Хавьер Кастильо

Игра души

Javier Castillo

EL JUEGO DEL ALMA

© 2021, Javier Castillo Pajares

© Колбасова А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Этот роман посвящается всем объятиям,

которые мы оставляем по пути.

Уходящим поцелуям.

Потерянным историям.

Это моя маленькая песчинка в борьбе

против страхов, принесенных нам годом,

когда все мы тоскуем по свободе.

Кто я такой, чтобы судить дьявола,

в которого ты веришь,

если я тоже

верю в него.

Предисловие автора

Всякий читатель, знакомый с окрестностями Куинса, Рокавей, Бруклина, Статен-Айленда и Нижнего Манхэттена, поймет, что я старался быть как можно более точным в достоверности описаний этих мест, лишь с теми ограничениями, которые накладывают на меня ритм романа и развитие событий. Однако вынужден признать, что позволил себе несколько видоизменить некоторые ландшафты, пейзажи и тропы исключительно в целях придания повествованию большего драматизма и красоты. Упомянутые средства массовой информации выдуманы, кроме тех, что служат в романе лишь дополнением и не имеют никакого значения, а любые совпадения с реальными людьми, мертвыми или живыми, открытыми или закрытыми делами и частными историями внутри произведения или связанными с ним – не более чем плод простого и вездесущего совпадения.

Глава 1

Ночь 26 апреля 2011,

Мирен Триггс

Не бойся, все пройдет.

– На помощь! – кричу я, зажимая живот рукой и чувствуя, как между ребер сочится кровь. – Держись, Мирен! – в отчаянии шепчу сквозь зубы. – Держись, черт тебя возьми.

«Думай быстрей. Думай. Позови кого-нибудь. Зови на помощь, пока не стало слишком поздно».

Я чувствую, как кровь толчками извергается из тела, словно душу укачало и рвало на этом серпантине последнего пути. Это было ошибкой. Это конец.

Мне не следовало продолжать.

На улице никого, только его шаги преследуют меня. Его удлиненная светом фонарей тень то растет, то исчезает: большая, крошечная, огромная, невидимая, гигантская, эфемерная. Я теряю его из вида. Где он?!

– На помощь! – кричу я снова в пустынную темную улицу, сообщницу моей смерти.

«Ты должна рассказать правду, Мирен. Давай. Давай же! Ты должна идти».

У меня нет телефона, но даже если б был, никто не успеет прийти мне на выручку. Никто не сможет добраться сюда раньше, чем он убьет меня. Кому бы я ни позвонила, взывая о помощи, этот кто-то найдет лишь труп тридцатипятилетней журналистки, душа которой за четырнадцать лет так и не оттаяла от холода той кошмарной ночи.

Свет фонарей всегда воскрешал в моей памяти ужас 1997 года: мои истошные рыдания в парке, их ухмылки, когда они смотрели на то, как я сотрясалась всем телом, крича от боли. От этой раны я не смогу оправиться. Наверное, все должно было закончиться там, под мигающим светом других черных фонарей, на другом конце Нью-Йорка.

С трудом пускаюсь бежать. Каждый шаг острой иглой впивается мне в бок. Я заставляю свое тело тащиться по длинной темной дороге, ведущей к Рокавей-Бич, вытянутому широкому пляжу, изнывающему под жестоким ветром и неутолимым голодом океана, напротив парка Джакоб Риис. В это время там никого нет. Солнце еще не взошло, и убывающая луна печально освещает следы ног на песке. Я оборачиваюсь и вижу, как среди мглы в лунном свете за мной тянутся тонкие кровавые линии, отмечая каждый мой шаг. По крайней мере, по ним агент Миллер сможет восстановить последние минуты моей жизни. Вот о чем думает та, кого вот-вот убьют: что останется после меня, чтобы найти убийцу. Следы ДНК под ногтями, кровь жертвы в машине. Когда он со мной покончит, то отвезет мое тело куда-нибудь далеко, и я навсегда исчезну из этого мира. Останутся только мои статьи, моя история и мои страхи.

Добравшись до конца улицы, я сворачиваю налево и с быстротой, от которой и без того рваные мышцы расходятся на куски, ныряю в дыру под одним из бетонных строений старого Форта Тилден, брошенного на произвол судьбы.

То, что когда-то было военным объектом, сейчас представляло собой лишь неприветливые руины на берегу моря. Они возвышались над пляжем в форме языка и словно хотели оградить Куинс от ненасытности Атлантического океана. Так же как и Форт Тилден, я, еще пару дней назад неутомимая журналистка «Манхэттен пресс», сейчас съежилась до размеров маленькой девочки, кричащей от ужаса, пока он бежит следом за мной. Вот во что я превратилась. В новое воплощение моих страхов. В грязную тряпку, о которую мир вытирает свои постыдные поступки и секреты. В женщину, которая гибнет от рук какого-то выродка.

Никто не просил меня о помощи. Я должна была прийти сама. Никто не просил меня ввязываться во все это, но какая-то часть меня пронзительно кричала, чтобы я отправилась на поиски Джины. Не знаю, как я могла не понять. Наверное, мне нужно было снова… почувствовать себя мертвой.

Полароидный снимок. Все началось с него. Снимок Джины. Как я могла быть такой… наивной?

Я осматриваюсь по сторонам в поисках выхода, стараясь не нарушать тишину и сдерживать тяжелое дыхание, рвущееся из груди. Я слышу его шаги, переплетающиеся с шумом ветра. Чувствую, как песчинки песка впечатываются мне в кожу, словно пули, потерянные в бою между пляжем и ветром.

– Мирен! – слышится его яростный вопль. – Мирен! Выходи!

Если он найдет меня, мне конец. Если я останусь здесь, умру от потери крови. Ко мне подкрадывается сон. Нежное прикосновение ночи. Игра души. Говорят, что такой приходит, когда ты теряешь слишком много крови. Я зажимаю рану, и меня пронзает такая боль, будто раскаленным железом ставят клеймо со словами: «Не принадлежит никому».

Я закрываю глаза и сжимаю зубы, пытаясь утихомирить пульсирующие удары в боку, как вдруг мысль, которую я уже считала безнадежной, вспыхивает вновь.

«Беги».

Выглядываю из укрытия, оценивая свои шансы, и вижу забор парка Риис. Если мне удастся перебраться через него, я могла бы добежать до домов на Рокавей и позвать на помощь. Однако колючая проволока, окружающая бульшую часть Форта Тилден, выглядит так, словно угрожает освежевать меня и выпотрошить все внутренности, если я только попытаюсь перелезть через нее.

Он близко.

Я чувствую не его тепло, а его холод. Его ледяное тело застыло в нескольких шагах от меня, а глаза наверняка с презрением смотрят на мое жалкое укрытие. Божий сын, облизывающийся, глядя на агнца, которого он принесет в жертву.

– Мирен! – снова кричит он, даже ближе, чем я думала.

И я совершаю еще одну ошибку.

В тот самый момент, когда его срывающийся голос зовет меня, я поднимаюсь и бросаюсь бежать, в последний раз пытаясь уцепиться за жизнь, хотя все уже, казалось, кончено: я истекаю кровью, я одна, и на меня все сильнее и сильнее наваливается слабость.

С каждым шагом передо мной снова возникает образ Джины, ее светлое лицо, история ее боли. Она так близко, что я, кажется, могу протянуть руку и погладить ее пятнадцатилетнее личико, радостно смотрящее в камеру на фотографии, которую будут использовать после ее исчезновения. Почему я этого не предвидела?

Вдруг все меняется. На несколько секунд меня охватывает ощущение, что он больше не преследует меня. «Я буду жить, я выберусь. Я расскажу историю Джины. Я должна. Ты сможешь, Мирен».

«Ты в безопасности».

В дали ночного горизонта различаю небоскребы города. Рядом с ними я чувствую себя карлицей, но издалека они кажутся кварцевыми столбами, излучающими древнее свечение.

Его тень появляется вновь. Мои силы на исходе. Я еле передвигаю ноги. Улица пустынна, полная луна будто угрожающе шепчет: «Ты мертва, Мирен. Ты всегда была мертвой».

Каждое движение разрывает меня изнутри. Каждый крик, обволакивающий меня, теряется в немом безразличии. Только далекий рев океана время от времени доносится до меня сквозь слабые шаги и сминает в темноте звук моего дыхания.

– Мирен, стой! – слышится его вопль.

Я с трудом продвигаюсь по пляжу, борясь с песком, словно он хочет поглотить мои ноги. Перелезаю через невысокий деревянный забор из обветшалых досок, который установили здесь, чтобы сдерживать песок, и, к своему счастью, выхожу на асфальтированную дорогу, усеянную домами с темными окнами, которые тянутся от центра Непонзит – одного из кварталов Рокавей – к пляжу.

Барабаню в дверь первого дома и уже хочу закричать, моля о помощи, но я так устала, что с губ слетает лишь вздох. Почти без сил снова стучу в дверь, но внутри, похоже, нет ни души. В отчаянии я оборачиваюсь, боясь, что он появится снова, но его нигде нет. Меня поглощает рев океана. Волна заставляет остатки моего духа собраться. Я в безопасности?

Добираюсь до следующего дома с круглыми колоннами на крыльце и коваными перилами, и как только стучу в дверь молоточком и костяшками пальцев, внутри зажигается свет.

Мое спасение.

– На помощь! – кричу я с новыми силами. – Вызовите полицию! За мной гонится…

Чья-то рука отодвигает занавеску на дверном окне, и за ним появляется взволнованное лицо пожилой женщины с седыми волосами. Где я видела ее раньше?

– Помогите! Прошу!

Она смотрит на меня с высоко поднятыми бровями и легкой улыбкой, которая, однако, не приносит облегчения.

– Боже мой, что случилось, дочка? – говорит она, открывая дверь. На ней белая ночная рубашка. – Какая ужасная рана! – восклицает она ласковым голосом, смотря на мой живот. – Я вызову скорую.

Опускаю глаза. Рубашка утопает в красной дыре, растянувшейся от бока до бедра. Руки покрыты кровью, и дверной молоток тоже. «Может, Джим поймет, что я добралась сюда, хотя лучше, если нет. Так он будет в безопасности. По крайней мере, один из нас останется в живых».

– Мне… Мне плохо… – произношу я, чувствуя, как слабеет дыхание.

Перед тем как попытаться заговорить снова, я сглатываю слюну, которая отдает привкусом крови, но вдруг за моей спиной раздаются шаги, и все ускоряется. Я не успеваю обернуться.

В тот самый момент, когда старушка поднимает взгляд над моей головой, я вижу тень рядом с дверной рамой, чувствую холод его ладони, зажимающей мне рот, и силу его руки, резко хватающей мое тело.

Это конец.

Я вижу смерть в черных глазах старушки, чувствую ее в пустоте груди, в последнем вздохе под его рукой, закрывающей мне губы, и сама того не желая…

…Я вспоминаю все.

Глава 2

Форт Тилден

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Бен Миллер

Беги, сестренка, пока не пришли монстры, которых нам обещали.

Агент Бенджамин Миллер припарковал свой серый «Понтиак» с нью-йоркскими номерами посреди грунтовой дороги, ведущей к эспланаде перед Фортом Тилден, заросшей кустами, ежевикой и дикой растительностью. Тут же стояли три полицейских автомобиля с включенными фарами.

Когда ему позвонили, было совсем темно. Он уже открыл рот, чтобы положить туда первый кусочек запеченной курицы, которую Лиза, его жена, приготовила к ужину. Увидев, как Бен ответил на телефон, и услышав звон упавшей на тарелку вилки, Лиза встревожилась. Она посмотрела на серьезное выражение лица мужа и тяжело вздохнула: она знала, чем заканчиваются подобные звонки.

– Ты думаешь, это Эллисон? – спросил Миллер в трубку и, выждав паузу, добавил: – Ясно. Где? Форт Тилден? Выезжаю.

– Тебе нужно ехать именно сейчас? – спросила Лиза, когда он встал, хотя она и без того знала ответ.

Ее раздражало, что работа Бена была повсюду, что она выступала некой константой его жизни и его настроения. Однако они уже столько лет плавали в этом океане отчаяния исчезновений, так что она молча села за стол и сделала глоток воды, ожидая даже не ответа, а просто каких-нибудь деталей о причине отъезда.

– Похоже, что-то серьезное, Лиза, – ответил Бен. – Помнишь Эллисон Эрнандес?

– Девочка одиннадцати лет из Нью-Джерси?

– Нет… Из Куинса. Пятнадцати лет. Темненькая, с длинными волосами.

– А… Помню. Это было на прошлой неделе, да? Ее нашли?

– Кажется, да.

– Мертвой? – спросила Лиза голосом, полным грусти, ставшей для нее обыденностью.

Бен не ответил. Он ограничился тем, что молча взял свои вещи и, попрощавшись с женой, снял с вешалки серый пиджак. В небольшом проценте случаев его работа заканчивалась именно так: звонком каких-то подростков или пары туристов, которые случайно наткнулись на труп, вот уже несколько дней дрейфующий в русле реки Хадсон или, как случилось совсем недавно, расчлененный и сложенный в чемодан. В тот раз криминалистическому отделу пришлось восстанавливать не только ход событий, но и тело жертвы.

– Завтра… – предупреждающе начала Лиза.

– Я помню. Я вернусь рано утром, – с печалью в голосе ответил Миллер.

Путь от его деревянного белого дома на Граймс Хилл в округе Статен-Айленд с голубыми решетками на окнах, прекрасным садом, но повалившимся забором до Форта Тилден был неблизким. Он пересек мост Верразано-Нэрроуз по направлению в Бруклин в сопровождении непрерывного потока красных огней. Он думал о родителях Эллисон и о том, как сообщить им о случившемся. Затем агент обогнул Бруклин по берегу до моста Джила Ходжеса, что было самым быстрым способом добраться до полуострова Рокавей. В тот самый момент, когда он переезжал через мост, он вдруг понял, что свита машин, сопровождавшая его на протяжении всего пути, исчезла и он въезжал в район, чуждый городской суеты и шума. Пустота, широта и огромные пространства между зданиями не имели ничего общего с гнетущим ощущением тесноты окрестностей Манхэттена. Казалось, с самого этого моста на въезде в Рокавей здесь царила особая атмосфера, непохожая на все то, к чему он привык. Подъехав к пустынной эспланаде, открывавшейся на съезде с моста, он сразу увидел множество знаков, указывавших путь к Форту Тилден. Вскоре агент свернул направо и на полпути к бульвару Рокавей увидел двух полицейских, вышедших из машины и стоящих на съезде на грунтовую дорогу, которая вела в парк Риис.

– Агент Миллер, отдел розыска пропавших без вести, – представился он, опустив окно. Пахло морем. Дул влажный солоноватый ветер. – Мне позвонили насчет девочки, которую нашли здесь, в Форте Тилден. Возможно, это связано с одним из моих дел.

Полицейские встревоженно переглянулись.

– Где было найдено тело? – продолжил он. – Знаете, я нечасто здесь бываю. Кто-нибудь из вас может показать мне дорогу?

Тот, что был пониже, наконец осмелился заговорить:

– Вон там, дальше, за забором. Мы ждем криминалистов. Это ужасно. Никогда не видел ничего подобного.

Не выходя из машины, агент Миллер поехал дальше по дороге, издалека различая мигающие среди кустов огни полицейских машин, охранявших заброшенное бетонное сооружение. Пока он медленно, чтобы не повредить днище «Понтиака», ехал вперед, из его головы не выходили слова агента: «Никогда не видел ничего подобного».

Еще один полицейский только что закончил натягивать оградительную ленту и сейчас привязывал ее к боковому зеркалу одной из патрульных машин. Зажженные фары освещали разрушенное, изрисованное граффити здание. Молодая девушка-полицейский с пучком на голове допрашивала двух подростков лет четырнадцати, чьи велосипеды валялись на земле рядом с полицейскими машинами.

Перед тем как выйти из автомобиля, агент взял с пассажирского сиденья папку с красной надписью на обложке: «Эллисон Эрнандес». Он открыл ее и несколько секунд смотрел на фотографию на первой странице: курносая девочка с темно-каштановыми, почти черными волосами весело смотрела в камеру. Ему не хотелось листать дальше этой фотографии. Он знал всю ее историю наизусть, даже какая одежда была на ней в день исчезновения: черные джинсы и белая футболка с логотипом «Пепси». Агент положил папку обратно на сиденье и показал свое удостоверение полицейскому, который молча обходил периметр.

– Где?.. – Миллер не закончил вопрос.

– Там, внутри. Осторожно, дверь вся ржавая.

– Это они ее нашли? – добавил агент, показывая на двух мальчиков.

Полицейский молча кивнул.

– Вы сообщили родителям?

– Они уже в дороге. Им придется поехать с нами в участок.

– Вы не проводите меня?

– Если вы не против, я бы не хотел видеть это еще раз. Моей дочке столько же, сколько ей, и…

Миллер заметил, что руки полицейского дрожали. Это был здоровый мужчина лет сорока, который, по-видимому, служил в полиции не один десяток лет и видел всякое, но даже с его опытом он, казалось, был поражен. Город с девятью миллионами жителей отличается особой изобретательностью, когда приходит час предъявить миру свои трупы, поэтому, только заступив на службу, полицейские тут же зарабатывают иммунитет к чудовищным сценам преступлений.

– Ладно. Где она?

– Внутри. Там Скотт и Карлос. Второй зал налево.

– Не одолжите мне фонарик? – попросил Миллер, протягивая руку.

Мужчина вытащил из-за пояса фонарик, но прежде чем он успел его передать, из темноты выскочил полицейский, латиноамериканец, с идеальной прической и ростом метр семьдесят.

– Агент Миллер?! – закричал он, и звук его голоса смешался с ревом разбившейся вдалеке волны. Они стояли в двухстах метрах от берега, но ветер доносил шум океана, как колыбельную песнь. – Похоже, это Эллисон. Мы ждем криминалистов, чтобы снять отпечатки пальцев и взять образцы ДНК.

– Могу я посмотреть на нее? – был первый вопрос Миллера.

– Вы верующий? – спросил агент Карлос с обеспокоенным видом.

– С каких пор вас это интересует?

– Сегодня интересует, агент. Должно быть, Бог недоволен тем, что сделали с этой девочкой.

– А вы верующий?

– Конечно, агент. Бог придал сил моей матери, чтобы пересечь пустыню и пройти через границу, когда она была беременна мной. И вырастить меня таким, какой я есть. Бог был щедр ко мне. Когда я приеду домой, то поцелую жену и помолюсь о прощении.

Миллер заметил, что Карлос был глубоко потрясен. Детектив зашагал в сторону заброшенной бетонной конструкции и пригласил Миллера последовать за ним. Форт Тилден представлял собой что-то вроде судна, почти полностью разрушенного, с дырами вместо окон, от которых остались лишь ржавые рамы, сияющие красноватым светом от фар патрульных машин.

Карлос шел на несколько шагов впереди Миллера. Он зашел в темноту и включил фонарик. Все внутреннее пространство было завалено обломками и старыми матрасами, от которых остались лишь пружины, стены были сплошь покрыты рисунками.

– Смотрите, куда наступаете, – предупредил Карлос, проходя вперед по коридору.

– За что вы собираетесь просить у Бога прощения? – спросил Миллер, следуя за мужчиной.

Карлос на секунду остановился, повернулся к нему и с серьезным лицом ответил:

– За то, что не перекрестился перед крестом.

Эта фраза еще продолжала звучать в голове Миллера, когда Карлос повернул налево и исчез в проеме, где раньше висела дверь. Рядом на полу валялась ржавая тележка из магазина. Боясь заблудиться, Миллер не спускал с Карлоса глаз. Войдя в следующий зал, агент был удивлен: он оказался намного больше, чем представлялся снаружи. Потолок в два раза превышал обычную высоту. Свет растущей луны проникал сквозь дыры разбитых окон, находящихся в верхней части стен. Этот зал показался Миллеру огромным, по крайней мере та его половина, куда сквозь темноту доходил пучок света от фонаря Карлоса. Вдруг в глубине он заметил другой фонарь, освещающий углы комнаты.

Луч фонарика ослепил агента.

– Это Миллер, отдел розыска пропавших без вести, – объяснил Карлос Скотту, который стоял в центре зала и ждал Миллера, светя ему под ноги, чтобы тот не споткнулся о грязные стулья, выстроенные с идеальной точностью по двенадцать в ряд лицом к дальней стене.

– Что… все это значит? – в растерянности спросил Миллер.

– Это что-то вроде… церкви, – заметно взволнованно ответил Карлос. – А она… – добавил он дрожащим голосом и направил фонарь на огромный красный крест, возвышавшийся на стене, который агент сперва не заметил из-за темноты. – Она уподоблена Богу.

Миллер почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, будто под ним разверзлась темная пучина его детских страхов. От самого сердца к горлу подкатил ком. Он увидел неподвижное тело Эллисон, прибитое к красным доскам. Со сложенными одна на другой ногами и раскинутыми вдоль верхней перекладины руками висел труп молодой девушки с каштановыми волосами, голым торсом и поясом, покрытым белой окровавленной тряпкой. Ему еще никогда не доводилось видеть ничего подобного.

Миллер сглотнул, пытаясь представить на этом мертвом, с закрытыми глазами лице улыбку Эллисон с той фотографии, на которую он смотрел в машине, прежде чем отправиться сюда. Ее лицо было наполовину закрашено черной краской, будто на нее надели маску, придававшую ей вид человека, который не хотел ничего видеть. Под крестом на полу разлилась лужа крови, вытекшая из раны между ребер. Голова девочки покоилась на боку, словно она навечно заснула.

Не веря своим глазам, Миллер воскликнул:

– Кто это сделал?!

Глава 3

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Мирен Триггс

Если ты ставишь на кон свою душу, неважно, выиграешь ты или проиграешь: ты никогда не будешь прежним.

Моя издатель не могла поверить своим глазам, когда я кинулась со всех ног к выходу из книжного магазина в надежде найти человека, который оставил мне конверт с той странной фотографией. Полагаю, ей нечасто приходится видеть авторов, которые убегают после автограф-сессии подобным образом. Признаюсь, сама не ожидала от себя подобной реакции. Когда я наконец пришла в себя, то поняла, что стою посреди улицы, задыхаясь от охватившего меня ужаса, и озираюсь по сторонам, пытаясь разглядеть между зонтами прохожих пару глаз, с угрозой устремленных на меня. Даже я не могла бы предсказать собственное поведение.

Согласно договору с издательством, это была последняя публичная презентация, запланированная после публикации книги о моих двенадцатилетних поисках Киры Темплтон, трехлетней девочки, пропавшей в 1998 году во время парада в День благодарения[1]. Неожиданную развязку этого дела я впервые подробно описала в статье «Манхэттен пресс», где на тот момент работала, – самой главной газете Соединенных Штатов.

Я не собиралась писать книгу о Кире и, уж конечно, не думала об этом, когда занималась расследованием. Но я не смогла отказаться от предложения издательства: рукопись, двенадцать презентаций книги и миллион долларов. Я взяла отпуск в редакции, чтобы полностью посвятить себя книге, но пока я ее писала, плавно плыла по течению, которое уносило меня все дальше от газеты и от того, кем я на самом деле являлась. Неожиданный успех поглотил меня окончательно. Сама того не заметив, я оказалась в водовороте нескончаемых интервью и презентаций и в конце концов полностью потеряла контроль над происходящим. По моему плану я должна была вскоре вернуться в редакцию, но постепенно реальный мир и успех книги отдалили меня от того, что заставляло чувствовать себя самой собой.

На одиннадцати предыдущих встречах я вела себя как того от меня ждали: решительно вдавалась в мельчайшие подробности истории маленькой Темплтон, мило отвечала читателям, желавшим заполучить мой автограф на своих экземплярах, вела душевные беседы с владельцами книжных магазинов, сколотивших целое состояние на покупке десяток тысяч книг, которые красовались на витринах и полках с бестселлерами по всей стране. Роман стал самой продаваемой книгой Соединенных Штатов, но этот успех не доставил мне ни малейшей радости. Я не была готова к нему и никогда к этому не стремилась. «Снежная девочка» превратилась в расследование, за которое взялась половина планеты, в тайну целого поколения, жаждущего знать, что случилось с Кирой, что с ней стало потом и, самое главное, страдала ли она. Но боль, которой я наполнила каждое слово романа, была моей собственной болью. Наверное, именно поэтому каждая из двенадцати встреч собирала полные залы.

Нет ничего привлекательнее чужих страданий. От них невозможно оторвать взгляда. Слезы поглощают нас, драма завладевает нашей душой, и прессе это прекрасно известно. На последнюю встречу пришло столько людей, что я даже не заметила, кто оставил на столе рядом с кучей других подарков этот конверт.

Взяв его в руки, я подумала, что это, должно быть, любовное письмо. Какой-то влюбленный фанат слишком увлекся своими фантазиями и пришел к заключению, что написанное в книге явно показывает, что я – идеальная для него пара, с которой ему суждено провести остаток жизни. Сложно придумать что-то более неправдоподобное. Я не могла ужиться даже сама с собой. Кому, как не мне, это знать. Это был обычный коричневый конверт, на котором неровным почерком было написано: «Хочешь поиграть?» Продавщица, помогавшая мне складывать подарки и письма в пакет, тут же подбросила мысль о его романтическом содержании:

– Наверняка одно из этих эротических посланий. Открывайте, посмеемся.

Я не могла вспомнить, кто оставил мне конверт, хотя, по правде говоря, не особо всматривалась в лица. Вокруг стола толпилось несколько десятков людей: они фотографировались и болтали, пока я сосредоточенно подписывала книгу за книгой, внутренне благодаря каждого за поддержку.

Однако от этого конверта веяло каким-то странным ощущением, будто вместе с ним на фоне заиграла мелодия трагического финала. Кривые буквы «Хочешь поиграть?» передавали тот беспорядок, который эти слова уже успели посеять в моей душе.

– Может быть, это сумасшедший поклонник. Говорят, у всех писателей они есть, – шутливо добавила хозяйка магазина.

– Наверняка, – серьезно ответила я.

На самом деле эти два простых слова, казалось, могут поднять на воздух всю мою жизнь. Что-то внутри меня не хотело в это верить и всеми силами желало найти внутри нечто хорошее. Во время презентации меня окружало столько восхищенных взглядов и столько добрых слов, что моя разбитая душа с жаром уцепилась за этот свет, который, похоже, уравновесил увязший во тьме мир.

Я открыла конверт и просунула пальцы внутрь. На ощупь в нем не было ничего опасного, лишь холодная, мягкая бумага. Но когда я достала ее, то увидела нечто, что заставило меня похолодеть от ужаса. Это был темный, смазанный полароидный снимок, сделанный, по-видимому, внутри какого-то фургона. С фотографии на меня смотрела светловолосая девочка с кляпом во рту. Снизу на белом фоне тем же кривым почерком было написано: «Джина Пебблз, 2002».

Пальцы все еще дрожали, когда я, стоя посреди улицы со снимком в руках, всматривалась в лица прохожих, пытаясь узнать кого-нибудь с автограф-сессии. Как и всегда, в самые ужасные моменты жизни шел дождь, обернувший все мои старания в пыль. Капли падали с неба, словно слезы. Два десятка зонтиков выстроились стеной по обе стороны тротуара, и я вдруг снова почувствовала себя невероятно одинокой, несмотря на то, что вокруг было полно людей.

Сложно ощущать кого-то рядом с собой, когда целый мир идет мимо с гордо поднятой головой, не замечая тех, кто, как я, завяз в своих кошмарах.

– Что такое, Мирен? – послышался позади далекий голос моего издателя Марты Уайли.

Я не ответила.

Вдалеке я различила фигуру мужчины, шедшего рядом с девочкой в красном пальто. Я вспомнила эту девочку. Несколько минут назад она стояла передо мной в книжном магазине, обращаясь со словами, которые до сих пор звучали у меня в голове:

– Когда я вырасту, я хочу быть как вы и искать потерявшихся детей.

Я побежала за ними, уворачиваясь от прохожих, их мокрых пальто и курток. Дождь проходил сквозь свитер, и мокрое пятно на плечах становилось все шире, будто капли были маленькими снежинками, которые таяли на моей коже.

– Подождите! – крикнула я.

Несколько прохожих на секунду обернулись, но, поняв, что их это не касается, тут же пошли дальше своей дорогой. Вам знакомо это чувство? Ощущение, словно плывешь в море безразличия? Если б я кричала о помощи, реакция была бы такой же. Каждый идет по своему собственному аду, и не многие осмеливаются попытаться потушить чужой.

Вдруг я увидела, как они остановились на углу, укрывшись под черным зонтом, пока к ним подъезжало такси.

– Это вы оставили?! – закричала я, задыхаясь от бега, когда мне наконец удалось их догнать.

Девочка испуганно повернулась ко мне. Мужчина, очевидно ее отец, настороженно глянул на меня.

– Что такое? – встревоженно спросил он, крепче прижимая к себе дочь.

Дверь такси была открыта. Они уже сложили зонтик, чтобы сесть, и сейчас стояли под дождем, ожидая моего ответа. Они смотрели на меня с беспокойством в глазах, явно растерянные. Восхищенный взгляд девочки во время презентации исчез без следа и превратился во что-то, чем я явно не могла гордиться.

– Это вы оставили?..

Вопрос уже, казалось, разрешился сам собой, и я решила не продолжать.

– То есть…

Я думала, как выкрутиться, пока мои тело и надежда тонули под дождем.

– Малышка оставила свой приз как самому уникальному гостю автограф-сессии, – произнесла я, пытаясь успокоить девочку. Ей было лет восемь или девять. – Ты оставила это, – добавила я, вытаскивая из кармана ручку, которой подписывала книги.

Ее отец озадаченно посмотрел на меня. Кажется, он понял, что меня что-то мучило. Мне не нравилось быть такой прозрачной для других, но иногда было трудно сдерживать то, кем я была на самом деле. Отец и дочка молча сели в такси. По глазам мужчины я поняла, что он хотел сказать: «Ну ты и чудачка».

Он закрыл дверь и назвал водителю адрес.

– Возьми ручку, малышка, – настаивала я через окно машины. Я понимала, что страх в ее глазах был вызван разочарованием во мне. – Это тебе. Когда-нибудь ты станешь великой журналисткой.

Девочка молча протянула руку и обхватила подарок тоненькими пальчиками.

– Простите, но нам надо ехать. Это была не лучшая идея, – сказал отец.

Я убрала руку, и такси поехало на север. Его красные огни смешались со светом от других машин и исчезли, как и моя надежда найти выход. Несмотря на то, что на моем теле было всего несколько мелких шрамов на спине, мне казалось, что оно разваливается на куски.

Голос Марты Уайли ножом пронзил меня сзади. Она приблизилась и раскрыла свой зеленый зонт.

– Ты что, с ума сошла, Мирен? Ты не можешь вести себя подобным образом перед менеджерами книжных магазинов, понятно? И уж тем более преследовать читателей. Как тебе это в голову пришло? Это недопустимо. Тебе следовало бы…

– Да… Прости, – сказала я, пытаясь успокоить Марту. – Все эта фотография…

– Мне все равно, почему это произошло, но я рада, что ты сожалеешь. Я не потерплю еще одной такой выходки, Мирен. Я могу смириться с твоей стеснительностью, и я действительно ценю, что на презентациях ты изо всех сил стараешься выйти… из своей зоны комфорта. Но мне нужно, чтобы ты продавала книги. А это зависит от твоего образа. Ты не должна вести себя как истеричка. Или помешанная. Завтра у нас два интервью, одно из них в программе «Доброе утро, Америка». Тебе нужно быть… повеселее. Завтра я хочу видеть тебя смеющейся и отпускающей шутки.

– Интервью? – удивилась я. – Но я… Мне нужно возвращаться в редакцию.

– В редакцию? Мы продаем книг больше, чем когда-либо, Мирен. Мы не можем допустить, чтобы эта золотая жила иссякла.

– Согласно договору, у меня двенадцать презентаций. Это была последняя.

– Последняя? Ты с ума сошла? Должно быть, так, потому что другого объяснения я не вижу. Этот пункт прописывается в каждом договоре, просто чтобы вовлечь автора в рекламную кампанию, но… Чем больше презентаций и чем больше выступлений на телевидении, тем больше книг будет продано. В договоре также прописано, что автор обязуется участвовать во всех маркетинговых программах, организованных издательством для увеличения продаж в течение года после публикации. Книга только что вышла из печати. Это успех. Все говорят о ней. И все хотят видеть тебя.

Я наклонила голову и посмотрела на фотографию. Я перестала слушать с того момента, когда Марта начала цитировать пункт договора.

– Мирен! Я вообще-то с тобой разговариваю.

– Мне нужно вернуться в редакцию. Я уже давно… Не чувствую себя живой, – громко сказала я, но отнюдь не Марте.

– У тебя еще будет время туда вернуться, Мирен. – Она сильнее повысила голос. – Сейчас самое главное, чтобы ты сконцентрировалась на завтрашнем интервью. Ты уже знаешь, что наденешь?

Я не могла оторвать взгляда от испуганных глаз Джины на снимке. Маленькие капли наперегонки сбегали по бумаге. Выражение ужаса на лице, закрытый тряпкой рот, завязанные за спиной руки, светлые волосы.

– Все из-за этой фотографии? Это просто неудачная шутка. Кто-то из твоих фанатов захотел подшутить над тобой, а ты поддалась. Забудь. Сегодня вечером ты поедешь домой. Примешь душ, отдохнешь, а утром я за тобой заеду. Не разочаровывай меня, Мирен. Мы многое поставили на эту книгу.

Краем глаз я заметила, как она подняла руку, чтобы остановить такси, и несколько секунд спустя перед нами притормозила машина.

– Садись, Мирен. Я извинюсь за тебя перед хозяйкой магазина. Стыд-то какой. Завтра в восемь я у тебя.

Она открыла дверь. Я оторвала взгляд от фотографии и посмотрела на Марту Уайли. Она стояла в своем черном костюме с зеленым зонтом в руках и с серьезным выражением лица указывала мне на сиденье такси.

– Чего ты ждешь? – раздраженно спросила она.

Я насквозь промокла. Холод дождя отдавался такой же болью, как и мысль о том, что сейчас я сяду в такси, а завтра, накрашенная и веселая, буду рассказывать на всю страну о моем романе и о Кире Темплтон. Я обреченно вздохнула и шагнула к такси. Когда я давала согласие на написание книги, то даже представить себе не могла, какая бездна ждет меня после. Я и не думала, насколько отдалюсь от всего, чем была.

– Рада, что ты начинаешь приходить в себя, – сказала она. – Нас ждут миллионы проданных книг, Мирен. Миллионы! К тому же у меня для тебя есть прекрасная новость. Я добилась, чтобы у тебя взяла интервью сама Опра. Опра Уинфри![2] Дата пока не определена, но это потрясающе. Это будет ошеломительный успех, Мирен!

Я снова посмотрела на снимок Джины. Такая слабая. Такая уязвимая. Такая… беззащитная. Ее взгляд был моим собственным. Ее глаза взывали о помощи. Душа требовала, чтобы я нашла ее.

Я остановилась прямо перед Мартой и произнесла:

– Это была последняя презентация, Марта. Отмени все, о чем ты договорилась.

От удивления она чуть не уронила зонт, но тут же вне себя от возмущения закричала:

– Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? – Мои слова явно оскорбили ее. – Завтра в восемь у тебя дома. Хватит нести чепуху.

– Я все сказала, Марта, – заявила я.

– То есть?

– Если хочешь поговорить со мной, напиши на электронную почту.

– Но по контракту…

– Мне плевать на контракт, – прервала я серьезным тоном, что окончательно вывело ее из себя.

– Как ты смеешь?..

– Пока, Марта, – снова отрезала я, поняв, что она этого терпеть не может.

Не говоря больше ни слова, я повернулась и зашагала прочь под дождем.

– Мирен! Вернись и сядь в машину!

Я вся тряслась, но не из-за себя. Из-за Джины. Кто бы ни оставил мне этот конверт, он дал сразу два повода к такой грубой выходке: спасение меня самой и, кто знает, спасение Джины. Издалека доносились крики Марты. Ее визг был похож на плач раскапризничавшегося ребенка.

– Ты больная, Мирен! Слышишь?

Казалось, это невозможно, но она заорала еще громче.

– Больная на всю голову! – завопила она в последний раз, когда я повернула за угол и окончательно потеряла ее из вида.

Я задыхалась. Меня трясло. Я чувствовала, как до самых кончиков пальцев мной овладевает безумная идея найти Джину. Я остановилась и дала волю чувствам. Первыми пришли слезы. Затем сомнение.

– Кто увез тебя, Джина? – сказала я фотографии. – Где ты?

Тогда я еще не знала, какие драматичные события последуют за попыткой ответить на эти два простых вопроса.

Глава 4

Манхэттен

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Джим Шмоер

Правда всегда находит дорогу, чтобы все уничтожить.

Профессор Джим Шмоер забрался на стол и перед удивленными и недоверчивыми взглядами шестидесяти двух студентов принялся читать заголовки утренних газет.

– Вчера во время протестов в Сирии от рук государственных органов безопасности погиб восемьдесят один человек, – громко прочитал он, заставив замолчать половину класса.

Несколько минут назад он, не говоря ни единого слова, вошел в аудиторию, оперся о стол, держа в руках газеты, которые обычно читал сразу по приходе, и стал молча ждать тишины. В тот день казалось, что все неважно. На улице ярко светило солнце, хотя утренний прогноз погоды обещал к вечеру сильный дождь. Весна, столь лучезарная, сколь и изменчивая, ощущалась во всем: и в свежей листве деревьев, и в воодушевленном настроении молодых людей, которые в эту субботу съехались со всех уголков страны на то, что в Колумбийском называлось «Субботы открытых дверей», – специальные дни, когда ученики последнего курса колледжа могли почувствовать себя студентами университета. Некоторые из них краем глаза видели, как он вошел, но решили еще несколько секунд не замечать его и дальше разговаривать. Они верили, что учеба в Колумбийском университете будет такой же легкой, как в их колледжах, и, возможно, поэтому не перестали знакомиться друг с другом, несмотря на то, что многие никогда больше не пересекут порога этих аудиторий.

Джим Шмоер знал, что в головах студентов первого курса журналистики еще не выветрилось абсурдное ощущение того, что мир – нечто для них постороннее, не имеющее ничего общего с университетской средой. Невозможно представить более серьезного заблуждения, особенно если речь идет о такой специальности, как журналистика, где действительность не только пронизывала каждое занятие, но и приводила в полнейший беспорядок конспекты и работы и зачастую даже выступала в роли преподавателя, которому, однако, не платили зарплату. Каждый день по всей стране реальность появлялась в киосках, стучалась в дома через экраны телевизоров, витала в воздухе на радиоволнах и, конечно, давала уроки в этой аудитории, которую иногда не стоило воспринимать как нечто чуждое.

– При этом среди жертв, – спокойно продолжил Джим Шмоер, – оказалось два ребенка семи и трех лет, которые погибли в ходе перестрелки между полицией и манифестантами.

Услышав вторую часть, все застыли.

– Их звали Амира и Хамал. Хамал, трех лет, погиб от рук полицейского: пуля поразила мальчика, когда он бежал через дорогу вслед за матерью. Когда его сестра Амира вернулась за братом, булыжник, пущенный в сторону военных, попал ей в голову. Оба скончались на месте.

Установилась гробовая тишина. Джим произнес эти слова таким суровым тоном, что вся аудитория пораженно смолкла. Это выступление стоило ему двух электронных писем от родителей, выражавших свою обеспокоенность стилем колумбийского преподавания, который, по всей видимости, травмировал их детей. Они заявили, что еще раз обдумают, стоит ли им отдавать своих отпрысков на этот факультет.

– Итак, теперь, когда вы меня слушаете, позвольте задать вам один вопрос: кто читал сегодняшние выпуски ведущих газет?

Только четыре человека подняли руки. Для «открытых дверей» ответ был вполне привычным. На таких занятиях профессор демонстрировал будущим студентам типичный день из «Введения в расследовательскую журналистику». С уже поступившими студентами ситуация менялась от курса к курсу, вплоть до четвертого, когда, войдя в аудиторию, его встречали студенты с критическим мышлением, начинающие журналисты, жаждущие правды. Его задача в этот момент состояла не столько в том, чтобы научить их чему-либо, сколько в том, чтобы зажечь в них страсть, привить отвращение ко лжи и вбить им в голову, что правда и факты – главное оружие против тиранов. Превратить их в цепных псов информации. Сделать так, чтобы их возмущало то, что некоторые истории оставались в тени. С второкурсниками, у которых Джим вел «Политическую журналистику», его личной целью было научить их ставить под сомнение любое заявление, исходящее из кабинетов пресс-служб партий, и превратить каждого студента в бомбу, способную взорвать любую речь, построенную на столпах лжи. Но все-таки любимым его курсом был четвертый, которому он открывал всю подноготную расследовательской журналистики. Выбрать тему и вытянуть из нее все внутренности. Найти темные пятна в ослепительном сиянии, которое пытались излучать корпорации, бизнесмены и политики.

Джим продолжил:

– Ни в одной строке статьи о волнениях в Сирии и о печальном числе жертв, погибших от рук своего же правительства, которую опубликовала сегодня «Манхэттен пресс», не было упомянуто о двух детях. Как вы думаете, почему?

Один студент с левого конца ряда, уязвленный тем, что не читал утренние выпуски газет, несмотря на обещание родителям приложить все усилия, чтобы окупить средства, потраченные в эти выходные на длинный путь на машине из штата Мичиган, поднял руку.

– Чтобы избежать нездорового интереса и сенсационности?

Джим мотнул головой и с высоты своего стола указал на ничего не подозревавшую девушку с прямыми волосами справа от себя.

– Потому что… они не знали? – сымпровизировала она.

Профессор не удержал улыбки и указал на другого студента, который всего несколько секунд назад надрывался от смеха на последнем ряду.

– Я… Я не знаю, профессор…

– Хорошо, – ответил Джим и продолжил: – Ответ очень прост, и я хочу, чтобы вы запомнили его раз и навсегда. Нигде не говорится ни об одном из двух детей по одной очень простой причине: я только что их выдумал, – признался Джим, готовясь преподать им жизненный урок. – Только правда имеет значение и только правда должна появляться на страницах серьезных изданий. Простая и чистая правда. Поэтому мне нужно, чтобы вы смотрели на все критически. Миру нужно, чтобы вы воспринимали критически любую информацию. Чтобы, когда я говорил, что погибли два ребенка, вы открывали ваши экземпляры газет и проверяли, правда ли это. Чтобы, когда политик заявлял, что часть городского бюджета направлена на строительство детских площадок, вы самолично шли кататься на этих несчастных горках. Вы должны проверять все. Вы должны убедиться в том, что говорят. Потому что, если вы этого не делаете, вы не журналисты, а сообщники лжи.

От захватившего их волнения студенты затаили дыхание. Джима это не удивило. Перед каждым своим новым курсом он произносил одну и ту же речь, в глубине души надеясь, что однажды кто-нибудь разоблачит его обман с самого начала.

Когда в полдень занятие подошло к концу, шестьдесят два ученика аплодировали. Одни вышли из аудитории в полном убеждении поступать на журналистику, другие – уверенные в том, что пока не готовы с головой погружаться в эту профессию, основной принцип которой заключался в нескончаемом стремлении к борьбе.

Выйдя из университета, Джим увидел Стива Карлсона, декана факультета журналистики, который ждал его у статуи Джефферсона[3], украшавшей вход в здание.

– Ну что, Джим, как все прошло? – спросил он вместо приветствия.

– Неплохо. Как и каждый год. Хотелось бы верить, что снова увижу некоторых из них, когда начнется курс.

– Да, да… – ответил Стив, будто не слыша собеседника.

– Что такое, Стив? Что-то случилось? – спросил Джим.

– Да так, ничего. Ты знаешь, как я тобой восхищаюсь. Я думаю, что твоя работа с этими ребятами необходима, и я ценю, что ты с нами.

– Кто это был?

– Поступили еще жалобы.

– От моих студентов?

– О, нет. Они в восторге. Ты неправильно меня понял.

– Руководство?

Стив на секунду заколебался, подтверждая ответ.

– Да ладно, Стив. Хватит шутить.

– Это из-за твоей программы, которую ты записываешь по вечерам.

– Мой подкаст? Это мой личный проект. Он не имеет к факультету никакого отношения. Ты не можешь…

– Ты должен… прекратить свои нападки. Твои заявления… волнуют воду.

– Теперь ты точно шутишь. Ради бога, мы преподаем журналистику. Моя программа оскорбляет чувства директоров?

– Наших спонсоров, Джим. Ты не можешь нападать на всех и каждого. Кое-что, о чем ты рассказываешь в подкасте, напрямую сказывается на бюджете факультета.

– Я сделаю вид, что не слышал ничего из того, что ты мне сейчас сказал, – ответил Джим, давая понять, что разговор окончен.

– Джим… Я не прошу тебя прекратить вести этот подкаст. Я только прошу, чтобы ты пересмотрел его содержание.

Профессор покачал головой.

– Джим, это всего лишь любительская программа, которую ты записываешь у себя дома. Разве она того стоит? Ты что-то с этого получаешь? Ты действительно хочешь, чтобы совет засыпали жалобами из-за твоих идей, которые никто даже не слушает?

– Да это один из самых популярных подкастов среди наших студентов, Стив. Он служит им примером, в нем я показываю, каким должен быть настоящий журналист.

– Послушайся моего совета, Джим. Брось это. Я знаю, что тебе необходимо чувствовать себя журналистом и что этот подкаст, как ты его называешь, помогает тебе поддерживать связь с миром, но… Поверь, мне больно это говорить, но ты скорее преподаватель, чем журналист. Поэтому ты больше не работаешь ни в одном издании. Оставь это. Ты добьешься только того, что тебя вышвырнут и отсюда.

Джим не ответил, хотя в его голове кружились десятки различных оскорблений, которые он предпочел сдержать. Это был удар в спину.

Когда-то он был главным редактором газеты «Геральд» и считался одним из лучших финансовых аналитиков. Однако после мягкого, но неизбежного поворота в сторону сенсационности ежедневных новостей, в разгар жестокой войны за все уменьшающееся число читателей печатных изданий, он был уволен без права на возражение. Он не поспевал за тем, что хотели читать люди, и в тот момент, когда мгновенность Интернета начала задавать скорость новостей, его серьезный стиль и привычка досконально проверять достоверность каждого факта оказались неинтересны для рынка.

– Пока, Стив. Увидимся в понедельник, – сказал он.

– Послушай меня. Это ради твоего же блага, – ответил Стив вместо прощания.

Глава 5

Куинс

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Бен Миллер

Боли все равно, ждешь ты ее или нет, видел ли ты ее только что или несколько лет назад, что ты не знаешь о ней. Она появляется на пороге, даже если ты никого не ждешь.

Было уже одиннадцать часов вечера, когда Бен Миллер позвонил в дверь дома семьи Эрнандес – маленького деревянного строения в два этажа с москитными сетками на двери и ржавых оконных решетках. Внутри горел свет, из мусорного ведра торчало два полных черных пакета и третий полуоткрытый. Последний, по-видимому, стал жертвой жесткошерстного кота, который терся о ноги Бена, пока тот ждал, когда ему откроют. Небольшой садик перед домом больше походил на поле с картошкой. Желтоватая краска фасада потрескалась и местами обсыпалась, обнажив влажные листы ДСП.

Куинс был почти точной репрезентацией Америки в миниатюре: богатый и оживленный центр, где жили обеспеченные представители высокопоставленных должностей, бедные кварталы, густо заселенные иммигрантами со всего мира, и запущенные, кишащие преступностью районы. Округ Элмхерст можно было условно отнести ко второй категории, хотя от улицы к улице его принадлежность плясала между всеми тремя группами, размывая разграничительную линию. Смешение разных классов было бомбой замедленного действия, время от времени взрывавшейся каким-нибудь уличным ограблением. Некоторые смотрели на эти конфликты как на логичное следствие разницы уровней дохода соседей, живущих дверь в дверь друг от друга.

Миллер позвонил в звонок и несколько секунд спустя увидел перед собой недовольное лицо незнакомого мужчины с козлиной бородкой и в белой майке.

– Дома ли Оскар и Хуана Эрнандес?

– Оскар! – крикнул тот. – Тут к тебе какой-то тип.

Из дома послышался протестующий голос, выкрикивавший какие-то слова на испанском, которых Миллер не понял. Мужчина, открывший ему дверь, исчез в темноте, а Миллер стоял на пороге, совершенно раздавленный причиной своего визита. Он нервничал и сердился, как и в первый раз, когда пришел сюда после заявления об исчезновении Эллисон.

Тогда родители девочки приняли его с неохотой. Они подали заявление только по просьбе одного из преподавателей религиозной школы, где она училась, потому что Эллисон вот уже три дня как не появлялась на занятиях. Так как ни от нее, ни от ее семьи не было никаких вестей, сотрудники учреждения приняли соответствующие правилам меры. Хуана и Оскар объясняли поведение дочери тем, что она нередко сбегала из дома после семейных перепалок, но убеждали, что она всегда возвращалась через несколько дней, проведенных у парня, с которым встречалась на тот момент. Хотя все указывало на добровольный побег, Миллер следовал протоколу, установленному для случаев насильственных исчезновений. Он просмотрел записи камер видеонаблюдения, опросил знакомых и друзей, обошел все места, где она обычно бывала, включая часовню, где, по словам ее подруги, девушка обычно молилась. Миллер не нашел ни одной зацепки, кроме длинной истории баловства травкой и такого же длинного списка парней, с которыми у нее были отношения.

Миллер допросил трех молодых людей Эллисон, и все как один свидетельствовали о халатности и безразличии со стороны семьи. Один из них, некий Рамиро Ортега, подкрепил версию родителей, рассказав, как они с Эллисон несколько дней непрерывно занимались любовью у него дома после очередной семейной ссоры. Ханна, ее подруга из школы, подтвердила эту историю, сказав, однако, что в глубине души Эллисон была хорошей девушкой и что в последнее время она изменилась. По ее словам, Эллисон уже давно ни с кем не встречалась и казалась абсолютно другим человеком: спокойной, тихой, почти ангельской. Миллер вспомнил слова Ханны: «Теперь она хорошая сестра».

Оскар выплыл из дома, словно тень. Увидев Миллера у себя на пороге уже четвертый раз за эту неделю, он с раздражением цокнул.

– Опять вы?

– Сеньор Эрнандес, – серьезно произнес Миллер.

Из дома доносился зловонный запах. У Оскара Эрнандеса никогда не было стабильной работы. Он метался с одного места на другое: был механиком в мастерской, работал на заправочной станции, водил грузовик, осуществлял мелкие ремонтные работы на дому. Нельзя отрицать, что он был работящим: дни напролет он проводил вне дома, пытаясь заработать на жизнь. Но его ближайшее окружение неизбежно вовлекало его во всякие неприятности.

– Слушай, начальник. Она еще не вернулась, но мы позвоним, когда Эллисон будет дома. С ней всегда так. В последние годы она себе на уме. Не беспокойтесь. Мы знаем свою дочь. Она оторва, но она вернется. Все мы когда-то ненавидели своих родителей.

Образ распятой Эллисон встал перед глазами Миллера. Он сглотнул и продолжил:

– Могу я войти и поговорить с вами и вашей женой?

– Это обязательно? – удивился Оскар. – Мы смотрим телик. Уже одиннадцать, а завтра рано вставать на работу.

Миллер ничего не ответил, и отец его понял.

– Ладно. Проходите, – сказал он, наконец открыв москитную сетку.

Миллер последовал за Оскаром, который, проходя по коридору, не прекращал оправдываться:

– Видишь ли, дружище, травка у меня для личного потребления. Это законно. Мой шурин – любитель покурить, так что… Это свободная страна. Бог благословит Америку.

– На этот счет вы можете быть спокойны… – ответил Миллер. – Я не ищу наркотики. Я ищу людей.

– Хуана, к нам снова полиция. Насчет Эллисон, – небрежно бросил отец на пороге гостиной.

Миллер зашел следом за ним. Это место выглядело еще хуже, чем в день, когда они подали заявление об исчезновении. Тогда родители позволили ему войти в спальню Эллисон, чтобы он мог убедиться в отсутствии признаков насилия. Ему не удалось найти ничего, что бы указывало на ее местонахождение, но зато он понял, что в их семье не принято уделять слишком много внимания чистоте. Все, от покрывала на кровати до стен спальни, было покрыто жирными пятнами. Толстый слой пыли покрывал письменный стол, свисавшие с карниза гирлянды и даже распятие над изголовьем кровати. На столе едва ли были какие-то книги и конспекты, зато Миллер нашел пару любовных историй, по которым понял, что Эллисон обладала идеальным почерком. В тот визит он ушел ни с чем, не считая списка имен ее подруг по школе и заверения родителей, что дочь не вела никакого дневника, который мог бы пролить свет на ее жизнь. Телефон Эллисон исчез вместе с ней, а вся одежда осталась на месте в шкафу. Единственное, чего недосчитались родители девушки, это стыда за то, что их дочь снова ушла из дома без предупреждения.

В гостиной висел синеватый дымок, подсвеченный экраном телевизора, на котором показывали «Семейство Кардашьян». Сбоку в кресле сидел мужчина с бородкой, открывший Миллеру дверь. Он курил и не обращал никакого внимания на агента, вставшего прямо напротив него.

– Это Альберто, мой шурин. Он живет с нами уже несколько месяцев. С моей женой Хуаной вы уже знакомы.

Мать Эллисон уставилась в телевизор и оторвала взгляд от экрана, только когда агент заговорил.

– Сеньор и сеньора Эрнандес, – произнес Миллер, – я должен сообщить вам, что мы нашли Эллисон.

– Ну вот видите! Я же говорил, что она разыщется. Когда она вернется домой? Она вам что-нибудь сказала? – спрашивал Оскар. Он был явно разозлен. – Уж она у меня попляшет. Заставлять полицию зря тратить на нее время. Будет сидеть под замком, пока ей не исполнится двадцать один.

– Нет… Она не придет. Эллисон… – Миллер с трудом заставлял себя говорить. – Эллисон больше не вернется.

– Это она так сказала? – возмутился отец. – Она придет с протянутой рукой, когда ее новый дружок ее бросит. С ней всегда одно и то же. Как только у нее пустеет в карманах, она приходит за деньгами. Для этого и нужны дети. Чтобы выпускать кишки родительскому кошельку и вырывать их глаза. Вороны с ногами – так звал мой отец меня и моего брата. Как же старик был прав.

– Она была найдена мертвой далеко отсюда, на полуострове Рокавей, – сухим тоном сказал Миллер, стараясь не вдаваться в подробности.

Он заметил, что фотография с улыбающимся лицом Эллисон, которую он прикрепил к ее досье и по собственной инициативе загрузил на сайт www.missingkids.org, уверенный в том, что ее родители и пальцем не пошевелят, стояла в золоченой металлической рамке на тумбочке рядом с пепельницей, заполненной окурками.

– И когда она придет? – спросила мать, будто не услышав его слов. – Вот уже который день она не выносит мусор. А это ее обязанность! Да еще ее бабушка из Монтеррея постоянно звонит и спрашивает о ней, и мне приходится расстраивать ее и говорить, что ее внучка – продажная девка.

Хуана снова повернулась к экрану и в возмущении закачала головой.

– Наверное, вы меня не расслышали, сеньора, – снова начал объяснять Миллер. Он был так поражен ее реакцией, что с трудом понял слова женщины. – Ваша дочь была найдена мертвой. Мы пытаемся выяснить, что произошло.

– Что вы сейчас сказали? – переспросил Оскар, нахмурив брови.

Альберто глубоко затянулся и, запрокинув голову, выпустил облако дыма. Его невозмутимое спокойствие окончательно обезоружило Миллера.

Отец продолжил:

– Скажите, где она, мне нужно сказать пару ласковых этой поганой девчонке. Я уже сыт по горло ее выходками.

– Ее убили. Она ушла, – произнес Миллер, не зная, какое выражение еще подобрать, чтобы они поняли. – Мне очень жаль. Мы выясним, что произошло, и найдем виновного.

– Виновного? Убили? – в недоумении повторила мать.

Кажется, до нее наконец начал доходить смысл его слов. Спустя мгновение, которое по ощущениям тянулось долгую, бесконечную минуту, она закричала так громко, что агент вздрогнул. Альберто вскочил на ноги и одним прыжком очутился рядом с сестрой, пытаясь ее успокоить. Миллер как мог старался сохранять спокойствие. Лицо отца, который все это время сидел без движения, обдумывая слова агента, начало понемногу преображаться, пока наконец не приняло странное выражение недоверия и всепоглощающей грусти.

– Сеньор Эрнандес, вы не представляете, как я сожалею о смерти вашей дочери, – произнес Миллер, пытаясь проглотить ком, вставший у него в горле при виде устремленных на него неподвижных глаз Оскара.

Миллер понял, что эти глаза смотрели не на него. Они тонули в каком-то воспоминании, которое заставило их наполниться слезами. Детские объятия или поцелуй в колыбели. Все разбитые семьи хранят память о таких моментах, чтобы воскресить их, когда вернуть уже ничего нельзя.

– Моя… Девочка… Моя дочка… – прошептал отец, не понимая собственных слов.

– Если я чем-то могу помочь, только скажите. К сожалению, работа моего отдела заканчивается на этой печальной новости, и я хотел лично сообщить вам о случившемся. В отделе розыска пропавших без вести я был ответственным за дело Эллисон. Но расследование ее убийства перейдет в руки полиции Нью-Йорка. Однако я по-прежнему в вашем полном распоряжении, если вам что-то потребуется, и со своей стороны… готов сообщить отделу убийств все, что на данный момент известно по этому случаю. Я буду всячески содействовать им, чтобы произошедшее разрешилось как можно скорее. Пока мне неизвестно, кто будет назначен на дело, но позвольте дать вам совет: избегайте внимания прессы и не выносите ваше горе за стены дома.

Миллер так часто повторял про себя эту речь, что почти выучил ее наизусть. В США каждый год подается четыреста шестьдесят тысяч заявлений о пропаже несовершеннолетних или, другими словами, каждую минуту и семь секунд пропадает один ребенок, в час – пятьдесят два и тысяча двести в день. В Испании – двадцать тысяч в год, в Германии – сто тысяч. Нескончаемая река телефонных звонков с истошными криками родителей, заливающихся слезами на проводе службы спасения, бесконечное «пожалуйста, найдите моего ребенка» и в ответ неизменное «не теряйте спокойствия». Подавляющее большинство из них заканчиваются хорошо. Лишь небольшой процент случаев, таких как случай Эллисон, оборачивается настоящим горем.

Крики матери становились все громче. Видя, как она безутешно упала на колени, ее брат наклонился и обнял сестру, шепча ей что-то на ухо. Ее муж, почти не осознавая, что происходит, опустил глаза и издал первый всхлип. Вдруг он повернулся к рыдающей на полу жене, опустился на корточки и тоже обнял ее.

Ничто не в силах подготовить родителей к такому удару. Тем более если они его не ожидали. Уверенность в том, что не произошло ничего страшного, – это палка о двух концах. Вся невыплаканная за время поисков боль, усиленная неожиданностью, бьет с двойной силой. И выбраться из ямы, в которой они оказываются, очень сложно. Чувство вины отравляет боль, воспоминания и надежду. Совсем иначе происходит, если родители активно участвуют в поисках: на всем пути в них теплится надежда найти ребенка. Она тает постепенно, и когда приходит последнее известие, падение в бездну уже не столь высоко. Они уже спустились в самые глубины горя и, дойдя до дна, поднимают головы и видят, что лестница, по которой они шли, недосчиталась лишь последней ступени – надежды.

Родители Эллисон рыдали как маленькие дети, потерявшие белый воздушный шарик, который теперь улетал все дальше в небо. Между тем, если вспомнить непростую историю этой семьи, создавалось впечатление, что Эллисон уже давно потеряла родителей.

Не переставая кричать что-то на испанском, мать Эллисон подняла руки и застонала:

– Моя девочка! Что они с тобой сделали?! Господи, почему ты оставил ее?

Этот вопрос эхом прозвучал в голове Миллера, и он предпочел выйти из гостиной и оставить родителей наедине со своим горем. Оскар стоял на коленях рядом с женой. Новость убила их обоих. Альберто держал руку на спине сестры, будто помогая ей извергать слезы. В коридоре, под непрекращающиеся рыдания, Миллер вдруг заметил, что дверь в спальню Эллисон приоткрыта. Комната ничуть не изменилась с того раза, когда он впервые вошел сюда. Однако что-то в ней было не так. Какая-то едва уловимая и драматичная перемена, которая показалась ему слишком странной, возможно, из-за все еще стоявшей перед глазами картины убитой девушки, а возможно, из-за того, что он пытался найти утешение.

Миллер громко спросил:

– Где распятие, висевшее над кроватью?

Глава 6

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Мирен Триггс

Если ты хранишь что-то, что заставляет тебя чувствовать себя живым, вероятно, ты уже мертв.

Я шла под дождем, а телефон в кармане не прекращал звонить. На экране четвертого айфона светилось имя Марты Уайли, моего издателя, последнего человека в мире, с которым я бы хотела разговаривать. Шесть раз я сбрасывала ее звонки, после чего на меня посыпались сообщения, которые я просматривала по диагонали, продолжая шагать, сама не зная куда. В последнем она писала:

«Мирен, не понимаю, что с тобой происходит. Меня очень удивляет твое поведение. Завтра с утра мы должны быть в студии на Таймс-сквер на съемках программы “Доброе утро, Америка”. Не подведи меня.

М.У.».

Это сообщение выглядело серьезнее, чем все ее крики. Видя ее такой жалкой и умоляющей, я впервые за долгое время почувствовала себя сильной. Когда я перестала контролировать собственную жизнь? В какой момент дорога, которую мне наконец удалось выпрямить, снова начала вилять?

И вдруг я поняла.

Когда книга стала успешной, какая-то часть меня укрылась в ее страницах. Там Мирен Триггс могла быть кем угодно. Она могла спрятать свои страхи, закрыть дыры своих сомнений, минимизировать побочный ущерб. Но самое главное, на страницах книги я могла защитить себя от опасностей и перестать быть уязвимой. Героя романа невозможно убить, даже если его прототип – существо из плоти и крови, которое, возвращаясь домой, плачет по ночам, чувствуя себя в одно и то же время и внутри, и вне своей жизни. Мирен из книги была бессмертна. Даже если уничтожить все экземпляры до единого, герой будет жить вечно. Он будет бродить по лимбу среди выдуманных существ и ждать, пока кто-нибудь вспомнит его историю, даже не предполагая о существовании другой Мирен, хрупкой, слабой, переполненной болью. И, возможно, скрывшись за этим мнимым щитом, я убедила себя, что пока Мирен из книги будет храброй, мне вовсе необязательно быть таковой. Пока она полностью контролирует свою жизнь, я не должна рисковать своей. Пока она ищет правду, я могу убегать от нее. Но если я чему-то и научилась, так это тому, что правда возникает как вспышка в наиболее подходящий момент. А тогда, без сомнения, это был он.

Я бесцельно бродила по улицам Куинса, не переставая вспоминать все, что мне было известно о деле Джины Пебблз. В моем хранилище стояла отдельная коробка с ее именем. Я просматривала все, что там было, множество раз, но всех деталей вспомнить не могла.

Джине было пятнадцать, когда в 2002 году она исчезла, выйдя из школы. Несмотря на непростую жизнь, это была улыбчивая светловолосая девочка, с маленькой щелкой между зубами и веселым взглядом, смотрящим с фотографий ее личного дела.

В момент исчезновения она и ее восьмилетний брат жили в доме дяди и тети на полуострове Рокавей. Насколько я помнила, их родители умерли незадолго до этого, и Кристофер и Меган Пебблз забрали их к себе, как самые близкие родственники.

Джине Пебблз, как и многим другим, не повезло пропасть в не самый удачный момент. Пресса не обратила на ее исчезновение никакого внимания, так как накануне, 2 июня, из собственного дома на Солт-Лейк неизвестным с ножом была похищена другая девочка. Она была из богатой семьи и, вероятно, симпатичнее Джины. Разница обычно кроется в деталях. В течение следующих дней внимание всей страны было приковано к ее истории: на нее были обращены все глаза, ресурсы, молитвы и бдения. Вероятно, поэтому случай Джины оказался предан забвению.

Несколько недель спустя в районе Бризи Пойнт, в нескольких километрах от дома Джины, был найден ее розовый рюкзак с нашивкой с единорогами. Это была последняя зацепка о судьбе Джины, последний след ее присутствия в этом мире. Остальное испарилось, будто ее никогда и не существовало.

Но что означал снимок? Кто сфотографировал ее с кляпом во рту? И почему этот кто-то передал его мне? Может, это дело рук какого-то психопата, который сохранил о девочке последнее воспоминание перед тем, как лишить жизни? Улика из ее личного дела, которую я упустила? Чем больше я думала об этом, тем сильнее мной овладевало беспокойство и непреодолимое желание выяснить, что произошло. Все эти вопросы ждали своего ответа, и ее полный ужаса взгляд требовал, чтобы кто-то снова вступил за нее в бой.

Я остановилась под линией надземной железной дороги и попыталась остановить такси, но на всех машинах, проезжающих по Ямайка-авеню, горела табличка «Не работает». Я посмотрела на часы на экране телефона и увидела, что было уже за полночь. Больше часа я бродила по улицам, погруженная в воспоминания о Джине, не замечая, что каждый поворот таил в себе опасность. Я пересекала один квартал за другим, не видя ни его границ, ни очертаний. Только когда я подняла взгляд от мокрого тротуара, передо мной встали темные тени города и горящие глаза чудовищ, выползающих после заката.

На углу, опершись о стену, стоял какой-то парень в капюшоне, рядом с банкоматом валялся бездомный, пара афроамериканцев громко о чем-то спорила. Меня никогда не покидало ощущение, что незнакомцы смотрят на меня, даже если они повернуты ко мне спиной. Мне буквально мерещилось, как они облизываются, представляя вкус моей кожи. Конечно, я понимала, что все это глупости, но не могла отогнать от себя эти мысли. Как я ни старалась, мне не удавалось выбраться из той ямы, в которой однажды трое подонков решили похоронить меня заживо.

Когда я мысленно возвращалась в ту ночь, первым, что наводняло мою память, был запах. Затем появлялась светящаяся в темноте усмешка, которая вдруг превращалась в легкое прикосновение струйки крови, сбегающей по внутренней стороне бедра. Наконец, до меня доносился мой собственный голос. Словно кричал другой человек. Словно эта девушка никогда не была мной. Я находилась внутри своего тела, но оно было чуждо мне. Раны на моей коже отпечатались глубоко внутри. Я слышала свои крики, пока бежала по улице, истекая кровью. Говорят, некоторые люди, чтобы забыть травматические воспоминания, воздвигают перед ними препятствия. Однако я не могла не только создать для себя преграду, которая могла бы меня спасти. Помимо моей воли мозг снова и снова возвращался туда, в ту ночь 1997 года, желая покопаться в деталях и открыть старые раны.

Наконец передо мной остановилось такси.

– Боже правый, да вы промокли до нитки, – воскликнул таксист, как только я села в машину. – Так вы мне все сиденье испортите.

– Вы знаете, где находятся складские помещения «Лайф Сторадж» в Бруклине, недалеко от реки?

– Сейчас? Но уже полночь… Это не самое безопасное место для…

– Мне нужно там кое-что забрать. Вы подождете меня, пока я не вернусь?

Таксист помедлил с ответом.

– Ну… Я знаю, что лезу не в свое дело, но расхаживать там одной в такой час – не лучшая идея.

– Если б мужчины в этой стране умели держать свои ширинки при себе, время бы не имело значения, – ответила я с раздражением. – Вы подождете или нет?

Он вздохнул, но ответил:

– Да, но таксометр будет работать.

– Забудьте про таксометр. В это время другого пассажира вам здесь не найти. Я дам двадцать баксов, если вы подождете меня у входа. И еще тридцать, если отвезете домой, в Вест-Виллидж. Идет?

Он что-то проворчал, но по выражению его глаз в зеркале заднего вида я поняла, что он сдался. Таксист знал, что я права. Я редко ошибалась.

– Ладно. Но я буду ждать только десять минут. И ни минутой больше. Слишком часто там кого-нибудь грабят.

Машина тронулась. Таксист, казалось, был не прочь продолжить разговор, но мне требовалось подумать о Джине.

– Вдруг на тебя нападают, приставляют нож к горлу и… Господь, благослови Америку, да? Вторая поправка – на шее удавка[4]. Знаете, на что ни у кого нет права? На то, чтобы кокнуть человека прямо во время работы. Или на то, чтобы расстреливать детей в школе. Вот в чем беда. Какую страну мы строим? Любой может разгуливать по улице с оружием. Малейший спор и… Пах! Ты труп. Любой может зайти в магазин, купить пушку и выстрелить в первого встречного. На днях убили моего товарища, таксиста, за дневную выручку. Весь день ты крутишь баранку, дышишь всем этим дерьмом, слушаешь всякие бредни, а в конце дня тебя расстреливают за сотню проклятых долларов. На обратной стороне луны, наверное, хранятся остатки наших мозгов. У вас ведь нет пушки, правда? – пошутил он, смотря в зеркало.

– Я бы даже не сумела ее зарядить, – соврала я, но лишь отчасти.

Я умела заряжать оружие, но с собой у меня его не было. Несколько недель назад я положила пистолет под подушку, чтобы защититься от кошмаров.

При виде строений «Лайф Сторадж» в желудке защекотало. Легкое, нежное покалывание нервов, которое прошлось от живота до самых кончиков пальцев. Почему я прекратила поиски?

– Подождите меня десять минут. Я сейчас вернусь.

Я дошла до своего хранилища – среди всех остальных его выделяли выкрашенные в бирюзовый рольставни – и ввела код на замке. Год рождения бабушки. Было холодно, но, по крайней мере, дождь закончился. Я подняла роллеты, и ржавые металлические планки запищали, как летучие мыши. Войдя внутрь, я почувствовала, будто ко мне вернулась часть меня, которую я когда-то незаметно для себя потеряла.

У стены меня ждал десяток серых архивных шкафов, выстроившихся в ровный ряд. На передних стенках ящиков я прочитала номера, написанные моей собственной рукой на маленьких карточках: каждые десять лет от 1960-го до начала 2000-х годов. Мне всегда нравился порядок. Мои конспекты университетской поры были просто чудом. Несколько ящиков были подписаны именами. Увидев первое из них, я задрожала от волнения: Кира Темплтон. Сколько значили для меня эти два простых слова. Я прочитала остальные имена: Аманда Маслоу, Кейт Спаркс, Сьюзан Доу, Джина Пебблз и многие другие. Джина Пебблз. Внутри лежало ее дело и все, что мне удалось тогда найти. Словно совершив прыжок в бездну, я набросилась на документы. Я собрала все бумаги и принялась перекладывать их в картонную коробку, которую взяла тут же и, не задумываясь, чем обернется это простое движение, вытряхнула все содержимое на пол.

Закончив с этим, я направилась к выходу, чтобы вернуться в такси, но споткнулась о кучу бумаг, которую высыпала из коробки. Несколько листов разлетелось по плитке, и среди них я, к своему удивлению, заметила лицо, которое казалось мне уже давно забытым. Это была фотография, которую я когда-то раздобыла с огромным трудом, пробираясь сквозь дебри расследования по делу о моем изнасиловании.

Снимок из полицейского участка. На нем было запечатлено серьезное мужское лицо с черными глазами, сбоку было написано имя: Арон Уоллес. Я подняла фотографию и посмотрела на него с той же снисходительностью, с какой он смотрел на меня тогда. Я поставила коробку на пол и начала перебирать остальные бумаги с такой решимостью, какую раньше в себе не подозревала.

Я пыталась найти кое-что конкретное. Несколько слов, которые точно были здесь, но которые я не могла найти. Адрес. Настало время отыскать его. Я столько раз сомневалась, стоит ли продолжать двигаться по намеченному пути, но тени той ночи и эхо того выстрела всегда возвращались ко мне, как оголодавшие горгульи, алчущие сожрать мою душу. Возможно, если эта фотография будет у меня дома, она поможет утихомирить гнев.

Вдалеке раздался гудок такси. Я поспешила к выходу с коробкой Джины и фотографией Арона. Наклонилась, чтобы опустить рольставни и закрыть замок, и увидела уголок листа, торчащий из-под двери. Все могло бы закончиться совсем по-другому, если б я затолкнула его обратно вместо того, чтобы достать…

Двадцать минут спустя я с коробкой Джины в руках смотрела из окна такси на величественные небоскребы, пока машина ехала по Манхэттенскому мосту. Но свет и красота тысячи светящихся окон, составлявших яркий контраст с печальным видом города, не шли ни в какое сравнение с бившимся во мне адреналином, когда я опускала глаза на лежащий рядом со мной помятый лист и в полутьме читала заветную вторую строку: «улица 123, 60, 3А».

Глава 7

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Джим Шмоер

Зачем людям глаза, если многие просто неспособны видеть?

Профессор вышел из корпуса Колумбийского университета на пересечении Бродвея и 116-й улицы с неприятным послевкусием во рту. Добравшись до дома после долгой прогулки пешком в северном направлении, он упал в кресло «Честер», обитое коричневой кожей, – самый выдающийся предмет мебели его гостиной. Он ослабил галстук и застыл, смотря в потолок и зажав двумя пальцами переносицу. Прежде чем подняться по лестнице в свой кондоминиум на перекрестке Гамильтон-Плейс с 141-й улицей, он остановился у магазинчика «Дели» на углу и купил на полдник бретцель без сахара, упаковку нудлс с карри быстрого приготовления на ужин и большой стакан латте, чтобы хоть как-то скрасить неприятный осадок, оставшийся после разговора со Стивом. Он попросил добавить в него тройную порцию ванильного сиропа – больше, чем его сорокавосьмилетний организм мог выдержать, но сейчас такая глюкозная бомба была ему по-настоящему необходима.

