Роберт Вальзер

СОЧИНЕНИЯ

От смеха щурятся ресницы

И улыбаюсь ртом.

Что в том?!

Ах, так, вещицы…

Письмо Зимона Таннера

Все, что я здесь пишу, для Вас, милая госпожа. У меня впереди столько времени, которое я не могу употребить ни на что, кроме как на искусную игру, такое количество, такая куча времени, что я могу лишь радоваться всем сердцем, что нашел этот способ времяпрепровождения. Меня не хотят и не могут занять, во мне не нуждаются, у меня нет каких-либо потребностей, я нуждаюсь в себе самом, сам выбираю себе цель и считаю для себя достаточным, если удается довести до конца какое-нибудь дело, пусть даже самое странное и бесполезное. Я широк и тяжел и полон ощущений. Каким бы жалким ни было мое теперешнее состояние на Шпигельгассе, я, и это тем более странно, кажусь себе свободным и смелым, мое сердце так легко и так изобретательно в приятных мыслях. Лишь время от времени, не стану скрывать, я грущу и теряю надежду, думаю о будущем как о чем-то потерянном и мрачном, но это длится лишь мгновения, не больше.

Я пишу Вам, потому что Вы прекрасная и милая госпожа, а мне нужно носить кого-то в сердце, чтобы писать живо и искренне, я всегда любил ближнего, и Вы моя ближняя, Вы, рядом с которой я дышу и живу, отделенный лишь тонкой, глупой стеной. Я нахожу в этом что-то прекрасное, в этом есть для меня что-то дурманящее и загадочное и уносящее вдаль. Я пришел к Вам одним жарким днем, помните, когда солнце раскалило переулок, волей случая и прихоти, возможно, чудом, я думал, что в этом переулке комнаты, должно быть, особенно темные, без солнечных лучей, мрачные, узкие и… дешевые. Вы стояли у подножия лестницы и смотрели на меня так проницательно, должен признать, я чуть дрожал под этим взглядом, казался себе просителем, к тому же у меня было совсем немного денег в кармане и я поверил, что Вы и это могли рассмотреть. Нищие ведут себя неуверенно. Вы показали мне комнату, и я сунул Вам в руку, уже не помню, из какого чувства, возможно, из гордости, мои последние монеты; Вы удовлетворенно кивнули и сделка была заключена. С тех пор я не обмолвился с Вами ни единым словом, а между тем пролетел уже почти месяц, и я предполагаю, Вы держите меня за гордеца. Мне доставляет удовольствие допускать такие мысли и думать, что Вы не решаетесь заговорить, хотя я был бы счастлив, если бы Вы это сделали. Впрочем, я и так счастлив. Я вижу, что произвожу на Вас приятное впечатление, мое молчание вызывает у Вас интерес, обычно нищие болтливы. Вы думаете обо мне как о бедном человеке, Вы сострадаете мне и, я уверен, боитесь что я не смогу заплатить, когда месяц подойдет к концу, и все же Вы не решаетесь даже на малейшее сближение, не произносите ни слова, каждый раз при встрече со мной Вы делаете озабоченно-дружелюбное лицо, в чертах которого я вижу подавленное желание заговорить. Пока Вы будете бояться быть обманутой мной, Вы будете дружелюбны, будете оказывать мне небольшие знаки внимания, которые ценишь потому, что это происходит молча, принесете ко мне в комнату ковер и зеркало и будете позволять мне по ночам, когда Вы спите, тревожить Ваш покой, чтобы Вы впустили меня в дом, Вы простите, даже если я не попрошу прощения. В целом, Вы видите во мне что-то особенное, Вы думаете, возможно, что я хороший человек, который попал в затруднительное положение, Вы убеждены, что мои родители были высокочтимые люди, или еще являются таковыми, Вы цените меня и не хотели бы меня ранить; ну, по всем этим причинам, которые я использую себе во благо и которые вижу очень ясно, когда месяц подойдет к концу, я появлюсь перед Вами, коротко, возможно, заметно краснеющий, с несколько наигранной теплотой в голосе, и открыто заявлю и посмотрю при этом Вам в глаза, как, этого я еще не знаю, но в любом случае, с намерением попросту дерзко поставить Вас в известность, что я не в состоянии заплатить. Я знаю, что я одержу победу и что победа не будет хоть сколько-нибудь недружелюбной, милая Вы женщина! Как же я люблю Вас, что знаю все это так точно. Вы знаете меня, а я знаю Вас, мне это кажется таким чудесным, согревающим. Пока я рядом с Вами, мне просто не может быть плохо. Нет, это невозможно!

Разве я не говорил этого заранее? У Вас не было времени даже успокоить меня и заверить, что мне не нужно беспокоиться на этот счет, так быстро я прервал разговор, попросту убежав. Я лишь просунул в дверь голову и довольно бегло и холодно все высказал и исчез, не желая слушать, что Вы на это скажете. Вы сидели, занятая рукоделием, на софе и были удивлены и в то же время нисколько не удивлены моему поведению. Вы улыбнулись и, казалось, не выказали никакой озабоченности. Мое поведение, несмотря на мою хладнокровность, а может быть, и благодаря ей, Вам, кажется, даже понравилось. В любом случае, совершенно точно, что я был пунктуален, намеренно пунктуален с этим откровением: я Ваш должник; итак, в Ваших глазах я кажусь человеком, любящим порядок, человеком, который знает, когда истекает срок, человеком, который держит в голове все тридцать дней календаря. Одним словом, то, что я точно знал, с какого времени и сколько я Вам должен, произвело на Вас хорошее впечатление, и я с удовольствием буду Вам должен и очень рад буду появиться перед Вами однажды, так же коротко и безразлично, как и в этот раз, чтобы выплатить долг. Очень вероятно, что Вы будете меня ужасно, сверх меры благодарить, и это заставит меня рассмеяться. Я охотно смеюсь над подобными вещами, это лучший способ избавиться от них. Я зарабатываю немного, сочинениями, которые посылаю в одну христианскую газету. Кроме того, я пишу адреса и произвожу расчеты, так что могу надеяться дать Вам вскоре полное удовлетворение. Если бы Вы только знали, какое мне доставляет удовольствие откладывать для Вас деньги! Все-таки это очень хорошо, что я не смог заплатить Вам, теперь я могу сделать что-то для Вас. Когда я работаю, Ваши черты предстают передо мной во всем их дружелюбии, так что я работаю, так сказать, для Вас, ради Вас, под впечатлением от Вас. Нет, я бы не хотел не иметь совсем никаких забот. Заботы делают жизнь более совершенной и хоть немного скрашивают дни. И это очень хорошо.

Текст должен был находиться в 18. главе романа Семейство Таннер (Geschwister Tanner, 1907); однако рукопись романа не позволяет установить, был ли он изъят из манускрипта или написан отдельно. Вариант его представляет собой письмо Йозефа Марти бывшей хозяйке г-же Вайсс в начале романа Помощник (Der Gehülfe, 1908).

К родине

Солнце светит сквозь маленькую дыру в маленькую комнату, в которой я сижу и мечтаю, звонят колокола родины. Сейчас воскресенье, воскресное утро, а утром дует ветер, а с ветром, как пугливые птицы, улетают и заботы. Я слишком сильно чувствую благозвучную близость родины, когда ломаю голову в состязании с одной заботой. Раньше я плакал. Я был так далеко от родины; так много гор, озер, лесов, рек и ущелий было между мной и ней, возлюбленной, восхваляемой, обожаемой. Сегодня утром она обнимает меня и я забываюсь в этих роскошных объятиях. Ни у одной женщины нет таких мягких, повелительных рук, ни у одной, даже самой красивой — таких чувственных губ, ни одна женщина, даже самая чувственная, не целует с таким неисчерпаемым пылом, как целует меня родина. Пусть звучат колокола, дует ветер, шумят леса, сверкают краски, все это заключено в одном-единственном сладком поцелуе, который лишает меня речи, в сладком, бесконечно восхитительном поцелуе родины.

Письмо мужчины

Вы пишете, что боитесь, потому что у Вас нет места и Вы опасаетесь остаться без заработка. Я несколько старше Вас и потому могу советовать, руководствуясь опытом. Не бойтесь! Не думайте ни о чем. Если Вам на долю выпали лишения, гордитесь тем, что Вам позволено вынести их. Живите так, чтобы Вы могли довольствоваться супом, куском хлеба, стаканом вина. Это возможно. Не курите, это отнимает последнее телесное подкрепление, которое Вы можете себе позволить. Перед Вами неслыханная свобода. Вокруг Вас благоухает Земля, она принадлежит Вам, будет Вам принадлежать. Наслаждайтесь ею! Боязливые люди ничем не наслаждаются. Оставьте страх. Не будьте грубы и не ругайте никого, даже самого злого человека. Лучше попробуйте полюбить там, где другой, менее осмотрительный и сильный, возненавидел бы. Поверьте: ненависть разрушает дух вплоть до полного уничтожения. Любите все одинаково. Не бойтесь расточать. Вставайте рано, меньше сидите, спите правильно и быстро. Это возможно. Если Вы страдаете от жары, не обращайте на нее слишком много внимания, лучше ведите себя так, как будто вовсе ее не замечаете. Если на пути будет лесной источник, не упустите возможности напиться. Если Вам наливают с достоинством, пусть немного, но с достоинством. Проверяйте себя каждый час, считайте про себя, общайтесь лучше с собственной душой, чем с разумом ученых мужей. Избегайте ученых людей, это, за немногими исключениями, бессердечные люди. Изыскивайте чаще возможность смеяться, баловаться. Как следствие Вы станете прекрасным, серьезным человеком. Будьте, даже если порой это будет тяжело даваться, во всем прекрасны. Одевайтесь элегантно, это принесет Вам уважение и любовь. Для этого не требуется денег, лишь напряжение чувств. Что касается девушек, избавьтесь от большинства из них. Упражняйтесь в пренебрежении. Привыкайте к тому, чтобы все время быть одержимым какой-либо страстью. Это отличает прекрасного человека. Самый страстный это самый лучший: запомните это. Всему можно научиться. Я напишу Вам в другой раз.

Зимон был двадцатилетним юношей. Он был беден, но не делал ничего, чтобы улучшить свое положение.

Текст также связан с романом Семейство Таннер, но возник, по крайней мере, за полгода до романа (возможно, во время пребывания Вальзера в Берлине весной 1905 г.). После написанной еще раньше Любовной истории (сборник Geschichten) это второе появление некого Зимона, одной из масок Вальзера.

Театральное представление (II)

Зимнее ночное небо было нашпиговано звездами, я бежал вниз по заснеженной горе, в город, к кассе Мадречского городского театра, мне выдали проездной билет, и я помчался как обезумевший по каменной, древней винтовой лестнице в стоячий партер. Театр был набит людьми, в нос ударило зловоние, я содрогнулся и спрятался за какого-то парня из техникума. Я запыхался и еле успел отдышаться, пока занавес поднимался; примерно через десять минут, он поднялся и открыл взгляду дыру, заполненную огнями. Фигуры тут же пришли в движение, огромные, пластичные, неестественно резко очерченные фигуры, они изображали «Марию Стюарт» Шиллера. Королева Мария сидела в темнице, а ее добрая камеристка стояла рядом, а потом показался мрачный, закованный в латы мужчина, королева разразилась слезами гнева и боли. Как чудесно было наблюдать это! Мои глаза горели. До этого я часами смотрел на светлый, мерцающий снег а потом в темноту лож, а теперь — на огонь, жар, роскошь и блеск. Как прекрасно и великолепно это было. Как они в такт стекали с красных губ в уши часовщиков, техников и прочих, прекрасные, благородно танцующие, вверх и вниз, качающиеся, звучащие стихи. Ах, это стихи Шиллера, думал, наверное, кто-то.

Молодой, стройный Мортимер с копной светлых, золотистых локонов на голове выпрыгнул на сцену и сказал королеве, которая слушала его с улыбкой, соблазнительные слова. У него было до странности бледно напудренное лицо, как будто он испытывал пророческий ужас, и подведенные черным глаза, как будто он на протяжении многих ночей, ворочаясь от мыслей, не сомкнул глаз. На мой взгляд, он играл роскошно; не то что Мария, которая не выучила роли и вела себя скорее как кельнерша самого низкого пошиба, а не как благородная дама, благородная в самом высшем смысле: королева и к тому же мученица, какой представляешь себе Марию Стюарт. Но она была бесконечно трогательной. В первую очередь, трогала ее беспомощность, а после тот самый недостаток величия. Недостаток того, что должно было быть, потрясал и ослеплял и выгонял из возбужденных глаз стыдливую влагу чувства. О, волшебство сцены! Я все время думал: «Как же она плохо играет, эта Мария», и в тот же миг был захвачен душой и телом невозможной игрой. Когда она говорила что-то печальное, она лукаво улыбалась, совершенно невпопад. В мыслях я исправлял черты ее лица, интонации и движения, и у меня было самое живое и захватывающее впечатление от ее полной ошибок игры, какое я мог бы испытать, если бы она была безупречной. Она была так близка мне, как будто это играла сестра, кузина или подруга, и у меня была причина дрожать в страхе под ее взглядом. Подчас она стояла веселая и растерянная, то есть растерянная и все же не утратившая самообладания, смотрела в темный зрительный зал, теребила вуаль и дерзко улыбалась, а игра валялась на полу сама по себе, хотя и требовала от нее известной манеры и чувства. Почему же она все-таки была прекрасна?

В перерывах я поворачивал голову и смотрел в ложи, в одной из которых сидела благородная дама, в декольтированном платье, ее грудь и руки мерцали из темного окружения. В гантированной руке она держала лорнет на длинной рукоятке, который время от времени прикладывала к глазам. Она казалась старой, но все еще обворожительной волшебницей, она сидела одна, отдельно от прочих. Она жила, черт его знает, наверное, в каком-нибудь из тех грациозно выстроенных домов времен Людовика, какие часто можно увидеть мерцающими белым в Мадрече за высокими деревьями старых, замечтавшихся садов. В другой ложе торчал президент Мадречского общинного совета и член правления городского театра, старый козел, как шептались вокруг, который находил удовольствие в том, что заглядывал актрисам под юбки. Это пришлось бы по душе этой распутной Марии Стюарт. Именно так она и выглядела на сцене, как самая обычная шлюха. Как же так выходило, что она все-таки была так прекрасна?

Занавес снова поднялся. Широкий, белесый поток аромата поплыл из открытой дыры в темно-зрительный зал и задушил и освободил носы. Было радостно снова втянуть этот нежный запах; мне за моим воспитанником техникума это было особенно приятно. Пасть сцены снова заговорила, на этот раз сцена была комнатой в королевском дворце в Англии. Елизавета сидела на убранном пурпурными тканями троне, над ней балдахин, перед ней придворные, Лестер и тот другой, с кроткой миной мыслителя. На заднем плане стояли толстые бабы, изображавшие пажей, даже не мальчики, нет, сорокалетние бабы в трико. Это было бесстыдно прекрасно. Эти пажи стояли с барочной тяжестью здоровых тел в безумно маленьких, изящных ботинках, как непостижимые, фантастические фигуры из сна, и улыбались в публику. Как будто они немного смущались быть такими заметными, но потом от смущения не осталось и следа. Дело было так: тот, кто их видел, сам смущался. Я, к примеру, смущался до блаженства. Елизавета сошла с трона, каждый дюйм в ней был мил и прост, почти как у тетушки, у матери, она подала знак немилости, и сцена исчезла.

Чуть позже была сцена в парке с зеленым, размытым лесным задником, издалека слышно было чудесную игру охотничьих рожков. Мне на мгновение показалось, что я в чаще леса; бегали собаки, из листвы выскакивали лошади, неся на себе прекрасных, богато одетых всадниц, и везде прыгали слуги, сокольничьи и пажи, а вокруг сновали егеря в облегающих зеленых нарядах. Все это отражалось в паре оборванных декораций, звуча и сверкая. Мария, королева-шлюха, вышла и запела, ну слова известны, нет, она не пела, но на слух это было как жалобное, тоскующее пение. Казалось, она стала великаншей, так возвеличило ее это излияние души. Она как сумасшедшая прыгала вокруг от радости и сердечной муки и рыдала от ликования. К тому же, она была, из-за роли, которую не выучила, в легком смущении, но я твердо и крепко верю, что это было безумие невозможности сдерживать себя, мука свободы, отказ спокойного женского разума. Когда она плакала, она кричала, просто плакать ей было мало. Ни для чего, что она испытывала, у нее больше не было выражения. В избытке всего, чем она была и видела и слышала и чувствовала, она навзничь упала на землю; тогда появилась Елизавета.

Кнут в руке, за ней приспешники. Женщина в самом конце, облаченная в облегающий темно-зеленый бархат, юбка подобрана, так что четко видно обутую на мужской манер в сапог со шпорами ногу. Гнев, насмешка и ужас на лице. На охотничьей шляпе тяжело ниспадающее перо, кончик которого при каждом движении головы касается плеча. А потом она заговорила, ах, она играла гениально. Кроме того, она была очень мила. Но это продлилось недолго, они накинулись друг на друга и изрыгали в лицо друг другу огонь страдания; тела женщин дрожали, как деревья от урагана. Мария, плохая актриса, врезала другой по лицу. Болезненное торжество одной и стремительное бегство другой. Милая Елизавета ретировалась, а глупая Мария оказалась в затруднительном положении, так что погрузилась в обморок освобождающей ненависти. Ей это плохо удалось, но в этом снова было что-то грандиозное. Все в этой женщине, прошлое и настоящее и будущее, откинув голову, стремилось упасть в роскошно-сладком изгибе и чувстве. Она была так прекрасна. По мысли это была потаскуха, по чувству — титан. Я больше ничего не понимал, с меня было довольно, я схватил этот образ глазами, как двумя воинственными кулаками, и снес вниз по каменной винтовой лестнице, вон из театра, на холодный зимний воздух, под жуткое ледяное небо, в пивную весьма сомнительного свойства, где и утопил.

В провинции

Да, в провинции, только там актеру и может еще быть хорошо. Там, в маленьких городках, заключенных в крепкие крепостные стены, нет премьер и нет пятисотых постановок одного и того же блюда. Пьесы сменяют друг друга раз в день или в неделю, как ослепительные туалеты княгини, приходящей в ярость, если кому-то придет в голову предложить ей годами носить одно и то же платье. В провинции нет и грубой критики, которую вынужден выносить актер в столицах, где нет ничего необычного в артисте, разрываемом, словно бешеными собаками, жестокими шутками. Нет, в доброй, честной провинции, во-первых, живет человек с маской на лице, в Hotel de Paris, там, где весело и преуютно, а во-вторых, его приглашают вечерами в общество, в шикарные, старые дома, где есть вкусная еда и деликатное общение с первыми людьми городка. Вот к примеру, моя тетя в Мадрече, она никогда и ни при каких обстоятельствах не позволяла, чтобы о комедиантах говорили в неподобающем, презрительном тоне, напротив, для нее не было ничего более приятного и ничто не казалось ей более подходящим, чем по меньшей мере раз в неделю, пока они играли в городе, приглашать этих кочевников на веселый ужин, который она сама и готовила. Моя тетя, которая давно уже умерла, была прекрасной женщиной, причем даже в то время, когда другие женщины старели и покрывались морщинами. В пятьдесят лет она еще казалась одной из самых молодых, и когда женщины из ее окружения приобрели неуклюжие и бесформенные фигуры, она выгодно отличалась крепким, изящно-стройным телосложением, так что каждый, кто ее видел, вынужден был признать ее красоту. Я никогда не забуду ее легкий, нежный смех и пленительные губы. Она жила в своеобразном старом доме; если открыть тяжелую дверь и войти в вечно темный коридор, раздавался шелест и плеск вечно падающего водопада, который был искусно встроен в стену. Лестницы и площадки изобиловали и прямо благоухали чистотой, а комнаты! Никогда после я не видел таких комнат, таких светлых, полированных, таких комнатных комнат. Если не ошибаюсь, когда говорят о комнате, которая уютна и в то же время обставлена на аристократичный и старинный манер, то говорят «покои». В таком доме, прошу заметить, в провинции артисты сцены могут входить и выходить, они могут ступать по лестницам, вероятно, иногда нечищенными сапогами, касаться дверных ручек, латунных и до боли сверкающих, чтобы войти в покои и непринужденно пожелать такой женщине, как моя тетя, доброго вечера. Что делает актер в большом городе? Он вкалывает, носится как сумасшедший по репетициям и выматывается, лишь бы угодить вечно недовольной критике. Ничего подобного нет в окрестностях Мадреча, дамы и господа. Там и речи быть не может о болезни и усталости, скорее всего, этот господин прогуливается там в цилиндре, который бог знает откуда у него взялся, на руках желтые перчатки, в воздухе порхает трость, этак около одиннадцати или половины двенадцатого утра, чтобы не соврать, у него светло на душе, прохожие на улице принимают его за внебрачного княжеского сына, девичьи глаза сверкают ему, и он идет по прекрасному променаду, чтобы, быть может, выйти к озеру и смотреть вдаль этак с полчаса, пока не настанет время отобедать. Созерцание, господа мои, вызывает аппетит, полезно для здоровья и вообще. Разве есть в большом городе озеро, неприступные скалы, вершины которых увенчаны выстроенным в греческом стиле милым павильоном, где под светлым утренним солнцем можно вести задушевные беседы с дамой, с которой едва познакомился и которой, скажем, лет тридцать? Разве есть в крупных городах школа, в которой молодой любитель молодежи, господин фон Бек, может, этак около трех часов, просто потому, что у него возникло такое желание, нанести визит девяти-двенадцатилетним школьницам? Сейчас как раз урок закона Божьего, девочки немного скучают, тут входит Бек и спрашивает, будет ли ему позволено присутствовать на в высшей степени интересующем его занятии. Священник, светски образованный симпатичный господин, краснеет от этой дерзости и не знает, что ответить, особенно в первый момент, когда геройские манеры фон Бека лишают его разума. Но он уже взял себя в руки и мягко выставляет исполнителя роли Фердинанда в «Коварстве и любви» за дверь, где ему, в конце концов, если принять во внимание все обстоятельства, самое место. Но, положа руку на сердце, разве это не очаровательно и разве есть в городах-миллионниках что-то подобное? Как изящно священник не позволил господину Беку заниматься глупостями со школьницами на благородном уроке. Но как восхитителен этот Бек, который подтолкнул священника к такому любезному поведению; если бы не было Беков, которые обладают бесстыдством разыгрывать из себя школьный попечительский совет, средь бела дня, когда светит солнце и по всему Мадречу разносится аромат ватрушек, не было бы и священническо-прекрасного поведения, хотя озорники должны быть и там, где надеешься встретить добродетель. Такие вещи происходят в маленьком городе сами собой; чарующее переживание обретает там пластическое выражение, а кто в провинции лучше других годится на переживания всякого рода, как не бедные комедианты, чья слава опасных, прекрасных, загадочных и готовых к приключениям людей всегда идет впереди? Житель Бёцингена, Метта или Мадреча видит их группы перед ратушей, они жестикулируют и говорят на незнакомых, но элегантных наречиях, роли, которые они играют по вечерам, они держат в бледных одухотворенных руках, так что кажется, будто они родом из королевских замков и будуаров фавориток, с такими прекрасными высокими лбами и с такими золотыми локонами, что едва можно себе представить! Разве может актер из столицы или даже из имперской столицы насладиться тем, что на улицах, площадях и променадах он остается никому не известной фигурой? Разве он может вообще заинтересовать кого-то больше и глубже, чем на пяти полосах местной газеты? Ну а если он знаменит и о нем все говорят, что с того? Я вынужден улыбнуться, когда думаю, каким поверхностным становится с годами интерес, который мы проявляем к знаменитостям. Нет и еще раз нет. Тот, кому хочется, чтобы ему подносили красное, теплое, крепкое, сжатое, брызжущее, искрящееся и благоухающее впечатление, тот пусть как можно быстрее становится бродячим актером. Правда, придется вытерпеть немного финансовой и экономической нужды, которая всегда связана с этой профессией. С удовольствием обращу внимание еще на пару мелочей: однажды ночью актера Бека один некультурный парень ни за что ни про что назвал канальей. Вот такой крепкий табачок. Бек бросился на него и оба, неотесанный сын часовщика и изящный сынишка драматического искусства вцепились друг другу в воротники, в волосы, в затылки, в вихры, в носы, в губы и уши, в колени, чтобы разыграть борьбу двух рассерженных божеств. Такое тоже немыслимо в имперских метрополиях, где люди, так легкомысленно благовоспитанные, рассовывают гнев по карманам, если есть опасность, что он вспыхнет. А в Hôtel de Paris возможно и другое. Там, к примеру, целуют руки официанткам, такие они нежные, и по-английски болтают с главной буфетчицей, так долго, пока сзади не подойдет кто-то, да и не наподдаст, сколько положено. Опять же, природа. Это же как раз тот самый чудесный источник, в котором Карл Моор может купаться до изнеможения, ибо все здесь манит его отправиться в ущелья, в которых срываются вниз, шипя и пенясь и охлаждая, водопады; через ровные, широкие поля до самой кромки величественно-высоких и зеленых еловых лесов; через поросшие лесом холмы, туда, где он может собрать цветов и засунуть в свою жестянку ботаника, чтобы дома поставить в вазу с водой; на широкие, тысячеметровой высоты горы, пешком или на коне, если сможет достать такого, или по канатной дороге, к восхитительно расположенному лугу с его роскошью цветов и трав, до тех пор, пока вечером, наполненный и пресыщенный прекрасными, но утомительными впечатлениями, он не опустится на траву под столетней елью, чтобы наблюдать великолепный закат. В лощинах и ущельях еще лежит зимний снег, несмотря на то, что уже наступила великолепная, роскошная весна. Или его вдруг потянет сесть в легкую, качающуюся гондолу госпожи Хюгли, хозяйки лодочной станции, у самого берега озера, и плыть по прекрасной, зеркально гладкой воде, между скрипящими зарослями тростника, пока он не достигнет середины озера и, отпустив весла, не увидит, как восхитительно и точно отражаются в глубокой воде виноградники и загородные дома и маленькие охотничьи замки. И еще многое, но все времена года, зимой, осенью, летом и весной. Как известно, природа во всех нарядах свежа и волшебна и всегда достойна в высшей степени искреннего восхищения и наслаждения. Отправляйтесь в провинцию, в маленькие города; там у вас еще будет надежда, что в вечер нашего бенефиса вам под ноги и под самый нос бросят лавровый венок, который вы благодарно поднимете и радостно отнесете домой. Эти города можно порекомендовать и играющим в театре дамам, не в меньшей степени, чем господам, и они вскоре найдут, что я имею все основания советовать вам еще раз попробовать в провинции. В заключение: в провинции обычно хорошо готовят, и уже одно это стоит того, чтобы как можно быстрее отправиться туда и испробовать эту превосходную кухню. Вкусной едой пренебрегать не стоит.

