante nel mondo di oggi… p. 8, 27–28.

925

R. Montano. Suggerimenti per una lettura di Dante. // «Antologia della critica dantesca», p. 33–34.

926

G. Fallani. Poesia e teologia nella Divina Commedia, 1959. p. 36–37, 105, 116–117. См. также: F. Biondolillo. Poetica e poesia di Dante. Messina, 1948, p. 2.

927

L. Pietrobono. Dal centro al cerchio (la struttura morale della Divina Commedia). Torino, 1956; idem. II canto dell'Inferno. Torino, 1959; idem. Nuovi saggi danteschi. Torino, 1954.

928

См.: A. Vallone. La critica dantesca, p. 121–126; В. Maier. Dante (rassegna bibliografica). – La rassegna della letteratura italiana. Genova, 1956, № 3–4, p. 550–553.

929

Одна из последних – R. Sirri. II canto IV del Purgatorio. Napoli, 1956. Там же см. библиографию.

930

Например, большое уважение вызывают тщательные исследования С. Сантанджело (S. Santangelo. Saggi danteschi. Padova, 1959).

931

См.: Д. Кардуччи. Очерк развития национальной литературы в Италии. Харьков, 1896; Он же. Данте и его произведения. Харьков, 1899.

932

В. Фриче. Данте Алигьери. // «Творчество», 1921, № 4–6.

933

А.К. Дживелегов. Данте, изд. 1, 1933.

934

А.К. Дживелегов. Данте и его «Комедия». – В кн.: Данте Алигьери. «Божественная комедия. Ад». М, 1940, стр. 9. – Справедливости ради нужно отметить, что во втором издании книги о Данте А.К. Дживелегов, отнюдь не отказываясь от оценки социальных позиций поэта как феодально-средневековых, все же несколько смягчил противопоставление Данте-художника и Данте-политика.

935

К.Н. Державин. Творение Данте. // Данте Алигьери. «Божественная комедия». М, 1950; изд. 2, 1961. O.I. Бiлецький. Поема Данте. // Данте Алiгiерi. «Пекло». Киiв, 1956.

936

Статья В. Ф. Голосова «Народные корни „Божественной комедии“» (Уч. зап. Красноярского гос. под. ин-та, 1955, т. 4, вып. 1) и работа С.Т. Ваймана «Данте и проблема зарождения реализма» (Душанбе, 1961), написанные без учета зарубежной дантологической литературы и без обращения к Данте в оригинале, к тому же несерьезны в методологическом отношении. Что касается наших статей «Утопия всемирной монархии у Данте» (Сб. «Средние века». М., 1958, вып. XI), «Данте – провозвестник гуманизма» («Вопросы истории», 1965, № 3), «Реальность и аллегория в поэтике Данте» («Вопросы литературы», 1965, № 5) и др., то они явились этапами в работе над этой книгой.

Content

Л. М. Баткин
Избранные труды в шести томах
Том I. Люди и проблемы итальянского Возрождения

О своеобразии творчества Л. М. Баткина

От автора

Предисловие к первому изданию книги «Итальянское Возрождение: проблемы и люди»

Введение

О границах Возрождения

Часть I Гуманисты. Стиль жизни и стиль мышления

Что такое «итальянский гуманизм»

Глава 1 Как становились гуманистами

Была ли интеллигенция в средние века

Почему трудно выделить групповой статус гуманистов?

Неформальная общность

«Труды в досуге»

Самоутверждение личности: Пико делла Мирандола

«Общность по занятиям словесностью»

Пять условий Лоренцо Валлы

Социальный престиж гуманистической образованности

Что требовалось для успеха

Художники

Социальные установки

Новая концепция человеческого достоинства и гуманистический индивидуализм

Воспитание души

Одно из писем Макьявелли

Ландино о пользе гуманистов для общества

Мудрецы и профаны

Социально-культурный смысл двуязычия

Глава 2 Две реальности

«Жадность к словесности»

Восприятие времени

Универсально-человеческое значение гуманистического знания

Природное и культурное

«Серьезная игра»

Ритуал гуманистического общения

Жизненная обстановка как текст

Характер гуманистической переписки

Ученая дружба

«Стилизация» или «мифологизация» жизни?

Ссора Полициано и Бартоломео делла Скалы

Новелла Саккетти

От мифа к культуре

Поджо Браччолини в Бадене

Глава 3 Диалог

Искусство спора

Структура жанра как выражение мироотношения

Исторический экскурс: Л. Ольшки о диалогах XV века

«Разные склады ума»

Самоопровержение Никколи в сочинении Леонардо Бруни «К Петру Гистрию»

«Об алчности» Поджо Браччолини

«Камальдульские беседы» Кристофоро Ландино

Разноголосица в высказываниях Верджерио

Эпистолярный спор Пико делла Мирандолы и Эрмолао Барбаро

«О наслаждении» Лоренцо Валлы

«О преимуществах римской курии» Лапо да Кастильонкьо

Противоречия гуманистического стиля мышления

Гуманизм и диалогическая традиция

От дантовского Лимба к «Афинской школе» Рафаэля

Часть II Возрождение и религия

Гуманисты и церковь

Изменения в религиозности пополанской верхушки

Характер насмешек над религией в новеллах Франко Саккетти

Были ли «безбожниками» Помпонацци и Каллимах

Диалог христианства и античности в ренессансном сознании

Ранние гуманисты и религия

Филологический критицизм Лоренцо Валлы

Гуманистическое изображение рая

Бембо и трактаты о любви XVI века

Теория любви в неоплатонизме Фичино

Фичино о «естественной религии»

Конфессиональность Джованни Пико делла Мирандолы

Заключительные замечания

Часть III Проблема идеального

Марсилио Фичино о мире и Боге

В блаженной Аркадии

Истоки трагического в Высоком Возрождении

Часть IV На социальном разломе

Макьявелли

К проблеме историзма в итальянской культуре эпохи Возрождения

Ренессанс и утопия

Парадокс Кампанеллы

Часть V Пьетро Аретино и закат итальянского Возрождения

Герменевтическая ловушка

Самое знаменитое и прекрасное письмо Аретино

Еще раз о существе проблемы

Что писали об Аретино его современники. Хвала и хула

Кое-что о биографии и психологии Аретино

Аретино как критик искусства

Аретино как драматург

Аретино как религиозный писатель

Порнография Аретино

О письмах Аретино

Отношение Аретино к Микеланджело

Соображения Де Санктиса

Симулякр угасающего итальянского Возрождения

Приложение Данте и его время. Поэт и политика

Глава 1 Утопия всемирной монархии

«Безмерно горький мир»

«Судно без кормила»

«Сад империи»

«Не народ ради правителя, а правитель ради народа»

«Местом торга сделан храм»

Глава 2 Против алчности

«Волчица, от которой ты в слезах»

«Одуряет вас корысть слепая»

«Нагрянет пес, и кончится она»

Глава 3 Во Флоренции и в изгнании

«И они грызутся, одной стеной и рвом окружены»

«Народ мой, что я тебе сделал?»

«Близок тот, кто освободит тебя из темницы»

«Смерть к груди моей приставила ключи»

Глава 4 У истоков гуманизма

«Истинное мерило человеческого благородства»

«Не ниже ангелов!»

«Смири в нем силу смертных порываний»

«Стихами моей Комедии клянусь»

«И кто умеет смотреть, увидит, что все это прекрасно»

Некоторые выводы

Политическая мысль Данте и дантология

Примечания