Оставив кофе на кухонной столешнице, как и всегда, на неопределенное время – может, на пятнадцать минут, а может, на два часа, – он встал с дивана и с серьезным выражением лица подошел к окну. На противоположной стороне перекрестка играли дети. Две девочки, приблизительно шести и восьми лет, качались на красных качелях, как два маятника. Мальчик лет пяти сидел на одном из сидений балансира, крепко держась за ручку, и ждал, пока кто-нибудь сядет на другой край. Джим смотрел на него несколько минут, но мальчик продолжал недвижно сидеть. В этом ребенке профессор увидел человека, в которого постепенно превращался сам: в того, кто безучастно ждет непонятно чего и непонятно откуда.

Джим отвернулся от окна, внутренне возмущаясь тем, что с мальчиком никто не играл. Он взял кофе со стола и сел перед компьютером. Сделав первый глоток, профессор поморщился:

– Твою мать.

Он любил холодный кофе со вкусом ванили, но на дух не переносил карамельный сироп. Этот кофе был с карамелью. Продавец снова ошибся, и профессор хотел спуститься и потребовать замены, но этим вечером он собирался готовиться к подкасту.

Джим включил «Аймак» и открыл заметки, где у него был намечен план программы. В течение часа он планировал во всех подробностях рассказать о серьезной вспышке ботулизма, от которой пострадали уже четыре сотни детей по всей стране. Согласно его собственному расследованию, причина распространения болезни крылась в партии сухого молока «Гроукидс» фармацевтической компании «Глобал Хелс». Партия была отозвана с рынка за несколько недель до этого без какого-либо объяснения и освещения в медиа. В течение следующих дней Джиму удалось получить доступ к группе в «Фейсбуке»[5] под названием «ДетскийБотулизм». Количество новых обращений по сравнению с данными прошлого года говорило само за себя. Все комментарии в группе, казалось, повторяли друг друга: «Не знаю, из-за чего это могло произойти. Мой сын пьет только сухое молоко “Гроукидс”».

Он подготовил эту программу почти в одиночку. Материала было собрано столько, что придраться было просто не к чему. Слова декана задели его, и Джим даже задумался над тем, не написать ли ему статью. Проглотив свою гордость, он мог бы отправить ее в свою бывшую редакцию, в «Геральд», где он не появлялся с момента увольнения в 1998 году. Однако Джим тут же подумал о том, как об этом начнут шептаться его бывшие коллеги, до сих пор работавшие в издании.

Он включил микрофон, открыл программу для подкастов и, глубоко вздохнув, начал запись:

– Доброй ночи, искатели. Сегодня я приготовил для вас доказательства по делу, которым занимался на протяжении последних дней. За вспышкой ботулизма, от которой пострадали уже более четырехсот детей, по всей видимости, стоит фармацевтическая компания «Глобал Хелс». Если общественность и дальше будет игнорировать происходящее, последствия могут…

Он остановил запись. С первых слов у него появилось какое-то нехорошее предчувствие.

Джим открыл браузер и зашел на сайт университета в раздел, где перечислялись меценаты и благотворители. Во вкладке «Партнеры», будто они делали что-то помимо того, что перечисляли деньги, на первом месте гордо красовался логотип «Глобал Хелс».

– Черт.

Это было еще хуже, чем карамельный латте. Джим не знал, что делать. Он мог бы запустить подкаст в прямом эфире по ссылке в «Твиттере» и не размещать его для скачивания. Таким образом, если кто-то из «Глобал Хелс» или из руководства университета будет искать запись среди списка подкастов, чтобы доказать его нападки, найти ничего не удастся. Но он понял, что этого будет недостаточно. Джим взялся за это расследование именно для того, чтобы эта новость вышла в свет и возымела должный эффект: штраф, денежную компенсацию для семей, внесение изменений в рецептуру, чтобы подобное не повторилось. Удалив выпущенный подкаст, он набросит тень на свою работу и подорвет собственную репутацию. Тысячи людей, которые слушали его каждые пятницу и субботу, увидят, что он удалил эту новость со своей страницы, очевидно поддавшись давлению сильных мира сего. Разве не против этого он боролся всю свою жизнь? Если же он выпустит подкаст как обычно и совет узнает об этом, он может попрощаться с карьерой преподавателя. Все это было омерзительно.

Джим поднялся со стула и вернулся к окну. На балансире, на котором сидел мальчик, теперь катались две девочки с качелей, а мальчик сидел на одной из этих качелей с безжизненно свисающими ногами, которые походили на сталактиты. Джим поискал взглядом его родителей среди взрослых, собравшихся на зеленой лавочке, но они, похоже, были так увлечены разговором, что никто не обращал внимания на одинокого малыша.

Джим собирался спуститься и сам покачать его на качелях, когда неожиданно начался дождь. Родители тут же поднялись, а дети бросились врассыпную. В мгновение ока парк опустел, и вид этой площадки, этих качелей напомнил Джиму то время, когда он был намного счастливее.

Профессор взял телефон и набрал номер. Через несколько секунд на другом конце раздался женский голос:

– Джим?

– Привет, Кэрол, – произнес он с надеждой в голосе.

– Что тебе нужно? – Очевидно, она не ждала его звонка.

– Можно поговорить с Оливией?

– Она в Лонг-Айленде. В гостях у Аманды.

Он горько вздохнул, но так, чтобы Кэрол не услышала.

– Да? Если б я знал, что она не собирается проводить выходные с тобой, я бы пригласил ее сюда.

– Она… Она бы отказалась. Она хотела провести несколько дней у подруги. Она целую неделю уговаривала меня и родителей Аманды.

– Но… Мы могли бы сходить в театр или…

– Что тебе нужно, Джим? – перебила его бывшая жена. – Ты никогда не звонишь просто так, если это не выходные, когда наступает твоя очередь провести время с Оливией.

– Я просто подумал о вас, вот и все. К тому же нам нужно поговорить. Одни выходные в месяц это очень мало.

– Ты постоянно работаешь, Джим. Ты не можешь заботиться о ней.

– Нам обоим прекрасно известно, что мы договорились о таком распределении еще тогда, когда я работал в газете. Сейчас у меня больше свободного времени.

– Не начинай. Оливии уже семнадцать. Мы развелись, когда ей было три. И… Сколько лет ты уже не работаешь в газете? Восемь? Девять?

– Тринадцать, – вздохнул Джим.

Когда он произнес это огромное количество лет, словно это был лишь незначительный промежуток времени, вся логика его рассуждений тут же рухнула.

– Ладно, Джим, мне некогда. Если хочешь, позвони Оливии и поговори с ней. Не знаю, что с тобой, но, может, тебе станет лучше, если ты услышишь от нее, что с ней все в порядке. – Бывшая жена почувствовала, что с ним было что-то не так, и не хотела тревожить старые раны. – У тебя все хорошо?

– Да, все хорошо. Просто… Я хотел провести с ней время. Вспомнил, как мы втроем ходили в парк покатать Оливию на качелях.

– Да, теперь она большая для этого. Я тоже иногда вспоминаю, какие хитрости Оливия выдумывала, чтобы остальные дети делали то, что она хотела.

– Она была очень умной девочкой.

– Она и сейчас такая. Хотя в последнее время у нее такой период… Она предпочитает гулять с друзьями и делать вид, что меня не существует.

– Понимаю, – ответил Джим.

– Мне надо идти, ладно? Мы с Эндрю собираемся погулять. Я привезу ее к тебе на следующих выходных, хорошо?

Джим ответил не сразу.

– Джим?

– Да, отлично, Кэрол, – с трудом выговорил он, пытаясь проглотить ком в горле.

Он вернулся к столу и закрыл программу, не сохранив запись. Джим не мог позволить себе потерять что-то еще. Профессор открыл «Твиттер» и написал:

«Искатели, о чем вы хотите, чтобы я рассказал в сегодняшнем подкасте? Я подумал, лучше вы сами предложите тему».

Несколько секунд и два лайка спустя появился первый ответ, к которому была прикреплена фотография девочки с каштановыми волосами. Комментарий был написан пользователем под ником @Godblessthetruth[6]. Под фотографией Джим прочитал:

«О смерти Эллисон Эрнандес».

Глава 8

Куинс 23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Бен Миллер

Нетрудно найти правду, трудно ее принять.

Миллер распахнул входную дверь и выбежал из дома семьи Эрнандес. Подойдя к машине, он взял с пассажирского сиденья папку с делом Эллисон и нервно разложил бумаги на капоте. Среди документов и записей допросов, которые он собирал на протяжении последних дней, агент нашел несколько фотографий, приложенных к материалам дела.

На первом снимке Эллисон, с темными волосами и вечной улыбкой, отчужденно смотрела в камеру, как на школьном портрете. Было несколько фотографий с камер наблюдения банкоматов, стоящих неподалеку от того места, где Эллисон в последний раз видели живой. Их предоставили работники нескольких банков напротив аптеки, посреди Ямайка-авеню, рядом с ее школой… По-видимому, кто-то позвонил на горячую линию «ЭМБЕР Алерт» и сообщил, что, похоже, видел девушку вместе с другими подростками примерно ее возраста в то утро, когда она пропала, где-то в двухстах метрах от «Института Маллоу». Агент попытался пойти по этому следу, но ничего не нашел. В тот день Эллисон была на занятиях до обеда, а, по словам директора образовательного учреждения, студентам не разрешалось выходить за пределы школы в учебное время даже во время тридцатиминутной перемены.

Наконец Миллер нашел нужный ему снимок и стал внимательно рассматривать его под светом луны. Фотография спальни Эллисон. На ней было четко видно покрывало на кровати, висевшее над ней распятие, книги на полках, бумаги на столе, стул… Маленькая статуя Девы Марии на одной из полок поддерживала книги. Миллер внезапно понял, что все в той комнате было пропитано религией. Со снимком в руке он поспешил обратно в дом, на этот раз не спрашивая разрешения хозяев.

Рыдания матери, отражаясь от стен, разносились из гостиной по всему дому, как удары церковного колокола на берегу моря. Миллер включил свет в спальне Эллисон и вошел, смотря на фотографию. Он был поражен той зловещей, бросающейся в глаза разницей между тем, что было на снимке, и тем, что он видел перед собой.

Миллер подошел к стене, где висело распятие, и заметил, что на его месте остался четко очерченный светлый след. На глаз он определил, что это был католический крест размером примерно семьдесят на тридцать.

В полной тишине Миллер сравнивал снимок с тем, что окружало его в комнате. Еще одна деталь привлекла его внимание. На фотографии книги стояли плотно друг к другу, прижатые статуей Девы Марии. Сейчас же они завалились в сторону, и по небольшому пространству между ними было понятно, что одной не хватало.

Вдруг за спиной Миллера встал Оскар, отец Эллисон. С глазами, полными слез, он рыдая набросился на агента:

– Вы все еще здесь? Разве мало горя вы нам принесли? Убирайтесь отсюда сейчас же!

– Где распятие, которое висело над кроватью? – удивленно спросил Миллер.

– Распятие?

Отец в растерянности перевел взгляд на стену, не понимая, о чем идет речь.

– Прошу вас, это важно. Была ли здесь Эллисон после своего исчезновения?

– Эллисон? Как она могла бы?..

– Отсюда пропали вещи. Распятие. И книга, которая стояла вот здесь. Я сделал фотографию в день, когда вы подали заявление. Видите?

Миллер показал ему снимок. В ту же секунду в глубине дома прекратились рыдания жены.

– Пропали вещи? – пробормотал Оскар, ошарашенный этими словами, и с потерянным взглядом добавил: – Я не…

– Кто забрал их? Это очень важно.

– Я… Я не знаю, – наконец ответил он. – Два дня назад…

– Что два дня назад?

– Кто-то разбил окно на кухне, за гостиной.

– Что?

– Разбили окно. Когда мы увидели осколки на полу, подумали, что нас ограбили. Но… Мы проверили все вещи и… Мы подумали, что все на месте, – сказал он.

– Почему вы не сообщили полиции? Мы искали вашу дочь. Это могла быть ва…

Миллер оборвал сам себя. Они и без того взвалили на себя слишком много вины.

– Мы думали, это местные мальчишки. Это… небогатый район, ребята играют на улице, пинают мяч и разбивают окна. Мы не думали, что…

На этот раз Оскар замолчал сам. Он не мог продолжать.

Каждое слово напоминало ему о том, что они слишком долго не заботились о судьбе дочери. Мужчина кивнул, не в силах произнести больше ни слова. На пороге спальни появилась фигура Хуаны с красным от слез лицом и опухшими глазами.

– Скажите, агент, – начала она слабым голосом. – Моя девочка страдала?

– Вы верующие, не так ли?

Оба, затаив дыхание, молча кивнули.

– Страдал ли Иисус на кресте? – спросил Миллер.

– Я… Я не знаю, – сказала Хуана, не понимая его.

– И я… Я не знаю, что ответить на ваш вопрос.

Глава 9

Манхэттен

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Мирен Триггс

Не все двери закрываются навсегда.

Всю ночь я провела в состоянии полудремы, не в силах перестать думать о Джине и обо всем, что мне предстояло сделать, чтобы наверстать упущенное. Когда часы показали пять утра, я приняла душ и надела черные джинсы и черную кофту, под цвет теням, преследующим меня в каждом сне. Это был мой базовый образ писательницы, и я надеялась, что теперь он станет базовым образом журналистки «Манхэттен пресс».

Остановившись перед зданием редакции, в самом центре Манхэттена, я почувствовала, что вернулась домой или по крайней мере в место, где я чувствовала себя как дома. Я стояла, держа в руках коробку с материалами по делу Джины, а мимо меня мелькали костюмы офисных работников, проплывали фигуры случайных прохожих, с открытыми ртами проходили туристы, поднявшиеся с утра пораньше, чтобы пройтись по туристическому маршруту Нью-Йорка. Следующие по этому маршруту встречали рассвет на смотровой площадке «Вершина скалы», заходили за капкейками в пекарню «Магнолия», останавливались на Таймс-сквер и делали небольшую передышку напротив «Манхэттен пресс», откуда, переходя с одной улицы на другую, к полудню добирались до Центрального вокзала. К вечеру все как сумасшедшие устремлялись к «Эмпайр-стейт-билдинг», чтобы успеть занять место на обзорной площадке. Самым удачливым, возможно, посчастливится стать свидетелями неудачной попытки самоубийства с вершины небоскреба. Точно такой же маршрут проделала и я, впервые оказавшись в городе с родителями, когда мы приехали сюда на машине из далекого города Шарлотт в Северной Каролине. Тогда я мечтала поступить на факультет журналистики Колумбийского университета, не догадываясь о том, к чему это приведет. Боль и правда всегда шли рука об руку.

Кира Темплтон была единственным лучиком света, который освещал мою жизнь в этом городе. Я не могу сказать, что все остальное было погружено во тьму. Но другие искорки и случайные моменты счастья никогда не светили мне с такой ясностью, как история этой девочки. Даже свет того пламени, что открыл передо мной двери «Пресс».

Я достала пропуск и прошла через турникет на входе в редакцию. Услышав звонки телефонов и стук клавиш редакторов за дверью, я подумала, что они, должно быть, не останавливались ни на секунду с того самого момента, когда я была здесь в последний раз. Незнакомая мне молодая девушка-секретарь с улыбкой робота и гарнитурой с микрофоном посмотрела на меня.

– Вы?..

– Могу я увидеть Фила?

– Фила… Что-то еще?

Она улыбнулась мне еще шире, будто я сморозила какую-то глупость. От ее улыбки стало не по себе.

– Фила Маркса…

– Посмотрим… Одну секунду…

Она поднесла ручку ко рту. Я понадеялась, что на ней полно микробов.

– Кто его спрашивает? – спросила она, хотя, по-видимому, это ее не очень интересовало.

– Может, мы оставим это на другой раз и я просто пройду?

– Вход в редакцию разрешен только для работников «Манхэттен пресс». Таковы правила. Скажите, кого вы ищете, и я узнаю, можете ли вы зайти. С кем вы хотите поговорить?

– Я уже сказала. С Филом Марксом, – с раздражением ответила я, опустив коробку Джины на пол.

– Этого имени нет в моем списке, – холодно отозвалась она почти в ту же секунду. – Знаете ли вы кого-то еще? Назовите имя, и я узнаю в редакции.

– Фил Маркс – главный редактор газеты. И ваш начальник, на минутку. Мое имя – Мирен Триггс, я работаю здесь. В отделе расследований.

Она снова углубилась в список на своем столе. Немного погодя она подняла глаза, которые расширились до того, что стали похожи на страусиные яйца, и равнодушно произнесла:

– Вас нет в моем списке. Мне жаль, но я вынуждена попросить вас удалиться.

– В каком смысле? Я работаю здесь, – со злостью запротестовала я.

– Согласно моему списку, нет.

– Да к черту ваш список.

– Прошу, не вынуждайте меня звать охрану. Это серьезное издательство…

Я огляделась вокруг. В этот самый момент в редакцию вошли два журналиста, которые работали в отделе внешней политики. Я не знала, как их имена, но помнила лица.

– Простите, вы не могли бы сказать, что я здесь работаю? Мне нужно поговорить с Филом.

Они с недоверием переглянулись. Потом один из них грустно посмотрел на меня, а другой заговорил:

– Мирен? Разве тебя не уволили?

– Уволили? Я была в отпуске. Вы же знаете, из-за книги. Можете сказать ей, чтобы она меня пропустила?

Они снова переглянулись, и эта секунда показалась мне вечностью.

– В отпуске? Ты ничего не знаешь?

– О чем? – не поняла я.

Вдруг за спиной я услышала голос, который тут же узнала:

– Мирен?

Это был Боб Уэкстер, руководитель отдела расследований. Все это показалось мне странным. Более двенадцати лет я работала в «Пресс», и хватило всего секунды, чтобы я почувствовала себя чужой.

– Боб?! Как хорошо, что ты здесь!

– Мистер Уэкстер, вы ее знаете? – вмешалась секретарь.

– Конечно, это мисс Триггс, – ответил Боб.

Затем, повернувшись ко мне, явно удивленный моему появлению, он продолжил:

– Что ты тут делаешь?

Я знала, что он был рад меня видеть, но в то же время выглядел растерянным.

– Я готова вернуться. Мне требовалось время и… Вот я здесь.

– Давай пройдем в мой кабинет и поговорим там.

– В твой кабинет? Тебе дали кабинет? Как им удалось закрыть тебя в четырех стенах?

– Ты не знаешь? Теперь я главный редактор газеты.

– Серьезно? Невероятно! Поздравляю! Тебя… Подожди-ка. А как же Фил?

– У Фила все плохо. Проходи, я тебе расскажу. Хочешь кофе? Боже мой, как ты изменилась. Я слышал тебя по радио. Твоя книга повсюду.

Я прошла вслед за ним, оставив за спиной секретаршу, которая в последний раз бросила на меня свой недоверчивый взгляд. У меня защекотало под ложечкой, когда я проходила мимо своего стола. Моего пустого стола. Слишком пустого в сравнении с воспоминаниями. Испарились горы документов. Исчезли лотки для бумаг. Пропал монитор компьютера. Я заметила, что, несмотря на непрерывный шум телефонов и чей-то громкий разговор, офис казался опустевшим. Когда мы вошли в кабинет, в котором я столько раз спорила с Филом, Боб сел в кресло и сбросил на меня бомбу:

– Видишь ли, Мирен… Ты не можешь вернуться.

– Что? – ошарашенно переспросила я.

Такого удара я не ожидала.

– Поверь, дело не в тебе. Это бизнес.

– Бизнес? Что ты имеешь в виду?

– Руководство складывает паруса. Приближается буря. На самом деле мы уже качаемся на ее волнах. Ты заметила, что половина офиса пустует?

– Я подумала, еще слишком рано.

– В прошлом месяце уволили половину штата. Вот уже несколько месяцев количество читателей стремительно падает. Если так пойдет и дальше, через год нам придется закрыть газету.

– Поэтому Фил ушел?

– Фил ушел, когда ему сообщили эту новость. Он не мог уволить пол-издательства и остаться во главе. Он чувствовал свою ответственность за это. Как видишь, теперь в офисе царит совсем другой дух. Тебе не показалась, что он будто… Умер?

– Почему это произошло?

– Интернет, социальные сети, отсутствие интереса… Откуда мне знать. Сейчас люди читают только заголовки в «Твиттере», и им этого хватает. Настали тяжелые времена. Фил делился со мной своими опасениями. Руководство давило все сильнее и сильнее. Этих ублюдков интересуют лишь деньги. Только они имеют для них значение. Тиражи с каждым разом становятся все меньше, а монетизировать онлайн-статьи не так уж и просто. Люди не привыкли платить за информацию в Интернете.

– Все так плохо? А что с командой? Где Саманта? Кто остался кроме тебя?

– Саманта ушла первая. Я… Я занял место Фила, а отдел расследований распустили. Мы не можем позволить, чтобы два или три человека занимались одной новостью. Это нежизнеспособно. Сейчас мы сосредоточены на разделах происшествий и политики. На этом можно легко заработать. Происшествиями занимаются молодые и дешевые журналисты, отбивая свои статьи у новостных агентств. В отделе политики тоже не все гладко. У нас есть несколько хороших аналитиков, которые пишут для редакторов небольшие сводки.

– Это шутка?

– Если бы… – Боб обреченно вздохнул. – Мирен, я знаю, что Фил обещал тебе место по возвращении, но все изменилось. Мне больно говорить это. Ты даже принесла… Что это такое?

Я была в шоке. Слова Боба повергли меня в оцепенение. Он был руководителем отдела расследований «Пресс», сколько я себя помнила. Более того, еще до моего прихода в 1998-м он уже занимал эту должность. Его непринужденный стиль управления без железной иерархии помог мне почувствовать себя частью команды с самого первого дня. И это в какой-то мере позволило мне действовать самостоятельно и расти. Команда всегда выбирала две или три центральных темы для работы, и эти расследования могли длиться месяцами. Помимо этого, каждый параллельно выбирал себе еще одну тему, которую вел независимо от остальных. Благодаря этой свободе я и взялась за дело Киры. Я с отчаянием смотрела на то, как все рушилось на моих глазах, оставляя за собой лишь останки того времени, по которому теперь тосковала как никогда. Если исчезнет газета, испарится моя последняя надежда вернуть то, что заставляло меня чувствовать себя живой.

– Это… Случай, над которым я хотела работать.

– Что за случай?

– Джина Пебблз.

Боб на несколько секунд задумался и серьезным тоном спросил:

– Еще одна девочка? Мирен…

– Это не просто еще одна девочка. Она исчезла в 2002 году. Вышла из школы, а потом ее рюкзак нашли в парке в двух километрах от дома. Больше о ней никто никогда не слышал.

– И что в ней особенного? Почему она, а не… Эллисон Эрнандес, например?

– Эллисон Эрнандес?

– Вчера тело Эллисон Эрнандес, девочки-мексиканки пятнадцати лет, было найдено в Рокавей, в одном из строений Форта Тилден, заброшенного военного комплекса.

– История Джины…

– Тело Эллисон нашли распятым на кресте, – перебил меня Боб. – Она пропала на прошлой неделе. В «Происшествиях» работают над этим. Мы опубликовали небольшую новость в Интернете, и завтра она выйдет на бумаге, когда у нас появится новая информация. Что-то краткое. Не хочу посвящать этому много места. Все внимание сейчас обращено на Сирию, которая с каждый днем полыхает все ярче. Держать там корреспондентов обходится нам слишком дорого, чтобы отвлекаться на посторонние сюжеты. Ситуация складывается напряженная, и мы должны направить туда все силы. Даже если все местные СМИ опубликуют новость об Эллисон, это останется погребенным под валом новостей с Востока. Мирен, я лишь хочу сказать, что этот мир – та еще помойка. Несчастья происходят каждую минуту, и нам приходится выбирать, на чем сосредоточить внимание. Мне очень жаль, но я не могу предложить тебе твою бывшую должность, тем более для такого материала. Мне приходится очень тщательно выбирать темы и публиковать их тогда, когда они могут добиться максимального охвата.

– Твою мать… – выдохнула я.

Пятнадцатилетняя девочка распята на кресте. Целый мир катится в тартарары, пока мы наблюдаем за ним по телевизору и любуемся его крахом, будто это театральное представление.

– Я жду подходящего момента, чтобы пролить на историю Эллисон больше света. Что-то более изящное, чем… Чем то, что у нас есть сейчас. Если нам удастся раздобыть какие-нибудь детали от полицейских, которые сообщают нам об этих преступлениях, из этого может выйти хорошая статья.

Я не выдержала.

– Боб, вчера вечером кто-то оставил мне это. – Я положила на его стол полароидный снимок.

– Что это? – спросил он.

Молодой редактор, которого я раньше не видела, постучал в дверь, и Боб жестом прогнал его.

– Это Джина Пебблз, в салоне фургона и с кляпом во рту. Фото старое; кажется, его сделали, когда она пропала; возможно, оно что-то значит. На волне ажиотажа вокруг книги о Кире… Сумасшедший, который это сделал, похоже, решил испытать меня и проверить, способна ли я найти ее. Что-то говорит мне, что я должна попробовать.

Несколько секунд Боб неотрывно смотрел на фотографию.

– Ты показывала этот снимок полиции?

Я покачала головой. Я знала, что ему это не понравится, и добавила:

– Еще нет. Я покажу, как только сделаю копию. Я знаю агента Миллера, из отдела розыска пропавших без вести. Я хочу отдать ему. Он наверняка знает это дело.

– Агент Миллер?

– Он вел дело Киры. Уже несколько лет мы… дружим.

Установилась долгая тишина. Я знала, что это значит. Боб начинал сдаваться.

– Это хороший материал, Мирен. Не буду отрицать. Но я не могу взять тебя на работу. У нас нет денег. К тому же очень вероятно, что это дело зайдет в тупик. Прошло… восемь, нет, девять лет. Слишком много. Ты и сама прекрасно понимаешь. Я не могу предложить тебе место.

– Мне не нужны деньги. Я просто хочу вернуться. Это… мой дом.

– Я не могу допустить, чтобы лучшая журналистка страны работала бесплатно. Нет. Пусть нам не удастся остановить отток читателей и мы обречены, но я отказываюсь принимать участие в этом бесстыдстве. Если страна молча смотрит на то, как умирает свободная пресса, пусть будет готова попрощаться с демократией.

Отчасти он был прав, хотя мне казалось, что страна не смотрит на то, как мы умираем, а скорее подает нам тревожный сигнал о том зле, что мы творим.

– Ты ведь понимаешь меня? Поверь, я больше всех хотел бы, чтобы ты была с нами и все стало как раньше. Ты знаешь, я не люблю командовать. Здесь я чувствую себя не в своей тарелке. Я всегда предпочитал… быть на передовой. Как и ты, Мирен. Но поверь, тебе не захочется находиться в этом здании, когда оно обрушится.

Я молча ждала. В мои планы не входило, что эта дверь захлопнется перед носом. В течение последних лет «Пресс» была моим домом, местом, где я могла бороться за спасение мира. А может, местом, из которого мир бился сам за себя. Мы были как спасательная шлюпка посреди кораблекрушения. Она не могла вместить всех.

– Должен быть какой-то способ вернуться, Боб.

– Мирен… Мы не нужны тебе, чтобы начать расследование по делу этой девочки. Ты можешь сделать все сама, написать еще одну книгу и выбраться из этой дыры.

– Я знаю.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что это моя дыра.

Боб вздохнул.

– Здесь я… Здесь я – это я. Ты сам это сказал, Боб. Ты всегда предпочитал быть на передовой. Когда я работаю здесь, я нечто больше, чем… Мирен Триггс. Здесь я журналистка. Здесь я могу что-то изменить.

Возможно, я совершила ошибку, поделившись с ним моими сомнениями. Но если эта дверь закрывалась передо мной, что еще мне оставалось? Он серьезно взглянул на меня. Затем снова опустил взгляд на фотографию Джины.

– Сделаем вот что, – наконец произнес Боб. – Ты будешь работать в отделе происшествий, но с полной загрузкой. Статья в неделю. Что-то между расследованиями и происшествиями. Думаю, так это может сработать.

– Отлично.

– Оплату будешь получать за статью, неплохие деньги. Но меньше, чем у тебя было, – все изменилось.

– Я согласна. Договорились.

– Но темы определяю я. И тебе потребуется внести что-то новое. Необычную точку зрения. От первого лица. Просто пересказывать факты недостаточно, я хочу видеть тебя в статьях. Люди тебя знают. И любят. Воспользуемся этим. Возможно, так мне удастся убедить начальство взять еще одного человека.

– Мм… Хорошо.

– Мне нравится идея насчет Джины, но мы оба понимаем, что эта работа может затянуться на неопределенный срок. Твоя первая статья должна быть готова к следующему воскресенью, первого мая.

– Боб…

– Ты веришь в Бога?

Я в недоумении подняла бровь.

– Что?!

– Ладно, неважно. Эллисон Эрнандес. Поезжай в Рокавей, опроси прихожан в церквях, поговори с местными, встреться с ее друзьями. Подружись с каким-нибудь священником. Вера – важная часть жизни людей. Как только они узнают, как умерла девушка, они за головы схватятся. Это не твоя Джина Пебблз, но ты понимаешь, я не могу поручить тебе статью, не будучи уверенным, что за этим стоит нечто серьезное. Работай над ее делом в свободное время.

– Ты сказал «Рокавей»? Ведь именно там… – Я запнулась. Если я еще раз упомяну имя Джины, мое возвращение окажется под угрозой. – Я не планирую сближаться с семьей Эллисон, Боб. Ты знаешь, я против сенсаций.

– Знаю. Это неважно. Я не хочу, чтобы ты копалась в их горе. Я хочу увидеть твое видение этой истории. Внедрись в местную религиозную общину. Прояви воображение. Уверен, ты придумаешь что-нибудь. У тебя неделя. Точнее, шесть дней. Буду ждать статью самое позднее в субботу вечером.

– В религиозную общину? Что ты имеешь в виду?

– Церкви, часовни, семинарии, академии. Мне все равно, что это будет. Пресвитерианка, протестантка, католичка, да хоть поклонница самого дьявола. Расскажи самую суть. Узнай, во что верила Эллисон, и начинай раскручивать оттуда. Попытайся выяснить, как она оказалась на кресте. Поговори с полицией, с отделом убийств или с кем посчитаешь нужным. Но я хочу, чтобы статья вышла из твоего нутра. В этом тебе нет равных. Что скажешь, Мирен? Ты в деле? – Он протянул мне руку над письменным столом.

Я не знала, что ответить. Я не ожидала, что Боб предложит мне нечто подобное. Но что я могла ответить? Откуда мне было знать, что после утвердительного ответа моя жизнь окажется на волоске. Но, отказав, я снова превратилась бы в ходячего мертвеца.

– Я в деле.

Чего я не ожидала, так этого того, что в тот же вечер истории Джины Пебблз и Эллисон Эрнандес, произошедшие с разницей в девять лет, тесно переплетутся после одного телефонного звонка, который заставил события бесконтрольно ринуться вперед.

Глава 10

Нью-Йорк

23 апреля 2011

Тремя днями ранее

Джим Шмоер

Человек редко задумывается о том, что в будущем его настоящее станет всего лишь плохим воспоминанием.

Профессор Шмоер несколько раз перечитал ответ пользователя @Godblessthetruth. Он был удивлен: согласно тому, что он читал, Эллисон Эрнандес пропала неделю назад и до сих пор не было никаких сообщений о том, что девушку нашли мертвой.

Он внимательно следил за исчезновениями людей и часто рассказывал о них в своей программе, однако никогда не тратил много времени на те случаи, которые сразу привлекали внимание СМИ. Джим предпочитал проливать свет на забытые истории детей, которым не посчастливилось пропасть в неудачный момент, когда взгляд журналистов, телеканалов и ежедневных изданий был прикован к повышению налоговой ставки, митингу за права трудящихся или какому-нибудь сенатору, который слишком широко расстегнул ширинку.

Он ввел имя Эллисон Эрнандес в поисковик «Гугла», чтобы прочитать о ней последние новости. За прошедшие дни было опубликовано несколько статей с ее фотографией со знаком «ЭМБЕР Алерт». Джим установил фильтр, чтобы увидеть материалы, вышедшие за последние часы, но не нашел в них ничего нового. Он переходил от одной газеты к другой, от одного новостного агентства к другому, пытаясь найти заголовок или заметку, в которой бы упоминалось, где и когда обнаружили труп, но ничего подобного не было.

Несколько минут спустя профессор ответил на твит, испытывая какое-то странное ощущение, которому он, впрочем, не придал большого значения:

«Эллисон Эрнандес все еще не найдена. Дадим возможность властям найти ее живой».

Он перешел к остальным комментариям. Несколько подписчиков предложили поговорить о политике, но он этого терпеть не мог. Другой пользователь попросил рассказать о нестандартных формах занятости на больших технологических фабриках в Азии. Один подросток спросил, болел ли он за «Нью-Йорк Никс»[7].

Джим был подавлен. Он решил, что в этот вечер лучше ничего не записывать. Сложно публиковать материал, который тебе не близок. Он просмотрел список актуальных тем, но там не было ничего интересного: соболезнования о смерти какого-то артиста, который на самом деле не умер, премьера нового фильма, который он не собирался смотреть, названия двух музыкальных групп, которые ни о чем ему не говорили. На первое место вылез хэштег #KUWTK[8]. Он кликнул на него и понял, что речь шла о выходе нового реалити-шоу семьи Кардашьян.

Вдруг Джим увидел, что кто-то написал ему личное сообщение на платформе. Он специально установил разрешение, чтобы любой мог написать ему конфиденциально, так как считал это неотъемлемой частью журналистской работы. В большинстве случаев все большие истории начинались так: злобный анонимный звонок с доносом, отправленное с одноразового почтового адреса электронное письмо с файлами из личного архива, запечатанный конверт, подброшенный на порог. Почтовый ящик Джима был тем же самым: дверью, открытой для любого, кто хотел сообщить что-то, что считал достойным выйти в свет.

Согласно данным, сообщение пришло от пользователя @Godblessthetruth в 19:05. В нем была только одна фотография. Когда Джим открыл изображение, ему потребовалось несколько секунд, чтобы мозг смог распознать то, что открылось его глазам на полутемной расплывчатой фотографии.

В центре изображения он различил стоящий на полу деревянный крест, а на нем виднелась бледная фигура распятой женщины. По обе стороны от креста стояли два черных силуэта, и по их позе казалось, что они пытаются сдвинуть крест назад, к стене, разрисованной граффити. Джим попытался внимательнее всмотреться в края фотографии, и с левой стороны заметил нечто похожее на фигуру мужчины в белом одеянии, наблюдавшего за происходящим. С правой стороны проступали контуры нескольких пустых стульев, выстроенных по направлению к кресту.

– Что за черт?! – в смятении воскликнул Джим.

Он скачал изображение и сохранил его на рабочий стол. Потом сделал скриншот экрана с именем пользователя и временем отправки сообщения. Прежде чем написать ответ, профессор задумался. Он не понимал, что увидел, но это ему однозначно не нравилось.

Джим перешел в профиль @Godblessthetruth, и ему стало еще больше не по себе, когда он увидел один-единственный твит у пользователя. На аватарке стояла картинка с белым яйцом на оранжевом фоне, а дата создания аккаунта совпадала с сегодняшней.

Джим решил ответить на личное сообщение, тщательно подбирая слова. Возможно, это был розыгрыш, но малейшая вероятность того, что на снимке Эллисон Эрнандес, заставила его действовать, соблюдая все предосторожности:

«Это Эллисон? Откуда у вас эта фотография?»

Прошло несколько минут, в течение которых профессор мучился вопросом, что это за злобная шутка. Интернет – помойная яма, где на каждом углу тебя поджидает какая-то гнусность. Сообщение, похоже, было именно этим. Иногда Джим и сам баловался глубинами «Глубокой сети»[9], установив браузер «Тор»[10] и раздобыв доступ к одному из самых зловещих сайтов во всей сети. Фотография, которую ему отправил @Godblessthetruth, очень напоминала те, что усеивали тайные форумы сектантов. Однако между снимком и картинками с подобных сайтов была огромная разница: вторые были безобидны. Члены сект ограничивались тем, что сжигали в лесу пару страниц из книг и приносили в жертву мертвых голубей и крыс. При всем своем сходстве фотография Джима запечатлела распятую на христианском кресте девушку, освещенную лучами солнца, которые пробивались с одной из сторон изображения. Снимок был сделан в месте, похожем на заброшенный корабль, который, однако, наполняли люди.

Вдруг пришел ответ от @Godblessthetruth.

В сообщение была вставлена ссылка на архив новостей «Манхэттен пресс». Джим часто заходил в этот раздел, чтобы найти статьи прошлых лет, которые находились в открытом доступе для всех желающих. Он прошел по ссылке, и легкое напряжение нервов, которое вызвал у Джима этот неожиданный диалог, вдруг разорвалось атомной бомбой. Он прочитал заголовок статьи: «Вы видели Джину Пебблз?»

Профессор посмотрел дату публикации статьи – июнь 2002 года. Где-то в глубинах его памяти хранилось воспоминание об этом случае. Все произошло на следующий день после того, как на Солт-Лейк была похищена девочка-подросток, так что ничего, кроме маленькой статьи на двенадцатой странице «Манхэттен пресс», не поведало миру об этом событии, которое вскоре совершенно забыли. Он просмотрел все, что было известно по этому случаю, и даже попытался получить доступ к материалам дела об исчезновении Джины, чтобы рассказать об этом в подкасте и подготовить занятие для своих студентов на тему информационного оппортунизма. Но это было так давно, что он едва ли помнил детали.

Джим посмотрел на имя автора статьи и не смог сдержать улыбки: Мирен Триггс. В тексте говорилось о том, где Джину в последний раз видели живой, что на ней было надето, и о том месте, вдали от Рокавей, где нашли ее рюкзак, – грязном и заросшем пляже Бризи Пойнт, расположенном на краю полуострова, где зимой можно было встретить лишь рыбаков, а летом серфингистов. Новость сопровождалась фотографией Джины с густыми светлыми волосами и сияющей улыбкой. Ниже, под описанием места обнаружения рюкзака, была прикреплена фотография местных жителей, взрослых и молодых, среди которых выделялись фигуры мужчины и женщины с печальным выражением лиц, обнимающих безутешно рыдающего мальчика. Похоже, эти трое стояли перед группой волонтеров, и все собирались отправиться на поисковый рейд. Под фотографией Джим прочитал: «Кристофер и Меган Пебблз, дядя и тетя Джины, участвуют в поисках своей племянницы. Восьмилетний брат девушки, Итан Пебблз, горько плачет о пропавшей сестре».

Джим вернулся к диалогу с @Godblessthetruth, пока не осознавая огромного значения происходившего и не понимая скрытых смыслов этих сообщений. Боясь ответа, который получит, профессор написал:

«Девушка на кресте – это Джина?»

Несколько секунд спустя он прочитал:

«Нет».

Джим продолжил:

«Это Эллисон Эрнандес?»

Ответ пришел моментально:

«Да».

Профессор не колебался:

«Где она?»

Ему снова пришлось ждать. Он не отрывал глаза от экрана, надеясь, что эта дурацкая шутка вдруг разрешится. Возможно, это был кто-то из его учеников. У него сложились достаточно напряженные отношения с третьим курсом, который он мучил бесконечными тестами и сложными исследованиями, так что от них можно было ожидать чего-то подобного. На ум пришли лица Элис и Сэмюэла, двух его лучших студентов, вполне способных выдумать нечто похожее, дабы испытать проницательность своего преподавателя. К тому же они только что прошли теорию дезинформации и узнали, как благодаря использованию импульсивных эмоций – горя, злости, грусти и отчаяния – можно заставить людей поверить в любой миф, который в иных обстоятельствах был бы развеян с самого начала. Джим снова и снова просматривал статью о Джине. Несколько раз попытался вбить имя пользователя в поисковик, но все оказалось напрасно: во всей Сети ни на одной платформе не было пользователя с таким же ником.

Наконец Джиму надоело ждать, и он решил написать еще раз:

«Вам что-то известно об Эллисон Эрнандес? Вы это хотите сказать?»

Он получил ответ:

«Скоро вы все узнаете».

Джим был сбит с толку.

«Что вы имеете в виду?»

Но ему не ответили. Целый час Джим Шмоер ждал хоть какой-нибудь реакции. Профессор снова и снова взволнованно поднимался со стула и садился обратно. Он уже попрощался с идеей записать подкаст и опубликовал твит в группе, что в этот вечер не сможет выйти на связь. В ответ на него высыпалась дюжина гневных посланий. Он вернулся на страницу профиля, чтобы перечитать первое сообщение, и вдруг заметил то, на что сначала не обратил никакого внимания: у @Godblessthetruth не было подписчиков, он опубликовал только один твит, но в разделе подписок было два аккаунта. Увидев имена пользователей, профессор потерял дар речи: он и Мирен Триггс.

Глава 11

Офис ФБР

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Бен Миллер

Нет ни одного старого пазла, у которого бы все детали были на месте.

Был час ночи, когда Бен Миллер вошел в офис ФБР в Нью-Йорке. Он не поздоровался ни с одним из десятка агентов, которые до сих пор сидели за своими столами, заваленными папками, бумагами, чашками кофе и безысходностью. Даже в поздний час работа здесь не останавливалась, хотя ритм заметно замедлялся: движения становились медленнее, голоса тише, промежутки тишины между телефонными звонками длиннее. В это время в офисе стояла удручающая атмосфера: на лицах агентов отражались напряжение и грусть – два состояния, которые они зачастую переживали в одно и то же время. Те, кто в такой час находился на работе, только что получил либо новость о пропаже, либо об обнаружении человека, но ни первая, ни вторая новость не означала ничего хорошего. Дела, которые разрешались сами по себе без происшествий (если, например, ребенка находили в гостях у друга после того, как он ушел из дома без спроса, или повздорившие с родителями подростки возвращались домой), обычно заканчивались звонком заявителей по телефону. Дело закрывалось без лишних фанфар, под вздох облегчения счастливых родителей и «Большое спасибо, что сообщили».

Но случаи, которые требовали закрытия дела с описанием всех подробностей и заверения подписью следователя, – это случаи с трагическим финалом. Эллисон принадлежала к ним. Через четыре стола от рабочего места Бена зазвонил телефон. По выражению лица агента Уортона, который беспомощно смотрел на аппарат, Миллер понял, что звонят по делу, которого ожидала та же участь. Если б кто-то прожил в этом офисе год без связи с внешним миром, он начал бы думать, что жизнь заключается только в том, чтобы родиться, вырасти, полюбить и исчезнуть, если кому-то вообще посчастливится выполнить первые три этапа прежде, чем наступит последний.

Какое-то время Миллер печатал рапорт об обнаружении Эллисон Эрнандес, а затем собрал документы в архив для передачи дела в отдел убийств полиции Нью-Йорка. С того момента, как тело найдено, дело больше не находилось в ведении подразделения ФБР, которое занималось розыском пропавших детей. Требовалось как можно скорее, в любой час дня и ночи, подготовить все необходимое для начала уголовного расследования. Полицейские уже находились на месте преступления, собирая образцы ДНК, отпечатки и улики, и допрашивали подростков, обнаруживших труп. Как только Миллер отправит им материалы по делу Эллисон, полицейские нагрянут в дом семьи Эрнандес и механизм следствия будет запущен. Если какой-нибудь пронырливый журналист узнает о том, как была найдена Эллисон, им вдобавок придется справляться с волной репортеров, жаждущих узнать подробности.

Перед тем как закрыть дело, Миллер обязан зарегистрировать последние данные в ViCaP, программе подразделения ФБР по предотвращению насильственных преступлений, и внести общую информацию: дату и место, где девушку видели в последний раз, где было найдено тело, ее фотографию и бесстрастное описание основных сведений, которые будут использованы для составления статистики уровня преступности по районам и частоты определенных типов преступлений.

Миллер открыл карту ViCaP и отметил координаты напротив аптеки на Ямайка-авеню, в двухстах метрах от «Института Маллоу», и целых четыре раза пытался установить флажок в той точке на тротуаре, где на снимке со спутника можно было различить прямоугольное пятно скамейки. По словам фармацевта, именно там Эллисон видели в последний раз. Затем он пролистал карту и поставил такой же значок на сером прямоугольнике посреди зеленого пространства вокруг Форта Тилден, на полуострове Рокавей, на юго-восточной оконечности Куинса, где на католическом кресте было найдено распятое тело, образ которого до сих пор стоял у него перед глазами.

Миллер уже собирался перейти на сайт «ЭМБЕР Алерт», чтобы закрыть объявление о поиске девочки, но перед этим уменьшил масштаб и еще раз посмотрел на карту, чтобы оценить расстояние от одной точки до другой. На экране горели сотни отметок различных цветов, каждая из которых обозначала определенный статус дела: зеленым помечались незавершенные случаи, по которым до сих пор шли поиски, красным – закрытые, когда разыскиваемый был найден мертвым, оранжевым – открытые дела, зашедшие в тупик, когда группа ждала новых зацепок, чтобы продолжить работу.

Миллер сильнее отдалил изображение и увидел, что на карте едва ли оставалось место, где не стоял бы красный флажок. Они были рассыпаны как капли крови на ковре улиц и парков. Зеленых точек было гораздо больше, но они горели на карте всего несколько часов. Историй со счастливым финалом было абсолютное большинство, но они пропадали с визуального регистра и хранились в личных архивах, чтобы информацию могли использовать, если случай вдруг повторится.

Оранжевые пометки, наоборот, встречались реже, но были не менее болезненными. За каждой оранжевой точкой скрывалось забвение, опустошенная семья, потерявшая надежду. На глаз Миллер насчитал дюжину в одном только Куинсе, и, к его удивлению, одна из них горела над зданием «Института Маллоу», той же школы, где училась Эллисон.

– Кто-то еще пропал в этой школе?

Бен кликнул по нему, и открылось окошко с текстом, выделенным жирным шрифтом. Глаза агента расширились, когда он прочитал: «Джина Пебблз, 3 июня 2002».

Он помнил Джину. Один из тех безнадежных случаев, который он уже почти полностью забыл, но который хранился в его памяти в виде печальной статистики для самоистязаний. Подробности уже стерлись из головы, но, увидев ее имя на изображении «Института Маллоу», Миллер вспомнил, как опрашивал ее одноклассников, не видели ли они чего-то подозрительного. То, что спустя девять лет из той же школы пропала еще одна ученица, могло быть чистым совпадением, но в мозгу агента уже зрело новое подозрение, хотя он не был уверен, что идет по верному следу. Бен Миллер хотел кликнуть по имени девушки, чтобы перейти к материалам дела, но вдруг заметил, что одна из точек горит ярче остальных. Она стояла над пляжем Бризи Пойнт, на юго-западной окраине Рокавей, всего в трехстах метрах от Форта Тилден, где была найдена Эллисон. Нажав на нее, он увидел оранжевую рамку и прочитал: «Рюкзак Джины Пебблз, 5 июня, 2002».

Его охватило чувство эйфории от мысли, что он обнаружил какую-то связь, вернулся на первую точку, кликнул на имя Джины Пебблз и открыл материалы дела. На экране высветилось сообщение: «Содержание передано в архив. Дело 172/2002».

Миллер рывком вскочил на ноги и набрал номер телефона. Немного спустя на другом конце ему ответил женский, почти механический голос:

– Да?

– Джен?

– Миллер? Твою мать, Бен. Я прилегла вздремнуть.

– Мне нужны документы по одному делу.

– Никто не звонит в архив в такое время. С чего ты взял, что я решила взять ночную смену?

– С того, что тебе наверняка хочется чаще видеться с нашим охранником Маркусом.

– Это так заметно?

– Приготовишь для меня дело 172/2002?

– 2002? Так… Оно… Должно быть… Да, оно должно быть внизу. Когда тебе нужно?

– Сейчас тебя не слишком затруднит?

На другом конце провода Джен фыркнула:

– Знаешь, мне только что снилось, что я выиграла в лотерею и ходила по архиву в бархатном халате.

– Ты выиграла в лотерею и все равно продолжала работать здесь?

– На кого я тебя оставлю?

Миллер улыбнулся.

– Тут все немного вверх дном. На днях опять приходили оцифровывать материалы.

Миллер усмехнулся.

– Я буду ждать у себя.

– Чье это дело? Можешь мне что-нибудь рассказать? – из любопытства спросила Джен.

– Это только… мои догадки.

– Сделаешь кофе? Мне нужно некоторое время.

– Я куплю в автомате. Меняю кофе на папку с материалами.

– Не знаю, за что я тебя люблю, Миллер.

– За то, что мы так похожи. У нас одна половина терпеть не может это место. А другая, наоборот, не представляет жизни без него.

– Эту половину во мне зовут Маркус, – ответила Джен.

Бен не смог сдержать улыбки и положил трубку.

Позже, когда Миллер завершил все формальности передачи дела в отдел убийств, женщина средних лет с волосами, убранными в хвост, и умытым лицом вошла в кабинет, с трудом неся картонную коробку. Подойдя к рабочему месту Миллера, она с грохотом опустила ее на стол, будто это был труп.

– Где мой кофе? – вместо приветствия спросила она.

– Всего лишь? – пошутил Бен, пододвигая к ней одноразовый стаканчик, от которого исходил легкий пар. – Два сахара?

– Если б ты не был женат и так счастлив с Лизой, ты был бы моим Маркусом.

– А кто бы тогда любил Маркуса? – ответил Бен в благодарность за комплемент.

– Я не сказала, что была бы тебе верна.

– Один – ноль в твою пользу, – улыбнулся Бен.

Он открыл коробку и разложил бумаги и папки-скоросшиватели на столе.

– У тебя завал? – спросила Джен.

Бен не ответил. Посмотрев на первую страницу заявления об исчезновении, он почувствовал нарастающую внутри тревогу: с фотографии на него смотрела Джина, светловолосая, веселая, с такой белой кожей, что могла бы сиять в темноте.

– Если тебе понадобится что-то еще, только скажи.

Миллер автоматически кивнул и сказал «пока», но позже он не сможет вспомнить, действительно ли попрощался с Джен.

Он пробежался взглядом по записям допросов, перечитывая материалы со все ослабевающим вниманием. Он устал, но эта коробка и связь между школой и обоими случаями заставили его разум забить тревогу. Читая документы в темноте, Миллер сделал пару глотков кофе. Несколько часов он провел, просматривая заявление за заявлением, в которых никто не сообщал ничего значительного, пока наконец не наткнулся на протокол допроса, составленный агентом Уорвиком Пенроузом. Допрос проводился с мальчиком восьми лет по имени Итан Пебблз, братом Джины.

Глава 12

Манхэттен

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Мирен Триггс

У всех ошибок есть начало, но не конец.

Когда я вышла из кабинета Боба, сердце у меня сжалось. Я возвращалась в «Пресс». Однако с тем условием, что должна погрузиться в историю Эллисон, взяться за тему, которая была мне чужда, и молиться, что, рассказывая ее как нечто личное, я не слишком растревожу собственные раны. Будто бы это так просто: открыть душу миру, когда даже я не могла разобраться в себе. Кошмары так прочно завладели мной, что я часто путала их с грезами. Сегодня тебе снится, как ты получаешь Пулитцеровскую премию, а завтра – как прыгаешь с моста.

Я подождала, пока отдел кадров подготовит мое бывшее рабочее место. Держатели для бумаг, ручки, маркеры, стационарный телефон. Парень лет тридцати принес черный ноутбук, за которым я не особо планировала работать. Тот, что у меня был раньше, я использовала только в тех редких случаях, когда требовалось написать или просмотреть письма, которые мне не позволяли открывать с моей электронной почты. Когда в редакцию присылали секретную информацию по одной из тем, над которой работал отдел расследований, она должна была храниться на надежном сервере и не покидать стен «Пресс» до того момента, пока статья не появится в киосках Соединенных Штатов. Для повседневных нужд я предпочитала личный «Макбук Про» с диагональю 13 дюймов и новеньким процессором i5. Я купила его спустя несколько дней после получения второй части аванса за роман, и с первого дня он стал всем, что мне было необходимо.

Я проверила мобильный и увидела, что за это утро Марта Уайли успела позвонить мне пять раз. Кроме того, она прислала мне следующее сообщение:

«Мирен, ты совершаешь ошибку. Я думаю, мы сможем найти баланс, при котором ты сможешь чувствовать себя комфортно. Пожалуйста, позвони мне».

Я не знала, как все это уладить, но в глубине души понимала, что рано или поздно мне придется найти какое-то решение.

– Еще немного… – сказал IT-специалист, сидевший на моем месте, подготавливая оборудование для работы. – Почта почти обновилась. Когда ты ушла, я не удалил твой аккаунт. Я знал, что ты вернешься, – добавил он, посмотрев на меня таким взглядом, что я смутилась.

– Спасибо… – ответила я, ожидая, что он назовет свое имя.

– О, я Мэтью, но все зовут меня Мэт.

– Мэт. – Я улыбнулась. – Ты и по воскресеньям работаешь?

– Я отвечаю за IT. Представляешь, если упадет сайт «Пресс»? Или кто-то взломает сервера и получит доступ к личным данным подписчиков? Быть всегда на связи – это чертовски неудобно, знаю, но… Это «Пресс». Здесь ты или выкладываешься на полную, или ты уже не здесь. Мы нужны миру, ведь так?

– Скажи это всем, кто ушел.

Я окинула взглядом офис, и на миг мне показалось, что я стою посреди пустыни.

Его глаза последовали вслед за моими, а затем снова вернулись к компьютеру. Он ввел какие-то пароли и установил несколько программ, которые я никогда не использовала. Наконец отбил барабанную дробь руками по столу.

– Еще секунда и… Та-дам. Готово.

Вдруг в папке «Входящие» появилось триста пятьдесят новых писем, на которые я и не думала отвечать.

– Очистить почту?

– Нет, оставь. Пусть так. С ними будет не так скучно.

– Ладно. Если тебе что-то понадобится, я на втором этаже.

– Спасибо, Мэт.

– И… Если вдруг захочешь встретиться и где-нибудь посидеть, я могу оставить свой номер.

Он протянул мне листок бумаги, и я не без удивления взяла его.

– О… Я не…

Крошечная часть меня почувствовала сожаление. Другая, большая и главенствующая, – страх. Несмотря на всё, на все прошедшие годы, эта зарубка оставалась на своем месте и напоминала, что я не могла плыть по течению.

– Прости, если я был слишком… – Он сделал паузу, словно ему надо было как следует обдумать то, что он собирался сказать. – Мне всегда нравилось, как ты пишешь.

– Спасибо, Мэт. Ничего. Если мне будет нужна помощь, я позвоню.

– В любой момент, – сказал он таким тоном, будто уже забыл свое предложение.

Это было любопытно. Пока Мэт не предложил мне свой телефон, я не смотрела на него как на представителя противоположного пола. Но на самом деле когда он не придал никакого значения моему отказу, то заработал много очков. Я заметила, что Мэт обладал стройной фигурой, был одет в белую льняную футболку, а волосы небрежно спадали ему на лоб.

– Знаешь? Наверное, я тебе позвоню, – произнесла я, пытаясь направить мое первоначальное удивление в другое русло.

Зачем я это сказала? Не знаю. Может быть, так я боролась с собственными демонами.

– Хорошо, – ответил он, удивившись.

Затем Мэт повернулся к экрану моего ноутбука, настроил принтер и внутреннюю сеть.

– У меня новый ноутбук, и… Я бы хотела выжать из него по максимуму.

– Хорошо, – ответил он, не двигаясь.

Все, что Мэт выиграл благодаря своей уверенности, испарилось за считаные секунды. Он снова зашел в почту, чтобы настроить мою корпоративную подпись.

– Сейчас проверю, работает ли протокол отправки сообщений… Да, все в порядке. Ого. Странно, – произнес Мэт, удивленно смотря в экран. – Тебе только что пришли два новых письма от одного отправителя.

– Что?

– Два письма от одного человека. Наверное, это какая-то ошибка на сервере… Секунду. Я удалю копии и…

Я нагнулась над его плечом, чтобы посмотреть, от кого пришли письма, и у меня перехватило дыхание.

– Ты знаешь некоего… Джима Шмоера? – спросил он, как раз когда я читала имя.

– Джим?! – удивленно повторила я.

– Значит, да.

– Ты все? Не мог бы оставить меня одну? – попросила я.

– Эм…

Он поднялся со стула и что-то сказал, но я не обратила внимания. Я села, и Мэт снова что-то сказал, но я слышала только собственные мысли.

– Прости, что? – спросила я, поглощенная ими.

– Это… Твой парень?

Я фыркнула, а затем снисходительно улыбнулась. Эту улыбку я с детства переняла у матери, видя, как она улыбалась отцу, когда он выдумывал очередное оправдание, почему так поздно пришел с работы. Если ты женщина, ты неизбежно научишься этой улыбке. Отстраненной. Ожидающей. Агрессивной. Эта улыбка – знак того, что ты не глупа. Моя мать такой не была, и отец это знал.

– Мэт, видишь ли, ты очень милый, но я…

– Прости, у тебя есть парень, – оборвал он. – Я понимаю. Все… Все хорошо. Я влез, куда не…

– Успокойся, Мэт. Он не мой парень. Но… Это не твое дело. Тебе не следовало читать чужую почту. К тому же у меня есть кое-какие дела. Вот и все. Спасибо, что все подготовил.

– Хорошо. Прости, если…

– Проехали, – перебила я.

И снова улыбнулась улыбкой матери. Я начала входить во вкус.

Мэт повернулся к выходу, и я почувствовала себя дрянью. Сама того не желая – вряд ли кто-то делает это по своей воле, – я научилась отдалять от себя любого, кто начинал представлять угрозу моему одиночеству, и делала это с той же легкостью, с какой те три парня вытерли об меня ноги, как о половую тряпку. Эта ночь поджидала меня на каждом углу. В голове раздавался выстрел, и я снова оказывалась в том переулке. У меня горела грудь. Во рту появлялся вкус правосудия, и я чувствовала себя дрянью. Всегда один и тот же порядок, всегда та же… тоска.

В течение последующих лет я никому не позволяла приближаться к себе. Я отталкивала всех, удалялась, исчезала. Мои раны запрещали любить, потому что глубоко внутри я чувствовала, что любой мог причинить мне боль. Единственным человеком, которому удалось сломить мою броню, был Джим, но и с ним я поднимала невидимый щит, когда чувствовала, что он приближается слишком близко. Я просто не могла действовать иначе. Гнев вжился в мою душу, как трехголовое чудище, охраняющее двери моего собственного ада.

– Мэт! – крикнула я ему в след. – Спасибо.

Он поднял руку и жестом ответил: «Не за что», одарив меня точно такой же улыбкой. Он быстро выучился.

Я вздохнула и погрузилась в письма Джима. Я хотела сначала разобраться с ними, а затем зайти на сайт «Пресс» и глянуть на предварительный материал об Эллисон. Первое письмо было отправлено в полночь. Оно содержало всего пару строк, но они заставили встревожиться:

«Мирен, это Джим. Поздравляю с успехом книги. Я пытался тебе позвонить, но ты, видимо, сменила номер. Мне нужно поговорить с тобой. Это срочно.

Обнимаю, Джим».

После той неожиданной аварии Джим несколько раз приходил навещать меня в больницу. Мы с ним всегда были достаточно близки, но вместе с тем держались на еле заметной дистанции, и его визиты отягощали меня. Помню, даже мама спросила, почему мой бывший преподаватель из Колумбийского университета приходит ко мне так часто. Признаюсь, я сама не могла определить наши отношения с Джимом, да и не хотела этого делать. Он нравился мне, однако я не выносила его постоянной заботы и знаков внимания. Однажды в больнице я проснулась от долгого дневного сна из-за разговора, эхом отдававшегося у меня в голове: Джим и моя мать разговаривали с чашками кофе в руках, пока я спала. Я притворилась спящей и услышала, что они говорят обо мне. Любопытство журналистки удержать невозможно. Он сказал моей матери, что я дорога ему. Что в его жизни я занимаю особое место. От этих слов у меня закружилась голова, и я сымитировала крик боли, чтобы прибежали медсестры и выпроводили Джима без каких-либо объяснений с моей стороны.

Его нежность доставляла мне боль. Меня огорчало, что он так хорошо понимал мою суть. Может, за все годы моей жизни он был единственным человеком, которому это удалось?

Когда меня наконец выписали, я решила не говорить Джиму об этом и отдалиться. Я не сказала и о том, что переехала из своего старого дома в Бронксе в маленькую студию в Вест-Виллидж. Я поменяла телефон и какое-то время пыталась его забыть. Более того, если б не эти письма, дистанция между нами увеличивалась бы все больше, пока в конце концов связывающий нас узел не развязался бы навсегда. Какая-то часть меня хотела этого. Но не по собственному желанию, а из-за страха. Я хотела удалить оба письма. Зачем же мне понадобилось открывать второе? Возможно, если б я этого не сделала, все обернулось бы совершенно иначе.

Оно было отправлено в семь утра, за час до того, как я переступила порог «Пресс».

«Мирен, я бы не стал настаивать, если б это не было по-настоящему важно. Знаю, в больнице я вел себя немного навязчиво, но мне кажется, что у меня кое-что есть. Это насчет Эллисон Эрнандес. Я только что прочитал анонс об обнаружении тела на сайте “Пресс”. У меня нет другого способа связаться с тобой. Это серьезно. Это касается и Джины Пебблз. Возможно, ты помнишь ее.

Позвони мне, 555–0134.

Джим».

Имя Джины Пебблз выделялось как два слова, способные смести все. Имя Эллисон только набирало обороты. Я еще не осознавала, как эта история начинает расти и разворачиваться, как колода карт. Я тут же набрала номер.

И услышала его голос. Такой теплый и равнодушный. Такой близкий и вместе с тем далекий.

– Да?

– Профессор Шмоер?

– Мирен?

– Что ты узнал об Эллисон и Джине Пебблз?

– Как давно. Я… Я рад, что ты позвонила.

– Да, я… Я была немного занята.

– Знаю. Я видел роман на витринах. Поздравляю. Ты, как никто, заслуживаешь этого.

Он замолчал. Я не знала, что ответить на его слова.

– Я получила твое письмо, – сказала я наконец.

– Может, увидимся? Профессиональные отношения. Я понимаю, что поставил тебя в неловкое положение. Просто я… Переживал за тебя.

– Мне не нужна ничья защита, ты ведь знаешь?

– Знаю. Поэтому и не настаивал. Когда тебя выписали из больницы, я понял, что мы не скоро увидимся.

– Почему ты мне написал?

– Мне показалось, тебе это будет интересно.

– Ты не можешь отправить все по электронной почте?

– Я бы предпочел показать тебе лично.

Я ответила ему молчанием. Мне не нравилось просить.

– У меня куча дел. Я вернулась в газету и…

– Вчера вечером кто-то с анонимного профиля отправил мне фотографию Эллисон Эрнандес… распятой на кресте. Полагаю, ты уже слышала, как было найдено тело. Как и весь город.

– Да. Я только что вернулась и начинаю работать над статьей об Эллисон. Мне нужно что-нибудь выходящее за рамки… известных фактов.

– Мирен, нигде еще не было опубликовано, что ее распяли.

– Разве нет?

– В статье «Пресс» упоминается лишь о том, что тело нашли, как и у остальных газет и каналов. Думаю, они не хотят ступать на такую скользкую дорожку, пока у них не будет официального подтверждения. Мне удалось поговорить с полицией Рокавей. Они не сказали ничего определенного, но их молчание говорит само за себя.

– И кто-то отправил тебе фотографию Эллисон?

– Да. Кто-то отправил мне фотографию Эллисон в семь вечера. Я прочитал вашу статью. Там сообщается, что два подростка обнаружили тело в восемь. Мне отправили ее за час до обнаружения тела.

– Я еще не успела… Можешь прислать мне фотографию?

– Нет, если вы опубликуете ее.

– Джим…

– На снимке она, кажется, еще жива. Эта фотография девушки за несколько минут до смерти.

– Ты показывал ее кому-нибудь? Полиции?

– Еще нет.

– Джим… Это не…

– Я сделаю это позже. Сначала я хотел поговорить с тобой.

– Почему со мной?

– Кроме снимка, этот человек прислал мне твою статью 2002 года об исчезновении Джины Пебблз.

Похоже, имя Джины Пебблз начало жить собственной жизнью. Оно было повсюду и одновременно нигде. С прошлой ночи оно превратилось в вездесущее приведение: оно было на снимке полароида, в моих снах, в воспоминаниях, в Рокавей.

– Зачем он отправил тебе мою статью?

– Ты помнишь тот случай?

– Я всю ночь читала материалы ее дела. В свое время мне удалось раздобыть копию.

– Да? Почему сейчас? Тебе тоже показалось, что между ними есть какая-то связь?

– Связь? Нет, я… – Я засомневалась, стоит ли рассказывать ему, что кто-то подбросил мне снимок Джины во время автограф-сессии и что оба случая произошли в одной и той же части города.

– Можешь зайти ко мне? Перекресток Гамильтон-Плейс и 141-й.

Я вздохнула.

– Этим вечером я думала пройтись по Рокавей и опросить прихожан в паре церквей. Возможно, это поможет привнести в мою будущую статью нечто новое. Ты можешь пойти со мной и все рассказать. Возьми с собой фотографию.

– Хорошо, – согласился он.

– Я заеду за тобой. У меня новая машина, и я ее почти не использую.

– Когда?

– Сейчас, – ответила я и положила трубку.

Глава 13

Нью-Йорк

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Джим Шмоер

Нелегко скрыть эмоции, которые возникают, когда ты признаешь, что ничего не кончено.

Положив трубку, Джим распечатал полученную фотографию и диалог с @Godblessthetruth. Он быстро принял душ, чтобы взбодриться после бессонной ночи, которую провел, читая все, что было опубликовано о Джине Пебблз. Материала оказалось немного, но чем больше он читал, тем меньше у него оставалось сомнений, что между исчезновением Джины и смертью Эллисон существовала какая-то связь. Он надел джинсы, белую рубашку, очки в роговой оправе и свитер. Затем вышел на улицу, зашел в «Дели» и взял ванильный латте для себя и «Кока-колу» для Мирен. Все это время он не спускал глаз с перекрестка Гамильтон-Плейс и 141-й, где Мирен должна была его забрать.

Был уже полдень, и, по всей видимости, кофе станет его обедом. Джим подождал немного, пока напиток остынет, и как раз когда он собирался сделать первый глоток, прозвучали два гудка новенького «Фольксваген-жук».

Он вскочил на ноги и увидел за рулем Мирен.

– Я взял тебе «Колу», – произнес он так, будто они не виделись всего пять минут, а не несколько месяцев.

– Эм… Спасибо, – растерянно ответила Мирен.

– Открыть?

– Поставь в подстаканник.

Машина тронулась и поехала в восточном направлении по 141-й. Вскоре они уже ехали по Гарлем-Ривер-роуд, чтобы добраться до Куинса через остров Рандалс. Несколько минут оба молчали, то ли подыскивая подходящие слова, то ли сожалея о своих ошибках. Вдруг Мирен заговорила:

– Не следовало тебе так часто приходить ко мне в больницу. Мама подумала, что между нами что-то есть.

– Я понимаю.

– Она спросила, как давно я встречаюсь со своим бывшим преподавателем.

– Правда? Когда мы с ней разговаривали, я всегда следил за тем, чтобы не ляпнуть ничего такого, что бы натолкнуло ее на эту мысль.

– А цветы?

– Ты попала в больницу. Пациентам дарят цветы.

– И конфеты?

– Разве ты не любишь шоколад?

– Не валяй дурака.

– Ладно. Буду с тобой откровенен, Мирен. Может быть, мне показалось, что тебе одиноко. Твоя мама рассказала, что никто из газеты так и не пришел тебя навестить. Только твоя издательница. Она мне, кстати, понравилась.

– То есть ты приходил ко мне из-за жалости?

– Я не это имел в виду…

– Кажется, именно это.

– Я подумал, что рядом с тобой должны быть не только родители. Но… Видимо, я ошибся.

– Мне никто не нужен, понятно? У меня и без того все прекрасно. Без людей, которые беспокоятся о моем одиночестве. Ты спросил, как будет лучше для меня? Некоторым людям нравится быть одним. Не всем надо постоянно находиться рядом с кем-то и совать свой нос в чужие дела. Я не такая. Мне нравится читать. Я наслаждаюсь тишиной. Мне не нужен рядом никто, кто бы… – Она недоговорила.

Джим вздохнул и подбодрил ее:

– Договаривай все, что хочешь сказать. Я со всем согласен.

– Нет. Я закончила.

– Знаешь, Мирен, моя жизнь – сущий кошмар, и ты не знаешь о ней даже десятой части. Последнее, чего я хочу, – запутать все еще больше. Ты мне не безразлична, потому как я считаю, что твой подход к журналистике – это нечто… особое. Такой, каким он должен быть. Но в личном плане ты для меня просто хорошая бывшая студентка, которой я желаю продолжать бороться за правду. У меня нет по отношению к тебе никаких намерений, которые выходили бы за рамки строго профессионального интереса. А дело Эллисон Эрнандес – это серьезно.

Мирен не ответила, но по тому, как она сжала руль, Джим понял, что его последние слова задели ее.

– Не знаю, зачем я позвонила тебе. Я напишу об Эллисон и без тебя, – произнесла она.

– Я знаю, но думаю, что за всей этой историей кроется нечто большее, чем смерть Эллисон.

– Мне тоже так кажется, хотя я пока не могу понять почему, – ответила Мирен, на этот раз проглотив свою гордость.

Одна ее половина хотела продолжить это дело в одиночку. Другой, наоборот, нужен был кто-то, на кого можно опереться.

Профессор сменил тему:

– Ладно, ты ведь мне не все рассказала, верно?

Несколько секунд Мирен колебалась, стоит ли открывать ему секрет, но затем решилась.

– Открой бардачок, – ответила она.

Профессор сделал, как она сказала, и увидел внутри полароидный снимок девочки с кляпом во рту. Внизу фотографии было написано имя Джины и год ее исчезновения. Он несколько секунд молча смотрел на нее и затем спросил:

– Это она? Это Джина?

– Не знаю. Вчера вечером кто-то оставил мне эту фотографию во время автограф-сессии. Она лежала в конверте, на котором было написано: «Хочешь поиграть?» Больше я ничего не знаю.

– Ты видела, кто оставил конверт?

– Там было полно людей, и я не смогла понять, кто его принес. Конверт просто молча положили на стол.

– Ты уверена, что это Джина Пебблз?

– Изображение размытое, и кляп закрывает ей пол-лица, но мне кажется, это она. На ней та же одежда, что и в день исчезновения в 2002-м. Светлые волосы. Стройная. Судя по расположению ног, рост около метра семидесяти. Такой же, как у Джины.

– Получается, фотографию сделали в 2002-м.

– Да. Нет сомнений, человек, который оставил этот конверт, похитил ее и сфотографировал. Перед тем, как… Бог знает, что он потом с ней сделал. Наверняка он захоронил Джину там, где ее никто никогда не найдет.

– Ты не думаешь, что она может быть жива?

– Спустя девять лет? Это невозможно. Только садист мог сфотографировать ее в таком виде. Фетишист, сделавший снимок себе на память. Я много читала о таких. Они увозят своих жертв, играют с ними, пока им не надоест, и… Конец.

Джим достал телефон и сфотографировал снимок на случай, если он потеряется или испортится. Затем спросил:

– Как тебе кажется, зачем он передал это тебе?

– Не знаю. Возможно, прочитал мою историю о Кире и ему не понравилось, что я променяла Джину на нее. Может быть, он хочет бросить мне вызов и заставить вернуться к делу.

Джим молчал. Они подъезжали к мосту Марин, который соединял континентальную часть Куинс с полуостровом Рокавей.

– Рюкзак Джины нашли в самом отдаленном районе Рокавей, на пляже Бризи Пойнт, среди зарослей и кучи мусора.

– Знаю. Я читал об этом в статье, которую мне прислал тот человек. Я всю ночь переходил от одной новости к другой.

– Думаешь, эти два случая связаны? – спросила Мирен, не желая сразу раскрывать свои подозрения.

– У меня плохое предчувствие.

– Почему?

– Обе учились в «Институте Маллоу», школе в Куинсе.

– Правда?

– Я проверил. Я до утра пытался разобраться, почему @Godblessthetruth отправил мне фотографию Эллисон и твою статью.

– Может, @Godblessthetruth и тот, кто оставил мне этот конверт, – один и тот же человек.

– Но почему он вышел на связь с нами обоими? Если он хотел, чтобы ты искала Джину, ему незачем было писать мне.

– Ты есть в моей книге. Ты… наставник. Возможно, ему пришло в голову поиграть с нами обоими. Или он хотел удостовериться, что хотя бы один из нас начнет поиски. Что хотя бы кто-то вступит в его игру.

Профессор кивнул. В руках он все еще держал нетронутый кофе, который купил перед выходом. Они пересекли мост и, очутившись на другой стороне, на секунду подумали, что они оказались в другом городе. Широкие пространства, малоэтажные здания. Создавалось впечатление, что дома в Рокавей свалились с неба и рассыпались по улицам. Они припарковали машину на площади перед парком Риис и несколько минут шли к центру Роксбери, одного из районов, расположенных на полуострове Куинс. В одной руке Джим нес портфель, в другой – холодный кофе. У Мирен в руках была «Кока-кола» и рюкзак, где лежали несколько документов по делу Джины и диктофон, который она купила несколько лет назад.

– Ты всю дорогу держишь кофе и до сих пор даже не глотнул. Ты вообще планируешь его пить или это аксессуар? – спросила Мирен шутливым тоном.

– Я люблю, когда он холодный.

– Тогда почему не попросишь добавить лед?

– У него будет совсем другой вкус. Штука в том, чтобы соблюсти пропорции воды, молока и ванильного сиропа. Если добавить лед, все нарушится.

Мирен засмеялась и удивилась, услышав собственный смех. Джим поднес стакан ко рту, сделал глоток, и его лицо скривилось, будто он выпил отбеливателя.

– Что с тобой? – спросила Мирен.

– Карамель. Он снова добавил карамельный сироп. Этот парень меня ненавидит.

Профессор подошел к мусорному баку и, не колеблясь ни секунды, выкинул стакан.

– Ладно. Какой план? – уточнил Джим, не придавая никакого значения тому, что он только что выкинул кофе. – С кем ты хотела встретиться в Роксбери?

Мирен с недоумением уставилась на него.

– Ты час ждал, пока кофе остынет, чтобы его выкинуть? Какая разница, с карамелью он или с ванилью? Он сладкий. Сироп нужен, только чтобы придать сладость. Больше ни для чего.