Коварство и любовь — драма Фридриха Шиллера. Карл Моор — герой драмы Шиллера Разбойники. Бёцинген и Метт — предместья Биля наряду с Мадречем.

Дама и актер

Мой господин, вчера вечером я была в городском театре и видела Вас в роли принца Макса в Фаворите, и теперь пишу Вам. Я, пусть это Вам сразу будет известно, дама тридцати лет, чуть старше, Вам это интересно? Вы молоды и милы, у вас хорошая фигура и вокруг Вас, наверное, уже вьются женщины. Apropos, не относите мне к женщинам, которые восторгаются Вами, и все же, должна Вам сразу признаться, Вы мне нравитесь, и я чувствую себя обязанной сказать Вам, почему. Возможно, Вы думаете, что это письмо будет несколько длинным? Когда я вчера наблюдала за тем, как Вы играете, мне сразу пришло в голову, как Вы невинны; в любом случае, в Вас много детского и Вы весь вечер вели себя на сцене так, что я сказала себе, пожалуй, я напишу Вам. Вот я и пишу; отправлю ли я это письмо? Простите меня, или так: Вы должны гордиться тем, что из-за Вас люди впадают в сомнение. Пожалуй, не стану посылать, тогда Вы ничего не узнаете и у Вас не будет повода разразиться неприятным смехом. Поступаете ли Вы так? Видите ли, я предполагаю у Вас прекрасное, свежее, чистое сердце, но Вы, возможно, еще слишком молоды, чтобы знать, что это важно. Скажите мне, где Вы будете, когда будете отвечать мне, или скажите мне это устно, приходите ко мне, завтра в пять пополудни, я буду ожидать Вас. Большинство людей вкладывают все свое честолюбие в дурную невозможность совершить глупость, на самом деле они не любят приличных манер, хотя так может показаться. Манеры любят только тогда, когда благодаря им удается избавиться от опасности. Ибо опасности воспитывают, а если не хотеть постоянно вживую обучиться важным вещам, то никакой моралью не овладеешь. Часто кажется, что боязливость и есть подлинная нравственность — какое опасное заблуждение! Послушайте меня и поступайте искренне, хорошо? Или Вы один из, к сожалению, многих людей, которые полагают скучным всё, что хоть сколько-нибудь постыдно и утомительно? Плюньте на это письмо и порвите его, если оно Вам наскучило, но оно ведь Вас увлекает, не правда ли, оно волнует Вас, Вам не скучно. Как Вы милы, мой господин, мой бог, и так молоды, Вам точно едва ли двадцать. Вчера вечером Вы мне показались немного скованным, а Ваш прекрасный голос немного принужденным. Простите ли Вы мне, что я так говорю? Я на десять лет старше Вас, и мне так хорошо говорить с человеком, который достаточно молод, что я могу почувствовать себя на десять лет старше. В Вашем поведении есть что-то, что делает Вас еще моложе, чем можно дать Вам на вид по некотором размышлении; это та самая некоторая скованность. Я прошу Вас, не отвыкайте от нее скоро, она мне нравится, это повредило бы спектаклю, эта естественная неестественность. Такими бывают дети. Я Вас не обидела? Я так откровенна, не правда ли, но Вы совсем не знаете, сколько радости кроется для меня в предположении, что шепчет мне: он позволит, он любит это. Как Вам шла офицерская форма, узкие сапоги, мундир, воротник, брюки, я была в восхищении, а какие у Вас были королевские манеры, какие энергичные движения! А как Вы говорили: так геройски, что я даже немного стеснялась перед самой собой, перед Вами. В салоне или в замке Вашего господина отца Вы говорили так громко и важно. Как вращались Ваши глаза, как будто хотели сожрать кого-то из зрительного зала, и Вы были так близко. В какой-то момент у меня дернулась рука, я непроизвольно хотела вытянуть руку, чтобы коснуться Вас. Я вижу Вас перед собой, Вы большой и громкий. Будете ли Вы держаться так же важно, когда придете завтра ко мне? В моей комнате, да будет Вам известно, все тихо и просто, я еще никогда не принимала офицера, и у меня еще никогда не было сцен. Как Вы будете вести себя? Но мне нравится в Вас эта выпестованная, подобная флагштоку сущность, это представляется мне новым, свежим, благородным и чистым, я хочу узнать это, потому что, как я чувствую, в этом кроется что-то невинное и несломленное. Покажите мне это, я заранее рада этому и я думаю, я полюблю это. Надеюсь, Вам с Вашей, по-видимому, высокомерной сущностью все же не знакомо высокомерие, Вы не способны на обман, Вы слишком молоды для этого, а я для того, чтобы пережить разочарование в Вас, а теперь я более не сомневаюсь, что я отправлю Вам это письмо, но позвольте мне сказать Вам еще кое-что. Итак, Вы придете ко мне, это решено. Почистите сапоги перед лестницей, до того как войдете в дом, я буду стоять у окна и наблюдать за Вами. Как я рада, что могу быть такой глупой. Вы видите, как я рада. Возможно, Вы гадкий и накажете меня за то, что я решилась пробудить в Вас доверие ко мне. Если Вы такой, то приходите, устройте себе развлечение, накажите меня, я это заслужила. Но Вы молоды, это противоположность мерзости, не правда ли? Как ясно вижу я перед собой Ваши глаза, и я хочу Вам кое-что сказать: я не считаю Вас таким уж умным, но честность, прямолинейность, это может значить куда больше ума. Я заблуждаюсь? Вас можно причислить к утонченным? Если так, то в будущем я буду сидеть в комнате одна, покинутая, потому что это значит, что я больше совсем не понимаю людей. Я буду стоять на лестнице и открою Вам дверь, тогда Вам не придется долго звонить, и Вы увидите меня, уже так скоро. Вообще я хотела бы… нет, я не хочу говорить так много. Вы еще читаете? Я довольно красива, я должна заранее обратить на это Ваше внимание, чтобы Вы немного постарались и надели все самое лучшее и чистое. Что Вы будете пить? Скажите мне это без стеснения, у меня есть вино, служанка принесет, но, возможно, лучше всего будет, если мы сначала выпьем по чашке чая? Мы будем одни, муж в это время работает в магазине, но не думайте, что это позволяет Вам быть непочтительным, напротив, это должно сделать Вас робким. Таким я и хочу Вас видеть, робким и прекрасным, иначе я побегу вслед за почтальоном, который понесет Вам эти строки, накричу на него, назову его разбойником и убийцей, совершу ужасные поступки и попаду в тюрьму. Как же мне хочется видеть Вас, быть с Вами рядом; так как я мужественно настаиваю на моем хорошем мнении о Вас, я так говорю, и если Вы после всего сказанного все-таки придете, то имейте мужество, и тогда те несколько часов, что мы проведем вместе, будут прекрасны, и будет совершенно излишним дрожать, как я сейчас, потому что тогда в моем приглашении не будет никакого безрассудства. Вы такой стройный, я Вас узнаю уже тогда, когда Вы будете стоять внизу на улице перед калиткой сада. Что Вы сейчас делаете? Как Вы думаете, мне стоит кончить письмо? Вы будете смеяться, когда я встану перед Вами и изображу, как Вы стояли там в роли принца Макса. Я заклинаю Вас, сделайте глубокий поклон, когда заметите меня, и будьте скованны и ведите себя как обычно, не позволяйте себе ни одного свободного движения, я предупреждаю Вас и, если Вы послушаетесь меня, я буду Вам так благодарна, как, возможно, никто в Вашей жизни еще не был Вам благодарен.

Фаворит — комедия в 4 актах Т. фон Троты.

Набросок к прологу

Занавес поднимается, мы заглядываем в открытый рот, вниз в красновато подсвеченное горло, откуда облизывается большой, широкий язык. Зубы, которые окружают рот сцены, острые и мерцают белым, все вместе схоже с пастью чудовища, огромные губы похожи на человеческие, язык движется вперед, через рампу и чуть ли не касается огненным концом голов зрителей; затем снова уходит назад, а потом вперед, вынося на широкой, мягкой поверхности спящую, изысканно одетую девушку. Золотистые волосы струятся, как поток, на платье, в руке блистающая звезда, подобная большой, мягкой, солнечной снежинке. В волосах изящная зеленая корона, девушка улыбается во сне, отдыхая на языке, как на подушках. Вдруг она открывает глаза и это глаза, какие иногда, во сне, склоняются к нашим, окутанные сверхъестественным светом. У этих глаз чудесный живительный блеск, они осматриваются, как детские глаза, которые вопрошая, искательно и безвинно смотрят на мир. Из огненно-черного горла выбирается мужчина, одетый в летящие, будто набросанные полубезумным портным полотна, которые, словно лохмотья, опоясывают его массивные члены, он ступает по содрогающемуся от его шагов языку к девушке, склоняется над ней и целует. В тот же момент из глотки вырываются языки пламени и искры, которые, ничуть не испугав, дождем осыпают их. Худой мужчина берет девушку на руки и несет назад, гигантский язык вскидывается, высоко поднимается над парой, чтобы проглотить, низринуть в глотку. Белая звезда девушки сверкает и отражается в зубах, из темного горла взмывают голубые, зеленые, желтые, алые, синие и мерцающе-белые звезды в одну огненно-цветную радугу, играет музыка, и звезды рассеиваются в воздухе; наконец, губы гигантской пасти приходят в движение и произносят тихие, но ясные и теплые слова:

Представление начинается.

Занавес

Две маленькие сказки

I

На улице шел снег. Проезжали дрожки и машины, высаживали свое содержимое и снова уезжали. Дамы были в мехах. Гардероб кишел людьми. В фойе раздавались приветствия, дарили улыбки и взаимные рукопожатия. Свечи мерцали, платья шуршали, сапожки нашептывали и поскрипывали. Полы были навощены до блеска, а слуги стояли и руками направляли движение, вам туда, вам сюда. Господа были затянуты во фраки, так фрак и должен сидеть. Кланялись. Любезности перелетали, как голуби, от уст к устам, дамы сияли, даже некоторые старые. Все стояло навытяжку даже у сидячих мест, чтобы видеть знакомых, лишь немногие сидели. Лица были так близко друг к другу, что дыхание одного касалось крыльев носа рядом стоящего. Наряды дам источали ароматы, проборы у мужчин блестели, глаза сверкали, а руки говорили: Ну, надо же, ты? Где ты пропадал? В первом ряду сидели критики, как прихожане в соборе, тихо, величественно. Занавес чуть пошевелился, раздался сигнал к началу, тот, кому нужно было откашляться, быстро сделал это, и все замерли, как дети в классной комнате, взгляд вперед, абсолютно тихо, тут что-то поднялось и что-то заиграло.

II

Занавес поднялся, все замерли в ожидании, что же будет дальше, тогда вышел юноша и начал танцевать. В одной ложе первого яруса сидела королева, окруженная придворными дамами. Танец так ей понравился, что она решила выйти на сцену и сказать юноше что-то милое. Вскоре она появилась на сцене, юноша посмотрел на нее юными, прекрасными глазами. Он улыбнулся. Королеву будто молнией пронзило. По улыбке она узнала сына, она упала. Что с тобой, спросил юноша. Тогда она узнала его еще отчетливее, по голосу. Тут она потеряла все свое королевское достоинство. Она отбросила величие и не постыдилась крепко прижать юношу к сердцу. Ее грудь поднималась и опускалась, она плакала от радости, ты мой сын, сказала она. Публика аплодировала, но что значили эти аплодисменты? Счастье этой женщины было куда возвышенней всех аплодисментов, оно бы перенесло и шипение зрителей, голова юноши вновь и вновь прижималась к волнующейся груди. Она целовала его, потом подошли придворные дамы и напомнили повелительнице о неприличности этой сцены. Тогда публика засмеялась, но придворные дамы лишь окатили многоголовую чернь холодным презрением. Губы их дернулись в усмешке, занавес дернулся и упал.

Четыре шутки

I

У Вертхайма, на самом верху, где пьют кофе, можно увидеть кое-что интересное, а именно — поэта Зэльтмана. Он сидит на маленьком плетеном стуле на высоком помосте, легкая мишень для взглядов, он стучит, приколачивает, и шлепает и тачает, как представляется зрителям, белые стихи. Маленький четырехугольный помост со вкусом увенчан темно-зелеными еловыми ветвями. Поэт изящно одет, фрак, лаковые ботинки и белый галстук, все при нем, и никому не придет в голову стыдится выказать внимание к этому человеку. Но самое чудесное это ржаво-желтая, роскошная копна волос, которая мощными волнами спадает с головы Зэльтмана, по плечам, до самого пола. Она похожа на гриву льва. Кто такой Зэльтман? Избавит ли он нас от стыда, что мы отдали театр под селитряную фабрику? Напишет ли он национальную драму? Предстанет ли однажды перед нами как герой, которого мы ждем, как кровяную колбасу? В любом случае, следует поблагодарить дирекцию Вертхайма за демонстрацию Зэльтмана.

II

Из театра постепенно исчезают лучшие и самые добротные кадры, как следует, к нашему большому сожалению, из письма, что направила нам госпожа Гертруда Айзольдт. Она сообщает, что собирается открыть магазин корсетов на Кантштрассе, на углу Йоахимсталерштрассе, чтобы тем самым стать деловой дамой. Какое странное решение, и как жаль! Даже актер Кайслер хочет уйти, а именно, как мы слышали, из-за того, что во временной перспективе выгоднее стоять за стойкой, чем двигать фигуры по доске. Он должен первого мая взять под руководство небольшую пивную на востоке, и он уже, поговаривают, радуется, что будет наливать пиво, мыть стаканы, намазывать бутерброды, подавать селедку и по ночам выпроваживать сапогами пьянчуг. Печально! Но мы можем лишь глубочайшим образом сожалеть, видя, как два столь удивительных и почитаемых артиста предают искусство, и хотим надеяться, что это не войдет в моду.

III

В Камерном театре незадолго до закрытия ворот случилось небольшое изменение. Дирекция накинула на плечи драматургов изящные светло-синие фраки с большими серебряными пуговицами. Нам это кажется милым, ибо это разумно. Служителей театра упразднили, и теперь драматурги по вечерам, когда есть представление, то есть в то время, когда им все равно нечем заняться, принимают у дам пальто и указывают посещающим театр господам их места. Они также открывают двери и дают разные небольшие, но необходимые справки. На ногах они носят теперь длинные, толстые, желтой кожи гетры по колено, а еще они могут превосходно, с элегантным поклоном, раздавать программки и бинокли. В провинции они бы еще передавали записки; но здесь, в Берлине, в этом нет нужды. Одним словом, ни один критик больше не сможет спросить, что такое драматург и какие у него обязанности. Теперь они делают все, что в их силах, и впредь их следует оставить в покое.

IV

Чтобы раз и навсегда покончить с вечным нытьем и постоянными упреками в том, что есть только декорации, а пьес нет, режиссер Райнхардт решил впредь ставить пьесы на фоне белого полотна. Его драматурги, конечно, уже разболтали секрет, и он удивлен, если не обескуражен, видя, как мы уже раструбили эту новость. Белое полотно! Белоснежное, как белье? Или неизвестная крупная дама из цирка для начала пощеголяла в нем пару дней? Тогда декорации наверняка будут источать чарующий запах ее ножек, что только пойдет на пользу господам критикам, которые забудут, где и сидели, а их острые чувства будут притуплены. Кроме шуток. У идеи Райнхардта есть потенциал, то есть она блестящая. На фоне белых тряпок лица и особенно призраки будут выделяться необыкновенно ярко. Применит ли Райнхардт это изобретение и в Придворном театре?

Берлинская знакомая Вальзера Гертруде Айзольдт (Gertrude Eysoldt, 1870–1955), известная актриса, принадлежала, как и Фридрих Кайсслер (Friedrich Kayßler, 1874–1945), к труппе Макса Райнхардта (Мах Reinhardt, 1873–1943).

Телль в прозе

Ущелье неподалеку от Кюснахта

Телль (выходит из кустов): По этому ущелью, я думаю, он поедет. И если я все верно рассчитал, другого в Кюснахт нет пути. Здесь это и должно случиться. Возможно, говорить так — безрассудно, но дело, которое я задумал, требует безрассудства. Сила этой руки была до сих пор направлена лишь на зверей, я жил мирно, я работал, а когда уставал, ложился спать. Кто велел ему потревожить меня, по чьему наущению он решил меня прижать? Его положение в стране позволило ему это. (садится на камень) Телля можно обидеть, но не схватить за горло. Он господин, он может высмеивать меня, но он затронул мою плоть, любовь и добро, он зашел слишком далеко. Прочь из колчана! (достает стрелу) Решение принято, самое ужасное уже сделано, он уже застрелен в мыслях. Но как? Зачем я устраиваю засаду? Не лучше ль встать перед ним и сбить его с лошади на глазах у слуг? Нет, пусть он будет диким зверем, а я охотником, так вернее. (натягивает тетиву) С мирной жизнью покончено, я должен был целиться в голову сына, а теперь буду целиться в грудь этого изверга. Ощущение, будто я это уже сделал и могу отправиться домой; что уже случилось в душе, руки выполняют чисто механически, я мог бы отсрочить решение, но не изменить его, это может сделать только Господь. Что я слышу? (прислушивается) Он уже идет? Торопится? Он ничего не подозревает? Это свойственно господам, они со спокойной душой совершают чудовищные вещи. (вздрагивает) Если промахнусь, спрыгну и разорву проклятую цель в клочья. Телль, соберись, малейшая неловкость превратит тебя в дикого зверя. (Звук рожка за сценой.) Как нагло он позволяет трубить в землях, которые унижает. Он намеревается быть господином, но он еще ни о чем не догадывается. Он беззаботен, как танцующий ребенок. Прожженный разбойник и убийца. Он убивает, даже когда танцует. Чудовище должно умереть в неведении. (готовится к выстрелу) Я спокоен. Я бы молился, если бы не был так спокоен. Такие спокойные, как я, и выполняют долг. (Ландфогт появляется со свитой на лошадях. Роскошный выезд. Телль стреляет.) Узнал стрелка. Свободна родина. (уходит)

Драма Шиллера Вильхельм Телль цитируется в переводе Н. Славятинского.

Знаменитая сцена

Графская комната. Старик Моор ушел.

Франц (один): Бог ты мой, как я был груб. Даже стыдно. Я подал ему подлость, как дурно пахнущую еду, и он ее с готовностью принял. Пусть. Как я устал вести себя так подло. У меня вовсе не было намерения убивать, но так уж вышло. Я хотел лишь провести репетицию, и вот чудовищное уже свершилось. Из-за меня. Старый баран. Но что за бессердечные слова? (рассматривает себя в зеркале) Как я мил. Совершенно спокойное лицо. (улыбается) А эта улыбка. Какая беззлобная. Не стоило использовать такие грубые методы, наводить ужас. Но грубое убеждает быстрее всего. Век живи — век учись. Как я ленив. (вытягивается на кушетке) Покурить бы индийского табаку, да весь вышел. Я немного утомился от всех этих событий. Я лгал слишком гнусно, а мне так легко поверили. Это лишает сил. Ладно. Чем бы заняться? Эй, Херманн! (Входит Херманн.) Поди прочь. Это был сон, что я позвал тебя. Ненавижу сны. (Херманн уходит.) Надо снова попробовать признаться Амалии в любви. Я думаю, мне доставляет удовольствие, когда на меня злятся. О, роскошь оскорбления. Настолько не признавать меня, это граничит с безумием. У меня так нежно развита способность чувствовать, и мне немного скучно. Мне наскучивает естественное. Меня ужасает мысль, что я мог бы добиться успеха в свете. (Входит Амалия.) Я соврал, я подозревал Карла. Прошу тебя, поспеши, иначе случится несчастье. Старик Моор близок к тому, чтобы проклясть его. Но я лгу. Это признание лишь каприз недостойного. (Амалия уходит, презрительно усмехаясь.) Поверила. Появляйтесь потихоньку, подлости. Расправь плечи, ужас. Гадости, выходите, развлеките меня, (вскакивает) Я дал пинка своей благородной натуре. Она уже никогда не оправится. Я дрожу, но от боли. Если невозможно быть нежным, то позволено стать зверем. (зевает) Я непоколебимо верю в благость ужасного. Я намерен выставить добро за дверь. (видит ленту на полу). Я сделаю из нее шлюху, за то, что не смог показать ей, что обладаю благородным и большим сердцем. Ну, вперед. Херманн! (Появляется Херманн.) Напои меня. Я должен напиться. Я будто должен придушить силы ада, что грохочут во мне. Еще мне кажется, что я бог и уничтожу Вселенную. (уходит)

Знаменитая сцена заимствована из Шиллеровых Разбойников, знаковой для Вальзера пьесы (ср. Wenzel (Geschichten), парафразы Eine Art Erzählung и Die Tragödie, текст Schiller (II), а также драму Felix). Возможно, к пьесе Шиллера отсылает и заглавие неоконченного романа Разбойник (Der Räuber).

Перси

Когда говорят, что он был рыцарем от макушки и до пальцев ног, это еще не портрет и даже не эскиз. Его лицо как раз не очень-то красиво. Почти нет носа. Нос вдавлен в шар лица, как будто он однажды был наполовину сбрит немилосердным ударом меча. Я намеренно говорю: сбрит. Презрение к изящному подходит этому мужчине. Перси ненавидит любезные слова, грацию, ароматы. Рисунок рта выражает одновременно тоску и гнев, но в его большие глаза, кажется, раз и навсегда влюбился восторг от синих небес. Когда он закрывает глаза, окружающие ожидают чего-то ужасного, окрестности вздрагивают, мир мрачнеет. Фигура у него скорее приземистая, чем высокая, скорее неприметная, чем внушительная. Доспехи простые, но осанка выдает скрытую царственность. Губы неподвижны, они на удивление редко улыбаются, и когда они это делают, лицо источает насмешку. Издевки у Перси, вследствие грубости, которой он подвержен, означают вершину добродушия. Если он над кем-то издевается, он любит его, а он может любить. Его тело не совершает ни одного избыточного движения. Он ненавидит прекрасное, старается держаться угловато. То, что кажется в нем прекрасным, как раз непроизвольно. Если бы он знал, как он мил, он бы разорвал свою золотую душу, да, он плюнет себе в лицо. Но для этого понадобится зеркало, а этот предмет ему не знаком. То, что он любит, он презирает, то, что он предпочитает, он находит скучным, то, о чем он мечтает, опасно для жизни. Он не хочет жить там, где на карту не поставлена жизнь. Никогда еще жена не любила так мужа и никогда — более заслуженно. Перси не ведает храбрости. Знаешь ведь только то, что изучал. Отвага Перси врожденная, он герой и не может ничего с этим поделать. Камзол у него серый, перевязи зеленые, плюмаж красный. Один из слуг водружает ему на голову шлем, неважно какой; у Перси нет вкуса. В нем слишком велико подозрение, что в таких вещах ему лучше не делать выбора. Он слишком бесцеремонный для мыслей об одежде и слишком чувствителен к цветам. Для жены он царь и бог, он знает это, и это его мучает, когда он завтракает. Нежность, которую он испытывает, когда смотрит на жену, его «когда-нибудь доконает». Кажется, это его слова. Он шутит, говорит Adieu и скачет ко всем чертям. Рыцарские манеры для него слишком пошлы, он ведет себя как простой рабочий. Он до безумства любит музыку. Когда он слышит ее, по вечерам, после битвы, устало прислонившись к дереву, его сердце, уносимое слезами, может уплыть прочь. Он, который днем в гневе собрал на окрашенном кровью поле роскошную коллекцию отрубленных рук, ног, голов и плеч, может сразу после завершения ужасного труда увидеть в природе прекрасные и особенные настроения и отдаться им, пусть и на короткое время. Его голос, когда он вдоволь накричится и надуется на трубе, для разнообразия может предаться блаженству и дрожать. К религии он относится… нда! Лучше об этом не говорить. Я думаю, она ему более чем безразлична. Она для него вздор, в общем, он в ней не нуждается. У него и так есть ад и рай на земле. Идеалов у него нет, нет даже чувства достоинства; его притягивает риск, по случаю, это его идеал, он неистовствует и добивается славы. Он мечтает обезоружить принца Уэльского, рассмеяться и расцеловать поверженного. А до этого он убивает все, что ему под меч попадется, возможно, после этого он станет цивилизованным человеком, но скорее всего и тогда не станет, ему не позволит упрямство. Он умрет юношей, но когда видишь, как он хрипит и умирает, появляется чувство, что испускает дух великан.

Перси — персонаж драмы Шекспира Ричард II.

Горные залы

Знаете ли вы Горные залы на Унтер ден Линден? Возможно, вам стоит как-нибудь зайти. Вход стоит всего 30 пфеннигов. Даже если вы увидите, как кассирша ест хлеб или колбасу, пусть это заставит вас не смущенно уйти, а подумать, что она наслаждается ужином. Природа везде в своем праве. А где природа, там смысл. И вот вы входите, в горы. Вам встретится высокая фигура, этакий Рюбецаль, это хозяин трактира, и вы поступите очень хорошо, если поприветствуете его, приподняв шляпу. Ему это нравится и он учтиво поблагодарит вас за вежливость, тут же приподнявшись со стула. С размягченным сердцем вы подходите к леднику, это сцена, геологический, географический и архитектурный курьез. Как только вы сели, милая официантка предложит вам на выбор напитки. Нужно ценить то, что есть. Дамы на вечерах в Камерном театре также не отличаются изысканностью манер. Будьте внимательны, чтобы вокруг вашей персоны не скопилось слишком много разбитых и разбросанных стаканов из-под сидра. Девушки слишком уж охотно подсаживаются к господам, что испытывают к ним сострадание. Сострадание не идет к наслаждениям искусством. Обратили ли вы внимание на танцовщицу? Кляйст тоже был вынужден годами ждать признания. Так что добросовестно хлопайте в ладоши, даже если вам не понравилось. А где ваш альпеншток? Оставили дома? В следующий раз вам следует явиться в горы с более или менее спортивным снаряжением, на всякий случай. Так будет лучше. Что за пастушья принцесса выступает? Это Малышка. Ей от вас нужны звонкие 50 пфеннигов. Неужели вы сможете устоять против этих губ, глаз, наивной, глупой просьбы? Вас следовало бы пожалеть, если бы вы смогли. Вот вам снова открывается сцено-ледниковая расселина и датская певица бросает в вас звуки и снежинки прелести. Вы делаете глоток парного горного молока. Трактирщик совершает внимательный вышибательный круг по заведению. Он заботится о приличиях и хороших манерах. Сходите туда как-нибудь, говорю вам, ну! Возможно, вы встретите там и меня. Но я вас не узнаю, обычно я там тихо сижу, увлеченный волшебством. Я утоляю жажду, мелодии убаюкивают меня, и я мечтаю.