Профессор молчал, пока Мирен покачивала головой из стороны в сторону с высоко поднятыми бровями.

– Когда я был маленьким, родители каждое воскресенье готовили на завтрак панкейки. Это было целое событие. Мне нравилось поливать их карамельным сиропом и посыпать сверху кусочками банана. Как-то утром я проснулся раньше всех и пошел на кухню. Я взял бутылку с карамельным сиропом и выпил ее как пачку молока.

– Тебе не стало плохо?

– О, еще бы. Я всю неделю провел в обнимку с унитазом, не смыкая глаз. Как ты думаешь, способен ли я сейчас хотя бы лизнуть карамельный сироп?

– Ты только что выдумал эту историю, да?

– Если бы. Я скучаю по тем счастливым временам, когда я мог объедаться панкейками с карамелью без позывов к рвоте.

Мирен не сдержала улыбки, но тут же спрятала ее обратно. Потом она показала на кафе «Good Awakening», которое стояло на углу прямо в центре Роксбери, и проговорила:

– Я угощу тебя кофе, а ты покажешь мне свое фото и все, что у тебя есть, идет?

– Там?

– Я хочу… поговорить с жителями квартала. Семья Джины жила буквально в ста метрах отсюда. В этом кафе каждое утро собирались поисковые группы. Дядя и тетя Джины оплачивали волонтерам кофе, определяли, где будут вестись поиски, а с заходом солнца возвращались домой оплакивать свое горе.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Джим.

– Я следила за ходом дела и участвовала в поисках. Они ни к чему не привели, кроме того, что на пляже Бризи Пойнт был найден рюкзак, на пустыре на краю Рокавей. Я опубликовала статью – ту, что отправили тебе, – но потом… Кроме рюкзака, так ничего и не нашли. Ничего, что могло бы хоть как-то подсказать, что с ней случилось. Этот снимок… Я думаю, это зацепка.

– Тебе удалось поговорить с ее семьей?

– Лично? Как-то раз я говорила с ее братом, ему тогда было восемь. Я была всего лишь одним из волонтеров поисковых групп, но меня не слишком тепло принимали. Когда я опубликовала статью, некоторые начали косо смотреть на меня, так что я старалась ни с кем не сближаться. Потом, когда зона поисков становилась все меньше и меньше, я перестала приходить. Целый месяц ее искали все жители Роксбери. Некоторые одноклассники тоже присоединялись по вечерам. Но она… будто сквозь землю провалилась.

– Я не знал, что ты была так погружена в это дело.

– Я не была погружена, я находилась рядом. Когда лихорадочное желание найти Джину ослабло, я сконцентрировалась на деле Киры и сменила фокус. Тогда я ни к чему не пришла. Казалось, никто не хотел говорить. Все хотели, чтобы Джина нашлась, но никто как будто ничего не видел. Зайдем?

– Ты даже не открыла «Колу».

– Мне нужно что-то… Покрепче. Не ты один не спал этой ночью.

Глава 14

Роксбери

Протокол допроса Итана Пебблза,

агент Уорвик Пенроуз

4 июня 2002

В настоящем протоколе отмечается, что Итан Пебблз, 25 марта 1994 года рождения, будучи несовершеннолетним, находится в сопровождении своих дяди и тети Кристофера и Меган Пебблз, проживающих в Роксбери, Куинс. Являясь законными представителями Джины и самого Итана, они дали свое согласие на проведение данного допроса. Доктор Сара Аткинс, детский психолог, находится на месте проведения допроса, чтобы при необходимости оказать Итану соответствующую медицинскую помощь.

Стенограмма допроса

АГЕНТ УОРВИК: Привет, Итан. Я просто хочу задать тебе пару вопросов, чтобы мы смогли как можно скорее найти Джину. Идет?

ИТАН ПЕББЛЗ: (Кивает.)

УОРВИК: Когда ты в последний раз видел сестру?

ИТАН: Вчера вечером, после того как мы вышли из школы и перешли мост. Она сказала, чтобы дальше я шел сам и что мы встретимся дома. Она ушла в сторону Непонзита, а я пошел сюда, в Роксбери.

УОРВИК: Она отправила тебя домой одного?

ИТАН ПЕББЛЗ: (Снова кивает.)

УОРВИК: Вы всегда идете из школы пешком? Разве рядом нет остановок автобуса?

ИТАН: Одну половину дороги мы идем пешком, другую – на автобусе. Мы почти всегда так делаем. Садимся или выходим из автобуса на противоположной стороне моста. По утрам мы выходим из дома в восемь и вместе идем до остановки, и если стоит хорошая погода, то переходим мост пешком до другого берега бухты. Мы опережаем автобус на несколько остановок, потому что он делает здесь крюк, прежде чем вернуться в… Куинс и поехать дальше к школе.

УОРВИК: «Здесь» – это где?

ИТАН: В Рокавей. Автобус доезжает до Бризи Пойнт, забирает там людей, а потом возвращается в Сисайд. Там он разворачивается и снова едет в Роксбери, а потом переезжает мост до Куинса. Вчера мы так и поступили. Была хорошая погода, так что мы пошли прямо на другую сторону и сели в автобус на ближайшей остановке после моста, она всего в десяти минутах от школы. А потом, когда возвращались домой, сделали то же в обратном направлении. Мы сели в автобус рядом со школой и вышли перед мостом, чтобы не делать крюк.

УОРВИК: Но зачем идти весь этот путь пешком? Не легче бы сесть на автобус здесь, в Роксбери, и спокойно доехать до школы?

ИТАН: Меня укачивает. Так мы меньше времени проводим в автобусе. Джина делает это ради меня. Ну и еще ей нравится гулять по мосту. Там красиво.

УОРВИК: Прогулка не из легких. Мост длинный. Сколько вы идете? Минут сорок пять до остановки на другом берегу?

ИТАН: Да, около того. Автобус едет столько же, пока собирает людей по Рокавей, потому что подолгу стоит на остановках. Так что мы ничего не выигрываем и не теряем, если идем пешком. Мы полчаса гуляем и приходим еще до того, как автобус вернется из Роксбери. Джине нравится смотреть на воду и на корабли, которые проплывают под мостом. Иногда мы считаем машины одного цвета. Вчера мы приехали на занятия в обычное время. Я попрощался с ней на входе, и она ушла с ребятами из своего класса.

УОРВИК: Понятно. Значит, когда вы возвращались, то пошли по тому же пути.

ИТАН: Мы сели в автобус у выхода из школы. Когда меня начинает укачивать, мы выходим на остановке перед мостом. Именно поэтому. Автобус едет по той же дороге только в противоположном направлении, и ему надо проехать по всему Рокавей перед тем, как остановиться в Роксбери. Пешком по мосту получается то же время, но меня не тошнит. Так было и вчера.

УОРВИК: Хорошо. Все это укладывается с тем, что рассказала нам некая… Ханна Полсон, одноклассница твоей сестры. Она утверждает, что видела, как вчера Джина вышла с тобой из автобуса на той остановке, о которой ты говоришь, на другой стороне моста. Не произошло ли чего-то необычного, пока вы шли через мост туда или обратно? Для пешей прогулки – это достаточно много. Мимо проезжает много машин. О чем вы говорили?

ИТАН: Ни о чем конкретном. В последнее время она со мной почти не разговаривала. Мне казалось, Джина на меня за что-то обиделась. Я сказал ей, что могу потерпеть и мы можем поехать на автобусе, но она… захотела выйти и пойти пешком. Всю дорогу она молчала, а если я ее о чем-то спрашивал, она… не отвечала. И с неохотой играла со мной. Я насчитал сорок красных машин, а она только тридцать одну. Я хорошо это помню, потому что у нее всегда было больше, чем у меня. Но не вчера. Я сказал, что она специально пропускала машины.

УОРВИК: В последнее время произошло что-то, из-за чего сестра могла отдалиться от тебя?

ИТАН: Джина говорит, я ее не понимаю. Что я маленький.

УОРВИК: И давно она так переменилась?

ИТАН: Да. Она разговаривает со мной, но… Она… Стала грустнее. Может, около шести месяцев. Начиная… с Рождества.

УОРВИК: Она не говорила тебе почему?

ИТАН: (Молча мотает головой.)

УОРВИК: Мистер и миссис Пебблз, вы могли бы оставить нас одних?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Нет, конечно. Мы не оставим здесь Итана одного, чтобы вы вконец замучили его своими вопросами. Он же еще ребенок, бога ради. Ему всего восемь лет. Он и так приложил слишком много усилий, вам не кажется?

УОРВИК: Доктор Аткинс позаботится о нем.

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Мы не оставим Итана одного. Итан, милый, не отвечай, если не хочешь.

ИТАН: (Начинает плакать.)

УОРВИК: Итан… Я знаю, тебе тяжело, но тебе нужно собраться. Ты нужен сестре. Ты можешь рассказать мне все, что тебя беспокоит.

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Все это действительно так необходимо? Пока мы здесь сидим, наша племянница может быть где угодно. Я знала, что эта пустая трата времени.

УОРВИК: Пожалуйста… Это может помочь.

ИТАН: (Собирается заговорить, но тут же жалеет об этом.)

УОРВИК: Ты можешь вспомнить что-нибудь из того, что она говорила вчера? Что угодно. Даже если кажется, что это неважно.

ИТАН: Да. Утром она… Она мне сказала, что ей нужно поговорить с Томом, ее парнем.

УОРВИК: Парнем? У нее есть парень? Ее одноклассники не говорили об этом.

ИТАН: Да. Это… Том Роджерс. Мальчик из школы. По-моему, он учится с ней в одном классе. Он пару раз приходил к нам. А потом перестал.

УОРВИК: Ты не знаешь, почему он перестал приходить? Они разошлись или что?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Это обязательно?

УОРВИК: Это может нам помочь, миссис Пебблз.

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): В нашем доме он нежеланный гость. Мы не хотим ничего о нем знать.

УОРВИК: Почему? Он обидел Джину? Он?..

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Разве в этом есть необходимость? Достаточно знать его грязные мысли, чтобы запретить переступать порог нашего дома. Он выродок. Сексуально озабоченный. В его возрасте мальчики должны помогать своим ближним, а не думать о том, как лишать девственности девочек, которым еще впору в куклы играть.

УОРВИК: Прошу прощения?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Он думал только о том, чтобы… сорвать ее цветок. Он не ходит в церковь. Не молится. Я увидела, как Том целуется с Джиной в ее комнате, когда они остались вдвоем, чтобы сделать какое-то задание для института. Я вышвырнула его из дома и запретила приходить. Я не допущу, чтобы моя племянница водилась с кем-то, кто не верует в милость Господа нашего и не уважает семью.

УОРВИК: Хорошо. Я понял. Когда это произошло?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Два месяца назад.

УОРВИК: Два месяца. Хорошо. Итан, ты не знаешь, продолжили ли они встречаться?

ИТАН: (Молчит с опущенной головой.)

Мистер КРИСТОФЕР ПЕББЛЗ, дядя Джины, покинул место проведения допроса.

УОРВИК: Сестра тебе не рассказывала, были ли у нее какие-то проблемы в классе?

ИТАН: Нет. Ничего. Только… Ну то, что ей не нравилось молиться.

УОРВИК: Полагаю, дома вы очень религиозны.

ИТАН: Наверное.

УОРВИК: В смысле?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Мы добропорядочная христианская семья, если вы об этом, агент. Естественно, мы верим в Бога и стараемся привить детям религиозное воспитание, которое они не получили у себя дома. Сестра моего мужа не была хорошей матерью. Когда дети переехали к нам, мы приложили все усилия, чтобы восполнить годы этой духовной анархии. Я думаю, то, что произошло с их родителями, было карой Господней за все их прегрешения.

УОРВИК: А что с ними произошло? Вы можете рассказать немного подробнее?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): В их доме случился пожар, пока они спали. Они сгорели заживо. Слава богу, дети выбрались через окно. Я никому такого не пожелаю, но, вспоминая жизнь моей золовки и ее мужа, я думаю, для детей – это лучшее, что могло произойти.

ИТАН: (Начинает плакать.)

ДОКТОР АТКИНС: Думаю, нам стоит отложить этот разговор до следующего раза. Уже достаточно, вам не кажется?

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Они пили, не молились Богу, не ходили в церковь. Моя золовка не заслуживала иметь детей. Она была неблагодарной за все дары, которые имела.

ИТАН: Моя мама была хорошей. Не такой, как ты. Джина тебя ненавидит. И поэтому она ушла. И я тебя ненавижу!

МЕГАН ПЕББЛЗ (тетя Джины): Боже, Итан, ты говоришь так, потому что расстроен. Мы тебя любим. Мы заботимся о вас. Мы даем вам самое лучшее образование.

ИТАН: Ты никогда не будешь ею!

По рекомендации доктора Аткинс допрос переносится на другой день.

Глава 15

Роксбери

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Мирен Триггс

Откуда ты можешь спрыгнуть, чтобы не разбиться вдребезги?

Как только мы вошли в кафе «Good Awakening», я увидела, что оно осталось более или менее таким же, каким я его помнила. Унылая атмосфера, некрашеные деревянные столы с лавками вместо стульев; в глубине, у барной стойки, мужчина лет шестидесяти, который показался мне настолько знакомым, что я подумала, что он все эти десять лет сидел там и пил все ту же чашку кофе. На одной из боковых стен висела мишень для дартса, рядом – вымпел команды «Нью-Йорк Кникс», на котором, похоже, осела пыль со всего города. На настенной полке стоял телевизор, и новости NBC[11] наполняли кафе печалью реального мира. Кроме старичка, за столиком у входа здесь сидели еще двое мужчин в бейсболках, с густыми бородами и кружками пива. Женщина средних лет не отрываясь смотрела на экран и ела сэндвич, запивая апельсиновой «Фантой», которая была для этого вкуса подозрительно красной.

Профессор выбрал самый дальний от входа столик, подождал, пока я сяду, затем устроился сам и сразу спросил:

– Значит, здесь собирались поисковые группы?

Он посмотрел на старика за стойкой так, будто хотел начать с ним разговор.

– Эй, парень! – крикнул мужчина, повернувшись к окошку за барной стойкой, соединявшему зал с кухней. – Пришли гости. Пошевеливайся!

Джима это рассмешило. Я нервничала. Ночь без сна, звук выстрела.

– Все хорошо? – спросил Джим.

– Да, – выдохнула я, предчувствуя то, что должно было вот-вот произойти.

Из кухни вышел парень и, явно нервничая, засуетился за барной стойкой. Он несколько раз наклонился, пытаясь что-то найти, и наконец появился снова с блокнотом в руке, отряхивая с него пыль. Он вышел из-за стойки и подошел к нам в белом фартуке с пятнами кетчупа.

– Добрый день, – поприветствовал парень дрожащим голосом. – Что… Что вам… Что вам подать? Из напитков? Или из еды? Если вы хотите что-то поесть… Я бы хотел… Лучше, если не хотите. Повара нет, и я все делаю сам. А я еще не очень дружу… С плитой.

Старик молча покачал головой, словно увидел эпизод комедийной программы, где показывают нелепо падающих людей.

– Может, два кофе? Что есть из того, для чего не нужна плита? – спросил Джим.

– Картофельные чипсы. Это… Это я могу.

Джим усмехнулся. Он не понимал, почему мы пришли в это кафе, но я решила выждать. Я удержалась, хотя была готова взорваться.

– Хорошо. Два кофе и две пачки «Lay’s». Есть «Lay’s»?

– Только «Herr’s» с сыром.

Джим щелкнул языком.

– Чипсы с сыром и кофе.

– Прошу… Прошу прощения, – добавил молодой человек. – Это любимые чипсы мистера Марвина, он наш постоянный клиент.

– А как насчет сэндвича, как у той женщины? Можешь сделать нам парочку?

– Он холодный. С беконом.

– С сырым?

Парень кивнул, признавая весь ужас катастрофы.

– Лучше чипсы. Да, Мирен? – обратился он ко мне.

– Эм… Да. Чипсы пойдут. Мне кофе без молока, пожалуйста.

Парень ушел. Я смотрела ему вслед, пока Джим не спросил, понизив голос:

– Хочешь взглянуть на фотографию Эллисон?

– Да, конечно.

Он достал из портфеля фото и распечатанный на обычном листе диалог из «Твиттера». Я наклонилась над бумагами так низко, как будто собиралась их понюхать.

– Качество не очень. Извини. У меня не самый лучший принтер.

– Нужно показать это Бену Миллеру, тебе не кажется? И фото Джины.

Он кивнул, а я молча смотрела на снимок. И то, что я видела, было еще хуже, чем воображала.

– Неужели это Эллисон?

Я поняла, что он кивнул, хотя даже не взглянула на него.

Вне всяких сомнений, это была самая загадочная фотография, которую я видела в своей жизни. Беловатое пятно, напоминающее силуэт женщины, растянулось на кресте в почти расслабленной позе. Две темные фигуры, лица которых невозможно было разглядеть, толкали ее к дальней стене. Золотой свет солнца пробивался через одно из разбитых окон. Слева виднелось плечо и ухо кого-то в белом, а справа – ровные ряды стульев, повернутых лицом к дальней стене.

– Когда, говоришь, тебе ее отправили?

– Где-то в семь. А тело, как я уже говорил, нашли двое подростков около восьми. А что?

– Хотела посчитать, достаточно ли было времени, чтобы добраться оттуда, где сделали это фото, до книжного магазина, где вчера вечером у меня была автограф-сессия.

– И?

– Более чем. Встреча закончилась около десяти вечера. Он мог быть в Форте Тилден в тот момент, когда распяли Эллисон, отправить тебе фото с телефона, а потом спокойно прийти в книжный и оставить мне снимок Джины.

– Ты правда думаешь, что это один и тот же человек?

– Слишком много совпадений между двумя случаями, не находишь? Обе учились в одной и той же школе. Джина жила здесь, в Роксбери, а Эллисон – в Куинсе. С другой стороны, последние сведения о них – это рюкзак Джины, который нашли в Бризи Пойнт, и тело Эллисон в Форте Тилден. Между этими точками… Сколько? Пятьсот метров?

– Это могло быть просто совпа…

– Совпадение? Тогда уж это совпадение, хорошо спланированное @Godblessthetruth, – ответила я.

Он посмотрел на меня с высоко поднятыми бровями и, как всегда, продолжил допытываться:

– Думаешь, за всем этим стоит один человек?

– На фото Эллисон несколько человек. Не знаю. Мне это не нравится. К тому же христианский крест…

– Отличный способ убийства. Когда тело падает, человек задыхается за несколько секунд[12]. Даже не надо стоять рядом и смотреть, как жертва умирает. Это… Это ужасно, да. Не могу представить, что пришлось испытать этой бедняжке и как, должно быть, страдали ее родители, узнав, как умерла их дочь.

– В свое время я видела дядю и тетю Джины. Они действительно очень переживали. Могу догадаться, через что им довелось пройти.

– Но не то, что им довелось выстрадать. Это ты поймешь, если только кто-то лишит тебя самого дорогого. Мне кажется, это будто… у тебя украли саму жизнь.

Я молчала. Мне было хорошо знакомо это чувство: всепоглощающие пустота, одиночество и печаль. Я вся была им, каждой клеточкой, каждой каплей пота. Пустое тело и украденная невинность. Но Джим, похоже, забыл о боли, заполнявшей мою жизнь. Я его не винила. Я никогда не говорила об этом.

– Ты не знаешь, когда след Джины окончательно пропал? – спросила я, пытаясь выстроить основы того, что нам было известно.

– Нет. Знаю, что это случилось, когда она вышла из института. Джина была со своим восьмилетним братом. Она попрощалась с ним и пошла… К подруге?

– Не совсем. Джина и ее брат Итан вышли из «Института Маллоу» в Куинсе и сели в автобус, который направлялся в Рокавей. Оба вышли на остановке перед мостом, потому что ей вроде как нравилось гулять там пешком. Они перешли его вместе, и на другой стороне, уже рядом с домом, Джина сказала брату, чтобы он шел домой в Роксбери, а она пойдет домой к Тому Роджерсу, ее парню, который жил в соседнем квартале, в Непонзите, в противоположном направлении от Роксбери.

– В Непонзите?

– Это где-то в двух километрах отсюда, сразу за Фортом Тилден и парком Джакоб Риис. Но дома там совсем не похожи на дома в Роксбери. Это район с шикарными виллами, которые всегда сияют как новенькие. Ухоженные дворы, хорошие машины. Место для богатых. А здесь, в Роксбери, хватает всякого. Асфальтом на улицах служит песок с пляжа. Дома стоят друг на друге, будто кто-то нагромоздил их в одну кучу, чтобы не дай бог не отнять места у гигантской песчаной пустоши. В Роксбери особо ничего нет, кроме этого кафе, церкви и… тайны.

– Понятно.

– После того как они попрощались, о Джине больше ничего не слышали. Камеры на мосту засняли, как они шли по мосту. Дети попали в объектив тех, что висели в начале моста, в конце и на двух опорах посередине. В Рокавей не удалось ничего найти. Ее след исчез. По словам брата, они разошлись на пересечении моста с бульваром Рокавей Пойнт. Он прошел около трехсот метров до Роксбери по тротуару. Джина направилась в противоположном направлении в Непонзит. Итан сказал, что видел, как сестра перешла через дорогу и вышла на велосипедную дорожку на другой стороне, идущую мимо парка Риис и парковки на бульваре Рокавей-Бич в Непонзит. Если она пошла к своему парню, Тому Роджерсу, ей нужно было идти где-то двадцать – тридцать минут. Но она так туда и не дошла. Парень ждал ее целый вечер. Никто не видел, чтобы Джина шла по этой дороге, и не сообщил ни о чем подозрительном. На парковке, мимо которой должна была пройти Джина, стояло несколько машин, но тогда была прекрасная погода и их хозяева загорали на пляже. Похоже, на этом пути ее никто не видел.

– Откуда ты все это знаешь?

– Вчера ночью я просмотрела все материалы о Джине. Не могла уснуть. На ней были синие джинсы, красные кеды, серая футболка с надписью «Солт-Лейк» и белый рюкзак с вышитым на нем маленьким единорогом. На снимке с полароида она в той же самой одежде.

– Значит, кто-то похитил ее по пути, запихнул в фургон, закрыл кляпом рот и… Все.

Джим откинулся на стуле с таким сокрушенным видом, будто только что нашел труп Джины где-то на полуострове Рокавей.

– И что ты думаешь делать, Мирен? Как ты думаешь?..

– Подожди, – перебила я.

Молодой человек вернулся с чашками кофе, и мы замолчали, но не успели убрать со стола фотографию Эллисон.

– Вот ваши… Два кофе… И сейчас я вам принесу…

Вдруг он замер и удивленно уставился на нас. У него было такое лицо, словно он увидел что-то, свидетелем чего не должен был вовсе становиться. Он повернулся и поторопился обратно за стойку, где принялся нервно что-то собирать.

– Ты видела то же, что и я? – озадаченно спросил профессор. – Похоже, этот парень что-то знает.

– Думаешь? – подхватила я, стараясь вести его дальше по моему плану.

– Никто не реагирует подобным образом, когда видит темную фотографию, на которой едва ли что-то можно различить. Он определенно должен знать, о чем идет речь.

– Возможно. Думаешь, ему что-то известно?

– Либо так, либо он в тебя влюбился.

– Догадываешься, почему мы здесь, Джим?

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я, верно?

Я улыбнулась, приготовившись скинуть на него бомбу:

– Этот парень – Итан Пебблз, брат Джины.

Глава 16

Офис ФБР

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Бен Миллер

Прошедшее время всегда напоминает о том, чего у тебя уже нет.

Утром он проснулся от звонка телефона и смеха двух агентов. Миллер не выдержал и уснул, изучая материалы дела Джины Пебблз.

– Только посмотри на него. Как он спит! – зашептал один из агентов. – Как маленький ребенок, который весь день играл в парке… И вдруг за секунду постарел на шестьдесят лет.

– Дела у него совсем плохи. Никого не может найти. Бедолага. Пора бы ему уже на пенсию. Сколько ему? Разве в этом возрасте не возникают проблемы со сном? – спросил второй.

– Тихо, а то он проснется! – гаркнул кто-то среди общего смеха.

Как только Бен открыл глаза, его ослепил яркий свет флуоресцентных ламп. Ему потребовалось некоторое время, чтобы узнать голоса Малькольма и Эштона, тридцатилетних агентов отдела розыска пропавших без вести, которые сидели по обеим сторонам стола и ждали, когда Миллер проснется.

– Доброе утро, Бен! Как тебе спалось, ангелочек? – съехидничал Малькольм.

– Не смешно, – прохрипел Бен, откашливаясь.

– Смотри, я принес тебе кофе и утреннюю газету, но тапочек здесь нигде нет, – произнес Эштон, парень из Бостона с пробором набок и улыбкой из рекламы зубной пасты.

– Который час?

Снова зазвонил телефон, а Малькольм, мужчина с густыми усами по моде восьмидесятых, все не унимался:

– Бен, было бы лучше, если б ты… Не знаю… Оставил нам то, на что у нас есть энергия? Твой стол стоит в самом идеальном месте: рядом с окном, в глубине кабинета, экран повернут так, что его никто не видит. Можно только гадать, сколько часов ты провел за просмотром порно, и никто тебя не застукал.

– Вам что, некого искать?

– О, да. У меня сейчас дедуля, который сбежал из дома престарелых. Семья ищет его как сумасшедшая. Но я подожду и дам ему немного поразвлечься, прежде чем его упекут обратно, – фыркнул Эштон с ироничной улыбкой.

– Ты в курсе, что очень часто такие люди страдают Альцгеймером? Возможно, ему нужны лекарства, – раздраженно сказал Миллер.

– Тише, тише… – ответил Эштон с таким жестом, будто контролировал даже то, что происходило за стенами офиса. – По словам очевидцев, он уехал на своем электросамокате. А что из этого следует? Он не мог уйти далеко. Выкурит пару косячков, оторвется на какой-нибудь вечеринке и вернется сам.

Телефон продолжал звонить, и Бен зажал переносицу, пытаясь собраться с мыслями.

– Я видел, что случилось с Эллисон, – произнес Малькольм то ли с грустью, то ли с иронией, однако все определилось, когда он продолжил. – Это и вправду ужасно. Не знаю, почему тебе так не везет с делами. Не хотел бы я оказаться на твоем месте.

Проснувшись не в своей кровати, Миллер все еще чувствовал себя немного сбитым с толку. Ночь поглотила его вместе с горой заявлений, фотографий, снимков с камер наблюдения и сообщений друзей Джины.

– Что у тебя на этот раз? Джина… Пебблз, – прочитал Эштон на одном из листов бумаги на столе. – Удачи с… Девочкой из 2002 года? Боже…

– Оставьте меня в покое. Ладно?

Телефон зазвонил опять, и Бен наконец с раздражением взял трубку.

– Кто это?! – крикнул он, как будто на другом конце его ждал продавец энциклопедий.

– Где тебя черти носят, Бен?

– Лиза?

– Я понимаю, что твоя работа – это очень важно, но как же я? Или наш брак для тебя ничего не значит?

– О чем?..

Лиза на другом конце вспыхнула:

– Я не намерена больше ждать тебя ни секунды. Я напомнила тебе вчера вечером перед твоим уходом. Я еду на кладбище. Пусть наш сын, где бы он ни был, знает, что по крайней мере один из нас думает о нем. Преподобный Карлсон будет служить небольшую мессу в память о Дэниеле. Можешь не приезжать.

Его жена повесила трубку.

Агент Миллер закрыл лицо руками. Он совсем забыл. Бен вскочил на ноги и побежал к двери под дружный смех Малькольма и Эштона, которые обменивались недоумевающими взглядами.

Он ехал так быстро, насколько позволял утренний поток машин. Он пересек Бруклинский мост и выехал на 228-ю улицу, которая проходила через весь район до моста Верразано-Нэрроуз. Бен проехал его, перестраиваясь из полосы в полосу каждые несколько метров, пытаясь обогнать другие машины. Вскоре агент припарковался у входа на кладбище Сент-Питерс в Статен-Айленд, всего в пяти минутах от их дома. Как только он вышел из машины, то набрал Лизу, но она не ответила.

Бен быстро шагал по кладбищу, петляя среди серых надгробий, выглядывавших из газона, словно маленькие прямоугольные башни. Издалека он увидел Лизу. Она неподвижно стояла напротив одного из них с закрытыми глазами. Миллер подошел к ней и тронул за руку, чтобы она знала, что он здесь.

– Преподобный ушел пятнадцать минут назад, – с обидой в голосе произнесла Лиза, не открывая глаз.

– Мне… Мне жаль, Лиза.

– И мне действительно жаль, Бен. Знаешь, а ведь я думала, что он всегда будет связывать нас.

– Я допоздна был в офисе. Все это… Мне нелегко это далось.

– Знаешь, что по-настоящему нелегко, Бен? То, что твоего мужа нет рядом, когда он тебе нужен, потому что он разыскивает непонятно кого вместо того, чтобы обнимать свою жену, которая всю ночь провела в слезах.

– Пожалуйста, давай не перед ним, – почти шепотом попросил Бен, пытаясь остановить то, что вот-вот должно было произойти.

– Перед ним? Боже, Бен. Дэниела здесь нет. Его никогда здесь и не было. Сегодня вот уже тридцать лет. Тридцать лет! Господи. Всего два слова, но как долго они тянулись. Тридцать лет, как он пропал. Я никогда не смирюсь с этим. Понимаешь? И мы никогда не похороним его, потому что никогда не узнаем, что с ним произошло.

Бен молчал, пытаясь взять себя в руки.

– Думаешь, мне легко? Разве я не ушел в отдел розыска, чтобы найти его? Я отказался от всего. От всего, Лиза. Я работал в судебной бухгалтерии, и все было прекрасно. Я мог добиться многого. У меня отлично получалось. Но я бросил все, чтобы найти его. Чтобы никогда не упускать из виду самого главного.

– Ты всегда им оставался, Бен. Простым бухгалтером, который играл в поиски пропавших людей, так и не сумев найти того, кто был нам важен: нашего сына. Когда ты перестал искать его? Сколько ты уже не пытаешься найти новых зацепок?

– Ты несправедлива, Лиза. Реальный мир жесток. Дела приходят одно за другим и… Едва ли остается время на что-то другое.

– Сколько?! – закричала Лиза.

Бен посмотрел на надгробие Дэниела. Только сейчас он заметил, что Лиза поставила на него золоченую рамку с фотографией их семилетнего сына, сделанную в год, когда он пропал.

– С того момента, как мы установили эту плиту. Пятнадцать лет, – признался Бен наконец.

У него заболело сердце от осознания того, что он уже много лет не думал, что сыну могла быть нужна его помощь. Бен посчитал: если б Дэниел был жив, сейчас ему было бы тридцать семь. В этом возрасте у него наверняка бы уже была семья, он мог бы подарить ему внуков. Жизни, которые человек строит в своем воображении, способны разрушить его изнутри, потому что они наполнены лучшими воспоминаниями о том, чего никогда не было. То же происходило и с Беном, когда он думал об ужине в честь Дня благодарения, во время которого ему сообщили о беременности его невестки, или проигрывал у себя в голове свадебную речь и обнимал тронутого его словами сына. Он наполнялся гордостью, представляя, как стоит на выпускном вечере в университете, и тут же спрашивал себя, чем бы сейчас мог заниматься Дэниел: он мог бы стать инженером или космонавтом, как мечтал, когда ему было семь. Он представлял, как улыбается, сидя рядом с ним, как они вместе пьют пиво на заднем дворе, болтая о выборах Обамы в президенты США. Эта навсегда утерянная жизнь пронеслась перед глазами агента Миллера в тот момент, когда Лиза повернулась и оставила его одного перед надгробной плитой.

Его жена покачала головой с глазами, полными слез, которыми она уже столько раз орошала кладбищенскую траву. Перед тем как окончательно уйти, Лиза остановилась и произнесла:

– Дэниел пропал тридцать лет назад. Знаешь, сколько раз я представляла, как ты возвращаешься домой и говоришь, что нашел его тело?

Бен не ответил.

– Каждый день. Каждый чертов день, когда ты приходил домой с работы. И каждую ночь, когда ты засыпал, я оплакивала его смерть. Потому что мне легче думать, что он мертв, чем то, что мы ему нужны, но не ищем его.

Он склонился над плитой, и Лиза ушла, оставив его одного. Бенджамин не удержался и зарыдал, вспомнив, как нашел велосипед Дэниела, одиноко валявшийся на дороге, без какого-либо намека на то, куда подевался сын.

Глава 17

Роксбери

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Джим Шмоер и Мирен Триггс

Преследуя правду, никогда не знаешь, куда она тебя приведет.

Итан заметил, что Джим и Мирен следят за ним, и попытался выскользнуть из зала и спрятаться на кухне. Там он прислонился к двери и услышал, как его зовут.

– Прошу прощения! – крикнула Мирен, встав из-за стола и подойдя к барной стойке. – Ты не мог бы нам кое в чем помочь?

Старик удивленно посмотрел на нее и, решив протянуть ей руку помощи, крикнул:

– Эй, парень! Как ты обращаешься с гостями? А ну-ка, выходи и помоги этой прекрасной молодой леди.

Мирен поблагодарила его улыбкой и некоторое время ждала признаков жизни на кухне, но напрасно. Профессор остался сидеть за столом, пытаясь уложить у себя в голове, что этот мальчик – брат Джины, и удивляясь, как, черт возьми, Мирен удалось узнать, что он работает здесь.

– Итан, это важно, – сказала она наконец. – Возможно, ты поможешь нам разобраться кое в чем.

Мирен напряженно ждала, боясь, что парень может убежать в любой момент и навсегда скрыться из виду.

– В этом нет ничего плохого, Итан. Пожалуйста. Уверена, ты сможешь нам помочь, – произнесла она и затем добавила: – Это насчет Джины.

Дверь тихонько приотворилась, и из-за нее показались сначала пальцы, затем ухо и, наконец, обеспокоенное лицо парня.

– Вы из полиции? Откуда вы знаете, как меня зовут? – неуверенно спросил он. – Я больше не хочу ни с кем разговаривать. Я ничего не знаю. Я уже рассказал все, что мне известно.

– Из полиции? О, нет. Не беспокойся на этот счет. Мы просто пытаемся понять, что произошло с Эллисон, и хотим задать несколько вопросов жителям этого района. Ее тело было найдено всего в трехстах метрах отсюда. Мы знаем, что Джина тоже пропала здесь. Где-то по дороге к своему парню, недалеко от того места, где… Где ты видел ее в последний раз, недалеко отсюда, рядом с мостом, в Непонзите. Мы просто… пытаемся понять, есть ли какая-то связь между этими двумя случаями. Вот и все.

– Связь?

– Мы знаем, что и Джина, и Эллисон учились в «Институте Маллоу». В твоей школе, – добавила Мирен.

Итан кивнул и облокотился на стойку. Старик рядом весь обратился в слух.

– Ты не против, если мы поговорим наедине? – прошептала Мирен, наклонив голову и кивнув в сторону старика, чтобы показать, что тот подслушивал.

– Мистер Дэвис, можно я закончу немного раньше? До конца смены всего пятнадцать минут.

Старик уже собирался возразить, но понимал, что новых гостей не будет, а те, что сидели в кафе, уже заплатили по счетам. И тут Мирен пустила в ход предложение, от которого невозможно было отказаться:

– Мы оставим пятьдесят баксов чаевыми.

– Ладно. Но не говори Луизе, что я отпустил тебя раньше времени. Она меня убьет.

– Не беспокойтесь, мистер Дэвис, – искренне ответил Итан и, смотря ему прямо в глаза, добавил: – Большое спасибо.

Итан снял фартук, аккуратно сложил его и вышел из-за стойки. Он подошел к столу, за котором сидел профессор, подождал, пока Мирен займет свое место, затем придвинул стул и сел. Теперь они были достаточно далеко от мистера Дэвиса и могли быть уверенны в сохранности своих секретов. Профессор смотрел на Итана. Это был высокий молодой человек с тощими ногами, но хорошо развитой спиной, которая напомнила ему самого себя в молодости, когда он входил в сборную факультета по гребле. По смуглому лицу были рассыпаны веснушки, волосы растрепаны, а в голубых глазах ярко отражался свет, падавший из окна напротив.

– О чем вы хотели спросить? – тихо спросил Итан.

– Я Мирен Триггс, – представилась Мирен, пытаясь посеять в нем хоть какое-то семя доверия, – журналистка «Манхэттен пресс», а это… Джим Шмоер… – Она замялась, подбирая подходящее прилагательное, которое могло бы подойти практически для всего. – …Независимый журналист-расследователь. Мы работаем над статьей об Эллисон и говорим с местными жителями, чтобы составить себе… более четкое представление о произошедшем.

– И при чем тут Джина? Зачем вам понадобилось ворошить все сейчас? Я не хочу… Не хочу снова возвращаться к этому.

– Как я уже сказала, нам кажется, эти случаи связаны. Это правда. Хотя пока мы не понимаем как, и именно поэтому нам нужна твоя помощь.

– Как вы меня нашли?

– В «Фейсбуке», – ответила Мирен. – Это было несложно. Тебе стоило закрыть профиль. Еще у тебя на странице написано, что ты встречаешься с некой… Деборой, если мне не изменяет память.

Итан отрицательно мотнул головой и опустил глаза.

– Эллисон училась в моем классе, но, пожалуйста, я… Я не имею к этому никакого отношения.

– В твоем классе?

– Да. Она перестала ходить на занятия неделю назад. Мне это немного напомнило то, что произошло с Джиной, но… Не знаю. Моя сестра… Ее так и не нашли. Семье Эллисон… по крайней мере, будет где ее оплакать.

– Тебе, наверное, было очень тяжело расти без нее.

– Тяжело? Вы не знаете моих дядю и тетю. Представляете, что это такое, молиться Богу и благодарить его за каждую тарелку на столе, когда он отнял у тебя родителей и сестру? Бог – тот еще сукин сын. Ему на нас наплевать. Я живу с двумя психами, которые только и делают, что вылизывают ему одно место. Бог не смотрит, на кого направляет свои кары. Он просто поднимает палец и… приказывает: «Ты, страдай». И с тобой в конце концов происходит все, что только может произойти. Мои родители погибли за несколько месяцев до исчезновения сестры. Дядя и тетя говорят, это происки дьявола. Если это так, я ненавижу Бога за то, что он сидел и равнодушно смотрел на все.

– Твои дядя и тетя – глубоко верующие?

Итан наклонился над столом и прошептал:

– Они фанатики. Чертовы сектанты. Такие же, как в школе. Я жду окончания года, чтобы никогда больше туда не возвращаться. Потом с тем, что мне удастся заработать здесь, мы с Деборой сразу уедем.

– «Институт Маллоу» настолько религиозный? Я знала, что это центр христианского образования, да, но никогда не представляла, что это настолько… мрачное место.

Парень настороженно оглянулся и снова опустил глаза. Казалось, он боится говорить.

– Религиозный? Вы там были? Там молятся перед каждым уроком, молятся во дворе. Если ты совершаешь какой-нибудь грех, преподобный, который там за директора, накладывает на тебя епитимью. И если ты ему не нравишься, она может быть ужасной. Я уже сбился со счета, сколько раз мне приходилось проходить по двору на коленях. Меня он ненавидит.

– Епитимью? – переспросила Мирен, не веря своим ушам.

– Наказания за грехи, – пояснил профессор. – Они служат чем-то вроде… искупления.

– Это самое худшее, что есть в Маллоу. Можете спросить у любого. Хотя сомневаюсь, что кто-то вам что-то расскажет. Нам запрещено говорить о том, что происходит в стенах школы. Однако старшеклассникам это все уже порядком надоело… И они частенько нарушают правила. Некоторые курят травку. – Итан замолчал, наклонился над столом и прошептал: – И даже занимаются сексом. И преподаватели это знают. Они не могут контролировать всех. Но если кого-то застукают, им не поздоровится.

– Это центр христианского образования?

– По словам дирекции, да, но… Все, что происходит в его стенах, всегда было покрыто… мраком. Он не регулируется никакими четкими нормами и не следует какой-либо… – Парень замолчал, подбирая подходящее слово. – Доктрине? Они и не протестанты, и не пресвитериане. Из каждой религиозной общины они берут те правила и верования, которые им больше подходят. И… Они ломают нам жизнь.

– О чем ты?

– Преподобный Грэхем. Я его ненавижу. Вам следовало бы поговорить с ним. Тогда вы поймете, о чем я. Если кого и нужно расспрашивать о том, что произошло с Эллисон, так это его.

Профессор достал черный блокнот и записал фамилию преподобного.

– Почему ты так думаешь?

– Это он всем управляет. Он – глава школы. Он зовет тебя на исповедь, когда ему вздумается. И когда ты грешишь… Именно он назначает наказание. Он…

Итан замолк и сдержал то, что хотело сорваться с его губ.

– Думаешь, нам удастся поговорить с ним? Мы пытаемся… охватить взглядом сразу два случая.

– Этот тип… Как рак на теле Маллоу.

– Ты говорил об этом полиции?

– Тем двоим, что были здесь сегодня утром, и одному старику из ФБР, который приходил в школу в четверг и спрашивал, что нам известно об Эллисон. Он оставил мне визитку. По-моему, она в кошельке. Он сказал, пусть она будет у меня на случай, если я что-то вспомню. Я видел, как он разговаривал и с другими ребятами во дворе. И с теми, из… – Парень заколебался и через несколько секунд продолжил: – Он поговорил со всеми, кто там стоял.

– Он был из отдела розыска пропавших без вести?

– Да, наверное. Он подходил к каждому по отдельности во время перерыва, как какой-то продавец энциклопедий, и засыпал вопросами под присмотром профессора Харрис: где мы видели ее в последний раз, заметили ли мы что-то странное, был ли у нее парень. Дурацкие вопросы, которые обычно задают в фильмах.

– И что ты ответил?

– Как есть. Что Эллисон несколько дней не приходила на занятия.

– Этого агента звали Бен Миллер? – спросила Мирен, похоже узнав его по описанию.

Итан достал кошелек и протянул им визитку с номером телефона и именем агента Миллера, написанным поверх начальных букв отдела ФБР по розыску пропавших без вести.

Вдруг заговорил профессор Шмоер.

– Что ты хотел сказать до этого? – спросил он, по-видимому заинтересовавшись чем-то, на что Мирен не обратила внимания. – Почему ты замолчал?

Итан убрал со стола руки и нервно заерзал на стуле. Он встал, набрал из небольшого крана рядом с розливом пива стакан воды и вернулся. Прежде чем снова заговорить, парень залпом выпил его. Сердце у него колотилось как сумасшедшее.

– Банда из нашего класса. Я не… – Он колебался. – Это Во…

Казалось, он хочет сказать что-то, о чем запрещено говорить. Испугавшись, парень замолчал в самый последний момент.

– Ты можешь говорить спокойно, Итан, – сказала Мирен теплым и спокойным голосом. – Ты не сообщаешь нам ничего запретного… И ничего нового.

– Вы не… Вы не понимаете. Если они узнают…

– Кто?

– Я не могу сказать. Нет.

Мирен и профессор Шмоер откинулись на своих стульях. Если Итан будет упорствовать и дальше, нужный им след исчезнет в одну секунду. Вдруг Мирен выпрямилась и с серьезным выражением лица сказала:

– Знаешь что? У меня тоже была в школе своя банда. Боб, Сэм, Вики, Карла, Джимми и я. Мы называли себя «Падающие звезды». Это был секретный клуб. Секретный, конечно, в кавычках, потому что все знали, кто мы такие. Мы собирались в гараже у Джимми, чтобы покурить и послушать музыку. Мы воображали, как станем кинозвездами или известными музыкантами, как в какой-то момент нашей жизни все пойдет наперекосяк и мы снова окажемся в том гараже.

– Правда? И ваши родители знали об этом? – спросил Итан, заинтригованный такого рода жизнью без правил.

– Нет, конечно. Они думали, что мы вместе работаем над какими-то групповыми проектами. Я тогда сохла по Джимми и постоянно выдумывала себе новые школьные задания, чтобы сбежать в его гараж.

– Вы врали родителям, потому что вам нравился Джимми?

Мирен взяла чашку и сделала глоток кофе. Профессор Шмоер положил ручку на стол, чтобы усилить то впечатление, которое Мирен пыталась произвести на Итана: если бы парень увидел, как он делает заметки, мог испугаться возможных последствий и перестать говорить.

– Тогда я бы сделала для Джимми все что угодно, – решительно прошептала Мирен. – Наверное, только с возрастом начинаешь понимать, что не все люди заслуживают такой самоотдачи. А потом осознаешь, что едва ли возможно найти тех, кто достоин хоть малой ее части. Впоследствии я узнала, что Джимми думал лишь о том, как бы закадрить как можно больше девчонок.

– И ради парня вы могли совершить грех?

Мирен поняла, что все мысли Итана вращались вокруг понятий о грехе, религии и страхе оступиться. По его словам было ясно – что-то внутри него хотело сбежать оттуда, порвать со всем, и, возможно, здесь рождались его сомнения. Итан с уверенностью говорил о том, что некоторые ученики нарушали правила, но он, похоже, не мог чувствовать себя спокойно рядом с ними. Создавалось впечатление, что он понимал их, так как сам хотел вырваться из тисков этих пагубных методов образования, но наполняющий его страх не позволял решиться на этот шаг.

– Да, наверное, – продолжила Мирен. – Было забавно думать о грядущем крахе как о чем-то неизбежном. Так что мы жили без всяких забот, по крайней мере в том гараже. Если ты знаешь, что жизнь улыбается тебе только для того, чтобы потом растоптать без всякой жалости, удары не приносят столько боли.

Итан покачал головой.

– Нет, мисс Триггс. Это так не работает. Удары не приносят боли, да только если ты к ним привык. Когда на шраме нарастает мозоль. Затвердевшая кожа страдает меньше.

– Тебе было очень тяжело, когда исчезла Джина, верно?

Парень сжал челюсти, стараясь не смотреть им в глаза. На его веке выступила тонкая красноватая линия, а по щеке побежала слеза. Он сказал:

– Она оставила меня одного. Она… Бросила меня с дядей и тетей. Иногда я думаю, что лучше бы сделал то же самое и сбежал отсюда. Но… У меня никогда не хватало сил. Но, знаете, у меня есть план. В конце года я уеду, и они больше никогда меня не увидят. Я отправлю им открытку из Мексики. Посмотрим, смогут ли они меня найти.

– Ты думаешь, Джина ушла сама?

– Я… Я не знаю. Но знаю, что ей не пришлось жить все эти годы с дядей, тетей и… преподобным. Я до сих пор помню, как она говорит мне, что пойдет к Тому Роджерсу, как переходит улицу и идет в Непонзит. А потом она просто… исчезла. Она не пришла домой. Исчез… мой ангел-хранитель.

– Джина была с тобой добра?

– Она была лучшей. Она давала мне все, что… Что только может предложить сестра. Она защищала меня, заботилась обо мне. Вы знали, что именно она спасла меня из пожара у нас дома? Когда огонь уже заблокировал все выходы, Джина, держа меня за руки, перекинула меня через окно. Мои ноги болтались в воздухе над кустами в саду. Смотря мне прямо в глаза, она сказала: «Не бойся, я буду с тобой». Джина отпустила руки и потом выпрыгнула сама. Крепко обнимая друг друга, мы смотрели, как огонь пожирает наш дом. Сначала я даже не подумал о родителях и, только когда увидел, как Джина заливается слезами, наконец осознал, что произошло. Потом приехали пожарные. Несмотря на все, что ей пришлось пережить, Джина всегда старалась заботиться обо мне и делать меня счастливым. Но в доме дяди и тети она переменилась. А потом, спустя несколько месяцев… исчезла.

– Можно задать тебе один вопрос? – спросила Мирен.

Она хотела проверить свою догадку. Итан кивнул, вытирая рукой слезы.

– Ты был хорошо знаком с Эллисон? Когда ты увидел фотографию, ты… занервничал.

– Этим утром двое полицейских рассказали мне, что с ней произошло. Это ужасно. Когда я увидел крест… Я сразу подумал о ней.

– Но ты не ответил. Ты хорошо ее знал?

– Мы учились в одном классе. Она была хорошей девушкой, хотя все знали, что она… Веселится больше остальных. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

– Думаешь, она входила в ту банду, о которой ты говорил?

– Я… Я не знаю. Хотя в последние месяцы я несколько раз видел ее вместе с… – Он снова замолк. – Я не могу. Пожалуйста, не заставляйте меня. Они узнают, что это я вам рассказал, и моя жизнь в школе превратится в сущий кошмар.

– Итан… Эллисон умерла. Ты правда думаешь, что сейчас самое время играть в эти секретные группировки?

– Вы… Вы их не знаете.

– Не знаем кого?

– Я не могу… Правда не могу.

– Кого?!

– Я не могу вам…

– Кого, Итан?! – все больше раздражаясь, повысила голос Мирен.

– Божьих Воронов! – со злостью в голосе прокричал Итан.

Поняв, что натворил, он широко раскрыл глаза и стал озираться по сторонам, проверяя, услышал ли его кто-нибудь: в этот момент двое мужчин, которые пили пиво, встали и направились к выходу, женщина с сэндвичем была полностью поглощена экраном телевизора, а мистер Дэвис стоял за барной стойкой, собираясь прочистить трубку паровика кофемашины. На одну секунду Итану показалось, что его слышали все и что они притворялись, но на самом деле его вопль совпал с оглушительным свистом пара из кофемашины.

– Божьи Вороны? – Мирен стало не по себе. – Это еще что?

– Прошу вас, не надо… – умоляюще прошептал Итан и крепко сжал руки, пытаясь угомонить дрожь.

– Итан, пожалуйста. Помоги нам. Возможно, нам удастся найти того, кто сделал это с Эллисон.

Профессор положил фотографию Эллисон прямо перед Итаном. Парень задыхался, чувствуя себя в ловушке.

– Кто такие Божьи Вороны?

– Группа ребят из школы, – сдался он наконец, будто сбросив с себя невыносимо тяжкий груз. – Что-то вроде той банды, о которой вы говорили. Я особо ничего не знаю, кроме того, что известно всем в Маллоу. Джеймс Купер, один из самых… крутых парней в школе; по-моему, один из них, и, если кто-то хочет стать членом группы, нужно связаться с ним. Я видел, как агент разговаривал с ним об Эллисон.

– Джеймс Купер? – Профессор записал имя в блокнот.

– Он живет где-то рядом? – спросила Мирен, пытаясь выяснить больше.

– Насколько я знаю, нет. Он живет рядом со школой, на той стороне моста. Мне не следовало вам это говорить…

Итан повесил голову.

– Ты нам очень помогаешь, Итан.

– В последнее время ты не замечал Эллисон вместе с Джеймсом Купером?

Итан сжал челюсти и кивнул.

– Расскажи нам все, что знаешь. Малейшая деталь может помочь.

– В эту группу входят ученики разных классов. Есть и те, кто не являются учениками Маллоу, они приезжают на их сходки из Манхэттена.

– И что они делают на этих сходках?

– Молятся. Собираются и… говорят о Боге. Это что-то вроде тех братств, какие организуют в университетах, но более таинственное. Некоторые ученики Маллоу хотели бы вступить, но немногим это удается. Говорят, оно появилось в год основания школы и переходит из поколения в поколение.

– Зачем оно нужно?

– Они считают, что то, как в Маллоу преподают религию, не совсем верно. Больше я ничего не знаю.

– И ты думаешь, что Эллисон была одной из Божьих Воронов? – спросил профессор, пытаясь понять, почему молодой человек связал эти две темы.

– На занятиях она выглядела… несчастной, что ли. Она постоянно с кем-то заигрывала. О ней ходила слава девушки свободных нравов. Вы меня понимаете. Она спала со многими парнями. Все это знали. Я бы не удивился, услышав, что она стала одной из них, пытаясь найти то, чего не могла найти в одиночку. Говорят, когда ты становишься членом Воронов… Больше никогда не будешь голодать. Перед тобой открываются двери… к счастью и изобилию.

Профессор в растерянности перевел взгляд на Мирен, пытаясь понять, что Итан имеет в виду. Он не смог удержаться, чтобы не спросить:

– Голодать?

– Я знаю только то, о чем шепчутся в коридорах Маллоу.

– Ты не знаешь, почему они взяли себе это имя? – продолжила допытываться Мирен.

– Маллоу – учреждение религиозного образования. Мы постоянно перечитываем Библию. Говорят, имя они взяли из библейского предания о воронах и пророке Илии.

Мирен ничего не поняла и молча ждала объяснений Итана.

– Третья книга Царств, глава семнадцать. Вороны, посланные Богом, спасли Илию, пророка из Ветхого Завета, от голодной смерти.

– Так это библейское имя?

– В Маллоу все крутится вокруг религии. Все.

– Ты не мог бы помочь устроить нам встречу с кем-нибудь… Из этого братства?

– Не знаю. Спросите у Джеймса Купера. Может быть, ему что-то известно. Не уверен, что он действительно член этой группы, но именно он отвечает за… За то, чтобы рассказывать о Воронах остальным. Похоже, он в курсе всех слухов и легенд.

– Какое у вас расписание завтра, в понедельник? Мы сможем с ним встретиться?

– Вам нужно попросить разрешения у преподобного Грэхема. Все должно проходить через его руки. Только, пожалуйста, не говорите, что это я…

– Можешь быть спокоен, Итан, – заверила Мирен, положив свою руку на его. – Никто не узнает о том, что ты нам рассказал.

Итан снова оглянулся, выискивая глаза, которые упрекнули бы его в том, что он переступил все возможные грани, но не найдя их, глубоко вздохнул.

– Можно задать тебе последний вопрос? – Мирен предприняла последнюю попытку понять, какая связь существовала между «Институтом Маллоу» и ужасной смертью Эллисон.

Итан на секунду задумался и потом кивнул.

– Это ошибка. Я не должен был…

– Как ты думаешь, преподобный мог знать о том, что Эллисон… Легко сходилась с мальчиками?

– О чем вы?

– Если все знали, что Эллисон была… свободных нравов, как ты говоришь, возможно, эти слухи дошли и до его кабинета?

– Я не… Я не знаю.

– Ты упомянул, что преподобный Грэхем очень строг. Мог ли он… Наложить на нее наказание?

– И распять? – удивился Итан. – Он, конечно, тот еще сукин сын, но… Это слишком даже для него. Люди любят и уважают преподобного. Преподаватели его боготворят.

– Однако ты его ненавидишь, – заметила Мирен.

– Как можно не ненавидеть того, кто делает твою жизнь невыносимой?

– Итан… Мы пытаемся помочь, – раздраженно перебил профессор. – Эллисон мертва. Видишь это фото? Все, что ты говоришь нам о преподобном, об этом насилии в институте… Вдобавок эта банда… Я вообще не понимаю, что ты пытаешься всем этим сказать. Но очевидно, что то, что произошло с Эллисон, как-то связано с Маллоу. И мне кажется, твою сестру постигла та же участь.

– Моя сестра не имеет с Эллисон ничего общего. Все в Маллоу обожали ее. Абсолютно все. Преподобный всегда ставил ее в пример как добрую… христианку. Она хорошо училась, заботилась обо мне. Не сравнивайте ее с Эллисон. Они совершенно не похожи.

– Кроме того, что жизнь обеих, по всей видимости, закончилась в окрестностях Рокавей, – закончил профессор.

Глава 18

Роксбери

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Мирен Триггс

Иногда лучше не ворошить воспоминания и оставить их в памяти нетронутыми, чтобы не разбить их о реальность.

Мы попрощались с Итаном с таким ощущением, будто нащупали нить, за которую могли потянуть, но не знали, что найдем на другом конце. Очевидно, брат Джины вышел из кафе, сожалея о разговоре с нами. Сколько я ни клялась ему, что никто не узнает о том, что он рассказал нам о Божьих Воронах, он выглядел так, словно пересек точку невозврата.

Я заплатила мистеру Дэвису пятьдесят долларов чаевыми и десять за кофе с чипсами, которые мы даже не открыли. Как только мы вышли, Джим без лишних церемоний спросил:

– Ты веришь всем этим страшилкам про Воронов?

– Не знаю, – ответила я, – но на данный момент у нас больше ничего нет. Только это и то, что директор «Института Маллоу», похоже, повернутый на религии тиран. Не нравится мне все это.

– Да уж. Был у меня один преподаватель, настоящий засранец, но не знаю, мог ли он дойти до такого.

– Что мы знаем точно, так это то, что в Маллоу очень серьезно относятся… К грехам и наказаниям.

– Да, но… Настолько, чтобы распять ученицу?

Я вздохнула. Этот вопрос мучил и меня, пока Итан рассказывал нам о школе и о немного развязном характере Эллисон.

– Возможно, до руководства дошли слухи о сексуальной жизни Эллисон, ее решили наказать, но ситуация вышла из-под контроля.

– Мирен… Речь ведь не о том, что ее заставили прогуляться босиком или четыре раза прочитать «Аве Мария». Ее распяли.

– Знаю. Все слишком запутанно.

– И что ты собираешься делать?

– Хочу поговорить с дядей и тетей Итана. Мне не нравится то, с какой ненавистью он говорит о них. Если они отдали Джину и Итана в Маллоу, значит, были не против подобного обращения. Ты сам слышал. Мальчик сказал, они очень верующие.

– Ты знаешь, где они живут?

– Здесь, в Роксбери. Прямо позади… церкви.

– Серьезно?

Я кивнула с каким-то неясным чувством на душе. В ходе моего расследования в 2002 году, когда пропала Джина, я не обращала никакого внимания на эту религиозную сторону дела, которая теперь, казалось, была повсюду. Я знала, что Маллоу – это школа с религиозным уклоном и что дядя и тетя Джины часто ходили на мессу, но я не придавала этому особого значения. Однако теперь, после того, что случилось с Эллисон, эти сведения приобрели особое значение.

– Возможно, сейчас как раз подходящий момент, чтобы встретиться с ними, пока Итана нет дома. Он пошел в противоположную сторону.

– Ты думаешь, они смогут рассказать нам что-то, чего мы не знаем?

– Знаешь, о чем я подумала? Это любопытно. Когда о деле Джины узнали, все свелось к тому, чтобы идти по ее следу. Ее искали по пути от моста до дома ее парня. Спрашивали друзей, видели ли они что-нибудь. Прочесывали местность в поисках зацепки, которая могла привести к ней живой… Или мертвой. А сейчас… Имея в виду, что случилось с Эллисон, история Джины кажется намного… мрачнее. То, что Эллисон распяли, и то, что они учились в одной школе… Это все меняет. Как те части пазла, которые наконец позволяют увидеть весь рисунок. Сначала ты подбираешь детали, не понимая, что строишь, но потом ставишь один фрагмент, и все проясняется. Знаешь, в чем наша беда? – обеспокоенно спросила я.

Джим не ответил и только посмотрел на меня, ожидая продолжения.

– Нам не хватает слишком много деталей.

Петляя по узким улочкам между домами, мы продвигались вглубь Роксбери. Этот район был застроен без какого-либо порядка и плана. Люди воздвигали дома так, чтобы ни один сантиметр земли к западу от моста Марин не пропал даром. Большинство улиц не были асфальтированы. Груды песка, принесенного ветром с Атлантического океана, высились у деревянных домов. Краска на стенах от влажности заросла древесным грибом.

Дядя и тетя Джины жили в одном из внутренних переулков Роксбери в двухэтажном деревянном доме с серыми стенами и белыми откосами окон и дверей. Не имея точного представления об этом лабиринте улиц, добраться до их жилища было не так-то просто. Единственное, что я помнила о его расположении, это то, что он стоял в пешеходном тупике, за общинной церковью.

Профессор молча следовал за мной. К удивлению, мне было приятно чувствовать его тихое присутствие рядом. Я не понимала, зачем ему это, зачем он шел со мной, когда мог бы спрятаться в своей аудитории и жить спокойной жизнью, без потрясений и лишнего стресса. По дороге я подумала остановиться и сказать, чтобы он ушел, что он мне не нужен – что мне вообще никогда никто не был нужен, – но потом поняла, что, наверное, мне действительно было приятно не чувствовать себя… одинокой. Я тайком улыбнулась, услышав, как Джим бормочет, что ему в ботинки попал песок.

– Это здесь, – объявила я наконец, когда мы прошли между двух домов и оказались прямо позади того места, где жили Пебблз.

Мы обогнули дом и вместе поднялись на небольшое крыльцо. Под нашими ногами заскрипели деревянные доски. Джим посмотрел на меня и взглядом пожелал удачи. Я знала, что, придя сюда, он хотел лишь поддержать меня в поисках, и, возможно, поэтому я заметила это выражение в его глазах, окаймленных темно-коричневой оправой.

Я три раза постучала в дверной молоток и, глубоко дыша, стала ждать. Окружающая обстановка мне не нравилась. Этот лабиринт ветхих, стоящих вплотную домов вовсе не казался гостеприимным. Напротив, он создавал гнетущую атмосферу. Немного погодя женщина сорока с лишним лет со светлыми вьющимися волосами и удивленным лицом открыла дверь.

– Добрый день, – поздоровалась она сиплым голосом, как у музыкальной колонки, у которой отказали высокие частоты. – Чем могу помочь?

– Меган Пебблз?

– Да? – прошептала она, словно боясь говорить со мной.

– Видите ли… Я Мирен Триггс, а это Джим Шмоер. Мы журналисты-расследователи. Сейчас мы занимаемся делом вашей племянницы Джины и были бы очень благодарны, если б вы ответили нам на пару вопросов.

– Мы с вами знакомы? – обратилась она ко мне, в нерешительности сжимая ручку двери. – Мы не встречались раньше?

– Да, я… Я участвовала в поисках Джины, когда… Когда она пропала. Я была в одной из разыскных групп.

– Вы та журналистка, которая опубликовала статью в «Манхэттен пресс» и пробралась в ход поисков.

– Да, именно.

– И вам не стыдно?

– Простите?

– Я хорошо это помню. Эта статья вышла в «Пресс» с фотографией Итана, залитого слезами.

– Вообще-то я… Я не выбираю фотографии для иллюстрации статей. Это делает… газета.

– Это было очень скверно. Наш бедный Итан оплакивал потерю своей сестры, а вы… Вы как и все журналисты. Ищете приманку.

– Послушайте… Мне кажется, вы меня… – запинаясь, проговорила я.

– Мне не о чем с вами разговаривать. Вы – рак на теле этой страны. Вы питаетесь горем других людей. Надеюсь, вам хорошо заплатили и вы, по крайней мере, пожертвовали что-то обездоленным.

Видя, что я не справляюсь с ситуацией, Джим решил вмешаться. Я никак не ожидала такого отпора сразу, как только откроется дверь, и еще менее могла подумать о том, что о той статье еще кто-то помнит.

– Видите ли, миссис Пебблз, мы пришли именно для того, чтобы попросить у вас прощения за ту историю. Мы всем сердцем сожалеем, что фотография Итана появилась в газете, и поэтому мы здесь. Разве не положено добрым христианам прощать ближних? Человеку свойственно ошибаться, а…

– Богу – прощать, – с истинным убеждением она закончила фразу, которая, казалось, была высечена в ее мозгу.

– Джина была доброй христианкой. Моя напарница присоединилась к поискам, потому что она тоже христианка и… Как можем мы не помогать друг другу? Она хотела сделать как лучше. Нашу страну наводняют различные конгрегации, которые пытаются манипулировать нами с помощью слова Божьего. Пресвитериане, протестанты, последователи апостолов… Никто из них не знает, что на самом деле хотел сказать нам Господь и что значит… Слово…

– Иисуса Христа… – прошептала Меган.

Слова Джима горячо тронули женщину. Он слегка улыбнулся, и миссис Пебблз, которая была примерно одного с ним возраста, окончательно поддалась чарам его слов и обаянию этого доброго самаритянина.

– Нам… Важно уметь прощать. И мисс Триггс пришла сюда, чтобы попросить у вас прощения. Не так ли?

– Да, миссис Пебблз. Я думаю, что публикация той фотографии была ошибкой. Мне очень жаль.

Я действительно так думала, но газета обладала полной свободой относительно того, как она будет распространять материал (в колонках и с фотографиями или без них или не публиковать статью вовсе) и какие изображения они будут использовать, чтобы лучше погрузить читателя в контекст произошедшего.

Моя ошибка заключалась в том, что тогда я не особо заботилась о том, в каком виде будут опубликованы мои тексты. Я уставала. Днем я писала, вечером занималась поисками, а ночью расследовала дело о собственном изнасиловании. Слишком много всего свалилось на меня в один момент, утопив разум в грязи и боли.

Меган улыбнулась и неожиданно обвила меня руками. Я не знала, что делать, и стояла неподвижно как чучело, ожидая, когда это закончится.

– Я прощаю тебя, дочь моя, – прошептала она мне на ухо.

Когда я так близко услышала ее хриплый голос, волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Мы можем поговорить с вами пару минут? – спросил Джим, пытаясь освободить меня из этой импровизированной тюрьмы.

– О… да. Проходите. – Женщина выпустила меня из своих объятий, будто ничего и не произошло, и нарочито торжественным жестом пригласила нас войти. – Я предупрежу Кристофера, это мой муж. Он внизу со своими… Солдатиками. Он обожает свои игрушки.

Она оставила нас ждать в прихожей, откуда было видно гостиную. Вид ее не обнадеживал: мебель из красного дерева, черно-белые фотографии молодой пары в золоченых рамках, диван в цветочек. Миссис Пебблз появилась снова вместе с мужем в круглых очках, сдвинутых на румяные щеки. Он казался немного растерянным. Увидев нас, стоящих в ожидании у порога, оба улыбнулись так широко, что чуть не вывихнули челюсти.

– Проходите, садитесь. Ах, где мои манеры. Мне стоило предложить вам воды. Искренне прошу меня простить. Я был голоден, и вы накормили меня; я хотел пить, и вы напоили меня. Разве не так говорится в Библии?

– Не… Не беспокойтесь, миссис Пебблз. Мы ненадолго, – ответил Джим, который уже, кажется, понял, как ею манипулировать.

В глубине души он был… теплее меня. Он смотрел в глаза человека напротив и понимал, кто он и, прежде всего, что ему нужно услышать.

– Я Кристофер, – представился мужчина.

– Свинцовые фигурки? – поинтересовался Джим, таким своеобразным образом поприветствовав Кристофера Пебблза. – Вы тоже?

– Только не говорите, что вы коллекционируете… – вдруг оживился Кристофер, с жаром пожимая его руку. – Какой батальон, если не секрет?

– Для меня это скорее… маленькое хобби. Я начал совсем недавно, с нескольких солдатиков армии Союза[13].

– Правда? У меня их двадцать штук. Если у вас есть время, я могу показать…

– Нет, нет, что вы, большое спасибо. Мы пришли только…

– Да, да… Задать несколько вопросов о Джине, – перебил его Кристофер скорбным голосом, резко поменяв тон. – Меган мне все рассказала. Если хотите, садитесь. Мы говорили все это уже десятки раз, но, если это поможет найти ее, не вижу причин отказывать.

– Спасибо, Кристофер, – ответил Джим, который, казалось, всего за пару секунд выиграл сто очков вперед.

Мы сели на диван, и мой взгляд упал на фотографии на стене. Ни на одной из них не было ни Итана, ни Джины, только молодые Меган и Кристофер, вышедшие из-под венца, одетые в свадебные наряды.

– Итана нет дома, да? – спросил Джим, заранее зная ответ.

– О, нет. По выходным после работы он ходит в социальную столовую со своими друзьями, помогать обездоленным. Он такой хороший мальчик… Из него выйдет великий человек. Мы с Кристофером прикладывали все усилия, чтобы… он ни в чем не нуждался.

– Не знаю, знаете ли вы, что случилось с моим братом и его женой, – перебил ее Кристофер. – Несчастье. Настоящее несчастье.

– Да… Мы слышали об этом, – попыталась я поддержать разговор.

– Хорошо хоть дети… Как подумаю об этом, сразу ком в горле. Ужасно. Это ужасно. Мне пришлось идти на опознание их обугленных тел. Джина спасла Итана, вы знаете? Эта девочка была… ангелом. Она была доброй. Джина не заслужила того, что с ней случилось. Она была настоящей христианкой. Молилась, заботилась о брате, не ввязывалась в неприятности.

– Она не была трудным подростком?

– Трудным? О, святой боже, конечно, нет, – воскликнула Меган. – Она была очень хорошей. Всегда была готова помочь. Она читала Библию каждый вечер, усердно училась. Настолько, что… все норовили воспользоваться ее добротой. Включая эту свинью… Сына Роджерсов.

– Вы про Тома Роджерса?

– Именно, – недовольно отозвалась миссис Пебблз. – У меня от него с души воротит. В тот день он пришел к нам спросить, где Джина. Он обманом хотел затащить ее к себе домой, чтобы бог знает чем там заниматься. Но она не пришла. Он заявился сюда, кричал, обвинял нас, спрашивал, что мы сделали с Джиной. Утверждал, что мы били ее и что он видел синяки. Синяки на нашей девочке? Откуда у нее синяки? Мы растили их как собственных детей, давали им самое лучшее. Ради всего святого. Это была последняя капля. Я ругалась худшими словами, каких никогда не произносила, и до сих пор не попросила за это прощения у Бога.

– Синяки? – удивилась я.

Я читала материалы дела Джины всю ночь. Каждое заявление, каждый документ, сообщавший что-то о ее пути. И нигде не был упомянут этот эпизод с Томом Роджерсом.

– Да. Этот парень пришел и заявил, будто мы ее били и что она ушла из дома. Полная чушь.

– А вы этого не делали? – серьезно спросил Джим. – Я ни в коем случае не обвиняю вас, не подумайте. Мы просто пытаемся понять… Что с ней произошло. Мне горько думать, что кто-то похитил ее по дороге после того, как она попрощалась с Итаном и… – Он не закончил. – Если Джина мертва… Больно осознавать, что она не была захоронена так, как этого заслуживает.

– Естественно, мы ее не били! – воскликнула Меган, которая все больше забирала разговор в свои руки.

Кристофер положил руку на бедро жены, и она глубоко вздохнула.

– Дорогая… – взволнованно сказал Кристофер. – Уже прошло столько времени… Бог простил нас… Думаю, настало время все рассказать.

– Ты о том случае? Это было только один раз. И она заслужила это, Кристофер. Ты был согласен. Это тут совсем ни при чем.

– Я не…

– Замолчи. Этот Том Роджерс… Он…

– Меган, это может помочь в…

– Нет, Кристофер, – перебила она. – Мы не запятнаем образ…

– Дай мне сказать, Меган! – не выдержал ее муж.

Такой резкости я от него не ожидала. Казалось, он соглашался со всем, что говорила его жена о счастье и уютном семейном очаге. В ответ на реакцию Кристофера глаза Меган расширились, как две тарелки, будто она не узнавала своего мужа.

– Видите ли… – начал он, словно ему требовалось высказать что-то, что жгло его изнутри. Меган закрыла руками лицо. Она знала, что собирается рассказать ее муж. – Мы никогда об этом не говорили, но… Однажды… Меган застала Джину и Тома… – Он остановился и повернулся к жене, которая смотрела на него так, будто он совершает ошибку. Я приготовилась ко всему. – Когда они целовались у нее в спальне.

Джим выжидательно кивнул. Я не двигалась, осязая боль в его голосе.

– Мы наказали ее, запретив выходить из комнаты, чтобы она молилась и просила прощения. Но… Она сбежала из дома. Когда мы вечером зашли к ней, чтобы позвать на ужин, то увидели, что она выбралась через окно.

– Она убежала?

– Мы искали ее повсюду. Везде. Итан был еще маленький, так что, думаю, он ни о чем не узнал. Меган осталась дома, пока я в отчаянии бегал по улицам Рокавей. Я думал о худшем. Я вернулся в полночь без какого-либо результата. Когда я вспоминаю этот день… Единственное, что приходит мне в голову, это то, как… плакала жена, сидя на кухне. Мы старались быть хорошими родителями, но… Это непросто. Никто не готовит к такому.

– И что потом? В материалах дела нет никаких заявлений, датированных ранее 3 июня 2002 года, дня ее исчезновения.

– В полтретьего она позвонила в дверь. Я плакал от счастья. Но… Я не мог закрыть глаза на всю ту боль, которую она нам причинила.

– Джина сказала вам, где была?

– Это было самое худшее, – скорбно ответила Меган. – В моей голове до сих пор звучат ее слова. Знаете, что она сказала?

– Что?

– «Я трахалась с Томом».

Я посмотрела на Джима. Он уже вжился в роль порядочного христианина и осуждающе качал головой. Потом он спросил:

– И что вы сделали?

– То, что и должны были сделать! – закричала Меган.

– Как это было? – продолжал допытываться Джим.

– Тридцать девять ударов ремнем, – произнес Кристофер. Он обнял жену и попытался оправдаться: – Я плакал, наказывая ее. Но она… Ее это, казалось, абсолютно не трогало. Она упала на кровать и… Просто ждала, пока я не перестану ее бить.

– Вы оба просто сукины дети, – выплюнула я, не в силах сдержать себя.

– Что? – повернулась ко мне миссис Пебблз.

– Мирен… – попытался остановить меня Джим, но я не обратила на него внимания.

– Что слышали. Вы больные. То, что вы были их опекунами, не давало вам никакого права решать все за нее… И уж тем более сечь ее как какой-то кусок мяса.

– Ей было всего пятнадцать лет. Она была ребенком! Я оставалась девственницей до того момента, пока не вышла замуж за Кристофера.

– Тем лучше для вас. Но ее тело принадлежит ей. И вы не могли принимать за нее решения. Вы со своей чертовой невинностью можете только травмировать. Вы внушаете неуверенность и… что хуже всего, от этого дерьма не отделаться потом всю жизнь. Может быть, именно поэтому вы такая злобная и Итан хочет сбежать отсюда! – взорвалась я.

Меня глубоко задело то, как они пытались контролировать Джину, будто она была купленным на базаре окороком и другие решали, когда и как съесть его. Я сама жила с чувством неизгладимого страха, потому что какой-то группе животных вздумалось решить все за меня. Это была новая версия той ночи.

– Итан? Сбежать? – спросила она голосом, в котором слышались одновременно и удивление, и ярость. – Убирайтесь из нашего дома!

– Миссис Пебблз… Я думаю, что… – начал Джим извиняющимся тоном так, будто я хотела попросить у них прощения.

– Вон! – заорала женщина. – Я знала, что это ошибка. Вы пришли не для того, чтобы помочь найти ее. Вы пришли вынести наружу грязное белье!

– Знаете, откуда нельзя вынести грязное белье? – парировала я, направляясь к двери. Джим, спотыкаясь, шел за мной. – Где его нет.

Глава 19

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер

Часто тишина громче, чем самый искренний ответ.

Агент Миллер весь день воскресенья провел дома в ожидании Лизы. Он несколько раз звонил ей на мобильный, но она не брала трубку. Чтобы хоть как-то успокоиться, он занялся уборкой дома и приготовил ужин на двоих в качестве извинения, но когда часы показали одиннадцать ночи, а ее все не было, он решил позвонить Клэр, ее сестре.

– Бен? – произнесла девушка на другом конце провода.

– Она с тобой?

– Ты придурок, ты в курсе?

Бенджамин вздохнул и потухшим голосом ответил:

– Я… Я обидел ее, да?

– А ты как думаешь?

– Она бы ответила так же.

– Она моя сестра. Мы выросли вместе.

– Можешь передать ей, что я приготовил овощную лазанью? Ее любимую. В качестве извинения.

– Бен… Лиза останется здесь на несколько дней. Ужином ты не отделаешься. Ты ей в душу нагадил.

– Можно с ней поговорить?

– Прости, Бен. Но она сказала нет.

– Но ты можешь хотя бы сказать ей, что я звонил?

– Ты неплохой парень, Бен. Но… Если вы не будете поддерживать друг друга, чтобы пережить то, что случилось с Дэниелом… Думаю, вам будет очень тяжело.

– Я поддерживаю ее. И она это знает.

– Когда вы в последний раз говорили о нем? За последнее время ты спрашивал, думает ли она о сыне? Ты знаешь, что весь этот год Лиза вела дневник, где записывала каждое воспоминание о нем? Она мне его показывала. Он восхитительный, Бен.

Агент молчал. Он ничего не знал об этом.

– Ты забыл, что вообще-то ты ее муж. Это, конечно, чудесно, что ты пытаешься спасти мир, но… Как насчет твоей жены? Ты… По крайней мере, чувствуешь себя нужным. А она… Ты отодвинул ее в сторону, Бен. Будто она больше не часть твоей жизни. А Дэниел и подавно… Ты ведешь себя так, словно его никогда и не существовало, и это еще хуже, чем то, что произошло.

Клэр принадлежала к тому типу людей, которые были к тебе достаточно близки, чтобы знать твои ошибки, и достаточно далеки, чтобы не стесняться сказать правду в лицо, не заботясь о том, какие раны они разбередят. Ее последняя фраза задела их все сразу в сердце агента, как игла, вымоченная в соляном растворе.

– Скажи ей, что мне очень жаль, хорошо? – попросил он, пытаясь скрыть, что она задела его за живое.

Бен плакал, но Клэр не могла видеть его слез.

– Я передам. Но ей нужно время, понимаешь? Она моя сестра, я ее знаю. Не надейся, что это пройдет за пару дней.

– Сколько?

– Это только она может сказать, – ответила она и повесила трубку.

После разговора с Клэр Бен почувствовал себя совершенно разбитым и как был, в костюме, упал на кровать.

Он проснулся в пять утра от своего постоянного кошмара, в котором видел, как колесо велосипеда крутится в воздухе посреди темного зала с красной плиткой. Этот сон был не из тех, что приводят в ужас. Он вызывал необъяснимое беспокойство. Непонимание происходящего заставляло сердце биться чаще и тревожнее, чем незнакомец, преследующий тебя по бесконечному коридору.

Был уже понедельник, но Миллер все еще не отошел от эмоционального похмелья после ссоры с Лизой. Видя ее пустующее место на незаправленной кровати, он чувствовал себя настолько одиноким, что все сильнее разваливался на части, не в силах что-либо с этим поделать. Он принял душ, побрился, надел чистый костюм и убрал тарелки с холодной лазаньей, нетронутые с прошлой ночи. Бен позвонил в офис, чтобы предупредить, что сегодня его не будет, сел в серый «Понтиак» и направился в «Институт Маллоу» – место, где, как ему казалось, существовала какая-то связь между двумя историями.

Миллер подъехал одновременно с несколькими автобусами, которые припарковались у входа, и из них вышли ученики всех возрастов. Агент уже приезжал сюда на прошлой неделе, чтобы поговорить с одноклассниками Эллисон, но тогда ему не удалось получить никаких сведений, которые могли бы пролить свет на это дело.

Фасад «Института Маллоу» был украшен огромным цветным витражом в форме католического креста. Под ним располагался центральный вход, в который вбегали ученики. Теперь, когда агент знал, чем закончилась история Эллисон, такое религиозное оформление школы пугало его. Он подошел ко входу, но путь ему преградила женщина:

– Добрый день, агент Миллер, вы снова здесь? Мы слышали, что нашли тело Эллисон… Настоящая трагедия. На сегодня мы подготовили особые молитвы, чтобы… ее душа благополучно добралась до Царствия Небесного. Учителя девочки глубоко потрясены. С ее одноклассниками будут проведены специальные беседы. Им нужна помощь духовного наставника, чтобы пережить эту утрату.

– Я приехал, чтобы развеять некоторые сомнения, которые остались у меня с прошлого раза. Мне необходимо поговорить с преподобным и, если это возможно, с ее одноклассниками.

– О, Господь всемогущий, только не это. Это их убьет. Сейчас не лучший момент, чтобы еще глубже погружать учеников в их горе. Некоторые родители попросили нас… Чтобы мы поговорили с их детьми и позаботились о них в ближайшие дни.

– Да, но мне кажется, мы должны выяснить, что произошло.

– Я думала, вы занимаетесь поиском пропавших без вести. Разве нет? У преподобного Грэхема очень плотный график. Через час он будет служить мессу в часовне школы для всех желающих учеников. Им будет позволено пропустить занятия в это время. После этого у него назначена встреча с двумя полицейскими сегодня в полдень. К тому же… Раз ее нашли, разве ваша работа еще требуется?

– Девять лет назад пропала другая студентка Маллоу – Джина Пебблз. Моя работа здесь еще не закончена. Из вашей школы пропадают подростки, и… Похоже, никто не обращает должного внимания на то, что за последние десять лет пропали две ученицы. Дайте мне поговорить с преподобным, или мне придется приехать сюда с ордером. И, по всей видимости, постановлением об аресте за воспрепятствование проведению расследования.

Агент прошел мимо женщины и вошел в вестибюль «Института Маллоу». Там он свернул направо и двинулся по направлению к девушке-секретарю, которая разговаривала с подростком в униформе, состоящей из серых брюк и белой рубашки. Он открыл дверь и вошел в коридор, куда выходили двери кабинетов и где его на прошлой неделе приняли с такой осторожностью. Женщина, встретившая его у входа, спотыкаясь, бежала за ним следом с перекошенным от тревоги лицом.

– Вам сюда нельзя. Преподобный… готовится к мессе.

– Значит, мессу придется отложить. Мне нужно поговорить с ним.

– Агент Миллер, пожалуйста, не заставляйте меня…

Бенджамин Миллер добрался до кабинета преподобного и попытался войти. Замок был заперт на ключ. Он поспешно заколотил в дверь. Женщина рядом с ним не прекращала что-то говорить, но он ее не слушал.

– Преподобный Грэхем! Откройте дверь. Мне нужно поговорить с вами.

Миллер еще сильнее ударил в дверь. Из зоны администрации прибежала секретарь, чтобы посмотреть, что случилось.

– Простите… Но преподобный не любит, когда его отвлекают во время подготовки к мессе. Мне придется попросить вас уйти и вернуться позже.

– Преподобный Грэхем!

Вдруг послышался треск открывающегося замка, и за ней показался преподобный. Он поприветствовал Миллера, не отпуская ручки двери:

– Агент Миллер? Случилось что-то не терпящее отлагательств?

Преподобный Грэхем был мужчиной лет пятидесяти, с седыми волосами и бородой. Он был одет в узкие серые штаны со стрелками, темные ботинки, свитер с треугольным вырезом, из которого выглядывала белая рубашка, застегнутая на все пуговицы так, что она, казалось, мешала ему дышать.

– Мне нужно поговорить с вами.

– О… Об Эллисон? Какое несчастье. Эта девочка была… Сущей радостью. Она не заслужила такого конца. Но пути Господни… Вы знаете. Так говорим мы, верующие. Мы не понимаем жизни и уж тем более смерти, когда она так трагична и забирает столь юных.

– Это насчет Джины. Джины Пебблз. Она училась здесь. Как и Эллисон. Вероятно, обеих постигла одна и та же участь. Я пытаюсь найти то, что мы тогда упустили.

– Джина Пебблз? – Лицо преподобного приняло удивленное выражение, и затем он продолжил: – Я сейчас занят, мистер Миллер. У меня нет времени. Попросите о встрече с миссис Малькольм. Я прослежу, чтобы вам выделили окошко. Сейчас у нас много работы: экзамены, аттестация местного совета по образованию.

– Я знаю, что у вас сейчас месса, но это важно. Всего десять минут.

Преподобный заколебался и обернулся. За ним Миллер смог разглядеть часть кабинета: напротив директорского стола сидела девочка-подросток с прямыми каштановыми волосами, в плиссированной юбке в клетку.

– Ты не против, если мы продолжим позже? – спросил преподобный у девочки.

Она молча качнула головой, встала и вышла из кабинета, пройдя мимо Миллера, который проводил ее удивленным взглядом.

– Пожалуйста, проходите. И покончим с этим, – сказал преподобный Грэхем.

Глава 20

Роксбери

24 апреля 2011

Двумя днями ранее

Джим Шмоер и Мирен Триггс

Огонь танцует, даже если ты на него не смотришь.

– Что это было, Мирен? – набросился на нее профессор, как только они вышли из дома Пебблзов. Его разозлило ее поведение. – Что тебе вообще в голову взбрело? Все шло хорошо. Нам удалось кое-что узнать. Они начали открываться. Где та журналистка, которую я знаю? Когда ты разговариваешь с кем-то и задаешь вопросы, ты должна забыть всю ту мерзость, что тебе пришлось вынести. Тебе, как никому, это известно.

– Не читай мне нотаций, Джим.

– Всем нам приходилось несладко, Мирен. Всем. Но это не значит, что надо выносить свои проблемы на всеобщее обозрение. Нужно держать себя в руках.

– Они моральные уроды, и кто-то должен был им это сказать. Они избили Джину за это? Бога ради… Мы все в молодости совершали безумные поступки. И это никому не дает права… Рушить наши жизни и делать из нас жертв только потому, что мы женщины.

– Твоя работа заключается не в том, чтобы воспитывать людей, Мирен. Ты должна открыть миру правду о Джине и Эллисон. Выяснить, что они скрывают, и пролить на это свет. Мир сам будет говорить за тебя. Он изменится, если увидит, какая грязь скрывается за правдой. Тебе нужно только найти ее и рассказать о ней так хорошо, как только сможешь.

– Это чушь собачья, Джим. Не стоило мне звать тебя с собой. У меня такое ощущение, что ты… Обращаешься со мной как с ребенком. А теперь ты вздумал читать мне лекции. Чтоб ты знал, единственный журналист среди нас – это я.

– Вот как? Если б не я, они бы тебя даже на порог не пустили. Ты не внушаешь доверия, Мирен. Я спас твою задницу. Ты ведешь себя слишком…

Профессор уже собирался произнести то, что вертелось у него на языке, но слова повисли в воздухе. Он понял, что Мирен этого не заслуживала.

– Говори, – в ярости накинулась на него Мирен. – Договаривай немедленно.

– Нет, Мирен… Давай успокоимся, ладно?

– Ты чертов трус, – в озлоблении бросила она.

– Оставим это, Мирен. Это ни к чему не приведет.

Она фыркнула. Ее гнев было не остановить.

– Вот почему твоя жена тебя бросила, Джим. Ты слабак, который никому не может дать отпор, – произнесла она, не думая о том, как больно ранят его эти слова.

Такие дротики обычно слишком острые, и их бросают с закрытыми глазами.

– Что ты можешь понимать о моих отношениях с женой? Ты ничего не знаешь о причинах нашего расставания. Ничего. И то, что ты рассержена, не дает тебе права говорить с другими так, будто они сделаны из камня. Не все люди похожи на тебя. Не все могут на все наплевать. Твоя травма для тебя центр вселенной. Я всегда был на твоей стороне. Всегда. Ты попала в «Манхэттен пресс» благодаря мне.

– Проваливай, – обиженно приказала она.

Профессор понял, что, обороняясь, он использовал то же оружие, что и она, и попытался отступить, но напрасно. Когда ссора доходит до такой степени, каждое слово превращается в нож, режущий в обе стороны.

– Мирен, я…

– Оставь меня в покое! – заорала она, оборвав Джима на полуслове, и зашагала по дороге между домами прочь из Роксбери.

Она вдруг заметила, что уже стемнело. Мирен направилась в сторону заката по бульвару Рокавей к Бризи Пойнт. Джим смотрел на ее одинокую удаляющуюся фигуру. Хотя его первой мыслью было догнать ее и извиниться, он знал, что это только все осложнит.

Как только Мирен поняла, что ушла достаточно далеко и Джим ее не видит, она позволила скатиться первой слезе. Потом появилась вторая, третья… Она не выносила, чтобы кто-то видел, как она плачет. Ей требовалось одиночество, как человеку, который обнимает подушку посреди ночи. Захлебываясь от никому не видимых слез, Мирен поняла, что ненамеренно дошла до другого края полуострова Рокавей. Солнце вот-вот должно было скрыться, и она направилась в сторону пляжа через заросший кустами пустырь между берегом и дорогой.

Выйдя на пляж, Мирен стала наблюдать за заходом солнца, мысленно снова и снова вступая в бой со своими демонами. Она спрашивала себя, почему она такая, почему вся ее жизнь крутилась вокруг того, чтобы отдалять от себя тех, кто приближался к ней. Она чувствовала себя сломленной, несчастной, подавленной, разбитой на куски. Мирен смотрела на тайники собственного сердца словно издалека, будто читала о них в газете, и натыкалась только на те моменты своей жизни, когда ей было одиноко, горько и тоскливо.

Она достала телефон и нашла в списке контактов единственного человека, который мог бы вытащить ее из этого порочного круга. После нескольких гудков женский спокойный голос ответил на другом конце:

– Мирен? Как я рада, что ты позвонила. Я как раз готовила ужин и… Ты не поверишь, у нас сегодня жареные зеленые помидоры. В детстве ты их обожала.

От голоса матери на лице Мирен тут же расцвела улыбка, хотя слезы еще стекали по щекам, будто соревнуясь, кто быстрее пересечет черту уголков губ.

– Мирен, ты меня слышишь? Кстати, пока не забыла: миссис Петерс, наша соседка, постоянно упрашивает меня, чтобы ты подписала ей книгу. Она ходит и хвастается перед всеми, что она меняла тебе пеленки, когда ты была маленькой. Всего один раз! Она сделала это только раз, когда однажды мы устроили дома вечер барбекю, а она воображает, что заслуживает процент твоего гонорара. Сумасшедшая. Нет, ты, конечно, подпиши, но не распыляйся на что-то особо красивое.

Мирен глубоко вздохнула, прежде чем попытаться что-то ответить. Она не хотела, чтобы мама поняла, в каком состоянии она сейчас находится, но мать всегда почувствует горе своего ребенка.

– Мирен? У тебя все хорошо, дочка?

– Жареные зеленые томаты, – наконец произнесла Мирен с комом в горле. – Да, я… Я их обожала. Вот бы мне сейчас оказаться вместе с тобой и папой.

Перед ней мягко бурлил Атлантический океан, и она почувствовала, как ее ног коснулась волна.

– Твой отец не будет ужинать. Он сегодня слопал шесть упаковок «Твинки»[14], так что я запретила ему приближаться к кухне до завтрашнего утра. Помидоры для меня и бабушки.

Услышав, что бабушка дома, Мирен снова улыбнулась.

– Как бабуля?

– Мы купили ей электрический скутер, и теперь она проезжает половину Шарлотт за десять минут. Бабушка наслаждается жизнью. Она просила не говорить тебе, но… Она завела себе жениха.

– Бабуля? – засмеялась Мирен.

Эта новость засияла перед ней, как далекий маяк.

– И знаешь, она его заслуживает. Один мужчина из дома престарелых. Он очаровательный. У них обоих скутеры, и они вместе разъезжают по всему городу. Ты бы их видела. Когда она на своем байке флиртует и смеется, ей будто снова пятнадцать.

– Я… Я так рада за нее, мам.

– Да, дочка. Я знаю.

На некоторое время обе замолчали. Выбрав подходящий момент, мать снова спросила:

– У тебя точно все хорошо, Мирен?

– Нет, мама, – не выдержала она.

Ее голос рассыпался как старое полотно, расползшееся на клубок несвязных между собой ниток.

– Мальчик?

– Нет, мама, – с трудом ответила Мирен.

– Что-то с работой?

– Что-то со мной, мам. Что со мной не так? Почему… Почему я не могу испытывать те же чувства, что и другие? Почему все думают, что я холодная, что мне не больно, что я не… Неживой человек? Я делаю все, что могу. Клянусь. Я просто не хочу… Не хочу, чтобы кто-то снова причинил мне боль. Не хочу, чтобы кто-то снова подумал, что я уязвимая, затащил меня в парк и… Все повторилось.

– Доченька… – прошептала ее мать. – Это не так, солнышко мое. Ты чувствуешь так же, как и другие люди.

– Неправда, мама. Мне ни разу не удавалось полюбить кого-то. Ни разу. Я не испытываю чувств. Я проживаю свою жизнь, будто… Будто все это происходит с кем-то другим. Я внутри нее, да. Но… Все это вне меня. Мне все безразличны. Ничто не заставляет чувствовать себя счастливой, мам.

– Послушай меня. Я буду с тобой откровенна, дочка. Видит бог, я знаю, что после того, что случилось, тебе было очень нелегко. Каждый день я думаю о том, что должна была тебя защитить и не смогла.

– Ты тут…

– Не перебивай, – она повысила голос, сердясь на весь мир. – Но… Ты должна жить дальше, милая. Если ты будешь зацикливаться на той ночи, если все будет завязано на ней, она поглотит тебя. Разве ты не понимаешь? Она уничтожит тебя. Уже прошло столько лет, а кажется, будто это было вчера. В этом вся проблема. Ты должна жить. Начать все с чистого листа. Сделать так, чтобы все произошедшее превратилось лишь в дурное воспоминание. Это было несправедливо. Это было неправильно. Но ты должна сосредоточиться на себе и своем счастье. То, что ты ищешь пропавших людей, помогаешь другим, – это замечательно. И ты не должна останавливаться.

– Но кто поможет мне, мама? Кто?

– Только ты сама можешь помочь себе, дорогая. Но это удастся только тогда, когда ты преодолеешь в себе ту ночь.

Эти слова раздались в голове Мирен, подобно родительским советам, которые она слышала когда-то, еще в те времена, когда жила в Шарлотт. В этот момент перед ее глазами вспыхнуло воспоминание о том, как она играла с родителями в догонялки по всему дому. Потом как мама дотрагивалась до ее носа пальцем в сливках, когда по воскресеньям они готовили блинчики. Внезапно эти идиллические картины начали сливаться с мраком центрального парка Манхэттен и темными фигурами над ней.

– Спасибо, мама… – произнесла она наконец серьезным голосом.

– Мне больно видеть, как ты страдаешь, милая. Если хочешь, мы с папой приедем к тебе на пару деньков.

– Не нужно, мама. Правда. Я справлюсь.

– Точно? – спросила она таким голосом, какой бывает только у матерей.

– Да, мам, – ответила Мирен и отключилась.

Пока она говорила с матерью, солнце уже село. Закончив разговор, Мирен заметила, что в этот отдаленный район Бризи Пойнт стали постепенно стекаться молодые люди на мопедах и велосипедах. Они приезжали отдельными группами и радостно приветствовали друг друга. Все они были подростками, и среди них не было ни одного совершеннолетнего.

Какое-то время Мирен стояла, всматриваясь в далекий горизонт над океаном. Неожиданно она с беспокойством заметила, что одна из групп становится все более многочисленной и шумной. Обернувшись, она узнала Итана Пебблза, который смеялся среди других ребят. Потом увидела, как один подросток подошел к девушке в серой толстовке с капюшоном и, схватив ее за попу, крепко поцеловал. Двое других поливали бензином кучу дров. Секунду спустя другая девушка бросила в нее зажженную сигарету, и как только окурок коснулся веток, их тут же объяло пламя. Молодые люди вели себя так, будто Мирен здесь не было. Она залюбовалась этими девушками, их свободой, которой она никогда не обладала. Она смотрела, как они танцуют вокруг костра под неслышимую музыку, как во весь голос поют неизвестную ей песню. Одна блондинка поцеловала парня, а потом то же самое сделала другая девушка. Они наслаждались, ни о чем не задумываясь и не чувствуя ничего иного. Вдруг один из молодых людей в капюшоне указал на Мирен, и все тут же посмотрели на нее.

Мирен хотела развернуться и зашагать по берегу, сделав вид, что не видела их, но наступил один из тех моментов, когда она могла бы встретиться лицом к лицу с чем угодно. Она решила подойти к ним и спросить:

– Кто-нибудь из вас знает что-нибудь о Божьих Воронах?

Итан удивленно посмотрел на нее, но остался молча стоять во вторых рядах, в то время как остальные растерянно переглядывались между собой.

– Вам знакома эта группа? Вы их знаете?

Итан сокрушенно покачал головой, будто Мирен только что совершила ужасную ошибку. Парочка подростков сидели на песке и целовались, словно ее здесь не было.

– Никто?!

Все молча смотрели на нее. Казалось, подростки заключили между собой какой-то договор. Мирен поняла, что из этого разговора ей не многое удастся извлечь.

– Ладно. Ну и что мне делать? Я знаю, что с теми, кто не является одним из Воронов, не разговаривают. Что нужно сделать, чтобы вступить?

Какая-то девушка с каштановыми волосами, полными губами и острым взглядом засмеялась.

– Не знаю, что нужно для того, чтобы вступить, но… Даже если б я знала… Вам не кажется, что для Воронов вы немного… Староваты? – иронично заметила она.

Несколько подростков прыснули от смеха. Другие молча ждали.

– Что нужно сделать? Все что угодно. Разве те, кто в Воронах, не обретают счастье?

– Откуда вы знаете о Воронах? – полюбопытствовала девушка.

Итан молча следил за происходящим. На его лице читалось беспокойство.

– Я пытаюсь разобраться, что происходит в том месте, где убили одну девушку. И где много лет назад пропала другая.

Парень того же возраста, что и Итан, с каштановыми волосами и квадратной челюстью, поднялся на ноги и сказал:

– Говорят, что… Нельзя попросить о вступлении в Вороны. Вороны сами предложат тебе вступить. Если б вы и знали, как это сделать… Это бы вам ничем не помогло, если они не примут вас.

– Ты Джеймс Купер? Из Маллоу, да?

– Вы меня знаете? – засмеялся он.

Затем повернулся к остальным и хвастливо заявил:

– Слава обо мне дошла даже до зреленьких.

– Я слышала, ты знаешь, как стать одним из Воронов.

Уголки его губ растянулись в насмешливой улыбке. Наконец он ответил:

– Говорят, есть одна игра. Больше я ничего не знаю… Только слухи. Но… Кто знает. Если вы ищите Воронов, возможно, они тоже ищут вас.

– Что мне нужно сделать, чтобы они меня нашли?

– А вы смелая. В этом нет сомнений. Лучше бы вам оставить эти забавы. У Воронов все не так просто, как может показаться.

– Повторю свой вопрос: что нужно сделать, чтобы они нашли меня? – продолжала настаивать Мирен, сжимая челюсти.

– Тише, тише. Уверен, они уже нашли вас, – произнес он и повернулся к Мирен спиной.

– Что это значит?!

– Не могли бы вы оставить нас в покое? – ответил Джеймс, устав от ее расспросов. – Мы пытаемся развлечься. А вы нам как бы… Ломаете кайф.

– Вы же знаете, что девять лет назад здесь нашли рюкзак Джины Пебблз после ее исчезновения?

– Может, в свое время она тоже приезжала сюда повеселиться, вы об этом не думали? Все мы имеем право… немного пошалить. Даже вы. Иначе что вы здесь делаете? Пришли поплакать? Вы плакали? По глазам видно, что да, – фыркнул он и слегка улыбнулся.

– Оставь ее, Джеймс. – Из-за спин ребят послышался голос другого парня. – Разве ты не видишь, что она даже не понимает, где находится?

Мирен хотела бы, чтобы этот голос принадлежал Итану, но он не был похож на него.

Такое пренебрежение застало ее врасплох, и она не знала, что делать. Мирен вспомнила, как в школе с ней никто не общался за то, что она была прилежной ученицей. Это было так давно, что она уже забыла, каково это, чувствовать себя изгоем под сообщнические смешки большинства.

– Успокойтесь, мисс… – вмешалась девушка с каштановыми волосами, которая говорила с ней вначале. – Вам нехорошо? Разве вы не чувствуете, как это приятно – задыхаться от слез? Я обожаю плакать. Настолько, что готова плакать целыми днями. От слез я чувствую себя более живой, чем от… хорошей дури.

Мирен удивилась ее словам:

– Сколько тебе лет?

Девушка рассмеялась и сказала:

– Проваливайте отсюда, мисс, думаю, на сегодня мне уже хватит бесед. Я пришла сюда… повеселиться. – Она повернулась, не дав Мирен шанса ответить.

Подростки постепенно перестали обращать на нее внимание и, смеясь, занялись своими делами. Кто-то из парней включил переносную колонку, и одна из девушек завыла в такт песни, которую Мирен снова не узнала. Она поискала взглядом Итана, но тот отошел к берегу и целовался с какой-то девушкой. Должно быть, это была Дебора.

Мирен больше нечего было там делать. Она пожалела, что из-за ссоры с Джимом пришла сюда пешком, и вспомнила, что ее «Фольксваген-жук» ждал ее в Роксбери, в нескольких километрах отсюда. Но как только она обернулась, ее оглушил общий хохот, направленный в ее сторону. Смеющиеся голоса разных тембров накладывались друг на друга и смешивались с тихим шумом волн. Она зашагала прочь по берегу в сторону Роксбери. Вдруг совсем рядом с ней что-то свинцом упало на землю.

Не успев понять, что за объект приземлился в песок прямо у ее ног, Мирен почувствовала сильный удар в голову, и в следующий миг перед ее глазами все померкло.

Глава 21

Бризи Пойнт

Ранее утро 25 апреля 2011

Днем ранее

Мирен Триггс

Не каждый финал заслуживает поцелуя.

Я проснулась в неизвестной комнате. В ушах шумело, и боль ударами раздавалась в голове. Из крошечного окна с красными занавесками в комнату проникал мигающий синий свет. В его освещении я разглядела свой открытый рюкзак, который лежал на английском кресле серого цвета, с ручками, испещренными мелкими дырочками, похожими на следы от сигаретных бычков.

Слева от меня доносился шум бегущей из крана воды, но мне было слишком больно, чтобы повернуть голову. Я лежала на кровати, заправленной покрывалом в цветочек, и этот рисунок был столь же ужасным, как и жжение в макушке. С облегчением я осознала, что моя одежда на мне. Что произошло? Где я?

За моими ногами в нескольких метрах от кровати стоял включенный телевизор. На экране без звука шли двадцатичетырехчасовые новости канала NBC. По передаваемым новостям я попыталась посчитать, какой сейчас день. Увидев на экране Обаму, произносящего какую-то речь, я поняла, что с момента моих последних воспоминаний не могло пройти много времени.

– Э-э… Ты проснулась… – послышался шепот профессора Шмоера.

Он словно боялся разбить меня тембром своего голоса.

– Джим?

Я попыталась повернуть к нему голову, и, несмотря на боль, прострелившую плечо и шею, мне все же удалось сделать это. Он показался в поле моего зрения, с взъерошенными волосами и без очков. На нем была та же одежда, что и в последний раз, когда я видела его в доме Пебблзов, из чего сделала вывод, что это был все тот же день или все тот же плохой сон.

– Где я? Что… произошло?

– Кто-то… Ударил тебя булыжником по голове. И… Я нашел тебя на пляже, без сознания. Прости меня, но когда через несколько часов ты так и не вернулась к машине, в Роксбери, я пошел тебя искать. Я подумал, тебе нужно побыть одной, и решил оставить в покое. Но… Когда стемнело, я решил пройтись по тому району, куда ты пошла. Я думал, что найду тебя и мы спокойно все обсудим, но… Когда я увидел тебя на земле, на пляже, я испугался. У тебя на голове была большая рана. И я, как смог, принес тебя сюда.

– Ты там никого больше не видел? – спросила я.

В голове проплывали неясные фигуры подростков вокруг костра.

– Ты была одна, Мирен. Там никого не было. Слава богу, я тебя нашел. Мог начаться прилив, и… Лучше не думать об этом.

– Ты не видел там подростков?

– Подростков? Пока я шел в Бризи Пойнт, мимо меня проехало несколько группок на велосипедах, в обратном направлении. Думаешь, это они тебя так?

– Не знаю, Джим. Я… Ничего не понимаю. Ай… Как больно.

Я попыталась приподняться, но резкая боль заставила меня жалобно застонать.

– Эй, эй… тише, Мирен… Тебе нужно отдохнуть. – Он наклонился ко мне, стараясь удержать на кровати. – Я как смог промыл рану. У тебя еще остался песок в волосах и на шее, но, по-моему, у меня неплохо получилось.

– Где мы?

– В мотеле «New Life» в Бризи Пойнт. Знаю, местечко так себе, но… Он оказался ближе всего к месту, где я тебя нашел. Парень на стойке регистрации настаивал, что тебе нужен врач, но думаю, если б я отвез тебя в больницу, ты бы мне голову оторвала.

– Который час?

Голова пошла кругом, когда я попыталась найти взглядом часы, но так и не обнаружила ничего, что могло бы ответить на мой вопрос.

– Полночь, – мягко ответил Джим, посмотрев на часы на запястье. – Отдыхай.

– Полночь? Сколько же я?..

– Я нашел тебя несколько часов назад. Около девяти. Ты крепко спала. Я… Совершенно вымотан. Я думал провести около тебя всю ночь, но раз ты проснулась… Признаю, я с ног валюсь от усталости. Если ты не против, я посплю вон на той кровати. Но… Если хочешь, я могу взять другой номер. Администратор сказал, что в мотеле никого нет. Сомневаюсь, что он дорого возьмет за пару часов.

– Нет, – поспешно сказала я. – Останься. Все… Все нормально.

Его рот растянулся в странном выражении, которое я приняла за знак согласия. Затем он взял со стола стакан воды, подошел и протянул его мне.

– Спасибо, Джим, – произнесла я. – Не знаю, почему… Я… – Я пыталась извиниться, но он спокойно остановил меня:

– Отдыхай, Мирен.

– Нет, послушай… Я хочу, чтобы ты знал… Хотя обычно мне не удается выразить свои… чувства. – Произнести это слово стоило мне неимоверных усилий. – Клянусь я… Я благодарна тебе за то, что ты здесь, и за то, что ты мне помогаешь.

– Мирен… Я знаю. Тебе необязательно ничего говорить. Мы вспылили и… Я не понял, что твое прошлое – не мое. Что мой опыт не такой, как у тебя, и что мои страхи, особенно они, совсем не похожи на те, что мучают тебя. Жизнь у каждого своя, и у меня нет никакого права ставить под сомнение твои мотивы и войны. Мы все начинаем жизнь с разных точек, и всех она бьет по-разному. Но все мы пытаемся двигаться по ней так, чтобы не растерять слишком много деталей самих себя на этом ухабистом пути, полном непредвиденных происшествий.

Он замолчал, и впервые за много лет я почувствовала, что кто-то облек в слова мою внутреннюю борьбу, которую я сама никогда не могла понять. Когда я смотрела на других людей и видела их счастливыми, грустными, взволнованными или плачущими, я проклинала судьбу за то, что она лишила меня всяких чувств. Возможно, профессор прав и мы все были приговорены двигаться вперед по этой кошмарной дороге, стараясь не потерять на ходу свое снаряжение. И только мы сами можем разобраться со своими поломками.

Я с трудом приподнялась и молча оперлась спиной об изголовье кровати. Пусть у меня болела голова, пусть все вокруг ходило ходуном, но я знала, чту мне требовалось в этот момент. Я сжала его руку, и он, стоя, смотрел на меня сверху вниз. От настольной лампы на его лицо падала тень. Я вспомнила все моменты за последние годы, когда Джим был рядом как учитель и друг, наставник и нечто большее, как друг и доверенное лицо.

Я потянула его к себе, и он, подчиняясь моему безмолвному приказу, сел на кровать. Джим внимательно смотрел мне в лицо. Я знала, что он понимал мои мысли, но не мог уловить всю картину целиком. Мой разум был загадкой даже для меня самой, и, возможно, поэтому он так пристально всматривался в меня, пытаясь проникнуть в каждый безжизненный уголок моей израненной души.

Я погладила его по голове. Пальцами поиграла с завитками волос. Он глубоко дышал. В нервном напряжении я смотрела на Джима. Сняла с него очки. Последний шаг. Осторожно положила их на тумбочку. Он взглядом проводил движение моей руки и снова вонзился глазами в мои. Затем мягко наклонился ко мне и остановился ровно на таком расстоянии, что я почувствовала его дыхание. Неужели найти это было так тяжело? Неужели Джим и был тем единственным человеком, который мог заставить меня чувствовать себя в безопасности? Я подалась вперед. И почувствовала прикосновение шершавой кожи его губ.

Вдруг все оборвалось.

С оглушительным грохотом лопнуло окно, и на нас посыпался град мелких осколков. Джим вскочил и, ничего не понимая, стал оглядываться по сторонам. Камень, запущенный в комнату, отлетел от шкафа и приземлился на кровать рядом с моей левой ногой. Профессор открыл дверь и выбежал в коридор. Я попыталась встать, но поняла, что была босиком, а пол засыпало битое стекло.

– Джим? – закричала я, как только он скрылся.

Спустя несколько секунд он снова появился за дверью, бранясь и ругаясь.

– Сукины дети. Это были те подростки. Я видел, как отсюда уезжали три мопеда, слышал, как они смеялись, но не разглядел номеров.

Я посмотрела на камень рядом с ногой и взяла его в руки. Это был булыжник размером с манго. На нем красными чернилами было написано слово и два числа:

«ИОАНН 8–7».

Глава 22

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер

Что заставляет нас довериться ложному представлению о том, что власть обладает властью, потому что ее заслуживает?

Преподобный Грэхем не успел даже сесть за стол в своем кабинете, когда Миллер задал ему первый вопрос:

– Вы часто проводите такие… беседы с учениками за закрытыми дверями?

– Простите? Ах, вы о Деборе? Это сложно объяснить. Но да. В Маллоу это обычная практика.

– Не беспокойтесь, у меня достаточно времени, – успокоил его агент.

Преподобный вздохнул. Миллер заметил в нем некоторые изменения с момента их прошлой встречи. В тот раз он зашел в школу в абсолютной уверенности в том, что Эллисон сбежала из дома, как делала это уже множество раз. Несмотря на уверения некоторых одноклассников, что за последнее время она изменилась и стала более прилежной в учебе, ее прошлое невозможно было не принимать в расчет. Сам преподобный тогда рассказал Миллеру, что пару раз Эллисон заходила к нему в кабинет, чтобы пожаловаться на слухи, которые ходили о ней по школе как о слишком «распущенной» девушке, чего она, впрочем, не отрицала. Его показания совпадали со словами друзей и с историей ее побегов из дома, поэтому на ее исчезновение смотрели с относительной долей беспокойства. Все были уверены, что девушка сейчас с одним из последних своих парней и что рано или поздно она вернется домой, как и в прошлые разы.

– Ну что ж… Ладно. Каждый день с утра я выделяю два часа, чтобы лично обсудить с учениками то, что их беспокоит, и попытаться духовно направить их. Это очень сложный возраст, полный невзгод, неуверенностей и ложных путей. Я стараюсь быть директором, открытым для всех. Всякий ученик в любой момент может прийти ко мне, чтобы попросить совета, исповедаться или просто поговорить. В конце концов, я думаю, что для нас очень важно сломать преграды, открыть двери и быть вместе с нашими учениками в их непростом возрасте, когда… – Он сделал паузу: – …Зло подстерегает на каждом шагу.

– Зло? Но они всего лишь… подростки. И они ведут себя так, как следует подросткам.

– Да. Зло. В подростковом возрасте зло опасно как никогда, агент Миллер. Оно искушает, наводит иллюзии, сбивает с пути и приводит к неправильным решениям. Оно обещает счастье, и человек заканчивает тем, что начинает почитать самого дьявола. Важно обеспечивать ученикам правильное образование и ясное руководство, если мы не хотим, чтобы они… отвернулись от промысла Божьего.

– Вы проводили такие беседы… С Джиной Пебблз?

– Джина… Вы даже не представляете, сколько я молился за эту девочку. Я постоянно вспоминаю о ней. Здесь, в школе, это был настоящий удар. Ведь она была сущим ангелом. Я никогда не видел таких девушек. Никто из ее класса не молился так горячо, как она. Джина всегда приходила на помощь. Заботилась о своем брате. Все ее любили. Вне всяких сомнений, она – наша лучшая ученица. Я всегда привожу ее как пример того, каким должен быть ученик Маллоу: религиозным, умным и готовым помочь. То, что с ней случилось… Настоящее несчастье.

– Как и с Эллисон, – добавил Миллер, стараясь вести его по обеим темам параллельно.

– Да, несомненно. Такова наша доля. С исчезновения Джины прошло уже много времени, и постепенно мы начали забывать, и тут… это. Знаете, нам стоило немалых усилий убедить родителей в том, что в нашем центре безопасно. Это на самом деле так. Но такие вещи не проходят бесследно. Мы думали отправить семье Эллисон письмо с соболезнованиями и… предложить им поддержку в это нелегкое для них время.

– Я говорил с ними. Они действительно очень страдают. Знаете, преподобный, меня удивляет, что такая семья, как у Эллисон, смогла добиться места в подобном заведении. Как я понимаю, плата за обучение здесь… – Он попытался в уме подобрать подходящее слово: – Баснословная.

– Ну… Не знаю, насколько она баснословна, но вполне соответствует тому, что мы предлагаем: качественное религиозное образование с возможностью поступить в лучшие университеты страны. Пятьдесят процентов наших учеников оказываются студентами Лиги плюща. Так что мы более чем довольны методами нашего обучения.

– Да, но… Как ее семья смогла позволить себе такое обучение?

– Эллисон получала стипендию. Наша школа старается предоставить льготы ученикам из малообеспеченных семей. Это часть нашей деятельности, направленной на распространение образования и социальную интеграцию.

– Вы даете стипендию любому, кто в ней нуждается?

– Нам бы очень хотелось этого, агент. Но наши ресурсы не безграничны. Мы стараемся выделить четыре-пять мест для четырех последних лет обучения. Это отличная возможность, которую финансирует бюджет церкви. Качественное образование открывает двери и ломает преграды.

– Я могу задать вам один вопрос?

– Конечно. Все, что угодно. Я здесь, чтобы помочь вам, агент. Нам необходимо как можно скорее разрешить этот трагический случай. С каждым днем, который проходит в неведении о том, что произошло на самом деле, родители наших учеников все больше задумываются над тем, чтобы забрать своих детей из Маллоу.

– Джина Пебблз и ее брат тоже получали стипендии? – поспешно спросил Миллер.

– Пебблз? Точно не знаю. Не помню. Нужно посмотреть. Но для вас я это проверю.

– Ее брат все еще учится здесь, разве нет?

– Да. Вот теперь, когда вы это сказали, я припоминаю. Да, они получали стипендию. И мне кажется, они этого заслуживали. Они стали получать ее в более раннем возрасте, но у них была особая ситуация. Их родители погибли, и… Их дядя и тетя, Кристофер и Меган, если мне не изменяет память, хотели, чтобы племянники получили хорошее образование. Да. Думаю, что да. В любом случае я проверю и сразу сообщу вам.

– Интересно…

– Что именно?

– Вам не кажется, что между этими двумя случаями слишком много совпадений? Обе девушки – ученицы вашего центра, обе получали стипендии, обе исчезли в одном и том же возрасте.

– На что вы намекаете, агент Миллер? Вы хотите сказать, что «Институт Маллоу» имеет какое-то отношение к этому? Вы обвиняете нас в этих трагедиях?

– Что вы, я просто…

– Может быть, вы еще обвиняете школы в том, что какой-то обезумевший ученик стреляет в своих одноклассников? Потому что сейчас вы именно это и делаете. И вместо того чтобы винить в этом государство, которое позволяет покупать оружие любому встречному, вы обвиняете преподавателей в том, что в школах и институтах умирают дети.

– Преподобный… Я вовсе не хотел…

– Мы не несем ответственности за то, что происходит за нашими дверями, агент. Технически Джина исчезла, возвращаясь после занятий, а Эллисон в день исчезновения была в школе, но отсутствовала на последних трех уроках. Должно быть, она за чем-нибудь вышла и… Мы не можем контролировать более четырехсот наших подопечных и уж тем более тех, кто не хочет, чтобы их контролировали. Весь преподавательский состав был очень обеспокоен ее поведением в последние месяцы. Как вы знаете, она была немного… распущенной. – Он снова уделил этой детали особое внимание. – Я не хочу ничего сказать, но… Если человек не хочет, чтобы Господь благожелательно смотрел на него, это сделает дьявол.

Миллер вздохнул. Преподобный хорошо умел уклоняться от сути дела, и Бенджамин понял, что, если он хочет чего-то добиться от этого разговора, ему нужно быть более настойчивым в своих вопросах.

– Я очень сожалею о том, что произошло с Эллисон, – продолжил преподобный. – Видит бог, мы все молились за нее и именно для этого организовали мессу, во время которой ее друзья смогут оплакать свою потерю. Если вы пришли затем, чтобы своими намеками упрекнуть нас в произошедшим, я должен сказать вам… Что, возможно, вы правы.

– Что?

– Наша вина состоит в том, что мы не услышали, как Эллисон взывала к нам о помощи. Ее… распущенное поведение – не более чем отражение того, какой несчастной она себя чувствовала. Мы это знали. В этом центре мы знаем все о наших учениках и о том, в какие истории они ввязываются. Мы задали ребятам несколько вопросов. И все сошлись в том, что Эллисон превратилась…

– В кого?

– В продажную девку, – выдохнул он. – И вы согласитесь, что это не то, чем девушка может… гордиться. У нее было много парней. И… Как вы понимаете, это религиозная школа, и здесь не приветствуется подобное… непристойное поведение. Она была грешницей. Как женщина, которая жила в доме фарисея и омыла ноги Иисуса Христа. Но разве Господь не заповедал нам? Разве он не учил нас, что чем больше грех, тем больше прощение?

– Простите меня за мое невежество, но… Я не могу сказать, что я очень верующий человек.

– Иисус зашел в дом фарисея и позволил грешнице омыть свои ноги. Он не только позволил ей притрагиваться к себе, но и простил ей ее прегрешения. Вы понимаете, о чем я?

– По правде говоря, нет, преподобный.

– Я хочу сказать, что в школе мы провели с Эллисон работу, чтобы простить ее. И она стала меняться. Стала более прилежной в учебе, стала получать хорошие оценки. Но… Иногда наши лучшие овцы прыгают с обрыва, и нам остается только оплакать то, что мы потеряли, и как можно скорее начать двигаться дальше и позаботиться о том, чтобы остальное стадо не приближалось к ущелью.

Миллер обеспокоенно кивнул и некоторое время молчал, пытаясь понять смысл этой речи. Он с интересом окинул кабинет глазами. Его взгляд упал на стеллаж за спиной преподобного Грэхема. Полки были забиты религиозными текстами. На стене с левой стороны висело распятие из темного дерева с серебряной фигурой Христа, которая сияла так ярко, что Миллер почувствовал, что за ним следят. Он так давно отошел от религии, что ее гнет показался ему удушающим.

– А что насчет Джины? Вы и с ней беседовали? Она признавалась вам в чем-нибудь, что ее беспокоило? В материале дела есть информация о том, что у нее был молодой человек. Некий Том Роджерс.

– С исчезновения Джины прошло уже много лет, и в свое время я сообщил обо всем, что мне было известно. Она была хорошей ученицей, но мысли о смерти родителей никогда не выходили у нее из головы. Конечно, мы беседовали с ней, и я старался направить ее и дать совет. Когда с нами случается подобное несчастье, мы либо хватаемся за Бога, либо падаем в бездну.

– О чем она говорила вам во время этих бесед?

– О своих переживаниях. О брате, о том, что она желала для него всего самого лучшего, что не хотела, чтобы он заметил отсутствие родителей. Все это было очень тяжело. Но она… Была такой очаровательной. Если Джина и встречалась с кем-то, в этом нет ничего удивительного. Я этого не утверждаю, но это было неизбежно. Она походила на ангела. И она всегда улыбалась. Всегда. В моих воспоминаниях с лица ее не сходит улыбка.

– Как вы думаете, что с ней произошло?

– Я не знаю, агент Миллер. Может быть… Какой-то бессердечный человек похитил ее по пути домой и… Уверен, что Бог отворил перед ней двери в рай.

– Ясно, – ответил Миллер.

В дверь постучали, и из-за порога выглянула женщина с белым чепцом на голове и четками на шее.

– Преподобный. Вас зовут из епархии. Это важно…

– Я отойду на минуту? – спросил преподобный и, не ожидая ответа, направился к выходу.

– Конечно. Сколько необходимо.

– Я не задержусь. Уверяю, я постараюсь ответить на все ваши вопросы и помочь всем, чем смогу.

– Я в этом не сомневаюсь, преподобный Грэхем.

Преподобный вышел из кабинета. Некоторое время Бенджамин оставался сидеть без движения, погруженный в свои мысли. Что-то в преподобном казалось ему подозрительным, однако его готовность говорить и содействовать расследованию сбивала с толку. Миллер попытался вспомнить, сколько раз ему встречались случаи, чтобы две пропавшие девочки учились в одной и той же школе и исчезли примерно в одном и том же месте, но не смог отыскать в памяти ни одного. Это совпадение было неслучайным.

Миллер встал, чувствуя себя неуютно под взглядом Христа на распятии, и пробежался по корешкам книг на стеллаже. Среди них стояло несколько изданий Библии. Он взял одну из них и начал перелистывать страницы, не читая ни одной фразы целиком. Сейчас все казалось ему таким далеким, что даже если б он принялся вчитываться, то мало бы что понял. Во многих местах книги стояли пометки: целые стихи и отрывки были выделены синим маркером. Миллер перелистывал страницы туда-сюда, прыгая от Нового Завета к Ветхому, пока наконец не открыл первую страницу. Абсолютно неожиданно Миллер увидел на ней подпись, выведенную идеальным почерком, который уже видел раньше. Книга принадлежала Эллисон Эрнандес.

Глава 23

Бризи Пойнт

Ночь 25 апреля 2011

Днем ранее

Джим Шмоер и Мирен Триггс

Страх – единственное чувство, которое разрастается без видимой причины.

Мирен и Джим встревоженно смотрели на камень. Затем профессор подошел к девушке и с беспокойством в голосе прохрипел:

– Ты цела?

– Да… Все… Он меня не задел. Что это значит? – спросила она, не понимая, что произошло. От адреналина у нее покалывало кончики пальцев. – «ИОАНН 8–7».

– Ты читала Библию? – ответил он вопросом на вопрос, приближая камень к глазам.

Мирен отрицательно покачала головой. Профессор один за другим стал открывать все ящики в номере.

– Что ты делаешь? – спросила Мирен.

– Она должна быть где-то здесь.

Он заглянул в комод под телевизором, где нашел скрытый пустой мин-бар.

– В этой стране в каждом номере отеля есть Библия, а в каждом доме ствол под подушкой.

Наконец в нижнем ящике прикроватного столика он нашел ее: Библия Гедеон, как называли это издание Библий в честь Ассоциации Евангельских Христиан Гедеон – содружества христиан, которые в начале века предложили, чтобы в каждой комнате отелей Соединенных Штатов лежало по Библии. Когда открывалось новое заведение, ассоциация на безвозмездной для хозяина основе дарила необходимое количество экземпляров для каждой прикроватной тумбочки. Без всяких сомнений, это была очень удачная маркетинговая кампания.

– Вот она, – сказал Джим, открывая книгу и пытаясь найти место, к которому отсылала надпись на камне.

– Нашел?

– Сейчас. Иоанн… Глава восемь… Стих семь… «Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень».

Мирен осмотрела камень и затем снова повернулась к Джиму. Он был заметно взволнован.

– Не нравится мне это, Джим.

– Может, будет лучше, если мы уберемся отсюда, – предложил он. – Очевидно, ребятам из Рокавей не по нутру, что мы роемся в деле Эллисон.

– Это я им не по нутру, Джим. Я вспомнила, что на пляже среди остальных парней и девушек я видела Итана. Он выглядел так, будто хотел, чтобы я ушла. Он был очень встревожен. А потом… Вероятно, кто-то из них ударил меня по голове. Я уговаривала их рассказать мне о Воронах… Да, знаю, это было глупо. Итан предупреждал нас. Но вдруг… Эта группа, эти Вороны стоят за всем этим. Возможно, именно они сотворили это с Эллисон.

– И что они хотят сказать нам этим стихом из Библии?

– Что они чисты и безгрешны. А мы… вернее, я – нет. Возможно, с Эллисон случилось то же самое. А может… и с Джиной.

– Думаешь, школа имеет какое-то отношение ко всему этому? Что преподобный Грэхем… Как-то замешан?

– Не знаю, Джим. Но утром я хочу встретиться с ним.

– Я не смогу пойти с тобой, Мирен. У меня занятия, и на факультете сейчас не все гладко. Я хочу остаться, пойми меня правильно. Но меня могут уволить. Я пытаюсь добиться пересмотра количества дней, которые моя дочь проводит вместе со мной. Но если я потеряю место в Колумбийском, Кэрол, моя бывшая жена, так просто мне этого не позволит.

– Не волнуйся, Джим. Ты и так сделал слишком много. Я пойду одна.

– Я просто волнуюсь за тебя, Мирен.

– Перестань так печься обо мне, Джим. У меня все нормально. И будет нормально. Мне… Мне не нужна ничья забота. Ясно?

Джим улыбнулся и затем спросил:

– Как твоя голова?

– Лучше. По крайней мере, пол уже не вертится перед глазами.

– Ты можешь встать? Я подам тебе обувь. Тут повсюду стекло.

Профессор взял одну кроссовку и поставил ее под ступню Мирен, которая все еще свисала с края кровати. Но перед тем как нагнуться за второй, он посмотрел ей в глаза. В его взгляде читалось желание продолжить тот незавершенный поцелуй. Сердце Мирен забилось чаще, и Джим увидел, как внимательно она всматривается в него. Он наклонился к ней, и их губы снова соединились. Они целовались под хруст стекла под ботинками Джима, который напоминал потрескивание гальки на морском берегу. Джим навалился на нее сверху, и Мирен обвила руками его шею, страстно целуя. Вдруг она зажмурилась от острой боли, пронзившей грудь. Она была не в силах залечить эту рану, которая повсюду преследовала ее, не желая превращаться в рубец на коже.

– Я не могу, Джим. Пожалуйста, остановись! – вскрикнула Мирен, грубо отталкивая его.

Взрыв ее раздражения прошелся по нему как неожиданный удар кулаком.

– Что такое? – недоумевающе спросил он.

– Я не могу, Джим, – сказала Мирен и глубоко вдохнула, будто ей не хватало воздуха.

Профессор с досадой посмотрел на нее и положил кроссовку ей на колени. Затем встал и молча собрал свои вещи.

– Если ты чувствуешь себя хорошо, нам лучше поехать домой, – сухо произнес он. – Я поведу машину. Ладно?

– Джим…

Мирен глубоко вздохнула и попыталась снова запереть своего внутреннего сторожа, который появлялся откуда ни возьмись при первом же проявлении нежности, защищая ее от несуществующего врага. За последние годы она столько раз боролась с ним, но все было напрасно. Он всегда выигрывал и всегда был готов к атаке. Он обнажал свои клыки и когти, как побитый пес, который лает на руку, тянущуюся его погладить.

– Я оставлю машину у твоего дома и возьму такси. Так тебе не придется ехать одной до дома, – заключил профессор более серьезным тоном, чем обычно.

Когда они вышли из номера, было еще темно. Перед выходом они заплатили администратору «New Life» за поврежденное имущество. Затем вместе направились пешком из Бризи Пойнт в Роксбери, где стояла машина. Они шли в неловком молчании, и Мирен снова и снова спрашивала себя, что случилось, почему Джим так переменился. Они сели в машину, и когда в два часа ночи добрались до Вест-Виллидж, где жила Мирен, и вышли, Джим попрощался с ней, сказав лишь:

– Сообщи мне, если узнаешь что-то новое об Эллисон и Джине. Мой телефон у тебя есть.

– Джим, я…

– Не надо ничего говорить, Мирен. Вероятно, я вел себя не так, как тебе было нужно. Не знаю, чего ты от меня ждешь. Не знаю, что я делаю не так. Вероятно, мы с тобой настолько разные, что между нами это просто невозможно, тебе не кажется?

Она молча посмотрела на него и кивнула, сдерживая ком в горле. Затем повернулась и поднялась по ступенькам, полагая, что еще успеет подобрать нужные слова. Мирен в последний раз обернулась, но Джим уже шагал в сторону улицы Хадсон, откуда отъезжали такси и машины в северном направлении.

Когда Мирен вставила ключ в замочную скважину, по ее щеке скатилась слеза и упала на руку, словно снежинка, растаявшая на коже. Задыхаясь, она поднялась по лестнице, и как только закрыла за собой дверь квартиры, из груди вырвался приглушенный крик, слышный только ее душе. В слезах она рухнула на пол, опираясь спиной о дверь, как девочка, которую никто никогда не любил. Мирен спрашивала себя, почему она такая и была ли вообще когда-нибудь нормальной. От осознания самой себя ей стало до того плохо, что в голове возникла идея бросить все и сбежать навсегда в заманчивое и беспощадное одиночество.

Мирен не могла понять ту пустоту, которая росла внутри нее, не могла взять под уздцы демона, который поглощал любое проявление любви к ней, как Сатурн, пожирающий своих детей. За прошедшие годы эта нежданная ярость отдалила ее от всего, что было ей дорого. Она заперла ее внутри крепости, куда никто не мог проникнуть. Но неизлечимая боль распространилась, как пожар, и охватила все нутро Мирен. Ей не оставалось иного выхода, как снова перенестись в тот момент, когда зверь впервые поселился в ней. В ту ночь в парке. В боль между ног. В отсутствующие слезы, пока она бежала домой, израненная и безутешная, как и в каждую ночь, когда думала о тех мгновениях, невидимой иглой засевших в самом глубинном уголке ее души. Она зарыдала.

Глава 24

Нью-Йорк

25 апреля 2011

Днем ранее

Мирен Триггс

Нет связи прочнее, чем та, что соединяет человека с тем, кто причинил ему боль.

Когда следующим утром я проснулась в своей комнате, был уже полдень. Рядом с ухом звонил телефон. Мне снился кошмар: я стояла в темной комнате и направляла пистолет в голову спящего мужчины. Я знала, кто это, и безмятежность, с которой он спал, волновала меня не меньше, чем то, с каким спокойствием я сжимала оружие.

Я взяла телефон и увидела на экране имя Боба Уэкстера, из газеты. Не поднимаясь с кровати, я ответила:

– Боб?

– Мирен, как дела? – спросил он.

На фоне шумела редакция.

– Нормально. Начинаю работать. Все оказалось сложнее, чем я думала, и… Пока что информации у меня не так много, – извинилась я, хотя в действительности не продвинулась с историей Эллисон ни на шаг. – Вчера я ездила в Рокавей, навести некоторые справки, и со мной произошел… несчастный случай.

Я дотронулась до головы. На волосах запеклась кровь, оставшаяся после удара камнем.

– Что еще за несчастный случай?

– Кто-то… ударил меня на пляже. Я сама виновата… Не стоило мне идти туда одной.

– Что?

– Да, это… Все это скверно, Боб. А потом кто-то запустил другим камнем в окно мотеля, где мы остановились в Рокавей.

– Мы остановились? Ты ночевала в мотеле?

– Да… Один мой друг… Нашел меня без сознания на пляже и привез туда. А потом… Случилась эта история со вторым камнем.

– Черт возьми… У тебя есть подозрения, кому могло не понравиться, что ты ввязалась в это дело? Если это как-то угрожает твоей жизни, Мирен, я не хочу, чтобы ты продолжала расследование. Мне стоило огромных трудов убедить начальство, и последнее, что мне сейчас нужно, – это плохие новости.

– Я нашла кое-какую зацепку, Боб, но пока она… слабовата. Не знаю, поможет ли это продвинуться в деле Эллисон. Не нравится мне все это.

– Что ты имеешь в виду?

– В «Институте Маллоу», школе, где училась Эллисон, есть группа ребят, они называют себя Божьи Вороны. Кажется, что у этого братства какой-то свой свод законов, и в него не так-то просто вступить.

– Божьи Вороны… Учитывая обстоятельства, при которых было найдено тело девочки… Думаю, это то, за что стоит уцепиться. Но только если это неопасно для тебя.

– Все будет хорошо, Боб.

– Ты сможешь поговорить с кем-нибудь из этого братства?

– Я это уже сделала, но мне мало что удалось выяснить. Они не горят желанием говорить. К тому же, по словам одного из учеников Маллоу, – я предпочла не упоминать имя Итана Пебблза, чтобы Боб не понял, что я занималась двумя историями одновременно, – перед исчезновением Эллисон он видел ее с одним из них.

– Мне это не нравится, Мирен. Пожалуйста, будь осторожна.

– Знаю, Боб. Я постараюсь.

– Как всегда, да?

Я почувствовала, что на другом конце линии Боб слегка улыбнулся. Перед тем как положить трубку, он добавил:

– Совет попросил меня отправить им черновик статьи, чтобы они понимали, какой вектор примет новая колонка. Как думаешь, завтра к вечеру у нас уже будет что-то?

– Боб…

– У меня нет выбора, Мирен. Напиши статью из того, что есть, и разделаемся с этим. Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу работать в таком ритме. В отделе расследований мы месяцами занимались одним делом, но… Времена изменились, Мирен. Нам нужно торопиться, даже если что-то придется оставить в чернильнице.

Я вздохнула.

– Хорошо. Я постараюсь раздобыть что-нибудь еще. Сегодня поеду в «Институт Маллоу», – возможно, мне удастся поговорить с кем-нибудь, кто расскажет больше о Божьих Воронах.

– Будь осторожна, Мирен, ладно? Если увидишь, что тебе угрожает опасность, бросай это дело. Нам это ни к чему. Начальство я беру на себя. Идет?

– В этом не будет необходимости, Боб. Я тебя не подведу. Ты за меня вступился, и завтра у тебя будет статья.

– Спасибо, Мирен.

Положив трубку, я вскочила на ноги. Я легла спать, не снимая одежды, и вся кровать оказалась запачкана пятнами запекшейся крови. Я зашла в душ и позволила себе расслабиться под струями горячей воды, сбегающими по телу. От кожи поднимался пар. Я набрала в рот воды и тут же выплюнула ее, почувствовав известковый вкус города. Образы из моего кошмара снова возникли перед глазами: выжидающий взгляд мужчины, смотрящий на меня из полутьмы, плач ребенка, проникший в мою память. В этот момент раздался стук в дверь.

– Кто там? – крикнула я, выходя из душа и заворачиваясь в полотенце.

Позвонили, на этот раз в звонок. Ступив на плитку в коридоре, я поскользнулась и чуть не упала. Я посмотрела в глазок: за дверью стоял мужчина лет сорока в костюме с галстуком. Я подумала, что это один из работников агентства недвижимости, через которое я сняла эту квартиру, и поэтому ответила. Это было моей ошибкой.

– Кто это? – сказала я громко, чтобы меня услышали.

– Вы Мирен Триггс? – спросил он голосом, заранее знающим ответ.

– Кто это? – повторила я, наблюдая за ним через глазок.

По моему затылку пробежал холодок, когда он поднял руку и достал из пиджака удостоверение полиции Нью-Йорка.

– Генри Келлет, полиция Нью-Йорка. У вас не найдется минуты?

– Одну секунду! – крикнула я. – Вы застали меня в душе!

Я побежала к шкафу, надела трусики и джинсы, но не обнаружила на вешалках ни одной футболки. Видимо, они все лежали в грязном белье. Волосы были мокрые насквозь, и я чувствовала, как по плечам стекает вода. Я попыталась найти лифчик, но в ящике ни одного не оказалось. Пока я искала, что надеть наверх, мой взгляд упал на бумаги на письменном столе, которые я привезла из архива.

Полицейский постучал снова. Сердце выпрыгивало из груди.

– Черт, – выругалась я, запихивая документы в мусорную корзину.

– Мисс Триггс? Всего пару вопросов, – крикнул он из-за двери.

Открывая все ящики подряд – я еще плохо ориентировалась в том, что где лежит в новом доме, – я наконец нашла под подушкой футболку с логотипом «Никс», которую обычно надевала вместо пижамы, и быстро натянула ее.

– Что случилось? – спросила я, неуверенно открыв дверь.

В голову пришла мысль, что за те несколько месяцев, что я жила в Вест-Виллидж, это был первый раз, когда кто-то, кроме доставщика еды, звонил в мою дверь.

– Мисс Триггс? Вы Мирен Триггс, верно?

– Она самая.

– Я пришел по делу, которое… Которое мне совсем не нравится, но, думаю, оно имеет для вас значение. Я – Генри Келлет. Полагаю, вас эта новость порадует. Вчера ночью… Вчера ночью один мужчина из Гарлема выстрелил себе в голову.

– Не понимаю, при чем тут я, – почти безжизненным голосом произнесла я.

– Видите ли, мисс Триггс, речь идет об Ароне Уоллесе, сорока пяти лет, – объяснил он.

Я не двигаясь слушала его без какого-либо определенного выражения на лице.

– Перед тем как размозжить себе голову из девятимиллиметрового «Глока», он оставил предсмертную записку. В ней Арон признался в том, что принял участие в групповом изнасиловании в… – полицейский помедлил и сверился с небольшой папкой, которую держал в руках, – в 1997 году. Записка у меня с собой, если вы вдруг захотите на нее взглянуть.

– Я не понимаю… о ком идет речь, – ответила я.

Я нервничала.

– Вы разрешите мне зайти? – спросил Келлет и сделал знак рукой, будто приглашал меня в мой собственный дом. Его интерес не поколебал моей холодности.

– Вообще-то… Я спешу, – заколебалась я. – Я как раз собиралась выходить.

– Я вам прочту, если хотите: «Я прошу прощения за то, что сделал с девушкой в Морнингсайд-парке в 1997 году».

Я ждала продолжения, не двигаясь с места.

– Кратко, но информативно. Арон Уоллес признался в том, что принимал участие в вашем изнасиловании, мисс Триггс. Понимаю, вы, возможно, пытались забыть об этом, но мы… Мы не забываем. Мы все проверили, и его записка со всем сходится. Когда мы вбили его имя в базу… Там была вся информация. Вы подали заявление об изнасиловании в девяносто седьмом, но по этому делу так и не было вынесено ни одного обвинительного приговора. В своем заявлении вы написали, что в тот вечер в Морнингсайд-парке насильников было трое. Удалось определить личность одного из них, некоего Роя Джеймисона. Мне известно, что расследование зашло в тупик из-за отсутствия доказательств, а единственный свидетель отказался от показаний. Возможно, вы об этом не знали, но, когда Рой вышел на свободу, за ним была организована слежка, чтобы найти остальных членов его банды и следить, не оступится ли он снова. Его телефон прослушивался.

– Я ничего об этом не знала, – солгала я. – Уже прошло много времени, и я… Старалась забыть об этом. Это не то, о чем хотелось бы вспоминать.

– Мы установили, что Арон Уоллес был другом Роя Джеймисона. Он регулярно ходил с ним на вечеринки вместе с еще одним типом. Мы предполагали, что он связан с целым ворохом других, более мелких преступлений, и эта записка… все подтверждает.

– Не могу сказать, что меня огорчает его смерть, если он сам во всем признался.

– Да… Наверное, вы правы. Но все же есть и грустная сторона, потому что… Когда он покончил с жизнью, его семилетняя дочь была дома. Все случилось этим утром. Соседи услышали плач девочки и выломали дверь. На полу гостиной они обнаружили труп Арона, а рядом с ним рыдала малышка. Она не могла успокоиться ни на секунду. В городе каждый день случаются такие самоубийства, но… Оставить дочь… Не знаю. Такие истории всегда очень печальны.

– А где ее мать? – поинтересовалась я.

– По-видимому, умерла при родах. Полагаю, девочка перейдет в руки социальных служб, а потом в приемную семью. К счастью, она не будет расти рядом со своим отцом, но мне жаль ее. Некоторые из нас приходят в этот мир, только чтобы страдать, вам так не кажется?

Я кивнула.

– Ладно, есть еще кое-что, что может вас заинтересовать, мисс Триггс. Раз уж я здесь, расскажу вам. Это одна из причин, почему я все-таки решил прийти к вам.

– Что?

– В 2002 году, ранним утром, Рой Джеймисон был убит выстрелом из пистолета в одном из переулков, в самом центре Гарлема. Свидетелей нет. Никто ничего не видел. По всей видимости, кто-то хотел свести с ним счеты или обокрасть. У Роя Джеймисона хватало проблем.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, пальцы покалывало, будто я снова чувствовала вибрацию пистолета после выстрела.

– И знаете, из какого оружия его убили? Вы удивитесь. Из девятимиллиметрового «Глока». Конечно, это может быть простым совпадением, такие пистолеты продаются на каждом шагу, как горячие пирожки. Однако это не может не привлечь внимание, верно? Мы отправили гильзу на анализ, на всякий случай. Протоколы, протоколы и еще раз протоколы. Это наша работа. Но благодаря этому мы находим плохих парней. И поверьте – мы их ловим. Хотя на это может уходить много времени… Обычно мы добираемся до сути, – произнес он таким серьезным тоном, что я с трудом узнала в нем того милого человека, с которым говорила вначале.

– Детектив Келлет, я правда прошу простить меня, но мне нужно собираться, а время поджимает.

– Кем вы сейчас работаете, если не секрет?

– Журналистом. Вы ведь прекрасно знаете, в каком мире мы живем. Лучшая новость – это новость о том, что случилось пятнадцать минут назад. Может, у вас есть для меня одна?

Его улыбка выглядела настолько фальшивой, что я подумала, он вот-вот достанет наручники.

– Хорошая попытка, но нет.

Я улыбнулась, подражая ему, и попыталась выпроводить его прежде, чем он продолжит свои расспросы:

– Вы не возражаете? Мне действительно пора идти.

– Конечно, никаких проблем, мисс Триггс. Я просто подумал… Вам будет интересно узнать, что… двое подозреваемых в вашем деле… мертвы. Возможно… это как-то вам поможет. Знаете, я познакомился со своей женой на занятиях по самообороне. Она решила записаться туда после того, как на нее напали в парке. Я знаю, с чем ей приходится жить и какой страх она испытывает до сих пор, если идет по улице одна. Так что я вас понимаю. Эти люди наносят непоправимый вред. Я подумал, что… Зная о том, что эти два человека уже… Вы будете жить… спокойнее.

– Спасибо, детектив, – ответила я.

– Можно задать вам последний вопрос? – сказал он, и его голос прозвучал как тиканье бомбы замедленного действия.

– Конечно. Все, что хотите. Приятно иногда оказаться тем, кто отвечает на вопросы, – неискренне засмеялась я.

– Что вы делали вчера вечером, мисс Триггс? – серьезно спросил он.

Я снова улыбнулась, однако по выражению его лица поняла, что он ждет ответа. Не знаю, сколько времени я мешкала, однако, видимо, слишком долго.

– Спала у себя дома. Около двух я вернулась из Куинса. Меня провожал друг. Можете спросить у него.

– Могу я узнать его имя? Я ведь уже говорил: протоколы, протоколы, протоколы. Вы не представляете количество бумажек, которые нам приходится заполнять. Все это похоже на какой-то хаос.

– Эмм… Да, конечно. Его зовут Джим Шмоер. Он преподаватель в Колумбийском университете. Если хотите, я могу дать его номер.

– Не беспокойтесь. Это просто… формальность. Вы ведь понимаете. Хотя мы также проверили вас по базе данных владельцев огнестрельного оружия.

– Да?

– И я был рад узнать, что у вас такового не имеется. Это сильно упрощает бумажную волокиту.

Я улыбнулась в последний раз, и полицейский холодно попрощался. Закрыв дверь, я вспомнила все, что случилось прошлой ночью, и почувствовала, словно весь мир уходит у меня из-под ног.

Глава 25

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер

Дьявол всегда прячется там, где его никто не найдет.

Увидев имя Эллисон на Библии из кабинета преподобного Грэхема, Миллер не знал, что думать. Он несколько раз перечитал ее имя, чтобы удостовериться, что ему не показалось и это не было злой шуткой подсознания. Вопросы возникали один за другим, и Бен стал сомневаться во всем, что видел перед собой. Могла ли эта Библия быть той самой, что пропала из комнаты Эллисон вместе с распятием? Как она оказалась у преподобного? Что означали все эти подчеркнутые места? Агент задавал себе все новые и новые вопросы, и каждый превращался в смертельный дротик, от которого над преподобным все сильнее сгущались тучи.

Миллер поразмыслил над тем, что ему теперь делать. Его находка могла послужить лишь косвенной уликой, и он это понимал. Можно придумать тысячи различных способов, какими эта Библия могла оказаться в кабинете преподобного. В конце концов, это могла быть какая-то другая Эллисон Эрнандес с точно таким же почерком, хотя звучало это более чем надуманно, так как в школе была лишь одна ученица, носившая это имя.

Миллер перелистывал страницы вперед и назад, пытаясь разобрать что-нибудь из пометок или подчеркнутых стихов, которые усеивали всю книгу. Он хотел найти то, что подсказало бы ему, что тревожило Эллисон, какие места показались ей важными. Он остановился на первом подчеркнутом отрывке и, прочитав его, понял, что все было куда более мрачно, чем он мог подумать. Это был фрагмент из Книги Царств, в главе шесть синим цветом были подчеркнуты стихи двадцать восемь и двадцать девять:

И сказал ей царь: что тебе? И сказала она: «Эта женщина говорила мне: “Отдай своего сына, съедим его сегодня, а сына моего съедим завтра”. И сварили мы моего сына, и съели его. И я сказала ей на другой день: “Отдай же твоего сына, и съедим его”. Но она спрятала своего сына».

Миллер не был знаком с Библией. В его представлении это был сборник текстов, написанных во славу Бога, в которого он уже не верил. Его самым близким соприкосновением с религией стали мессы за упокоение души его сына, когда Дэниела официально признали умершим несмотря на то, что тело так и не нашли. Бен с болью смотрел, как священнослужитель, которого нашла Лиза, молился перед пустой могилой, прося Бога о том, чтобы тот взял душу от несуществующего тела, и его слова казались ему фальшивыми как никогда.

Миллер перевернул еще несколько страниц, пока не наткнулся на следующий выделенный фрагмент. Услышав приближающиеся шаги в коридоре, он быстро прочитал его.

Не попусти, чтоб она была, как мертворожденный младенец, у которого, когда он выходит из чрева матери своей, истлела уже половина тела.

Отрывок из Книги Чисел. Агент не знал, стоит ли ему забрать Библию или оставить ее на месте, поэтому постарался запомнить номера помеченных глав и стихов. С фрагментом о мертворожденном полуистлевшем ребенке трудностей не возникло: 12:12. Эти два числа будто приглашали его на танец. Затем Бен нашел еще один подчеркнутый отрывок, в Книге Апокалипсиса, глава двенадцать:

Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца.

Вдруг на пороге появилась фигура преподобного и послышался его громкий серьезный голос:

– Вам никогда не говорили, что копаться в чужих вещах нехорошо, агент? Особенно если у вас нет ордера на обыск.

Миллер оторвал глаза от страниц и прежде, чем ответить, посмотрел на преподобного, ожидая, что тот продолжит. Ему нужна была от него хоть какая-то информация. В голове крутилось слишком много неразрешенных вопросов, и все они ждали, что агент найдет связующее звено между частями этой головоломки, которая рассыпалась перед ним как разрозненный пазл веры, потерь и отчаяния.

– То, что мы чтим законы и заповеди Господа, не значит, что мы не знаем гражданские законы и права. Однако не беспокойтесь. Я закрою глаза на вашу дерзость. Я понимаю, вами руководит желание узнать, что случилось с Эллисон… И Джиной. Надеюсь, вам это удастся.

– Вы абсолютно правы, преподобный. Я не слишком религиозный человек и никогда не обращал должного внимания на то, о чем говорится в Писании. Я просто хотел взглянуть.

– И как вам кажется, о чем говорится в Писании, агент Миллер?

– Не знаю. О смерти и несправедливости. О полуистлевших младенцах и матерях, пожирающих своих детей из-за голода. Не могу сказать, что это мир, в котором хотелось бы появиться на свет.

– Но это наш мир. Тот, в котором живем все мы. В нем есть несправедливость, боль и смерть. Но Бог пришел спасти нас от этих страданий.

– Я дожил до того, что уже не помню, были ли в моей жизни какие-то моменты, когда бы я не страдал, преподобный. Похоже, Господь не справился.

– Не здесь, агент. Здесь мы обречены. Слишком много вреда, слишком много грехов. Здесь нам нет прощения. Возможно, в другой жизни, хотя ни перед кем из нас не открыты двери в Царствие Небесное.

– Даже для вас?

– Тем более для меня. Я выслушиваю грехи других людей и позволяю им пожирать меня изнутри.

Миллер выдержал длинную паузу, пытаясь понять смысл последней фразы. Ему было настолько не по себе от прочитанных стихов, что в словах преподобного он слышал лишь осуждение.