На колени!

Где же все рыцари прежних эпох?

Канули в Лету, прости им Бог…

Может ли быть более очаровательная роль героя-любовника, чем роль юного римлянина Вентидиуса? Герои-любовники обычно нервируют, надоедают, пристают, но только не этот. Этот элегантный юноша из древнего Рима избегает лишних слов, и все же речь так и льется из его уст если не водопадом, то уж литровыми бутылками.

Вы, дама, друга своего простите…

Он умеет ухаживать за дамами. Он скорее милый, чем значительный персонаж, очаровательный болтун, поденный рабочий, который приходит в оживление, когда можно что-то урвать. Воспитание делает его поэтичным, он цветок из крупного города, он бы лишь сочувственно усмехнулся, если бы от него ожидали глубоких переживаний.

Какое же блаженство, королева…

Его речь дышит искренностью, он такой и есть, он искренен, он молод, но в то же время он итальянец, что означает: отпрыск людей, сумевших поработить весь мир. Он ведет себя по-барски и в то же время грациозно, в конце концов, в чем разница между прелестью и покорностью? Наш молодой человек с мольбой на устах — врун, тиран по привычке и вызывает живой интерес.

Прильни к моей груди, о нимфа…

Как же он тщеславен. Человек сиюминутного успеха, его глубоко ранит осознание того, что без него можно обойтись. Что можно находить его достойным презрения, в это он не может поверить ни при каких обстоятельствах. Вера в победу была религией римлян.

Судьбина моя — обратиться во прах…

Он приходит в ярость. Если он не вызывает восхищения, он смешон. Актер должен иметь в распоряжении слезы хорошо сыгранной боли. Кроме того, он должен научиться падать на колени. Согласно примечанию Кляйста, падать на колени здесь следует «со страстью». Но как ведет себя актер при лунном свете?

В тиши окруженного скалами парка…

Минутой позже его разорвут медведи. Он умирает презренной смертью.

Имеется в виду пьеса Битва Херманна (Hermannsschlacht, 1808) Хайнриха фон Кляйста.

Добрый вечер, барышня!

Вурм, домашний секретарь президента компании. Какая странная фигура. Великолепный проныра. В его душе когда-то пылал юношеский огонь. Стоит представить себе такого Вурма молодым. Он еще мог плакать, дрожать, молиться и звонко смеяться. Возможно, он даже писал стихи, а теперь! Ему бы очень хотелось стать чем-то большим, он не лишен фантазии и чувствует себя как дома в высоких и хороших кругах. Но он не достиг никаких высот, ничего не совершил, не добился власти. Он должен склоняться перед грубыми, да, мерзкими силами, он положился на лживую жестокость, это неопровержимо доказывает факт, что его ужасает величие прекрасного и хорошего. Он был бы хорошим парнем, если бы чей-то приятный рот пожелал ему улыбнуться. Но он ползает и пресмыкается, как проныра, завершенный образ губящего и отравляющего жизнь негодяя, и все же испытывает болезненную тоску по ласке. Как бы ему хотелось быть добрым и порядочным. Этого хочет его ум. О, он знает толк в сердечных делах, он знает мир и знает, что прошляпил лучшую сделку в мире: нежное тепло и любовь. И вот однажды вечером, уже темнеет, он идет к Луизе, которой восхищается, и хочет посвататься, хотя и убежден в бесполезности своих намерений. Начинается ужасная пытка любящих душ. Несомненно, Вурм — негодяй, ему доставляет удовольствие мучать, но так же несомненно и то, что он причиняет боль и себе, он любит, и это очень важно. Перед нашими глазами разворачивается настоящий ад душевной боли, в роскошной вечерней сцене идет дождь терзаний. Комната Луизы будто оклеена картинами несказанной боли. Месть и нежность, телесное желание и злость, подлость и властное упорство, как резко все это контрастирует друг с другом. Вурм светский человек, у него солидное образование и хорошие связи, он точно информирован о свойствах характера нашего главного женского персонажа. Он восхищается ей даже в тот момент, когда она отдает себя на волю его отвратительных намерений. И чувствует безграничное презрение к самому себе, но выдерживает, да, преодолевает границу, он принуждает себя к мерзостям. Он по-настоящему велик, он герой. Он герой-любовник, так что его противник рыцарь Фердинанд может быть горд, что пал жертвой столь отчаянных интриг.

Как и у текста Liebesgeschichte, в основе лежит пьеса Коварство и любовь Шиллера.

Эскиз к портрету

Кажется, я вижу его перед собой, принца фон Хомбург. Он втиснут в исторический костюм и вообразил себе что-то из-за цветов, видимо, он высокого мнения о себе. В остальном, это талант, у него хорошо подвешен язык, и по этому поводу он тоже что-то о себе воображает. У него высокие, до блеска навощенные сапоги на широко расставленных ногах и, черт его побери, рыцарские перчатки, они не у каждого есть, какой-нибудь буржуа, например, не может себе этого позволить. На голове у него парик, усы сказочно завиты, одно это уже говорит об артистическом успехе. Ему достаточно лишь грозно топнуть солдатской ногой, чтобы смести всех недоброжелательных критиков, он так и делает, и с этого момента этот господин принц фон Хомбург — благословенный богом артист. Кроме того, он наизусть выучил роль, настоящее достижение, он заметил места, где вся его принце-хомбургская сущность должна дать трещину, полное отсутствие артистической несознательности. Ему не нужно ничего уметь, да, даже хорошо, если он ничего не умеет, настоящий актер не нуждается в учебе, в нем все есть с самого рождения. Именно это и отличает эту профессию от всех других профессий на земле: просто вышагиваешь в сапогах, машешь шпагой, делаешь какой-нибудь жест и привыкаешь к успеху. Не такие простые люди те, кто могут сказать:

Добро ж, чудовищная, — ты, чье покрывало,

Как парус, треплет ветер, кто кого?

Такого не могут сказать ни врач, ни техник, ни журналист, ни переплетчик или альпинист, да у них, ей-богу, и повода для этого нет. Глаза принца ужасно вращаются, он произносит стихи скорее глазовращением, чем губами. В остальном, он читает стихи дурно, что доказывает, что он хороший человек, что у него есть душа, жена и ребенок, характер, а также доказывает, да, наконец я это замечаю, что он глубоко, глубоко размышлял над ролью. У этого принца есть очаровательная природная молодцеватость, с которой он говорит:

Но отдает мерзавцем, а не принцем.

Придумаю получше оборот.

Эти слова он бормочет где только можно. Он ожидает аплодисментов, но над бюргерами, чьих аплодисментов он хочет, он чувствует себя благородно возвышенным. Ну, он из благородных, у него есть владения на Райне:

Займусь распашкой, севом, стройкой, сносом.

Боже ты мой, как он растворяется в роли. Талант был у сапожника, который стачал ему ботфорты, а не у него, то есть, точно, талант-то да, но… всяких простолюдинов это не касается.

Вероятно, текст написан под впечатлением от постановки Макса Райнхардта с Фридрихом Кайсслером в главной роли. Пьеса Кляйста Принц фон Хомбург цитируется в переводе Бориса Пастернака.

Гений (I)

Я готовлюсь стать актером. Мой первый выход на подмостки это всего лишь пресловутый вопрос времени. В данный момент я учу наизусть роли. Целый день, несмотря на прекрасную погоду, я сижу или стою в своей каморке и декламирую на все лады. Меня полностью поглотил демон театра. Бормотанием я довожу соседей до отчаяния. Что из меня выйдет? Будь что будет. В профессии актера я вижу самую высшую и чистую задачу, и думаю, что не ошибаюсь. Сначала подамся в герои, а потом станет ясно, гожусь ли и для характерных ролей. Что касается моих талантов, я из числа самых сладких парней в Европе, мои губы как фабрики по производству сахара, а манеры у меня и вовсе шоколадные. Но во мне есть, с другой стороны, и мужественность, чисто скала. Я могу внезапно, если сочту нужным, стать камнем или деревом; это пойдет на пользу героям-любовникам, которых я буду играть. От всей моей фигуры, весьма поджарой, будут исходить вибрации, мои глаза будут завораживать, поведение — ослеплять, все оно проникнуто раскаленными нервами. У меня немного сутулая спина и небольшой горб. Но и этот недостаток будет восхищать, ибо я намереваюсь заставить зрителей забыть о нем путем пластического изображения моих многочисленных внутренних совершенств. Все увидят нечто отвратительное и вместе с тем прекрасное, и прекрасное одержит победу. Моя голова внушительно крупна, губы похожи на толстые фолианты, руки подобны ногам слона, к тому же я обладаю ужасно гибким голосом. Если какой-нибудь меланхоличный принц заявляет, что он сказал и как кинжалом отрезал, то, смею утверждать, и не без оснований, что я сказал и как мечом рубанул. Уже юношей я вступил в театральный союз Edelweiss, дворником; я плохо играл, ибо чувствовал призвание к высокому. Ну а теперь дело решенное. На следующей неделе состоится мой дебют, пьеса называется «Ты себе живот надорвешь». Надеюсь, господа, желающие приобрести билеты, явятся в большом количестве, а если нет, то и не надо, я никогда не паду жертвой равнодушия бестолковой публики.

Под меланхоличным принцем, который говорит, словно кинжалом режет, Вальзер имеет в виду Гамлета, обращающегося к матери.

Дон Жуан

Театр был полон. Раздался сигнал к началу представления. Поднялся занавес. Нет, сначала оркестр исполнил увертюру, и только после поднялся занавес и появился Дон Жуан, соблазнитель женщин, уже через несколько мгновений он вытащил шпагу и вонзил в тело слабого противника. Это был бедный старый отец, тут с душераздирающим криком, впрочем, вполне мелодичным, прибежала его дочь, дабы броситься к трупу заколотого. Отчаявшаяся женщина исполнила такую прекрасную, поднимающуюся до высокой боли печальную песню, что у слушателей на глаза не могли не навернуться слезы. И таким вот образом действие оперы, как на весах, то поднималось, то опускалось, и пятна света мерцая появлялись из мрака, призраки, к ужасу тех, кто их видел, возникали, глаза увлажнялись, произносились отчаянные слова, при этом музыка утихала, чтобы вскоре вновь вступить вместе с пением и околдовать каждое ухо. Уши, которые все это слышали, изнемогали от нанесенных музыкой ран, чтобы тут же новый поток музыки излечил их и освободил. Смерть сменялась жизнью, усталость — бодростью, ранение — выздоровлением, и перед глазами зрителей представали картины, которые они, так они себе говорили, никогда уже не смогут забыть. Чудесная музыка утешала и заставляла души сжиматься, пленяла и очаровывала сердца. И прекрасное, возвышенное, полнозвучное пение было похоже на счастливого ребенка, которого носят на руках и поднимают в воздух руки, возможно, еще более счастливой матери. И так все это текло и бурлило, подобно крайне грациозному, ужасающему пожару или бушующему в самом себе и ниспадающему в пропасть безумному, ревущему водопаду. Потом снова были тихие, едва слышимые вздохи. Некоторое время действие было подобно сладкому, полному любви прелестному журчанию или благодатной снежной метели. Потом казалось, будто тихий дождь падает на крыши, а затем снова будто бы раздавалось рычание раздраженного могучего льва, так что ужас и чувство прекрасного боролись между собой. И снова все погружалось в серебряный, мягкий великолепны свет луны, и казалось, что все это придумал и устроил не человек, а небесный, свободно парящий над землей ангел. Вообще о самом произведении как-то не думалось, все было таким прекрасным творением, оставалось только сидеть и наслаждаться. Охотничьи рожки и валторны звучали среди флейт, кларнетов и элегичных скрипок, так что перед душой и перед проницающим музыку взглядом вставали целые шумящие древние дубовые, буковые и сосновые леса. А потом, что же было потом? Потом началась роскошная, исполненная благодати и звуков сцена прощения, в которой милая Церлине умоляет мужа простить ее ошибку, что подкрепляется несказанно прекрасным пением, при этом поют оба, прощенная и милый добрый простивший. Они примиряются и уже не знаешь, на каком небе побывал от всех этих наслаждений и мечтаний в тяжелых волнующих испытаниях. В ложах и в партере муж и жена, брат и сестра, друг и подруга, сын и отец, мать и дочь смотрели друг другу в глаза и многозначительно кивали головами. В одной ложе, как в беседке или храме, сидела прекрасная женщина с большими, черными, горящими страстью глазами, она не решалась пошевелиться, как будто от смертельно прекрасных и сладких звуков музыки она могла занемочь и умереть, лишь бы прервать наслаждение красотой. И так же, возможно, многие другие, менее заметные зрители. Оскар, мрачный Оскар, герой своего времени, прислонился к золотой колонне и содрогнулся от алчности и дурноты своей жизни, когда услышал столь благозвучную божественную музыку. Но он не сменил выражения жестокого лица, не пошевелил ни единой конечностью худого, как будто отлитого из гибкой стали тела. «Сядь на колени мне, о жизнь моя», — пел отчаявшийся герой с черной, как вороново крыло, бородой на развратном лице. Но мы, кажется, забыли сказать, как из-за задника вышла на свет мирской дама, облаченная во все черное, с песней, исполненной бесконечного страдания и боли. Наконец, когда перед порочным и пагубным алым пламенем разверзся адский зев и поглотил неисправимого злодея с треском, шумом и грохотом, раздалось еще несколько заключительных аккордов и враз все стихло, упал занавес и публика отправилась по домам. В этот вечер Оскар свел знакомство с прекрасной графиней фон Эрлах, которая любила сживать со свету мужчин. В итоге ему удалось избежать ужасного влияния этой женщины, с чем его и поздравляют все посвященные в подробности.

См. также Über Mozarts 'Don Juan'. Эрлах — средневековый городок на берегу Бильского озера.

Кино

Граф и графиня сидят за завтраком. В дверях появляется слуга и передает милостивому господину письмо, сразу видно, что важное, которое граф распечатывает и читает.

Содержание письма: «Глубокоуважаемый, или, если Вам это больше понравится, высокородный, слишком мало восхваляемый, славный господин! Послушайте, Вам досталось наследство в размере 200 000 марок. Удивляйтесь и будьте счастливы! Если Вам угодно, Вы можете получить деньги лично».

Граф извещает жену о счастье, которое свалилось на него с неба, и графиня, у которой есть некоторое сходство с официанткой, обнимает в высшей степени неправдоподобного графа. Они удаляются, оставив письмо на столе. Камердинер входит и читает письмо с дьявольским выражением лица. Он понимает, что ему надо делать, вот негодяй.

«Господа, позвольте предложить вам пиво, булочки с колбасой, шоколад, соленые палочки, апельсины!» — кричит в перерыве кельнер.

Граф и камердинер, вернее чудовищный предатель, в которого он все больше и больше превращается, садятся на морской корабль, они в каюте. Слуга стаскивает с господина сапоги, и последний ложится спать. Насколько непредусмотрительно это было с его стороны, выяснится очень скоро, негодяй открывает истинное лицо и камердинер-убийца вливает благодетелю в рот, который он насильно раскрывает, лишающую чувств жидкость. В один миг господин лишается власти над руками и ногами, а в следующее мгновение грабитель выхватывает у него письмо про завещание, а несчастного господина заталкивает в чемодан и захлопывает крышку.

«Господа, позвольте предложить вам пиво, лимонад, ореховые палочки, шоколад, бутерброды!» — снова кричит гадкий кельнер. Некоторые из присутствующих господ из предместий соглашаются немного освежиться.

Предатель-слуга щеголяет в костюмах загубленного графа, который томится в американском чемодане. Он выглядит демонически, несравненный плут.

Потом идут еще кое-какие сцены. В конце концов, все заканчивается хорошо. Слуга схвачен детективами, а граф возвращается с 200 000 марок домой, счастливый, пусть это и неправдоподобно.

Затем следует игра на пианино и снова «Пиво, господа?»

Ванда

Еще совсем молодым человеком, практикантом при Народном банке, я самым решительным образом ощущал себя прирожденным драматургом. Во мне развилась самая добросовестная тяга и смелость к творчеству, причиной чему, возможно, было то, что я стоял на самом верху в пыльной комнате под крышей за пультом, который был подарен моему старшему брату, который был студент и также вовсю писал драмы, одной почитательницей и покровительницей. Брат корпел над исторической хроникой под названием Бургомистр Цюриха. Я же, в то время влюбленный во все польское, ринулся в бой за свободу Польши, и предмет моих страстных поэтических усилий назывался Ванда, княжна Польская. О боже, как я наслаждался живописанием подвигов этого высокосердного героического дитя! С другой стороны, мы оба мечтали, мой плодовитый брат и я, который казался самому себе не менее плодовитым, о шквале аплодисментов, о лавровых венках и о многажды, да, возможно, сотни раз поставленных пьесах, вызванных всеобщими настойчивыми требованиями снова и снова видеть наши очаровательные произведения. Было лето, и в комнате поэта под крышей стояла палящая, обжигающая жара и у обоих молодых полных надежд театралов пот градом катил с изобретательных и высокодуховных лбов. Мои поляки, казалось, не особо ценили жизнь, даже такую занимательную, скорее, как будто она не стоила ни пфеннига или стоила чего-либо только перед лицом смерти, они отбрасывали ее прочь, исполненные пламенной любви к отечеству. Сегодня, когда я превратился в гедониста и сластолюбца, который облизывает тарелки и волочится за пышными дамами, я ужаснулся прежнему геройству, с которым я обращался, как будто был сыном не моей милой матери, но львицы, рожденным для битвы и жуткого грома снарядов. Между тем Ванда так никогда и не была опубликована, тем более не была эта великолепная пьеса поставлена на театре.

Драма с таким названием, если Вальзер действительно ее написал, не сохранилась. Старший брат, которого он упоминает, может быть Эрнстом Вальзером (Ernst Walser, 1873–1916); на 5 лет старше Роберта, многосторонне одаренный, прежде всего в области искусств, он во многом служил младшему примером для подражания. Он был учителем, но уже молодым человеком был помещен в психиатрическую лечебницу.

Фанни

Ваш скромный и покорный слуга был в родительском доме, маленьким мальчиком, неимоверно незрелым, еще с молоком на губах, но уже востребованным режиссером, драматургом и рассказчиком историй для младшей сестры, для которой я долгое время должен был даже не рассказывать, а изображать истории, о чем я сегодня тем более счастливо и ясно вспоминаю, что иначе вовсе не смог бы написать это интересное сочинение. Отвратительную маленькую тираншу звали Фанни, она с мольбой требовала, чтобы я был поэтическим гением, который радовал бы ее приключениями и развлекал, при этом, и это было самое ужасное, она все время угрожала мне пойти к маме и объявить меня злодеем, если я хотя бы время от времени буду пытаться улизнуть от невероятно изматывающего и духовно изнуряющего занятия, каким является постановка спектакля. Театр длился часами; и истории, которые я придумывал и переносил на сцену, хотели бы, но не имели права кончится, иначе моя строгая публика, то есть моя милая сестра, нацепив такую знакомую мне гневную мину, тут же сказала бы: «Кажется, сегодня у тебя нет настроения изобразить историю, которая привела бы меня в восторг. Мой тебе совет, приди в настроение, иначе я пойду к маме и скажу, что ты все время дразнишься, и тогда тебе влетит, ты же знаешь. Так что возьми фантазию в руки и покажи все, на что способен. Я знаю, ты можешь, когда захочешь, и я не желаю слышать никаких отговорок, как например, что у тебя нет вдохновения. Напрасны все усилия, что ты предпринимаешь, чтобы уклониться от задания, исполнение которого входит в твои обязанности. Ты должен, должен играть. Иначе я начну жалостно плакать, чего мама просто на дух не переносит и что будет иметь для тебя неотвратимые болезненные последствия, о которых тебе может в том числе поведать твоя голова рассказчика историй, на которую уже сыпались удары маминой руки». Так или почти так говорила жуткая угнетательница жалкому, презренному подвергшемуся гонениям, давлению, работорговле и угнетению. Если я делал свою работу хорошо и сестренка была довольна искусством, что я демонстрировал, холодный пот, с которым я боролся, был вознаграждаем очаровательной, благожелательной, хотя и несколько насмешливой улыбкой. Но если я гневал тираншу и не желал исполнять повелений сестры, наступал кошмар, на мой лишенный фантазии череп сыпались удары, мера наказания, которую я, естественно, в высшей степени ненавидел. И поскольку сам мамин гнев доставлял мне столько же страданий, как и оплеухи, которые она мне отвешивала, я изо всех сил пытался снискать благосклонность почтенной публики и избегать ее неудовольствия, но в скорости наступило время, когда обременительное сочинение историй и драматическое искусство сошло на нет.

Имеется в виду младшая сестра Вальзера Фанни (1882–1972).

Живая картина

Двор в большом городе, освещенный луной. Посреди двора железный сундук. Изнутри в зрительный зал льется музыкальная партия. Лев на цепи. Меч рядом с сундуком. Темная, неразличимая фигура чуть дальше. Пение, то есть, молодая прекрасная дама склоняется наверху к освещенному лампой окну, все поет и поет дальше. Судя по всему, это или похищенная принцесса королевского происхождения или же оперная певица. Сначала пение звучит как обычное, даже школьное упражнение, но постепенно ширится и распространяется до чего-то большого, человеческого, оно пленяет, оно жалуется, а потом снова будто сжимается в боли. Пение распахнуло окно и подставило воздуху изящно выстроенную лестницу, чтобы он мог спуститься. Женщина спускается, но все еще поет. Из железного или стального сундука появляется лицо мужчины, чудовищно бледное и обрамленное черными спутанными волосами. Глаза мужчины говорят на молчаливом языке сомнения, широкий, можно даже сказать: простецкий, рот улыбается, но что это за ужасная улыбка? Гнев и скорбь, кажется, вылепили ее за годы совместной работы. Щеки впали, но все лицо выражает несказанную доброту, не такую, у которой все хорошо, но ту, что перенесла самые тяжелые испытания. Певица с неподражаемой грацией садится на край сундука, кладет руку на голову запертого, будто лаская. Лев гремит цепью. Неужели здесь все, все взяты в плен? Увидим. И правда, даже меч на полу не движется, но он живет, так как издает высокий звук, он стонет. Что это за время, что бросает артисток львам, к звенящей цепи, к стонущему мечу, на сторону людей, которым взбрела в голову странность поселиться в железном ящике? Внезапно луна срывается с неизмеримой высоты прямо во двор, под ноги женщине. Та ставит ногу на бледный, мерцающий шар и таким образом огибает сундук. Луна разделяется и разворачивается в широкое одеяние, своего рода ковер или слой белесого тумана, дома, образующие двор, исчезают, из глубины сцены медленно поднимаются ввысь ослепительно белые вершины Альп, туман ложится к их подошвам, красноватая звезда падает из сине-черного воздуха в волосы певицы. Это украшение ослепительно, но тут из ящика появляется высокая, темно-зеленая ель и под ее ветвями, в роскошных доспехах стоит тот мужчина, но и это еще не всё: там, где терзал цепь лев, стоит изящный храм древнегреческой архитектуры. Меч, кажется, пришел в движение, теперь он чудесным образом в руках мужчины, и какого мужчины! Слова больше не решаются описывать его излучающий силу облик. Он поет, или это что-то вокруг него дрожит от звуков. Из-за гор раздаются колокола. В воздухе над головами актеров отражается далекое, синее озеро, но в уменьшенном размере. Из сцены пробиваются травы, растения и цветы, кажется, что мы на изобильном предгорном лугу. Тут появляется и корова с бим-бам и бум-бум и мирно пасется. Все наполняет жужжание. Но где же солнце. Ах, среди этих сияющих героев забыли о самом солнце. Внезапно над всем этим раскрывается черная, чудовищно большая широкопалая рука и давит. Вниз! — гремит адский голос, и снова появляется мрачный двор, лев рычит, время стоит, облокотившись на стрелу неподалеку от рычания, неразличимо и мертвенно-тихо, голова мужчины показывается из сундука, он что-то бормочет, и артистическая боль снова звучит из окна. Между тем слышно далекое, далекое щебетание птицы, при этом думаешь об озере, что висело прямо в воздухе. Меч глухо падает на пол. Пение женщины снова опускается до школьного упражнения, мужчина поспешно сгибается и полностью исчезает в железном или литом обиталище. Темная фигура курит сигарету, будто хочет сказать: это мой отличительный знак. И тем самым она действительно придает картине несколько иной поворот, после секундной темноты зрители смотрят на современно обставленную кофейню, где люди жадно читают газеты. Они тычут пальцами в напечатанное, улыбаются тонко и при этом бесцветно и кричат: «Официант, счет!» Грациозно выходит лев, за ним мнимая принцесса, приходит и мужчина, «интересная внешность», потом мило остриженный меч, потом синеглазое озеро в костюме с иголочки, заказывают по чашке кофе и непринужденно болтают.