– Откуда у вас Библия Эллисон Эрнандес? – вдруг спросил агент, поднимая руку с закрытой книгой и показывая ее преподобному.

– Что? – переспросил он.

В его тоне звучали одновременно и растерянность, и равнодушие. Преподобный Грэхем подошел к Бену. Он свысока взглянул на него, и на его лице читалось совершенное непонимание того, о чем идет речь.

– Это Библия Эллисон, – повторил Бен. – Как она оказалась у вас?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, агент Миллер. Я вижу ее впервые в жизни. Я не проверяю, какую Библию использую, понимаете? Все они ценны в равной степени. Должно быть, она оставила ее здесь, и я… Перепутал со своей, когда наводил порядок. Как я вам уже сказал, мои двери всегда открыты для учеников. Эллисон приходила время от времени. Ей нужно было поговорить. Вы ведь знаете, что у нее были непростые отношения с семьей, верно?

– Она тоже заходила к вам на беседы?

– Да. Конечно. Каждый ученик нуждается в моих советах. И я, без сомнения, всегда готов им помочь. Нет ничего хуже, чем заблудшая овца, которая не может найти путь к своему стаду.

Эти слова не успокоили Миллера. Он не мог понять, как Библия Эллисон могла оказаться в кабинете преподобного. Агент оглядывался, размышляя над этим, когда его взгляд остановился на распятии. Судя по размеру, это вполне могло быть распятие из комнаты девочки.

– А это распятие? Оно ваше?

– Это распятие висит здесь с момента открытия «Института Маллоу» в 1987 году. И здесь оно и останется, пока я стою во главе этого заведения.

– Вы можете как-то это доказать? Оно очень похоже на то, что исчезло из спальни Эллисон у нее дома. Если у вас ее Библия…

– Вы ведь не хотите сказать, что ждете от меня доказательств, что этот крест находится здесь все эти годы?

– Я буду с вами откровенен, преподобный. В этой истории есть нечто, что не укладывается у меня в голове. И клянусь вам, если вы или кто-либо из этого центра как-то замешан в смерти Эллисон или в исчезновении Джины Пебблз, я узнаю об этом и не успокоюсь ни на миг, пока не пойму, какого черта вы это сделали.

– Это школа религиозного образования, агент. В этих стенах мы ценим жизнь превыше всего. И единственное, чего мы хотим, – чтобы вы нашли виновного. Но я готов дать руку на отсечение, что ни один из работающих здесь людей и пальцем не притронулся к Эллисон.

– Будьте осторожны, преподобный. Вы можете остаться без руки. А такие следы остаются на всю жизнь.

– И кто не был записан в Книге жизни, тот был брошен в озеро огненное, – торжественно произнес преподобный фразу из Библии. – Я не боюсь огня. Я боюсь не чувствовать себя живым.

– Теперь я понимаю, почему Эллисон отметила в своей книге такие… зловещие места.

– Зловещие? В Библии не может быть ничего темного. В ней нет ни одного стиха, который не мог бы служить путеводной звездой. Нужно лишь уметь правильно читать ее.

Миллер был растерян. Устав от хождения вокруг да около, он принялся задавать вопросы без размышлений.

– У вас были близкие отношения с Эллисон? – с напором спросил Миллер, повышая голос. – О чем вы говорили, когда она приходила к вам? Она упоминала… о своих тревогах?

Преподобный вздохнул и, будто у него не хватало сил, опустился на стул. Наконец он произнес:

– Ладно. Я вам расскажу. Но только для того, чтобы мы оставили весь этот спектакль раз и навсегда и чтобы вы прекратили без конца намекать на то, что мы имеем какое-то отношение к произошедшему.

– Продолжайте, – попросил Миллер.

– За последние недели она несколько раз заходила ко мне, – произнес он со вздохом. – В первый свой приход Эллисон сказала, что чувствует себя очень одиноко. Мне кажется, я хорошо понял, что с ней происходило. Ей было трудно завести друзей в Маллоу. К тому же… Между обычными учениками и теми, кто получает стипендию, разница слишком очевидна. Хоть мы и пытаемся скрыть то, что они принадлежат к разным кругам, им нелегко сблизиться с остальными. Она уже несколько лет училась здесь и… Видимо, ее одноклассники не были с ней слишком дружелюбны.

– Ее травили?

– Я бы так не сказал. Они просто… Не обращали на нее внимания. По крайней мере, так она мне это объяснила. Некоторые группы ребят слишком закрыты и не принимают к себе чужаков.

– Я думал, религия учит помогать нуждающимся и любить ближних, или что там еще говорится на благотворительных сборах средств.

– То, чему мы пытаемся научить наших учеников, – одно, а то, что они делают вне занятий, – совсем другое. Меня это беспокоит. Дьявол всегда нашептывает тебе на ухо, когда ты один. Поэтому мы приняли решение обязать таких учеников, как Эллисон, работать над школьными заданиями в группах с, так сказать, самыми популярными ребятами.

– И когда это было?

– Должно быть… Уже три недели как.

– Кто входит в эту группу? Вы можете назвать имена учеников?

– Ну… Не то чтобы это был какой-то официальный список. Это скорее… Не знаю, как объяснить… Мальчики и девочки, которые пользуются большей популярностью, чем остальные. Знаете, так происходит во всех учебных заведениях. Наша цель состоит в том, чтобы самые уязвимые обучающиеся были пригреты самыми… уважаемыми. Таким образом, создаются связи, которые выходят за рамки… грязных денег.

– Кто конкретно?

– Ну, например, среди них были Дебора, Джеймс, Итан, Артур…

– Итан Пебблз? Брат Джины?

Преподобный кивнул. Миллер нащупал связующее звено между двумя случаями, хотя оно и оставалось пока очень туманным.

– И о чем вы говорили во второй раз? Вы сказали, она приходила к вам не единожды.

– Видите ли, агент… Мне непросто вам это говорить. Но думаю, вы должны знать все.

– Что вы имеете в виду?

– Эллисон… Она пришла ко мне и призналась… Что была беременна.

Глава 26

Нью-Йорк

25 апреля 2011

Днем ранее

Джим Шмоер

Любовь – единственное, что связывает тебя с самым дорогим.

Профессор Шмоер всю ночь не мог уснуть, думая о том, как разворачивались события вокруг Мирен. Как бы он ни старался разгадать ее, как бы ни пытался понять ее чувства и заглянуть внутрь ее души, его лишь сильнее мучили сомнения, как ему следовало вести себя с ней. Это было странное для него чувство: он всегда умел обращаться с женщинами, не прикладывая особых усилий, добивался их симпатии и понимал, что им было нужно. Он обладал природным очарованием и врожденным чутьем – этим качествам он был обязан тому, что вырос с двумя старшими сестрами-двойняшками, которые всегда защищали и баловали его как всеобщего любимца. И Джим действительно им был. Его отец, Уильям Шмоер, погиб на войне во Вьетнаме в 1967 году, когда Джиму было всего четыре года. После его смерти мальчик стал единственным мужчиной в семье, в которой разница полов существовала только в очереди в ванную. Сестры стали для Джима лучшими наставницами в деле обращения с женщинами. На протяжении многих лет двойняшки рассказывали брату о своих переживаниях, делились с ним своими первыми секретами, а когда ему было двенадцать, научили его расстегивать лифчик, в который клали лимоны.

Но Мирен была другой. Она была такой закрытой и спонтанной, такой таинственной… Вернувшись домой той ночью, Джим упал на кровать и стал напряженно думать о бесах, которые прятались где-то глубоко в ее голове. Только звонок будильника отвлек его от этой неразрешимой тайны. Часы показывали восемь утра, и профессор понял, что уже опаздывает в университет.

Он принял душ, собрался и всю первую половину дня провел на занятиях, погружая студентов в тонкости свободной прессы и объясняя, как жизненно необходима она для демократии. Однако, рассказывая все это, Джим не прекращал думать о глазах Мирен, о том, как она смотрела на него, лежа на кровати в мотеле «New Life». Он ощущал запах ее губ и кожи. Думал о несравненном аромате, наполнявшем его во время поцелуя: нежное сочетание соленой воды, ванили и алоэ. Может, это был ее шампунь или духи, нанесенные куда-то на шею.

Внутри у Джима что-то сжималось от мысли о ней и о том, что значило снова почувствовать себя живым. В последние годы он с головой погрузился в занятия в Колумбийском университете и запись подкаста. В своих выпусках Джим рассказывал о текущих событиях, собственных расследованиях и новостях, появлявшихся на радаре его внимания. Так он мог постоянно чем-то занимать свой мозг, чтобы не замечать, какой все более пустой и потрепанной становилась его жизнь.

Жена ушла от него в 1996 году, когда их дочери Оливии было два года. Сначала он думал, что это ненадолго, что это лишь временная размолвка, вызванная его случайным приключением с коллегой по редакции в газете «Геральд», где он тогда работал. Джим раскаялся, просил прощения и обещал, что навсегда порвет с ней. Однако в тот день, когда Кэрол, его бывшая жена, вернулась домой с Оливией на руках, он пошел на повышение, из-за чего был вынужден работать в одной команде со своей любовницей. Несмотря на то, что Джим никогда больше не изменял жене, Кэрол не смогла жить с ощущением того, что каждый раз, уходя из дома, ее муж работал, выполнял проекты, писал статьи и флиртовал с женщиной, с которой спал. Два месяца спустя, после ссоры, разразившейся на почве расцветшего в их отношениях недоверия, Кэрол собрала вещи и уехала к матери вместе с маленькой Оливией. Тогда девочка еще не понимала, что стала невинной жертвой разрушенного семейного очага, увядшего от того, что влюбленный в правду журналист слишком часто поливал его своей ложью.

На протяжении всего занятия Джим ощущал пустоту внутри. Он страстно рассказывал что-то студентам, которые записывали за ним все, что он говорил, из чистого страха, что это может попасться им на экзамене. Профессор несколько раз прибегнул к своим трюкам, чтобы привлечь внимание: разорвал газету на тысячи кусочков, критикуя опубликованную там сенсационную статью, бросал в аудиторию случайные вопросы об истине и ее последствиях, рассказал историю о том, как однажды разоблачил мошенническую финансовую пирамиду, основанную то ли на марках, то ли на деревьях грецкого ореха для производства древесины. Перед тем как закончить пару, к великому удивлению студентов, он задал последний вопрос, который так и повис в воздухе:

– Если б перед хорошим журналистом встал выбор: опубликовать статью с неподтвержденными данными или позволить своей матери умереть от голода, какого цвета ему следовало бы купить цветы на ее могилу?

В аудитории послышался смешок, и он вышел из университета, думая о Мирен и о том, должен ли поговорить с ней.

Джим вернулся домой в полдень и сел за стол, чтобы снова пробежаться по материалам о Джине Пебблз и Эллисон Эрнандес. Он уже понял, что, как и мысли о Мирен, истории девушек не выходили у него из головы. Джим вспомнил о камне, прилетевшем в их номер в мотеле, о разговоре с Меган и Кристофером Пебблз, о том, что им рассказал Итан, и о том, как все это крутилось вокруг Бога и веры. Крест, на котором была распята Эллисон, болезненная набожность четы Пебблз, «Институт Маллоу» и преподобный Грэхем. Даже имя пользователя в «Твиттере», который отправил ему фотографию Джины, было связано с религией: @Godblessthetruth.

Профессор решил, что ему нужно попытаться расширить имеющиеся у него сведения о Джине. Он проверил записи, сделанные накануне, чтобы структурировать все, что рассказал им Итан. В его бумагах отчетливо выделялись два имени, которые казались единственной зацепкой, на которую он мог хоть как-то рассчитывать: Том Роджерс и Джеймс Купер. Первый был молодым человеком Джины Пебблз на момент исчезновения. Второй – ученик Маллоу, который, по-видимому, мог рассказать о Воронах больше остальных. По словам Итана, он пользовался популярностью среди школьников и, возможно, именно Джине был обязан тем, что стал одним из Воронов и все об этом догадывались.

Профессор сел перед компьютером и несколько раз ввел имя Тома Роджерса в поисковик, пытаясь узнать, сменил ли он место жительства или до сих пор живет в прежнем доме в Непонзите – месте, куда отправилась Джина в день своего исчезновения. Возможно, если ему удастся с ним поговорить, Том расскажет, что тревожило Джину и почему, по словам ее брата, она переменилась, поступив в школу Маллоу. Джим попробовал найти профиль Тома в «Фейсбуке», но у него ничего не вышло. Имя было таким распространенным, что служило прекрасным прикрытием. В Интернете значились тысячи Томов Роджерсов, а их адреса были столь широко разбросаны по самым разным уголкам планеты, что складывалось впечатление, будто это вирус, а не человек. Он нашел Тома Роджерса в Австралии, Новой Зеландии, Соединенных Штатах, Великобритании, Германии, Дании, Южной Африке и даже Китае, где, по видимости, было модно давать детям западные имена и фамилии, чтобы они казались более интегрированными в общемировую систему.

Профессор зашел в просмотр улиц на карте и проделал путь, который проходила Джина в 2002 году, начиная с того момента, когда она с братом пересекла мост и попрощалась на другом берегу. Затем от этой точки профессор побродил по округе по направлению в Непонзит, следуя по наиболее логичному маршруту, по которому пошла бы Джина: по велосипедной дорожке, которая напрямую вела к улице, где жил Том Роджерс. Тропинка, по которой она, вероятно, пошла, проходила мимо парковки парка Джакоб Риис, кирпичного комплекса Форт Тилден и нескольких площадей и заброшенных участков посреди пустыря. Оказавшись в Непонзите, он виртуально пересек улицу и свернул направо, до конца дороги, где стоял дом семьи Роджерсов, в котором они жили в 2002 году, на 149-й улице. Это было деревянное строение с зеленой крышей и перилами из кованого железа. Однако до него Джина так и не дошла. Ее след исчез где-то на этом промежутке. Какой-то фургон мог притормозить рядом с велосипедной дорожкой или на огромной парковке, мимо которой она проходила, и увез девочку навсегда. Самое странное в истории Джины было то, что ее рюкзак нашли в Бризи Пойнт, на пляже, месте, расположенном в абсолютно противоположном направлении от ее маршрута, на котором брат видел ее в последний раз тем роковым днем 2002 года.

Профессор снова подумал о Мирен, и на несколько мгновений у него появилось едва уловимое желание позвонить ей. Однако решиться на этот шаг было нелегко. Возможно, если б он это сделал, единственное, чего бы добился, – это еще сильнее отдалил ее от себя. Вдруг, смотря на дом Тома Роджерса на экране и сам не понимая почему, Джим вспомнил фразу, которую сам повторял снова и снова: «Ищи источник».

Он поднялся и принялся ходить из угла в угол по всей квартире, перебирая в голове различные варианты. Затем переворошил содержимое ящиков письменного стола и наконец нашел, что искал, – диктофон. Профессор порылся в шкафу и достал оттуда черный рюкзак. Когда-то в этом рюкзаке он носил бухгалтерские документы, которыми его снабжали административные работники, желающие заявить о каком-либо нарушении публичных компаний. Джим положил в рюкзак диктофон, черную записную книжку, пару ручек и несколько печатных статей о Джине. Он собирался пройти по маршруту Джины, словно это как-то могло помочь ему сдвинуться с мертвой точки. Закинув рюкзак на плечи, он почувствовал груз безнадежных поисков.

Профессор нервничал, но вместе с тем его охватило воодушевление. Ему пришло в голову, что, возможно, Мирен появилась сейчас, чтобы подтолкнуть его вернуться к тому, кем он был на самом деле. Иногда на своем пути мы встречаем людей, которые помогают нам не сойти с него, и несмотря на то, что они уходят, мы можем только с благодарностью оглядываться назад. Профессор Шмоер любил преподавать, но ничто не могло заставить его чувствовать это сладкое покалывание нервов, когда он стучал в дверь и один за другим запускал свои непростые вопросы в человека, который никак не ожидал увидеть его на пороге.

Он вышел на улицу и зашел в «Дели» с более серьезным видом, чем обычно.

– Как всегда, один латте? – спросил продавец-пакистанец, уже взяв большой картонный стаканчик.

– Да, но без сиропа.

– Сели на диету?

– Нет, – серьезно ответил Джим. – Встаю на новый путь.

Глава 27

Гарлем

Ночь 25 апреля 2011

Мирен Триггс

Нет ничего больнее, чем, не понимая того, погружаться в непрерывный круг ошибок, из которого невозможно выбраться.

Я уже успела забыть, как это сладко – чувствовать, что представляешь угрозу. Знать, что никто не может тебя ранить и что ты вся покрыта шипами. Если ты бесстрашно идешь по улицам такого города, как Нью-Йорк, – вероятно, ты сама внушаешь страх остальным. Я вышла из дома с залитым слезами лицом. Я рыдала из-за того, что не могла позволить кому-то любить себя. Одна часть меня боролась с любым признаком нежности, в то время как другая нуждалась в заботе, чтобы не лишиться рассудка окончательно.

Голова все еще болела после удара камнем, и я не хотела думать или, вернее, сделала вид, что не замечаю, куда именно направляются мои длинные решительные шаги, устремленные к северу города. Я шла более часа, избегая главных улиц и переходя на противоположную сторону дороги каждый раз, когда замечала впереди банкомат, чтобы не попасть в поле зрения камер. На протяжении всего пути из моей головы не выходили слова моей мамы о бабушке, которая смогла снова завоевать свое счастье и заново построить свою жизнь, несмотря на то, что на протяжении стольких лет терпела побои от человека, который должен был любить ее.

Бабушка стала для меня далеким маяком на другой стороне бухты, ярким лучом света, указывавшим путь вперед. Однако между нами была едва различимая, но все же очевидная разница: дедушка был мертв, а мои обидчики, по крайней мере двое из них, уселись в моем мозгу на кресла из моих слез и с аппетитом уплетали попкорн, внимательно следя за тем, как созданное ими чудовище пожирало меня изнутри. И я нашла только один выход.

Перед тем как выйти из дома, задыхаясь от боли и собственного бессилия, я надела черную толстовку и нашла на дне ящика с колготками свой пистолет – девятимиллиметровый «Глок», который купила несколько лет назад и так и не зарегистрировала. Сжав его рукоять, я поняла, что это ошибка. Однако эта ошибка была из тех, свершение которых человек откладывает, медля с решением, до самого критического момента. Но теперь я должна встретиться с ним лицом к лицу. Таких ошибок невозможно избежать: если ты хоть раз подумал об этом поступке, ты уже не станешь прежним. И я не могла больше это терпеть. Я должна все изменить или продолжить бороться с одиночеством.

Я чувствовала себя совершенно разбитой, но в то же время от злости меня била нервная дрожь. Меня наполняли противоречивые чувства. Я знала, что от прежней веселой, улыбчивой и беззаботной Мирен не осталось и следа.

Наконец я поняла, что стою перед домом номер шестьдесят на 123-й улице. Это было трехэтажное здание красноватого оттенка, на нижнем этаже располагался универсальный магазин «Best Grocery NYC». Магазин не работал: черная решетка, которая наверняка скрипела при движении, была опущена. Вокруг никого не было видно. По дороге в южном направлении проезжали редкие машины. Они двигались плавно и спокойно, что лишний раз доказывало, что стояла уже глубокая ночь и водители предпочли бы лежать в своих кроватях. Я же не могла и думать о сне.

С одной стороны здания я заметила пожарную лестницу. Она спускалась достаточно низко, чтобы забраться на нее и без труда подняться на последний, третий этаж. Я встала у окна, молясь, чтобы оно было закрыто и это стало для меня последним предупреждающим сигналом: «Стой, Мирен, остановись». Но, нажав на ручку, я поняла, что оно было не просто открыто – оно вело прямо в спальню. Внутри без задних ног спал мужчина, не помня ни обо мне, ни о том, что он сделал.

Я проскользнула внутрь и в полумраке добралась до его постели. Какое-то время я молча смотрела, как он спит. Мужчина был гладко выбрит, а его лицо ничем особенным не выделялось. Ничтожество, которое превратило меня в себе подобное. В пустую оболочку. Он был одет в белую майку. Белая простыня, которой он укрывался, похоже, уже не поддавалась стирке.

Я достала пистолет и направила ствол ему в голову. Все могло произойти быстро. Все могло закончиться за долю секунды, но лязг затвора разбудил его. Его глаза распахнулись так широко, что стали похожи на два яйца, готовые выпрыгнуть из орбит. Он с силой втянул носом воздух и закрыл лицо руками, будто это могло его спасти.

– Эй, эй, эй! – взмолился он. – У меня дома денег нет. Пожалуйста. Здесь ничего нет.

Я заколебалась. Я слишком затянула и услышала его голос. В нем в одно и то же время сочетались грубость и беспомощность. Я не подозревала, что это все осложнит.

– Вставай, – приказала я, не сводя с него пистолет и пытаясь успокоить пульс.

– Бери все, что хочешь, и уходи, только, пожалуйста, не стреляй. Я простой работяга, сестренка. Никакой роскоши. Забирай телик, если хочешь. Или микроволновку. Она обошлась мне в пятьдесят баксов. Можешь взять ее себе. Только не стреляй.

– Я пришла не воровать, – ответила я. – Мне нужно, чтобы ты заплатил за то, что сделал. Раз уж ты не в состоянии следить за своей чертовой ширинкой.

Выражение ужаса на его лице тут же сменилось грустью, будто он вздохнул с облегчением, отчего я похолодела от гнева.

– Твою мать… Тебя прислал Тощий?

– Что?

– Я же ему сказал, что заплачу, как только соберу всю сумму. Я выставил на продажу пару вещей. Передай ему, чтобы он дал мне неделю. Этот сукин сын просит слишком много за своих шлюшек, и последняя была не особо.

Я молча слушала его. По телу пробежало странное ощущение.

– Ведь они ему ничего не стоят. Ничего! Они падают на него с неба и позволяют себя снимать… Как я завидую этому козлу. А все думают, что он славный малый, что он заботится об этих девочках. Он как сыр в масле катается, козел. Передай, что я заплачу на следующей неделе, ладно? Эти дни были не из лучших, я не продал ни одного видео. Бывшая стоит над душой. В таких условиях я не могу найти ни одного покупателя.

Его слова застали меня врасплох.

– Кто такой Тощий? Что еще за видео?

– Твою мать… Так ты на него не работаешь? – с растерянным видом спросил он.

Мужчина застонал и закачал головой, будто серьезно сглупил, но я не понимала насколько.

– Кто такой Тощий и о чем ты говоришь? Говори, или я тебе башку снесу! – закричала я, держа его на прицеле.

Он выпустил долгий выдох и затем ответил:

– Никто. Это никто.

– Кто этот чертов Тощий и о каких видео идет речь? – настаивала я уже более спокойно.

Внутри все горело. Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Я шагнула к нему и засунула пушку ему в рот.

– Что за видео? Я спрашиваю последний раз.

Наконец он указал глазами на что-то вроде коробки или сумки синего цвета в нижней части шкафа. Сверху стоял кальян и несколько пепельниц, до краев заполненных окурками. Не сводя пистолета с Арона Уоллеса, я подошла к шкафу и расстегнула молнию на сумке. Все нервы напряглись. Я не знала, что обнаружу там. Открыв ее, я увидела около двадцати СD-дисков в конвертах, подписанных женскими именами. На четырех из них синим фломастером было написано «Молли», на двух – «Адриана», на трех – «Дженнифер» и на пяти – «Лаура». Они были разложены по разным конвертам, будто это была сумка какого-то диджея-извращенца.

– Это еще что?

– Порно, – серьезно ответил он.

– Только порно?

Он кивнул, однако я заметила, что по его лицу пробежала тень сомнения. Я повторила вопрос, на который Арон не ответил, но этот ответ приблизил развязку.

– Кто такой Тощий?

– Директор центра для… – Он задумался, стоит ли продолжать, но в этом не было никакой необходимости. Я поняла, что он хотел сказать.

– Для несовершеннолетних?

Он молча кивнул.

– На видео девочки из этого центра?

Арон снова кивнул. По моему телу пробежала дрожь. Шепот мести.

– Что это за центр?

– Это… «Приют Счастья»… Но я не имею к нему никакого отношения. Я… Просто продаю, что мне дают. Это мой заработок. Я мог бы продавать наркотики, но то, чем я занимаюсь, никому ведь не вредит.

– Никому не вредит? Неужели до ваших тупых голов не доходит, что вы рушите жизни этих девочек?

– Рушим их жизни? Да ведь это им нужны деньги. Он просто… Предлагает им альтернативы… У них ничего нет. Он… Их обеспечивает. Дает им будущее.

– Кретин, да ведь они еще дети! Такие люди, как ты, не меняются, да? Раз уж вы что-то попробовали, потом вас не остановишь. – Я подняла пистолет и с силой сжала рукоять. – Вы больны, и эта болезнь неизлечима. Стоит вам чего-то коснуться, оно тут же начинает гнить, и нет никакого способа заставить вас держать руки при себе. Несовершеннолетние девочки или… студентка, которая однажды могла напрасно довериться неправильному человеку и оказаться совершенно беззащитной в Морнингсайд-парке, где три ублюдка будут делать с ней все, что им взбредет в голову.

– Э-э… – протянул он, будто я раскрыла один из его секретов, о которых, как он думал, все давно забыли.

– Вспомнил меня, сукин ты сын?

– Ты? Так ты… – Он запнулся в растерянности. – Это было… Как ты меня?..

– Возьми лист бумаги. Живо!

– Что?

– Писать ты умеешь? Бери бумагу и пиши, что я тебе скажу. – Я двинула пистолетом, приказывая ему встать.

Вслед за ним я вышла из спальни и оказалась в комнате побольше, где в полутьме различались кухня и диван. Он порылся в ящике столешницы и оторвал кусок от одного из конвертов счета за электричество. Дрожащими руками Арон зажег светильник. Его тусклого света хватило как раз для того, чтобы я смогла различить жалкую обстановку этого места: обивка дивана на подлокотниках пошла трещинами от старости, в раковине скопилась гора немытой несколько дней посуды, фанерные углы телевизионной тумбы вздулись от влажности. В вазе из-под фруктов он нашел ручку и с испуганным выражением лица согнулся над бумагой, готовый следовать моим указаниям.

– Пиши: «Я прошу прощения…»

– Что?!

– Что слышал! «Я прошу прощения… за то, что сделал… с девушкой в Морнингсайд-парке… в 1997 году».

Арон замер, и из его глаз потекли слезы. Послышался стон, а затем он обреченно уронил голову на бумагу. Я с тревогой наблюдала за тем, как он рыдал, распластавшись на столешнице. Я никак не ожидала подобной реакции от него и не знала, что делать дальше.

– Прости… Прости меня, – наконец выдохнул он.

– Нет! Ты понятия не имеешь о том, сколько вы сломали во мне в ту ночь. Ты, Рой и…

– У меня… У меня дочь, – всхлипнул он.

– Что?

– Ее зовут Клавдия. Она спит в той комнате. Пожалуйста, не стреляй. Она останется совсем одна.

– Ты лжешь, – ответила я.

Арон тяжело дышал, но я не могла понять, то ли от чувства вины, то ли из-за страха.

– Прости… Прости меня, – повторил он.

– Нет! – закричала я. – Это так не работает, ясно?

Я приготовилась стрелять.

– Что ты делаешь?! Пожалуйста, нет… Клавдия… Пожалуйста. Я уже другой. Обещаю, я не…

– Что – не? Что ты больше не нападешь на беззащитную девушку? Ты и правда думаешь, что человек имеет право на подобные обещания, когда вообще-то это всегда должно быть так? Во что бы превратился мир, если б все прощалось по одному лишь «прости»?

Я внезапно поняла, что тоже плачу. Слезы стекали по щекам, будто моя душа спускалась к самым глубинам моих страхов.

– Я устала постоянно носить тебя внутри, понял? Я больше не могу! Каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу вас троих, ваши ухмылки в темноте. Сколько бы лет ни прошло, как бы я ни старалась забыть. Всегда. Я разучилась чувствовать. Я забыла, что такое чувствовать себя в безопасности, потому что, закрывая глаза, постоянно вижу вас. Я не могу даже улыбнуться, так как думаю, что, сделав это, мы будем испытывать одну и ту же эмоцию. А ведь у меня нет ничего общего с вами и вашим убогим, тупым счастьем. Единственное, что связывает нас, – это тот момент, когда вы против моей воли вошли в мою жизнь, чтобы уже не покидать ее, даже когда я сплю.

Я замолчала. Арон смотрел на меня с неподдельным ужасом. Я почувствовала его страх. Признаю, мне это понравилось.

Он плакал. Мы оба плакали, но это были разные слезы. Я плакала от бессилия, он – от чувства вины. Эти слезы могли повести его по дороге, у которой нет обратного пути, и я могла подтолкнуть его к ней.

– У тебя правда есть дочь? – тихо спросила я, с трудом находя в себе силы.

Он кивнул, смотря в пол.

– Сколько ей лет?

– Семь… – услышала я едва различимый ответ.

– И ты думаешь, что служишь для нее хорошим примером? Думаешь, она будет гордиться тобой, когда узнает о тебе правду?

Он поднял на меня глаза. Казалось, Арон больше боялся разоблачения, чем оружия.

– А ведь она узнает. Возможно, сейчас она ничего не поймет, но рано или поздно это произойдет. Когда ей будет тринадцать, четырнадцать или двадцать. Кто-нибудь напомнит ей о тех видео. Да какая разница как. В какой-то момент она все узнает и захочет забыть тебя, как и я. Она будет плакать по ночам, жалея, что родилась на свет. Мы обе будем испытывать те же чувства отвращения, омерзения и ненависти. Несмотря на то, что никогда не были знакомы, мы будем проклинать судьбу за то, что она свела нас с тобой.

– Она не должна узнать… обо всем этом. Пожалуйста… – взмолился он. – Она не заслужила такого.

– У тебя два варианта, Арон. Первый: я стреляю тебе в голову, и мы заканчиваем со всем этим. Я забираю видео, передаю их полиции, и твоя дочь узнает о том, каким монстром был ее отец. Или отдаю пистолет тебе, ухожу отсюда, и со всем заканчиваешь ты сам. Когда ты выполнишь свою часть, я сожгу видео, и твоя дочь никогда не узнает, что ты делал с этими девочками из центра для несовершеннолетних. Если ты обманешь меня, завтра записи будут в руках полиции.

– Но…

– Так или иначе, Арон, – продолжила я, – твой путь заканчивается здесь. Но тебе решать, какая история будет рассказана. Какую из них ты предпочтешь для своей дочери: историю о монстре или об отце, страдающем от депрессии?

Арон подошел к двери, на которую показал мне, когда сказал, что у него есть дочь, и в какой-то момент мне показалось, что он заманил меня в ловушку. Он рыдал еще безутешнее, чем прежде, но мне было ничуть не жаль его. Вдруг он молча посмотрел на меня и упал на колени перед дверью.

– Обещай, что выполнишь свою часть уговора, – хрипло прошептал Арон.

Его слова дали мне понять, что он выбрал единственный вариант, при котором мог скрыть правду от дочери. Я кивнула.

Я взяла написанную им записку и положила в карман. Затем вытащила магазин, разрядила пистолет и положила его на столешницу. Магазин я бросила к его ногам, чтобы у меня было достаточно времени уйти прежде, чем он успеет зарядить его. Наконец я вернулась в спальню и взяла сумку с видео. Перед тем как вылезти через окно, я обернулась: Арон смотрел на оружие, поглаживая рукоять и обливая слезами все те ужасные поступки, которые довели его до этого момента.

Я выбралась на пожарную лестницу. Холод ночного Нью-Йорка ударил мне в лицо. Некоторое время я молча стояла там, размышляя, что, возможно, поступила неверно, дав ему возможность собрать вещи и исчезнуть. Но вдруг гром выстрела сотряс дом. Грохот оказался громче, чем я ожидала, и в тишине ночи он показался мне ревом, с которого запустился беспощадный обратный отсчет минут, данных мне на то, чтобы сбежать.

Однако я вернулась. Я не могла забыть, зачем пришла сюда. Я заглянула в гостиную: он лежал на полу, а под его головой растекалась лужа крови. Я это сделала. Я равнодушно посмотрела на него, достала записку и перечитала. Было грустно осознавать, что эти слова не были искренними и написал он их только благодаря пистолету, направленному в голову. Я положила ее на стол и снова перечитала. Именно это мне и требовалось услышать. Сумку с дисками я оставила здесь же. Он был мертв, и у меня не было никаких причин держать свое слово. Это поможет полиции понять, что происходило в том центре для несовершеннолетних. Вдруг из-за двери раздался голос малышки, и я исчезла прежде, чем она успела выйти из комнаты.

Я подумала о бабушке. Не знаю почему. Может, потому, что внутри лелеяла надежду избавиться от своего прошлого. Тогда я не знала, что, совершая этот непоправимый поступок, я сама вынесла себе приговор.

Глава 28

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер

Оставить то, что увядает, – это поступок не мудреца, а труса.

Услышав от преподобного Грэхема, что Эллисон была беременна, Бен Миллер почувствовал, как по телу пробежал холодок. Перед глазами снова вспыхнула фигура распятой на кресте девушки. Он несколько секунд стоял без движения, прежде чем снова смог заговорить. Теперь эта смерть казалась еще чудовищнее, и от того, как преподобный хотел поскорее забыть об этом, к горлу агента подкатила тошнота. Результаты вскрытия, в которых должен был отразиться факт беременности, еще не пришли, и слова священника каменной плитой упали на грудь Миллера.

– Что вы сказали?

– Мне неприятно сообщать вам об этом, агент. Особенно теперь, когда известно, чем все это закончилось, – ответил преподобный Грэхем. – Но мне кажется, вы должны знать. Возможно, это вам поможет.

– Беременна? Вы уверены?

– Конечно. Сейчас я вам все объясню. Однажды, за неделю до своего исчезновения, она пришла, села вон там и… рассказала все. Меня эта новость поразила еще сильнее вашего, уверяю вас. Мы дали ей столько возможностей… Мы приложили столько усилий, чтобы она была доброй… христианкой. Но самое худшее заключается в том, что она призналась, что не знает, кто отец ребенка.

– Почему же вы не рассказали мне об этом, когда поступило сообщение о ее исчезновении? Я беседовал с вами, но вы ничего не сказали.

– Агент… Хоть вы в это и не верите, но только Бог может знать о грехах, сообщаемых на исповеди. Она доверяла мне и поэтому рассказала об этом. Я наложил на нее епитимью: предложил ей покинуть Маллоу, как только беременность невозможно будет скрыть от остальных учеников. Я сдержался и не выгнал ее сразу, чтобы она могла продолжить обучение. Уверяю, я хотел как лучше для нее, и Эллисон со слезами приняла мое решение. Она обещала, что никто ничего не узнает и что, когда не останется иного выбора, она без лишнего шума откажется от места и стипендии. Это было наилучшим решением и для школы, и для нее. Никто из Маллоу не узнал бы о ее грехе. Я предложил ей вернуться, как только ребенок появится на свет, и закончить обучение на вечерних занятиях. Мне кажется, я отнесся к ней с пониманием.

– Не легче ли ей было сделать аборт и продолжить обучение?

– Мы сами создаем этот мир, агент. В мире, где поощряется наслаждение, последствия остаются в стороне, и мы уходим из жизни, не думая о том, что творим. Нет, агент. Здесь, в Маллоу, мы заботимся о том, чтобы удержать то, что делает нас людьми: мы не пожираем друг друга. Что стало бы с человеком, если б мы избавлялись от всего, что доставляет нам неудобства? Почему бы нам заодно не предложить убивать бездомных? Или стариков? Если что-то, созданное нами, мешает нам, мы избавляемся от этого, верно? В этом идея? Знаете что? Только Бог создает жизнь и забирает ее, и только Он может решать, когда это произойдет.

– Об этом она и просила вас, так ведь? – выдохнул Миллер.

– Что?

– Она просила у вас помощи и разрешения сделать аборт. Для этого она к вам и пришла. Она из бедной семьи. Она не могла позволить себе операцию. Она… Верила вам.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – возразил преподобный.

– Поэтому Эллисон отметила эти места в Библии, – продолжал Миллер. – Чтобы показать вам, что в Библии тоже говорится о мертворожденных младенцах и матерях, которые пожирают своих детей.

– Агент, не рассказывайте мне о тексте, который я читал несчетное количество раз. Я скажу вам единожды, и, надеюсь, мне больше никогда не придется этого повторять: здесь мы стоим на стороне жизни. И Эллисон…

– Поэтому она рассказала вам, что беременна. Она верила вам, а вы… Вы покинули ее, исключив из школы.

– Она не была хорошим примером для других учеников. Вы должны понять. Мы сочувствуем нашим подопечным, но… Есть вещи, которые нельзя прощать.

– А как же все то, что вы говорили о прощении?

– О, не заблуждайтесь в своих суждениях. Мы простили ее. Но… Есть границы, за которыми даже Бог не защищает нас, – заключил он. – Видите ли… Мне непросто об этом говорить, но Эллисон страдала от аффективного расстройства и, возможно, поэтому забеременела. Она любыми способами пыталась привлечь к себе внимание.

– И вы выгнали ее.

– Вы ошибаетесь. Она сама покинула себя. Защита цельности и репутации нашей школы не есть грех. И если вы не против, – добавил он, вставая на ноги, – мне пора служить мессу. Я и так потерял уже достаточно времени. Прошу вас, уходите. Не стоит приходить в наш дом и испытывать нашу веру. В Маллоу мы заботимся о наших учениках. Я всегда сопереживал тому, что происходит в этих стенах. Так было с Джиной, и теперь то же повторилось с Эллисон. Не вините нас в том, что нас настигла злая судьба. Рано или поздно беды случаются со всеми. Единственное, что нас рознит – когда и как это происходит.

Вне себя от возмущения, агент направился к двери, но перед тем как выйти из кабинета, остановился на пороге и снова повернулся к Грэхему.

– Возможно, выгнать беременную ученицу и не грех, преподобный. Но у меня нет никаких сомнений в том, что ваш бог и ваша религия стоит за тем, что с ней произошло, – со злостью бросил он и захлопнул дверь так, что распятие на стене задребезжало.

Глава 29

Рокавей

25 апреля 2011

Днем ранее

Джим Шмоер

Жизнь состоит в повторении одних и тех же ошибок, пока для последнего раза уже не останется времени.

Странное чувство завладело профессором Шмоером, когда машина такси заехала на мост Марин в сторону Рокавей. Он попросил водителя высадить его напротив широкой эспланады перед Фортом Тилден. Каменные сооружения были брошены на произвол растительности и вандализма, и они поглотили их так же, как и Джину Пебблз. Выйдя из машины, профессор вспомнил о том, какое чудовищное преступление было совершено в одном из пустынных корпусов, и от этой мысли у него сперло дыхание. Форт представлял собой огороженный участок с дюжиной сооружений из бетона и ржавого железа, где еще совсем недавно кипела жизнь военных и курсантов. Сейчас же на этом пустыре царили кустарники, пустые банки из-под пива и граффити на стенах.

Стоя на бульваре Рокавей, профессор внимательно окинул взглядом окрестности и вдали различил тот край моста, где в 2002 году Итан попрощался с сестрой. Профессор Шмоер перешел дорогу и вышел на велосипедную дорожку, куда, по словам мальчика, Джина направилась в последний раз. Джим с беспокойством осмотрелся. Кругом было пустынно. Сейчас здесь не было ни души, и создавалось впечатление, что люди бывают здесь нечасто. По крайней мере, не в это время. На парковке у парка Джакоб Риис стояло около десятка машин и в два раза больше трейлеров. Джим сфотографировал парковку на телефон и направился туда.

По виду некоторых фургонов было понятно, что они стоят там постоянно: от крыш автомобилей тянулись навесы и веревки, где их обитатели сушили одежду. У одного из трейлеров Джим заметил пожилого мужчину, лет семидесяти, с длинной седой шевелюрой. Он сидел на стуле в расстегнутой рубашке и загорал в лучах заходящего солнца.

– Добрый день, – громко поздоровался Джим с полуулыбкой на лице. – Вы здесь живете?

– А вы как думаете? – ответил старик с южным акцентом. – В городе такие цены, что… По-вашему, люди моего возраста могли бы жить на другой стороне?

– Да, уж… Цены на квартиры заоблачные. Просто беспредел, – согласился Джим.

– Вот видите… Если вы пришли мне что-то продать, думаю, вы уже догадались, что денег у меня нет. Идите в Непонзит. Там у людей есть бабки, они купят у вас все, что угодно. А я… Я простой пенсионер, которому нравится запах океана. Он напоминает мне о детстве и о тех временах, когда я был счастлив.

– Вы давно живете в фургоне?

– Пф… – фыркнул он. – Вот уже… Пятнадцать лет? С того момента, как умерла жена. Мне не было никакого смысла оставаться в нашем доме. В каждом уголке я видел ее, с ним было связано слишком много хороших воспоминаний.

– Вы уже так давно живете на улице… – посочувствовал Джим с серьезным выражением лица. – Ваша жена, должно быть, умерла совсем молодой.

– В пятьдесят. У нее случился инсульт, когда она принимала душ. И с того дня черт бы побрал эту жизнь. Я продал дом и купил этот фургон. Какое-то время я жил у Гранд Каньона. Затем пару месяцев в Йосемитском парке. Это чудесные места, но для ночевки в фургоне – там просто ужасно. Одиночество сжирает. Повсюду жуткий рев медведей. Потом, путешествуя по побережью, я оказался здесь, в Рокавей, и увидел, как какие-то ребята катаются на серфе. Недолго думая, я решил обосноваться в этом месте. Я купил себе доску, чтобы тряхнуть стариной, и… До сих пор я здесь. Для серфа я уже староват, но я все тот же морской волк. Я научился кататься на доске в семьдесят лет, не хило? Тогда…

Джим перебил его, чтобы попытаться направить разговор в нужное русло. Не сделай он этого, старик так бы и переходил от одного воспоминания к другому, часами развлекая профессора своими рассказами.

– Меня зовут Джим Шмоер, очень приятно, – вставил он при первой возможности.

– Марвин, – сказал старик, не называя фамилии.

– В июне 2002 года вы уже жили здесь? – спросил Джим, наводя старика на интересующую его тему.

– О, да. Конечно. Я же говорю… Я торчу здесь уже… пятнадцать лет. Да. Мало кто из наших дожил до этого времени. Люди приезжают, проводят тут выходные и уезжают. Немногим действительно нравится фургонная жизнь. Знаете, это ведь нелегко. Наполнять резервуар для воды, очищать бак с нечистотами, следить за баллоном для нагрева воды и бензином для генератора. Если ты хочешь, конечно, чтобы ночью у тебя был свет.

– Вы помните, как исчезла эта девочка? – снова перебил Джим прежде, чем старик опять начнет блуждать от одной мысли к другой. – Джина Пебблз. Полагаю, здесь эта история наделала много шума.

– А… Конечно, помню. Я жил здесь уже несколько лет. Как мне жаль эту девочку. Знаете, я ведь даже участвовал в ее поисках. Я видел ее в тот день, и она показалась мне такой грустной, просто больно смотреть. Она была хорошей девочкой. Это было ясно по тому, как она говорила.

– Вы видели ее в день исчезновения? – не веря своим ушам, переспросил Джим.

– О, да, конечно. Она иногда подходила посмотреть мои картины. Был разгар лета, но после ее исчезновения многие концерты и выставки, которые планировались в зоне отдыха парка Риис, отменили. Я хорошо это помню, потому что в то время мне в голову взбрело уйти в рисование. Ничего серьезного, так… Но у меня неплохо получалось. Я даже добился того, чтобы несколько моих картин выставили на культурных мероприятиях, запланированных на то лето. И я погрузился с головой в серфинг и рисование. Сейчас у меня нет энергии ни на то, ни на другое. Как я уже сказал, я выставлял картины перед фургоном, и она иногда подходила их посмотреть. Как-то раз она сказала, что ей нравится, как я рисую волны.

– Вы говорили с ней?

– Я человек общительный. Мне нравится общаться с людьми. Так я чувствую себя живым.

– Да, понимаю.

– Потом… Я бросил. Рисовать то есть. Мне надоело, что все эти недоноски, которые снуют туда-сюда, вечно смеются надо мной. Она… Она была совсем другой. Иногда она заходила поздороваться. В наши дни нечасто встретишь воспитанного человека, правда ведь? Мы смотрим друг на друга с прищуром, как будто наши соседи – убийцы. В наше время мы спокойно играли на улице, а наши родители переживали только за то, помыли ли мы руки перед ужином. А сейчас… Никто ни с кем не здоровается. Мы боимся друг друга. Мир перевернулся. Молодежь уже не уважает старших. Более того, готов поклясться, они бы хотели, чтобы мы все сдохли. Так они сэкономили бы пару долларов на налогах. Вот что мы такое. Лишний груз. Мое поколение всегда думало о том, как улучшить жизнь для наших детей, но сейчас они, похоже, не шевельнут и пальцем, чтобы защитить нас. Все становится только хуже и хуже, в этом нет сомнений.

– Что сказала вам Джина в тот день?

– Я не смог поговорить с ней. Я отошел от фургона вылить бак, вон туда, – сказал он, указывая на канализационный люк в ста метрах от трейлера, рядом с дорогой. – Но я уверен, что это была она. Когда я вернулся, Джина уже шла в сторону Непонзита.

– Тогда откуда вы знаете, что она была грустная?

– Мне показалось, что она плакала. Она вытирала слезы. Этот жест легко узнать издалека.

– Вы рассказали об этом полиции?

– Да, конечно. Но, по-моему, они не придали особого значения моим словам. Признаюсь, тогда я… Пил и увлекался травкой.

– Травкой?

– Я не всегда был таким старикашкой. Знаете, в свое время и я развлекался. Может быть, поэтому полиция пропустила мои слова мимо ушей. Позже рюкзак Джины был найден на пляже в Бризи Пойнт, на другом краю Рокавей, в противоположном направлении от того места, куда указал я. Так что меня больше никогда ни о чем не спрашивали.

– Понятно. Как всегда, все не так просто. Такие дела обычно ведут несколько детективов, и каждый считает важным что-то свое, и в результате детали тонут в потоке бюрократии.

– Вы занимались ее поисками?

Профессор молча кивнул. Затем он продолжил:

– Можно вас кое о чем попросить?

– Конечно. Мы должны помогать друг другу, так ведь?

– Вы позволите зайти в ваш дом на колесах? – спросил он, вспомнив полароидный снимок Джины с кляпом во рту внутри фургона.

– Зачем?

– Вы так интересно рассказываете о своих путешествиях. И фургон такой красивый. Может, и я куплю себе такой, – сказал Джим тоном, которым не убедил даже самого себя.

– Вот так да… Очень рад! Жизнь не из легких, это точно. Но та свобода, которую она дает… Не сравнить ни с чем. Лучшие годы моей жизни – те, что я провел с женой. Но и эта старушка хорошо заботилась обо мне. Проходите. Не стесняйтесь. Она старовата, но в этом есть свое очарование. Сейчас выходят модели и поновее, со скрытыми кроватями, которые выдвигаются при одном нажатии кнопки, но эта красотка обладает таким шармом, о котором новые модели могут только мечтать.

– У вас белые стены? – с интересом спросил Джим.

– Проходите и сами все увидите. Не стесняйтесь. Тут небольшой беспорядок. Уж вы меня извините.

Старик жестом пригласил Джима зайти, и профессор последовал за ним.

Однако ровно в ту секунду, когда профессор ступил внутрь фургона, он услышал за своей спиной щелчок курка и скрипучий голос старика:

– Кого ты хочешь обмануть, сынок? Убирайся отсюда сейчас же, если не хочешь, чтобы я вышиб тебе мозги.

Глава 30

Нью-Йорк

25 апреля 2011

Днем ранее

Мирен Триггс

Единственное правило игры души: не играй, если не готов ее потерять.

Когда Генри Келлет ушел, я подумала, что, наверное, оставить в доме предсмертную записку было ошибкой. Я приняла это решение быстро и холодно, надеясь, что полиция, по крайней мере, получит доказательство того, что я никогда не лгала и ничего не придумала. В памяти всплыли глаза двух детективов, принимавших мое заявление в отделе на следующее утро после нападения. Я вспомнила их оскорбительные вопросы, их недоверчивый взгляд.

– Где, вы говорите, это произошло? – спросил серьезный лысый полицейский средних лет, сидя на стуле перед пишущей машинкой.

– В Морнингсайд-парке. Я пошла туда с одним знакомым… С Кристофером. Его зовут Кристофер. Я не была уверена, что… А потом… Пришли эти трое. Я… Я не помню точно.

Его коллега стоял рядом с ним и пил кофе из одноразового стаканчика. Он застыл с мрачной миной, будто смотрел на уличного художника, которому думал кинуть пару долларов. Рассказывая об изнасиловании, я чувствовала себя обезьянкой, пляшущей под шарманку.

– Вы были пьяны? – спросил детектив за машинкой, покачивая головой.

– Ну… Я выпила рюмку, но… По-моему… Это все.

Я замолчала. Оба детектива заговорщически переглянулись, и мне показалось, что я слышу, как изнутри их разбирает смех. Один из них даже фыркнул и затем спросил:

– И часто вы… Прогуливаетесь по паркам с мужчинами посреди ночи?

– Ну, я…

– Вы помните что-нибудь, что могло бы нам помочь? Черты лица, имя. Знаете ли вы, где живет этот… Кристофер? Нам нужны его показания. Дайте нам что-нибудь, что могло бы указать, где искать ваших обидчиков.

Они снова перекинулись теми же взглядами. В голове у меня раздавался их хохот. И я заплакала. У меня болело в паху, болели коленки и ступни ног оттого, что я бежала босиком, не оборачиваясь. Сила и уверенность, которые я испытывала, заходя в отдел полиции, растворились в этом омуте удушающего неверия.

– Кх, кх… Не беспокойтесь, – сказал детектив передо мной. – Мы заведем дело и отправим группу осмотреть район, проверить камеры наблюдения и все такое. Если то, о чем вы говорите, действительно произошло, мы их найдем. У вас есть медицинское заключение?

Заливаясь слезами, я отрицательно покачала головой.

– Вы принимали душ перед тем, как прийти сюда?

Я кивнула. И они опять переглянулись, будто попытаться отчиститься от этой грязи, крови и их мерзости было еще худшим преступлением, чем само насилие.

Уже потом я поняла, почему детектив задал этот вопрос: они хотели получить генетический материал нападавших. Однако я хорошо помню, какой ничтожной почувствовала себя тогда, словно это я была виновата в том, что те типы скрылись без наказания. Предсмертная записка была для меня своеобразным способом сказать полиции: «Вы облажались».

Я переоделась и откусила два куска от улитки с корицей, которые продают в пакетах для формового хлеба, будто эти булочки чем-то полезны. Затем села в машину и набралась смелости, чтобы позвонить агенту Миллеру. Я долго откладывала этот звонок, но пришло время рассказать ему о снимке Джины. Спустя несколько секунд из громкоговорителя машины зазвучал относительно счастливый голос Миллера.

– Мирен? Это ты?

– Бен, у меня кое-что есть для тебя, – сказала я вместо приветствия. – Мы можем увидеться?

– Рад тебя слышать. Слышал об успехе твоего романа. Ты это заслужила, не сомневаюсь.

– Спасибо, – прервала я его восхваления. – Так мы можем увидеться?

– Ну… Я сейчас не в городе. Пока не могу.

– А когда сможешь?

– Я в Куинсе. По одному старому делу. Не знаю, слышала ли ты, но в субботу нашли труп… Эллисон Эрнандес. Это ужасно. Вряд ли ты захочешь узнать, в каком состоянии нашли тело. Слава богу, прессе не удалось раздобыть подробности. В противном случае это была бы катастрофа.

– Она была распята, верно? «Пресс» планировал опубликовать статью, но думаю, они решили повременить с деталями, пока не получат официального подтверждения. Я работаю над статьей об Эллисон, но пока не знаю, что и думать.

– Я не могу ничего тебе рассказать, Мирен. Дело еще не закрыто, и любая подробность…

– Я не за этим тебе звоню.

– А зачем?

– У меня есть кое-что, и думаю, будет лучше, если ты это увидишь. Где ты?

– Выхожу из «Института Маллоу». Не нравится мне эта школа. Здесь училась Эллисон.

Услышав это название, я поняла, что мы оба, сами того не зная, двигались в одном направлении. Я засомневалась, рассказать ли ему все сразу или подождать личной встречи.

– И еще одна девочка, которая пропала в 2002-м… – продолжил он, развеяв все мои сомнения по поводу того, пришел ли он к тем же заключениям, что и я.

– Джина Пебблз, – закончила я.

– Ты ее помнишь? Полагаю, ты пришла к тому же связующему звену, что и я: школа Маллоу.

– Поэтому я и позвонила тебе, Бен. Это важно и… Похоже, это новое доказательство. Кто-то передал мне фотографию Джины.

– О чем ты? Какую еще фотографию?

– Подожди меня там, ладно? Лучше тебе увидеть все самому.

Глава 31

Непонзит

25 апреля 2011

Днем ранее

Джим Шмоер

Не все одинокие люди – сумасшедшие, но все сумасшедшие чувствуют себя одинокими.

Профессор Шмоер обернулся и увидел дуло кольта, смотрящего ему прямо в лицо.

– Убирайся отсюда, или я стреляю.

– Но… Я просто хотел посмотреть фургон, – закричал профессор, боясь сделать неверный шаг.

– Зачем? Что ты разыскиваешь?

– Джину Пебблз.

– Разве я не сказал, что сам участвовал в ее поисках? Или что? Раз я живу в фургоне, значит, это я – тот псих, который сотворил такое с бедной девочкой?

– Вы тут один. А одиночество сводит с ума… Я просто хотел… проверить. Вы были здесь, когда она исчезла. Мне нужно увидеть фургон изнутри, чтобы исключить эту вероятность.

– Знаешь, не все одинокие люди сумасшедшие. Я люблю свое одиночество, свой серф, я хочу умереть на берегу океана. У тебя нет никакого права приходить сюда и… намекать, что я причинил какой-то вред этой бедняжке.

– Опустите оружие, хорошо? Я ошибся. Прошу меня извинить. Только не стреляйте.

Несколько секунд старик колебался, но наконец опустил пистолет. Затем он произнес слова, которые глубоко ранили Джима:

– Я предпочту скорее прожить остаток жизни в одиночестве, чем снова пережить потерю. Я уже потерял жену. Я выбрал одинокую жизнь, потому что не хотел снова страдать. Если хотите, зовите меня трусом. Но я никогда бы не прикоснулся и пальцем к юной девушке. Тем более к такой, как Джина.

– Я вас понимаю. И искренне прошу у вас прощения… – еще раз извинился Джим.

Сердце у него все еще билось так сильно, что от ударов сотрясалось все тело.

– А теперь убирайтесь с моих глаз.

Джим быстрыми шагами удалялся от парковки, чувствуя ком в горле, от которого он едва мог дышать. Он шел в сторону Непонзита по велосипедной дорожке вокруг парка Джакоб Риис. На него впервые в жизни наставили пистолет, и ему не хотелось бы когда-нибудь повторить этот опыт. Дойдя до начала жилой зоны в Непонзите, он свернул направо на 149-ю улицу и пошел по самой короткой дороге, по которой должна была пойти Джина после того, как попрощалась с братом. По пути к Роджерсам, жившим на конце улице, он заметил, что все дома вокруг представляли собой шикарные виллы с недавно покрашенной деревянной облицовкой. По аккуратному виду садиков, широкому пространству между зданиями и широкому разнообразию машин, припаркованных у гаражей, было понятно, что здесь жили обеспеченные люди. Несмотря на то, что Непонзит находился в нескольких километрах от Роксбери, он сильно отличался от него. В то время как дом Пебблзов терялся в лабиринте улочек и закоулков, дом Роджерсов гордо возвышался в конце улицы, выделяясь своим чудесным крыльцом с викторианскими колоннами, перилами из кованого железа, зеленой крышей и крытым гаражом с чудесными деревянными воротами, к которым вела асфальтированная дорожка.

Поднимаясь по ступенькам крыльца, чтобы позвонить в дверь Роджерсов, профессор так отчетливо почувствовал близость океана, что ему показалась, что волна сейчас ударится о его тело. Дом стоял всего в двадцати метрах от входа на пляж Рокавей, и соленый аромат ветра заставил его мысленно вернуться в тот момент, когда он нашел Мирен без сознания. Джим спросил себя, где бы она могла сейчас быть и стоит ли позвонить ей, и в душе понадеялся на то, что она оправилась от удара по голове. Для профессора Мирен превратилась в такого сложного, такого несовместимого с ним самим человека, что ему стало очевидно, что они не были способны спокойно разговаривать, не затевая утомительных споров. Но в то же время она была настолько загадочной, что он не мог выкинуть ее из головы. Мирен была для него неразрешимой головоломкой, полной загадок, тайников и секретов, и ему казалось, что когда-нибудь он сможет их расшифровать.

Он постучал в дверной молоточек Роджерсов и стал ждать. Несколько секунд спустя смуглый, гладко выбритый молодой человек лет двадцати, в джинсах и белом поло, открыл дверь и с удивлением посмотрел на него. Однако тут же оправившись от неожиданного появления незнакомца, парень улыбнулся.

– Добрый день, – поздоровался он. – Чем могу помочь?

Он с интересом ждал ответа профессора.

– Могу я… Поговорить с Томом Роджерсом?

Джим быстро посчитал в уме, сколько лет сейчас должно быть Тому, и решил, что, возможно, он как раз стоит перед ним.

– Это я. Что-то случилось? О чем вы хотели поговорить?

– Привет, Том. Меня зовут Джим Шмоер, я независимый журналист-расследователь. Сейчас я снова взялся за дело девушки, которая исчезла здесь в 2002 году. Полагаю, ты понимаешь, о ком я говорю.

Выражение лица Тома тут же переменилось, и на месте улыбки появилась тревога. Явно погрустнев, он попытался закрыть дверь, но профессор шагнул вперед и остановил ее ногой.

– Прошу тебя, Том. Это важно. Я знаю, что это было непросто для тебя, и поэтому прошу помочь найти ее. Это не займет больше пяти минут, обещаю.

– Я не хочу возвращаться к этой истории, ясно? Я пытаюсь двигаться дальше. Мне потребовалось много времени, чтобы построить жизнь заново. Сейчас я оканчиваю магистратуру по кинематографии, и я хотел бы оставить все позади. Как только учеба закончится, я уеду в Лос-Анджелес.

– В Форте Тилден, здесь недалеко, было найдено тело девочки того же возраста, что и Джина.

Том отпустил дверь, и профессор увидел его удивленное лицо. Он был потрясен.

– Джина? Это Джина?

Том был готов упасть в обморок.

– Нет, нет. Эта другая девушка, которая пропала на прошлой неделе. Ее тело нашли в одном из зданий бывшего военного комплекса. Эллисон Эрнандес. Она училась в Маллоу, как и Джина.

– Вот черт… Так это поэтому в последнее время по Рокавей ездит столько патрульных машин?

– Мы можем поговорить? Я пытаюсь восстановить ход событий того дня, чтобы понять, что произошло и могла ли Джину постичь та же участь.

– Не думаю, что…

– Эллисон Эрнандес училась в Маллоу, как и Джина. – Профессор сделал паузу и затем продолжил: – Том… Я понимаю, что это последнее, о чем бы тебе хотелось говорить, но, возможно, нам удастся понять, кто похитил Джину и что он с ней сделал.

Том тяжело сглотнул и утвердительно кивнул головой.

– Ладно, проходите.

– Ты один? – спросил Джим, когда они сели в гостиной.

– Отец в гараже, развлекается с мебелью. У него золотые руки. Сейчас он делает письменный стол для моей комнаты.

– Ого. Единственная вещь, которую я сделал своими руками, – это стеллаж «Билли» из «Икеи».

Том улыбнулся, но улыбка быстро исчезла с его лица.

– Да, ему нравится работать с деревом. Он устроил домашнюю мастерскую в гараже и целыми днями пропадает там. Видите эту этажерку? Это он сделал. Наличники окон и дверей тоже. А бабушка смотрит телевизор у себя в комнате. Ничто не может оторвать ее от этого занятия.

– Наверное, с возрастом мы все уходим в свои причуды и находим наиболее удобный для нас образ жизни. Если тебя это успокоит, мой отец боится выходить на улицу вечером.

– Возможно, когда-нибудь мы все будем бояться выходить на улицу. Беря в расчет то, что произошло с Джиной, не похоже, чтобы это было безопасно. – Он замолчал, а затем прибавил: – Простите, не хотите чего-нибудь выпить?

– Не беспокойся, Том, спасибо. Я постараюсь быть краток и не занять у тебя много времени. Ты не против, если я запишу наш разговор? Так будет быстрее.

– Хорошо. Что вы хотели спросить?

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне немного о ваших отношениях с Джиной. И что произошло в тот день, когда она исчезла.

– Все это я уже рассказывал полиции. Это…

– Я знаю, Том. Я лишь хочу восстановить все шаг за шагом. Возможно, теперь, спустя столько времени, память подкинет тебе что-то, что поможет понять случившееся.

– Ладно, – ответил он. – Так много времени прошло с того момента, как она… испарилась. Я чувствовал себя совершенно убитым.

– Вы встречались, да?

– Да. Мы с Джиной прекрасно подходили друг другу. Она перешла к нам, когда учебный год уже начался, и, по-моему, мы понравились друг другу с первого дня. Помню, как она посмотрела на меня, когда наша преподавательница представляла ее классу. Я пригласил ее сесть со мной и предложил быть ее наставником в Маллоу. Не знаю, видели ли вы ее, но она была очень красивой. Вздернутый нос, округлые скулы. Белая кожа и… Не знаю, как сказать. Она мне очень нравилась. Теперь, когда я об этом думаю, я уже давно не… Может быть, мне понравился ее носик, потому что он напоминал мне маму. Ее родители погибли незадолго до того, как она поступила в Маллоу, и их с братом Итаном взяли к себе дядя и тетя. Итану тогда было… лет восемь, если я не ошибаюсь. Он мне нравился. Я пару раз приходил к ним, и мы вместе играли в приставку. По-моему, я тоже ему нравился.

– Он рассказывал, что вы хорошо ладили.

– Да. Не то чтобы мы часто виделись до того, как Джина… Когда мы начали встречаться, то старались, чтобы никто не узнал о наших отношениях. На уроках мы сидели вместе, но просто как одноклассники. Видеться старались только у меня дома или у нее. Иногда мы ездили на пляж Бризи Пойнт, на самый конец, чтобы посидеть там и поболтать. Она говорила, что ее дядя и тетя слишком религиозны и не одобрят никаких романтических отношений. Поэтому мы говорили, что идем ко мне или к ней делать домашнее задание. А если мы шли в какой-нибудь парк, то старались, чтобы нас никто не видел. Нам обоим пришлось пережить страшные события, и думаю, это еще больше сблизило нас.

– Какие события?

– Моя мать тоже умерла, когда я был маленьким. Ничего не объединяет так, как боль, верно? Проблемы начались, когда однажды мы поцеловались у Джины дома и ее тетя это увидела. Она взбесилась как ненормальная и в ярости вышвырнула меня из дома. Она назвала меня насильником, наорала и сказала, что я больше никогда не увижу Джину.

– Когда это было?

– За пару месяцев до того как Джина сбежала.

– Ты думаешь, она сама ушла?

– Мне всегда казалось, что да. Джина терпеть не могла своих дядю и тетю. Она продолжала жить там, потому что думала о брате и просто потому что им больше некуда было идти. Может, между ними произошло что-то, о чем она мне так и не рассказала, и поэтому решила уйти.

– В материалах дела написано, что в последний раз ее видели, когда она шла к тебе домой. Они с Итаном вышли из автобуса на другой стороне моста и перешли его пешком. На этой стороне они попрощались, и Итан видел, как она направилась по велосипедной дорожке сюда. После этого, уже в Рокавей, Джина словно сквозь землю провалилась. Я познакомился с человеком, который уверяет, что видел, как она шла в Непонзит. Должно быть, что-то случилось с ней по дороге от парковки до твоего дома.

– Мы договорились встретиться после уроков. Она несколько недель вела себя странно, была слишком погружена в собственные мысли. Избегала прямых ответов, когда я пытался поговорить с ней, и перестала садиться рядом со мной. В тот день она сказала, что нам нужно поговорить, но только не в Маллоу. Она хотела рассказать мне что-то важное. Вместе с братом Джина вышла из автобуса на другой стороне моста и сказала, что дойдет до меня пешком. Я просил ее остаться и выйти со мной в Непонзите. Я сказал, что Итан может доехать на автобусе прямо до Роксбери, практически до дома. Но в тот день его укачало, и она вышла с ним перед мостом, чтобы не делать крюк по Рокавей. Я предложил проводить их, но Джина ответила, что ей нужно пройтись и собраться с мыслями перед нашим разговором. У меня закралось подозрение, что она хочет порвать со мной, и я не хотел нагнетать. Поэтому я решил дать ей немного времени. Но я так никогда и не узнал, что она хотела сказать.

– Да уж… Но почему Джина стала вести себя по-другому? Когда ты это заметил?

– Ох… – Он задумался. – Так просто и не скажешь.

– Пожалуйста, Том… Возможно, это важно, – настаивал Джим.

– С того момента, как ее тетка застукала нас за поцелуем. – Том вздохнул. – В тот день она сбежала из дома и пришла сюда. Шел дождь, Джина вся промокла. Она поднялась ко мне в комнату, и я сказал, что она должна вернуться домой. Тогда Джина сбросила одежду и… поцеловала меня. Мы занялись любовью практически в полной тишине, потому что отец сидел внизу, в гостиной. Это было фантастически. Лучшая ночь в моей жизни.

– Что произошло потом? – спросил профессор.

– Я сказал, что она должна вернуться, потому что ее семья, должно быть, очень волнуется.

– И что?

– Джина разозлилась на меня. Я никогда ее такой не видел.

– Она почувствовала себя преданной. – Профессор вспомнил, какой рассерженной была Мирен и они не могли найти в себе силы, чтобы помириться.

– Я… Я хотел, как лучше для Джины. Ее дядя и тетя наверняка очень переживали. Была почти полночь. Все еще шел дождь, и отец предложил довезти ее до дома. Здесь недалеко, но было уже темно, и в такую погоду он не мог позволить ей пойти самой. Прежде чем выйти за дверь, она посмотрела на меня с такой печалью в глазах. На следующий день Джина уже была другой. Она избегала меня и не хотела обо мне слышать. Вы не представляете, как сильно я ее любил и что мне пришлось пережить в следующие два месяца после той ночи. Поэтому ее исчезновение окончательно разбило меня. Я бы хотел… Чтобы всего этого не было. Джина замкнулась в себе и отдалилась от меня без каких-либо объяснений. Когда она сказала, что хочет поговорить, я подумал, что это шанс. Вернувшись из школы, я даже не поел. Я навел порядок в комнате, срезал цветы в саду, разложил их на кровати и написал ей письмо. Весь вечер я ждал звонка в дверь. Помню, бабушка сидела у себя и смотрела телевизор, а отец возился в гараже, как и сегодня. Наверное, некоторые люди не меняются. Теперь, когда говорю об этом, кажется, что в тот день мир остановился. Грустно осознавать, что жизнь идет, а мы продолжаем заниматься своими делами даже после того, как к тебе пришла трагедия.

– Что случилось потом?

– Я позвонил Джине домой, чтобы спросить, где она, но ее тетка накричала на меня. Она начала выспрашивать, что я сделал с ее племянницей. Тогда я пошел к ним, искать ее, и Итан сказал, что она пошла ко мне. И с этого момента полная пустота.

– Ты участвовал в поисках? – спросила профессор.

– Первые дни да. А потом… Когда надежда стала угасать, ее дядя и тетя не хотели видеть меня там. Они винили во всем меня. Я был уверен, что они мстят за то, что мы занимались любовью. Когда в Бризи Пойнт нашли ее рюкзак, все полетело под откос. Эта находка подтвердила, что она пошла не домой, а в противоположном направлении, то есть на окраину Рокавей. В том районе почти всегда безлюдно, не знаю, бывали ли вы там. Она любила смотреть на океан. Полагаю, остальное вам уже известно.

– В Маллоу когда-нибудь происходило что-нибудь странное?

– Маллоу – особенное место, со своими строгими правилами, но без сумасшествия. Это религиозный центр, да, но мозги там не промывают. Понимаете, о чем я? Хоть я и учился там, я атеист. Думаю, большинство учеников в конце концов отворачиваются от религии из-за того, что она прививается насильно.

– А наказания?

– Ну, это зависит от того, что ты натворил. Они всегда придумывали что-нибудь интересное, но нельзя сказать, чтобы это происходило слишком часто. В большинстве случаев ученика просто заставляли читать молитву и просить прощения. Когда я там учился, самое суровое наказание заключалось в том, что ты должен держать несколько книг на руках, пока мышцы не устанут. Но и это было скорее шуткой перед всем классом.

Профессор вздохнул. Эта история не только не пролила свет, но еще больше запутала все, что он знал.

– Думаю, этого достаточно, – сказал Джим. – Ты очень мне помог, Том. Спасибо.

– Не за что, мистер Шмоер. Говоря с вами… Я вспомнил, как сильно ее любил. Я до сих пор помню ее лицо. Иногда я думаю о ней. И тогда мне кажется, что я вижу, как Джина улыбается. Она стала моим… навязчивым воспоминанием. И это причиняет боль. Я бы хотел однажды узнать, что случилось и почему она ушла.

Джим выключил диктофон и встал. Том проводил его до двери, но прежде чем попрощаться с молодым человеком, профессор остановился на крыльце. Он чувствовал, что должен рассказать ему, зачем пришел сюда на самом деле. Джим подумал, что, вероятно, это поможет Тому не чувствовать себя виноватым.

– Смерть другой девочки из Маллоу – не единственная причина, почему я занимаюсь этим делом, Том, – признался профессор. – Есть кое-что еще.

Том Роджерс непонимающе поднял брови и ждал продолжения.

– Одна журналистка из «Манхэттен пресс» получила фотографию Джины, сделанную в то время, когда она пропала. На снимке ее насильно удерживают внутри фургона. Я говорю тебе это, чтобы ты знал: она ушла не по собственной воле. Кто-то похитил ее. Ты ни в чем не виноват, Том. На нее напали, и поэтому она не пришла домой.

Том сглотнул. Он не ожидал такого удара. Он спросил:

– Это правда?

Профессор молча кивнул.

– Можно на нее посмотреть? Фото у вас?

Джим вспомнил, что сфотографировал снимок на телефон.

– Да, но вряд ли это хорошая мысль…

– Пожалуйста, – нервно упрашивал Том. – Девять лет я думал, что Джина ушла из-за меня. Не поступайте так со мной.

Джим колебался, но наконец уступил. Он достал телефон и показал фотографию. Том с интересом смотрел на нее какое-то время, на его глазах показались слезы, но вдруг он с облегчением произнес:

– Эта девушка – не Джина.

Глава 32

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011 Днем ранее

Мирен Триггс

Искра – и все в загадке переворачивается вверх дном, но то же происходит и в любви.

Через некоторое время я припарковала машину напротив школы Маллоу и пошла искать кафе, где Миллер согласился меня подождать. У входа в школу я увидела четыре желтых автобуса и представила, как Джина и Итан выходят после занятий и поднимаются в тот, который направлялся в Рокавей.

В тот самый момент, когда я вышла из машины, в здании школы раздался звонок. Несколько секунд спустя двери Маллоу открылись и из них полился бесконечный поток учащихся. Дети расходились кто куда: одни заходили в автобусы, другие группами присаживались поболтать на лавочки вокруг школы. Кто-то уезжал на велосипеде, некоторые забирали припаркованные мопеды и садились на них парами. В центре кипела жизнь, школьники выглядели счастливыми, и это резко контрастировало с тем образом «Института Маллоу», который я составила у себя в голове на основе того, что рассказал нам Итан, и особенно того, что произошло с Джиной и Эллисон.

Я заметила, как агент машет мне рукой через стекло кафе, и решительно направилась к нему. На его столике стояла чашка кофе и тарелка с хлебными крошками. Миллер был одет в серый костюм и черный галстук.

– Не знаю, как тебе это удается, Мирен, но ты всегда в гуще событий. Я думал, что… с выходом книги ты немного удалишься от мира. Кстати, ты не позволила сказать этого раньше, но поздравляю. Ты на витринах всех книжных магазинов. Я очень рад за тебя. То, что ты сделала для Киры… Думаю, это доказывает то, как ты нужна этой планете. Не знаешь, как у нее дела?

– Нет. Ее родители несколько раз звонили мне, но… По-моему, мне больше нечего делать в их жизнях. Мне кажется, больше туда никто не должен лезть, ты так не считаешь?

– Ты так помогла им, что благодарностей никогда не будет достаточно. Уверен, они просто хотят встретиться с тобой, чтобы сказать спасибо за то, что ты сделала для них, – произнес он подбадривающим тоном, но я сделала вид, что не заметила этого.

– Ты говорил с кем-нибудь из школы? – спросила я. – Что тебе сказали?

– Мирен… Я не могу ничего тебе рассказать.

– Ладно, – сказала я и положила снимок Джины на стол.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это такое, но имя, написанное внизу фотографии, не оставляло сомнений.

– Что это?

– Кто-то передал мне этот снимок в конверте, на котором было написано: «Хочешь поиграть?»

– Конверт у тебя с собой?

– Если ты спрашиваешь, потому что думаешь, что он может послужить вещественным доказательством, то я тебя расстрою. Мне передали его на автограф-сессии несколько дней назад. Подарки и письма двигали туда-сюда во время всей встречи. К нему прикасалось слишком много рук, чтобы что-то найти.

– Мы можем попытаться взять отпечатки или ДНК.

– Он у меня в машине. Я принесу.

– И… Каковы твои предположения? Что, по-твоему, значит эта фотография? Почему ее передали именно тебе?

– Расскажи, что ты знаешь об «Институте Маллоу», и я расскажу, что знаю я, – поставила я свои условия.

Он доверял мне, но все же я была для него потенциальной угрозой, громкоговорителем, который мог распространить информацию, способную разбередить раны.

– Да ладно тебе, Мирен. Ты же знаешь, что я не могу. Ты журналистка.