Овация

Представь, дорогой читатель, как прекрасно, как волшебно, когда актриса, певица или танцовщица мастерством заставляет публику разразиться ликованием так, что все руки приходят в движение и по зданию прокатывается волна прекраснейших аплодисментов. Представь, что ты тоже вовлечен в это, что ты тоже хочешь выразить восторг от блестящего исполнения. С затемненной, густо населенной галереи вниз раздаются, словно град, аплодисменты, и подобно моросящему дождю льются дождем цветы над головами людей на сцене, некоторые из них поднимает артистка и, счастливо улыбаясь, прижимает к губам. Осчастливленная, словно волной поднятая аплодисментами в высоту, артистка посылает публике, словно маленькому, милому, послушному ребенку, воздушный поцелуй и жест благодарности, и большой и все же такой маленький ребенок радуется этому сладкому жесту, как только дети и могут радоваться. Шум скоро перерастает в рев, который снова слегка успокаивается, чтобы сразу же вновь разрастись. Представь золотое, если не бриллиантовое ликование, которое, как зримый божественный туман наполняет помещение. Бросали венки, букеты; и какой-нибудь мечтательный барон там, наверняка, тоже был, он стоит у самого края сцены, положив мечтательную голову к маленьким, драгоценным ногам артистки. Ну, и этот благородный воодушевленный сует обвитому мечтами и восторгами ребенку бумажку в тысячу крон под обольстительную ножку. «Эх ты, простофиля, оставь себе свои богатства». С такими словами девушка наклоняется, берет банкноту и, презрительно смеясь, бросает дарителю, который едва не сгорает со стыда. Живо представь все это и еще другое, среди прочего звуки оркестра, дорогой читатель, и ты будешь вынужден признать, что овация это нечто роскошное. Щеки пылают, глаза сверкают, сердца дрожат, а души парят в сладкой свободе, как аромат, в зрительном зале, и снова и снова рабочий сцены должен прилежно поднимать и опускать занавес, и снова и снова должна выходить на сцену женщина, которой удалось покорить целый театр. Наконец наступает тишина и можно доиграть постановку до конца.

Добрый день, великан!

Когда ранним утром, прежде чем начнут ходить трамваи, движимый какой-то надобностью, выходишь в город, кажется, что это великан разбросал волосы и высунул ногу из-под одеяла. Улицы холодные и белые, как вытянутые руки; бежишь, потирая замерзшие ладони и видишь, как из ворот и дверей домов выходят люди, как будто нетерпеливое чудовище выплевывает теплую, пылающую слюну. Глаза встречают тебя, когда проходишь мимо, девичьи и мужские глаза, хмурые и радостные; позади и впереди тебя бегут ноги, да ты и сам семенишь, быстро, насколько можешь и смотришь тем же взглядом, что и все. В груди у каждого есть заспанный секрет, а во всех головах бродит какая-нибудь грустная или же пришпоривающая мысль. Великолепно, великолепно. Итак, холодное, наполовину солнечное, наполовину пасмурное утро, много, много людей еще лежат в кроватях, мечтатели, которые не спали и колобродили всю ночь и пол-утра, аристократы, у которых поздно вставать вошло в привычку, ленивые собаки, которые просыпаются по двадцать раз, зевают и снова храпят, старики и больные, которые больше не могут подняться или только с большим трудом, женщины, которые любили, артисты, которые говорят себе: а, что там, ерунда, зачем рано вставать, дети богатых, прекрасных родителей, замечательно ухоженные и оберегаемые создания, которые в своих собственных комнатах за белоснежными оконными занавесками, с открытыми ротиками, видя сказочные сны, спят до девяти, десяти или даже одиннадцати часов. Все, что в столь ранний утренний час кишит и зудит на безумно переплетающихся улицах, это если не рисовальщики декораций, то обойщики, писари, мелкие, жалкие агенты, а еще люди, которые хотят успеть на ранний поезд в Вену, Мюнхен, Париж или Хамбург, мелкие люди, как правило, барышни разного рода заработка, одним словом, труженики. Кто-то, кто наблюдает за этой суматохой, непременно должен ощущать причастность к этому. Он идет и едва ли не думает тоже бежать, пыхтеть и махать руками; движение и суета заразительны, как может быть заразительна прекрасная улыбка. Нет, не так. Раннее утро это еще и нечто совсем другое. Оно выбрасывает из пивных еще пару неопрятно одетых ночных жителей с омерзительно размалеванными красным лицами прямо на слепяще-пыльно-белую улицу, где они и остаются тупо стоять на порядочное время, с багром на плече, чтобы цепляться к прохожим. Как тлеет в их грязных глазах пьяная ночь! Дальше, дальше. У пьяных это синеглазое чудо, раннее утро, не задерживается. У него тысяча мерцающих нитей, которыми оно увлекает тебя, подталкивает сзади и манит и улыбается тебе впереди, смотришь вверх, где затянутое белой вуалью небо обнажает пару разорванных кусков синевы; обернись посмотреть вслед заинтересовавшему тебя человеку, посмотри вокруг, на богатый фасад, за которым сердито и знатно возвышается княжеский дворец. Статуи подмигивают из садов и парков; ты идешь и на все хватает у тебя мимолетных взглядов, на подвижное и постоянное, на дрожки, которые вяло грохочут вперед, на первый трамвай, из которого на тебя смотрят человеческие глаза, на идиотский шлем полицейского, на человека в порванных ботинках и штанах, на, без сомнения, в прошлом весьма успешного человека, который подметает улицу в меховом пальто и цилиндре, на все, так же как и ты для всего являешься лишь мимолетным видением. В этом и состоит чудо города, манера и поведение каждого утопают в тысячах образов, наблюдение заканчивается мимолетно, приговор выносится быстро, а забвение само собой разумеется. Мимо. Что мимо? Фасад времен ампира? Где? Сзади? Обернется ли кто-то одарить старую архитектуру еще одним взглядом? Куда там. Дальше, дальше. Грудь вздымается, великолепный великан-город надел мерцающую прогретую солнцем сорочку. Великан одевается медлительно; но зато каждое прекрасное, великолепное движение пахнет и дымит и бьется и звучит. Фиакры с американскими сундуками на крыше громыхают мимо, отправляешься в парк; тихие каналы еще покрыты серым льдом, к подошвам примерзают газоны, стройные, тонкие, голые деревья дрожащим от холода видом скорее гонят тебя дальше; толкают тачки; два роскошных экипажа из каретного сарая какого-нибудь господина из официальных кругов; на каждом по два кучера и по лакею, проносятся мимо; в глаза все время что-то бросается, и каждый раз это что-то, стоит только присмотреться, исчезает. Естественно, у тебя огромное количество мыслей во время часовой прогулки, ты поэт и можешь спокойно держать руки в карманах, надеюсь, приличного пальто, ты художник и, возможно, уже за время утренней прогулки закончил целых пять картин. Ты успел побывать аристократом, героем, укротителем львов, социалистом, исследователем Африки, танцором, гимнастом или трактирщиком, предавался мимолетным мечтаниям, что даже был представлен кайзеру. Он спустился с трона и втянул тебя в получасовой доверительный разговор, в котором принимала участие и императрица. В мыслях ты ездил на железной дороге, сорвал с головы Дернбурга лавровый венок, женился и обосновался в швейцарской провинции, написал достойную постановки драму — весело, весело, дальше, где там, что? Это разве не…? Да, тебе встретился твой коллега Китч и вы пошли вместе домой и выпили шоколаду.

Вероятно, имеется в виду Бернхард Дернбург (Bernhard Dernburg, 1865–1937), с сестрой которого Луизой Вальзер познакомился через Кристиана Моргенштерна, руководил в 1907 г. на должности государственного секретаря Имперской колониальной службой; его дядя Хайнрих (1829–1907) был известным преподавателем гражданского права и работал в Берлине.

Ашингер

Бокал светлого, пожалуйста! Хозяин пивной знает меня уже довольно давно. Я секунду рассматриваю наполненный бокал, беру двумя пальцами за край и небрежно несу к одному из круглых столов, снабженных вилками, ножами, булочками, уксусом и маслом. Ставлю запотевший бокал, как положено, на войлочную подставку и размышляю, стоит ли взять что-нибудь поесть или нет. Мысль о еде влечет меня к барышне у сине-белого столика с нарезкой. Дама отпускает целый набор бутербродов на тарелке, и, обогащенный таким манером, я с достоинством отправляюсь к моему месту. Я не использую ни вилки, ни ножа, только ложечку для горчицы, с помощью которой намазываю булочку коричневым, чтобы затем задушевно отправить в рот, и чувство, которое снисходит на меня при этом, есть самый настоящий душевный покой. Еще один светлого, будьте добры. У Ашингера быстро привыкаешь к доверительному тону обращения к персоналу, через некоторое время начинаешь говорить почти как Вассман в Немецком театре. Со вторым или третьим бокалом светлого в руке кто-то обычно начинает делать разные наблюдения. Хотелось бы самым точным образом записать, как едят берлинцы. Они делают это стоя, но никуда не торопятся. Это все сказки, что в Берлине все только спешат, шипят и рысят. Напротив, здесь знают толк в том, как должно протекать время, все-таки тоже люди. Что за глубокая радость наблюдать, как здесь выуживают булочки с колбасой и итальянские салаты. Деньги обычно достают из карманов сюртука, и часто речь идет лишь о грошах. Я скрутил сигарету и прикурил от светильника под зеленым стеклом. Как хорошо я знаю это стекло и латунную цепочку. Все время заходят и выходят толпы охочих до еды и сытых людей. Умирающие с голоду быстро находят удовольствие у живительного пивного источника и у теплой колбасной горы, а сытые довольно выпрыгивают на деловой воздух, обычно с папкой подмышкой, с письмом в кармане, с заказом в мозге, с четким планом в черепе, с часами на раскрытой ладони, которые говорят, что уже пора. В круглой башне в центре покоев сидит на троне молодая королева, властительница колбас и картофельного салата, она немного скучает в окружении поваров. Входит изящная дама и цепляет двумя пальцами булочку с икрой, я тут же обращаю на нее внимание, но так, как будто мне до колбасы, заметят это или нет. Между тем я нашел время взять еще светлого. Изящная дама немного смущается вгрызться в икряную роскошь, я, конечно, тут же воображаю, что именно я и никто другой являюсь тем, из-за кого она не может дать волю своим желаниям. Мы так легко и охотно обманываемся. Снаружи на площади шум, который, собственно, здесь совсем и не слышно, кутерьма телег, людей, машин, продавцов газет, трамваев, тачек и велосипедов, которых, собственно, также не видно. Совершенно не к месту думать, что нам хочется все это слышать и видеть, мы все-таки не понаехавшие. Элегантно одетая дама, которая еще закусила хлебом, покидает Ашингера. Кстати, а сколько я сам намереваюсь еще здесь сидеть? Парни с пивом моментально утихомириваются, но ненадолго, снаружи вваливаются новые и с жаждой бросаются к бурлящему источнику. Люди, которые едят, рассматривают других, работают челюстями. Ну а у кого рот уже набит, у этого глаза видят еще и того, кто занят тем, что пытается набить рот себе. И люди ни разу не засмеются, даже я. С тех пор, как я в Берлине, я отвык находить человеческое смешным. Кроме того, в этот момент я сам отправляюсь за новым кулинарным чудом, на этот раз это хлебная кровать со спящей на ней сардиной, она лежит на простыне из масла, такой чарующий вид, что я разом бросаю весь натюрморт в разверстую пасть. Смешно? Ни в коем разе. То-то и оно. Что не смешно во мне самом, то в других еще менее смешно, таков долг, в любых обстоятельствах быть о других лучшего мнения, чем о себе, мировоззрение, как нельзя лучше подходящее к серьезности, с которой я думаю о молниеносной гибели сардинного ночного лагеря. Некоторые из людей, что меня окружают, общаются за едой. Важность, с которой они это делают, соответственная. Если уж решил что-то предпринять, делай это достойно и как положено. Достоинство и уверенность в себе производят благоприятное впечатление, по крайней мере, на меня, и потому я так люблю постоять в каком-нибудь из заведений Ашингера, где люди одновременно пьют, едят, разговаривают и размышляют. Как много заключено было здесь всяких сделок. И самое прекрасное: можно часами стоять на одном и том же месте, это всем безразлично, никому из всех тех, что приходят и уходят, это не бросается в глаза. Кто находит вкус в здешней умеренности, может разойтись вовсю, красиво жить не запретишь. Ну а кому не требуется особенной задушевности, тому позволяется найти родственную душу, это не возбраняется.

Действие происходит в одной из дешевых стоячих пивных братьев Ашингеров. Ханс Вассманн (Hans Waßmann, 1873–1932) — актер, выступавший в театре Райнхардта, в основном в комических ролях.

Рынок

Воскресный рынок — это нечто светлое, живое, богатое и веселое. По широкой, обычно такой тихой улице тянутся два длинных прерывающихся проходами ряда прилавков, увешанные и заваленные всем, что только может понадобиться в ежедневном обиходе. Солнечный свет, который обычно лежит здесь по-барски и лениво, сегодня должен скакать и сверкать, жестикулировать, так сказать, каждое живое существо, что вертится здесь, каждый предмет, каждая шляпа, каждый фартук, каждый горшок, каждый батон колбасы, все желает, чтобы на него попал свет. Колбасы, принимающие солнечные ванны, выглядят просто великолепно. Мясо на крюках лучится и блещет, гордо и пурпурно. Овощи зеленеют и смеются, апельсины шутят в изобильных желтых пирамидах, рыбы плавают в широких кадках с водой. И вот стоишь этак, а потом делаешь шаг. Ну же. И не так уж важно, реален ли этот запланированный, несмелый и сделанный шаг. Эта радостная, простая жизнь, какая в ней скромная притягательность, как она мещански и по-домашнему улыбается тебе. К тому же небо просто первоклассно-синего цвета. Первоклассно! Даже не хочется подниматься до слова «мило». Там, где чувствуется поэзия, нет нужды в каких бы то ни было поэтических изысках «Три апсина з хрош». Эй, как много раз ты это уже повторил? Какой ассортимент роскошных, толстых женщин. Их неуклюжие фигуры так напоминают о земле, о деревенском холсте и деревенской жизни, о самом Боге, у которого уж точно не слишком-то изящные телеса. Бог это вам не Роден, а совсем даже наоборот. Как это восхитительно: находить вкус в чем-то деревенском, пусть всего на «хрош». Свежие яйца, деревенский окорок, сельская и городская ливерная колбасы! Я должен это сказать: я люблю стоять и глазеть на всю эту соблазнительную снедь. Она напоминает о живом и преходящем, а живое нравится мне куда больше, чем бессмертное. Здесь цветы, там керамическая посуда, рядом сыр, из Швейцарии, Тильзита, Голландии, Харца и у каждого свой аромат. Если посмотреть вдаль, там кишмя кишат сельские пейзажи, если опустить взгляд на землю, обнаружишь кожуру от яблок и скорлупу от орехов, мясные обрезки, обрывки бумаги, половинчатые и даже целые газеты, пуговицу от штанов, ленту от чулок. Если посмотреть вверх, там небо, если прямо перед собой, то увидишь самое заурядное человеческое лицо, однако о заурядных днях и ночах не говорят, и о заурядной природе тоже. Разве среднестатистическое это не самое крепкое и прекрасное? Я благодарен за гениальные дни и недели или же за необычного Бога. Заурядное обычно самое правильное. — А как изысканно могут посмотреть вдруг крестьянские бабы. С какими странными тихими ужимками вертятся они туда-сюда. Рынок оставляет после себя в городском квартале ностальгию по деревне, как будто для того, чтобы вырвать его из монотонной надменности. Как мило, что все эти товары лежат на свежем открытом воздухе. Молодые люди покупают горячие колбаски, чтобы сразу съесть их по всем правилам, их по всей длине намазывают горчицей. Еда прекрасно подходит к синему, высокому небу. Как очаровательно выглядят заросли цветной капусты. Я сравнил бы их (не совсем охотно) с упругой женской грудью. Сравнение лишь тогда дерзко, когда оно не подходит. Сколько женщин собралось вокруг. Но рынок, как я вижу, скоро закрывается. Пришло время сворачиваться. Фрукты сгребают в коробки. Сельдей и шпроты упаковывают, палатки разбирают. Толпа рассеялась. Через некоторое время улица обретет прежний облик. Прощайте, цвета. Прощай, разнообразие. Прощайте, брызги звуков, запахов, движений, шагов и огней. Кстати, я приобрел полкило лесных орехов. Так что поспешу домой, в мою квартиру с как-как и что-что детскими криками. Я в принципе все люблю, но когда я ем орехи, я прямо счастлив.

Званый ужин

О, выйти в свет, в этом что-то есть. Следует одеться настолько прилично, насколько позволяют обстоятельства, и отправиться по указанному адресу. Слуга открывает парадную. Парадную? Несколько фельетонное выражение, но я люблю выражаться в этом стиле. Я отдаю шляпу и пальто со всеми манерами, на которые способен, расчесываю и без того гладкие волосы перед зеркалом еще немного глаже, вхожу, бросаюсь к хозяйке дома, хочу поцеловать ей руку, но сразу отбрасываю эту мысль и довольствуюсь тем, что отвешиваю глубокий поклон. Глубокий получился поклон или нет, не знаю, увлеченный обходительной процессией, я почувствовал мощный порыв и начал упражняться в интонациях и обхождении, что как нельзя лучше подходило к огням и цветам. «К столу, дети», кричит хозяйка дома. Я было уже побежал, но вспомнил, что так вести себя не следует, и принудил себя к медленной, спокойной, достойной, скромной, расслабленной, терпеливой, смешной, шепчущей и приличной походке. Вышло превосходно. Стол вызвал у меня восторг. Садимся, с дамой или без. Я изучаю размещение гостей и нахожу его прекрасным. Было бы еще прекраснее, если бы такой как я мог найти недостатки в сервировке. Слава богу, я скромен и с благодарностью приступаю к еде, насаживаю на вилку, режу ножом и зачерпываю ложкой и ем. Здоровому человеку так нежно приготовленные блюда кажутся на вкус просто чудесными, а как блестят приборы, а бокалы, как они чуть не пахнут, цветы, как по-дружески они приветствуют и шепчутся. А теперь и с моей стороны раздается довольно непринужденная беседа. Меня самого удивляет, откуда только во мне берется это светское обращение, умение отправлять в рот еду и при этом умудряться разглагольствовать. Как же лица наливаются пурпуром, чем больше вносят блюд и вин. При желании можно было уже наесться досыта, но такого желания нет, и в первую очередь из соображений хорошего тона. Положено благодарить и есть дальше. За столь богато накрытыми столами отсутствие аппетита просто грех. Я вливаю все больше и больше сверкающего настроения в как будто постоянно жаждущее горло. Как это забавляет. А теперь слуга разливает из толстых бутылок пенящееся воодушевление по бокалам, широким, в которых нежная жидкость покоится и блестит, как в прекрасных морских бассейнах. Все говорят тосты, дамы и господа, я подражаю, я прирожденный подражатель. Но разве не основывается все, что принято считать в обществе тактичным и милым, на постоянном подражании? Подражатели, как правило, счастливые ребята, таков и я. Я и вправду совершенно счастлив, что могу быть воспитанным и незаметным. И тут поднимается в горле легкая шутка, язык теряет связность, смеющееся слово норовит соскользнуть в беззаботную, сладкую невоспитанность. Да здравствует, да здравствует! Как глупо! Но красота и богатство всегда самую малость глупы. Есть люди, которые могут внезапно рассмеяться во время поцелуя. Счастье это ребенок, которому «сегодня», слава богу, не надо в школу. Снова и снова наливают, и налитое будто невидимой призрачной рукой опрокидывается внутрь. Я и сам как раз, неблагородно, опрокинул стаканчик. Но серебряные крылья милых манер шелестят вокруг и призывно щиплют за щеки. С другой стороны, вина и красота дам обязывают к тихим, изящным вольностям. Извинением тому вишневый пирог, который как раз галантно сервируют. О, я так рад, я, пролетарий, самый что ни на есть. Мое лицо это настоящее, раскрасневшееся лицо едока, но разве аристократы не едят? Глупо стараться быть слишком изысканным. Удовольствие от еды и питья, возможно, обладает совершенно отдельным хорошим тоном и обращением. Хорошее самочувствие движется, по возможности, нежнее всего. Ну, это я так… Что? Еще сыр? И еще фрукты, и целое море шампанского? А теперь встают поудить сигар. Прогуливаются по комнатам. Какая светскость. В очаровательных маленьких нишах можно непринужденно и близко сесть к дамам. Ну а потом, чтобы не разучиться, гарцуют к столикам с ликерами, чтобы снова укутаться в облака наслаждений. Хозяин дома выглядит радостным. Этого достаточно, чтобы почувствовать будто осиянным солнцем. Небрежно и остроумно общаешься с женским полом. Закуриваешь все новые сигареты. Удовольствие от знакомства с новым человеком, кто-то крутит у виска, в общем, вокруг неизменный, добрый, глупый, уютный смех. Нет ничего более волнующего. Привыкнув к роскоши, с неторопливой уверенностью и с минимальной скованностью входишь в сияние и в круг людей, а про себя тихо и счастливо удивляешься, как многого добился в жизни. Позже желаешь доброй ночи, и суешь слуге в руку его в некотором отношении честно заработанные чаевые.

Фридрихштрассе

Вверху узкая полоска неба, внизу гладкая, черная, гладко отполированная судьбами мостовая. Дома с обеих сторон отважно, изящно и фантастически возвышаются в архитектурной выси. Воздух дрожит и ужасается от светской жизни. До самых крыш и еще выше парят и липнут рекламы. Большие буквы падают в глаза. И все время ходят люди. Еще никогда, с тех пор, как она существует, жизнь на этой улице не переставала жить. Здесь сердце, непрерывно дышащая грудь жизни большого города. Он глубоко вдыхает и протяжно выдыхает, как если бы сама жизнь неприятно сузилась на каждом шагу. Здесь источник, ручей, река, поток и море движений. Никогда не умирают здесь до конца движения и волнения, а если в верхнем конце улицы жизнь почти прекращается, она снова начинается в нижнем. Работа и удовольствие, пороки и благие намерения, стремление и досуг, возвышенные помыслы и низменные побуждения, любовь и ненависть, пламенные и надменные натуры, яркость и однообразие, бедность и богатство мерцают, блестят, недоумевают, мечтают, торопятся и спотыкаются друг о друга дико и почти до обморока. Ни на что не похожие путы сковывают и примиряют страсти, и бесчисленные соблазны ведут к чувственным искушениям такого рода, что отказ вместе с рукавом сюртука гладят спину удовлетворенного желания, так что ненасытность должна смотреть горящими глазами в глаза насытившегося-самим-собой. Здесь зияют пропасти, здесь царят и повелевают вплоть до открытой непристойности, которая, впрочем, не может ранить ни одного разумного человека, противоречия, которые невозможно описать. Повозки все время проезжают рядом с людскими телами, головами и руками, а на крышах и в нутре повозок сидят, тесно прижатые и прислуженные друг к другу люди, которые по каким-то причинам сидят внутри, сидят наверху, теснятся и давят и едут. Для каждой глупости здесь есть несказанно быстрые, оправдывающие, хорошие, добрые, разумные основания. Каждое чудачество здесь возвышается и освящается очевидной сложностью жизни. Каждое движение наполнено смыслом, каждый звук имеет практическую причину, и из каждой улыбки, каждого жеста, каждого слова одобрительно лучится особенная прелестная степенность и правильность. Здесь одобряют все, каждый отдельный человек вынужден давлением единого движения немедленно одобрить все, что слышит и видит. Кажется, ни у кого нет удовольствия от неодобрения, времени на отрицание и права на недовольство, здесь, и это самое примечательное, все чувствуют себя на легкий, подталкивающий вверх манер, но в то же время опрятно, обязывающе. Каждый нищий, мошенник, преступник и т. д. здесь тоже человек и должен до поры до времени, поскольку все толкает, бьется и напирает, быть терпим как часть целого. Ах, здесь родина ни на что не годного, маленького, нет, совсем маленького и может быть уже однажды обесчещенного человека, здесь царит терпимость, и кстати именно потому, что никто не хочет заниматься и возиться с нетерпимостью или несогласием. Здесь мирно прогуливаются под солнцем, как на уединенном тихом горном лугу, и элегантно прохаживаются в мерцании фонарей, как в сказке о феях, полной волшебных чудес и заклинаний. Удивительно, как непрерывен и неудержим разделенный на две части поток людей на тротуарах, подобно полноводной, мерцающей, великой реке, просто великолепно, как здесь преодолены страдания, замолчаны раны, опутаны мечты, скованы страсти, подавлены радости и приструнены желания, все всё должны принять во внимание, во внимание и еще раз в любящее и бдительное внимание. Там, где человек так близок к человеку, там понятие «близкий» обретает действительно наметанное, понятое и быстро осознанное значение, и никому и в голову не придет смеяться слишком громко, слишком яро предаваться личным потребностям или обделывать дела слишком торопливо, и все же, какая захватывающая, пленительная суета во всей этой кажущейся тесноте и разумности. Солнце светит на неисчислимые головы, дождь увлажняет землю, которая помазана одновременно комедиями и трагедиями, а по вечерам, ах, когда начинает темнеть и зажигают фонари, медленно поднимается занавес, чтобы стал виден роскошный спектакль, полный одними и теми же привычками, страстями и событиями. Сирена удовольствия начинает петь небесно-влекущие и прекрасные песни, и души разрываются от вибрирующих желаний и неудовлетворенных потребностей, и начинают разбрасывать деньги, пусть это и не знакомо скромному разуму, пусть поэтическая фантазия с трудом может это представить. Сладострастно вздымающаяся и выдыхающая телесная мечта опускается на улицу, и все бегут, бегут и бегут наудачу за этой властительной мечтой.

Берлин Вест

Здесь, кажется, каждый знает, как подобает себя вести, и это создает известную холодность, и еще кажется, что здесь каждый сам за себя и это влечет за собой то спокойствие, что так поражает здесь новичка. Бедность, кажется, вытеснена в кварталы, переходящие в поля, или же втиснута в темноту и мрак внутренних дворов, скрытых могучими телами господских домов. Кажется, что люди здесь перестали вздыхать и начали окончательно радоваться жизни и существованию. Но видимость обманчива и роскошь и элегантность всего лишь сон. Но и нищета тоже, возможно, всего лишь плод воображения. Что касается элегантности западного Берлина, она кажется превосходно живой и в то же время несколько подпорченной невозможностью спокойно развернуться. Все здесь, впрочем, находится в продолжающемся развертывании и изменении. Мужчины ведут себя настолько же скромно, насколько и не по-рыцарски, и можно быть просто счастливым, рыцарство в трех из четырех случаев было бы просто неподобающим. Галантность это нечто беспримерно глупое и нескромное. Поэтому здесь так мало по-настоящему прочувствованных сцен, а если где и затевается какое-нибудь приключение со вкусом, этого никто не замечает, но все-таки это очень изысканно. Мир господ сегодня это мир сделок, а у того, кто должен зарабатывать деньги, мало или вовсе нет времени вести себя вызывающе прекрасно. Отсюда и известный несколько грубый, отталкивающий тон. Вообще, на западе есть много забавного; пустяки так милы и очаровательны, насколько только можно представить. Там есть дама из низов, могущественная женщина, наивная, как маленький ребенок. Лично я ценю ее очень высоко, она роскошна и в то же время такая чудная. Там есть «малышка с Курфюрстендамм». Она похожа на серну, и в ней так много славного и милого. Там есть старец. В мире осталось лишь немного особей этого калибра, что знают толк в жизни. Этот вид объявлен вымирающим, и мне кажется, это очень печально. Недавно я видел одного такого господина, он показался мне явлением из прошлых времен. Но тут перед нами снова предстает нечто иное, разбогатевший провинциал. Он еще не отвык таращить глаза, будто поражается себе самому и счастью, в котором сидит. Он ведет себя слишком уж церемонно, словно боится обнаружить, откуда родом. Тут у нас снова очень, очень грозная милостивая государыня времен Бисмарка. Я поклонник строгих лиц и проникнувших все существо человека хороших манер. Меня вообще трогает все старое, как в архитектуре, так и в людях; но это не значит, что мне не доставляет наслаждения свежее, новое и молодое; а здесь как раз молодо, и запад кажется мне здоровым. Вытесняет ли порция здоровья известную порцию красоты? Отнюдь. Живое это и есть прекрасное. Ну да, возможно, я немного лукавлю, подлизываюсь и льщу; как, например, следующим предложением: здешние женщины прекрасны и привлекательны! Сады содержатся в чистоте, архитектура, возможно, немного грубая, но меня это не заботит. Сегодня каждый убежден, что мы дилетанты во всем великом, стильном и монументальном, и возможно потому, что в нас слишком много желания обладать или создавать стиль, величие и монументальность. Желания это дурная вещь. Наша эпоха это определенно эпоха чувствительности и честности, и это все-таки очень мило с нашей стороны. У нас есть попечительские заведения, больницы, ясли, и я охотно воображаю, что в этом что-то есть. К чему желать? Думаешь об ужасах войн старого Фритца и его дворце Сан-Сусси. В нас мало противоречий; это доказывает, что мы тоскуем по чистой совести. Но я что-то отошел от темы. Позволительно ли это? Есть так называемый старый запад, новый запад (вокруг церкви Поминовения) и совсем новый запад. Средний, пожалуй, самый приятный. Совершенно определенно, самую высокую и отборную элегантность можно встретить на Таунтциенштрасе; Курфюрстендамм привлекателен деревьями и колясками. Я с большим сожалением смотрю на конец моего сочинения, в фатальной уверенности, что многого, что я обязательно хотел сказать, я так и не сказал.

Полет на воздушном шаре

Три человека: капитан, один господин и девушка, забираются в корзину, удерживающие канаты отвязывают, и странный дом медленно взлетает ввысь, как будто еще о чем-то вспоминает; Хорошего полета! — кричат снизу собравшиеся, махая вслед шляпами и носовыми платками. Сейчас лето, десять часов вечера. Капитан вытаскивает из кармана карту и просит господина заняться ее изучением. Можно смотреть и сравнивать, еще светло и все видно. На всем лежит золотистый свет. Прекрасная лунная ночь будто взяла роскошный воздушный шар в невидимые руки, мягко и тихо летит его круглое тело ввысь, а легкие ветры незаметно относят его к северу. Изучающий карту господин время от времени сбрасывает под руководством капитана полные ладони балласта в глубину за бортом. В корзине находятся пять полных мешков с песком, и с ними нужно обходиться экономно. Как прекрасна круглая, простая, темная глубина. Милый, многозначительный лунный свет серебрит реки. Внизу можно увидеть дома, маленькие, как невинные игрушки. Леса будто поют темные, древние песни, но пение напоминает скорее благородную, молчаливую науку. Вид земли подобен чертам лица спящего большого мужчины, по крайней мере, так кажется девушке, ее рука вяло свисает через край корзины. По ее прихоти голова кавалера покрыта рыцарской шляпой с перьями, в остальном он одет на современный манер. Как тиха земля. Все видно очень ясно, людей в деревенских проулках, башни церквей, слугу, как он, утомленный длинным трудовым днем, тяжело шагает через двор, призрачный, со свистом проносящийся мимо поезд, ослепительно-белую длинную сельскую дорогу. Известные и неизвестные человеческие страдания, кажется, с журчанием поднимаются снизу. Одиночество потерянных мест обладает особенным тоном, и кажется, что понимаешь это особенное, это непонятное, даже видишь его. Чудесно ослепляет этих трех людей роскошно окрашенное и освещенное течение Эльбы. Ночной поток исторгает у девушки тихий возглас тоски. О чем она думает? Она вынимает из букета, который взяла с собой, прекрасную темную розу и бросает в сверкающую воду. Как грустно блестят ее глаза. Девушка будто бросила вниз мучительную борьбу за существование, навсегда. Это большая боль, проститься с мукой. И как беззвучен мир. Вдалеке блестят огни большого поселения, капитан со знанием дела называет город по имени. Прекрасная, манящая глубина! Позади остались бесчисленные леса и поля, теперь полночь. Где-то на прочной земле крадется подкарауливающий добычу вор, совершается взлом, и все эти люди в кроватях, этот великий сон, которым спят миллионы. Вся земля сейчас видит сны, и целый народ отдыхает от трудов. Девушка улыбается. И как уютно, будто сидишь в родной комнате, рядом с матерью, тетей, сестрой, братом, или у возлюбленного, под мирной лампой и читаешь прекрасную, но немного однообразную, длинную-предлинную историю. Девушке хочется спать, она немного утомилась рассматривать. Оба стоящие в корзине мужчины молча, но пристально смотрят в ночь. Странные белые, словно дочиста вычищенные равнины сменяются садами и зарослями. Смотришь вниз на места, по которым никогда не ступала ничья нога, потому что в известных, да и вообще в большинстве мест не найдешь ничего для себя. Как велика и как загадочна земля! — думает господин в шляпе с перьями. Да, здесь наверху, если посмотреть вниз, родина становится хотя бы отчасти понятной. Здесь ощущаешь, насколько она еще не исследована и сильна. Когда начинает светать, позади остаются две провинции. Внизу в поселениях просыпается человеческая жизнь. Как называется это место? — кричит вниз капитан. Звонкий мальчишеский голос отвечает. И снова эти три человека смотрят; девушка проснулась. Проявляются цвета, и вещи становятся отчетливее. Видны озера в графических очертаниях, чудесно скрытые среди лесов, заметны руины старых крепостей, возвышающихся меж старой листвы; почти незаметно вздымаются холмы, видно, как белым подрагивают на воде лебеди, и звуки человеческой жизни становятся приятно громче, шар летит все дальше, и наконец показывается великолепное солнце, и, влекомый к гордому светилу, шар взмывает в волшебную, головокружительную высоту. Девушка издает вопль ужаса. Мужчины смеются.

По рассказу Вальзера другу и попечителю Карлу Зеелигу (Carl Seelig, 1894–1962), на поездку на воздушном шаре его пригласил Пауль Кассирер (Paul Cassirer, 1871–1926), берлинский торговец искусством и издатель, она началась вечером в Биттерфельде и закончилась на другой день неподалеку от побережья Балтийского моря в Кёнигсберге. Предположительно, шаром мог также управлять Альфред Кассирер (Alfred Cassirer, 1875–1932), брат Пауля, у которого тогда еще не было прав. Впечатлительной девушкой могла быть актриса Райнхардта Тилла Дюрьё (Tilla Durieux, 1880–1971), вторая жена Кассирера старшего. Первым мужем Дюрьё был художник Ойген Шпиро (1874–1972), дядя Бальтюса.

Тиргартен

Из Тиргартена раздается полковая музыка. Идешь эдак не спеша. Разве сегодня не воскресенье? Как тепло. Каждый как будто удивлен, что сейчас, как по волшебству, так легко, так светло, так тепло. Тепло само по себе дает цвет. Окружающий мир подобен улыбке, и на душе становится совсем женственно. С каким удовольствием я хотел бы нести на руках ребенка и изображать из себя обеспокоенную гувернантку. Как нежно звучит начинающаяся, опьяняющая сердце весна. Я мог бы, воображаю я, даже быть матерью. Кажется, весной мужчины и мужские поступки становятся такими излишними, такими глупыми. Только бы не совершить поступка. Прислушаться, остановиться, стоять на месте. Позволить малому растрогать тебя. Смотреть в блаженно-сладкую младенческую зелень. Ах, как же прекрасны сейчас Берлин и Тиргартен. Кишмя кишат люди. Люди это сильные, подвижные пятна в нежном, потерянном солнечном сиянии. Вверху светло-синее небо, которое, как сон, касается зелени внизу. Люди прогуливаются легко и непринужденно, будто боятся скатится до маршей и дурных манер. Наверное, есть люди, которые никогда не думают или не решаются сесть в воскресенье на лавку в Тиргартене. Какого же очаровательного удовольствия лишают себя они. Лично я нахожу воскресную публику в очевидном простодушном воскресном настроении куда важнее, чем путешествия в Каир или на Ривьеру. Твердое становится приятным, застывшее милым и все линии и заурядности чудесным образом переходят друг в друга. Невыразимо нежна такая всеобщая прогулка. Гуляющие теряются то поодиночке, то в прелестных тесных группах или кучах между деревьями, которые высоко-прозрачны и голы, и между кустарниками, островками юной сладкой зелени. В мягком воздухе все дрожит и трепещет от почек, которые, кажется, поют, танцуют и парят. Весь вид Тиргартена как пейзаж, затем как сон, затем как долгий сладкий поцелуй. Повсюду легкие, понятные соблазны к долгому разглядыванию. На одной скамье у судоходного канала сидят две няни в белоснежных импозантных головных уборах, белых фартуках и алых юбках. Когда идешь, всем доволен; когда сидишь, то абсолютно спокоен и невозмутимо смотришь в глаза прохожих. Дети, собаки на поводках, солдаты под руку с барышнями, прекрасные женщины, кокетливые дамы, одиноко стоящие, шагающие и идущие мужчины, целые семьи, застенчивые влюбленные парочки. Развеваются вуали, зеленые и синие и желтые. Темные и светлые платья сменяют друг друга. Мужчины чаще всего одеты в неизбежные сухие средней высоты чопорные шарообразные шляпы на головах-конусах. Хочется смеяться и в то же время быть серьезным. Все в одно и то же время весело и свято, и при этом надо быть очень серьезным, как все. Все выказывают одну и ту же подобающую легкую серьезность. Таково и само небо, у него такое лицо, будто оно говорит: Как мне чудесно! Между деревьями проскальзывают, как дружелюбные привидения, подобные ветру тени, над светлыми белыми дорожками, куда? Никто не знает. Их едва видно, такие они нежные. Художники обращают наше внимание на подобные деликатности. На некотором приятном отдалении, как по мягкой зеленой ткани, катятся красноколесные дрожки, как вьется красная лента в нежных женских волосах. Все дышит женственностью, все светлое и мягкое, все так широко, так прозрачно, так кругло, во все стороны поворачивается воскресная голова, чтобы полностью насладится воскресным миром. В общем-то, все это благодаря людям. Без людей было бы не видно, не заметно, нельзя было бы ощутить красоты Тиргартена. Какова публика? Ну, смешанная, все вперемешку, элегантное и простое, гордое и смиренное, радостное и озабоченное. Лично я своей персоной вношу вклад в эту яркость и разнородность. Я довольно разнородный. Но где же мечта? Давайте немного понаблюдаем за ней. На изогнутом мосту много людей. И вот стоишь там, слегка и с хорошими манерами облокотившись на перила и смотришь вниз на нежно-синюю колыхающуюся теплую воду, где кружатся лодки и ялики, занятые людьми и украшенные флажками, тихо, будто их тянут добрые предчувствия. Корабли и гондолы сияют на солнце. Тут из света выламывается кусок зеленого бархата, это блуза. Утки с разноцветными головами покачиваются на водной ряби и дрожи, она иногда мерцает, как бронза или эмаль. Удивительно, насколько узко и мало водное пространство и насколько плотно покрыто оно скользящими яликами и шляпами радостных цветов. Везде, куда ни посмотришь, сверкает и выглядывает из-за кустов дамская шляпка, доставляя глазу красные, синие и другие наслаждения. Как все просто. Куда отправиться теперь? В кофейню? Разве это не по-варварски? Ну да, так делают. Чего только ни делают! Как прекрасно делать то же, что и другой. Как же он прекрасен, Тиргартен. Какой житель Берлина не любит его?

Маленькая берлинка

Сегодня papa дал мне оплеуху, конечно, по-отечески, нежно. Я употребила выражение: «Отец, ты, наверное, не в своем уме». Это было, разумеется, опрометчиво. «Дамам следует говорить изысканно», говорит наша учительница. Она отвратительна. Но papa не нравится, что я нахожу эту персону смешной, и возможно, он прав. В школу ведь ходят для того, чтобы проявить известное прилежание и уважение. В остальном, находить в ближних странности и высмеивать их пошло и неблагородно. Молодым дамам следует привыкать к изящному и возвышенному, я это хорошо понимаю. От меня не требуют, чтобы я работала, от меня никогда не будут требовать ничего подобного, но зато будут предполагать во мне приятную натуру. Овладею ли я какой-нибудь профессией? Еще чего. Я стану юной изысканной дамой, выйду замуж. Вероятно, буду изводить мужа. Но это было бы ужасно. Как только начинаешь презирать кого-нибудь, сам становишься достоин презрения. Мне двенадцать лет. Я, должно быть, хорошо развита духовно, иначе никогда бы не стала думать о подобном. Будут ли у меня дети? И как это случится? Если мой будущий муж не будет достоин презрения, тогда, ну тогда, я думаю, наверняка, у меня будет ребенок. И я буду его воспитывать. Но я сама еще нуждаюсь в воспитании. Какая только ерунда ни придет в голову!

Берлин это самый прекрасный, самый просвещенный город мира. Я поступила бы гадко, если бы сказала это без полной непоколебимой уверенности. И потом, разве не здесь живет кайзер? Стал бы он здесь жить, если бы ему здесь не нравилось больше всего? Недавно я видела семью кронпринца в открытом экипаже. Они восхитительны. Кронпринц выглядит как молодой радостный бог, а какой прекрасной показалась мне его высокая жена. Она вся была укутана в благоухающие меха. Казалось, с небес на эту пару падали цветы. Тиргартен великолепен. Я почти каждый день хожу туда гулять с воспитательницей. Там можно часами ходить по прямым или кривым дорожкам, под кустами. Даже отец, который вообще ничем не восхищается, восхищается Зоологическим садом. Отец образованный человек. Я думаю, он безумно меня любит. Ужасно, если он вдруг прочтет это, но я потом порву написанное. В принципе, вообще не подобает быть такой глупой и незрелой, как я, и уже вести дневник. Но иногда становится немного скучно, и тогда очень легко дать увлечь себя чему-нибудь неподходящему. Воспитательница очень мила. Она предана и любит меня. Кроме того, она действительно испытывает уважение к papa, это самое главное. Фигура у нее тощая. Прежняя воспитательница была толстой, как жаба. Все время казалось, что она сейчас лопнет. Она была англичанкой. Разумеется, она и сейчас еще англичанка, но с того момента, как она позволила себе наглости, нам до нее уже не было никакого дела. Отец прогнал ее.

Мы оба, papa и я, скоро отправимся в путешествие. Сейчас такое время, когда порядочные люди просто обязаны путешествовать. Разве не кажется подозрительным тот, кто в такое зеленое и цветущее время не уезжает? Papa уедет на пляж, и будет целыми днями лежать на песке, пока не загорит под летним солнцем до темно-коричневого цвета. В сентябре он обычно выглядит здоровее всех. Его лицу не идет усталая бледность. Лично мне нравится загар на лице мужчины. Тогда он как будто вернулся с войны. Но разве все это не детские глупости? Да, разумеется, я еще ребенок. Что до меня, то я отправлюсь на юг. Сначала ненадолго в Мюнхен, затем в Венецию, где живет человек, который мне несказанно близок, maman. Мои родители, в силу причин, глубину которых я не могу понять, а следовательно и оценить, живут раздельно. Большую часть времени я живу у папочки. Но и у мамы, конечно, есть право заполучить меня хотя бы на некоторое время. Я очень радуюсь предстоящему путешествию. Я люблю путешествовать и думаю, что почти все люди путешествуют с удовольствием. Поезд отправляется, и вот впереди долгая дорога. Сидишь, а тебя уносит в неизвестную даль. Как же мне все-таки это нравится. Знаю ли я, что такое нужда, что такое бедность? Понятия не имею. Мне кажется, совершенно не нужно, чтобы я набиралась всякого недостойного опыта. Но бедные дети вызывают у меня жалость. Я бы в такой ситуации выпрыгнула из окна.

Я и papa живем в приятнейшем квартале. Кварталы, которые тихи, до боли чисты и в известной мере стары, очень приятны. Совсем новые? Я бы не хотела жить в новом доме. Во всем новом постоянно что-то не в порядке. В нашем районе, где у домов есть сады, почти не увидишь бедных людей, рабочих, к примеру. Поблизости от нас живут фабриканты, банкиры и богатые люди, у которых профессией является богатство. Ну, это значит, что papa, по крайней мере, очень обеспечен. Бедные люди просто не могут здесь жить, комнаты слишком дороги. Papa говорит, классы, в которых царит нищета, живут на севере города. Какого города. Что это такое: севере? Я лучше знаю Москву, чем север нашего города. Из Москвы, Петербурга, Владивостока и из Йокогамы мне присылают многочисленные открытки. Я знаю бельгийские и голландские пляжи, я знаю Энгадин с его высоченными горами и зелеными лугами, но наш город? Пожалуй, Берлин для многих, многих людей, что населяют его, является загадкой. Papa поддерживает искусство и артистов. То, чем он занимается, называется торговля. Ну, князья тоже часто занимаются торговлей, и к тому же сделки у papa самые изысканные. Он покупает и продает картины. В нашей квартире висят очень красивые картины. Дело с папиными занятиями, думаю, обстоит так: художники ничего не понимают в делах, или по каким-то причинам им не положено в этом ничего понимать. Или так: мир велик и жестокосерден. Мир не думает о художниках. И тут появляется мой отец, у которого прекрасные манеры и самые лучшие связи, и самым ловким и умным способом обращает внимание мира, возможно, испытывающего острую необходимость в искусстве, на искусство и на терпящих нужду художников. Papa часто презирает покупателей. Но часто он презирает и художников. В этом-то все и дело.

Нет, я нигде не хотела бы больше жить кроме Берлина. Разве дети в маленьких городах, таких, которые совсем старые и ветхие, живут лучше? Конечно, там есть что-то, чего нет у нас. Романтика? Я думаю, я не ошибусь, если посчитаю романтичным что-то, что живо лишь наполовину. Дефективное, сломанное, больное, к примеру, древняя городская стена. То, что ни для чего не нужно, но на свой загадочный манер прекрасно, вот что романтично. Я люблю мечтать о таких вещах, и как мне кажется, об этом достаточно лишь мечтать. В конце концов, самое романтичное, что только есть, это сердце, и каждый чувствующий человек носит старые города, окруженные древними стенами, в самом себе. Берлин скоро просто взорвется от всего нового. Отец говорит, здесь исчезнет все исторически ценное, старый Берлин будет не узнать. Отец знает все или, по крайней мере, почти все. Ну, от этого его дочери одна польза. Да, маленькие, расположенные посреди природы города все-таки тоже могут быть прекрасны. Там наверняка найдутся очаровательные потайные уголки для игр, пещеры, куда можно забраться, луга, поля и лес всего в паре шагов. Такие места как будто увенчаны зеленью, но в Берлине зато есть ледяной дворец, где люди даже самым жарким летом катаются на коньках. Берлин впереди всех остальных немецких городов, во всем. Это самый чистый, самый современный город мира. Кто так говорит? Ну конечно, papa. Какой же он хороший. Да, я многому могу у него поучиться. Берлинские улицы преодолели все грязное и неровное. Они гладкие, как ледяные поля, и блестят, как до боли в глазах отполированные полы. Сейчас можно заметить некоторых людей на роликах. Кто знает, может быть, однажды я тоже попробую, если к тому времени это не выйдет из моды. Здесь есть моды, у которых даже не хватает времени по-настоящему распространиться. В прошлом году все дети и даже многие взрослые играли в диаболо. Ну а теперь эта игра больше не в моде, никто больше не хочет в нее играть. Все меняется. Берлин всегда задает тон. Никто не обязан подражать, и все же госпожа Мода самая великая и благородная повелительница жизни. Каждый подражает.

Papa может быть просто очарователен, собственно, он всегда мил, но иногда он просто в бешенстве, из-за чего, не известно, и тогда он ужасен. Да, я замечаю за ним, как тайный гнев, недовольство могут обезобразить человека. Если papa не в духе, я невольно чувствую себя как побитая собака; и поэтому papa лучше не показывать своему окружению, даже если оно состоит только из одной дочери, дурное настроение и внутреннюю неудовлетворенность. Но отцы совершают эти грехи. Я живо переживаю это. Но у кого нет слабостей, кто не совершает никаких, ну совсем никаких ошибок? Кто без греха? Родители, которые не считают нужным избавить детей от своих приступов, низводят их до уровня рабов. Любой отец должен преодолевать злость (но как это тяжело!) или вымещать ее на чужих людях. Дочь это юная дама, а в каждом образованном воспитателе должен быть жив кавалер. Я недвусмысленно заявляю: с отцом я как в раю, и если я и нахожу в нем недостатки, то это без сомнения перешедшая от него ко мне, то есть его, а не моя мудрость, которая строго за ним и наблюдает. Papa следовало бы вымещать гнев на людях, которые от него зависят. Вокруг него увивается порядочно таких.

У меня собственная комната, мебель, комфорт, книги и т. д. Боже, да я очень хорошо устроилась. Благодарна ли я papa за это? Какой бестактный вопрос. Я ему послушна, и все-таки я его собственность, в конце концов, он может мной гордится. Он думает обо мне, я его домашняя забота, он может кричать на меня, и я вижу своего рода важную обязанность высмеивать его, когда он на меня кричит. Papa любит кричать, у него есть чувство юмора и в то же время он очень темпераментный. На Рождество он заваливает меня подарками. Кстати, мою мебель спроектировал один небезызвестный художник. Papa общается почти исключительно с людьми, у которых есть хоть какое-нибудь имя. Он общается с именами. А если за этим именем еще и стоит человек, тем лучше. Как ужасно, должно быть, знать, что ты известен, и чувствовать, что вовсе этого не заслуживаешь. Я представляю себе многих таких знаменитостей. Разве такая слава не похожа на неизлечимую болезнь? Но как это я выражаюсь? Моя мебель покрыта белым лаком и расписана понимающей в искусстве рукой цветами и фруктами. Они выглядят очаровательно, и тот, кто их писал, выдающийся человек, которого отец очень ценит. Тот, кого ценит отец, должен чувствовать себя польщенным. Я имею в виду, это что-то значит, если papa расположен к кому-то, и те, кто этого не чувствуют и ведут себя так, будто им это безразлично, только делают себе хуже. Они слишком узко смотрят на мир. Я считаю отца совершенно исключительным человеком; то, что у него есть влияние в свете, совершенно очевидно. — Многие из моих книг утомляют меня. Ну, тогда это уже не так называемые «книги для детей». Такие книги это просто бесстыдство. Почему у людей хватает наглости давать детям книги, для которых у них не хватает кругозора? С ребенком нельзя говорить по-детски, это ребячество. Я, несмотря на то, что я еще ребенок, ненавижу ребячливость.

Когда я прекращу возиться с игрушками? Нет, игрушки очень милые, и я еще долго буду играть в куклы, я знаю, но я играю осознанно. Я знаю, что это глупо, но как прекрасно все глупое и бесполезное. Так, мне кажется, чувствуют творческие натуры. К нам, то есть к papa, часто приходят на обед разные молодые художники. Ну, их приглашают, вот они и приходят. Часто приглашения пишу я, часто воспитательница, и тогда за обеденным столом, который, конечно, без щегольства и излишнего хвастовства, выглядит как накрытый стол в хорошем доме, царит оживление и веселье. Papa, очевидно, с большим удовольствием окружает себя молодыми людьми, людьми, которые моложе него, и все-таки он среди них самый живой и молодой. Большую часть времени слышно только его; остальные слушают или позволяют себе небольшие замечания, что часто очень забавно. Отец превосходит их всех в образованности и глубине понимания мира, и все эти люди учатся у него, я ясно это вижу. Часто я не могу за столом удержаться от смеха, тогда я получаю мягкий или не очень выговор. Да, а после еды у нас принято лениться. Papa ложится на кожаную софу и начинает похрапывать, что, вообще-то говоря, самый что ни на есть дурной тон. Но я просто влюблена в папину манеру вести себя. Мне нравится даже его храп. Разве хочется, да и разве можно все время развлекаться?

Отец наверняка тратит очень много денег. У него есть доходы и расходы, он добивается успеха или оставляет дело. Он даже склонен к тратам и расточительству. Он все время в движении. Он, это совершенно очевидно, относится к людям, для которых наслаждение, нет, даже необходимость все время чем-нибудь рисковать. У нас часто говорят об успехе и неудаче. Тот, кто у нас обедает и общается с нами, достиг каких-нибудь малых или больших успехов. Что есть свет? Слухи, разговоры? В любом случае, отец в самом центре, в этой болтовне. Возможно, он даже управляет ей, в известной степени. Во всяком случае, цель папы это обладать влиянием. Он старается развивать и отстаивать тех, кто его интересует. Его принцип: тот, кто меня не интересует, вредит самому себе. Вследствие этого убеждения, papa всегда проникнут здоровыми духовными ценностями и может вести себя твердо и уверенно, как и подобает. Кто не видит в себе самом значимости, тому ничего не стоит совершить низость. Как я выражаюсь? Это у меня от отца?