– Я не опубликую ничего без твоего согласия, Бен. К тому же ты ведь понимаешь, что мы с тобой в одной лодке.

– Не знаю, Мирен. Вряд ли мы с тобой в одной лодке. Скорее в одной буре, но не на одном корабле. Ты стремишься лететь вперед на скоростном катере, а я так не могу. Думаю, мне не стоит…

– Сначала я расскажу тебе, что мне удалось узнать, а потом ты мне. Я не буду ничего публиковать, если ты этого не одобришь. Мы все обсудим. Ты же знаешь, что для меня нет ничего важнее правды. Как и для тебя.

– Ладно, – с неохотой согласился он. Я знала, что так и будет. – Что тебе известно?

– На прошлой неделе ты был здесь, в Маллоу, и разговаривал с учениками. Мне рассказал Итан, брат Джины, он до сих пор учится здесь. Я знаю, про преподобного говорят, что он тот еще сукин сын, и что Эллисон, как и Джина, училась здесь. Также мне известно, как именно убили Эллисон: ее распяли на кресте в одном из сооружений Форта Тилден. В Маллоу есть группа ребят, которые называют себя Божьи Вороны. Это что-то типа тайного братства, в которое не так-то легко попасть. Можно подумать, это просто подростковая причуда, но… По всей видимости, оно существует уже много лет. Они собираются вместе, молятся, говорят о Боге. Так сказал Итан.

– Откуда тебе все это известно? – встрепенулся Бен.

– Я ищу и задаю вопросы. Разве можно действовать иначе?

– Ладно, что это еще за Божьи Вороны?

– Не знаю. Похоже, это группа школьников, но у меня на них ничего нет. Итан видел, как Эллисон общалась с ними перед своим исчезновением. По-видимому, эти Вороны существовали, еще когда Джина училась в Маллоу.

– Ты знаешь имена тех, кто входит в группу?

Я отрицательно покачала головой и продолжила:

– Но, похоже, в Рокавей есть ребята, которым не нравится, что я расследую это дело. Когда я была на пляже, меня ударили камнем по голове, а потом другим камнем разбили окно в мотеле, где я остановилась. На этом камне была цитата из Библии. Думаю, ты ее знаешь: «Кто из вас без греха…»

– «…Первый брось на нее камень», – закончил Миллер.

– А теперь, агент, неужели ты думаешь, что мне все еще неизвестно, что Маллоу имеет какое-то отношение к смерти Эллисон? Твоя очередь. Что ты узнал?

– Ничего из этого не публиковать, договорились?

– Хорошо. Ты сам решаешь, о чем писать и о чем нет.

Он немного помолчал, раздумывая, и наконец решился:

– Эллисон была беременна.

– Что?!

– Преподобный Грэхем мне рассказал. Он делает вид, что старается помочь, но я ему не верю. Пока я тебя ждал, позвонил в отдел экспертизы, который должен был провести вскрытие. Они подтвердили. Эллисон была на втором месяце.

– Господи…

– Не вздумай писать об этом, Мирен. Прошу тебя. Это конфиденциальная информация.

– Не переживай насчет этого. Что еще?

Он вытащил из портфеля Библию и положил ее на стол передо мной.

– Что это?

– Библия Эллисон Эрнандес. Она стояла в кабинете преподобного Грэхема. До этого она пропала из ее спальни вместе с распятием, которое висело над кроватью. В книге есть пометки, и по ним становится понятно, что ее волновало то, что говорится в Библии насчет абортов. Я предполагаю, она хотела избавиться от ребенка, но преподобный был категорически против. Поэтому она нашла ему места, в которых говорилось о смерти младенцев и о матерях, которые ели своих детей. Прочитай это, например. – Он указал пальцем на один из стихов. – «Не попусти, чтоб она была, как мертворожденный младенец, у которого, когда он выходит из чрева матери своей, истлела уже половина тела». Или вот тут: «И сказал ей царь: что тебе? И сказала она: “Эта женщина говорила мне: «Отдай своего сына, съедим его сегодня, а сына моего съедим завтра». И сварили мы моего сына, и съели его. И я сказала ей на другой день: «Отдай же твоего сына, и съедим его». Но она спрятала своего сына”».

– Неужели в Библии действительно есть такое? – удивилась я.

– Полагаю, для нас обоих – это большой сюрприз. По-видимому, тут есть про все. Так как Библия – это сборник разных книг, в той или иной найдется что-то подобное. И даже хуже.

– А что ты узнал о преподобном? Он действительно такой, каким его рисует Итан? Если верить ему, он жестоко обходится с учениками.

– Я пока не знаю, что думать о нем. Он мрачноват, это точно, но больше я ничего не могу сказать. Не так уж и просто поговорить с кем-нибудь из Маллоу. Но есть нечто, что меня удивило.

– Что?

– Преподобный иногда разговаривает с учениками с глазу на глаз за закрытыми дверями. Он говорит, что в этих встречах нет ничего такого, но сегодня утром, когда я зашел к нему в кабинет, там сидела девочка возраста Эллисон. Дверь была закрыта на ключ.

– Ты думаешь… Думаешь, он что-то с ними делает?

– Не знаю. Как я уже сказал, по его словам, он всю жизнь был… очень открыт для учеников, и они доверяют ему свои проблемы. Не знаю, что думать обо всем этом.

– Ты проверял его историю судимостей? – спросила я.

– Нет. Я не задумывался о нем… До этого дня.

– Ты мог бы проверить его? Если преподобный действительно больной, что-то подобное должно случаться достаточно часто. Какая-нибудь жалоба девочки-подростка, информация о том, что он распускал руки, девушка, которая обвинила его в странных фетишах… Есть сотни случаев, в которых церковь и религиозные школы причастны к сексуальному насилию над учениками. Слишком много, чтобы это было совпадением.

– Думаешь, преподобный?..

– Думаешь, такой человек, как он, не мог бы распять девочку, которую… наверняка считал… грешницей? Итан рассказал мне, что наказания в Маллоу ужасные. Возможно, в этот раз он потерял контроль над ситуацией.

Миллер задумался. Я заметила, что хозяин кафе уставился на нас с видом, который явно говорил, чтобы мы или заказывали что-то еще, или проваливали.

– И что нам известно о Джине? – Миллер начал размышлять вслух. – Как я понимаю, это была добрая и глубоко верующая девушка. У меня в голове не укладывается, что ее постигла та же участь, что и Эллисон.

– Ты знаком с дядей и тетей Итана? – ответила я вопросом.

Все будто распутывалось на ходу.

– Кристофер и Меган. Я встречался с ними несколько лет назад. Они из кожи вон лезли, чтобы найти Джину. Мне они показались хорошими людьми, хоть и со странностями. Жаль, что у них не было средств продолжить поиски.

– Я разговаривала с ними, – заявила я.

– И что?

– Полагаю, для тебя не новость, что они очень религиозны. Поэтому они и отдали Джину и Итана в Маллоу. И тут начинается самое интересное… – Я хотела протянуть еще одну связующую нить между двумя случаями. – Они рассказали, что однажды Джина обиделась на них и убежала. Дядя и тетя искали ее по всему Рокавей. А когда ночью Джина вернулась, знаешь, что она сказала?

Он отрицательно помотал головой, ожидая продолжения.

– Что была дома у Тома Роджерса, своего парня, и занималась с ним любовью. Если преподобный узнал об этом, а Пебблз наверняка рассказали ему, Джина в его глазах превратилась в грешницу… Точно так же, как Эллисон. Может быть, после этого случая она и забеременела. В школе религиозного образования вряд ли уделяют много внимания сексуальному воспитанию и рассказывают, как использовать контрацептивы.

– С каждой минутой преподобный нравится мне все меньше. Я запрошу его историю судимости. Но какое отношение ко всему этому имеют Божьи Вороны?

– Не знаю. Возможно, преподобный – один из группы. Если это что-то вроде секты или последователей какого-то культа, то у них обычно есть духовный лидер.

– И они могли бы дойти до того, чтобы распять человека?

– Совершенно ясно, то, что… Кто бы это ни сделал, он знал, что и Эллисон, и Джина имели сексуальные отношения и… заслуживали наказания, – ответила я.

Совпадения в судьбах обоих девочек становились все очевиднее.

– А фотография? Ты показывала ее Итану? Или ее дяде и тете? Думаю, тебе не следовало…

– Ее видели только ты, Джим Шмоер и… я.

– Джим? Он тоже во всей этой истории?

– Кто-то написал ему и отправил снимок, сделанный в тот момент, когда распинали Эллисон, прямо перед тем, как поднять ее на крест. На фотографии видно несколько человек. Джим нашел меня на пляже, когда я лежала без сознания после того, как меня ударили камнем по голове. Если б не он, скорее всего, я бы утонула под приливом.

– Не нравится меня все это. У тебя есть фотография? И почтовый адрес, откуда ее отправили? Почему вы не передали эти данные раньше? Это могло помочь найти преступника. Мы друзья, Мирен, но это сокрытие улик.

– Мы хотели проверить достоверность фото, Бен. Нельзя отмахнуться от этой истории так просто.

– Господи, Мирен. Обладать информацией о преступлении и не заявить о ней – это тоже преступление.

– Прости, Бен…

Миллер возмущенно фыркнул. Я прекрасно понимала его, но после многих лет знакомства с ним знала, что он уступит.

– Ладно, посмотрим, что я смогу сделать, чтобы спасти ваши задницы, – сдался он.

Потом агент начал забрасывать меня вопросами.

– Как фотография попала к вам?

– Через «Твиттер». У меня в машине лежит распечатанная копия. Выйдем, я тебе ее отдам. – предложила я.

– Наверное, мне стоит поговорить с Джимом. Нашим техникам, возможно, удастся определить, где она была сделана, или даже выследить IP-адрес, откуда ее отправили. Можешь попросить его, чтобы он мне позвонил?

– Вот его номер, – сказала я.

Я показала ему экран телефона с контактом Джима, чтобы не говорить с ним самой. После нашей ссоры мне не хватило смелости позвонить ему.

– Ладно. Я его наберу. У тебя есть что-нибудь еще? Какие-то предположения, как собрать воедино все, что ты мне рассказала? Чем больше я знаю, тем запутаннее кажется это дело.

– У меня есть одна теория, но она может разойтись по швам. Мне нужно еще подумать над версиями, чтобы понять, как действовать дальше.

– Рассказывай.

– Допустим, преподобный – один из Божьих Воронов. Допустим, именно он подталкивает учеников вступить в группу и… объясняет самые темные места Библии тем, кто проявляет любопытство. Но не думаю, что это что-то невинное. Как рассказал Итан, узнать, кто входит в Воронов, непросто. А еще он сказал, что среди членов – люди разных возрастов, включая тех, кто уже не учится в Маллоу. Возможно, преподобный узнал о том, что Джина занималась любовью с Томом, наверняка ему рассказали об этом ее дядя и тетя, и он наказал ее так же, как Эллисон. Единственное различие – Эллисон нашли два подростка, которые лазали по округе, а Джину… Мы до сих пор не знаем, где ее похоронили. Может быть, они планировали спрятать труп Эллисон, как и тело Джины, но ее нашли раньше, чем они успели сделать это.

– Сомневаюсь, – не согласился Миллер. – Если б это было так, они не передали бы тебе снимок с полароида и не отправили фотографию Эллисон профессору Шмоеру. Они хотят, чтобы об этом знали и расследовали это дело, но… Зачем?

Его вопрос повис в воздухе, как вдруг с улицы донесся оглушительный грохот и пронзительный вой сигнализации автомобиля.

– Что за черт?! – вскричала я.

Глава 33

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер и Мирен Триггс

Невозможно держать под контролем пожар, когда вы разожгли костер в легковоспламеняющемся сердце.

Миллер выскочил из кафе вслед за Мирен посмотреть, что за грохот, который до сих пор раздавался в его барабанных перепонках. Оба поняли, что выла сирена автомобиля. Выбежав на улицу, агент увидел, что десятки учеников все еще стояли группками вокруг школы, а автобусы ждали, пока в них зайдут старшеклассники. Все внимательно смотрели на них двоих, но сначала ни Миллер, ни Мирен не могли понять почему. Затихнув, школьники будто ждали их реакции. Звук исходил от автомобиля Мирен. Сирена истошно ревела, и чем ближе они подходили, тем невыносимее становился ее вой.

– Что за?.. – Следуя за Мирен, агент не закончил свой вопрос.

Он тут же понял, в чем дело: заднее стекло автомобиля оказалось разбито, земля и заднее сиденье были усыпаны мелкими кусочками стекла, которые как алмазы сияли на свету послеполуденного солнца.

Мирен озиралась по сторонам, пытаясь найти виновника, но все лица смотрели на нее с одинаковым равнодушием. У Миллера голова пошла кругом от мысли, что кто-то из этих ребят мог разбить стекло машины. Однако он смог сохранить самообладание и не выдать себя.

– Кто это сделал?! – раздался яростный вопль Мирен, удививший даже агента ФБР. – Кто?!

Мирен заметила среди учеников девушку, которую видела на пляже, и закричала в ее сторону:

– Чего вы хотите?! Чего?! Вы думаете, молчание делает вас неприкосновенными, но знайте, вы его жертвы!

Вдруг на другой стороне тротуара она увидела группу подростков лет пятнадцати-шестнадцати. Они молча улыбались. Однако эта улыбка была вызвана не радостью, а удовлетворением, словно взрыв Мирен был танцем языков пламени, который они разожгли ради интереса. Сквозь вой сирены прорвался гудок автобуса, и оставшиеся ученики начали заходить в машины, не спуская глаз с Мирен.

Миллер попытался успокоить ее, но все было напрасно. На одной из дверей кто-то нацарапал: «ИГРАЙ».

– Сукины дети… – прошептала Мирен, когда увидела это. – Играть во что?! – заорала она, повернувшись к автобусу.

Ученики все как один прилипли к окнам с внутренней стороны машины и ждали, что будет дальше. Агент подошел к Мирен и попытался ее успокоить.

– Очевидно, мы здесь – нежеланные гости, – серьезным тоном произнес он.

– Я не уйду отсюда, пока не узнаю, что произошло с девочками. Что вообще творится в этом чертовой школе? Они что тут все, с ума посходили?

Вдруг Мирен заметила маленький желтоватый листок, который был вложен между окном и водительской дверью.

– Это еще что? – воскликнула она.

Агент, не понимая, о чем речь, подошел к ней. Кусочки стекла хрустели под ногами, словно он шел по гравию. Записка была написана от руки черными чернилами. Как только Мирен прочла ее, сердце в груди взмолилось и закричало ей не идти дальше по этому пути. Она гласила:

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СТАТЬ

ОДНОЙ ИЗ БОЖЬИХ ВОРОНОВ,

ТЫ ДОЛЖНА ПРЕОДОЛЕТЬ

ИГРУ ДУШИ.

ПРАВИЛА:

I – Прогуляйся за ограждениями моста.

II – Сожги нечто важное для тебя.

III – Поднимись на крест с завязанными глазами.

Тяжело дыша, Мирен сжала челюсти. Она старалась понять, какие скрытые смыслы таились в этом сообщении. Она не знала, что все это значит, но вспомнила слова Джеймса Купера: чтобы стать членом Божьих Воронов, нужно пройти ряд испытаний. Мирен попыталась найти среди глаз учеников, уставившихся на нее из автобуса, какой-то знак и заметила, что Джеймс тоже находился внутри, на одном из задних рядов, и смотрел на нее с тем же выражением равнодушного удовлетворения, что и остальные. Стая зверей, наблюдавших за тем, как жертва входит в пещеру, из которой нет выхода: в глазах сияет голодный блеск, а из пасти текут слюни. Автобус, в котором сидел Джеймс, завелся и двинулся на восток. Мирен поняла, что времени у нее немного.

– Хорошо! – закричала она вслед автобусу. – Если вы хотите, чтобы я сыграла, я буду играть! – в ярости закричала она.

Мирен открыла дверь и села в машину.

– Куда ты, Мирен? – закричал Миллер. – Они этого и добиваются. Они хотят довести тебя до отчаяния. Не делай глупостей. Это опасно, Мирен.

– Бен, – сказала она, уже сидя в автомобиле, перед тем, как закрыть дверь, – если я не вернусь этой ночью, начинай меня искать.

– О чем ты говоришь?

– Все будет хорошо. Выясни, что скрывает преподобный Грэхем. А я узнаю, кто стоит за этой проклятой игрой. Может быть, Эллисон тоже вступила в нее и поэтому… – Она не закончила фразу и закрыла дверь.

– Подожди, Мирен! – закричал Миллер в последний раз.

Она завела мотор и резко выжала газ, чтобы догнать удаляющийся автобус.

Автомобиль Мирен вилял по дороге, то ускоряясь, то резко тормозя буквально за секунду до столкновения с едущей впереди машиной. Когда она догнала автобус и поехала с ним бок о бок, обе машины въехали на мост Марин, ведущий в Рокавей. Две стальные башни создавали впечатление, что вся конструкция уносится в небо. Увидев полный автобус учеников, Мирен представила, как Джина и Итан выходят через ту дверь, мимо которой она только что проехала, а потом переходят мост по внешней дорожке. Мирен вдавила педаль газа в пол. Рев мотора доносился через разбитое окно. Когда ей все же удалось обогнать автобус, она резко выкрутила руль в его сторону, перерезав ему дорогу. Водитель тут же дал по тормозам. Несколько метров колеса скользили по дороге, пока наконец не начали тормозить с таким свистом, что у учеников перехватило дыхание. Мирен зажмурилась и с силой впилась в руль, осознав, что этот маневр был ошибкой и автобус вот-вот налетит прямо на нее.

– Нет! – завопила она.

Глава 34

Непонзит

25 апреля 2011

Днем ранее

Джим Шмоер

Иногда правда появляется так поздно, что уже ничего нельзя сделать.

– То есть как это не Джина?!

– Эта девочка – не Джина, мистер Шмоер. Это не она, – ответил Том таким серьезным тоном, что в истинности его слов не было никаких сомнений.

– Ты уверен?

– Она похожа на нее, да, но это не она, – подтвердил Том. – Над вами жестоко пошутили, профессор. Эта девочка – не Джина.

– Пожалуйста, Том, взгляни еще раз. На ней та же одежда, что и на Джине в день исчезновения. Черная футболка «Солт-Лейк», красные кеды…

– Я прекрасно помню Джину. Это правда не она. Форма лица… Даже… Правая рука, посмотрите.

– Что не так с правой рукой? – все еще не веря, спросил Джим.

– У нее на руке был ожог от пожара. А у этой девочки ничего нет. Или… ожоги могут исчезать, или это не она. Девушка на фото – не Джина. Мне очень жаль, – сказал он, и в его голосе одновременно слышались и облегчение, и грусть.

– Твою мать… – от всего сердца выругался профессор. В горле у него застрял ком. Он пытался понять и переосмыслить все, что происходило вокруг. – Если это не Джина… То кто это, черт побери?

– Я не знаю, профессор. Но кто бы ни дал вам эту фотографию, он играет с вами.

– Не со мной, – ответил Джим. – А с… – он замолчал, вспомнив о Мирен. – Я должен ей все рассказать.

Он достал телефон и нашел ее номер в списке контактов. Нервничая все больше, профессор набрал ее под ничего не понимающим взглядом Тома. Спустя несколько гудков Джим услышал голос Мирен, такой далекий и приглушенный, будто это показывало, насколько далекими они были друг другу на самом деле.

– Алло?

– Мирен?

Вдруг из динамика телефона раздался скрежет металла и едва слышный вскрик Мирен. Джим не понимал, что произошло. Связь неожиданно прервалась, и профессор услышал прерывистый гудок завершенного вызова.

– Мирен?! – закричал он в трубку, абсолютно сбитый с толку. – Мирен?!

Джим попробовал позвонить ей еще несколько раз, но она была недоступна. Сначала профессор подумал, что что-то случилось, и непонимающими глазами уставился на телефон. Зная Мирен, он вполне мог предположить, что она бросила трубку.

Том глубоко вздохнул как раз в тот момент, когда чей-то старческий голос позвал его с верхних ступенек лестницы.

– Том? С кем ты там разговариваешь?

Молодой человек набрал в легкие воздух и закричал внутрь дома:

– Уже иду, бабушка!

Он снова повернулся к Джиму, не зная, как попрощаться с ним.

– Мне… Мне жаль. Мне нужно идти. Бабушка…

– Спасибо тебе, Том. Ты мне очень помог. Не беспокойся.

– Если вам понадобится что-то еще…

– Не волнуйся. Иди к бабушке, – сказал Джим и затем добавил: – Думаешь, мне удастся поговорить с вашими соседями? Возможно, они что-то видели. Я просмотрел документы по делу Джины: ни у кого из них не взяли показаний. Никто не заявил о том, что видел Джину в тот день, кроме одного мужчины, я говорил с ним сегодня. Тип, который живет в фургоне на парковке.

– А, да. Старик Марвин. Он хороший. Слегка угрюмый, но, по-моему, это единственный достойный человек там. Все остальные в Рокавей… Мне кажется, они что-то скрывают. Все без исключений. Старик Марвин всегда помогал другим как мог. Вряд ли в Рокавей есть кто-то, кто его не знает. Иногда самые странные люди – самые добрые.

Джим кивнул, хотя уже был готов рассказать, как этот старик Марвин наставил на него кольт. Том продолжил:

– Насчет соседей… Можете встретиться с кем угодно. После исчезновения Джины я разговаривал со всеми, но никто ее не видел. Это было такое время дня, что все обедали или дома, или где-то в городе, на работе. На улице никого не было. Но можете попытаться. Они неплохие люди. Немного отстраненные, но, наверное, сейчас все такие.

– Спасибо, Том, – поблагодарил Джим на прощание. – Мне жаль, что Джина пропала.

– Мне тоже, мистер Шмоер, – ответил он.

Когда Джим вышел из дома Роджерсов, он был очень встревожен. Он все еще не мог смириться с тем, что девочка на снимке – не Джина Пебблз. В его мозгу возникали все более сложные вопросы, и ни на один у него не было очевидного ответа. Если эта девочка – не Джина, то кто это? Кто сфабриковал фотографию, до мельчайшей детали продумав одежду специально, чтобы они приняли другую девушку за Джину? И вопрос, который пожирал его изнутри: кто и зачем передал Мирен этот снимок? Что за жуткую игру они ей устроили?

Он подумал, что, возможно, это был тот же самый пользователь из «Твиттера», который отправил ему фотографию Эллисон. Эта мысль взволновала его еще больше. Джим снова позвонил Мирен, но безуспешно. Похоже, ее телефон выключился как раз в тот момент, когда она ответила на звонок, и профессор предпочел думать, что телефон просто разрядился, а не она сама отключилась.

Профессор побрел по 149-й улице Непонзита, рассматривая дома. Когда ему наконец удалось собрать мысли воедино, он позвонил в первую попавшуюся дверь, но ему не открыли. Несмотря на то, что дом выглядел очень ухоженно, в нем, кажется, никого не было. Он постучался еще в несколько дверей, но результат оказался тем же. Профессор заметил, что только у трех домов на всей улице стояли припаркованные машины, и подумал, что остальные постройки, скорее всего, служили в качестве гостевых домиков и большую часть года пустовали. Наконец Джим подошел к дому с гаражом, перед которым стоял синий «Воксхолл» с нью-йоркскими номерами.

Ему открыла женщина со светлыми вьющимися волосами и видом, будто ее отвлекли от первого глотка любимого чая. Увидев на пороге незнакомого мужчину, она растерянно поприветствовала его. Женщина была одета в элегантный красный костюм, а брови были подведены карандашом.

– Чем могу помочь? – Она высоко вскинула свои черные брови.

– Добрый день. Меня зовут Джим Шмоер, я независимый журналист-расследователь. Я занимаюсь делом девушки, которая исчезла в 2002 году. Вы ее помните?

– О… Но я как раз собиралась… – пробормотала она, пытаясь закончить разговор.

– Это займет не больше минуты, обещаю. – Джим взглянул на нее с умоляющим выражением обеспокоенных глаз.

– Понимаете ли, я не очень люблю сплетничать о других. Это настоящая трагедия, и мне очень жаль, что все случилось с этой девочкой, но мне бы не хотелось рыться в грязном белье, понимаете? После ее исчезновения дома здесь сильно упали в цене. Кто захочет переезжать в район, откуда пропадают дети? Такое место – не самое подходящее для создания семьи.

– Но…

– Ох, помню, как тяжело это ударило по Роджерсам. Цена на их дом рухнула, а в тот момент они как раз собирались его продавать. Нет, прошу вас. Не вытаскивайте все это на свет снова. Вы погубите мой бизнес. Вы позволите?

– Бизнес?

– Я агент по недвижимости. Если хотите, я дам вам визитку. Разве вы не видели рекламу? – сказала она так, будто Джим должен был ее узнать. – Там моя фотография.

Джим посмотрел по сторонам и увидел, что на нескольких домах висели рекламные плакаты агентства недвижимости «Миссис Эванс Пропертис». На них красовалась сама миссис Эванс, зачехленная в тот же самый красный костюм и сияющая той же самой безупречной улыбкой, с которой она сейчас смотрела на него.

– Я веду все дома в Непонзите. Это мое охотничье угодье. Если вы хотите приобрести здесь дом, я возьму комиссию. Пять процентов. Десять, если вы хотите получить ипотеку. Но вы ведь не ищете дом, верно?

– Ух ты. Полагаю, дела у вас идут хорошо.

– Хорошо? В каком мире вы жили последние четыре года? Мы только что пережили самый серьезный кризис столетия. Уже несколько лет я не могу продать ни одного дома. А сейчас, когда кажется, что все начинает налаживаться, появляетесь вы, чтобы поднять эту историю снова. Нет. Увольте.

– Роджерсы собирались продать дом?

– Да. Они хотели переехать и найти, ну знаете, что-то более экономное. Но когда девушка их мальчика пропала, цена на дом упала на пятьдесят процентов. Дома их соседей – на тридцать. Кажется, немного, но этого достаточно, чтобы не суметь закрыть ипотеку и остаться с чудовищным долгом.

– Откуда вы это знаете? Кто рассказал вам, что они хотели переехать?

– Сам мистер Роджерс. Я занималась продажей его дома. Я показывала его нескольким семьям. Он был в идеальном состоянии. Очень ухоженный. Этот мужчина – мастер на все руки, а зеленая крыша – прекрасное решение. Не дом, а конфетка. Как пряничный домик из сказки. Но падение на пятьдесят процентов… Что тут можно поделать?

– Как я понимаю, им так и не удалось продать его. Они до сих пор живут там.

– Да, все получилось очень печально. Думаю, мистер Роджерс попытался разрешить ситуацию наилучшим образом, какой только мог найти. За это я ручаюсь. У него мастерская в гараже, и чтобы хоть как-то поднять цену, он сам занялся заменой деревянной отделки, заменил кровлю, перестроил гараж. Он хотел попробовать, получится ли так увеличить стоимость дома. Он всегда много трудился. На работы ушло довольно много времени. К тому же ему еще нужно поднакопить, чтобы отправить сына учиться в университет, так что… Не всегда все получается так, как мы хотим. Не у всех, кто живет здесь, денег куры не клюют. Есть люди обеспеченные, конечно, но некоторые просто сорвали хороший куш, а потом… Вынуждены складывать паруса и возвращаться к тому, кем они являются на самом деле.

– Вы хотите сказать, что материальное положение Роджерсов не соответствует жизни здесь?

– Вообще-то все, что я сейчас вам рассказываю, делаю только потому, что вы кажетесь мне очень симпатичным, – улыбнулась она, заставив Джима смутиться. – Но вы должны обещать, что не опубликуете ничего из моих слов.

– Я просто пытаюсь понять, что произошло с Джиной Пебблз. Это не для статьи. Я не работаю ни в какой газете, если вас это беспокоит.

– Видите ли, как только утихла шумиха вокруг исчезновения девочки, все начало налаживаться и цены снова пошли вверх. Тогда я опять пришла к мистеру Роджерсу. У меня было несколько заинтересованных покупателей. Супруги, которые хотели предложить ему целое состояние.

– И что потом?

– Он отказал. Сказал, что не сдвинется с места. Мистер Роджерс работал над домом целый год, казалось, будто он хочет построить торговый центр, а когда я наконец нашла покупателя, который предлагал больше первоначальной цены, он отказал. Вы можете в это поверить? Потом начался кризис, и вот я продаю свой дом чуть ли не в убыток из-за банков и их проклятых вторых ипотек. Хотите совет? Если можете, никогда не берите ипотеку. Со всех сторон с тебя дерут комиссионные и обирают до нитки.

– Включая ваши комиссионные, разумеется. – Джим не смог удержаться от колкости.

– Это бизнес, друг мой. По счетам надо платить. Вы же понимаете. Я не сообщу вам ничего нового. Мы с вами из одного поколения.

– Так вы говорите, он не захотел продавать дом?

– Ему предложили на полмиллиона больше, чем он просил. Роджерс мог бы полностью оплатить обучение сына в университете.

– Как вам кажется, почему он это сделал? – спросил Джим с явным интересом.

– Он сросся с домом. Я уже говорила, что дом чудесный и очень удобный. Рядом пляж, два этажа… Гараж-мастерская. Должно быть, надеялся найти деньги как-то иначе, откуда мне знать.

– Ясно. Спасибо, миссис Эванс.

– Не хотите зайти, выпить чая?

– Нет, правда. Спасибо.

– А переспать? – неожиданно спросила она, прислонившись плечом к дверному проему.

– Простите? Думаю… мне пора идти… спасибо за интерес, – залепетал он, не зная, как выйти из сложившейся ситуации. – Я… Я немного занят.

– Если освободитесь, позвоните мне. – Ее голос прозвучал на две октавы ниже. – Номер вы найдете в объявлениях на домах, выставленных на продажу.

– Спасибо, миссис Эванс, – повторил Джим.

Такого внезапного нападения он никак не ожидал.

На прощание миссис Эванс приложила руку к уху, имитируя телефон, и закрыла дверь. Профессор отошел от дома с чувством неосознанной тревоги. Он снова посмотрел на дом Роджерсов. Без сомнения, он выглядел куда лучше по сравнению со всеми домами в округе. Стены были выкрашены в бананово-желтый цвет, который красиво контрастировал с эвкалиптово-зеленым оттенком крыши. Джим посмотрел на машину Роджерса: серый «Додж Рэм» стоял у тротуара, что было вполне логично, если вспомнить, что гараж занимала столярная мастерская. К мастерской у дома вела асфальтированная дорожка. Джим вспомнил, как Том сказал ему, что отец сейчас как раз работает там.

Джим подошел к гаражу, и из зеленых ворот, удачно играющих на фоне крыши, до него донесся свист работающей циркулярной пилы и скрежет досок.

– Добрый день? – крикнул он. – Мистер Роджерс?

Профессор пару раз постучал в ворота. Несколько секунд спустя они поднялись, и из-за них показался мужчина с каштановыми волосами, толстыми пальцами и неухоженной бородой, словно он не выходил из гаража несколько недель. Мужчина непонимающим взглядом посмотрел на профессора через прозрачные стекла защитных очков и спросил:

– Кто вы такой?

– Мистер Роджерс?

Мужчина кивнул. Потом снял защитные очки, и на его коже остался четкий след, будто две бороздки нарисовали на его лице невидимую маску.

– Я могу поговорить с вами? Это важно. Насчет девушки вашего сына.

– Девушки? У моего сына нет никакой девушки, – с раздражением ответил Роджерс.

– Я имел в виду… Джину Пебблз. Уверен, вы ее помните.

Глава 35

Мост Марин

25 апреля 2011

Днем ранее

Мирен Триггс

Жизнь играет в игру, правила которой неизвестны.

Это было невероятно: чувствовать, как эмоции сменяются одна за другой. Я ехала по мосту Марин, осознавая, что вот-вот сделаю неверный шаг и упаду в бездну, прыгнув без страховки. Я отдалась неудержимому порыву, не думая о последствиях. После того как пронзительный визг колес автобуса Маллоу стих, я открыла глаза и поняла, что случилось чудо и водителю удалось остановиться в каком-то полуметре от моей машины. Я вышла под оглушающие гудки автобуса и ругательства разъяренного водителя. Адреналин бежал по венам до самых кончиков пальцев. Ветер донес до меня аромат соленой воды из бухты Джамейка и неповторимый шум океанских волн. Я недвижно смотрела на автобус. Ученики все до одного поднялись на ноги и выжидающе наблюдали за мной. За автобусом начали скапливаться машины. Не понимая, что происходит, водители недовольно сигналили, будто это могло как-то повлиять на то, что я собиралась сделать.

Я вспомнила слова записки, оставленной на моей машине. Именно она и послужила причиной этого порыва, и пути обратно не было.

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СТАТЬ

ОДНОЙ ИЗ БОЖЬИХ ВОРОНОВ,

ТЫ ДОЛЖНА ПРЕОДОЛЕТЬ

ИГРУ ДУШИ.

ПРАВИЛА:

I – Прогуляйся за ограждениями моста.

II – Сожги нечто важное для тебя.

III – Поднимись на крест с завязанными глазами.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, о чем шла речь, хотя сейчас все казалось мрачнее, чем в моих воспоминаниях. В свое время я сама проходила испытания подростковой банды «Падающие звезды», придуманные моей одноклассницей Вики. Однако все это было детской забавой по сравнению с Божьими Воронами из Маллоу. Все связанное с ними было овеяно ореолом таинственности и опасности. Я даже засомневалась, действительно ли речь шла о группе учеников Маллоу или все было намного хуже.

Первое правило игры души заключалось в чем-то вроде испытания на смелость. Прыжок через ограждение моста был направлен на то, чтобы проверить храбрость игрока. Если ты способен совершить подобное безумство, – вне всяких сомнений, ты или храбрец, или человек неосознанный, а оба эти варианта идеально подходили для братства.

Второе испытание – сжечь что-то важное – служило проверкой на самоотречение. Чтобы сжечь важную вещь, нужно приложить эмоциональное усилие, которое оставит шрам на твоей душе. Третье – подняться на крест – показалось мне самым зловещим из всех, и я сразу же связала последнюю проверку с тем, как умерла Эллисон Эрнандес. Неужели она погибла, пытаясь пройти испытания Воронов?

Каждое из трех правил игры души будто было создано для того, чтобы подорвать основы целостной личности и отворить три замка, на которые затворялась душа. Пройти их означало открыть двери для любого, кто захочет внушить человеку свои гнусные мысли.

Я пришла к этим заключениям, потому что помнила, если кто-то хотел вступить в «Падающие звезды», мы устраивали испытания – хоть и куда более невинные – с теми же самыми целями. Наши проверки состояли в маленьких безобидных играх: испытание смелости – сказать мальчику, что он тебе нравится, испытание верности – открыть группе свой секрет, написав его на листе бумаги и положив листок в маленькую шкатулку, открыть которую мог любой из нас. Спустя какое-то время мы открыли эту коробку, и из-за этого «Падающие звезды» перестали существовать. Третье испытание было самым странным, и его прошли только Вики и я, в первый день, когда создали банду. Абсурдная забава, которая состояла в том, чтобы уколоться иголкой и капнуть кровью на кусок картона. Когда Боб, Сэм, Карла и Джимми присоединились к нам, эта проверка показалась такой глупой и отвратительной, что ни один из них ее не прошел.

Я подняла глаза и увидела, что все взгляды учеников в автобусе прикованы ко мне. Водитель в ярости размахивал руками, показывая, чтобы я убрала машину. Я сжала челюсти и, не говоря ни слова, крепко схватилась за ограждение моста. Затем перекинула одну ногу и осталась сидеть на перилах, не доставая до земли.

Я снова посмотрела на автобус и с удивлением заметила, что некоторые ученики открыли окна и теперь синхронно били по внешней стороне автобуса. Их ритм напомнил мне биение сердца.

Среди подростков я увидела лицо Итана, с тревогой смотревшего на меня. Удары становились все громче и быстрее. Волосы на затылке встали дыбом от мысли, что сейчас я совершаю ошибку, которую они с таким нетерпением ждут. На мосту зазвенел предупреждающий звонок. Я подумала, что кто-то, должно быть, позвонил в полицию и сообщил, что какая-то женщина сидит на ограждении.

Я еще сильнее сжала перила и попыталась аккуратно спуститься на другую сторону. Руки у меня дрожали. Дул сильный ветер, и когда я захотела поставить вторую ногу, посмотрела вниз. Два маленьких рыболовных судна качались на волнах. Команда, по-видимому, собирала сети на палубе, даже не подозревая о том, что в двадцати метрах над ними я готова вот-вот оступиться. Яхта с поднятыми парусами медленно приближалась к мосту. Вдруг сквозь удары об автобус послышался крик.

– Не делай этого! Не надо! – Это был голос Итана. – Не надо!

Ритм ударов нарастал с каждой секундой, и хотя я уже не могла понять, исходили эти звуки из автобуса или из моей груди, крики других учеников заглушили вопль Итана.

– Она должна пройтись по той стороне! – закричал какой-то парень.

– Не трусь! – крикнула девушка.

– Прыгай! – заорал третий голос, но я не поняла, кому он принадлежал.

Остальные присоединились к последнему возгласу, и к ударам об автобус прибавился напевный призыв, который повторялся снова и снова: «Прыгай! Прыгай! Прыгай!» Он звучал все громче под аккомпанемент сигнального звонка, будто хор, ожидавший меня у входа в ад.

В тот самый миг, когда я поставила ногу на внешний край моста, я подумала, что этот шаг всегда был частью моей судьбы и все это было задумано с самого начала. Вдруг в кармане завибрировал телефон. Несмотря на высоту, я чувствовала себя уверенно. Я обхватила перила руками и залюбовалась видом двух берегов, соединенных мостом: Рокавей и Куинс, такие близкие и одновременно такие далекие. Сейчас, когда я оглядываюсь назад и смотрю на все произошедшее глазами смерти, понимаю, что все могло сложиться совершенно иначе, если б я не стала брать трубку.

Одной рукой я отцепилась от перил и вытащила телефон из кармана. Не знаю почему, но мне казалось, что я полностью контролирую ситуацию. Возможно, что-то во мне хотело поспособствовать тому, что произошло, или какой-то маленькой части моего подсознания надоело бороться с собственным исчезновением. На экране высветилось имя Джима. Я невольно почувствовала вспышку, огонь, вспомнила поцелуй в мотеле и вместе с тем ощутила страх быть защищенной. Я ответила на вызов легким:

– Да?

Но именно в этот момент послышался оглушительный лязг металла, и откуда-то из глубин моста Марин прошел сильный толчок. Я тут же вцепилась в ограждение. Телефон выскользнул из рук, и вскоре он затерялся в водных глубинах бухты. Вся конструкция моста сотрясалась. Я обернулась и поняла, что в то время как автобус неподвижно стоял на месте, я и моя машина поднимались вертикально вверх вместе с центральной частью. Я забыла о том, что мост Марин был подъемным и что время от времени его поднимали, чтобы пропустить высокие баржи. Я попыталась перебраться через заграждение обратно, пока платформа поднималась на высоту тридцати метров, но любое движение сулило угрозу. Ученики Маллоу еще громче забарабанили по автобусу, а водитель махал руками, пытаясь их остановить. Некоторые вышли и подошли к краю, чтобы поглазеть на то, как чудовищных размеров стальная громада поднимается вместе со мной на высоту сорок пять метров над водой. Наверху мост резко остановился, и, оказавшись там, признаю, я подумала о том, чтобы спрыгнуть.

Это было не нечто обдуманное, а скорее вспышка, которую я тут же отогнала от себя. Однако сквозь какую-то брешь в душе эта мысль уже проникла в мозг и постепенно собиралась поглотить все остальное.

Там, наверху, глубоко дыша, я прошла двенадцать или тринадцать метров по внешней стороне заграждения. Страх и головокружение заполнили все нутро. Ученики, похоже, затихли, и в тишине, нарушаемой только сигналом звонка, который предупреждал о том, что мост вот-вот двинется снова, я подумала, что испытание смелости давалось мне тяжелее, чем я предполагала. Неужели в этом и состояла игра души?

Вскоре мост опустился и с сильным ударом соединился с неподвижной частью конструкции. Я по-прежнему сжимала ограждение. Звонок смолк, и ученики Маллоу беззвучно смотрели, как я перебираюсь на внешнюю сторону. Я бросила на них взгляд, преисполненный ярости, которая переполняла мою душу. Среди них стоял Итан и с удовлетворением кивал головой, пока остальные словно не осознавали произошедшее. Я увидела, как Джеймс Купер с серьезным лицом заходит в автобус, и вдруг раздался голос водителя:

– Ты что, сумасшедшая?! Зачем ты это сделала? Ты чуть не убилась и чуть не убила всех нас!

Я не удостоила мужчину ответом и под его гневные крики вернулась в машину. Скопившиеся за автобусом автомобили, которые никак не могли проехать, отчаянно засигналили. В тот момент мое сердце желало лишь одного – перейти к следующему испытанию:

II – Сожги нечто важное для тебя.

Глава 36

«Институт Маллоу»

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер

Иногда правда может стоять перед тобой в облике лжи.

Агент Миллер смотрел, как Мирен на полной скорости удаляется на машине, пытаясь догнать автобус. Он не знал, что делать дальше. Он ничего не понимал. Мирен всегда была для него закрытой книгой, и несмотря на то, что они неплохо ладили, он не догадывался, на что она способна. Эта часть Мирен была скрыта, глубоко скрыта среди теней ее души, и ее темная сторона всегда оставалась тайной для других. Агент успел забыть вкус адреналина, и внезапный всплеск энергии Мирен сбил его с толку. Она напомнила его самого, много лет назад, до того, как исчез Дэниел и он поступил на службу в отдел розыска пропавших без вести ФБР. Он преследовал машину с двумя грабителями банка, которую те угнали, пригрозив водителю пистолетом. На заднем сиденье автомобиля сидела трехлетняя девочка. Он был молод и полон энергии, Дэниел еще не родился, и ему нечего было терять. Дело происходило в начале восьмидесятых, он недавно познакомился с Лизой и потом использовал эту историю, в немного приукрашенном виде, чтобы окончательно завоевать ее сердце.

Он знал Мирен как спокойную, скромную девушку, хоть и немного суховатую, но обладавшую непоколебимой решимостью. Все, что она сделала ради того, чтобы спасти Киру Темплтон, было прямым тому подтверждением, хотя Бен всегда думал, что некоторые из произошедших событий были чистой случайностью. Однако он не сомневался, что Мирен полна сюрпризов, и он не знал, чего от нее можно ждать, когда она завела мотор и исчезла в конце улицы. Он заметил, что вокруг не осталось ни одного ученика, автобусы исчезли, а поток пешеходов, шагавших то туда, то сюда, испарился, как в свое время Джина Пебблз.

Бен Миллер вернулся в кафе, чтобы заплатить за сэндвич и кофе, которые заказал, пока ждал Мирен, и вдруг увидел, что она забыла на столике полароидный снимок Джины.

Чем больше он на него смотрел, тем меньше смысла видел в этой фотографии. В какой-то момент ему даже пришла мысль сделать копию и отнести ее семье девочки. Однако Бен отказался от идеи, подумав, что это не принесет ничего, кроме боли, ее брату Итану, который собственными глазами видел, как родители сгорели в пожаре и как исчезла сестра.

– Кто, черт возьми, сделал эту фотографию? – прошептал он.

Бен без сил опустился за столик. Хозяин подошел к нему и спросил, не желает ли он заказать что-нибудь еще.

– Еще один кофе, пожалуйста. Мне нужно подумать, – произнес он, не поднимая на хозяина глаз.

Агент сидел так некоторое время, смотря на снимок и пытаясь найти в нем хоть что-то, что подсказало бы, где его сделали. Безрезультатно. В кадре находилась только слегка размытая фигура Джины. Она смотрела в камеру с кляпом во рту. Так и не найдя ничего на фотографии, Миллер достал Библию Эллисон и стал перелистывать страницы. Он искал, не осталось ли какого-нибудь подчеркнутого отрывка, который он не заметил. В этом не было никакого смысла, но ему казалось, что все это каким-то образом связано между собой, хотя он и не мог понять, как именно.

Бен заметил, что хозяин кафе неотрывно смотрит на него, а когда он поднимал на него свой взгляд, тот отворачивался.

– Вы что-то хотели? – громко спросил Бен с некоторым раздражением.

Хозяин подошел к Миллеру. Он нервничал.

– Вы из полиции, верно? – прошептал он и оглянулся по сторонам, чтобы проверить, не слышит ли их кто-нибудь.

– Можно и так сказать. Из ФБР.

– Видите ли… Я не особо люблю вмешиваться в чужие дела, но… Так как мое кафе стоит напротив этой школы… Думаю, я не должен молчать.

– В чем дело?

– Вы знаете, что директор школы иногда заходит сюда?

– Как вы сказали?

– Преподобный Грэхем, из Маллоу. Он иногда сюда заходит. Я слышал, как вы с вашей спутницей говорили о нем. Знаю, что это не мое дело, но… Этот тип иногда приходит сюда по утрам и…

– Полагаю, это вполне нормально. Это единственное кафе в округе, – Миллер начал оправдывать преподобного, пытаясь заставить хозяина говорить яснее.

– Дайте я вам все объясню. Я хотел сказать, что он приходит не один.

– С какой-то преподавательницей? Вы об этом?

Мужчина отрицательно покачал головой, будто пытаясь справиться с комом в горле.

– С ученицей. Не знаю. Думаю, это ненормально.

– Что вы имеете в виду? Он приглашает учеников на завтрак?

– Ученицу. Обычно он приходит только с одной. И… Не знаю. Мне кажется, он обращается с ней чересчур ласково. Я должен был сообщить вам об этом.

– В каком плане? – резко спросил Бен, пытаясь найти какую-то логику в словах хозяина.

– Ладно. Я вам все объясню. Но, прошу вас, не говорите, что это я вам рассказал. Этот тип мне не нравится.

Бен кивнул. Если речь шла о чем-то действительно важном и компрометирующем, у него еще будет время убедить хозяина подать официальное заявление.

– Несколько недель назад… Он пришел сюда с девочкой, о которой я вам говорил, лет пятнадцати-шестнадцати, ученицей Маллоу. Я понял это по ее форме. Было около полудня. В кафе никого не было. Мне не так-то легко привлечь клиентов, и в это время обычно никто не приходит.

– И что произошло?

– Мне показалось странным, что он сел рядом с ней. Мужчина его возраста… Так близко к ученице школы… Не знаю. Вы сами видите, какие это столики. Это было по крайней мере странно. Тем более, что… он преподобный. Чистота, грех и все такое.

– Что вы хотите сказать? Я не понимаю.

– Я увидел, как преподобный положил руку ей на ногу так… Не знаю, как объяснить. Слишком ласково. Я подошел к ним спросить, не желают ли они что-то еще. Что бы он там ни делал под столом, я хотел это прекратить.

– И что потом? – спросил Бен.

Ему совершенно не нравилось то, какой оборот принимало дело.

– Она плакала. Когда я подошел, девочка сидела, не говоря ни слова, перед нетронутой тарелкой, но по лицу ее текли слезы. Этот тип вытащил руки из-под стола и с равнодушным видом откусил кусок от бутерброда. Мне противно было смотреть, как он жует.

– Как выглядела девочка? Вы смогли бы узнать ее? – спросил Бен, подозревая, что все начинает сходиться.

– Девочка с длинными каштановыми волосами. Я не могу забыть ее лицо… Знаете, я ведь даже думал обратиться в полицию. Но кто бы мне поверил? Про таких, как он, говорят, что они никогда не врут. К тому же я вложил слишком много денег в кафе, чтобы сейчас завоевать ненависть Маллоу. Большинство моих посетителей работают там. Помню, когда я только открылся, то думал, что расположение перед религиозной школой – большая удача. Мне казалось, Бог благословит мои начинания, но… Это место – развалина. Думаю, сам дьявол проклял его.

Миллер быстро пробежался по документам в своем портфеле и достал оттуда дело Эллисон. Он показал мужчине фотографию с первой страницы, и тот внимательно ее осмотрел.

– Вы когда-нибудь видели ее здесь с преподобным?

– Не припоминаю. В последнее время я видел его только с девочкой с каштановыми волосами, о которой я говорил. Всегда с одной и той же. Я смотрел на нее, и она не казалась мне очень уж счастливой. Не знаю. Будто взглядом она просила о помощи.

– Ясно, – сказал Бен, кивая головой и раздумывая обо всем услышанном. Затем он спросил: – Могу я задать вам последний вопрос?

– Конечно, я всего лишь… Хочу помочь. Знаете, я не религиозен. Но я хороший человек. Мой отец учил меня, что единственный существующий бог – это ты сам. И только наши поступки имеют значение.

– Вы много лет работаете здесь? Когда вы открыли это кафе?

– В двухтысячном. С началом нового века. Конец света. Помните? Говорили, что самолеты начнут падать и все такое. Когда наступило первое января и ничего не произошло, я сказал себе: «К черту все, Кевин, ты откроешь кафе, как всегда мечтал». И вот теперь я здесь в ловушке. В этих стенах – все мои сбережения. Или я продолжу работать, влача свое жалкое существование, или потеряю все, что вложил.

– Не замечали ли вы что-нибудь особенное в течение этих лет? Возможно, какие-то другие проявления странного поведения преподобного или кого-то из Маллоу? Учителей, учеников…

Хозяин покачал головой.

– Ладно, – вздохнул агент, удовольствовавшись тем, что есть. – Вы мне очень помогли. Не могли бы вы написать заявление обо всем, что сейчас рассказали?

– И тогда они узнают, что это сказал я? – На лице хозяина появилась тревога.

Бен кивнул.

– Я бы предпочел, чтобы…

– Это может быть серьезнее, чем вы думаете. Тело этой девочки нашли в субботу в заброшенном строении Форта Тилден. Она училась здесь. В Маллоу.

Мужчина закрыл рот руками.

– Та пропавшая девочка? Я видел объявления. Вы думаете, это он сделал? – спросил хозяин, с трудом выговаривая слова.

– Я не могу ничего вам рассказать, – ответил Бен, – но любая информация, которую вы предоставите, может оказаться полезной. Все это… Не знаю… Мне это не нравится.

Глаза хозяина наполнились слезами. После длинной паузы, в течение которой он вместе со слюной словно пытался проглотить свои страхи, мужчина воскликнул:

– Вон она!

Он ткнул пальцем куда-то на улицу, указывая на вход в Маллоу.

– Что?!

– Она! Вон она! У входа в Маллоу!

Миллер перевел взгляд на улицу и через окно кафе увидел девочку с густыми каштановыми волосами и поникшей головой, одетую в школьную форму. Она поспешно выходила из школы, хотя занятия давно закончились.

– Это та девочка, которую я видел в кабинете преподобного! – с тревогой в голосе крикнул Миллер.

Агент выбежал из кафе. Девушка быстро шагала к единственному мопеду, который остался припаркованным у школы. Переходя дорогу, Бен не обратил внимания на машину, которая резко дала по тормозам, чтобы не унести его на своем бампере. Мощный гудок ударил по барабанным перепонкам, но Бену было все равно. Он спешил добраться до девушки прежде, чем она успеет сесть на мопед и уехать.

– Привет! – крикнул он ей, чуть ли не задыхаясь.

Девушка уже надела шлем и завела мопед. Она молча посмотрела на него, и через защитное стекло Миллер заметил, что вокруг ее глаз шла тонкая красная линия, выдававшая, что она плакала.

– Мы можем поговорить? Я из ФБР.

Глава 37

Бризи Пойнт

25 апреля 2011

Днем ранее

Мирен Триггс

В течение жизни мы оступаемся сотни раз, и пусть сначала мы не подозреваем об этом, иногда это служит нам толчком для взлета.

Я ехала по Рокавей, оставив позади парк Джакоб Риис, и остановилась у единственной заправки, напротив Форта Тилден, чтобы купить канистру бензина. Я обожала запах топлива, хотя об этом не принято говорить. Помню, как маленькой девочкой помогала отцу качать колеса нашего универсала и, растянувшись на полу, придерживала клапан, пока он проверял давление. Вот чем была жизнь: точечными воспоминаниями, запечатленными в разуме. Запахи, слова или эмоции могли заставить их всплыть на поверхность, но они никогда не возвращались, будто их никогда и не было в твоей жизни, если только какая-нибудь искра не извлекала их из глубин памяти. Мне стало грустно от мысли, что те мгновения существовали в моем мозгу только короткие минуты, когда я ощущала аромат АИ-98, в то время как ночь, которую я вспоминала чаще всего за последние годы, я могла чуть ли не пощупать руками и ощутить ее боль, стоило лишь закрыть глаза.

Доехав до конца дороги, я оказалась в Бризи Пойнт Тип, в том отдаленном месте, где нашли рюкзак Джины. Я припарковала машину как можно ближе к пляжу и осмотрелась. Эта часть побережья Атлантического океана была настоящим пустырем, негостеприимным для посетителей, и кроме никогда не стихающего ветра здесь сложно было найти иную компанию.

Я ждала, сидя в машине, достаточно долго. Из разбитого окна на меня дул соленый ветер. Я размышляла о том, как пройти второе испытание, когда наконец показалось несколько скутеров учеников Маллоу. Похоже, они меня не заметили и бегом направились к пляжу, смеясь, размахивая руками и крича, будто они были абсолютно свободными. Они на самом деле казались такими. У некоторых из девочек в руках были пластиковые пакеты с бутылками пива, мальчики сняли футболки и наслаждались последними лучами заходящего солнца. Двое из них поспешили собрать сухие ветки, чтобы развезти костер на прежнем месте. Я узнала Джеймса Купера и Итана.

Я обдумала все возможные варианты развития событий, но ни один не показался достаточно убедительным, чтобы поменять планы.

Я вышла из машины, открыла багажник и достала канистру с бензином, опасаясь, что она в ту же секунду вспыхнет от моего внутреннего огня. Содержимое канистры выплеснулось на машину: я поливала топливом капот, крышу, окна, салон. Вонь стояла такая, что я снова увидела себя девочкой, присевшей у шин отца, на заправке в Шарлотт. Когда я оглянулась, вся группа подростков внимательно следила за мной, храня молчание. Я подошла к ним и увидела, как Итан тяжело сглотнул, когда я наклонилась и взяла из разведенного ими костра одну из веток. Они переглянулись. На их лицах я прочла неверие в то, что я способна пойти на такой шаг. Ноги утопали в песке, а душа разрасталась вместе с пламенем у меня в руках. Было сложно не почувствовать себя атлетом, который вот-вот зажжет олимпийский огонь и запустит цепочку событий, о которых лучше не думать.

– Я хочу вступить, – сказала я и бросила горящую головню в разбитое окно «Жука».

Огонь распространился быстро, и я отошла от машины, не в силах терпеть исходящий от нее жар. Языки пламени становились все выше и выше. Я следила за их яростным танцем и вдруг заметила, что молодые люди подошли ближе, чтобы посмотреть, как горит машина. Итан также подошел и встал рядом со мной. Огонь лизал окна автомобиля, стекла треснули, и всепоглощающее, неконтролируемое пламя устремилось в салон. В этом было нечто гипнотическое – наблюдать за тем, как огненная пучина поглощает крышу, как гнется металл, как краска встает волдырями и они лопаются, словно мыльные пузыри. От машины валили черные клубы дыма. Подхваченные ветром океана, они неслись вглубь пляжа, словно отправляя предупреждающий сигнал, чтобы никто не сотворил еще какую-нибудь глупость. Но это было не самым худшим. Вскоре огонь добрался до шин, и внезапно, когда казалось, что все успокаивается, одна из девушек взвизгнула и широко раскинула руки, будто обнимая саму свободу. Эту свободу ощущала и я. Другая девушка, с каштановыми волосами, присоединилась к ее крику, а затем то же сделал и Джеймс Купер, который смотрел на меня с улыбкой от уха до уха, с выражением такого удовлетворения, что я буквально слышала его мысли: «Ты невероятная». Остальные ребята вопили и улыбались.

Одна девушка встала рядом и с восхищением уставилась на меня.

– Ты абсолютно чокнутая, и мне это нравится, – заявила она с заговорщической улыбкой.

Затем она подошла к автомобилю и стала танцевать вокруг него.

– Вы не должны были этого делать, – прошептал Итан, не отводя глаз от огня. – Вы не понимаете, во что ввязываетесь.

В животе все сжалось, будто я наконец приблизилась к тому, что искала. Я видела, как пламя танцует в глазах Итана, и по тому, как он произнес эти слова, поняла, что совершаю самую страшную ошибку в своей жизни. Я знала это, но тем не менее решила идти дальше. Сейчас, когда я думаю об этом, понимаю, насколько иначе все могло получиться, если б я отступила… Все могло закончиться совсем по-другому, если б я послушалась того ощущения, которое возникло, когда я глядела в его глаза, но… Разве можно заметить огонь в другом человеке, когда ты сам объят пламенем?

Очень скоро дым привлек внимание пожарных, чьи огни и сирены я заметила издалека, пока они на полной скорости ехали по мосту Марин туда, где мы сейчас находились. Подростки кинулись к своим мопедам и быстро запрыгнули на них, чтобы убраться до приезда пожарной машины. Итан последним сел на свой, и я удивилась, что с ним не было его девушки. Джеймс Купер, у которого тоже не было пары, крикнул:

– Сегодня в полночь. Ждите в мотеле. Вы получите вести от… них.

Глава 38

Непонзит

25 апреля 2011

Днем ранее

Джим Шмоер

Одиночество – единственный демон, который растет с каждой проведенной с ним минутой.

Выражение лица мистера Роджерса тут же изменилось, когда профессор Шмоер произнес имя Джины Пебблз. Казалось, она встала перед ним, как призрак.

– Джина? – прошептал он.

– Полагаю, все жители этого района получили оповещение на телефон от «ЭМБЕР» об Эллисон Эрнандес. Девочке, которая пропала неделю назад в Куинсе. Она училась в «Институте Маллоу».

– Э-э… Да, мне приходило. Но в чем дело? При чем тут мы и… Джина? Послушайте… Мы уже сделали все, что должны, чтобы помочь найти ее. Том тяжело перенес эту потерю, и я старался оградить его от этой боли. Я был бы рад, если б нам не приходилось постоянно возвращаться к этому через какой-то промежуток времени. Это как страшный сон, который никак не закончится.

– Как вам, должно быть, известно, Джина тоже училась в Маллоу. Возможно, это просто совпадение, но сейчас я рассматриваю оба случая, чтобы попытаться понять, что произошло.

– Вы из полиции? – спросил Роджерс с растерянным видом.

– Я… независимый журналист. Я занимаюсь пересмотром дела Джины и пытаюсь помочь с историей Эллисон.

– Знаете… Я не хочу, чтобы Тому пришлось пройти через это снова. Вы понимаете?

– Я уже говорил с вашим сыном, мистер Роджерс, – быстро произнес профессор, пока его собеседник окончательно не закрылся.

Услышав это, мистер Роджерс уступил.

– А еще я говорил с вашей соседкой, миссис Эванс. И с… одним мужчиной, который живет в фургоне на парковке Джакоб Риис. И я бы советовал вам не приближаться к нему.

– Со стариком Марвином, как я понимаю. Он уже много лет живет там. Он неплохой человек, хоть и со странностями.

– Думаю, как и все в этом районе?

Мистер Роджерс улыбнулся и вернулся в гараж. Джим наконец мог разглядеть, что находилось внутри: своего рода мастерская с циркулярными пилами, шлифовальными машинами и инструментами, раскиданными тут и там. Мистер Роджерс подошел к станку и включил его. Нож стремительно закрутился, пока он складывал деревянные доски из хвои на стол, чтобы отмерить и обозначить линию распила. От непрерывного гудения станка, наполнившего всю мастерскую, вибрировали стены. Пол был усыпан опилками, на дальней стене висели ножовки, молотки, линейки и дрели. Настоящий рай для любого влюбленного в дерево умельца, и Джим попытался воспользоваться этим, чтобы завоевать его доверие:

– Ух ты… У вас тут найдется буквально все. Как я вижу, вам нравится столярное дело.

– Дерево не лжет, верно? – ответил Роджерс, делая отметку карандашом на одной из досок. – Думаю, это единственное живое существо, которое говорит правду. Если оно сухое, оно трескается, если оно плохого качества, раздувается от влажности. Ты можешь измерить его прочность, твердость, узнать, откуда оно и чем будет. И обычно оно не приносит вреда.

– А я всегда боялся заноз, – улыбнулся Джим.

– Занозы – его единственное оружие против пилы и молотка. Оно сопротивляется той форме, которую мы хотим ему придать. Мы все бы сопротивлялись, если б нас насильно хотели исправить, вам так не кажется?

– Можно задать вам личный вопрос?

– А разве существуют вопросы неличные? – ответил он, передвигая доску и устанавливая ее перед пилой.

– Пальца вы лишились в бою с деревом?

Профессор успел заметить, что у мистера Роджерса отсутствовал указательный палец на левой руке.

Отец Тома посмотрел на руку, будто только что сделал это досадное открытие.

– Это случилось в бою с пилой. Не вздумайте подносить к ней руки. Она безжалостна. Эта подружка перед вами очень нежная и всегда бережно относится к дереву, но… Если завидит мясо, то отсечет его как кусок сливочного масла.

– Именно поэтому я вряд ли бы смог работать в мастерской. Мне кажется, здесь все смотрит на меня с угрозой, – улыбнулся Джим.

– Даже я? – уточнил Роджерс неоднозначным тоном, в котором профессор не услышал шутки.

Затем он улыбнулся, и Джим ответил ему тем же, однако с некоторой долей беспокойства, которое не смог скрыть.

– У таких, как вы, мягкие ручки. Они как губки для живых щепок и заноз, – продолжил Роджерс.

– Может быть, мне и не удается наносить точные удары молотком, мистер Роджерс, но я отлично справляюсь с этой задачей, задавая вопросы. Так что… Почему бы вам просто не рассказать мне, что вы помните о девушке вашего сына, и я оставлю вас в покое?

Мистер Роджерс тут же замер. Его лицо стало таким серьезным, что казалось, он сейчас набросится на Джима со своими мощными кулаками. Он фальшиво улыбнулся.

– Хорошо. Что вы хотели знать?

– Вы не могли бы выключить пилу? Этот шум…

Мистер Роджерс взял помеченную доску и отправил ее под нож. Пила вошла в древесину, словно это был лист бумаги.

– Я работаю. Хочу отремонтировать одну из стен на задней стороне. Если вы хотите о чем-то меня спросить, то придется потерпеть.

Профессор глубоко вздохнул и уступил.

– Ладно. Вы были знакомы с Джиной? Вы знали о том, что она встречается с вашим сыном?

– Он долго не говорил мне, что встречается с ней, но да. Том – хороший парень. Он не из тех, что ни одной юбки не пропустят. Однажды он представил мне Джину здесь, в доме. Не то чтобы она мне понравилась, но показалась милой.

– Вы знали что-нибудь о ее семье?

– О Пебблзах? Я не был с ними знаком, пока Том и Джина не начали встречаться. Если вы об этом.

– Вы знаете, что у вашего сына тогда были сексуальные отношения с ней?

– Вы серьезно спрашиваете меня об этом? – возмутился Роджерс. – Полагаю, что да. Как и у всех парней его возраста, разве нет? Слушайте, я не лезу в его дела, а он не лезет в мои. С того дня, как с нами нет моей жены, я стараюсь не висеть у него над душой. У нас есть правило: если мы с кем-то, то закрываем дверь и не задаем вопросов.

– А… Я сожалею о вашей жене.

– Не беспокойтесь. Она ушла в 1995-м. С тех пор мы с ним вдвоем и… с моей матерью. Она уже пожилая.

– Ваша жена умерла, да? – уточнил Джим, несколько удивленный тем, как Роджерс говорил об отсутствии жены.

Тот вздохнул и опустил глаза. Казалось, мужчина хотел уклониться от взгляда профессора и поэтому стал разглядывать решетку, которая закрывала подземный бак для сбора стружки. Возникало впечатление, что ему тяжело затрагивать эту теме. Он сглотнул и продолжил:

– Знаете… Я не люблю рассказывать об этом… Но в конечном счете… Какие-то тронутые типы проели ей всю голову, и она вступила в секту. Однажды она проснулась рядом со мной, широко открыла глаза и с интересом спросила, что мне снилось. Я сказал, что не помню, и она просто взбесилась. Я списал все на то, что за несколько месяцев до этого мы пережили аборт, но все становилось только хуже. Она просыпалась посреди ночи в слезах. Рано утром я находил ее в саду, когда она руками рыла землю. Я обращался за помощью к профессионалам, но… Однажды она ушла. Время от времени она говорила, что уйдет в какую-то общину, но я не понимал ее. И вот как-то раз я увидел ее на пороге, в абсолютно ясном сознании, не так, как в прошлые месяцы. Она стояла собранная, с чемоданом в руке. Поцеловала меня в лоб и попрощалась с Томом, даже не дотронувшись до него. Ему тогда было девять. Я старался сделать так, чтобы он не скучал по матери и чтобы здесь ни в чем не испытывал недостатка, и, по-моему, у меня получилось. Не скажу, что это было просто, но думаю, я воспитал сильного парня, у которого есть будущее. Он будет режиссером, вы знаете?

– Секта?

– Я не заметил, как моя жена теряет голову. Я слишком много работал. У меня тогда был салон подержанных автомобилей, и я работал сколько мог. Но… Сами понимаете. Бизнес – нелегкое дело. Пришлось закрыть салон и… Теперь мы выживаем на то, что я получаю от работенки в мастерской. В Рокавей нас кормит влажность океана. Она откусывает куски от домов, а меня нанимают, чтобы их починить.

– И сколько вы уже не виделись с женой?

– Для нас Ава мертва с того самого момента, когда она решила уйти. Я сказал Тому, что мать умерла, хотя мне кажется, он не особо мне верит. Он никогда не спрашивал, где ее могила.

– Понятно, – кивнул профессор, пытаясь вернуться к Джине. – Ваш сын рассказал об одном случае, который произошел у них с Джиной… В тот день, когда она убежала из дома. Вы помните что-нибудь о том дне? Это было за пару месяцев до ее исчезновения.

– Это было так давно… Но я до сих пор помню, в каком состоянии находились ее дядя и тетя в тот день. Они с Томом занимались у нее дома, и около шести сын вернулся вне себя от ярости. Его выгнали из дома Пебблзов. Он не захотел мне ничего рассказывать, но какое-то время спустя Джина позвонила в дверь, и они ушли к нему в комнату.

– Они переспали, – добавил Джим в качестве примечания. – Том рассказал мне об этом.

Мистер Роджерс опустил глаза, будто ему стало стыдно оттого, что его сын уже тогда жил половой жизнью.

– Вы знали, что она сбежала из дома и что дядя и тетя искали ее? – спросил Джим.

– Я ничего не знал. Потом, когда уже стемнело, Том попросил отвезти Джину домой на машине.

– Вы ничего в ней не заметили? Ваш сын говорит, с того дня она изменилась. Она сказала дяде и тете, что переспала с Томом.

– Что вы имеете в виду?

Вопрос разозлил Роджерса.

– Не заметили ли вы в ней что-нибудь странное? Вы говорили о чем-нибудь по пути?

– Она молчала всю дорогу. Джина была… скромной девушкой. Я высадил ее на въезде в Роксбери. Она поблагодарила меня и ушла. Это было за пару недель до исчезновения. Не понимаю, какое отношение это имеет к тому, что произошло. Вам следовало бы сосредоточиться на том моменте, когда она пропала. Ее брат расстался с ней на мосту. Ищите ее там. Сюда она не дошла.

– Это может помочь мне понять, какой была Джина. Еще одно… Во сколько вы привезли ее домой? Было уже за полночь?

Этот вопрос вспыхнул в голове Джима словно молния, и ему требовался ответ.

– Было около… Двух часов ночи.

– Ясно, – протянул профессор, задумавшись.

Что-то в этом ответе не укладывалось, и мистер Роджерс понял, что Джим обдумывал его слова.

– Потом началось это безумие. У Тома тогда были выпускные экзамены в школе, и это событие совершенно выбило его из колеи. Он с головой ушел в ее поиски, и весь год пошел насмарку.

– Пропала его девушка. Думаю, это вполне объяснимо.

– Да, но… Не знаю. Загубить целый год из-за девчонки… Знаете, по моему опыту с женой я понял, что мужчина не должен отдавать столько. Потому что однажды они уходят и оставляют тебя с разбитым сердцем. Если ты влюбился – считай, пропал. Они могут делать с тобой, что хотят. Они манипулируют, обманывают, шантажируют. И если у них сносит крышу, они причиняют тебе боль всем тем, чего ты так никогда и не сделал.

Профессор почувствовал, с какой злостью мужчина произносил эти слова.

– Думаю, вам просто не повезло. Не стоит…

– Не надо приходить ко мне домой и указывать, как мне жить, ясно?

– Я лишь хочу сказать, что у всех внутри свои демоны и очень сложно найти того, кто поймет их и сумеет успокоить, – сказал Джим, снова возвращаясь мыслями к Мирен.

Он вдруг понял, что так и не смог ни успокоить ее демонов, ни встать на ее место и быть более терпеливым.

– Вы закончили? – выпалил Роджерс, желая закрыть эту тему.

– Еще… Последнее, что я так и не понял.

– Слушаю.

– Ваша соседка, миссис Эванс, рассказала, что после исчезновения Джины вы отказали нескольким покупателям. Вы хотели продать дом, но потом передумали. Почему? Не было бы лучше увести Тома от места, где все произошло?

– Миссис Эванс? – произнес он, будто это было имя его врага. – Агент по недвижимости? Уверен, она не очень-то ласково отзывалась обо мне.

– Вы правы. Не очень.

– Эта гарпия из кожи вон лезет, чтобы я продал дом, но оно и понятно: этим она зарабатывает себе на жизнь. Будь ее воля, весь Непонзит был бы выставлен на продажу. Чем лучше дом, тем меньше раз он продается и меньше комиссии приносит. Как агент по недвижимости, она выбрала не тот район. Для многих семей, как и для меня, – это идеальное место для жизни. Думаю, ей стоило бы продавать дома где-нибудь в другой части города и раз и навсегда закрыть свой клюв.

– У вас действительно прекрасный дом. Сам бы я не смог прибить ни одной черепички. Сколько она могла попросить за него? Миллиона два?

– Он не продается. У него нет цены.

– Но она была, верно? Почему вы решили не продавать дом?

– Какое отношение это имеет к Джине? Вам-то какое дело?

– Никакого, я просто… Такие решения не принимаются в одночасье.

Мистер Роджерс несколько секунд молча всматривался в него, и Джиму показалось, что мужчина взглядом разделывает его на кусочки.

– Они предлагали недостаточно, – заключил он. – Прикрылись тем, что здесь пропала девушка, чтобы дать меньше реальной цены. Я разозлился. И передумал продавать его.

– Понятно, – ответил Джим с комом в горле.

– Теперь все?

Мистер Роджерс взял наждачную бумагу с настенной панели, где висели инструменты, и продолжил работу. Джим не смог не обратить внимания на недостроенный игрушечный деревянный домик, который стоял на одном из столов, в углу. Профессор решил расстаться с Роджерсом на приятной ноте. Возможно, ему еще придется говорить с ним.

– Вы сами сделали этот домик? Он напомнил мне… одного человека… которого я когда-то искал[15].

Мистер Роджерс подошел к домику и погладил его.

– Да. Иногда я мастерю деревянные игрушки. Знаете, порой хочется отвлечься от крылечных столбов.

– Он… чудесный.

Профессор Шмоер рассматривал домик: он был где-то полметра высотой, каждая из комнат – гостиная, спальни, кухня и ванная комната – была выкрашена в свой цвет, который обозначал предназначение каждой из них. Между собой они были соединены дверками и маленькими лесенками. В спальнях стояла крошечная мебель: кровать, письменный стол и колыбель, а ванная комната была оснащена вырезанной из дерева ванной. У домика имелся даже маленький подвал под гостиной, с диваном из кусочков стеганой ткани и парой маленьких кроваток. Все было продумано до мелочей. Мистер Роджерс объяснил ему процесс изготовления домика.

– Это безделица. Намного интереснее мастерить игрушки. Вот где можно проявить творчество и воображение. При ремонте тебе нужно заменить отсыревшие доски на новые. Нужно следовать приказам другого. А мне никогда не нравилось, когда мной командуют. Я делаю это лишь потому, что нам нужны деньги, чтобы продолжить жить так, как мы живем. Но в этом нет никакой магии.

Джим кивнул, довольный тем, что ему удалось заставить мистера Роджерса снять свой панцирь, но вдруг он задал ему последний невинный вопрос, который все изменил:

– А у вас есть подвал?

Глава 39

Офис ФБР

25 апреля 2011

Днем ранее

Бен Миллер

Все всегда начинается с простого вопроса: «Кто ты?»

Дебора крепко сжимала руки, но не могла унять дрожь тонких бледных пальчиков. На ней все еще была форма школы Маллоу. Агент вышел из кабинета на время, пока не приедут родители девочки и не дадут согласие на то, что он может взять у нее показания. Было видно, что сложившаяся ситуация угнетала ее, она оглядывала каждый уголок комнаты, повсюду подозревая угрозу. Миллер позаботился о том, чтобы во время допроса присутствовал психолог. Он позвонил специалисту Саре Аткинс, давнему сотруднику ФБР, чтобы Дебора чувствовала себя в комфортной обстановке и могла спокойно говорить о произошедшем. Когда наконец приехали ее родители, пара среднего возраста, очень высокие и светловолосые, – они были родом из Финляндии, но обосновались в Куинсе, – агент попытался успокоить их перед тем, как они увидят дочь:

– Мистер и миссис Корхонен? Родители Деборы, я полагаю. Я агент Бенджамин Миллер. Мне жаль, что нам пришлось сообщить вам о подобном происшествии, но это… – Он задумался, чтобы подобрать прилагательное, которое не слишком испугает их. – Серьезно.

Отец Деборы повернулся к жене, которая с тревогой кивала головой, пока говорил Миллер.

– В чем обвиняется моя дочь? Почему ее задержали? – спросила она с растерянным видом.

– Видите ли, она не… Она не задержана. Она не совершила никакого преступления.

– А что тогда? – возмутился отец, повышая голос.

Рост мужчины и выражение злости на его лице заставили Бена понять, что он с самого начала должен был им все объяснить.