Хорошо ли я воспитана? Не стану отрицать. Меня воспитывают, как и подобает воспитывать жительницу большого города, свободно и в то же время с известной умеренной строгостью, которая позволяет и в то же время требует от меня привыкнуть к такту. Мужчина, который возьмет меня замуж, должен быть богат или обладать обоснованными перспективами на прочное благосостояние. Бедный? Я не могу быть бедной. Для меня и подобных мне созданий просто невозможно страдать от финансовой нужды. Это глупости. В остальном, я бы определенно предпочла простоту жизненного уклада. Я не люблю внешнюю роскошь. Но и скромность должна быть комфортна. Все должно блистать безукоризненностью, а доведенная до совершенства опрятность стоит денег. Удобства дороги. Как решительно я заговорила. Разве это не опрометчиво? Полюблю ли я? Что есть любовь? Какие особенные и великолепные события у меня впереди, но я кажусь себе такой неискушенной в вещах, знать о которых я еще слишком молода. Что предстоит мне пережить?

В роли отца юной сочинительницы узнаваем Пауль Кассирер. В бытность Кассирера президентом Берлинского Сецессиона Вальзер непродолжительное время исполнял обязанности его секретаря; вместе с братом Карлом он часто бывал гостем в его доме. Кассирер также послужил прототипом героя в тексте Porträt eines Kaufmannes.

Брентано (I)

Он больше не видел перед собой будущего, а прошлое было похоже, как бы он ни старался, на что-то непонятное. Оправдания рассыпались в прах, а страсть все угасала. Поездки и путешествия, когда-то его тайная радость, стали ему странным образом отвратительны; он боялся сделать шаг и дрожал, как перед чем-то жутким, перед переменой мест. Он был ни откровенно бесприютен, ни разговорчив и нигде в мире не был как дома. Ему бы так хотелось быть шарманщиком или нищим или калекой, тогда у него всегда был бы повод молить людей о милостыне и сострадании; но его куда более сокровенным желанием было умереть. Он был не мертв и все-таки мертв, не нищ и все-таки такой нищий, но он не просил подаяния; он и теперь держал себя элегантно, и теперь, подобно скучной машине, кланялся и произносил фразы и приходил в негодование и ужасался себе самому. Какой мучительной казалась ему собственная жизнь, какой лживой душа, каким мертвым жалкое тело, каким чужим мир, какими пустыми движения, вещи и события, которые его окружали! Он хотел бы броситься в пропасть, он хотел бы забраться на стеклянную гору, он хотел бы, чтобы его растянули на дыбе, и страстно желал быть сожженным как еретик. Природа была подобна картинной галерее, через залы которой он пробирался с закрытыми глазами, не чувствуя ни малейшего позыва открыть глаза, глазами он уже давно все видел насквозь. У него было чувство, будто он видит людей прямо сквозь тела, сквозь жалкие внутренности, у него было чувство, будто он слышит, как они думают и знают, будто он видит, как они совершают глупости и ошибки, будто он мог вдохнуть то, какими ненадежными, глупыми, малодушными и вероломными они были, и наконец он сам себе казался всем самым ненадежным, самым похотливым и самым неверным, что есть на земле, и ему хотелось громко кричать, громко взывать о помощи, опуститься на колени и долго плакать, рыдать днями, неделями. Но на это он был не способен, он был пуст, сух и холоден, и он содрогался от холода, наполнявшего его. Где были те порывы, те очарования, что он испытывал, где та любовь, которая его одухотворяла, добро, которое прокаливало его насквозь, бесконечное, подобное морю доверие, на которое он полагался, бог, который восхищал его, жизнь, которую он обнимал, наслаждения и прославления, которые обнимали его, леса, сквозь которые он шагал, зелень, что освежала его глаз, небо, во взгляде которого он терялся? Он не знал, так мало он теперь знал, что ему делать и что с ним будет. О, его личность! Оторви он ее от своего существа, которое все еще было хорошим, она могла бы ему нравиться. Убить половину себя, чтобы другая половина не пошла ко дну, чтобы человек не пошел ко дну, чтобы Бог в нем не полностью потерял себя. Ему все еще казалось прекрасным и вместе с тем жутким, милым и все же изорванным, и все было мрачным и пустынным, и он сам был пустыней. Часто, во время музыки, он хотел бы умереть и вернуться к утраченному горячему чувству уверенности, в подвижную богатую теплую силу былого. Он казался себе приколотым к вершине айсберга, ужасно, ужасно…

Во время ходьбы он шатался, как в лихорадке или как пьяный, и у него было чувство, что на него обрушатся дома. Сады, какими бы они ни были ухоженными, казались ему печальными и запущенными, он больше не верил в гордость, в честь, в удовольствия, в настоящее, подлинное горе и в настоящую, подлинную радость. Прежде надежное, роскошное мироздание казалось ему карточным домиком: лишь дуновение, шаг, легкое прикосновение или движение и оно распадется на тонкие бумажные полоски. Как глупо и как ужасно…

Он не решался идти в общество, из панического страха, можно было заметить, как дурно, как неутешительно обстояли с ним дела; пойти к друзьям и выговориться: сама мысль об этом мучила его злейшим образом. Кляйст был недоступен, великий жалкий счастливец, из которого теперь нельзя было вытянуть ни слова. Он походил на крота, на заживо погребенного. Остальные казались ему столь ужасными, такими отвратительно уверенными, а женщины? Брентано усмехался. Это была смесь из детской улыбки и улыбки дьявола. И делал отвергающее, опасливое движение рукой. И потом многие, многие воспоминания, как они его убивали, как мучили! Вечера, полные мелодий, утра с синями и росами, жаркие, безумные, душные чудесные полуденные часы, зима, которую он любил больше всего, осень… только не думать. Все разлетится, как желтые листья. Ничего не должно остаться, ничто не имело значения, ничего, ничего не должно остаться.

Одна девушка из хороших кругов, благоразумная и прекрасная, однажды сказала ему: «Брентано, скажите, не боитесь ли вы прожить жизнь без высокого смысла и содержания? Можно ли дойти до того, что почти ненавидишь человека, которого хочется любить, уважать и восхищаться им? Может ли человек, который так много и так прекрасно чувствует, в то же время быть таким бедным на чувства; неужели вас действительно тянет рассеяться и растратить ваши силы? Схватите, свяжите же себя! Вы говорите, что вы меня любите? И что со мной вы стали бы счастливым и настоящим и искренним? Но я, о ужас, не могу верить вам. Вы чудовище, вы милый человек, и все же вы чудовище, вам следовало бы себя ненавидеть, и я знаю, что вы так и делаете, я знаю, что вы себя ненавидите. Иначе я не расточала бы вам эти теплые слова. Прошу вас, оставьте меня!»

Он уходит и приходит снова, изливает ей душу, чувствует, как что-то чудесное просыпается в нем рядом с ней, снова и снова говорит ей о своей покинутости и своей любви; но она остается твердой и непреклонной и объясняет ему, что она его подруга, что так и будет и она никогда не станет и не хочет и не может стать его женой и просит его перестать надеяться. Он отчаивается; но она не верит в глубину и подлинность его отчаяния. Однажды вечером она просит его в обществе утонченных и уважаемых людей прочитать пару его прекрасных стихотворений, он имеет большой успех. Каждый восхищен благозвучием и бьющей через край живостью его поэзии.

Проходит год, а может и два. Он больше не хочет жить и решает отнять у себя самого жизнь, которая так его тяготит, и отправляется туда, где, как ему известно, находится глубокая пещера. Разумеется, его охватывает ужас перед тем, чтобы зайти туда, но он берет себя в руки, успокаивая себя и даже восхищаясь тем, что ему больше не на что надеяться и что для него больше нет обладания и нет стремления обладать чем-либо, и проходит через мрачные высокие ворота и спускается ступенька за ступенькой вниз, все глубже, уже после первых шагов ему кажется, что он идет целый день, и наконец он приходит вниз, на самое дно, в тихий, прохладный, скрытый глубоко внизу склеп. Здесь горит лампа, Брентано стучит в дверь. Он долго, долго ждет, пока наконец, после долгого, долгого ожидания и страха, ему дают ответ и страшно повелевают войти, и он входит с робостью, которая напоминает ему о детстве, и стоит перед мужчиной, и мужчина, чье лицо сокрыто маской, резко приказывает следовать за ним: «Ты хочешь стать слугой католической церкви? Тебе сюда». Вот что говорит мрачная фигура. С тех пор о Брентано ничего не известно.

В разное время Вальзер написал 4 текста, посвященных Брентано. Первый носит название Brentano. Eine Phantasie, но и в тексте из данного сборника и в поздних текстах Brentano (II) и Brentano (III) Вальзер заимствует эпизоды биографии поэта Клеменса Брентано (Clemens Brentano, 1778–1842), чтобы создать мифологизированное описание судьбы, в котором отразился один из возможных сценариев его собственного существования (он был ровно на 100 лет моложе романтика).

Из Стендаля

Стендаль рассказывает в прекрасной книге о любви сколь простую, столь и жуткую и трагическую историю, речь идет об одной графине и юном паже, которые любят друг друга, находят друг в друге сладкое удовольствие. Граф это мрачная, таящая в себе ужас фигура. История любви происходит в южной Франции. Мне южная Франция представляется богатой средневековыми крепостями, замками и дворцами, а воздух там наполнен мечтами и шепотом о нежной, уютной и меланхоличной любви. Я довольно давно читал эту историю, написанную особенным, старомодным, наивным французским языком, который звучит одновременно и грубо, и мило. Обычаи тогда тоже, должно быть, были грубоваты и все же прекрасны. В общем, они переглядывались, дама и юноша, и их глаза привыкли друг к другу. Они улыбались, когда их взгляды встречались, и все же оба знали о жестокой варварской опасности, которая ожидала их вслед за взаимной симпатией. Юноша прекрасно поет; она просит его спеть и он берется за инструмент, с которым умеет обращаться очень грациозно, и поет любовную песню, а она слушает его, слушает его музыку. Ее муж любитель охоты и диких сражений. Распри и войны интересуют его больше, чем губы жены, которая подобна красотой мягкой, прелестной майской ночи. И однажды, в известный час, губы юного слуги встречаются с губами прекрасной дамы и результатом чарующей встречи становится долгий, горячий, безумный, сладкий, роскошный поцелуй, блаженство от которого могло бы убить обоих. Лицо графини покрыто святой, ужасающей бледностью, в ее больших темных глазах вспыхивает и пылает губительный огонь, что в родстве с раем и адом. Но она улыбается благословенной, счастливейшей улыбкой, которая схожа с благоухающим, мечтательным цветком. Стоит поразмыслить над тем, что эта дама, решившись на поцелуй, обрекает себя на смерть, потому что граф, ее муж, ужасный человек, о котором ей известно, что он убивает, когда приходит в гнев. Как же высока ее любовь, если стоит ей жизни, если выйдет так, как не должно выйти, как, однако, может выйти очень легко. Жизнь возлюбленного также висит на волоске, когда он предается наслаждению поцелуем, из чего непременно следует, что это наслаждение высокого порядка, что это того стоит. Любящий и любящая отважны и готовы к самому страшному, но за это они наслаждаются высшим. Они приближаются к вершине собственной жизни, на карту поставлена их жизнь, и только так возможно достичь вершины. Если жизнь не подвергается опасности, она никогда не будет благословенной.

Диалог Eine Aufzeichnung von Stenhal также имеет в основе эссе De l'amour (1822) Стендаля.

Коцебу

Вообще-то нельзя сказать, что Коцебу создал что-то вечное, хотя его коцебутузное кошачье имя и сегодня тут и там произносят. Странная вещь с этими знаменитостями, скорее бессмертностями, каковой является и Коцебу. Лично я думаю так: мне все равно, мне кажется, Коцебу был отвратителен. Он состоял не из костей и прилегающего к ним жесткого или мягкого мяса, нет, он был из пепла. И вот дунет кто-то, к примеру: и нет Коцебу. Коцебу оставил вечно благодарным и дружески-привязанным потомкам массивные, полные, спрессованные, напечатанные, переплетенные в телячью кожу, выблеванные и разбухшие сочинения, и все-таки, да будет мне позволено, его никогда не будут читать. Те, кто его читают, помрут, а те, кто его не читал, кажется, ничего не потеряли. Он все ж таки обыватель. Его лицо было полностью спрятано и скрыто в высокий воротник. А горла у Коцебу вовсе не было. Нос у него был длинный, а что до его глаз, они вечно пучились. Он написал многочисленные комедии, которые имели оглушительный кассовый успех в то время, когда Кляйст был в отчаянии. В общем, нужно признать, он чисто сработал. Когда кто-то оказывался рядом с Коцебу, его крючило и корежило, а соплеменники и современники, которым приходилось иметь с ним дело, невольно стыдились того, что они вообще жили. Так и никак иначе было вокруг Коцебу, которого, как мы надеемся, все-таки можно отнести к героям немецкого духовного мира, как и кого-нибудь другого, такого же странного сыча, как и Коцебу. Если я не совсем впал в слабоумие, он работал в Ваймаре. Но где он воспитывался и кто привил ему те несколько крупиц знания, одному богу известно. Богу все известно. Великодушный, благосклонный! Ему даже про какого-нибудь Коцебу все известно. Коцебу обидел богов, и ни чем иным, а именно что только тем самым, что вбил себе в голову обязанность думать о себе как о ком-то значительном. Один глупый человек, которого звали Занд, в слепоте своей думал, что должен избавить мир от Коцебу и пустил ему пулю в лоб. Таков был конец Коцебу.

В этом наброске к портрету Вальзер также несколько вольно обращается с историческими фактами: Аугуст фон Коцебу (August von Kotzebue, 1761–1819) был не застрелен, а заколот К. Л. Зандом (Karl Ludwig Sand, 1795–1820), фанатичным студентом-теологом из Йены.

Побег Бюхнера

Одной таинственной ночью, охваченный гадким и омерзительным страхом быть задержанным полицейскими ищейками, Георг Бюхнер, ярко сияющая молодая звезда на небосводе немецкого поэтического искусства, сбежал от грубостей, глупостей и жестокостей политического фиглярства. В нервозной спешке, которая воодушевляла его отбыть как можно скорее, он сунул беловато сияющую рукопись «Смерти Дантона» в карман просторного, смело скроенного студенческого сюртука. Буря и натиск пронеслись, подобно широкому королевскому потоку, в его душе; и неведомая и немыслимая доселе радость овладела его существом, когда он, удаляясь быстрыми и широкими шагами по освещенной луной сельской дороге, увидел перед собой широкие просторы, объятые великодушными, сладострастными руками полуночи. Германия лежала перед ним чувственная и естественная, и благородному юноше сами собой вспомнились старые прекрасные народные песни, слова и мелодию которых он стал громко напевать, как будто был непринужденным, бодрым подмастерьем портного или сапожника, находящимся в ночном походе в поиске работы. Время от времени он трогал узкой изящной рукой драматический, впоследствии ставший знаменитым шедевр в кармане, чтобы убедиться, что он все еще там. И он был там, и радостная, рвущаяся наружу сила овладевала им и переполняла Бюхнера, то, что он находился на свободе, даже если бы ему пришлось отправиться в темницу тирана. Черные, большие, рваные тучи часто закрывали луну, будто хотели заключить ее в темницу или задушить, но каждый раз она показывалась вновь, подобно прекрасному ребенку с любопытными глазами, из мрака для величия и свободы, бросая лучи на тихий мир. Бюхнеру хотелось броситься на колени на землю и молиться Богу от дикой, сладкой радости беглеца, но он сделал это лишь в мыслях, и бежал вперед так быстро, как только мог, испытанное могущество позади и неизвестное, еще не пережитое могущество впереди. Так он бежал, и ветер веял в его прекрасное лицо.

Драматург Георг Бюхнер (Georg Büchner, 1813–1837) бежал в марте 1835 г. из Дармштадта в Страсбург, чтобы уйти от преследования за памфлет Хессенский посыльный (Der hessische Landbote, 1834)

Бирх-Пфайффер

Если у кого-нибудь когда-нибудь и был талант, я считаю, то у знаменитой Бирх-Пфайффер. Она жила в идиллически расположенном Цюрихе и называла себя графиней. Обладая полной, но в известном смысле стройной фигурой, она была внушительной, и, можно сказать, обольстительной и очаровательной женщиной. Все почитали ее, все и каждый преклоняли перед ней колени. Она добилась самых пышных успехов как человек, также как и поэт. Подобрав широкие юбки, она с размаху завоевала сцену и с тех пор царствовала на ней. Она была одаренной, и сама в избытке раздавала дары, наслаждения и восхищения. И сегодня еще, через столько лет, до сих пор дают ее конфеты, то есть: пьесы. Она писала так сладко и прелестно, что люди, которые бежали в театр, чтобы увидеть ее спектакль, плакали от умиления и стеснения души. Она ткнула испытывающий жажду по любви мир носом в мелодраму, которая в то же время была и детективом, и тронутый и потрясенный мир поблагодарил ее, прославляя ее триумф и нося на руках. Одна из ее наиболее часто даваемых пьес называется: «Лорле, или Деревня и город, драма в пяти действиях и бездействиях». Когда какой-нибудь Бюхнер, который жил в то же время что и Бирх-Пфайффер, оставался порядочно забытым и безвестным, ее вызывали на сцену криками, а когда она появлялась, широкая и большая, перед занавесом, ликованию не была конца. Позволим себе перечислить прочие странности, которыми обладала эта большая женщина: О, чтоб нам помереть при мысли о несравненной и незабвенной. У прелестницы была такая сильная грудь, что каждый, кто видел ее, падал, будто в него попало пушечное ядро. Она носилась, словно подвижная гектолитровая бочка, а на ее орлиный нос никто не мог взглянуть, чтобы глубочайшим образом не восхититься благородным профилем. Как сказано в анналах, она питала особенную страсть к ярко-желтым чулкам с черными лентами. Ее талия была мощной, а спина упиралась в гору, будто иначе могла взорваться. Ее темные, как буря, глаза смотрели с осуждением, и она закусывала губы. Ну вот, это некоторые из самых примечательных ее черт. Есть еще кое-что, но мы лучше будем молчать и… чтить!

Шарлотте Бирх-Пфайффер (Charlotte Birch-Pfeiffer, 1800–1868) — успешная актриса и автор 74 пьес; ее специальностью были драматические обработки модных романов и рассказов. В 1837–1843 была директором Цюрихского городского театра.

Ленц

Эссенхайм. Комната.

Фридерике: Почему Вы печальны, милый господин Ленц? Ну сделайте же веселое лицо. Смотрите, как я весела. Разве я могу что-то поделать с тем, что я в хорошем настроении? Вам это неприятно? Вам неприятно, что я не люблю быть угрюмой и в дурном расположении духа? Как же прекрасен сегодня мир. Нет?

Ленц: Я больше не могу этого выносить. Мне нужно на воздух. Быстрее. Вы счастливы, вы божественны. И тем более жалок я. Когда я вижу вашу красоту, мне хочется взять вашу голову и поцеловать, но вы этого не хотите, и никогда не захотите, не пожелаете. Мы не друг для друга. Я ни для кого во всем мире.

Фридерике: Ну зачем же терять мужество. Вы делаете мне больно. Вы доставите мне подлинное наслаждение, если пожелаете чувствовать себя лучше, но вы не хотите.

Ленц: Я не могу.

Фридерике: Да, идите. Подите прочь. Оставьте меня. Так будет лучше.

Ленц: Знаете ли вы, как я вас люблю? Как я вас боготворю?

Фридерике: Этого могли и не говорить. Вон идет Гёте. Одному богу известно, как меня пробирает, как меня рвет на части, когда я вижу этого милого человека.

Комната Фредерике. Сумерки.

Ленц: Тихо, тихо. Лишь бы меня никто не увидел. Как я отвратителен. Но лучше быть отвратительным и гадким, чем безутешным. Могут же у жалкого человека быть радости. Почему одному ничего, а другому все, что ни есть прекрасного? лучше быть подлым, чем вообще никем. О, природа. Как ты восхитительна. Даже тем, кто тебя обезображивает, ты подбрасываешь в душу блаженства и наслаждения. Вот ее чулки. (целует их) Я безумен. Как я дрожу. Так дрожит преступник. Как священны для меня эти предметы. Что со мной. А если кто-то придет. Прочь. Я буду навеки опозорен.

Страсбург. В соборе.

Гёте: Как прекрасен этот вид. Изучение и наслаждение нигде не бывают связаны лучше, чем в каком-нибудь возвышенном месте. И пока будет желание скользить взором дальше, прекрасный широкий вид будет все поучительней. Река на широкой, благодатной земле, как она мерцает. Как сага, как старая, добрая быль петляет она сквозь протяженную равнину. Горы вдали. Можно увидеть все сразу, но так и не насытиться взглядом. Наш глаз это своеобразный механизм. Он схватывает все и тут же отпускает. Внизу в старых, милых переулках: как они шагают и трудятся, эти чудесно заведенные машины. Отсюда, сверху можно отлично рассмотреть, как мы благотворны и подлинны, охваченные здоровой каждодневной привычкой. Разве порядок не прекрасен?

Ленц: В нашей немецкой литературе должна пройти буря, которая сотрясет старый трухлявый дом с балками, стенами и перекрытиями. Конечно, если эти парни хотят хоть раз говорить печенью. Мой Хофмайстер должен внушать им страх. Надо бушевать. Надо карабкаться. Надо отваживаться. В природе все шумит и шепчет от крови. Ее пепельно-серые, бледные старые щеки должны налиться кровью, у этой прекрасной литературы. Что прекрасно. Прекрасно только бушующее, свежее. Ах, вот бы взять молоток и вдарить по ней. Искра, Гёте, искра. «Солдаты», мне кажется, должны стать чем-то вроде всполоха молнии, так, что все вспыхнет.

Гёте смотрит на Ленца, ухмыляется.

Улица. Дождь.

Ленц: Здесь все мне кажется варварским. Я опускаюсь. Ни намека. Иллюзии исчезают. Больше нет снов. И как же все мертво, душно. И почему именно сейчас дождь? Зачем вообще нужен дождь? Дождь нужен для того, что в мире есть зонты и мокрые улицы. У меня жжет под глазами. Больше всего мне хотелось бы сейчас ползать. Эта вечная ходьба. Что за глупые усилия…

Ваймар. Зал в замке.

Герцогиня: Так вот, значит, как вы выглядите? Не смущайтесь, подойдите ближе. Будьте уверены, вам здесь рады. А ваши драмы похожи на вас. В них так же есть что-то робкое и вместе с тем дикое. Оставьте это всё и будете получать больше наслаждения от костра поэзии и от самого себя. Но мне и правда очень радостно, что вы нашли в себе расположение придти к нам, надеюсь, вам у нас приятно. В жизни должно быть известное приятное тепло, а также известная уместная широта. Но я будто собралась читать вам доклад. Я не хочу да и не должна этого делать; я должна лишь радоваться всем сердцем, что вы здесь, и я радуюсь, можете мне поверить. Вы уже нашли подходящее жилище? Да? Это хорошо. Наш Ваймар может стать для вас родным, тут есть кое-что. Ну а вам следует принять это, как оно есть, и наслаждаться. Если вас увидят в таком виде, то обязательно подумают, что вас следует немного вышколить. Не обижаетесь, что я разговариваю с вами с теплотой? Нет? Тем лучше. Но я тут болтаю, а меня ждет герцог.

Ленц, краснея; очень неуверенно, хочет что-то сказать.

Герцогиня: Ах, только без особых благодарностей. Как-нибудь в другой раз. Или лучше вовсе не надо. Ваше лицо мне нравится. Этого достаточно. Оно уже давно высказало все приличия и вежливости. Я позабочусь о том, чтобы мы увиделись вновь. (уходит)

Ленц: Я парю? Где я?

Терраса. Вид на парк.

Ленц: Я ничего не пишу, не творю. Вечные книксены и любезности. Холод, формальности. Я все еще человек? Почему я разочарован? Почему я не хочу ни к чему в мире прикипеть? В Страсбурге все было иначе. Но разве там было лучше? Не знаю. Неужели я нигде не могу обосноваться? Неужели я нигде не могу задержаться? Я боюсь себя. Я ужасен.

Ночь. Комната придворной дамы графини ***.

Графиня: Это еще что?

Ленц: Позвольте, позвольте же. Доставьте мне наслаждение, позволив лежать у ваших ног. Как прекрасен, как утешителен для измученной жаждой, ужасно истерзанной души этот момент. О, не звоните, не зовите ваших людей. Разве я разбойник, взломщик? Конечно, я заявился без приглашения. Где любишь, разве следует там заботиться о нелепых обычаях? Как вы прекрасны, и как я счастлив, и как пламенно, как искренно я желаю не вызвать в вас недовольства. Разве могут обидеть вас слова, исходящие из груди человека, молящего вас? Конечно, это возможно, конечно, конечно. Разве мог я вас обидеть, побеспокоить вас хотя бы одним вздохом? Как это могло произойти? Не смотрите, не смотрите на меня так строго. Ваши прекрасные глаза не заслуживают, чтобы вы так холодно, так недружелюбно, так нехорошо смотрели. Спасите меня. Я предан гибели, если вы не испытываете ко мне чувства. Вы не испытываете? Не можете? Раздавлен ли я? Потерян ли я со всеми своими небесно-прекрасными мечтами? Знаете ли вы, какие сладкие, какие прекрасные мне снятся сны? Но я не знаю, что еще сказать. Я должен замолчать, я должен осознать, что я совершил наивысшую непристойность, я должен почувствовать, что все холодно, что все кончено.

Графиня: Нет слов.

Ленц: Как ты прекрасна. Грудь, руки, тело. Могла ли вся эта роскошь соединиться еще слаще!

Графиня: Немедленно удалитесь. Надо ли и говорить, что вы доказали, как вы отчаянны, как вы невозможны. Вы что, лишились здравого смысла? Видимо, так.

Кабинет герцога.

Гёте: Он осел.

Герцог: Несчастный ребенок. То, что он сделал, просто непостижимо. Его следует аккуратным манером удалить. Мой двор не может терпеть подобного.

Якоб Михаэль Райнхольд Ленц (Jakob Michael Reinhold Lenz, 1751–1792) — немецкий драматург. Причины ссоры Ленца с Гёте и его высылки из Ваймара остаются неизвестными, однако вероятно, что дело во влюбленности обоих в Фредерике Брион, а также в психическом расстройстве Ленца (он страдал от кататонической шизофрении). В 1781 г. Ленц перебрался в Москву, где занимался историей, его поддерживали Николай Новиков и Карамзин. Драма Ленца Солдаты послужила основой пьесы Бюхнера Войцек, а биография — психологической новеллы того же автора Ленц.

Гермер

Все-таки в должности что-то есть. Совершенно точно. Каждому ясно, что с положением в свете связаны сотни маленьких удовольствий, удобств и приятностей, например, очаровательное, спокойное членство в литературном салоне. У кого есть положение, тот может позволить себе уютные вечера с пивом. Регулярный доход по вечерам сидит на концерте или в театре. Хороший месячный оклад с размахом и самоуверенностью устраивает маскарады. И все же от должности зависит нечто, что не изящно, среди прочего подрыв телесного и духовного здоровья. Дальнейшее есть скромное напоминание о человеческой нервной системе.

Гермер, многолетний обладатель тяжелого чиновничьего портфеля, больше не мог выносить дыхание и телесное сложение коллег. Кто здоров и крепок, тот охотно шутит, Майер из сельского отдела и Штадтхаус, к примеру. Эти двое первостатейные шутники. Гермер же нетерпелив. Кто нетерпелив, ненавидит шутки таких завзятых едоков сарделек. Кроме того, за срок, который он провел на посту, он слегка повредился духом. Конечно, он еще исполнял обязанности, но уже собрав последние силы своего гения. Да-да, такое вот положение.

Почти ежедневно в известном банке, этак около двух часов дня, устраиваются бесплатные представления. Допускаются, конечно, только служащие и счетоводы, но и это вполне приличная публика. И вот они стоят в полном составе, Зенны, Глаузеры, Таннеры, Хельблинги, Шюрхи, Майеры из самых разных мест, Бинцы и Вундерли. Непринужденно, с сигарой во рту, занимают сидячие и стоячие места. Аромат и настроение, суматоха и личные цели, особенное и всеобщее, а снаружи светит солнце. «Господин Гермер!» — говорит кто-то. Этот кто-то медленно подходит к Гермеру и встает вплотную к нему. «Пустите меня! Прочь!» — говорит Гермер, отмахиваясь с омерзением. Все сотрясается и содрогается от смеха. Да-да, такой вот обеденный перерыв с душком.

У тех кто здоров, краснощек и крепок, у таких всегда должен быть кто-то для игр, развлечения и причинения боли. Тут уж милые дети дают превосходный пример. Как приятно, а какой звучный смех, божественно! Святой смех! Боги Олимпа тоже ведь служащие. Они так же скучают, возможно, время от времени довольно сильно, и тоже радуются бесплатным представлениям и спектаклям и благодарны. Конечно, хваленое жилище богов тоже всего лишь контора, совсем как наша, а боги и богини пишут и считают и ведут переписку за узкими рядами пюпитров, прикованные, мы с ужасом узнаем в них себя, к пустым пожизненным должностям.

Каждая вещь на земле обладает тривиальными двумя сторонами, теневой мрачной и веселой светлой. Кому на стол в день зарплаты попадает только кислый каждодневный хлеб, тот, наверное, чувствует себя обязанным регулярно становиться машиной на договорной основе. Кроме шуток: это первая и последняя задача. Гермер плохая машина, он не владеет эмоциями, шумит, ворчит, свистит, отмахивается, скрипит зубами, делает широкие жесты, входит, как король бретеров, которые изображают высший свет, он болен. Есть болезни, которые подходят к службе. Но болезнь Гермера, очевидно, личный и убежденный враг его энергозатратной должности. Разве так можно? Кто занимает пост, должен отбросить все, неподобающее должности. Но наш герой одной рукой отмахивается от поста. Это глупо, невозможно. Никто не может отмахнуться от бытия. Гермер снова говорит: «Прочь! Оставьте меня в покое!» Да-да, такая вот машина с дефектом.

Коллега должен и мыслить коллегиально. Принцип коллегиальности довольно властный и хорошо обоснованный. Так было и так и будет. Голодающему бродяге не нужно ни о чем думать, но зато он и голодает. А у Гермера каждый день есть еда, питье, кровать, жилье, прогулки и сигары, все эти с неба упавшие на голову вещи, настоящая скатерть-самобранка от повелевающих светом коллег. Позволяется ли ему пренебрегать этим? Может ли он показать язык господину бухгалтеру, обозвать корреспондентов обезьянами? Разумеется, нет, и все же он это сделал, не он сам, эти грехи совершила его болезнь, таким образом, болезнь Гермера — заклятый враг коллегиальности. Майер фом Ланд, этот знает, как хорошо в деревне, он уже не раз высказывал идею, что Гермеру было бы лучше в деревне. Коллега Хельблинг, судя по всему для развлечения, разнес эту идею по всему бюро: «Было бы лучше отправить этого Гермера в деревню». Шеф Хаслер, всегда такой осторожный, кладет этому распространению хорошей литературы в широких народных кругах быстрый, хмурящийся конец: «Занялись бы вы, Хельблинг, делом».

Но идею с деревней уже не вытравишь. Бинц, бухгалтер, развивает ее: «Там бы ему было чертовски хорошо. Деревенский воздух вернул бы ему здоровье. А здесь он только день ото дня глупеет. Скоро будет стыдно даже смотреть. Скоро он будет вызывать отвращение. А в деревне у него будет много солнца и какое-нибудь легкое занятие. Он мог бы там полдня лежать в траве под деревом и говорить: „Прочь от меня!“ Комары и мухи не обидятся. Скоро же будет просто стыдно. Над Хельблингом следует провести небольшой процесс. Если бы я был шефом, я бы здесь быстро навел порядок». Если бы я был шефом! Господин Бинц в квадрате хотел бы стать шефом всего отдела. По его носатому мнению, с дисциплиной и достоинством в бухгалтерии дела обстоят неважно. Зажатый между толстыми фолиантами, он мечтает о стальных реформах и о себе в качестве сурового их исполнителя. Да-да, ох уж эти подчиненные.

О предполагаемых и мнимых причинах духовного одичания Гермера говорят тут и там, но беззлобно. Должность виновата. Должность у него изнуряющая. Гермеру давно пора оставить должность. Любой бы на такой должности свихнулся. А потом шепчутся, Рюгг виноват, господин Рюгг, заместитель шефа. Это он холодным расчетом довел Гермера до безумия. Вина на Рюгге и ни на ком ином. Это самый что ни на есть прожженный интриган. Работать рядом с этим сатаной сущее мучение. Во-первых, этот дьявольский портфель, во-вторых, Рюгг, сущий дьявол. Гермеру стоит посочувствовать. Почему он позволяет так с собой обращаться? В любом случае, ему следует оставить должность. Хельблинг услужливо принимает на себя обязанность расписать всему бюро мучения Гермера, И делает он это намеренно самыми мрачными и отнимающими как можно больше времени красками. Он насмерть закрашивает время. Но шеф Хаслер, как всегда невосприимчивый к искусству, разрушает всю фреску.

«Господин Гермер, вам следует работать точнее», — замечает Рюгг, старый, тихий, в очках, тощий, монотонный, серый, с бородой, бледный господинчик тоскливым, пронзительным голосом. «Господин Рюгг, оставьте меня в покое. Понятно? Прочь!» — отвечает Гермер. Это уже не похоже на речь подчиненного, еще меньше похоже это на слова хлеба насущного, и еще меньше на слова человека, который боится, что его снимут с должности. Но что поделаешь, если слова вырвались. О, как Рюгг ненавидит Гермера, но еще ужаснее то, как ненавидит Рюгга Гермер, а самое ужасное то, как они оба до смерти ненавидят друг друга. И все же они должны работать вместе, в связке, как спаянные детали гудящей машины. Деятельность одного ничего не стоит без услужливой деятельности другого. Ошибется один, а пострадают от этого трое, а Гермер все время ошибается, но он крепко и твердо верит, что работает плохо только потому, что ему мешает злость Рюгга. Рюгг, напротив, изящный, со вкусом человек, он никогда не принимает участия в «представлениях», а с Гермером обращается как с совершенно нормальным, и как раз это и очаровывает больного: «Прочь!» Говорит ли Хебель А Хебелю В подобные слова? Да-да, вот такая деталь машины.

Годами Хебель А и Хеббель В вместе вращают колесо работы. Среди «Вам следует работать лучше!» и «Подите от меня прочь!» Среди тайно пожирающей их злобы. Рюгг всегда смотрел на Гермера косо поверх очков. Возможно, эти взгляды и послужили причиной горячности Гермера. Кто может сказать, что тревожит чью-то душу. Оставим лучше своевременное решение этого вопроса господам ученым. У них и патент есть. Когда в зале царит такая прилежная, старательная тишина, кто-то вдруг засвистит, и кто же это? Гермер. Еще он может вдруг громко засмеяться. И все время отмахивается от чего-то в воздухе ужасно большой ладонью. Бедный Гермер.

Да-да, жизнь тяжела, Хельблинг даже знает про это песню. Говорят, заунывные песни самые волнующие. Гермер женат, у него двое детей, девочки, они только пошли в школу. Каждые шесть-восемь недель госпожа Гермер навещает директора банка, чтобы слезно попросить этого высокочтимого господина сделать все необходимое, чтобы ее мужа по возможности щадили и оставили в покое. Коллегам объясняют, что от представлений лучше отказаться. «Было бы лучше отправить его в деревню», — считает Майер фом Ланд.

Действие этого и следующего текстов происходит в одной и той же конторе. Также см. Ein Vormittag (Geschichten) и Helblings Geschichte (Kleine Dichtungen). Большинство фамилий в тексте говорящие: Зеин — горный пастух, Хельблинг — полпфеннига, Шюрх — извозчик, Майер — приказчик, Бинц — коротышка, Вундерли — простак, ротозей, Штадтхаус — городской дом и т. д.

Малыш

Он банковский служащий и молодой парень, коллеги называют его «малыш», прозвище, которое он выносит с кажущимся безразличием. Вокруг его фигуры парит какая-то ничтожность, и собственно говоря, это лишь образ, а не фигура, лишь человеческое нечто, но не облик. Он ведет себя немного по-деревенски, он и правда из деревни, его отец разносит письма. Так или иначе, в нем должно быть что-то конторское, да, может и так, но оно так слабо выражено, как гримасы на героях плохо написанного романа, или как улыбка мошенника, которые улыбаются не губами, а мочками ушей. Кроме того, нашего статиста зовут Глаузер, а по имени Фритц. Он берет уроки фехтования, «каков задира». Вследствие этого телосложение у него отличное, осанка вышколила то, чему сама обязана существованием, тело, а маленькое, хорошее тело Глаузера спокойно и преданно позволяет недовольной духовной выдержке командовать собой. По осанке заметно что-то, а тело может вызвать усмешку, а в Глаузере так и хочется найти недостатки.

Так, к примеру, говорят, что он карьерист, что, конечно, не лишено оснований, но его карьеризм тонкий и осознанный, он вполне соответствует «урокам фехтования». Он стремится понравиться господину начальнику отделения и господам руководителям. Вовсе не плохая идея, но в глазах коллеги Зенна, «исполнительного вассала», это подло. Глаузер даже выносит кисловатое дыхание господина Хаслера, когда тот неожиданно оказывается у него за спиной, с отвагой, даже с любовью, он говорит себе: «Хорошие манеры не позволяют ничего противопоставить этой дыхательной гимнастике. Более приятный аромат был бы куда лучше. Но если уж у начальников такое дыхание, придется потерпеть».

Он умен, у него есть характер, он не ведает глупостей. Он презирает коллегу Хельблинга, но осторожно, а коллегу Таннера считает милым парнем, правда беспринципным. Хельблинг не желает работать, Таннер ни к чему не стремится, но Глаузер работает над личным развитием, он чувствует призвание достичь вершин, он делает карьеру духа.

Еще он копит, обедает на сорок или тридцать раппенов, трата, которая приносит ему удовольствие, ибо вписывается в его планы. Курить он себе не позволяет, хотя и любит, зато носит перчатки и солидную трость с серебряным набалдашником. Это роскошь, но во-первых, заплатить за нее надо было лишь однажды, а во-вторых, человек, который к чему-то стремится, охотно дает понять, что он просто не может пренебрегать собой.

«Я из деревни, — часто думает Глаузер, — а из этого обстоятельства вытекает обязанность показать городским, на что способна твердая воля». Он посещает читальни, он в высшей степени испытывает тягу к знаниям и умеет использовать преимущества, которые предлагает город. Он говорит себе: «Городские! Да они мечтают о природе. Они пренебрегают библиотеками. Хорошо же, их достижениями воспользуются сыновья земли».

У Глаузера, судя по всему, интрижка с официанткой из Бычка. Там он обычно ужинает, это немного дороже, чем в заведениях для народа, к порции тушеной печенки подают пиво, но так уж полагается, так что он соглашается. Связь с девушкой ничего не стоит, потому что она его любит. Так что и «малыш» где-то тоже любим, где-то и он на хорошем счету, это приятно, это возвышает, так что начинаешь верить в свои таланты. Тогда уж пусть говорят другие.

Оклад у него небольшой, но Глаузер самым строгим образом запрещает себе мечтать о повышении жалования. Это изнуряет и вообще некорректно, отвлекает от ежедневных обязанностей, а этого человек, который знает, что такое долг и обязательства, допустить не может. «Это по-хельблингски», — думает он и преисполняется гордости и радости, что может так владеть собой. Он намеренно делает ошибки, чтобы время от времени слышать упреки, из соображений дипломатии, чтобы потом по углам не звучало: «Маленький выскочка!» — Каждому хочется быть немного популярным, особенно будущим властителям.

В день выплаты жалования большинство работников радуются, как дети. Звук побрякивающего золота напоминает о прекрасных минутах на природе, об удовольствиях, о человеческой натуре. Он обращен к сердцу и воображению. Но не к Глаузеру. Этот встречает мило улыбающуюся сотрудницу, которая обычно рассчитывает, холодно и пока милая кассирша царит над ним, держится так: «Дура! Давай быстрей!» — Ему не подходит радость, его желания куда глубже и осознаннее.

Он принимает участие в общих воскресных увеселениях, из приличия, но и потому, что не хочет быть затворником и одиночкой. Так принято, а это достаточное основание, чтобы поучаствовать. Танцует он сухо, но по танцует. Танцы, в отличии от «пьянства», относятся к прекрасному кругу духовного, так что отказывать себе в этом нет никакой необходимости. Поэтому-то Глаузер и чувствует превосходство над тем же бедным Хельблингом, который страстно предан удовольствиям и увлечен «этим».

Глаузер читает Нитцше, читает, да только вот автор этот увлекает его лишь на время и никогда не поражает и не подает примера. У него есть собственные мысли, ему не так-то легко понравиться. Правда, это случилось с Наполеоном, этого-то человека он и выбрал в качестве образца для подражания. Еще он читает английскую грамматику, которой предпочитает посвящать свободные часы. Он член Торгового союза, но вялый, интересы союза его мало волнуют, ему ведь всего двадцать с половиной лет.

Здоровья ради наш Глаузерик почти каждый полдень, во время обеденного перерыва, отправляется на озеро и садится на лавку на набережной. Тень ему так же мила, как и солнце, но ни на волос больше. Ветер приятен ему, но не так, как «этому поэту Таннеру». Природа полезна и хороша, но ни в коем случае не восхитительна. На лавке он читает книгу. Вокруг природа, но в том-то и дело, природа хороша, чтобы быть вокруг, главное — книга. Природа греет и хочет подружиться: своего рода слуга, молчаливая, добродушная сиделка. Этим пользуются, потому что это удобно.

Шаг за шагом наш герой идет вперед, и это значит ровно то, что он все время приводит дела в порядок. Он никогда не опаздывает. Его костюм так же чист, как и работы, которые он подает, его поведение соответствует его планам, то есть он скромен, большие планы обязывают к этому. Когда он работает, кажется, что он пропал, что его больше нет на свете, он живет в невидимых и делающих невидимым областях исполнения обязанностей. «Моя работа для меня слишком бездушна», — думает он, но ему достаточно и того, что в голову пришла такая мысль, он не устраивает из этого драмы. Он работает медленно, число за числом, буква за буквой, правильно, степенно, бесстрастно, как и полагается для результата, который не выдвигает требований к одаренности. То, что это именно так, вызывает у него холодную радость. Глаузер, «эта блоха», вдохновляется довольством, и именно это колет глаза остальным, потому что «за этим что-то кроется!..»

«Однажды, — думает „этот чертенок“, — я буду их шефом. То-то они удивятся». Про себя он давно решил никогда самовольно не менять службы, а медленно продвигаться на всё лучшие должности. Он знает, что пройдут годы, прежде чем его повысят, но его это не пугает, наоборот, он получает дьявольское удовлетворение, когда чувствует, что у него будет прекрасная возможность потренироваться в упорном выжидании. Он знает за собой необходимые для этого добродетели и втайне смеется. Терпение у него как барьер у железнодорожного переезда. Он каждый день видит перед собой пример естественного нетерпения, Хельблинга, который кокетничает с часами. Он думает: «Этому недолго осталось».

Таннеру тоже осталось недолго. Он работает просто ради того, чтобы работать. Это бесцельная творческая натура! Спокойно наблюдающий «малыш» уверен в себе. Вскоре оба вылетят вон, Хельблинга уволят, а Таннер по собственному желанию. Один «ушел» без цели, другой со стыдом и позором. Но Глаузер спокойно плетет и вяжет тонко продуманную паутину карьеры.

Он выдержит многое и даже больше: душа конторы похожа на его собственную, никаких подозрений! Он вышколил даже собственную душу. Он видит: ага, здесь дело обстоит так-то, и сразу же в нем самом становится так же. Его энергия не позволяет возникать недомоганиям. Душа больного человека мягка, к чему это? Чтобы надавить на него! По принципам Глаузера, душу следует уничтожить.

О, он многого добьется, но еще не скоро. Это будет длиться долго, но потом, после того, как это продлится всю жизнь, он сможет понять, что добился многого. А если он ничего и не добьется, то все равно он прожил богатую жизнь: он чего-то хотел!..

Паганини

Хотя его игра навсегда осталась в прошлом и мои уши никогда ее не слышали, я все же могу мечтать, а так же писать и фантазировать и представлять и расписывать, как сладко она, должно быть, звучала, как чудесно ликовала и как пленительно рыдала. Там, где произносится имя Паганини, по сей день слышен шум накатывающих волн, видна призрачно тонкая и худая белая рука, ведущая смычком, по сей день будто слышен его божественный концерт. Он, должно быть, играл демонически на инструменте души, на скрипке сердца, я верю в это. Есть вещи, в которые веришь изо всех сил, в которые хочешь верить, и я верю, что Паганини играл волшебно и обходился с локтем, как Наполеон с армиями. Да уж, тонкое сравнение. Но оставим это. Он играл так прекрасно, что женщины видели, как сбывались их самые сокровенные мечты о любви, как их целовали нежнейшие и прекраснейшие губы, и чувствовали эти поцелуи так живо, что думали, будто умирают. Как будто не руки, нет, как будто играла сама любовь; это была не вершина игры на скрипке, хотя это и была абсолютная вершина, а скорее простая, великая душа, которая дает всем и каждому искусству святость, звучание и содержание. Когда он играл, он будто смеялся, говорил и плакал, целовал и убивал, сражался в битве и был ранен, вскакивал на лошадь и мчался на ней или будто был погружен в мысли о бесконечном, невыразимом одиночестве или терпел крушение на корабле в бушующем море или дрожал от наслаждения диким, неожиданным счастьем — он был демоничен. Он был велик уже потому, что он был. Добрый читатель, улыбнись, прошу тебя, всем этим, как ты сказал бы, чрезмерными фантазиями, но слушай дальше, как он играл, как играл Паганини. Мне казалось, будто я слышал неистовство, гнев, ярость, удовольствие и игру. Он играл так небрежно, что слушатели верили, будто он может разорвать смычком мир звуков, чтобы снова собрать его воедино, теряя самого себя в гармониях. Соловьи, арабские дворцы фей, ночи, о которых мечтает мечтательная любовь, верность, доброта и ангелоподобная нежность становились явью с помощью по-лунному мягкого волшебства его игры, и сама игра, которой с наслаждением внимали князья, текла, как медленно-медленно тающий под поцелуями солнца снег, как музыкальный поток меда, влюбляясь в собственное величие, красоту и текучесть. Так он играл. Но он играл еще прекраснее, он играл так, что ненависть превращалась в любовь, измена в верность, задор в печаль, расстройство в блаженство, омерзительность в красоту, а упрямство в сладкую, сияющую пурпурными лучами радость, дружественность, покорность и услужливость. Гёте внимал его сказочной игре, что воспламеняла и восхищала его до глубины великой души. Чем более велик был тот, кто слушал его, тем выше и величественнее было наслаждение. Это и есть таинство наслаждения искусством. Паганини никогда заранее не знал, что и как он хочет и будет играть; он позволял нести себя от звуков к звукам, от ступеней к ступеням, от волн к волнам, от неизвестности к золотой известности, игра на скрипке вырастала, как гордая пальма и становилась все больше и больше, прекраснее и прекраснее, как широкое, задумчивое, сладострастное море. Так идет человек по жизни, не зная, что из него выйдет, прорастая или падая по прихоти судьбы. Так и его игра была подчинена судьбе, это была парящая между желаниями и долгом человеческая игра, потому и покоряла она сердца, околдовывала уши и наполняла души. Наполеон слушал его целых два часа, может быть, я это только придумал, так на то у меня есть полное право, да все это сочинение основано на фантазии и превозношении. Правоверные люди, католики и протестанты, слушали его с радостью, из-под его смычка текла религия, как сладкое питательное молоко. Его искусство было подобно дождю, благословению, воскресенью, чудесной увлекательной проповеди. Ему внимали воины, все, все внимало ему, со всем вниманием, все обращалось в слух.

Писатель (I)

Как правило, у писателя два костюма, один для улицы и визитов, а другой для работы. Он аккуратный человек; сидение за узким письменным столом сделало его скромным, он отказывается от радостных удовольствий жизни и когда приходит домой после какого-нибудь необходимого выхода, быстро снимает хороший костюм, вешает брюки и пиджак, как и полагается, аккуратно в платяной шкаф, натягивает рабочую блузу и домашнюю обувь, идет на кухню, заваривает чай и приступает к привычной работе. Он пьет во время творчества всегда только чай, ему это очень нравится, это поддерживает здоровье и, по его мнению, заменяет все остальные мирские удовольствия. Он не женат, ибо у него не хватило смелости влюбиться, ведь ему пришлось употребить все доступное ему мужество на то, чтобы остаться верным художественному долгу, который, как известно, очень строг. Он хозяйничает по дому, как правило, один, разве что подруга помогает отдохнуть, а невидимый охраняющий его дух — работать. По его глубочайшему убеждению, его жизнь ни особенно радостна, ни слишком печальна, ни легка, ни тяжела, ни однообразна, ни занимательна, ни продолжающееся, ни часто прерываемое празднество, ни крик, ни стойкая, бодрая улыбка: он творит, это его жизнь. Он непрерывно пытается вжиться во все подряд, в этом состоит его творчество, и когда он встает на минуту скрутить папиросу, выпить чая, сказать пару слов кошке, открыть кому-нибудь дверь или выглянуть в окно, это не долгие перерывы, а паузы или дыхательные упражнения. Иногда он немного тренируется в комнате, или ему в голову приходит немного пожонглировать; ему нравится упражняться в пении или декламации. Он прерывается на эти мелочи, чтобы за письмом, чего он опасается, не превратиться в идиота. Он точный человек; его вынудила к этому профессия, ибо небрежности и неаккуратности не место на письменном столе! Желание и страсть изобразить жизнь словами происходят, в конце концов, из известной точности и прекрасной педантичности души, которой больно наблюдать, как много всего прекрасного, живого, спешащего и мимолетного летает по свету, вместо того чтобы заключить это под стражу в записную книжку. Это же вечные заботы! Человек с пером в руке это почти герой из сумрака, манеры которого лишь потому не геройские и не благородные, что он не может предстать перед лицом света. Не случайно же говорят о «героях пера». Это, может быть, и банальное выражение для банальной вещи, но пожарный ведь тоже нечто тривиальное, хотя и не исключено, что он при случае может стать героем и спасителем жизней. Если вдруг какому-нибудь отважному человеку удастся спасти из воды ребенка, ну или что-нибудь, с опасностью для жизни, то может быть, все-таки не стоит отказывать и искусству и жертвенным усилиям писателя в способности спасти ценности красоты, которые как раз захлебываются и тонут, от небрежного и бездумного уносящего их потока жизни, и вообще это нездорово, десять или тринадцать часов подряд сидеть за столом над романом или новеллой. Итак, его вполне можно отнести к мужественным, отважным натурам. В обществе, где все всегда блестяще и гладко, он из стеснительности ведет себя подчас робко, из благожелательности грубо и неровно из недостатка лоска. Но стоит втянуть его в разговор или в сети сердечной беседы, как он тут же сбросит неуклюжую сущность; его язык будет говорить, как любой другой, руки обретут самые естественные движения, а в глазах засверкает столько же огня, как и в глазах какого-нибудь государственного, торгового или флотского человека. Он обходителен, как никто другой. Возможно, с ним за весь год не случится ничего нового, ведь он все время возился с рядами предложений и звуков, завершал работу, но позвольте, разве у него нет фантазии? Разве она сегодня больше не в цене? Он способен шутками уморить компанию из, скажем, двадцати человек, или вызвать удивление в два счета или вызвать слезы, просто прочитав стихотворение, которое сочинил. А потом, когда его книги появятся на прилавках! Весь свет, мечтает он в чердачном одиночестве, бросится к ним и будет драться за мило изданные или даже обернутые в коричневую кожу экземпляры. На титульном листе стоит его имя, обстоятельство, которого, по его наивному мнению, достаточно, чтобы прославить его на весь круглый, широкий мир. Затем наступает разочарование, критика в газетах, смертоносное шипение, смертоносное молчание; наш герой как раз проходит через это. Он идет домой, уничтожает бумаги, наносит письменному столу страшный удар, так что тот отлетает в сторону, рвет начатый роман, раздирает на клочки бювар, выбрасывает в окно запас перьев, пишет издателю: «Глубокоуважаемый господин, я прошу Вас перестать верить в меня» и отправляется в морские странствия. Впрочем, вскоре его гнев и стыд кажутся ему смешными и он говорит себе, что его долг и обязанность снова работать. Так поступает один, другой, возможно, несколько иначе. Прирожденный писатель никогда не теряет мужества; у него почти непоколебимое доверие к миру и к тысяче новых возможностей, которые тот предлагает ему каждое утро. Он знает все виды сомнения, но и все виды счастья. Странность в том, что у него вызывают подозрения к самому себе как успехи, так и неудачи; но это, наверное, просто потому, что машина его мысли все время в движении. Снова и снова писатель сколачивает состояние, но едва ли не стесняется того, что заработал кучу денег, и в таких случаях старается себя незаметно, чтобы по возможности избежать отравленных стрел зависти и насмешек. Совершенно естественное поведение! Но что, если он живет в бедности и презрении, в сырых холодных комнатах, за столами, по которым ползают насекомые, на кроватях из соломы, в домах, полных шума и крика, на одиноких и пустынных дорогах, в сырости падающего дождя, в поисках средств к существованию, которых ему, возможно, поскольку выглядит он довольно глупо, никто не предоставит, под жаром столичного солнца, в приютах, полных неудобств, в местах, полных непогод, в убежищах вдали от друзей и родины? Разве такое несчастье исключено? В общем, так: писатель может преодолеть опасности, и в какие бы обстоятельства он ни попал, как он через них пройдет, всегда будет зависеть только от его гения. Писатель любит мир, он чувствует, что перестанет быть его ребенком, если не сможет больше любить его. В этом случае он скорее всего станет обыкновенным посредственным писателем, он ясно чувствует это и избегает показывать жизни недовольное лицо. Поэтому часто бывает так, что его принимают за недалекого, ограниченного мечтателя и не думают о том, что он человек, который не может позволить себе ни насмехаться, ни ненавидеть, ибо эти чувства слишком легко лишают его желания творить.