– Мы привезли сюда Дебору, чтобы взять у нее показания, так как считаем, что она стала жертвой непрерывного сексуального насилия со стороны одного из сотрудников «Института Маллоу».

– Сексуального насилия? – воскликнули оба родителя, удивленно переглянувшись. – Этого… Этого не может быть. Наша дочь… Она нам ничего не рассказывала…

Они отказывались в это верить.

Они не ожидали ничего подобного. На самом деле ни один родитель такого не ждет. Однажды мама и папа замечают, что их сын или дочь пропускает обед, на следующий день не хочет выходить из комнаты, а на другой они начинают думать, что это переходный возраст… Молчание становится длиннее, разговоры сводятся к односложным ответам. Родители уже не знают, чем интересуется их ребенок, перестают понимать его самого. Какое-то время они блуждают в мыслях о том, что это тот период, о котором говорят другие родители, период, когда дети не хотят их видеть и каждое слово воспринимают как оскорбление собственной зрелости. Родители молятся, чтобы все это поскорее закончилось и их малыш выбрался из тоннеля подросткового возраста с теми ценностями, которые они старались воспитать в нем. Но вдруг сигналы, которые они принимали за следствия пубертата, превращаются в бомбу, и она взрывается прямо у них перед носом. Имя этой бомбы буллинг, домогательство, или не дай бог, неизгладимая травма.

– Доктор Аткинс будет с нами, пока мы зададим Деборе несколько вопросов. Как только мы получим хоть малейшее подтверждение наших предположений, отдадим приказ о задержании главного подозреваемого. Так как ваша дочь несовершеннолетняя, нам нужно, чтобы один из вас присутствовал при этом. Вам будет непросто это услышать.

Мать Деборы заглянула в дверное окошко и увидела дочь. Дебора была напугана, она озиралась по сторонам, как побитый щенок, который ищет, кто следующий сделает ему больно. Миссис Корхонен прижала руку ко рту и прошептала по-фински: «Tyttäreni…» – что означало: «Моя девочка». Она открыла дверь, вбежала в комнату и обняла дочь. Отец зашел следом, и Миллер оставил их одних, чтобы они могли немного поговорить до того, как придет доктор Аткинс. Увидев родителей, Дебора упала в их объятия. Когда зашли Бен и миссис Аткинс, она уже утопала в море слез.

– Здравствуй, Дебора… Как ты себя чувствуешь? – спросила доктор теплым голосом с легкой, заговорщической улыбкой.

Дебора стерла с лица последние слезы и с силой сжала руку матери. Она кивнула, будто это могло послужить ответом на вопрос.

– Вы оба останетесь? – спросил Бен у родителей, которые обнимали дочь так крепко, словно никогда не делали этого прежде.

– Да. Что бы ей ни пришлось говорить, мы будем рядом, – серьезно ответил отец.

– Хорошо, – сказал Бен.

Он сел за стол, и за ним последовала миссис Аткинс.

– Дебора… – начала она, пытаясь обозначить правила разговора. – Я знаю, что говорить об этом непросто, и поэтому я прошу тебя: в любой момент, когда ты почувствуешь себя некомфортно и тебе захочется сделать паузу, скажи, и мы будем ждать столько, сколько требуется. Нам некуда спешить. Единственное, чего мы хотим добиться, – открыть правду.

– Хо… Хорошо, – заикаясь ответила девочка.

Перед тем как начать, Миллер глубоко вздохнул. Он знал, что это нелегко. Сердце в груди напряженно билось. Он понимал, что то, что он вот-вот услышит, ему не понравится.

– Я постараюсь сделать так, чтобы тебе не пришлось… вдаваться в подробности. Пока нам это не нужно, хорошо? Я только хочу спросить… – Он сделал паузу. – Было ли когда-нибудь такое, чтобы преподобный Грэхем… прикасался к тебе… в сексуальном плане.

Дебора сразу же отрицательно мотнула головой, но Миллер понял, что она сделала это, потому что чувствовала себя беззащитной.

– Хозяин кафе, того, что напротив Маллоу, видел вас вместе, – сказал он. – Ты не одна, Дебора. Мне нужно, чтобы ты всего лишь подтвердила это, и все закончится.

Дебора молча кивнула. Она сглотнула, пытаясь справиться с комом в горле, который сковал ее голосовые связки, как сковывают только самые худшие страхи. Отец девочки принялся ходить от одной стены комнаты к другой. Мать не смогла сдержать слез.

– Это случалось больше одного раза? – спросил Миллер так аккуратно, как только мог.

Она снова кивнула. По ее щеке побежала слеза.

– Ты можешь мне немного рассказать? Он вынуждал тебя делать что-то… чего ты не хотела?

Она утвердительно мотнула головой.

Миллер весь кипел изнутри. Этот разговор давался ему еще тяжелее, чем он предполагал. Он подумал о том, что Эллисон, должно быть, постигла та же судьба.

– Когда он начал делать это?

Дебора еще раз сглотнула и наконец смогла говорить.

– Три месяца назад… – начала она.

Мать отвела взгляд куда-то в стену. Бен заметил, как в этот момент у нее задрожала губа.

– Ты можешь рассказать, что конкретно и как он тебе делал?

Девочка вздохнула и закрыла глаза.

– Дебора, если ты хочешь, мы можем продолжить позже, – вмешалась доктор, видя внутреннюю борьбу девушки. – Я хочу, чтобы ты знала, что все это уже в прошлом. Не успеешь оглянуться, как виновник будет за решеткой. Я тебе это обещаю.

Несколько секунд девушка колебалась, но потом заговорила.

– Ладно, – сказала она, собравшись с силами. – Все началось вскоре после того, как мы с Итаном начали встречаться.

– Итан? Итан Пебблз? – удивился Миллер.

Он не ожидал услышать это имя.

– Да. Это мой… парень. Мы вместе уже пять или шесть месяцев. У нас все было хорошо, а… Между учениками Маллоу мало секретов. Вскоре все узнали, что мы начали встречаться. Не то чтобы в Маллоу запрещены отношения, но… За этим всегда смотрят под увеличительным стеклом.

– Что ты имеешь в виду?

– О том, что они хотят знать все. Целуешься ли ты или делаешь что-то еще.

Миллер посмотрел на доктора, ища ее поддержки, а затем снова повернулся к Деборе, ожидая продолжения.

– Однажды… преподобный Грэхем пригласил меня к себе в кабинет. До него дошли слухи, что у меня есть молодой человек, и… В общем, он хотел поговорить со мной.

– Зачем?

– Чтобы… Рассказать мне о Боге… О любви… И о том, что значит любить… О целомудрии и о том, как это важно… И…

Пока Дебора произносила эти слова, голос изменил ей, и она была вынуждена замолчать.

– Ты отлично справляешься, – произнесла доктор и взяла ее за руку, чтобы хоть немного согреть девочку в том ледяном путешествии, в которое она отправилась.

Мать гладила Дебору по спине. Отец стоял неподвижно, переполненный гневом, и ждал, когда дочь продолжит.

– Потом он поднялся с кресла… И…

– И что?

– Его пах оказался прямо перед моим лицом. Он расстегнул молнию.

– Хватит, – в ярости перебил ее Бен. – Не продолжай. Это все, что нам нужно.

– Потом… После этого… Она звал меня в кабинет снова и снова… – Она беспомощно заливалась слезами. – И… Он угрожал тем, что лишит меня стипендии… И… Я не могла поступить так с родителями… Потом он хотел больше… И больше… Он просил, чтобы по утрам я приходила к нему домой и…

– Достаточно, Дебора. Этого достаточно, – сказал Бен.

Больше он ничего не хотел слышать. Он поднялся и вне себя вышел из кабинета, оставив миссис Аткинс наедине с семьей и предоставив доктору возможность взять ситуацию под свой контроль. Бегом он добрался до кабинета своего начальника. Специальный агент Спенсер оторвался от документов на столе и поднял на Миллера недоуменный взгляд.

– Что такое, Бен? Ты что-то нашел? – спросил он.

Миллер ненавидел его, но ему ничего не оставалось, как только сглотнуть свою неприязнь и продолжить работать в его команде. До пенсии Бену оставалось немного, и ему нужно было еще чуть-чуть потерпеть такого беспринципного придурка в качестве шефа.

– Если нет, то переходи к следующему случаю. Восьмилетний мальчик пропал в Статен-Айленд. Он играл на улице перед домом. Никто не может его найти, и никто ничего не видел.

– Что?! – воскликнул Бен, сбитый с толку.

Эти слова без всяких церемоний перенесли его в тот момент, когда пропал Дэниел, его собственный сын, и выкинули из головы все, что он собирался сказать.

– Ты нашел что-нибудь по делу этой девочки или нет? Я могу поручить это Малькольму. Как я понимаю, нашли красный свитер, который был на мальчике, но самого ребенка след простыл.

– Когда это произошло? Дай это дело мне, – тут же выпалил Миллер. – Думаю, что… У нас есть обвиняемый по делу Эллисон Эрнандес.

– Три дня назад. Местная полиция запросила подмоги. Дело не движется, родители в отчаянии. Кто это?

Было заметно, что доверие и уважение Спенсера к Миллеру возросло после того, чем закончилось дело Киры Темплтон.

– Преподобный Грэхем, директор Маллоу, – ответил Бен. – Дебора Корхонен, ученица школы, только что призналась, что преподобный домогается ее. Дебора получает стипендию, как получала ее Эллисон Эрнандес… Обе одного и того же возраста. Мне нужен ордер на немедленное задержание. А также на обыск школы и его дома. Мы арестуем преподобного за сексуальное насилие над несовершеннолетними, и, если он делал с Эллисон то же, что и с Деборой, я уверен, мы найдем доказательства его вины в убийстве девочки. У преподобного я нашел Библию Эллисон Эрнандес. Наверняка в его кабинете и на одежде есть следы ее ДНК. Если мы найдем что-то еще, что свяжет его с ней, ему светит пожизненное. Он этого заслуживает.

Спенсер кивнул. Лицо его было серьезным. Секунду спустя на нем появилась легкая улыбка, в которой Бен увидел одну из самых больших своих побед.

– Поздравляю, Бен. Дай мне время выписать ордера. Я дам тебе доступ к материалам по делу мальчика, но сначала закончи с этим. Мне не нужны проблемы и неприятности. Чистый арест. Постарайся, чтобы пресса ни о чем не узнала или, еще хуже, чтобы преподобный не сбежал. Мы живем в Америке. Преподобный, приговоренный за сексуальное насилие без достаточных на то доказательств, уничтожит нашу репутацию в глазах общественности.

– Спасибо, Спенсер. Я возьму парней.

Глава 40

Бризи Пойнт

25 апреля 2011

За несколько часов

Мирен Триггс

Что есть жизнь, если не игра, в которой мы обречены на поражение?

Я дошла пешком до мотеля «New Life» в Бризи Пойнт. Администратор поприветствовал меня так, будто я никогда и не уходила.

– Окно в 3-А мы еще не починили. Вам придется взять другой номер, – сказал он, только завидев меня.

– Мне все равно.

Он протянул мне ключ от 3-Е. Взяв его, я ощутила легкое волнение в животе, будто, получив этот ключ, я согласилась на то, что все вот-вот закончится.

– Можно вам кое-что сказать? – спросил он, нагнувшись над стойкой регистрации, словно хотел сообщить мне какой-то секрет.

– Да, конечно, – ответила я.

– Вы не могли бы подписать мне книгу? – попросил он, показывая на экземпляр «Снежной девочки», который стоял на полке за его спиной. – Я ваш большой поклонник. Я еще вчера хотел вам это сказать, но эта история с окном и то состояние, в котором вы оказались здесь… Я подумал, что это не лучший момент.

Признаюсь, этого я не ожидала. После той субботней автограф-сессии в книжном, когда мне оставили полароидный снимок Джины, я с головой ушла в дело и уже забыла обо всей этой круговерти презентаций и встреч с читателями последних недель. Я вспомнила Марту Уайли и представила, как она, должно быть, обдумывает новый план, чтобы соблазнить меня вернуться. Конечно, она хотела больше моего присутствия, больше мероприятий, больше интервью, больше обломков и кусков моей плоти. У меня складывалось ощущение, что она хотела пожрать меня и обглодать мои косточки, но она не понимала, что у меня ничего не осталось. Без журналистики я чувствовала себя настолько опустошенной, что уже не могла оставаться запертой в этой спирали, где потеряла контроль над собственной жизнью, а прожекторы и лампы телевизионных студий хотели знать все больше и больше о Кире Темплтон.

– Да… Конечно, – ответила я администратору.

Мне показалось, что он чересчур любезен.

– То, что вы сделали… Не прекращайте заниматься этим.

Эта фраза ударила меня, словно хлыст по спине. Забавно, что незнакомый человек зачастую обладает для нас большей убеждающей силой, чем близкие. Моя мама могла бы повторять сотни раз, что она гордится мной, но я была не способна это понять. Однако когда мне говорил об этом какой-то тип на контрольно-пропускном пункте, от которого несло аммиаком, я чувствовала себя значимым человеком. Возможно, это синдром самозванца, который хотел выкинуть меня из жизни и превратить в тень той, кем я могла бы стать.

Я подписала его экземпляр, а он из вежливости высыпал на стойку горсть мятных конфет, будто отвечая жестом на жест. Я взяла их, потому что у меня во рту действительно давно не было ни кусочка, а до полуночи – времени, которое обозначил Джеймс Купер, уезжая на мопеде, – оставалось еще несколько часов.

Я не знала, что меня ждет. Я растянулась на кровати в номере, уверенная в том, что мне не стоит находиться здесь. Силы были на исходе, все тело болело. Я закрыла глаза, чтобы сбежать от мыслей, которые снова и снова атаковали мою голову, но тут же опять открыла их и подпрыгнула на кровати, увидев себя в Морнингсайд-парке. Я вспомнила лужу крови, расплывавшуюся под телом Арона Уоллеса на полу дома и под телом Роя в переулке. Вспомнила боль в паху той ночью, и как с тех пор меня неизменно сопровождали крики моей мертвой души.

Невозможно было представить, что когда-нибудь эта пустота заполнится. Все мое нутро было испещрено дырами, через которые утекала любая наполняющая меня эмоция.

Какое-то время я ходила взад-вперед по комнате, не зная, чего ждать, и воссоздавая перед собой образ моей горящей машины. Огонь до сих пор стоял перед глазами, я чувствовала запах жженой резины, отходящий от колес. На покрывале были нарисованы красные цветы, которые напоминали о сцене двойного убийства. На стенах скопились пыль и грязь. Было ясно, что эти номера не располагали к созданию новой жизни в противоположность тому, о чем заявляло название мотеля.

Джеймс Купер выразился определенно: в полночь я получу вести. Но он не сказал, что это будут за вести, и это меня тревожило. Итан несколько раз просил не лезть с расспросами о Божьих Воронах, но именно эта секретность и подтолкнула меня открыть эту запертую на замок дверь. Я вспомнила, что на следующий день Боб ждет статью об Эллисон. Возможно, встреча в полночь с неизвестным станет последним ключом к пониманию того, что произошло с Эллисон и Джиной.

Разум без конца кидал меня от мысли к мысли, от одной тревоги к другой, и переходил от одного страха к следующему. Я совершаю ошибку? Без сомнений. Могла ли я действовать иначе? Никоим образом.

Я пожалела, что отдала свой незарегистрированный «Глок» Арону Уоллесу, но в тот момент было абсолютно невозможно предвидеть, как будут развиваться события. Я достала из кармана записку с правилами игры души и перечитала последнее:

III – Поднимись на крест с завязанными глазами.

Это было последнее испытание, и не думать об Эллисон и о том, как она умерла, было невозможно. Что-то внутри меня говорило, что в какой-то момент я пойму, какое отношение ко всему этому имеет преподобный Грэхем и было ли распятие Эллисон наложенным им наказанием или же это проваленное испытание Воронов. Все возможно, и чем больше я об этом думала, тем меньше смысла видела в пазле, все фрагменты которого, казалось, лежали передо мной на столе.

Мне хотелось с кем-то поговорить. Ожидание съедало меня, и чем больше проходило времени, тем больше я сомневалась: остаться или сбежать. Я подошла к стационарному телефону на прикроватной тумбочке и набрала номер, который помнила наизусть. Спустя несколько гудков с другой стороны линии послышался теплый голос мамы:

– Кто это?

– Мама, это я, Мирен.

– Откуда ты звонишь? Этот телефон у меня не сохранен.

– Лучше тебе не знать.

– Из тюрьмы? Я говорила, что тебя посадят за то, что ты пишешь про правительство. Такие, как они, не понимают, что такое свобода прессы.

– Нет, мама, нет. Я в мотеле, вот и все, – поправила ее я.

– В мотеле? У тебя все хорошо? А твоя квартира? Почему ты не там?

– Я… Расследую кое-что. Мне нужно было остаться здесь. Я хотела скоротать время и услышать вас, пока не… – Я заколебалась, потому что поняла, что говорю слишком много и мама будет волноваться. – …Пока не придут мои друзья. Как папа?

– Твой отец в саду со своим телескопом. Я тебе не говорила. Он купил себе телескоп и ясные дни проводит на улице. На днях он показал мне Сатурн. Сатурн! Ты когда-нибудь видела его? Он как белое пятно, но с линиями по бокам. Отец купил себе дешевый телескоп и теперь жалуется, что все выглядит не так, как в Интернете.

– Папа? Телескоп?

– Пенсионерские забавы, дочка. Вот ты перестаешь работать – и что же ты делаешь? Проводишь время с женой? Планируешь путешествие на машине, чтобы насладиться жизнью, видами и сексом в мотелях? Нет! Он покупает себе этот чертов телескоп и пялится на планеты день за днем. К тому же там все расплывается. Как будто у тебя катаракта. Не вижу в этом ничего хорошего.

– Мама! Я не хочу ничего об этом слышать.

– Про секс в придорожных мотелях? А как, ты думаешь, мы зачали тебя? В пятизвездочном отеле?

– Мама, пожалуйста, хватит, – засмеялась я со стыдливой улыбкой. – С папой ты, по крайней мере, не заскучаешь. У него всегда что-нибудь на уме.

– Не заскучаю? Да ты бы его сейчас слышала. Он только и говорит что о расстоянии между своими фокусами, градусами и омутами[16].

Я не могла не улыбнуться, услышав, как мама, коверкая, называла величины, которые использовал отец, чтобы найти небесные тела. Я представила, как они вдвоем на заднем дворе спорят о том, какой смысл смотреть в космос, если в конце концов начинаешь чувствовать себя крошечным. На самом деле не нужен телескоп, чтобы понять, что человек не имеет никакого значения. Нужно лишь жить с открытыми глазами.

– Когда он его купил?

– Отец посмотрел документальный фильм про летающие тарелки и вбил себе в голову, что найдет одну из них. Зная, какой он упрямый, он ее обязательно найдет.

– Я уже говорила, что я вас люблю?

– Тебе не нужно это говорить, дочка, мы это и так знаем, – ответила она так тепло, что я почувствовала ее объятия.

– Знаю, мама.

В горле у меня встал ком. Я с трудом произнесла эти слова. Мне хотелось плакать. Я не понимала, почему чувствовала себя настолько живой, слыша теплоту ее голоса, и настолько мертвой, когда она клала трубку. Моя мать умела говорить ни о чем и заставлять любить жизнь, но вся эта любовь просачивалась сквозь дыры в моей душе.

– Знаешь что? – продолжила я. – Я по тебе скучаю. Я уже привыкла к тому, что ты рядом, в больнице или дома.

– Мы могли бы организовать что-нибудь только для нас вдвоем, пока твой отец в прямом смысле ищет марсиан.

Я засмеялась. Я любила ее чувство юмора, которое мне не удалось унаследовать от нее. Или я его забыла.

– Отличная идея, мам.

Вдруг раздались три сухих удара в дверь.

– Мам, мне пора идти, хорошо?

– Пришли твои друзья?

– Да. Я тебя люблю.

– А я тебя, дочка. Если тебе что-нибудь нужно, сразу звони. Я всегда с тобой, солнышко.

– Я знаю.

Я положила трубку и с ужасом посмотрела на дверь. Раздались те же три удара, и несколько секунд я размышляла, что делать. В просвете под дверью двигались тени. Пришел час, когда я должна встретиться лицом к лицу с последним испытанием этой проклятой игры и раскрыть правду. Не сомневаясь более ни секунды, уверенная, что сейчас все закончится, я открыла дверь.

Глава 41

Нью-Йорк

25 апреля 2011

За несколько часов

Джим Шмоер

Маленькая ложь – это первая ступень на пути вниз, в то место, где нет света.

Услышав вопрос профессора, мистер Роджерс на несколько секунд задумался. Наконец он изобразил на своем лице улыбку. Нельзя сказать, что обдумывание ответа заняло у него много времени, но Джиму не понравилась эта реакция, равнодушная и в то же время наполненная смысла.

– Да. У меня есть подвал, – ответил мистер Роджерс более дружелюбным тоном, чем тот, которым он говорил до сих пор. – А почему вы спрашиваете?

– Деревянный домик. Глядя на него, я подумал, сколько у вас тут места. Это очень большой дом для вас, вашего сына и… Вашей мамы? Том сказал, что бабушка живет с вами.

– Моя старушка. Она уже несколько лет живет здесь. У нее… старческая деменция. До этого она жила в доме престарелых, но нам пришлось ее забрать. Я неплохо зарабатываю ремонтными работами в этом районе, но не настолько, чтобы поддерживать дом и платить за ее проживание там.

– И ваш сын заботится о ней.

– И что в этом плохого? Вы так говорите, будто это плохо, когда семья вместе.

– Нет, нет… Вы меня неправильно поняли. Просто я думал, что… он сосредоточен на учебе. Я знаю, как трудно поступить в университет. Полагаю, он прикладывает немало усилий, чтобы…

– Мы уже все решили. Дом заложен, и он получил образовательный кредит. К чему эти вопросы?! – возмутился Роджерс, уже явно рассерженный. – Знаете, я пытался быть с вами… дружелюбным, но с каждым вопросом вы заходите все дальше и дальше. Что вы себе придумали? Что это мы сделали что-то с бедной девочкой? В тот день она сюда так и не пришла. Том ждал ее весь день и… Это его убило. Он любил ее. Вас здесь не было, не вы обнимали моего сына, пока он рыдал из-за того, что девушка, которую он любил, ушла. Я сожалею о том, что с ней произошло, но… Не думайте, что вы можете заявиться сюда и ставить под сомнения наши слова, строя из себя героя лишь потому, что… Что? Я знаю, что этот дом не по нашим средствам, и не вы первый приходите сюда и расспрашиваете про него с такими мыслями в голове. Кто вы такой? Вас отправила миссис Эванс в надежде, что вам удастся убедить меня продать дом? Вы тоже получите от него комиссию? Кто вас послал?

Эти слова совершенно сбили Джима с толку. Возможно, Роджерс прав, и он задавал слишком острые вопросы.

– Прошу… Прощения, мистер Роджерс. Меня никто не посылал. Я работаю один и… – Профессор пожалел об этих словах и оборвал фразу. – Я правда не хотел… доставить вам неудобства. Это моя профессия, а от нее так просто не отвяжешься. Я… Прошу меня извинить.

Мистер Роджерс несколько секунд с интересом смотрел на него, затем щелкнул языком и сказал:

– Не беспокойтесь. Все нормально. Я понимаю. Я устал от истории с Джиной. Мы уже выстрадали все это, понимаете? И пытаемся оставить позади.

– Я понимаю. Простите меня. Я был груб и позволил профессии взять над собой вверх, не думая о том, что… вам тоже было нелегко.

– Ничего. – Роджерс подошел к Джиму и пару раз похлопал его по спине.

Джим удивился силе этих ударов. От многолетней работы с деревом пальцы мистера Роджерса стали толстыми и жесткими, ладони огрубели. Джим натянуто улыбнулся и в последний раз окинул взглядом мастерскую перед тем, как повернуться и уйти.

– Мы все несем на себе груз, который не можем сбросить. Забыли, – улыбнулся Роджерс. – Я вижу, вас заинтересовало мое оборудование. Это все мои сокровища. Они подарили мне много счастливых моментов. Но… Хотите знать, какая самая главная часть мастерской? – улыбаясь, спросил он.

– Рабочий стол? – ответил Джим первое, что пришло в голову.

Мистер Роджерс покачал головой. Затем повернулся, подошел к гигантскому распиловочному станку и похлопал по нему.

– Пила?

– Пила – это важно, но… Знаете, сколько опилок выплевывают эти штуки?

С улыбкой он направил палец на Джима, будто давая ему урок, и продолжил:

– Целый резервуар.

Он перевел тот же палец с Джима на люк в полу рядом с шлифовальной машиной.

– Без хорошего резервуара для опилок невозможно было бы работать. Этому меня научил отец, и это первое, что я сделал, когда начал обустраивать здесь мастерскую. Когда ты режешь, полируешь, орудуешь перфоратором – стружки летят во все стороны. Эта машина, – сказал он, указывая на станок, – собирает все опилки от распила и отправляет в резервуар под мастерской.

Джим кивнул. Ему казалось, что Роджерс простил его.

– Хотите посмотреть?

– Что? – растерянно спросил профессор.

– Резервуар. Хотите посмотреть? Он достаточно большой. Он занимает весь нижний этаж под мастерской и… Внимание. Я воспользовался возможностью и соединил его с подвалом.

– Ого.

Мистер Роджерс наклонился и потянул за ручку люка, за которым показалась маленькая деревянная лестница, уходящая в темноту.

– Не… Не стоит…

– Не стесняйтесь, прошу вас. Это хорошая работа. Если вы когда-нибудь займетесь своей столярной мастерской, вам пригодится такой бак.

Джим склонился над люком, чтобы посмотреть, что там внутри. Мистер Роджерс подошел и запрыгнул в дыру с такой ловкостью, что стало понятно, что его физическая форма намного лучше, чем ему полагалось по возрасту. Он, вероятно, всего на несколько лет старше Джима, однако разница в их внешнем виде была очевидной. Профессор был стройным и в одежде казался атлетического телосложения, но все менялось, когда он оставался без нее. Не то чтобы его мускулатура была вялой и неопределенной, но спортом он не занимался и лишь придерживался адекватного питания. Его мышцы особо ни на что не годились, кроме того, чтобы достаточно неплохо выглядеть в зеркале. Мистер Роджерс, в свою очередь, обладал мощными предплечьями и мог бы руками дробить грецкие орехи, как если б он щелкал пальцами.

Спустившись внутрь, мистер Роджерс зажег лампочку и позвал Джима снизу.

– Ну давайте же. Вы должны это увидеть, – сказал он, жестом приглашая Джима спуститься.

Джим вздохнул, подумав о том, что он хотел успеть зайти еще в несколько домов.

– Я тороплюсь. Лучше…

– Всего минута. Вы должны увидеть, насколько он большой. Уверяю вас. Тут даже чувствуется запах морской воды. Вы не представляете, сколько ракушек и морских окаменелостей я вытащил, пока копал этот подвал. У меня здесь есть парочка…

Мистер Роджерс потерялся где-то в глубине, и Джим перестал его слышать.

– Черт, – выругался он.

Он посмотрел, который час. Уже смеркалось, и чтобы не терять больше времени, Джим поставил ногу на первую ступень и быстро сошел вниз.

Спустившись, он удивился размерам этого места: оно было таким большим, что свет не доходил до дальней стены. С одной стороны, рядом с лестницей, через металлическую трубу доносилось гудение станка, который все еще был включен, а под ней лежала гора опилок размером с самого профессора. На дальней стене Джим различил полки, набитые консервными банками, бутылками с водой и бесконечным множеством всякой снеди, которой семья Роджерсов могла бы питаться не один месяц в случае ядерной катастрофы. Он улыбнулся, подумав, что мистер Роджерс мог бы принадлежать к той части граждан Америки, которые верили в скорую ядерную войну и в то, что единственными выжившими будут те, у кого будет достаточно провизии, чтобы продержаться под землей пять лет.

– Ого… Да у вас тут… целый грузовой корабль.

– Вы еще не видели самого главного, – сказал мистер Роджерс откуда-то из глубины. – Идите сюда.

Джим пошел на голос Роджерса, шагая в полумраке в самую темную часть подвала. Сбоку донесся какой-то шум, но из-за темноты разглядеть что-либо было невозможно.

– Мистер Роджерс?

Джим обернулся. В просвете люка он увидел, как мистер Роджерс поднимается по лестнице.

– Не следовало вам приходить, – с сожалением произнес отец Тома, задержавшись на последней ступени.

– Куда вы?! – непонимающе крикнул Джим.

Он побежал за ним, но мужчина ускорил шаг и вышел. Джим смотрел на него снизу вверх, толком не понимая, что происходит. Одна часть его еще хотела быть вежливой и дружелюбной, но другая посылала сигналы тревоги адреналиновыми вспышками, которые он ощущал в кончиках пальцев. Вдруг по телу пробежал озноб: в глубине подвала Джим услышал какой-то шум.

– Кто здесь? – спросил он.

– Мы все несем на себе груз, который не можем сбросить, – раздался сверху серьезный голос мистера Роджерса.

– Эй! Эй! Что вы делаете?! – заорал Джим, увидев, как тот взялся за ручку.

– И теперь мой груз стал еще тяжелее, – сказал он и захлопнул люк.

– Нет! – изо всех сил закричал Джим.

Глава 42

Форт Тилден

25 апреля 2011

За несколько часов

Мирен Триггс

Страх темноты рождается в тех, кто знает, что в ней скрывается.

Открыв дверь, я совершенно растерялась. Передо мной стоял Итан Пебблз, с перекошенным от тревоги лицом и печальным взглядом. Он был одет в брюки и черный свитер. Я не ожидала увидеть его, хотя и не знала, что меня ждет, когда последовала инструкциям Джеймса Купера.

– Итан? – удивленно воскликнула я.

– Меня попросили заехать за вами, – сказал он дрожащим голосом.

Затем, посмотрев по сторонам, он прошептал:

– Вы совершаете чудовищную ошибку, мисс Триггс.

– Кто попросил тебя приехать за мной? – спросила я.

Третьего испытания игры души я боялась больше всего и, не имея больше информации, сомневалась, должна ли идти дальше.

– Этого я не могу вам сказать, – ответил он, сглотнув. Итан выглядел очень обеспокоенным, и мне стало больно от мысли, что они втянули в это и его. – Скоро вы сами все узнаете.

– Итан, мне важно, чтобы ты мне рассказал.

– У нас нет времени, – нервно произнес он, входя в комнату. – Нас ждут.

– Пожалуйста, Итан. Ты должен сказать мне.

– Мисс Триггс… – прошептал он. – Они всё о вас знают. Всё. Они знают, что несколько лет назад вы были здесь и искали мою сестру, знают про статью, которую вы написали, вопросы, которые вы задавали. Вам не стоило приезжать сюда. Вы попали в их ловушку. Это совершенно не то, что ваша школьная банда, понимаете?

– Я не пойду, если ты мне скажешь не идти, – сказала я.

– Теперь… обратного пути нет. Если игра началась, ее надо закончить. Другого выхода нет.

– Почему?

– Мне угрожали. Они знают, что вы говорили со мной. Или вы пойдете на последнее испытание, или они сожгут мой дом вместе с дядей и тетей.

– Сожгут дом?

– Думаю, именно так… умерли мои родители. Я ненавижу своих опекунов, но… Пожалуйста, вы должны закончить начатое. Если вам удастся пройти последнее испытание, никто не умрет.

– Вороны сожгли твой дом, когда ты был маленьким?

Тревога охватила меня еще сильнее, чем прежде. Положа руку на сердце, я не совсем понимала, о чем он говорит.

– Думаю, Джина… хотела стать одной из них. Я знаю, что она тяжело переживала смерть наших родителей, и, возможно… она подумала, что с Воронами станет счастливее. Вероятно, поэтому она мало говорила со мной в последние месяцы. Может быть, вам отправили ее фотографию, чтобы… заманить в ловушку. Вы знаменитая журналистка, которая хвастает тем, что находит пропавших людей. Они играют с вами, мисс Триггс. Вы совершили ошибку, когда приехали сюда и… начали игру. Они сожгут мой дом… И все начнется снова.

Он заплакал и без сил рухнул на кровать. Этого я не ожидала. Вне всяких сомнений, Божьим Воронам удалось запугать Итана, и теперь я была загнана в угол.

– Никто не сожжет твоих дядю и тетю, слышишь? Я этого не позволю.

– И кто же им помешает?

– Я предупрежу полицию. Они установят наблюдение.

– На сколько? Они подождут… И… В какой-то момент, спустя год или два, когда будет казаться, что все забыто…

– Черт… В чем заключается последнее испытание? Ты знаешь?

Итан был чрезвычайно взволнован, и я не знала, как его успокоить. Мне никогда не удавалось поднимать настроение другим людям. Только в плаче я могла служить верным компаньоном, так как хорошо знала, что такое плакать изнутри. И иногда это единственное, что нужно человеку: кто-то, кто молча сидит рядом с тобой и ждет, пока ты не выльешь все слезы, не заставляя тебя успокоиться.

– Итан, услышь меня. Последнее испытание. Ты знаешь, что это? Ты должен рассказать, что мне нужно сделать и как пройти его.

Он поднял на меня полные слез глаза и сказал:

– Я знаю только слухи.

– Расскажи.

– Они устанавливают крест. И вам нужно подняться и ждать. Что бы ни происходило. Вы не должны просить помощи. Не должны кричать. Вы должны доверять. Только это.

– А что будут делать они?

– Я не знаю, – прошептал он.

– Именно так и умерла Эллисон Эрнандес, да?

Итан молча кивнул. Затем он тяжело сглотнул и подтвердил мои догадки:

– Она… Не прошла испытание. Я… Я не мог вам сказать. Теперь, когда вы вот-вот станете одной из них, вам лучше об этом узнать.

Я зашагала по комнате, нарезая круги от одной стены к другой, обдумывая все возможные варианты действий. Я не могла заявить в полицию, так как, сделав это, могла поставить под угрозу Итана и его опекунов. Но также я не могла не явиться на испытание и исчезнуть. Включив в это уравнение Итана, они отрезали мне все пути. Я сглотнула и наконец произнесла:

– Пойдем. Где этот чертов крест?

Мы вышли из мотеля, и я села на скутер Итана. Мы отправились от Бризи Пойнт по бульвару Рокавей в сторону Форта Тилден. На полпути Итан свернул направо, на улицу, уходящую вглубь пляжа. Я чувствовала ночной вечер и непрекращающуюся липкую влажность океана. Наконец мопед остановился у ржавого забора, за которым простирались необъятные сооружения покинутого военного комплекса. Итан хорошо знал, что делать. Он вытащил фонарик из бардачка под сиденьем и осветил участок забора рядом с одним из соединительных столбов. Он подошел к нему и отодвинул незакрепленную часть сетки. В открывшуюся дыру вполне мог поместиться человек.

– Проходите, – сказал он. – Вы в конце пути.

Я протиснулась в отверстие, и Итан последовал за мной. Он светил фонариком на несколько метров перед собой, и я молча шла за ним, слыша только рокот волн вдалеке и звук наших шагов по земле и траве. Казалось, эту часть Форта Тилден захватили заросли кустарников и диких деревьев, которые росли здесь повсюду, за исключением протоптанных тропинок, бегущих перед нами, как дорожки лабиринта. Итан поворачивал между кустами то налево, то направо, и я пыталась запомнить дорогу на случай, если мне нужно будет вернуться. Вдруг он застыл рядом с заброшенным бетонным сооружением, перед которым были припаркованы четыре или пять мопедов. Изнутри через немногие еще оставшиеся целыми стекла в верхней части исходил тусклый свет.

– Мы пришли, – прошептал Итан.

– Именно здесь и умерла Эллисон?

Прежде чем ответить, он покачал головой.

– По-моему, это было в каком-то другом корпусе. В Форте Тилден полно подобных мест.

Я вздохнула. Из здания доносились голоса.

– Дальше вы должны идти одна.

– Ты не пойдешь со мной?

Я хотела, чтобы при этой встрече с неизвестностью рядом со мной было хоть одно знакомое лицо. Он снова покачал головой. Затем опустил глаза и дотронулся до моего плеча. Этот жест я поняла как его «простите».

– Ладно. Покончим с этим, – решительно сказала я и направилась к проему в стене, который приняла за вход.

Я погрузилась в темноту и прошла вперед несколько метров. Хруст кирпичных обломков и скрежет металла под ногами выдавал каждый мой шаг. Я наступила на пластиковую бутылку и чуть не упала, и вдруг голоса в глубине смолкли. Они поняли, что я здесь. Из двери в конце коридора струился желтоватый свет, и я двинулась к нему, уверенная, что совершаю самую страшную ошибку в своей жизни. Я подумала о Бобе Уэкстере, о газете, о статье, которую напишу, если мне удастся отсюда выбраться. Что-то в душе пыталось поддержать во мне присутствие духа, убеждая, что все под контролем, когда на самом деле я ни на йоту не владела ситуацией. Наконец я вошла в дверь и увидела их.

Около сотни свечей, расставленных по всему залу, освещали пять одетых в черное человек. Они ждали, устремив на меня взгляды из-под черных масок, сделанных из перьев. Я различила трех женщин и двух мужчин.

– Мы рады, что вы пришли, – прокатился по залу мужской голос.

Я не смогла определить, кто из них говорил. Я молча пошла вглубь зала, не в силах сдерживать спазм, сковавший мой желудок, словно я летела вниз с того самого моста Марин. Отблеск свечей танцевал на стенах, создавая идеальную обстановку для исполнения самых худших предзнаменований.

– На пути сюда вы проявили смелость, – произнес один из них. – Теперь вам осталось сделать последний шаг.

– Кто вы? – громко спросила я.

Мой голос был пропитан одиночеством. Если что-то пойдет не так, взывать о помощи в таком удаленном месте не имело бы никакого смысла.

– Божьи Вороны. Вы хотели стать одной из нас, и мы укажем вам дверь.

Одна из фигур, которую я приняла за мужскую, подняла с пола банку с краской, подошла ближе и остановилась передо мной.

– Пожалуйста, закройте глаза, – прошептал женский голос.

Я вздохнула. У меня не было иного выхода, и я повиновалась. Я закрыла глаза и спустя несколько секунд почувствовала прикосновение влажной кисточки, грубыми штрихами рисующей маску на моем лице. Капли краски бежали по моим щекам.

– Можете открывать, – сказал голос.

Фигура отошла, и я заметила, что остальные встали по разные стороны, образовав коридор, направленный в глубину зала, где у стены стоял деревянный крест несколько метров высотой, выкрашенный в красный цвет. Я думала, что они скажут что-то еще, но они молча стояли, чего-то ожидая. Я поняла, что от меня требовалось.

Я медленно зашагала по направлению к кресту, проговаривая про себя условия последнего испытания: «Поднимись на крест с завязанными глазами». Оказавшись у подножия распятия, я обернулась и, веря, что могу что-то изменить, заявила:

– У меня не завязаны глаза. Я должна подняться на крест с завязанными глазами.

– На ваших глазах наша повязка, – сказал тот же мужской голос, что говорил вначале. – Та, что позволяет вам видеть. Повязка, благодаря которой вы знаете, что вы одна, но даже так мы останемся рядом с вами.

Я попыталась понять, кому принадлежит этот голос, но готова была поклясться, что никогда не слышала его раньше. Под крестом стояла маленькая трехступенчатая лесенка, а на вертикальной балке имелось специальное место для ног. Я сглотнула и наконец поднялась на крест. Я встала на маленькую платформу и увидела, как две фигуры быстро направились в мою сторону. Они схватили меня за руки, растянули их в стороны и привязали к горизонтальной доске кусками белой ткани, похожими на обрывки простыни. От чувства собственной беззащитности у меня закружилась голова. Это был тот гнетущий страх, который охватывает перед лицом неизвестности. Лестницу и табуретки, которые поставили, чтобы привязать мне руки, убрали. Чья-то женская фигура приблизилась ко мне с ведром, наполненным какой-то жидкостью, и сняла с меня кеды и носки. Голыми ногами я встала на что-то деревянное. Меня охватил страх потерять эту опору. Я не могла шевельнуться и уже хотела попросить, чтобы меня спустили, но вспомнила слова Итана: «Что бы ни происходило, вы не должны просить о помощи. Не должны кричать. Вы должны доверять. Только это». Я с трудом удерживалась на деревянной платформе двумя ногами, и у меня возникло ощущение, что, если я потеряю равновесие, мне конец. Затем, совершенно неожиданно, женщина, которая сняла с меня обувь, намочила губку и приложила ее к моим ступням. Я глубоко вздохнула и мысленно закричала. Я просила помощи у своего разума, чтобы он перенес меня в другое место. Вдруг новый голос воскликнул:

– Что вы почувствовали, когда стояли за ограждением моста?

– Страх, – задыхаясь, ответила я.

Стоя почти на носочках, я ощущала ломоту во всем теле.

– Чувствуя страх, какой были вы?

– Живой, – воскликнула я.

– Что вы почувствовали, когда подожгли свою машину?

На этот раз вопрос задал женский голос.

– Свободу, – ответила я.

– Чувствуя свободу, какой были вы?

– Живой, – подтвердила я.

Эти вопросы вонзились в меня словно лезвие ножа. Как бы я не старалась убедить себя, что те поступки ничуть меня не изменили, я ответила правду.

Какое-то время все стояли молча. Я ждала следующего вопроса, но вдруг один из них повернулся ко мне спиной, и остальные последовали за ним. Не говоря ни слова, они по очереди вышли из зала. Обездвиженная, без какой-либо возможности сбежать, я наблюдала за тем, как они оставляют меня.

– Куда вы?! – воскликнула я, выкручивая руки и пытаясь высвободиться.

Никто, казалось, не слышал меня, но последняя фигура, перед тем как выйти, остановилась в проеме, молча посмотрела на меня и подняла указательный палец к губам. Не издав ни звука, она жестом приказала мне молчать и исчезла в темноте.

Глава 43

Куинс

25 апреля 2011

За несколько часов

Бен Миллер

Есть люди, которые, словно сны, могут превратиться в кошмары.

Когда Миллер вместе с четырьмя патрульными машинами подъехал к дому преподобного Грэхема – двухкомнатной квартире в самом центре Куинса, всего в нескольких километрах от школы, – он чувствовал, что все вот-вот закончится. После сокрушительных показаний Деборы он видел в преподобном лишь беспринципного монстра, который использовал свое положение и доверие подопечных, чтобы домогаться учениц Маллоу. Эллисон могла постигнуть та же участь перед тем, как она оказалась на кресте. Бена воротило от мысли о том, что ее беременность могла стать результатом этих домогательств.

Перед тем как выйти из офиса ФБР, он запросил историю судимости преподобного и с удивлением обнаружил, что тот был абсолютно чист. Каким-то образом это чудовище смогло избежать каких бы то ни было судебных обвинений, не имея за собой даже самого обычного штрафа за неправильную парковку.

Информация о заявлении Деборы уже была передана в отдел убийств местной полиции Нью-Йорка. Сотрудникам отдела удалось провести тщательный обыск дома преподобного, так как все улики указывали на него: смерть на кресте, показания Деборы и хозяина кафе напротив школы, Библия Эллисон, найденная в вещах Грэхема.

Один из агентов оперативной группы из восьми человек позвонил в дверь квартиры, но никто не ответил. Миллер наблюдал за всей сценой с лестницы: двое полицейских с одного удара выбили дверь, и она распахнулась, будто замок был сделан из сливочного масла. Пятеро агентов вбежали в квартиру и быстро осмотрели все комнаты. В каждой пустой комнате они выкрикивали: «Чисто!» Везде стояла подозрительная тишина. Миллер и двое детективов из отдела убийств зашли вслед за агентами и взглядом окинули обстановку. Везде царил порядок, но в каждом уголке можно было заметить какие-нибудь религиозные символы: картины, кресты, образы Христа и Девы Марии. Квартира была обставлена мебелью красного дерева. В маленькой комнатке у входа они увидели стеллажи, заполненные видеокассетами. Миллер подошел к полкам, чтобы разглядеть их поближе. Кассеты стояли в коробках из-под блокбастеров, но когда он достал одну из них, то понял, что это вовсе не фильм и на кассете нет ни одной наклейки, по которой можно определить, что на ней записано. Единственная надпись – два инициала, сделанные белым маркером на одной из сторон: Д. Ф.

Вдруг два агента, затерявшиеся где-то в другой части квартиры, закричали:

– Стоять! Руки вверх!

Все полицейские побежали в комнату, где находился преподобный. Он сидел за своим столом, рядом с книжным шкафом, с надетыми наушниками, поднятыми вверх руками и недоуменным выражением лица. Он казался спокойным. Увидев за группой агентов Миллера, преподобный не спеша поднялся и улыбнулся ему. Он медленно поднес руки к наушникам и снял их.

– Агент Миллер… Мне казалось… я помог во всем, что вам было нужно. Полагаю, что у вас есть ордер на то, чтобы вот так врываться в дом… С оружием в руках. За кого вы меня принимаете? Ради всего святого, я же священник. Я служу людям.

– Дебора нам все рассказала, – ответил Бен.

– Дебора?

На секунду на лице преподобного застыло удивление, но затем он улыбнулся.

– Эта девочка… Она… Одержима мной. Вы об этом знали? Хотелось бы меня послушать, какие глупости она вам рассказала. У нее богатое воображение.

– Не притворяйтесь, преподобный.

– Что у вас есть на меня? Ее слова? И этим вы намерены обвинить меня… В чем?

– У нас есть свидетель, который подтверждает показания Деборы.

Вдруг выражение лица преподобного совершенно изменилось.

– Как вы смеете?.. Это всего лишь слова. У вас ничего нет на меня. Ничего! Разве ваши слова заслуживают большего доверия, чем… слова Господа?

– Ваши слова не происходят из уст Господа, мистер Грэхем, – сказал Миллер.

– Я преподобный. Это чудовищное оскорбление. Вы не можете задержать меня. Я забочусь о своих детях. Я ответственен за то, чтобы овцы не сбились с пути, – с серьезным лицом заявил он, поднимаясь на ноги.

Во время этого разговора сотрудники отдела убийств уже начали обыскивать ящики и шкафы на предмет вещественных доказательств. По показаниям Деборы, насилие совершалось также и в этом доме, и, если это так, должно быть что-то, что подтвердит ее слова. Агенты вошли в комнату, похожую на спальню преподобного. В ней стояла кровать, заправленная простынями и покрывалом, натянутыми до того туго, что, казалось, ткань разойдется по швам. Над кроватью на стене висело распятие из красного дерева. Стеллажи и комод были тщательно вычищены, и во всей комнате стоял легкий запах хлорки, который заставил агентов встревожиться. На улице стояла машина криминалистов: сотрудники ждали, когда преподобного задержат, чтобы войти в дом и взять образцы для поиска следов ДНК.

В тот момент, когда преподобный поднялся, телефон Миллера зазвонил. Он не хотел отвечать, но это был специальный агент Спенсер.

– Мы его взяли, – сказал Бен, подняв трубку.

– Сворачивайся, Бен.

– То есть?!

– Родители девочки забирают заявление.

– Что?! Почему?!

– Когда мы открыли дело… Родители пошли на попятную. Они не хотят, чтобы их дочь проходила через все это.

– Но…

– Они не хотят, чтобы девочка была втянута в судебный процесс.

Миллер вышел из кабинета преподобного, оставив его с агентами. Он понизил голос.

– Вы должны убедить их. Это…

– Мы пытаемся, Бен. Доктор Аткинс сейчас с ними, но… Они намерены поехать домой. Знаю, Бен, ситуация паршивая, но… Если у тебя нет на него ничего неопровержимого по делу Эллисон Эрнандес, срок светит уже нам за то, что мы продолжили арест, зная, что у нас ничего нет. Вы должны отпустить его.

– Спенсер… Этот человек…

– Здесь не о чем говорить, Бен. Уезжай оттуда. Все кончено, – сказал он и положил трубку.

Миллер опустил телефон. Все дело разваливалось у него на глазах. Бен не хотел в это верить. Он был так близко, и теперь, когда один-единственный звонок обрушил весь ход событий, Миллер почувствовал себя опустошенным. Он вернулся в кабинет с запавшими глазами, не зная, что сказать, и увидел, что преподобный ждал его за столом. Рядом стояли два агента, которые уже надели на него наручники и теперь зачитывали права.

– Отпустите его, – еле слышно прошептал Бен.

– Что? – переспросил один из полицейских, не веря своим ушам.

Преподобный одарил Бена улыбкой, в которой тот увидел то высокомерие, которое рождается только в несправедливости.

– Обвинения сняты, – громко произнес Миллер, чтобы все его услышали.

Агенты растерянно переглянулись. Один из них подошел к Миллеру и тихо спросил:

– Вы уверены?

Бен молча кивнул. Он опустил голову, чтобы не смотреть на преподобного, а тот, услышав его слова, будто снова обрел уверенность в себе.

– Видите? У вас ничего нет! Ничего! Снимите с меня наручники и прекратите этот цирк, – заревел он. – А вы, агент Миллер? Ваш час пробил. Не думайте, что можете заявиться в мой институт или в мой дом и… обвинять меня в чем вздумается без каких-либо доказательств. Слышите? Я прослежу, чтобы моя конгрегация подала на вас официальную жалобу за… личное преследование. Вы полны предрассудков, а с ними вы не можете занимать свой пост.

– Снимите с него наручники, – сдался Бен.

Он был раздавлен и старался не слушать преподобного.

Агенты, державшие Грэхема сзади, молча повиновались. Освободившись от наручников, преподобный победоносным жестом потер запястья. Вдруг издалека раздался голос одного из сотрудников отдела убийств:

– Агент Миллер! Подойдите сюда! Мы кое-что нашли.

Бен устремился в спальню преподобного и увидел там двух агентов, присевших рядом со шкафом. Один из них поднялся. В руках он держал маленькую обувную коробку. Крышка была открыта, и изнутри торчали куски одежды с остатками крови.

Агент в перчатках двумя пальцами достал что-то белое и показал Миллеру логотип «Пепси».

– Вещи Эллисон, которые были на ней в день исчезновения, – прошептал Бен.

Агент ФБР молча вернулся в кабинет, где два полицейских все еще стояли рядом с преподобным. Тот растерянно посмотрел на Миллера. Его глаза на миг остановились на коробке, а потом с удивлением обвели всех агентов по очереди.

– Это… Это не мое! – воскликнул он. – Я вижу это впервые в жизни. Вы мне это…

– Почему вы сделали это с Эллисон, мистер Грэхем?

– Я… Я пальцем ее не тронул! Вы сами подбросили это мне в дом…

– Мистер Грэхем, вы задержаны по подозрению в убийстве Эллисон Эрнандес, – спокойно, но громко произнес Бен.

– Я не трогал Эллисон! Клянусь!

– Все, что вы говорите, может…

Один из полицейских подошел к преподобному с наручниками в руках, теми же, что были сняты с него несколько секунд назад. Теперь они снова оказались на его запястьях.

– Нет! – завопил преподобный.

Вдруг он бросился на стол, схватил серебряный нож для бумаг, лежащий на куче документов, и приставил его к своему горлу.

– Не делайте глупостей! – удивленно закричал Бен. – Если вы невиновны, то вам не о чем волноваться.

– Вы ни во что не верите. Вы подкинули это в мой дом. Вы хотите погубить меня и Маллоу! Вы хотите погубить… Бога!

Полицейские, которые еще находились в кабинете, достали оружие и направили на преподобного. Бен наклонился, чтобы поставить коробку на пол, и поднял руки, пытаясь его успокоить.

– Разве вы сами не способны встретиться с вашими грехами лицом к лицу? – спросил он.

Миллер думал, что, бросив вызов его вере, он обнаружит за маской священника человека. Однако он никак не ожидал, что на этот простой и в то же время могущественный вопрос преподобный отреагирует подобным образом: Грэхем расплакался.

– Я болен. И Бог знает об этом, – всхлипывая, прошептал он. – Я не в силах бороться с этой болезнью.

– В тюрьме вам окажут психологическую помощь. Но ваш путь здесь закончен.

– Я не трогал Эллисон. Я никогда даже пальцем к ней не прикасался. Но… На ваш вопрос… Нет. Я не способен встретиться со своими грехами. Как это сделать? Если они постоянно живут внутри? Если ты не можешь перестать думать о грехе?

И тогда Миллер понял, что было на видеокассетах.

– Что на этих кассетах? – неожиданно спросил Бен, чувствуя, как туча сгущается над головой преподобного.

Преподобный перекрестился и, глубоко дыша, посмотрел в потолок. Затем голосом, который, казалось, исходил из самого его нутра, он закричал:

– Прости меня, Отец, ибо я согрешил!

Бен понял, что увидит на пленках. Грэхем был не первым сексуальным маньяком, коллекционирующим подобные записи. Миллер много раз встречался с похожим материалом в домах обвиняемых: жесткие и CD-диски, видеокассеты, даже записи «Бетамакс».

На секунду преподобный убрал нож от горла и посмотрел на Миллера дикими глазами, будто умирающий от жажды путник, который понял, что не найдет источника в пустыне.

– Бог пребывает со всеми нами, агент. Но и дьявол тоже, – произнес он и воткнул нож себе в горло, перерезав сонную артерию.

Бен вскрикнул и ринулся к нему, но было уже поздно. Преподобный рухнул на пол. Миллер бросился к телу и зажал артерию руками. Сквозь пальцы агента хлынули струи крови, словно сквозь поверхность земли прорвалось нефтяное месторождение и черная жидкость билась отовсюду. Под телом преподобного вмиг разлилась красная лужа, будто кто-то уронил бутылку вина на паркет. Секунду спустя глаза преподобного застыли на распятии на стене, и в то время как Миллер все еще зажимал его шею, он испустил свой последний и долгожданный вздох.

Глава 44

Куинс

Ночь 26 апреля 2011

Мирен Триггс

Приходит момент, когда жизнь обнимает тебя и все меняется, потому что ты можешь больше потерять, чем выиграть.

Они оставили меня одну на кресте, и спустя пару минут я услышала звук их удаляющихся мопедов. Через верхние окна доносился рокот океана. Огоньки свечей, расставленных по залу по две, пять или семь штук, танцевали в полутьме, отчего создавалось впечатление, что здание было охвачено пожаром. Капли краски стекали по моему лицу, и я почувствовала себя такой одинокой и беззащитной, что была в шаге от того, чтобы закричать и позвать на помощь.

Однако я вспомнила слова Итана. Если я закричу, то провалю испытание, а если так, то меня вполне может постичь участь Эллисон. Мне пришла в голову мысль, что, возможно, они не уехали, а завели моторы, поездили немного по округе и спрятались где-то поблизости, чтобы проверить, не стану ли я просить спасти меня.

Я решила беречь тишину как свое сокровище. Положение тела было жутко неудобным: я стояла почти на носочках на деревянной дощечке, прибитой под ногами, и с распростертыми по сторонам руками, привязанными к кресту полосками ткани. Я боялась, что потеряю равновесие и не смогу самостоятельно удержаться на доске. Не было никаких сомнений, что, если я соскользну, меня ждет смерть от удушья. Распятый на кресте человек умирает от недостатка воздуха: руки стягивают ребра кверху, и вес тела сжимает легкие в грудной клетке. С каждым вздохом человек устает все больше, дышать становится тяжелее, и начинается медленный, но неумолимый замкнутый круг асфиксии, пока легкие не откажут окончательно. Сейчас именно в этом заключался мой главный страх: упасть с дощечки и чувствовать, как жизнь постепенно покидает тело, пока я пытаюсь найти ответ на вопрос, который так и не смогла им задать… Что произошло с Джиной?

Я не знала, сколько времени должна провести там, чтобы испытание считалось пройденным, однако по мере того как проходили минуты, а затем и первый час, в голову начала закрадываться неизбежная мысль, что они никогда не вернутся за мной.

С каждым мгновением сил становилось все меньше. Я боролась с усталостью в лодыжках и запястьях, на которые приходился вес всего тела. Через некоторое время я закрыла глаза и увидела лица родителей: они улыбались, печально глядя на меня. Секунду спустя я представила, как маме сообщают о моей смерти на этом кресте. Меня охватило непреодолимое желание закричать. А что, если они не вернутся? А что, если Эллисон две недели с момента исчезновения провела на кресте? А что, если Итан был прав и мне прислали фотографию Джины именно для того, чтобы моя жизнь прервалась в этом самом месте?

Все начало сходиться. На конверте со снимком было написано маркером: «Хочешь поиграть?» И ради того, чтобы найти Джину, я, не задавая никаких вопросов, приняла их правила.

Чем больше я об этом думала, тем яснее осознавала, что мне не выбраться отсюда живой. Я подумала о Джиме, спросила себя, где бы он мог сейчас быть и найдет ли он меня, если вообще искал. Пока что я сомневалась, смогу ли снова посмотреть ему в глаза и не чувствовать себя виноватой в том, что мы вечно ходили вокруг да около. Может быть, смерть на кресте – лучшее, что могло со мной произойти. Возможно, это не ловушка, а путь. Возможно, это ощущение покинутости было как раз тем, чего добивались Вороны.

Вдруг из коридора, через который я зашла в зал, донесся звук приближающихся шагов. Я услышала хруст кирпичей, шорох гравия и новый всплеск волны. В проеме двери появился человек, одетый в черное. На его лице не было маски, и, увидев меня, он тут же истошно захохотал.

– Итан?!

От его веселого вида – будто мое нынешнее положение могло служить поводом для радости – по телу бежала дрожь.

– Мисс Триггс… Вы невероятны, – воскликнул он. – Невероятны!

– Итан, прошу тебя, сними меня отсюда. Я устала. Я больше не могу.

С восторженным выражением лица он подошел к подножию креста и вдруг скрестил руки и презрительно уставился на меня.

– Неужели это было так просто?

Он поднял руки к голове, будто не веря чему-то, и снова закатился смехом. Затем он покачал головой и фыркнул.

– Пожалуйста, Итан… Отвяжи меня.

Я не хотела в это верить. Я просто не могла в это поверить.

– А знаете, ведь я читал вашу книгу, – сказал он. – Меня восхитило то, что вы смогли рассказать о вашем изнасиловании, о том, какой потерянной вы себя чувствовали. Вы думали, что никто больше не сможет воспользоваться вами, чтобы причинить вред. Это было очень предсказуемо. Это было… Слишком просто, вам не кажется? Все это. Вы проглотили все мои наживки. – Он засмеялся. – Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, будьте осторожны. Божьи Вороны опасны. Вороны…

И тут я все поняла.

– Ты один из них, – выдохнула я.

– Нет, мисс Триггс, – закричал он. – Я их создал! Дайте ребенку необходимые инструменты, и он станет состоятельным человеком. Много лет назад. Не понимая того. Все началось.

– Но… Почему?

– Мне было это нужно. Понимаете? Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что всегда был всем этим. Помните пожар в моем доме? Стояла ночь…

– Итан, сними меня, мне тяжело…

– Слушайте! – заревел он, и его вопль раздался по всему зданию. – Или только вы можете говорить?! Или только ваши слова имеют значение?!

– Итан…

В его глазах запылала ярость, будто я разбудила зверя, который спал где-то во мраке его души.

– Стояла ночь, отец напился, как и каждый день после работы. Пьяным его невозможно было узнать. Непредсказуемый и чужой, он поднимал руку по любому поводу: если я слишком долго нес ему пиво из холодильника, если молча смотрел на него, если «Никс» проигрывал. Абсолютно все могло послужить прекрасной причиной, чтобы швырнуть меня на пол и отпинать, как футбольный мяч. В тот день произошло то, что и всегда, когда он выпивал. Отец бил мою мать снова и снова. СНОВА И СНОВА! – заорал Итан.

Я оцепенела от ужаса. В этом поведении я не могла узнать того, кого знала до сих пор. Итан казался мне молодым человеком, которого угнетало и мучило исчезновение сестры, но корни уходили далеко в прошлое.

– Джина попросила меня спрятаться в спальне, чтобы, как всегда, защитить, – продолжил он. – В тот день казалось, все будет еще хуже. За неделю до этого моя мать предложила, чтобы мы втроем сбежали из дома, но мы так и не решились на этот шаг. Джина вышла из комнаты, и до меня донеслись ее крики, которые смешались с криками матери. Я услышал удары, визги, а потом остался только плач сестры. Такое не забывается. Тишина, отчаянные рыдания, темнота спальни. Несколько минут я лежал под кроватью вместе с плюшевой птицей, которую думал, что потерял. А потом услышал, как Джина закричала: «Мама, пожалуйста, проснись!» Я набрался смелости, вылез из-под кровати, спустился на кухню и увидел сестру: она сидела на коленях перед неподвижным телом матери, та лежала с фиолетовой шеей и широко распахнутыми глазами.

– Твой отец убил твою маму… – сдавленно прошептала я, пытаясь справиться с силой притяжения и болью в запястьях.

– Джина была не в себе. Никогда прежде я не видел, чтобы она так плакала. Я спросил, где отец, и она показала на родительскую спальню, вверх по лестнице. Войдя, я увидел его валяющимся у кровати: он или спал, или был без сознания от выпитого алкоголя. Тогда мне было все равно. На столике рядом с пачкой сигарет лежала зажигалка, и мне в голову пришла мысль: сжечь все. Моя мать была хорошим человеком, понимаете? Но она повстречалась не с тем мужчиной. Сукин сын, который не только постоянно избивал нас и наносил раны, которые никогда не затянутся, но и унес жизнь нашей матери. Я ненавидел его всем сердцем. Я хотел причинить ему боль. Я ударил его изо всех сил, но он даже не пошевелился. Джина вошла в комнату и сказала, что нам нужно воспользоваться моментом и вызвать полицию, но… Мне показалось, что этого будет недостаточно. Я взял зажигалку и поднес ее к занавескам. Сестра молча смотрела на меня и… с залитым слезами лицом прошептала: «Давай». – Итан замолчал и сымитировал жест, будто зажег зажигалку. – Я не думал, что огонь распространится так быстро. С занавесок он перекинулся на шкаф, затем на кровать и дверь. Джина подскочила ко мне, схватила, но через мгновение мы уже оказались заперты в комнате вместе с отцом, который закашляся от дыма. И тогда… она открыла окно, и мы взобрались на подоконник. Весь дом изнутри был охвачен пламенем. Мы прошли несколько метров по выступу до трубопровода и схватились за него. Я никогда не забуду, как в следующую секунду Джина взяла меня на руки и перекинула через трубу. Не напоминает ваше первое испытание?

– Прогуляйся за ограждениями моста, – прошептала я.

– Я висел в нескольких метрах от земли, на фасаде дома, и тогда она, крепко держа меня, сказала: «Не бойся, я с тобой» – и отпустила руки. Пока я висел там, глядя ей прямо в глаза, я подумал, что, пока она рядом, со мной ничего не случится. Я чувствовал себя… защищенным. Я снова почувствовал себя живым. Огонь пожирал дом, наших родителей и все, что у нас было. Что-то во мне говорило, что это начало чего-то нового и наши страдания будут вознаграждены. Обнимая друг друга, мы смотрели, как все рушится. Вскоре приехала пожарная машина с включенной сиреной.

– Сожги нечто важное для тебя, – громко сказала я.

– Похоже, вы начинаете понимать, мисс Триггс.

Я сглотнула, увидев удовлетворенный вид Итана.

– И что потом? – спросила я, стараясь вновь завоевать его доверие.

Я не хотела, чтобы он снова вышел из себя.

– Нас привезли в дом дяди и тети, и в первые дни я думал, что мы будем счастливы. Но вскоре все превратилось в эту удушающую веру, нескончаемые молитвы, тиранию Маллоу и, наконец, капля, которая переполнила чашу: пропала Джина.

– Это был не ты?

Он покачал головой и ответил:

– Я? Я был всего лишь ребенком, когда она исчезла. Человек не может знать, как он себя поведет в подобных обстоятельствах. После жизни, полной страданий, чем я это заслужил? В ее поисках я нашел себе прибежище. Во мне жила надежда найти сестру. Несмотря на возраст, я участвовал в каждом рейде, хотя все считали меня обузой. «Нет, Итан, ты слишком маленький. Оставь это взрослым», – говорили одни. «Нет, Итан, ты и так уже сделал достаточно», – говорили другие. – Он изменил голос, чтобы сымитировать эти докучливые наставления. – И однажды, когда я плакал во время сборов очередного рейда в кафе, вы сели напротив меня.

– Я?

– Вы пообещали, что найдете Джину. Вы сказали мне, что вернете ее домой.

– Да… Я помню, – произнесла я.

– И знаете, я поверил вам. – Он сделал длинную паузу, которая заставила меня заволноваться, но затем набрал в легкие воздух и заорал: – Я вам поверил! Вы сказали, что найдете ее, и я вам поверил!

– Итан, я…

– «Итан, я…» – передразнил он таким голосом, что я испугалась. – Итан, Итан, Итан. Итан, ты должен молиться. Итан, принеси мне пиво. Итан, ты ублюдок. – Каждую фразу он произносил все громче. – Итан, это ты виноват в смерти родителей. Итан, это твоя вина, что Джина ушла. Итан, ты…

– Прошу, Итан… Успокойся.

– А потом… Самое худшее. Преподобный Грэхем и его мерзкие пороки.

– Он… тебя трогал?

– «Он тебя трогал?» – снова повторил Итан, насмехаясь над моим вопросом. – Нет! Но разве это имеет значение? Дебора… – Он покачал головой. – Ему вдруг захотелось ее. Мою девушку. Единственного человека, которого я любил после сестры. Разве все, к чему я приближаюсь, должно страдать?

– Итан, сними меня, и мы обо всем спокойно поговорим, ладно?

– Нет. Вороны были… как и ваша школьная банда. Невинной и… почти веселой забавой. Но когда Дебора рассказала мне, что с ней делал преподобный… Я понял, что должен действовать. Мы должны были что-то предпринять. Он чертов извращенец… И он должен был заплатить, так или иначе. Он должен был встретиться с последствиями своих грехов.

– Можно заявить в полицию… – попыталась урезонить я.

– Вообще-то так я и сделал.

– Подал заявление?

– Несколько недель назад. В отдел полиции Рокавей. И знаете, что произошло? Абсолютное беззаконие. Я все время был с Деборой, утешал ее. Спустя время пришел человек из церкви. И что? Полиция сказала, что займется этим. Чтобы мы не волновались, что все уже решено. Это было в пятницу. Мы думали, в понедельник преподобного Грэхема уже не будет в школе. Нам пообещали справедливость и отмщение. В тот же день преподобный вызвал Дебору и отвел ее в часовню Маллоу. Она вернулась в слезах, с синяками на спине. Я не стал спрашивать ее, что произошло, потому что в этом не было необходимости.

– Мерзавец…

– У нас не было никаких доказательств против него. В глазах всего мира преподобный Грэхем добрый самаритянин. И тогда Эллисон захотела вступить в Воронов.

– И вы убили ее…

– Она появилась в идеальный момент, мисс Триггс, вы так не считаете? Она упала на меня с небес. Когда Эллисон рассказала нам, что беременна… Что она одна, что никто ей не помогает и что она потеряет стипендию… Ее первым испытанием в игре души было признаться преподобному, что она ждет ребенка. Вторым – оставить Библию у него в кабинете. Третьим – подняться на крест, как и вы.

– Ты сукин сын.

– Эллисон долго держалась. Ребята уехали и… Когда я вернулся на следующий день, она все еще была жива и просила отпустить ее.

– Ты убил ее.

– Я помог ей умереть. Она… Уже давно была мертва, равно как и все мы в Воронах. И вы тоже. Не думайте, что вы особенная. Джеймс наносит себе увечья, Мэнди помешана на сексе, а вы… Над вами надругались. У меня… У меня украли все, что было дорого: сначала силой, затем неизвестностью потери единственного оставшегося у меня человека. Я прочитал о вашем изнасиловании. Вы слишком подробно описали это в своей книге. Я знаю, что вы чувствуете. Вы такая же, как и я. Мы оба страдали. Нам обоим причинили боль. Прошу вас, не смотрите на меня так, будто вы лучше меня.

– Пожалуйста, Итан, сними меня.

– Я же сказал нет!

– Итан… Что я тебе сделала? Я всего лишь пыталась…

– Вы обещали мне найти мою сестру. Вы обещали вернуть ее домой. В тот день в кафе. Вы пообещали мне это. И не сдержали обещание. Но это не все. Вдобавок вы написали в газете о ее исчезновении, чтобы посмеяться надо мной.

– О чем ты говоришь?

Он снова изменил голос, будто напевая:

– «Восьмилетний брат девушки, Итан Пебблз, горько плачет о пропавшей сестре». Горько!.. Плачет!.. О пропавшей сестре!.. Так вы написали в газете и приложили мою фотографию. Вы не представляете, сколько раз я снова и снова переживал свое горе, глядя на нее. Вас когда-нибудь фотографировали в слезах? Мои слезы стали достоянием всех Соединенных Штатов Америки.

– Итан… Все было не так просто. Случай твоей сестры…

– Замолчите!

– Подожди-ка… Так это ты отправил мне фото Джины? – вдруг спросила я.

– Джины? – Итан засмеялся. – А она хорошо получилась, да? Девушка на снимке – это Дебора, мисс Триггс. Как-то раз я сидел в Интернете, и мне пришла в голову эта идея. Вы слышали историю о том, как один серийный убийца бросил вызов пользователям «4chan»[17] найти его по фотографии одного из убийств? Мне показалось, будет весело проделать то же с вами, чтобы вы приехали сюда. Я рад, что это сработало. Вы не висели бы сейчас на этом кресте, если бы… Не захотели поиграть. Знаете, ведь вы не заслуживаете всего, что имеете. Вы продали трагичную историю девочки, моей сестры, а теперь ваша история закончится здесь.

– И это ты отправил Джиму фотографию Эллисон… – прошептала я.

– Я прочел книгу и понял, насколько важен для вас профессор. Вы не боитесь, что люди поймут, какая гниль скрывается внутри вас? Не боитесь, что кто-то прекрасно понимает, как причинить вам боль? Если бы вы не приехали, возможно, я бы заставил вас попасть ко мне в ловушку через него.

– Итан… Прошу… Я знаю, что в детстве тебе пришлось нелегко, но ты совершил большую ошибку. Твоя сестра не хотела бы видеть тебя таким. И что самое худшее – ребята из школы оказались втянутыми в порочный круг твоего… Всего, что ты делаешь.

Я не осмелилась произнести слово «безумия». Итан был слишком неуравновешенным. История его прошлого открыла мне глаза. Любой ответ он мог принять за оскорбление.

– Нам всем нужен кто-то, кому мы будем поклоняться, мисс Триггс. Одни следуют за богом, другие – за дьяволом, а мы… Мы всего лишь хотим снова почувствовать себя… живыми. Понимаете? Преподобный Грэхем заплатил справедливую цену за то, что сделал с Деборой. Совсем недавно он… Покончил жизнь самоубийством. Дебора находилась в полиции, когда это произошло, и написала мне о случившемся. Мне не составило особого труда подбросить ему в дом одежду Эллисон. Обвинение в сексуальном насилии… Возможно, ему бы удалось уклониться от него снова, но обвинение в убийстве… От этого так просто не отделаешься. Убийство ученицы его школы. Да еще и беременной. Какой ужас!

Решительными шагами Итан подходил все ближе и вдруг достал из-за спины нож.

– Итан… Пожалуйста… Ты не понимаешь, что делаешь!

Он схватил деревянную лесенку, поставил ее мне под ноги и поднялся.

– А это забавно, вы не находите? Вы на кресте, и единственное, что можете сказать, это слова типа, который был на вашем месте две тысячи лет назад.

– Пожалуйста, – в отчаянии прошептала я.

– Знаете, мне действительно жаль, – сказал Итан. – Не думайте, что это не так. Но… Я много лет думаю о вас. Слишком много. Пора вам убраться из моей жизни, – со злостью заключил он.

– Помогите! – закричала я, зная, что в этом пустынном месте нет ни души.

Я забила руками, пытаясь освободиться от пут.

– Тшшш… Не кричите, мисс Триггс, – прошептал он. – Или вы проиграете.

В этот момент я почувствовала, как холод лезвия пронзил живот. Я закричала изо всех сил, как раненый щенок, которым всегда была, и поняла, что в этот раз крик исходит из моей собственной души.

Глава 45

Непонзит

25 апреля 2011

За несколько часов

Джим Шмоер

Ласка иногда может быть криком о помощи.

Джим взлетел по лестнице, не понимая, что произошло. Тревога сковала грудь. В один миг темнота подвала поглотила все вокруг. Неосознанно возникло далекое воспоминание детства, когда он, пятилетний ребенок, упал в колодец во время игры со своими двоюродными братьями за городом. Семья искала его повсюду, и спустя два мучительных часа, которые казались вечностью, мальчика нашли, услышав, как он кричит от боли. Пока длилась эта неизвестность, его родители боялись, что потеряли сына навсегда, и успели придумать сотни трагических вариантов развития событий, включающих в себя какого-нибудь хищника, будь то животное или человек. Когда его наконец нашли, родителям удалось вытащить из той ямы мальчика со сломанной ногой и историей, которой Джим потом хвастался в школе. Но это происшествие со счастливым финалом оставило след в коробке его страхов. Он со всей силы толкнул дверцу люка, но она не сдвинулась и на сантиметр.

– Откройте! Откройте дверь! – закричал он. – Мистер Роджерс! Откройте!

И тогда Джим понял, почему отец Тома так упорно не хотел выключать пилу. Гудение машины раздавалось по подвалу, словно шквалистый ветер, а снаружи рев мотора поглощал любые крики.

Джим барабанил в дверь, снова и снова взывая о помощи. С каждым ударом о железную плиту в нем таяла надежда выбраться из этой дыры живым. Он опять почувствовал себя в том колодце, в который возвращался лишь в своих кошмарах, и заново пережил те часы нарастающего отчаяния.

– На помощь! – вопил он. – Помогите!

Джим быстро понял, что все бессмысленно. Люк был закрыт, поэтому крики никто не услышит. Несмотря на это, он судорожно дергал ручку, в то время как сердце твердило ему, какую страшную ошибку он совершил. Джим похлопал себя по карманам и поспешно вытащил телефон. Экран зажегся светом надежды, и Джим быстро набрал 911, чтобы попросить помощи. Связи не было. Казалось, это место предназначалось не для хранения опилок, а для того, чтобы пережить холокост.