Всякая всячина

Благовоспитанность помогает; предупредительностью, похоже, тоже можно чего-то достичь. Тот, кто не хочет тратить время на развлечения, сохнет и ржавеет. Кажется, неумно и вредно всегда вести себя решительно. Недостаток уверенности принимает постоянно решительный вид. Вот как все это удивительно. Упасть или потерять должность часто значит, что тебе под ноги подвернется новая. Триумф это часто ни что иное как погружение в волны надменности; и все же триумфы празднуют очень охотно. Быть солидным, справедливым и спокойным тяжело и граничит с нечеловеческим, в то время как быть человечным есть наша неизбежная участь. Прекрасно и превосходно только человеческое. Известные добродетели это или пороки, или украшения. Порок это пещера, полная гнусностей и недоразумений, но избавиться от порока с раскаянием в душе прекраснее, чем никогда не грешить. Разве многочисленные ошибки не повод к восхищениям и умилениям? Как рад старый отец блудному сыну; как великолепно обрести благодать и сострадание. Добродетель кусает себе губы и стыдливо и злобно поворачивается к этой милой сцене спиной, в ужасе чувствуя, как омерзительно никогда не оступаться. Благовоспитанность, что терпит и выстаивает борьбу, удивительна. Подлинно светский человек, к примеру, благовоспитан; он благочестив и терпит.

Скупость на слова может вылиться в слабость; равно как и ее противоположность. Нами часто овладевает молчание, как нами может овладеть и желание разболтать все. Не следует молчать, когда нам кажется уместным раскрыть рот; но мы, правда, должны приблизительно знать, что уместно: а это знает человек с полной душой. Разве нельзя оклеветать молчанием? В любом случае, можно быть очень неприятным. Следует всегда немного лгать, уметь сказать то, что нельзя говорить, чтобы звучало как простая беседа. Пересказать услышанное тому, кого это касается, так же, как сказали это нам, это бестактно и может ранить. Но из уважения немного приукрасить правду значит углубить и усовершенствовать ее. Любовь умеет лгать, любовь умеет говорить, только любовь умеет красиво молчать. Кроме того, это все отклонения. Все зависит от конкретного случая и человека. К известным людям относишься так, что всякий почувствует, насколько невозможно, что мы можем не понять или обмануться друг в друге. Оскорбления, к примеру, никогда не заключаются в выражениях, но всегда в обстоятельствах. Я глубоко ранил кого-либо и не знаю об этом. Тебя кто-то любит, а ты при всех поворачиваешься к нему спиной. Но ты сам любишь там, где тебя не понимают или понимают неверно.

Великая услуга, которую мы оказываем женщине, подвергает нас опасности, что она будет считать нас за дураков. И нужно вести себя до жестокости жестко, чтобы убедить ее, что она имеет дело с человеком с чувством собственного достоинства. Истинно женские натуры ничего так не презирают и не отвергают, как доброту, это точно мимо. Женщины воспитывают в подрастающих мужчинах уважение и умение ценить самого себя. Возможно, в море такого воспитания некоторые тонкие, хорошие и дельные мужские убеждения и идут навсегда ко дну, ибо если в первый раз тебя высмеяли, благородным и великодушным во второй раз быть уже не захочется. Но кто благороден от природы и не навсегда?

Швейцария, какая изящная и маленькая лежит она в объятиях других государств! Какая же это величественная и в то же время прелестная страна! Снежное меховое боа Европы, вот как ее можно назвать! Ее природа столь же чудесна, как и ее история. Ее непоколебимость столь же необычайна, как и ее народ. Кажется, она прижимается к земле. Но разве не кажется это и при взгляде на пантеру, тем более что ей не нужно охотиться за пограничной добычей. Ее умеренность это залог ее прочности, ее скромность это ее красота, ее границы это ее несравненный идеал. Она стоит как политическая скала, а вокруг ревут политические волны. И покуда она будет такой, какая есть, ей, кажется, ничто не навредит. В той же степени, в какой она чувствует себя маленькой, она может чувствовать себя сильной и особенной и независимой, зависимой лишь от рассудительности и бесстрашия. Ее достоинство это ее граница: и покуда она умеет охранять эту незримую границу, это будет значительная и великая страна, великая, как мысль. Как притягательно и как опасно ее положение. Ее люди, как умеют они жить по-домашнему, поддерживая старину. Торговля идет в гору, науки процветают. Но к чему же хвалить ее? То, что все это ей присуще, служит ей лучшей похвалой. За рубежом о ней могут говорить грубо. Выглядит это так, как если бы французов назвали ненадежными, немцев самонадеянными, турков нечистоплотными, русских отсталыми. Как же заражает землю вся эта болтовня! Как отравляют жизнь всякие слухи!

Путешествие, поездка по железной дороге, естественно, первый класс. Садишься и едешь в неизвестную, незнакомую даль. Очаровательно. Немного знаешь все языки. Выпендриваешься: Это так мило. Выдаешь себя за командировочного. Мило, просто божественно. И вот сидишь; за окном зимняя ночь, идет снег. С потолка вагона улыбается лампа, как неизвестная глубокая тайна в человеческой груди. Внезапно на глазах выступают слезы. Что с тобой, ты же превосходный путешественник? Тебе больно? Да, я погрузился в море болезненных воспоминаний. Оно уносит меня в дальние страны. Кроме того, я читаю газету. Внезапно возникает чувство, будто я еду назад, в омываемое потоками радости милое детство. Передо мной возникают родители; я глубоко заглядываю маме в глаза. Какое блаженство, какое счастье быть маленьким! Мне кажется, будто я хочу, чтобы папа меня выпорол. Но едешь дальше, дальше, дальше. Быть путешественником, ах да; а за окном полуночный снег. Ах да, быть путешественником очень мило. Но только надо быть настоящим путешественником, или командировочным.

«Все это не так уж плохо»: это выражение кажется мне милым. Мой любимый брат Ханс все время так говорит. Он просто золотой человек, позолоченный преданностью. Да, даже если дома дела шли плохо, Ханс говорил: «Все это не так уж плохо. Это только так кажется, что плохо». Думаю, так говорят честь и любовь. Воспринимать вещи трагически пошло. Если ты не добился успеха в свете, это вовсе не так плохо. Юмор это непревзойденный король светской жизни. Здесь следовало бы сказать несколько слов о сущности светского человека. Но к сожалению придется отказаться от этой радости; и это вовсе не так плохо. Если вас толкнули, это вовсе не так плохо. Вызывать презрение, если думаешь, что поступил правильно, вовсе не так плохо. Что плохо? Быть малодушным и безрадостным? Это действительно так плохо? Да: это, это плохо. Если я упаду и засмеюсь, это вовсе не так плохо. Но если я разозлюсь поражению, это плохо. Но у меня еще есть кое-что сказать. В жизни есть не только одно и то же, но самое разное. Так вперед во всякую всячину!

Если бы на какое-то время мне запретили думать и я мог бы только действовать, как тосковал бы я по этой жизни в мыслях! Если мои дела идут неважно, как хочется мне, чтобы меня снова замечали, выделяли, гладили, баловали и любили! Если бы я должен был долгое время иметь дело с обычными людьми, как мечтал бы я об общении с изящными, необычными людьми, как в райском саду! А если я погружусь в пропасть одичания, ах, как охотно буду я после этого вести себя степенно и благовоспитанно! У всего ли есть противовес? Необходимо ли снова и снова прорываться и продираться через острые углы противоречий? Кажется, что так; и вот ты уже готов к колебаниям, неясностям и беспорядку. Снова неси этот груз, терпи неприятности, считай все эту сумятицу достойной внимания и любви. Ты никогда не сможешь добиться точного порядка вокруг и внутри себя. Поэтому не будь одержим порядком. Это мешает, делает малодушным и ослепляет.

Мы так и застряли в Средневековье, и те, кто болтают о Новом времени, о том, что по сравнению с предыдущими эпохами оно бездуховно, жестоко ошибаются. Течение времени упразднено? Как? Что если бы все стало таким пустым, таким легким, что не нужно было бы больше ни о чем думать? Признаки того, что люди культуры с их неприятностями всем надоели, налицо. Мир гладкий, как стекло, жизнь чистая, как комната в воскресенье. Никаких церквей и никаких мыслей. Ух, меня бросает в дрожь. В мире столько всего. Меня бы ничто не трогало, если бы меня не трогала всякая всячина.

Лес

Проникнутый разного рода странными чувствами, я медленно поднимался по скалистой дороге в лес, который выступал мне навстречу как темно-зеленая, непроницаемая загадка. Он был тих, и всё же мне показалось, что он как будто движется и со всеми своими красотами идет мне навстречу. Был вечер, и насколько я помню, воздух был полон сладкой, мелодичной прохлады. Небо бросало в чащу золотые лучи, а травы и лекарственные растения пахли так странно. Аромат лесной земли околдовал мою душу и я мог, как и был, охваченный и ошарашенный, продвигаться вперед лишь медленным, очень медленным шагом. Тут из низких зарослей дуба между корнями елей появилась дикая, высокая, прекрасная незнакомая женщина, облаченная в скудную одежду, ее голова была прикрыта маленькой соломенной шляпой, с которой на черные волосы спадала лента. Это была лесная женщина. Она кивнула, помахала рукой и медленно подошла ко мне. Вечер и так был прекрасен, птицы, невидимые, и так прекрасно пели, а тут еще эта прекрасная женщина, которая показалась мне сновидением о женщине, представлением о том, чем она была. Мы подошли ближе и поприветствовали друг друга. Она улыбнулась, и я тоже не мог не улыбнуться, вынужденный ее улыбкой и захваченный в плен роскошной, подобной ели, фигурой. Ее лицо было бледным. Луна вышла меж ветвей и посмотрела на нас с задумчивой серьезностью, мы сели друг подле друга на влажный, мягкий, сладко пахнущий мох и посмотрели друг другу в глаза. О, какие у нее были прекрасные, большие, печальные глаза. В них был целый мир. Я обнял ее за большое мягкое тело и попросил, со всей лестью в голосе, которую только мог в него вложить (а это было совсем не сложно), показать мне ее ноги; и она убрала с ног юбку, и тогда сквозь мрак леса сладко засияла восхитительно прекрасная белая слоновая кость. Я склонился и поцеловал обе ноги, и дружелюбный, благостный поток устремился ко мне через благословенное тело, и я целовал ее рот, который был сама полная, податливая благодать и любовь, и мы обнялись и сидели так долго, долго, к общему тихому восторгу. Ах, как меня восхищал аромат ночного леса и аромат, который источало тело женщины. Мы лежали во мху, как в роскошной, богато украшенной кровати, вокруг тишина, мрак и покой, над нами танцующие и мерцающие звезды и добрая, беззаботная, милая, большая, божественная Луна.

Две странные истории о смерти

Служанка

У одной богатой дамы была служанка, и она была вынуждена скрывать своего ребенка. Ребенок был нежным, как лучи Луны, чистым, как только что выпавший снег, и милым, как Солнце. Служанка любила его как Луну, как Солнце, как самого Бога. Но однажды ребенок потерялся, никто не знал как, служанка начала искать, искала по всему свету, во всех городах и странах, даже в Персии. Там в Персии однажды ночью служанка оказалась перед мрачной, высокой башней у широкой темной реки. Высоко в башне горел красный свет, и служанка спросила у этого света: Можешь ли ты сказать, где мой ребенок? Он потерялся; я ищу его уже десять лет! — Так ищи еще десять! — ответил свет и погас. Служанка искала ребенка еще десять лет, по всем местам и окрестностям на земле, даже во Франции. Во Франции есть большой, роскошный город, он называется Париж, туда она и пришла. Однажды вечером она оказалась перед прекрасным садом, она плакала, что не может найти ребенка, и вытащила красный платок, чтобы утереть слезы. Сад внезапно расступился и из него вышел ее ребенок. Она увидела его и умерла от радости. Почему она умерла? К чему все это было? Но она была уже старой и не могла многого вынести. Ребенок теперь стал взрослой, прекрасной дамой. Если ты ее встретишь, передавай от меня привет.

Человек с головой-тыквой

Жил-был один человек, у которого вместо головы была на плечах пустая тыква. С такой головой далеко не уйдешь. И все-таки он хотел всегда быть первым! Каков! — Вместо языка у него изо рта свисал дубовый лист, а зубы были просто вырезаны ножом. Вместо глаз у него были просто две круглые дырки. В дырках мерцали два свечных огарка. С такими глазами не много увидишь. И все-таки он говорил, что у него лучшие глаза, вот хвастун! — На голове у него была высокая шляпа; он снимал ее, когда к нему кто-либо обращался, вот такой он был вежливый. И вот однажды он отправился гулять. Но ветер дул так сильно, что глаза потухли. Он захотел их зажечь, но у него не было спичек. Он заплакал свечными огарками, потому что не мог найти дорогу домой. Так он и сидел, уронив голову-тыкву на руки, и хотел умереть. Но умереть было для него не так просто. Сначала приполз майский жук и сожрал у него дубовый лист изо рта. Потом прилетела птица и проделала дыру в тыквенном черепе. Потом пришел ребенок и вынул свечные огарки. Теперь он мог умереть. А жук еще грызет лист, птица клюет, а ребенок играет со свечками.

30 декабря 1901 г. Рихард Демель (Richard Dehmel, 1863–1920) предложил Вальзеру написать что-нибудь для детской книги Der Buntscheck. Летом следующего года Вальзер выслал Демелю 3 подборки историй. Демель выбрал 2 и предложил для них названия. Книга вышла только в 1904 году. — Ср. рассказ Служанка с поздним вариантом рассказа Katzentheater (Geschichten).

Незнакомец

Большой грех бездействие. Я в отношении самого себя тот еще мошенник. По себе я вижу, как люди грешат по инерции. Я все время жду чего-то, что со мной что-то произойдет. И как иначе, если все так делают; если каждый так же ждет чего-то, что же случится? Никогда ничего не случится. Поэтому ни для кого не случится соответственное Что-то. То, чего кто-то так ждет, никогда не случится. То, чего ждут все, никогда со всеми не произойдет. Вот великий грех. Вместо того, чтобы пойти кому-нибудь навстречу, я жду, пока кто-нибудь не пойдет любезно навстречу мне, это чистая инерция, неоправданная гордыня. Вчера вечером на меня посмотрел странный, совершенно незнакомый парень, который, казалось, что-то искал. Я стоял у открытого окна. Я посмотрел на него, на того, кто посмотрел на меня, так, как если бы он ждал какого-то знака. Мне достаточно было кивнуть головой, и возможно, наметилась бы странная, необычная человеческая связь. А возможно и нет. Кто знает. Обычно предпочитают не знать чего-то неизвестного, но тем не менее. Я должен был бы дать этой темной, неточной, обтекаемой волшебным вечерним светом человеческой фигуре какой-то знак. Это выглядело так, будто незнакомец был одинок, беден и одинок. Но в то же время он выглядел так, будто ему многое известно и он может рассказать многое, что стоит послушать, будто все, что он имел сказать, следовало принять в сердце. Почему я не пошел ему навстречу? Не понимаю; таким вот образом люди сближаются и снова, не оставляя следов, расходятся. Это нехорошо. Даже очень плохо. Это настоящий грех. Ну теперь я, конечно, буду искать отговорки и убеждать себя, что в незнакомце, скорее всего, не было ничего особенного. Скорее всего? Вот я и попался; я допускаю, что, с другой стороны, то есть при другом освещении, в нем что-то есть. Мне нет прощения. Я холодно позволил этому парню, который, возможно, должен был стать моим другом и которому и я, возможно, должен был стать другом, просто уйти. Странно, странно. Я удивлен, нет, я больше чем удивлен, я тронут, и печаль крадется мне в сердце.

Я кажусь себе очень безответственным, и я мог бы сказать, что несчастлив. Но я не люблю слов «счастье» и «несчастье»; они говорят не о том. Я уже дал незнакомцу имя. Я называю его Тобольд. Это имя пришло мне в голову между сном и явью. Где он теперь и о чем думает? Смогу ли я думать его мысли, узнать, о чем он думает, и думать то же, что и он? Все мои мысли о нем, о том, кто искал меня. Очевидно, что он меня искал, а я его не пригласил, и он ушел. На углу дома он обернулся, а потом исчез. Навсегда?

Тобольд — ролевое имя Вальзера в написанном предположительно также в 1912 г. стихотворном сценическом фрагменте Tobold (I) (Kleine Dichtungen), в текстах Spazieren (Kleine Dichtungen), Tobold (II) (Kleine Prosa) и Aus Tobolds Leben (Poetenleben). Последние описывают период работы Вальзера прислугой (осень 1905 года) в замке Дамбрау в Верхней Силезии.

Уединение

Где-то в Швейцарии, в горах, находится заключенный между скалами и окруженный ельником уединенный скит, который так прекрасен, что когда видишь его, не веришь в его реальность, но принимаешь его за нежную и мечтательную фантазию поэта. Как будто выскочив из прелестного стихотворения, стоит там маленький, окруженный садом миролюбивый домик, с крестом перед ним и обвитый тем нежным, милым ароматом благочестия, который не передать словами, его можно только ощутить, увидеть в мечтах, почувствовать и пропеть. Надеюсь, милое маленькое строение стоит по сей день! Я видел его пару лет назад и плачу при мысли, что оно могло исчезнуть. Там живет отшельник. Прекраснее, тоньше и лучше и нельзя жить. И если дом, в котором он живет, подобен картине, то и жизнь, которой он живет, похожа на картину. Он проживает дни безмолвно и вне всякого внешнего влияния. День и ночь в тихом скиту как брат и сестра. Неделя протекает, как тихий, узкий и глубокий ручей, месяцы знают и привечают и любят друг друга, как старые добрые друзья, а год это долгое и короткое сновидение. О, как достойна зависти, как прекрасна, как богата жизнь одинокого мужчины, который отправляет молитвы и каждодневную здоровую работу одинаково прекрасно и спокойно! Когда он просыпается ранним утром, в его ушах звучит святой и радостный концерт, что добровольно устраивают лесные птицы, и первые сладкие солнечные лучи запрыгивают в комнату. Счастливец! Рассудительный шаг — его полное право, и природа окружает его везде, куда бы он ни бросил взгляд. Самый расточительный миллионер кажется нищим в сравнении с обитателем этого уюта и прелести. Здесь каждое движение — мысль, и каждое дело сопровождает величие; но отшельнику не надо ни о чем думать, ибо тот, кому он молится, думает за него. Как из далекой дали таинственно и грациозно приходят королевские сыновья, так приходят сюда, чтобы поцеловать милый день и усыпить его, вечера, а за ними следуют, с покрывалом и звездами и чудесной тьмой, ночи. Как хотел бы я быть отшельником и жить в таком скиту!

Хоровод

Одного человека внезапно, прежде чем другие успели понять, объявили великим и значительным. Кто сделал это первым, этого в толпе уже никто потом не знал наверняка. Жизнь и игра жизни, кажется, основываются на целом ряде горячих и возбуждающих неточностей, и все чувствуют, что благоразумие не достигнет успеха. Но есть и такие, что на удивление довольствуются посредственным, и ничего удивительного в этом, наверное, и нет. Желания и стремления, в конце концов, всегда гармонируют со способностями, и не пройдет и года, как человек почувствует, на что он, в общем и целом, способен. В круге игры находится Одинокая, она плачет. И остальные ведут себя так, будто вовсе этого не замечают, и это считается пристойным. Если я кому-то сожалею, я должен подойти к нему, обнять и посвятить ему жизнь, а этого все-таки немного страшатся. Как же глубоко и как сильно, должно быть, все они ценят и любят себя! Таков закон природы. Любовь играет своеобразную роль на зеленой лужайке жизни. Двое любят друг друга, но не способны друг друга уважать. А вот двое презирают друг друга, но вполне могут ладить друг с другом в повседневном общении. Любовь непостижима и дает богатую пищу для заблуждений. А вот кто-то хотел бы быть могущественным, но по нему уже видно, что у него никогда не будет возможности повелевать и наводить свои порядки. Другой хотел бы быть опекуном и должен опекать. Странная игра жизни! Вокруг порхают белоснежные бабочки: это мысли, удел которых есть порхание, усталость и падение. Воздух полон невыразимой тоски, горяч от отречения. Где-то далеко стоит Отец, и когда кто-то из сынов человеческих направляется к нему пожаловаться, он усмехается и просит вернуться в круг. Если ребенок умирает, он выходит из игры. Но другие играют дальше.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Сборник Роберта Вальзера Сочинения (Aufsätze), вышедший в 1913 г. в издательстве Курта Вольффа в Ляйпциге, был шестой книгой, которую Вальзер вынес на суд общественности, но ему впервые удалось найти издателя для разнородного собрания малой прозы. Разножанровые тексты 1908–1912 годов, собранные Вальзером в Сочинения, публиковались в журналах Schaubühne, Die Neue Rundschau, Rheinlande, Der Samstag и Simplicissimus. Уже составленный том малой прозы Истории (Geschichten), состоящий из текстов более раннего, т. н. берлинского периода Вальзера, лежал в другом издательстве, тянувшем с публикацией, так что Вальзер в конце концов отозвал его и передал Вольффу, который опубликовал книгу годом позже. Для молодого писателя это было время подведения промежуточных итогов: после семи лет мытарств в качестве конторщика и писаря, секретаря и слуги Вальзер приехал из Швейцарии в Берлин, чтобы стать писателем. Три романа, вышедшие в 1907, 1908 и 1909 гг., сделали его довольно известным, не в меньшей степени и публикации в журналах. Брат Карл ввел Вальзера в мир театра, в круги художников и литераторов, издателей и меценатов. Но к 1912 г. эти полные надежд годы были уже в прошлом. Вальзер не смог влиться в культурное общество Берлина ни как личность, ни как писатель: его книги имели слишком скромные тиражи, издатель Бруно Кассирер прекратил поддерживать Вальзера материально, в салонах Вальзер подчас играл провокационную роль аутсайдера, он растерял друзей, изолировался и отказался от планов писать романы. После тяжелого душевного кризиса он завершает этот период, собирая урожай прошедших лет в книги и подготавливая возвращение на родину.

В начале ноября 1912 г. Вальзер, как следует из корреспонденции, связывается с издателем Эрнстом Ровольтом. В обмен на аванс в 300 марок 9. ноября Вальзер отправил в издательство рукопись Сочинений. Вальзер потребовал гранки, которые внимательно изучил, Карл добавил серию виньеток и заглавный рисунок. В середине декабря текст был уже набран и вычитан. Тексты Бирх-Пфайффер, Лес, Незнакомец, Уединение автор в разных письмах добавил к рукописи позже и указал места, куда их следовало вставить, как и несколько строк в качестве эпиграфа. Позже последние вызвали у него сомнение: «Небольшое стихотворение, которое я послал Вам в качестве начала сочинений, как я теперь думаю, все-таки не очень подходит; оно может испортить впечатление, и я прошу Вас убрать его» (18.12.1912). В постскриптуме, однако, написано: «Если есть место, можно его напечатать, правда, меньшим шрифтом». Книга вышла весной 1913 г., когда Вальзер уже покинул Берлин и вернулся в Биль.

Название Сочинения может показаться непонятным: в сборнике наряду с рассказами и фельетонами, воспоминаниями и парафразами к образцам драматургии, собственно, довольно мало текстов, к которым оно бы подходило в точном смысле. Безусловно, Вальзер понимал его шире, он имел в виду все «написанное» вообще, литературные импровизации произвольного содержания и в самой свободной форме. Созвучие со школьными сочинениями напоминает не только о вышедшей несколько ранее самой первой опубликованной книге Вальзера Школьные сочинения Фритца Кохера — с некоторой долей иронически-юродивого притворства это название указывает на аспект упражнения, этюда, демонстрации навыка письма как такового.

Content

Роберт Вальзер
СОЧИНЕНИЯ

Письмо Зимона Таннера

К родине

Письмо мужчины

Театральное представление (II)

В провинции

Дама и актер

Набросок к прологу

Две маленькие сказки

Четыре шутки

Телль в прозе

Знаменитая сцена

Перси

Горные залы

На колени!

Добрый вечер, барышня!

Эскиз к портрету

Гений (I)

Дон Жуан

Кино

Ванда

Фанни

Живая картина

Овация

Добрый день, великан!

Ашингер

Рынок

Званый ужин

Фридрихштрассе

Берлин Вест

Полет на воздушном шаре

Тиргартен

Маленькая берлинка

Брентано (I)

Из Стендаля

Коцебу

Побег Бюхнера

Бирх-Пфайффер

Ленц

Гермер

Малыш

Паганини

Писатель (I)

Всякая всячина

Лес

Две странные истории о смерти

Незнакомец

Уединение

Хоровод

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