– Твою мать! – закричал он.

Он был в шаге от того, чтобы разбить телефон об пол, но тут же понял, что айфон превратился в единственную вещь, которая связывала его с окружающим миром. Задыхаясь от отчаяния, Джим взобрался выше по лестнице и поднял телефон так высоко, как только мог, но сигнала не было. Он походил по темноте подвала, держа телефон над головой в попытке поймать сеть, но напрасно. Вокруг было так темно, что яркость экрана раздражала глаза, но фотография его дочери Оливии на обоях на секунду превратилась для него в настоящий свет в конце тоннеля.

Нужно найти или выход, или что-то, чем он сможет выбить люк. С помощью фонарика на телефоне профессор осмотрел остальную часть помещения. Здесь почти ничего не было, кроме колонн, которые поддерживали потолок, и горы опилок, падавших по трубе рядом с лестницей. Голые стены были покрыты белой штукатуркой. Джим подошел к стеллажу, чтобы проверить, нет ли там какого-нибудь инструмента, который мог бы ему помочь. На стопке консервных банок с тунцом стояла маленькая деревянная лошадка, десяти сантиметров высотой, которую, похоже, выстругали вручную. Должно быть, ее сделал мистер Роджерс, как и домик, который Джим видел наверху. Он в спешке покопался в темноте, но нашел только небольшие предметы, которые едва ли могли служить ему ломом и вряд ли помогли бы выбить люк.

– Помогите! – закричал он снова, чуть не лишившись голоса.

К его удивлению, гудение пилы резко смолкло и наступила тишина, которая почти вибрировала в ушах.

Профессор глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и вдруг опять услышал шум, который так испугал его, когда он только оказался здесь. Он застыл и задержал дыхание, прислушиваясь к звуку, исходящему от одной из стен.

Шум повторился. Он был похож на удар закрывшегося деревянного ящика. Джим стремительно повернулся и в свете телефона, никак того не ожидая, увидел крошечную белую металлическую дверь, которая доходила ему до пояса.

Он медленно подошел к ней и обнаружил, что она закрыта на стальную щеколду. В голове что-то шептало, что за этой дверью скрывается возможное спасение, но чутье подсказывало, что, если он откроет ее, все может стать еще хуже. Джим присел на корточки и аккуратно открыл щеколду, стараясь не производить шума. Профессор подумал, что дверь могла вести в дом, и, если это так, он не хотел бы, чтобы мистер Роджерс узнал о его побеге. Джим осторожно открыл дверь. Его охватил страх, когда он увидел на своей коже тусклый теплый свет, исходящий из глубины длинного коридора тех же высоты и ширины, что и дверь. Он пристально всматривался внутрь, пытаясь понять, куда вел проход и откуда исходил свет.

Вдруг из конца коридора до него донеслась какая-то мелодия. Он тут же узнал ее: это была детская песенка «Лондонский мост падает»[18]. Ее напевал нежный голос, напомнивший ему голос матери. В памяти возник образ Оливии, которая не раз пела ее, строя и ломая мост из лего. На мгновение ему показалось, что это тот тоннель, о котором говорят побывавшие на грани жизни и смерти, и в этом свете он встретится с лучшими моментами своей жизни. Возможно, это и была смерть: вспомнить то, что делало тебя счастливым, чтобы оставшуюся вечность уноситься в памяти к тому, что заставляло чувствовать себя по-настоящему живым. По мере того как Джим полз по коридору, он начал различать слова песни, однако совсем не те, что помнил. Он понял, что приближался к чему-то более худшему, чем мог представить. Голос пел:

Лондонский мост падает,

Падает, падает.

Лондонский мост падает,

Моя милая леди.

Построй его из ран и слез,

Ран и слез, ран и слез.

Построй его из ран и слез,

Моя милая леди.

Он добрался до конца прохода, погруженный в мысли о Джине и о том, что Итан в последний раз видел ее живой, когда она отправилась к Тому. Вдруг он все понял. Долгие годы поиски молодой девушки исходили из предположения, которое никто никогда не оспаривал: а именно, что Джина так и не дошла до дома Роджерсов в Непонзите. Все строилось на попытке найти ее где-то в окрестностях и понять, кто мог похитить девушку на пути от моста Марин до дома ее молодого человека, или на вере в то, что она сбежала сама. Однако никто никогда не заглядывал дальше протокольных вопросов, заданных Тому, и не предполагал, что Джина могла все же постучаться в дверь Роджерсов.

Профессор Шмоер тихо заглянул в комнату под землей, откуда исходил свет, и увидел молодую девушку лет двадцати, со светлыми волосами. Она открывала дверки и ящики примитивного кухонного буфета. Перед ней на деревянной дощечке, служившей чем-то вроде столешницы, стояла стопка консервных банок. На девушке было длинное платье небесного цвета, подол которого стал черным от постоянного соприкосновения с полом. Джим замер, не веря своим глазам, будто перед ним появился призрак. Женщина стояла к нему спиной и не слышала его. Она была стройна, но ее движения выдавали усталость. Вдруг детский голос испуганно закричал:

– Мама, тут дядя!

Глава 46

Ночь 26 апреля 2011

Мирен Триггс

Дикое животное на пороге смерти еще помнит, как кусать.

Я закричала так громко, что голосовые связки вспыхнули огнем. Слишком много всего обрушилось на меня в один момент, будто это не могло дождаться своей очереди, чтобы разорвать меня на части: смерть, боль в животе, холод лезвия внутри моего тела и ледяное дыхание Итана в нескольких сантиметрах от меня.

Ведомая инстинктом, я в последний раз сверкнула клыками перед тем, как все потерять. Всегда остается последний луч надежды, за который можно схватиться.

Я изогнулась настолько, насколько могла, вытянула шею, повернулась к нему и вцепилась зубами в его дельтовидную мышцу. Подойдя ко мне так близко, он допустил ошибку. Собравшись с силами, я так яростно вонзилась в его плечо, что он разразился страшным воплем, от которого у меня задрожали барабанные перепонки.

– А! – заорал Итан.

Но я не отпустила его. Не разжала челюсти. Я не могла этого сделать. Привязанная к кресту, я понимала, что этот укус был последним, что у меня осталось, и я не могла его потерять. Не могла позволить, чтобы меня оставили здесь. Пусть я умру от потери крови, но Итан будет со мной, пока у меня есть силы не ослаблять укус.

И тогда… Он сделал резкое движение назад, пытаясь освободиться, и повлек меня за собой. Крест закачался и полетел вперед. Я почувствовала, как защекотало у меня в боку, как раз в том месте, куда вошел нож.

Мы падали.

Только тогда я заметила, что пол был усеян свечами, и поняла, что это конец. Я подумала о Джиме, о нашем поцелуе, о родителях, о статье, которую обещала Бобу, об агенте Миллере, который, возможно, попал в ту же ловушку, что и я. А еще о Джине и о том, что я уже никогда ее не найду. Об отчаянии, которое испытывала Эллисон на кресте. Я ощутила вкус крови Итана на губах и почувствовала его страх, когда он увидел, как я падаю на него. Пока мы летели вниз, крест накренился в сторону и наконец ударился об пол левой стороной балки. От удара конструкция раскололась. Я высвободила левую руку и обрадовалась так, словно в моих руках оказался заряженный пистолет. Своим весом я придавила Итана к полу. Разжав зубы, я поняла, что у меня не так уж много времени, чтобы освободиться и убежать.

Вдруг парень истошно завопил, как ребенок, который только что остался сиротой.

Пока он ревел, я боролась с узлом на правой руке, пытаясь его развязать. Кровь Итана стекала по уголкам моего рта. У меня получилось. Нужно бежать. Времени не было.

Я перекатилась в сторону и с трудом встала на ноги. Я задыхалась. Руки дрожали. Я поискала глазами выход. Итан подполз к упавшему рядом с ним ножу и схватил его. Я могла попытаться вступить в бой, встретить его лицом к лицу, но, дотронувшись до раны на животе, поняла, что самым важным было не терять время. Мне требовалась помощь, чтобы остановить кровотечение. Мне нужно было… выжить.

И, как могла, я побежала.

Итан заорал, и его рев, усиленный тишиной, царившей во всем здании, раздался по залу словно ураган.

– Мирен! – вопил он. – Мирен!

Я выбежала наружу. Мягкое сияние луны обволакивало все вокруг. Я не знала ни куда идти, ни где найти помощь. Тяжело дыша, я углубилась в дикие заросли Форта Тилден, двигаясь параллельно океану. Под шум собственного дыхания и рокот прибывающих волн я пробиралась сквозь кусты. Ветви ранили руки, но я едва ли замечала на коже эти царапины. Я была на грани гибели и не знала, сколько еще времени смогу продержаться. Я должна была все рассказать и найти подмогу.

Я зажала рану рукой и, одолеваемая пульсирующей болью, продолжила идти, пока наконец не увидела неогороженный участок Форта Тилден. И в этот момент я услышала его крики, и они оказались ближе, чем я думала.

– Мирен!

Я обернулась и увидела Итана всего в пятидесяти метрах от меня. Я добралась до дороги, огибающей Форт Тилден рядом с парком Джакоб Риис. Мигающий свет многочисленных фонарей освещал мои тяжелые, все более усталые шаги. Я снова обернулась и заметила собственный кровавый след, который оставляла за собой, словно раненый зверь, готовый вот-вот умереть.

– На помощь! – вскрикнула я, зажимая живот рукой и чувствуя, как между ребер сочится кровь. – Держись, Мирен! – в отчаянии прошептала я сквозь зубы. – Держись, черт тебя возьми.

«Думай быстрей. Думай. Позови кого-нибудь. Зови на помощь, пока не стало слишком поздно».

Я почувствовала, как кровь толчками извергается из тела, словно душу укачало и вырвало на этом серпантине последнего пути. Это было ошибкой. Это конец.

Мне

не следовало

продолжать.

На улице не было никого, только его шаги преследовали меня. Его удлиненная светом фонарей тень то росла, то исчезала: большая, крошечная, огромная, невидимая, гигантская, эфемерная. Я потеряла его из виду. Где он?!

– На помощь! – кричу я снова в пустынную темную улицу, сообщницу моей смерти.

Телефона у меня не было, но даже если б был, никто не успел бы прийти мне на выручку. Никто не смог бы найти меня раньше, чем он. Кому бы я ни позвонила, взывая о помощи, этот кто-то нашел бы лишь труп тридцатипятилетней журналистки, душа которой так и не оттаяла от холода той ночи, когда в двадцать один год меня изнасиловали.

Свет фонарей всегда воскрешал в памяти ужас 1997 года: мои истошные рыдания в парке, вопль, тяжесть мужских тел, жестокое унижение и их ухмылки. Наверное, все должно было закончиться там, под мигающим светом других фонарей, на другом конце Нью-Йорка.

Я снова пошла вперед. Каждый шаг острой иглой впивался мне в бок. Я тащила свое тело по темной дороге, ведущей к пляжу Рокавей-Бич, который в это время выглядел совершенно пустынным. До восхода оставалось немного: очертания луны начали постепенно расплываться и первые рассветные лучи печально освещали следы на песке. По крайней мере, агент Миллер с помощью следов крови сможет восстановить последние минуты моей жизни. Вот о чем думает та, кого вот-вот убьют: об уликах, которые могут привести к убийце. Следы ДНК под ногтями, кровь жертвы в машине. Когда Итан со мной покончит, он отвезет мое тело куда-нибудь далеко и я навсегда исчезну из этого мира. Останутся только мои статьи, моя история и мои страхи.

Добравшись до конца дороги, я свернула налево и с быстротой, от которой и без того рваные мышцы разошлись еще больше, нырнула в дыру под одним из бетонных строений Форта Тилден.

Никто не просил меня о помощи. Никто не просил меня ввязываться во все это, но что-то внутри кричало, что я должна отправиться на поиски Джины. Не знаю, как я могла не понять. Наверное, моей душе хотелось снова… почувствовать себя в игре. Я подумала про фотографию Джины. Как я была глупа.

Я попыталась найти выход, стараясь не нарушать тишину тяжелым дыханием, рвавшимся из груди. Вместе с ветром до меня донесся шум его шагов. Песчинки впечатывались мне в кожу, как пули отстрелявшей битвы.

– Мирен! – в ярости заорал он. – Мирен! Выходи, где бы ты ни была!

Если он найдет меня, это конец. Если я останусь на месте, умру от потери крови. Я почувствовала, как ко мне подкрадывается сон. Нежное прикосновение ночи. Игра души в моем сердце. Я снова зажала рану. Кончики пальцев ощутили теплое биение крови. Я зажмурилась и сжала зубы, пытаясь утихомирить пульсирующие удары в боку, как вдруг мысль, которую я уже считала безнадежной, заставила снова открыть глаза.

«Беги».

Я выглянула из своего укрытия в поисках выхода, и мой взгляд упал на забор парка Риис. Если мне удастся перебраться через него, я смогу добежать до домов на Рокавуд и позвать на помощь. Однако колючая проволока, окружающая большую часть Форта Тилден, угрожала освежевать меня и выпотрошить все внутренности, если я только попытаюсь перелезть через нее.

Он близко. Я почувствовала не его тепло, а его холод. Его ледяное тело застыло в нескольких шагах от меня, а глаза наверняка с презрением смотрели на мое жалкое укрытие. Божий сын облизывался, глядя на агнца, которого он принесет в жертву.

– Мирен! – снова закричал Итан еще ближе, чем я думала.

И я совершила новую ошибку. В тот самый момент, когда он срывающимся голосом прокричал мое имя, я поднялась и побежала, в последний раз пытаясь уцепиться за жизнь.

Передо мной возник образ Джины, ее печальное прошлое. Я видела девушку так близко, что, казалось, могла погладить ее юное личико, радостно улыбающееся в камеру на снимке, который использовали после ее исчезновения.

Вдруг что-то изменилось. Несколько секунд мне казалось, что Итан отстал. Я вернулась к жизни. Но его тень появилась снова. Силы иссякли. Я с трудом передвигала ноги.

Далекий рокот океана сопровождал меня во мраке.

– Мирен, не убегай! – послышался его крик.

Я с трудом волокла ноги. Песок пожирал ступни. Я перебралась через невысокий забор из обветшалых досок, который ограничивал пляж, и, к своему счастью, вышла на асфальтированную дорогу, откуда увидела вереницу домов с темными окнами, тянувшимися от центра Непонзита.

Я забарабанила в первый дом, пытаясь закричать и попросить помощи, но я так устала, что с моих губ слетел лишь слабый вздох. Почти без сил застучала снова, но внутри, похоже, никого не было. В отчаянии я обернулась, боясь, что увижу Итана, но его нигде не было. Вернулся рев океана. Волна заставила осколки моего духа собраться вновь. Теперь я в безопасности? Я побрела в сторону следующего дома и сразу его узнала. Здесь я наверняка найду помощь. Я побежала так быстро, как только могла, минула колонны на крыльце и бросилась на дверь, стуча в нее костяшками пальцев. Слава богу, внутри зажегся свет.

Мое спасение.

– На помощь! – закричала я с новыми силами. – Вызовите полицию! За мной гонится…

Чья-то рука отодвинула занавеску на дверном окне, и за ним появилось взволнованное лицо пожилой женщины с седыми волосами. Оно показалось мне знакомым.

– Помогите! Прошу!

Она посмотрела на меня с высоко поднятыми бровями и легкой улыбкой, которая, однако, меня не обнадежила.

– Боже мой, что случилось, дочка? – спросила она, открывая дверь. Старушка была одета в белую ночную рубашку. – Какая рана! – воскликнула она ласковым голосом, смотря на мой живот. – Я вызову скорую.

Я посмотрела на свой живот. Красное пятно на рубашке растянулось от бока до бедра. Руки были в крови. Я снова подумала о том, что Джим точно проследит мой путь сюда, хотя будет лучше, если он этого не узнает. Так он будет в безопасности. Так, по крайней мере, один из нас выживет.

– Мне… Мне плохо… – произнесла я.

Дыхание ослабевало. Приготовившись снова заговорить, я сглотнула перемешанную с кровью слюну, но вдруг за спиной раздались шаги. Все случилось так быстро, что я даже не успела обернуться.

В тот самый момент, когда старушка подняла взгляд над моей головой, я увидела тень рядом с дверной рамой, почувствовала холод ладони, сжавшей мне рот, и силу руки, обхватившей мое тело.

Тогда я поняла, что все вот-вот закончится.

Глава 47

Непонзит

Ночь 26 апреля 2011

Джим Шмоер

Разве существует место более темное, чем одиночество?

Девушка обернулась и впилась взглядом в Джима, не веря своим глазам. Оба были настолько удивлены, что несколько секунд неподвижно стояли друг перед другом, не зная, что делать дальше.

– Кто вы?! – наконец воскликнула девушка. – Кора, оставайся там!

Казалось, она одновременно видит в нем и спасение, и угрозу.

– Джина? – удивленно прошептал Джим. Голос его дрожал. – Джина Пебблз?

Девушка начала задыхаться, ее нижняя губа задрожала прежде, чем она смогла ответить. Вот уже многие годы никто, кроме мистера Роджерса, не называл ее полным именем. Тяжело сглотнув, она кивнула.

– Ты… Ты жива, – с трудом пробормотал Джим.

Он не мог в это поверить. Джим перевел взгляд на девочку и понял, что малышка родилась здесь. Профессор осмотрел комнату: здесь были кровать, туалет и даже душ. На видеомагнитофоне стоял телевизор, а рядом – стопка кассет «Дисней». В центре – стол с приборами и пластиковыми тарелками с остатками еды. В одном из углов были разбросаны около десятка деревянных игрушек. Заметив их, Джим вспомнил кукольный домик в гараже мистера Роджерса.

– Мистер Роджерс запер тебя здесь… – начал он, пытаясь собрать детали пазла у себя в голове. – Но… Зачем?

– Пожалуйста… Не трогайте нас, – испуганно произнесла Джина. – Пожалуйста…

– Я? Нет-нет, я ничего тебе не сделаю. Ради бога, я… Нет. Я искал тебя и… – Он недоговорил. – Меня зовут… Джим Шмоер… Я работаю в университете. Я… журналист. Я расследовал твое дело и…

Профессор был так удивлен, что едва ли мог понять, насколько напугало Джину его появление, и не заметил, как она медленно отступает к девочке.

– Ты пришла сюда и… Он запер тебя здесь… Боже… – произнес Джим и закрыл руками рот, поняв, сколько лет она провела в этом месте и что это значило. – Нужно во что бы то ни стало выбраться отсюда.

– Выбраться? – воскликнула Джина, готовая расплакаться.

Она присела к девочке и обняла ее. На мгновение лицо Джины озарилось светом. Она мечтала об этом с того самого момента, когда мистер Роджерс притащил ее сюда.

– Мама, кто это? – спросила девочка испуганным голосом.

– Это… Твоя дочь? – выдавил Джим.

В горле у него встал ком. Он пытался понять, как все произошло. Он будто разговаривал с мыльным пузырем, который в любой момент мог лопнуть от прикосновения сухих рук. Джина молча кивнула, обнимая девочку.

– Но… Как?..

В голове Джима вспыхивали все новые и новые вопросы, на которые, казалось, невозможно найти ответ.

– Как вы вошли? – вдруг прошептала Джина, гладя каштановые волосы Коры. – Где Лэрри?!

Ее вопрос прозвучал словно выстрел.

– Лэрри?!

Джим не знал, что это имя мистера Роджерса.

– Лэрри… Роджерс… Где он?!

– Он… Он запер меня в подвале мастерской, – признался Джим. – Я спустился и… Он закрыл люк с обратной стороны.

Джина обреченно вздохнула. Она поняла, что это значит. За все годы, проведенные здесь, ей трижды удалось выйти за металлическую дверь на другой стороне прохода, но из этого ничего не вышло. Мистер Роджерс был намного сильнее, и у нее не было никаких шансов выбраться отсюда.

В первый раз, когда она вышла за дверь, она накинулась на него сзади, но безрезультатно. Джина воспользовалась моментом, когда Роджерс в очередной раз принес ей еду и подгузники на следующий месяц и, уходя, по невнимательности не закрыл щеколду на белой двери. Джина терпеливо готовилась к новой попытке, каждый день ожидая его возвращения, однако, когда он появился вновь, надежда на побег моментально испарилась: она увидела, как Лэрри потирает место удара, словно это была просто царапина. Это случилось в 2003-м, тогда Коре было всего несколько месяцев, а Джина всеми силами души стремилась сбежать и дать дочери будущее. Когда девушка ударила Роджерса, Лэрри вместо того, чтобы найти ее в темноте и ударить в ответ, бросился к зарыдавшей Коре. Она лежала в углу, укутанная в одеяло, ожидая, пока мать разделается с ним и они вместе сбегут из этого кошмара.

– Твой брат думал, что ты сбежала… – сказал Джим, давая Джине понять, что он знает всю историю целиком. – Мы должны выбраться отсюда. Множество людей ищет тебя.

– Вы знаете Итана?! – удивленно прошептала Джина.

Наконец она позволила себе заплакать. Они с Итаном выросли, объединенные одним горем, и расстались, поглощенные им же.

– Я разговаривал с ним. Ты не представляешь, как он скучает по тебе…

– Итан… – выдохнула она.

Ее взгляд затуманился воспоминаниями.

– Что произошло, Джина? Как ты здесь оказалась? – спросил Джим.

Он хотел наконец понять, что случилось.

– Лэрри – это… отец Тома, моего… Моего бывшего парня.

– Я знаю, – сказал Джим.

Джина задумалась, прежде чем заговорить дальше. Она крепко обняла Кору. В объятиях матери девочка, похоже, чувствовала себя в безопасности. Ее ярко-зеленые глаза не отрывались от Джима, словно она смотрела на приведение.

– Все началось за несколько месяцев до того, как я попала сюда. Я много думала об этом, и теперь мне кажется, что все указывало на то, что мне суждено закончить дни в этой дыре. Знаете, с хорошими людьми не всегда случается только хорошее. Иногда они становятся наживкой для дьявола. Он выбирает кого-то и разрушает его жизнь ради чистой забавы. Все началось, когда мой отец убил мою мать.

– Я думал, что… Они погибли в пожаре.

– Итан поджег дом после того, как отец задушил ее собственными руками. Я все видела. Я набросилась на него, но… Не смогла ничего сделать. Отец был пьян, и Итан поджег дом. Мы поклялись сохранить этот секрет, чтобы нас не разлучили.

Слушая ее, профессор Шмоер затаил дыхание.

– …Мы оказались в доме дяди и тети. Мы думали, что все налаживается, но… Они были помешаны на вере. Не знаю, представляете ли вы, что это такое. Они отдали нас в Маллоу и ежедневно подвергали жестоким наказаниям. Тетя избивала нас, если мы ошибались в молитвах, заставляла читать их, пока мы не сваливались без сил. Но мы терпели. Я старалась заботиться о брате. Я не хотела, чтобы нас разлучили.

Джим вздохнул. Он понял, что уклончивое поведение ее дяди и тети на самом деле было щитом, скрывающим истину. Хоть они и признались, что избили племянницу в тот день, когда она сбежала к Тому, Джима ничуть не удивила эта совершенно иная история, которую он услышал от молодой девушки.

– Твои дядя и тетя искали тебя, Джина. Я сам убедился, каким тяжелым ударом стало для них твое исчезновение. Они очень переживали, хотя… Может быть, это было чувство вины. Они рассказали, как наказали тебя, когда ты сбежала к своему парню, Тому.

Джина на секунду опустила взгляд: это имя вызывало в ней противоречивые чувства.

– Я познакомилась с Томом в школе. Он был хорошим. У него было доброе сердце… Или, по крайней мере, мне так казалось. После всего, что было, после побоев от отца, смерти матери и пожара, благодаря Тому я вновь научилась мечтать. Я… Влюбилась в него. Полагаю, мы оба влюбились друг в друга. Мы вместе проводили время. Мы стали неразлучны. И… Однажды мои дядя и тети увидели, как мы целуемся в моей комнате.

Джина фыркнула, будто вспомнила серьезную ошибку, которая теперь казалась просто смешной историей.

– Для них это было непростительно. Они заставили меня расстаться с ним. Они хотели, чтобы мы больше никогда не виделись. В тот самый вечер я сбежала из дома и пришла к Тому.

Джина зажала Коре уши.

– Мы переспали, – прошептала она, – а потом… Будто ничего не произошло, он сказал, что я должна вернуться домой.

– И ты забеременела, – со вздохом сказал Джим.

– Дайте мне договорить. Тем вечером Том попросил отца отвезти меня домой на машине. – Она снова фыркнула и большим пальцем погладила Кору по тыльной стороне ладони, словно набираясь сил, чтобы продолжить. – По пути он рассказывал мне, как ему одиноко. Что его бросила жена и что… Он видел меня со своим сыном.

Джим покачал головой.

– Не стоит продолжать, – сказал он.

– Мы никогда не выберемся отсюда. Вам лучше знать, что за дьявол будет вас кормить.

Профессор кивнул, хоть и предчувствовал, к чему все идет.

– Он… Изнасиловал меня в машине. Сейчас мне кажется, что я недостаточно сопротивлялась. И это мучает меня. А что, если бы я… Кричала? Если бы попыталась убежать? Или со всей силы укусила его? Такие вопросы будут преследовать меня весь остаток жизни. Он остановил машину посреди пустыря, на безлюдной дороге рядом с Фортом Тилден и… я ничего не смогла сделать. Он сильный мужчина. Знаете, в тот момент мне казалось, что это происходит не с моим телом. Я была как будто внутри него, но вместе с тем и вне, понимаете? Потом он отвез меня в дом дяди и тети и оставил там, всю в слезах. Они встретили меня поркой во имя самого Бога. Я злилась и на них, и на весь мир за то, что он так жестоко обошелся со мной. Как они могли быть так… Слепы? Если Бог видел, как Лэрри надругался надо мной, наверное, он как следует посмеялся над моим горем.

– Это случилось до того, как ты оказалась здесь… – прошептал Джим.

– В течение следующих недель я не знала, как вести себя с Томом. Я хотела все ему рассказать, но не могла, и поэтому отдалилась от него. Это был его отец. Знаете, я даже думала, что все случилось по моей вине. Вот до чего дошло мое безумие. До того, что я начала винить себя в том, что я женщина. Не то чтобы я думала, что никто мне не поверит. Это я сейчас так думаю. А тогда мне просто было очень страшно.

– Мы должны выбраться, – прервал ее Джим. – Любой ценой.

– Потом у меня началась задержка, и через несколько недель меня вырвало во время урока. Мир ушел у меня из-под ног, когда я сделала тест и он оказался положительным. Я должна была рассказать Тому. Рано или поздно он бы об этом узнал. Я сказала, что мне нужно с ним поговорить, и мы договорились увидеться после занятий. Он предложил встретиться у него дома. Я… Я не хотела снова видеть Лэрри, но… Он сказал, что отец будет работать и что нам никто не помешает. Если б в институте узнали, меня бы высекли. Я… Мне нужно было рассказать ему, что со мной сделал его отец, и попросить у него помощи, чтобы решить… Мне нужно было, чтобы кто-то сказал, что это не моя вина.

На несколько секунд она замолчала, не отрывая взгляда от Джима.

– Я помню этот день, будто все случилось вчера, – продолжила она. – Вместе с братом я вышла из автобуса на той стороне моста, потому что его укачало. Это пришлось как раз кстати, так как у меня появилось время подумать о предстоящем разговоре с Томом. В тот день небо было покрыто маленькими облачками, и мы остановились на пару минут, чтобы полюбоваться ими. Итан был совсем малыш. Он ничего не знал, хоть и спрашивал меня несколько раз, все ли в порядке. А потом… Я попрощалась с ним и сказала, чтобы он шел домой, а мне нужно встретиться с Томом. Тогда я видела его в последний раз. Помню, что остановилась посмотреть картину одного старика, который жил на парковке. На ней был изображен рассвет над океаном. Цвета были такие яркие: оранжевый, красный, голубой, фиолетовый… Но мне эта картина показалась самой грустной картиной, какую я только видела в своей жизни. Она напомнила мне начало чего-то нового, как то, что должно было начаться после смерти отца, когда после восхода солнца все наполнится светом и начнется новый день. Но на самом деле это был закат, с которым приходят все самые страшные сны. В слезах я дошла до дома Тома и остановилась перед крыльцом, чтобы хоть немного успокоиться. Но прежде чем я успела сделать это, из гаража выбежал Лэрри и набросился на меня. Я застыла, не веря своим глазам. Когда Том сказал, что отец будет работать, я не подумала, что он будет работать дома. Все произошло так быстро. Он спросил, что я здесь делаю, рассказала ли я кому-нибудь и собиралась ли сделать это. И… Я засомневалась. Я дрожала… И не знала, что сказать. Думаю, он понял все по моим глазам. Не знаю, можно ли назвать мое состояние паникой, но один-единственный жест все изменил. Я дотронулась до живота, боясь за… нее, – заключила она, нежно обнимая Кору.

– И он запер тебя здесь, – прошептал Джим.

Джина кивнула.

– Он сказал, что не может допустить, чтобы Том узнал о его поступке. Он подхватил меня на руки, как какой-то мешок, и бросил в тот люк, через который вы вошли. Я упала без сознания. Когда пришла в себя, весь день провела в полнейшем одиночестве и постоянно звала на помощь. Но никто меня не услышал.

– Тебя искали повсюду, Джина.

– Он приходил, только чтобы принести мне еду. Я спала на полу и справляла нужду в ведро. По мере того как рос живот, Лэрри чувствовал себя все более и более виноватым, поэтому начал работать над расширением подвала. Я наблюдала за ним, пытаясь придумать, как выбраться. Он спускался сюда с инструментами и лампой и… Построил это место. Кора родилась вон на той кровати.

Джина опустила взгляд и показала на койку в углу.

– Этот сукин сын даже ни разу не спросил, как ее зовут. Тем лучше. Пусть он ничего о ней не знает. У него не будет этой силы.

– Боже… – выдохнул Джим.

Он пытался собрать у себя в голове картинку этих девяти лет, которые Джина провела здесь, но не мог даже вообразить ее страдания. Вдруг он вспомнил рассказ миссис Эванс о том, как Роджерс ремонтировал дом, и понял, почему он отказался его продавать.

– Но кто отец Коры?

– Какая разница? – ответила Джина. – Она – все, что у меня есть. И я не хочу этого знать.

Это была правда. Кора стала для нее единственным смыслом жизни. Пока с девочкой все в порядке, остальное не имело значения.

Вдруг Кора встала и подошла к Джиму.

– Хочешь посмотреть мои игрушки? – спросила она чуть ли не весело, как будто поняла, что он не причинит ей вреда.

Она взяла его за руку, и профессор почувствовал, как от затылка к груди пробежал холодок. Сердце больно сжалось. Джина была тронута поступком дочери. Она посмотрела на профессора, и лицо ее сморщилось от накативших слез.

– Джина, могу я кое-что у тебя спросить? – сказал Джим, пока девочка несла ему маленький деревянный поезд.

– Оставьте несколько вопросов про запас на следующие годы. Не думайте, что нам удастся вскоре отсюда выйти.

– Когда он спускается… Он все так же?.. – Он не смог закончить фразу.

– Нет. Думаю, Лэрри уважает хотя бы то, что у меня есть Кора.

Джим с облегчением вздохнул. Вся эта история и без того казалась чудовищной, но драма стала бы просто невыносимой, если б Роджерс к тому же сделал Джину своей рабой. Не то чтобы быть пленницей легче. Однако на этой еще более ужасной ступени дурной сон превратился бы в нескончаемый ночной кошмар, в котором ее душа кричала и плакала, не смолкая ни на минуту.

– Как часто он спускается? Сколько у нас времени?

– Когда как. Иногда каждые две недели. Каждый месяц. Приносит еду, витамины и лекарства. Здесь есть водопровод.

– Что? Две недели? Нет! – воскликнул Джим. – Нам нужно выбираться отсюда, сейчас же.

– У вас есть план? – взволнованно спросила Джина. – Я все перепробовала. Люк не сдвинуть. Не думайте, что сможете открыть его и выйти. Если он закрыт, то уж ничего не поделаешь. Здесь нет окон и никаких других выходов. У Лэрри есть… электрошокер. Думаете, я не пыталась? Видели, что у него нет одного пальца? Это я. Я откусила его. Тогда я была как никогда близка к побегу, но… Не смогла. Он ударил меня шокером, и я упала. Коре тогда было три. А сейчас… Я уже не надеюсь.

– Джина, послушай. Мы выберемся. Кора не может жить здесь, и ты не должна быть ничьей пленницей. Понимаешь? Никто не заслуживает такого. Мы должны найти выход.

Вдруг малышка Кора отошла от него, молча подошла к коридору и подняла с пола какой-то предмет, лежавший рядом с тоннелем. Это был телефон Джима. Должно быть, он уронил его, пока полз на коленках.

– Кто такая Оливия? – спросила девочка, увидев имя на экране и с интересом разглядывая телефон.

– Оливия? Моя… Моя дочь, – в растерянности ответил Джим.

– А почему Оливия дрожит? – с любопытством спросила девочка.

– Дрожит? Что ты?.. – сказал Джим, переводя взгляд на Кору.

Малышка повернула к нему телефон, и он увидел на экране надпись «Входящий вызов». Ему звонила Оливия.

– Здесь есть связь! – изумленно воскликнул Джим.

Глава 48

Ночь 26 апреля 2011

Мирен Триггс

Всю жизнь я искала правду, в то время как она всегда была внутри.

Обхватившая меня рука – не рука Итана. Что происходит? Кто это?

Я вижу смерть в черных глазах старушки, чувствую ее в пустоте моей груди, в моем последнем вздохе под его рукой, закрывшей мне рот.

– Что ты делаешь, Лэрри? Мы должны помочь этой девушке, – говорит женщина.

И вдруг я понимаю, какую большую ошибку совершила, придя сюда.

Миссис Адель Роджерс смотрит на меня взглядом, в котором смешалось удивление и недоверие. Я вспоминаю, как видела ее на поисковых рейдах, когда искали Джину. Это бабушка Тома, молодого человека, с которым встречалась Джина на момент своего исчезновения. Под воздействием адреналина я вспоминаю все как в замедленной съемке: вот она сидит за одним из столиков кафе и рассказывает, где, по ее мнению, надо искать девочку. То, что я вижу ее здесь, заставляет почувствовать некое облегчение, несмотря на то, что я понимаю, что все вот-вот разрешится. В конце концов, по ее глазам я вижу, что она хороший человек и что она беспокоится обо мне.

– Лэрри! Разве ты не видишь, что она ранена? – восклицает она, не понимая, что происходит.

– Замолчи, мама! – в ярости орет он.

Он оттаскивает меня назад, поднимает на руки и несет прочь от дома. Мои ноги висят в тридцати сантиметрах от земли, рот зажат его грубыми, толстыми пальцами, от которых пахнет опилками.

– Лэрри! Ты что… Сошел с ума? Этой девочке нужна помощь! Что ты творишь?

Тело совсем ослабло, и я едва ли могу бороться с мощными руками Лэрри. Что происходит? Почему он схватил меня? Мысли не слушаются. Со мной на руках он открывает гараж и бросает на пол, словно охапку дров, которые собирается рубить.

– Ай! – кричу я от боли. – Что… Что вы делаете?

Мне страшно. Я смотрю на него снизу вверх, и мне кажется, что он в три раза больше меня. Сейчас я всего лишь беззащитный раненый щенок. На виске у Лэрри вздулась вена, лицо побагровело от злости. Из гаража он сделал что-то наподобие столярной мастерской. В гневе он мечется от одной стены к другой. Его движения так порывисты, что он ударяется головой о свисающий с потолка светильник. Свет начинает моргать, отбивая во мраке ритм моего сердца.

Лэрри направляется к столу с инструментами и берет оттуда какой-то предмет. Мгновение спустя он приставляет к моему горлу отвертку. Ее конец мягко упирается в мое тело, чтобы нанести последний удар.

– Ты пришла с ним, да? – вопит он вне себя от ярости.

– Что?.. – От боли я едва могу говорить. – Прошу, помогите…

– Зачем ты заявилась в мой дом?! Ты тоже журналистка, да?! Как и этот очкарик. Твою мать!

Он пододвигается ближе, чтобы рассмотреть мое лицо, наполовину скрытое нарисованной маской, которая сбежала уже до самых губ.

– Ты… Истекаешь кровью… – вдруг говорит он, смотря на мой окровавленный живот.

– Прошу, позовите на помощь. Вызовите скорую, – шепчу я.

Я не знаю, сколько еще смогу продержаться. Я начинаю терять сознание. Мне срочно нужна помощь.

Он снова встает и делает глубокий вздох. До него доходит, что его руки запачканы моей кровью, и я чувствую, как его напряжение превращается в панику.

Я не понимаю, почему Лэрри Роджерс схватил меня, но у меня нет сил, чтобы думать об этом. Стены дрожат, пол кружится. Я кашляю, и на полу появляется пятно крови. Это нехорошо. Думаю, я умру. Это понятно по тому, как все сильнее и сильнее бьется сердце, будто оно мчится к обрыву, где гаснет свет. Возможно, во мраке я и найду что-то, но сейчас, предчувствуя конец, понимаю, какой глупой была.

Я никогда не была «мертвой при жизни». Теперь, в глубине души, я боюсь потерять те чувства, которые, казалось, переживала отстраненно и с сожалением. На самом деле они жили внутри меня, будто моя душа была рамкой картины, которая очерчивала границы моего характера, мои тени, свет и цвета, которыми я показывала себя миру.

После стольких лет, проведенных в печали, эти цвета стали темными и мрачными, но я наконец понимаю, что даже при моем образе жизни я радуюсь и страдаю теми оттенками, которые придает мне моя собственная картина. Я отдаляю от себя мужчин, потому что чувствую себя сломанной игрушкой. Я одержима поисками людей, потому что должна найти саму себя. Мне нравится быть одной, потому что в действительности я получаю удовольствие от времени, проведенного в изучении уголков моего сердца.

– Пожалуйста… – произношу я из последних сил, которые только могу найти, – помогите…

Последнее слово прозвучало шепотом.

– Говори! Что ты знаешь?! Вы пришли вместе? Кто это с тобой сделал?

– Вме… сте?..

Мне тяжело дышать. Я не понимаю его вопроса.

– Черт, черт! – орет он.

Он хватается руками за голову и с силой ударяет по столу.

– Мне придется спустить тебя вниз, – говорит он. – Я не могу никуда отвезти тебя. Понимаешь? Я не могу рисковать, чтобы… Чтобы началось расследование. Они увидят кровь и… Захотят проверить, не я ли сделал это с тобой. И… Найдут их.

– Что?.. – шепчу я.

Глаза закрываются. Мужчина отходит на несколько метров, наклоняется над люком и, открыв замок, с трудом поднимает дверцу. Роджерс торопится, будто боится, что что-то внизу сбежит оттуда.

– Что… Ты собираешься… Прошу… Мне нужна…

Внезапно он произносит слова, после которых я наконец понимаю все.

– Я не могу допустить, чтобы нашли Джину, – бормочет он сквозь зубы, словно думая вслух.

Услышав имя Джины из уст Роджерса, я осознала смысл каждого шага, который вел меня сюда. Ответ всегда находился в том самом доме, который был отвергнут еще во время первого этапа расследования. Я с трудом собираюсь с силами, чтобы заглянуть ему в лицо, и понимаю, что именно он был недостающей деталью пазла.

Итан сказал правду: он не причинил вреда своей сестре. Даже Маллоу и Божьи Вороны, кажется, не имеют никакого отношения к ее трагическому финалу.

– Джина дошла до этого дома, верно? – спрашиваю я из последних сил.

Он замирает и печально смотрит на меня.

– Я знал, что ты пришла искать ее, как и он… – шепчет Роджерс, будто с самой первой секунды только и ждал этих слов.

– Кто… он?

Он нагибается надо мной, поднимает, словно я ничего не вешу, и подносит к люку. Однако именно в тот момент, когда он собирается бросить меня вниз, за нашими спинами раздается голос.

– Папа?! Господи, что ты делаешь?! – кричит Том.

– Замолчи, Том! Я все объясню потом! Помоги опустить ее! Быстрее! – злобно отвечает Роджерс. – Люк открыт, и он может…

Я вспоминаю Адель Роджерс и надеюсь, что она, испугавшись, сейчас звонит в полицию. Может быть, именно она предупредила внука.

– Опустить? Туда? – перебивает Том, не понимая, о чем тот говорит. – Отец… Этой женщине нужна помощь. Мы должны вызвать скорую.

Затем, посмотрев мне в глаза, он удивляется:

– Это… журналистка! Та, которая помогала искать Джину много лет назад…

– Помоги мне опустить ее, черт тебя подери! Ты что, хочешь все потерять? Потому что именно это и случится, если кто-то притащится сюда с расспросами.

– Все потерять? Отец, о чем ты? Что с тобой такое? Бабуля напугана. А теперь ты пугаешь меня.

– Том! – орет Роджерс. – Не разочаровывай отца. Ради тебя я отдал все, ты знаешь об этом? Все!

– Но, папа… – Голос Тома дрожит.

У меня нет сил двигаться.

– Давай. Возьми ее за ноги и закинь внутрь. Вход маленький.

– Отец, если мы не поможем ей, она умрет. Посмотри, сколько крови.

Он прав. Мои глаза вот-вот закроются, и, вероятно, навсегда. Как бы мне хотелось, чтобы руки, которые держат меня, были руками Джима. Он даже мерещится мне в тени, как воспоминание, всплывающее во мраке, где хочет похоронить меня Лэрри.

Но вдруг образ Джима движется в темноте, издает громкий крик и прыжком кидается на Лэрри. Он настоящий. Это он. Как ангел, возникший из глубины моих страхов, чтобы вернуть мне простую, твердую надежду или последнее предсмертное воспоминание. И тогда я понимаю, о ком говорил Лэрри, когда спрашивал, пришли ли мы вместе.

– Джим… – шепчу я, чувствуя радость в первый и последний раз.

Джим бьет Роджерса по лицу каким-то металлическим предметом, который блестит у него в руке. В его движении я вижу ярость и отчаяние. От удара Роджерс пошатывается и роняет меня. Пока падаю, я думаю о том, что у меня было. Воспоминания относят меня к той жизни, которую я потеряла. Мгновение спустя я ударяюсь головой об пол, и все тонет во мраке.

Глава 49

Ночь 26 апреля 2011

Джим Шмоер

Конец любой истории никогда не совпадает с желаемым, но он тот, что всегда был неизбежным.

Профессор Шмоер бросился к Коре, испугав девочку, выхватил телефон из ее рук и судорожно принял вызов Оливии.

– Оливия!

– Папа! Где ты? Мама сказала, что… Ты спрашивал обо мне.

– Солнышко! Ты должна позвать на помощь. Пожалуйста. Меня похитил один человек.

– Что?!

– Прошу тебя. Запиши адрес. Позвони в полицию. У тебя есть ручка и бумага? Скорее!

– Папа, о чем ты? Ты меня пугаешь.

– Милая! Делай, что я прошу. Вызови полицию и попроси помощи. Я заперт в подвале гаража, Непонзит, улица 149, дом 16.

Под напором этих слов голос Оливии на другом конце треснул, словно расколовшаяся тарелка.

– Пап?

– Непонзит, улица 149, дом 16, – отчаянно повторил Джим.

Вдруг из прохода раздался шум открывающегося замка.

– Он идет! – испуганно воскликнула Джина.

Она узнала этот звук, как щенок, который знает, как шумит мешок с его кормом.

Малышка Кора побежала в угол и спряталась под одеяло. Джим перевел взгляд на дыру, через которую он вошел сюда.

– Я люблю тебя, Оливия, – прошептал он и положил телефон на столешницу, не дав дочери договорить.

Пригнувшись к полу, Джим забрался в проход и добрался до другого конца. Снаружи до него донеслись голоса Тома и мистера Роджерса. С полок с консервными банками Джим схватил первое, что попалось под руку. Он хотел было затаиться в темноте и устроить неожиданное нападение, когда Роджерс спустится вниз. Однако, заглянув в просвет открытого люка, он увидел на руках Роджерса Мирен, раненую и без сознания.

Он взобрался на лестницу и замер на середине, выжидая наилучшего момента. Он не знал, что из этого получится, но у него не было никаких сомнений, что лучше драться до последнего и никогда не сдаваться. Джим увидел, как глаза Мирен застыли на нем, а затем затуманились предсмертной дымкой. На ее губах запеклась кровь. Глаза были покрыты черной краской.

Не колеблясь, он бросился на Лэрри и ударил его консервной банкой по лицу. Мирен упала на пол. Мистер Роджерс закачался и рухнул назад, ударившись о металлический корпус одной из своих машин. Джим яростно заревел.

– Папа! – растерянно воскликнул Том.

Он не успел произнести свой вопрос, как Джим снова накинулся на его отца и схватил того за шею.

– Том… – задыхаясь, просипел Лэрри. – Помоги…

Нападение Джима застало его врасплох: он был ошеломлен настолько, что в течение нескольких мгновений находился в полной власти профессора.

Том смотрел на происходящее с широко открытыми глазами, будто видел перед собой привидение. Он не понимал, почему отец хотел спрятать в подвале раненую женщину и, того меньше, почему журналист, с которым он разговаривал несколько часов назад, вдруг выпрыгнул из люка и напал на его отца. Он всегда думал, что это отверстие не более чем простой резервуар для опилок и склад рабочих инструментов.

И тогда Джим произнес слова, которые открыли ему правду, как смерч, прилетевший уничтожить эту полную обманов жизнь. Один и тот же пазл у разных людей складывается в одну и ту же картинку. Однако деталь, придающая всему смысл, у каждого своя.

– За что ты поступил так с Джиной? – заорал Джим в вспышке ярости.

– С Джиной? – прошептал Том.

Его последней деталью стало это обвинение в сторону отца. Вдруг он понял, почему тот постоянно уходил работать в гараж, почему отказывался переезжать и почему так настаивал, чтобы Том сконцентрировался на учебе и забыл Джину, когда та исчезла.

– За что?! – продолжал Джим.

– Папа?.. Что… Что ты сделал?.. – прошептал Том, не веря своим ушам.

В его голове все так перемешалось, что он не мог пошевелиться, пытаясь вспомнить все моменты, когда отец вел себя странно. Сейчас они все одновременно будто взлетели на воздух под давлением памяти.

Неожиданно мистер Роджерс извернулся, высвободился из рук Джима и оттолкнул его, отчего тот упал на стол. Быстрым движением Роджерс отпрыгнул от Джима и подбежал к сыну.

– Том! Я все тебе объясню, – воскликнул он.

В голосе его слышались отчаяние и мольба.

А потом произошло это.

Бледная кисть с тонкими пальцами взялась за край люка. За ней последовала худая рука и, наконец, голова Джины. Ее блестящие глаза, трепеща, встретились с глазами Тома. Он тут же узнал ее. В своих воспоминаниях он столько раз переживал те чувства, которые испытывал рядом с ней, столько раз видел чересчур яркие сны, где его снова охватывала нежность и подростковая любовь, с которой ничто не могло сравниться.

– Джина… – еле слышно произнес он.

– Джина… – сказал другой мужской голос, раздавшийся у входа в гараж.

Джим обернулся и увидел Итана. В правой руке парень держал нож, не верящий в происходящее взгляд застыл на сестре. Он шел за Мирен, а когда увидел, что Роджерс схватил ее и потащил в гараж, задумался, как поступить. Какое-то время он сидел, затаившись за углом, но, когда Том побежал к гаражу, осознал связь между этим домом и тем местом, куда пошла его сестра. Нервным шагом Итан подошел к мастерской. Он страшился узнать, что там внутри, и понять, почему отец Тома вел себя так необъяснимо. Заглянув за дверь, он увидел борьбу, драку, а затем испуганное лицо Джины.

– Итан… – прошептала она.

Джина поднялась на последнюю ступень и осторожно ступила на пол. Защищаясь от Лэрри, она подняла обе руки.

– Лэрри… Дай нам уйти. Пожалуйста, – нервно проговорил Джим. – Полиция уже едет.

– Ты лжешь, – в гневе ответил он.

Роджерс не мог в это поверить: после стольких лет, в течение которых он не допустил ни одного промаха, все вдруг рухнуло из-за простых вопросов какого-то журналиста, который продолжал искать Джину. Лэрри чувствовал, что его загнали в угол. Джим понял, что Роджерс может напасть в любой момент, как кабан, готовый смять все на своем пути, лишь бы уйти живым из-под наведенного на него ружья.

– Джина… – повторил Итан.

Мысленно он перенесся в ту ночь, когда они, еще детьми, выбрались из пламени, вспомнил огонь, ярость и месть…

Несмотря на очевидные изменения, произошедшие в брате с момента их разлуки, Джина тут же узнала его.

Изгиб его бровей, цвет глаз, нос, похожий на маленькую оливку, как она всегда называла его. Когда Джина увидела Итана, что-то в груди вспыхнуло и она снова оказалась в том далеком, похожем на сон моменте, когда она сказала ему: «Увидимся дома». В течение стольких лет девушка вспоминала эти безобидные слова и говорила себе, что, знай она, что произойдет, то крепко бы обняла его и пообещала, что никогда не перестанет думать о нем. Но Итан уже не был прежним.

Шум ветра, доносившийся с океана, проникал сквозь щели в деревянных стенах, и его свист звучал мелодией драматических финалов. Вдруг Итан понял, что виновниками исчезновения его сестры были мистер Роджерс с сыном, и его обуяла неконтролируемая ярость.

– Это вы! – закричал он. – Это вы похитили ее! Вы похитили единственное, что у меня было! Единственное!

В ярости он бросился в мастерскую и кинулся на Тома. Парень с силой схватил Итана за руку, но было поздно: нож вошел ему в живот, пронзив желудок и поджелудочную железу.

– Итан, нет! – закричала Джина.

– Том! – воскликнул его отец.

Мистер Роджерс бросился к Итану и схватил того за сжимавшую нож руку. Брови Тома удивленно поднялись, и, опустив взгляд, он увидел, что его руки покрыты кровью. Он медленно опустился на пол, будто ноги были не в силах держать вес его тела, и оперся спиной о ножку рабочего стола отца.

В гневе мистер Роджерс потащил Итана по всей мастерской, словно половую тряпку, и внезапно замер, пригвоздив тело парня к стойке с инструментами. Выражение лица Итана вмиг изменилось и вместо неверия и страха на нем изобразилось удивление. Лэрри в растерянности наблюдал за этим изменением и понял, что Итан в панике пытается оглянуться. Один из крючков, на которых висели инструменты, пронзил спину парня до самого сердца. Мгновение спустя Итан застыл с широко открытыми глазами. Лэрри отошел, испугавшись того, что натворил. Многие годы он тащил за собой и скрывал самую большую ошибку в своей жизни. Несмотря на то, что иногда он и задумывался покончить со всем разом, у него не хватило смелости не только сделать это, но даже вообразить, что когда-нибудь он пересечет эту линию, которая всегда представлялась ему непреодолимой. Однако если человек спускается на одну ступень во мрак, дальнейший путь вниз – лишь вопрос времени: понемногу, день за днем, он будет опускаться все ниже, пока однажды, взглянув наверх, не осознает, как далеко он от света.

Никто не ожидал услышать внезапный крик: «Полиция! Руки вверх!» В мастерскую ворвались три полицейских с направленными на Лэрри пистолетами. Джина в испуге упала на пол и подползла к люку, чтобы обнять Кору, которая все это время не высовывалась наружу, как ей велела мать. Девять лет Джина провела, мечтая о том моменте, когда кто-нибудь спасет ее, сотни раз ждала услышать крики полиции, которые раз и навсегда положат конец этому кошмару.

Джим упал на пол рядом с Мирен и прикрыл ее своим телом. Он обнял ее так, как никогда не обнимал ранее, и в страхе отпрянул, чтобы посмотреть на ее закрытые глаза, посиневшие губы и белую кожу, которая с каждой секундой становилась все холоднее. Он заплакал. Он кричал, не обращая никакого внимания на полицейских, целящихся в голову Лэрри, который в глубине души тоже ждал этого дня. Конец всех историй никогда не совпадает с желаемым, но он всегда приносит неизбежную развязку. Дрожащими руками Джим погладил лицо Мирен, понимая, что ласкает ее в последний раз. Он вспомнил ночь, которую они провели вместе, свои острые вопросы, когда она еще была его студенткой. Их поцелуй и проигранные битвы. Мир, который они пытались изменить, и правду, которую они всегда искали.

Он обнял ее тело. Внутри он кричал и плакал. Джим поцеловал ее в лоб и, безутешно рыдая, прислонился к ее лицу своим. С его губ сорвалось: «Я люблю тебя». И вдруг, в последний миг, Мирен выдохнула слабое:

– И я тебя.

Эпилог

– А что с Мирен Триггс? – спросила женщина с первого ряда, как только настала очередь вопросов и ответов.

Всю презентацию она держала в себе этот заранее подготовленный вопрос. Прежде чем ответить, Джим на несколько мгновений задумался. Профессор Шмоер чувствовал себя неуютно перед такой многочисленной публикой, абсолютно не похожей на привычную для него аудиторию студентов. В этот день она была слишком разнородной: женщины всех возрастов, которых объединяла любовь к детективным историям. Сидя на креслах, они смотрели на него как на старого знакомого, страстно желая узнать больше о его личности. Джима удивили улыбки на их тщательно изучавших его лицах, однако он хорошо умел контролировать эмоции и казаться невозмутимым.

На столе стояла фотография Мирен Триггс, рядом – стопка книг «Игры души». По всему книжному магазину толпились люди, не выпуская из рук свои экземпляры и сжимая их так, будто в будущем вся планета будет скучать по этому объятию по вине невидимого врага.

В первом ряду светловолосая женщина средних лет строила Джиму глазки, и он не знал, как реагировать на ее поведение. Не став ждать, пока Джим совершит какую-нибудь оплошность, Марта Уайли бросила короткий ответ.

– Без комментариев, – с улыбкой произнесла она и колпачком ручки указала на мужчину с задних рядов.

Издательство «Стилман Паблишинг», одна из самых крупных компаний в Соединенных Штатах, постоянно искало новые пикантные истории, которые они могли бы опубликовать. Каждая книга, выходящая под их знаком, автоматически превращалась в бестселлер. Для людей их логотип на корешке служил стопроцентной гарантией того, что книга непременно поразит и станет популярной с самого первого дня выхода. Каждый книголюб следил за новинками этого издательства, чтобы потом поддержать беседу на популярную тему, а случайные читатели просто не хотели пропустить историю, о которой говорили все вокруг. После того как люди услышали об «Игре души» и о статье о заточении в плен, борьбе, отваге и мести, книга вмиг превратилась в самый продаваемый роман страны. Рекламные плакаты и витрины книжных магазинов кричали о нем как о самой прорывной книге года, а в метро несложно было найти людей, увлеченно читающих роман.

После приезда полиции той роковой ночью Лэрри Роджерс был арестован по обвинению в похищении и сексуальном насилии над Джиной, а также в похищении детей, так как в плену он держал и маленькую Кору. До прибытия на место событий службы экстренной помощи Джим ни на секунду не переставал шепотом разговаривать с Мирен и гладить ее. Он не отходил от нее и, несмотря на то что ее глаза ни разу не открылись, он знал, что она его чувствует. Он, как мог, перевязал ей рану и, когда прибыли врачи, в отчаянии закричал, чтобы они вытащили ее с того света, хотя смерть казалась неизбежной. Когда он вместе с Мирен забрался в машину скорой помощи, наступил рассвет. Он выпустил ее руку только тогда, когда Мирен увезли на срочную операцию. Пять часов спустя врач вышел из операционной и с серьезным лицом сказал, что Мирен получила слишком много внутренних ранений. Они зашили их и сделали все возможное, чтобы спасти ее, но с этого момента только от нее зависело, выйдет ли она из комы или нет. Родители Мирен приехали после полудня из Северной Каролины. Ее мать обняла Джима, и они стояли в объятиях друг друга так долго, что оба поняли, какое место занимала Мирен в их жизнях.

На втором ряду Джим заметил молодую девушку с короткими волосами, которая перелистывала только что приобретенный экземпляр. Она напомнила ему Мирен, когда та была студенткой. Он не смог подавить в себе эмоции и почувствовал, что мероприятие дается ему сложнее, чем он представлял в начале.

– Как вам кажется, Джина сможет справиться с началом новой жизни? Сможет ли ее дочь интегрироваться в общество? И что насчет Тома Роджерса? – один за одним метала свои вопросы другая девушка, похожая на студентку факультета журналистики.

– И Джина, и ее дочка сейчас вступают в жизнь, где они сами определяют свое будущее, – ответил Джим. – Я уверен, что у них все получится. Они прекрасно приспособятся к окружающему миру. Том некоторое время провел в больнице, но уже поправился и теперь отдает всего себя, чтобы помогать Джине и заботиться о малышке.

– Они будут жить в Нью-Йорке? – спросила женщина с задних рядов, обнимая свой экземпляр с видом человека, который восторженно ждет начала новой жизни.

– Я бы предал самого себя, если бы вам это сказал, – ответил Джим. – Сейчас самое главное – это то, что у них все в порядке и им будет оказана вся необходимая помощь, чтобы жить дальше.

Затем он указал на девушку из второго ряда, которая напомнила ему Мирен. Казалось, она хотела задать вопрос, не терпевший дальнейших отлагательств.

– Вы встречаетесь с Мирен Триггс? – залпом проговорила она.

Джим уже открыл рот, но Марта Уайли перебила его.

– Если мы хотим, чтобы у всех была возможность подписать свои экземпляры, у нас больше нет времени на вопросы. Следующее интервью в два часа, а вас много. Вы сможете обсудить все, что вас интересует, пока Джим будет подписывать книги.

Джим встал и, немного нервничая, развел руками в извиняющемся жесте. Следующий час он выводил на книгах сердечные пожелания. Он фотографировался, улыбался и с воодушевлением отвечал всем, кто пришел встретиться с ним. Забавно, но хоть он и считал, что его присутствие здесь – удача, он не мог не думать о том, что заслуживал такого успеха.

Два дня спустя после операции Мирен Триггс открыла глаза. Еще не осознавая, где находится, она увидела мать, сидящую на стуле с опущенной головой, и отца на стуле рядом с ней. Они крепко держались друг за друга обеими руками. Джим сидел на полу перед кроватью с закрытыми глазами, в той же одежде, что была на нем, когда она увидела его в доме Роджерсов.

Мирен всматривалась в лицо профессора в полумраке. Все по-настоящему дорогие ей люди находились в этой комнате. Писк монитора, словно метроном, отбивал ритм надежды. Вдруг она кашлянула, и Джим открыл глаза. Они посмотрели друг на друга.

В жизни не так много моментов, подобных этому, и эмоций, которые способны сравниться с тем, что значил для них этот взгляд. Джим вскочил на ноги и осторожно подошел к ней, боясь дотронуться и потерять. На секунду ему показалось, что он спит, но Джим понял, что Мирен дышит и ее дыхание оставляет под маской небольшое облачко пара. Таких подробностей никогда не бывает во снах.

– Эм… Ты проснулась… – наконец прошептал Джим.

Мирен вздохнула.

– Я… Я многим тебе обязана, Джим. Ты… Ты спас мне жизнь.

– Мирен… Прошу тебя, отдыхай. Не говори глупостей. Ты сделала бы для меня то же самое.

– Тут ты прав, – сказала она, снова вздохнув.

Она отодвинула кислородную маску и улыбнулась. Лицо Джима было совсем рядом. Он смотрел на нее, и, охваченная чувствами, она поняла, что означает этот блеск в его глазах, который впервые не заставил ее смутиться. Совсем наоборот.

Миссис Триггс открыла глаза и вскрикнула, увидев, что Мирен пришла в сознание. Не в силах сдержать эмоций, она задергала мужа, чтобы тот проснулся. Когда она подошла к дочери, слезы выступили у нее на глазах.

– Дочка… Слава богу… – сказала она, всхлипывая.

– Вы пришли… – прошептала Мирен.

Мать погладила ее по руке, и Мирен ответила ей тем же, но более мягко. Было видно, как она еще слаба.

– Отдыхай, солнышко… Тебе нужно набираться сил… Хотя знаю, что ты меня не послушаешь. Когда ты меня слушала? Кто будет следить за тобой?

– Мама…

Отец Мирен тоже поднялся, подошел к дочери и, к ее удивлению, не говоря ни слова, поцеловал в лоб. Для нее этот поцелуй был самым важным в жизни. Ее отец был грубоват и не отличался щедростью на проявление нежных чувств. Он был веселым, беззаботным и улыбчивым человеком, но не имел привычки показывать свою любовь. Не выдержав, Мирен заплакала. Когда отец отодвинулся от ее лба, она увидела, как две слезы бегут по его щекам. Она впервые видела, как отец плачет. С трудом вздохнув, Мирен почувствовала себя такой любимой, что ее охватило неудержимое счастье.

Несколько дней спустя к Мирен в больницу пришел Боб Уэкстер. В течение своего визита он показывал ей шрамы от пуль, оставшиеся у него со времен войны в Персидском заливе, когда он, военный репортер, попал под перекрестный огонь. Перед тем как Боб ушел, Мирен удивила его своим неожиданным предложением, равно как и профессора.

– Мне бы хотелось, чтобы историю обо всем этом написал Джим.

– Но… – начал Джим.

– Ты серьезно? – спросил Боб.

– Да. Джим – лучший журналист, которого я знаю, а я… Я чувствую себя не настолько окрепшей, чтобы писать здесь, в больнице. Мне нужно время, чтобы поправиться, и… Чем дольше мы будем тянуть с публикацией, тем меньший интерес она вызовет. Ты же сам знаешь: лучшая новость – новость пятнадцати минут.

– Но Мирен… – растерянно произнес профессор. – Ты заслужила это. Ты заслужила, чтобы статью написала именно ты. Это твоя история…

– Мне больше всего хочется, чтобы эту статью написал ты, Джим, – заключила Мирен. – Это ты нашел Джину. И это ты спас меня…

– Мирен…

– Если ты этого хочешь, лично я не имею ничего против, – отозвался Боб.

– Вот и хорошо. Но место в газете за мной, – с трудом засмеялась Мирен.

Два дня спустя, как только статья под заголовком «Игра души» за авторством Джима Шмоера вышла в интернете, она тут же превратилась в «горячую тему» в социальных сетях. История распространилась как лесной пожар. Повсюду слышались разговоры о девочке-подростке, которая девять лет находилась в плену в какой-то дыре в Рокавей, и о ее брате, который обезумел после ее исчезновения и, не выдержав давления окружения, наполненного нездоровой верой, дошел до того, что из чувства мести распял свою одноклассницу. Вскоре после выхода статьи Джиму Шмоеру позвонили с неизвестного номера. Это была Марта Уайли. Она предложила ему написать книгу, основанную на статье. Джим выдвинул свои условия:

– Я напишу ее только в соавторстве с Мирен. Это не только моя история, – заявил он, как только услышал ее предложение.

Марта согласилась несмотря на то, что ее отношение к Мирен заметно ухудшилось после того, как она битый час ждала ее на той встрече несколько недель назад, а та так и не явилась. Однако Марта не преминула воспользоваться шансом извлечь прибыль из истории Джины Пебблз. Когда Джим озвучил свое условие, в ее голове сразу же сложился маркетинговый план, который только увеличит читательский интерес: несмотря на то, что книга будет подписана обоими, Джим станет участвовать в презентациях один, а сам роман оборвется на самом интересом моменте, чтобы все гадали – жива Мирен или нет. Судьба журналистки составит главную тайну как в романе, так и в реальной жизни, а слухи о ее возможной смерти, вполне вероятно, добавят еще один ноль к числу проданных экземпляров. По словам Марты, такая неоднозначность придется будущим читателям по вкусу, так как открытый финал предоставит им возможность самим домыслить окончание истории. Конечно, часть аудитории вскоре откроет истину, как только найдет в «Пресс» новую колонку Мирен, которая начала выходить каждую среду. По правде говоря, Марта Уайли могла служить примером абсолюта требовательности, но в издательском мире ей не было равных.

В своем доме на Граймс Хилл Бен Миллер высыпал на кухонный стол все содержимое картонной коробки, на которой синим фломастером было написано: «Дэниел». На одном краю стола лежала стопка показаний соседей. В большинстве из них они утверждали, что не видели ничего примечательного в тот роковой день 1981 года. На другом – фотографии велосипеда, игрушек и номеров автомобилей, проезжавших по району в день, когда исчез его сын.

После самоубийства преподобного Грэхема Бен Миллер решил оставить отдел розыска пропавших без вести и выйти на пенсию. За многие годы повседневная рутина настолько затянула его, что он забыл главную причину, заставившую поступить на службу в этот отдел. Он так тяжело переживал каждый печальный случай, что боль потери с тех пор повсюду тянулась за ним. Приходя домой, он не мог сбросить с себя маску опустошенного работой агента. Подав заявление об уходе, Бен собрал вещи и без лишнего шума вышел из офиса, где всегда чувствовал себя чужим. Единственным человеком, с которым он попрощался крепким объятием, была Джен, работница архива. Перед его уходом, она приготовила ему коробку, полную копий дел таких же детей, как Дэниел, которые исчезли за последние тридцать лет из Статен-Айленда, Куинса, Манхэттена и Нью-Джерси. Бен решил посвятить свою старость разрешению последней тайны, мучившей его всю жизнь и разрушившей его семью. Он был так поглощен чтением показаний одного из лучших друзей Дэниела, что не услышал ни шума открывающейся двери, ни шагов за своей спиной.

Вдруг чья-то рука опустилась ему на плечо. Когда он поднял взгляд, в горле у него встал ком: тепло Лиз обдало его нежностью, словно легкий бриз. Бен заплакал, как плачут те, кто наконец осознает свою ошибку, и так же плакала Лиз, сердце которой никогда не прекращало болеть.

Бен поднялся и обнял жену. В этом объятии она почувствовала все те прикосновения, которых ей так не хватало в горестные темные ночи.

Когда Джим подписал последний экземпляр, он с улыбкой попрощался со всеми, собрав несколько романтических писем, которые прочитает вечером, когда вернется домой. Он вышел из книжного магазина в сопровождении Марты Уайли и нескольких читательниц, желающих сделать последнее фото. Марта села в такси, а он пошел в северном направлении по Бродвею, решив прогуляться от 36-й улицы до пересечения с 8-й. При первой возможности он набрал Мирен, и та сразу взяла трубку.

– Где ты?

– Позади тебя, – ответила она.

Не успев повернуться, он ощутил, как кто-то обнял его со спины. Профессор узнал руки Мирен и медленно обернулся. Она была одета в толстовку, легинсы и кепку «Никс», закрывавшую часть лица.

– Ты следила за мной?

– Я была на презентации. Мне понравилось, как ты отделался от комплиментов. Сама скромность, – засмеялась она.

– Ты была там? Я тебя не видел.

– В этом и был смысл, – сказала она с легкой улыбкой. – Как только я увидела, что ты начинаешь подписывать книги и сколько там людей, я убежала за несколько километров.

Затем, словно предлагая ей собственное сердце, Джим поцеловал ее, и она ответила ему.

Неожиданно за спиной Мирен раздался мужской голос:

– Мисс Триггс?

Мирен удивленно обернулась, а Джим поднял взгляд на незнакомца. Это был агент Келлет, в своей синей рубашке и сером галстуке.

– У вас есть минута? Мне хотелось бы с вами поговорить…

Мирен выжидающе смотрела на него, и Джим заметил ее напряжение по тому, как она задержала дыхание.

– Оставишь меня на секунду, Джим? – тихо произнесла она.

– Да… Конечно…

Не понимая, в чем дело, Джим отошел на несколько метров. Мирен серьезно спросила:

– Вы что, преследуете меня? Что вам нужно?

– Помните, что я рассказал вам об Ароне Уоллесе? – поинтересовался агент Келлет.

Мирен кивнула.

– В его доме мы нашли целую коллекцию CD-дисков с записями насилия над детьми.

– В таком случае я рада, что он мертв, – холодно ответила Мирен. – Вы за этим пришли? Сообщить мне, что тип, который меня изнасиловал, еще больший ублюдок, чем я думала?

– Есть кое-что еще, мисс Триггс.

Он достал фотографию из кармана пиджака и показал ей:

– Это снимок с одной из камер наблюдения в Гарлеме, недалеко от дома Арона Уоллеса. Он был сделан в четыре утра. Узнаете эту фигуру?

Мирен сглотнула и внимательно всмотрелась в фотографию. Это была она. Никаких сомнений.

– Вы хотите меня задержать? Поэтому вы здесь? – спросила Мирен.

Сердце ее бешено колотилось.

– Вы мне солгали. Вы выходили из дома тем вечером, мисс Триггс.

Мирен глубоко вздохнула, но не пошевелилась, ожидая, что он продолжит.

– Но знаете что? Я посмотрел несколько конфискованных видео. Мир стал слишком враждебным местом.

Мирен посмотрела на Джима, который следил за ними недоверчивым взглядом.

– Помните, что я рассказал о своей жене? – спросил агент Келлет.

– Что она тоже стала жертвой насилия, – напряженно ответила Мирен.

– Каким бы человеком я был, если б задержал вас? В конце концов… Зарегистрированного оружия у вас нет… А этот человек на фото… Может быть кем угодно, верно?

Мирен с силой втянула воздух и кивнула.

– Кто угодно, – повторила она.

– Что ж… Хорошего вам дня, мисс Триггс. Не смею более вас задерживать. Я просто хотел, чтобы вы знали, что сегодня мир стал немного справедливее.

– Спасибо, агент, – сказала она на прощание.

Мирен вернулась к Джиму и подошла к нему как ни в чем не бывало.

– Пообедаем? Я прошла восемь километров и жутко проголодалась, – предложила Мирен, обнимая его.

– Кто это был? – с непонимающим видом спросил Джим.

– Приятель Бена. Он передает мне новости.

– Мне есть о чем волноваться?

Мирен улыбнулась:

– Лишь о том, чтобы найти хорошее место, где бы пообедать. Я голодная.

– Это и был твой план?

Мирен с улыбкой кивнула.

– Кстати, придет Оливия. Я ее предупредил. Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились поближе, – сказал Джим, остановившись, чтобы посмотреть на реакцию Мирен и проверить, не было ли это решение ошибкой.

Мирен серьезно посмотрела на него и спросила:

– А она знает… О нас?

– Она сама предложила.

– Серьезно?

– Она прочитала книгу. Думаю, она даже хвастается тобой перед подругами.

Мирен улыбнулась и снова поцеловала Джима.

– Мне бы очень хотелось познакомиться с Оливией, – заключила она, не переставая улыбаться.

Мирен посмотрела в глаза Джима и увидела в них такое восторженное сияние, что поняла: она поставила на кон свою душу в самой важной игре в жизни. И она выиграла.

Благодарности

Я всегда оставляю в своих книгах особое место, чтобы поблагодарить всех тех, кто вдохновлял меня и помогал на этом пути, чтобы мои истории оказались в твоих руках. Эта часть книги чрезвычайно важна, так как здесь прячется множество скрытых смыслов и каждая фраза исполнена любви.

«Игру души» я писал весь 2020 год и не ошибусь, если скажу, что этот роман дался мне тяжелее всего, в большей мере из-за той неопределенности, которая поселилась в наших головах. Все мы сохраним воспоминания о 2020 годе, и думаю, что в этот раз слова на страницах как никогда шли от самого сердца. Я думал и мечтал лишь о том, чтобы открыть перед вами еще одно окно в мой мир, вместе с ключами от замка, скрытого в душе Мирен.

Как и всегда, я должен поблагодарить Веронику, мою первую читательницу, обладающую взглядом идеального критика. Ее реакции во время первого чтения помогли мне не только улучшить мой роман, но и осознать, насколько важно вложить в книгу всю душу. В этих строках скрыта и ее часть, а некоторые сюжетные повороты возникли благодаря ее идеям и эмоциям, пока она читала роман.

Также я благодарю моих крошек, Галу и Бруно, за их бесконечное терпение, за кофе, который они помогали мне готовить днем с предлогом провести немного времени вместе, и за все те поцелуи и объятия, которыми они одаривали меня вечером, когда я заканчивал писать. Этот роман украл у вас многие часы, но, когда вы прочитаете его, уже будучи взрослыми, я надеюсь, вы простите меня и не будете держать обиды.

Спасибо всей команде издательства «Сума де Летрас», моему дому и моей крепости, где я чувствую себя в безопасности среди людей, с которыми я не только вырос как автор, но и по-настоящему понял, что такое быть в команде. Отдельное спасибо Гонсало за каждое аудио и за каждый звонок, за веру в меня и в этот роман, который ворошит множество ран и разжигает множество огней.

Спасибо также Ане Лосано, вынесшей в этом году все мои сомнения и неуверенность с терпением, присущим только настоящей издательнице. Сутки напролет я неутомимо работал, чтобы довести до безупречности эту историю, которую носил в голове долгие годы, но которая всегда пряталась в ней, как и подобает хорошей тайне.

Я благодарю Нурию Тэй, чей зоркий глаз и радостный настрой успокаивали меня в те моменты, когда конца работы не было видно. Благодарю Мар, которая в этом году сбежала от меня по чудесной причине, и Летицию, которая была на другом конце мира.

Также спасибо Рите, Ане и Пабло: не знаю как, но благодаря им мои романы всегда попадают в руки нужного человека в нужный момент.

Спасибо Мишель Г. и Давиду Г. Эскамилья за то, что открыли для меня двери на другом конце света, и за то, что готовы были поставить все на этот роман. Я уже потерял счет стопкам мескаля, которые мы должны поднять.

Спасибо Кончите за то, что, смеясь и радуясь, она умеет найти идеальные руки для перевода моих историй. Марии Рейне, что каждый день борется за то, чтобы все, что я пишу, было доступно на других языках, и за то, чтобы мои слова переводили с той же бережностью, с которой они были написаны.

Я благодарю вездесущего Иньяки и Паткси Беаскоа, с которым встречаюсь в любой стране мира, кроме Испании. Йоланду за зоркий глаз, безошибочно выбирающий лучшее оформление для моих обложек. Также благодарю Марту, Кармен и Нурию и всех тех, кто участвовал в съемке видео празднования миллиона проданных экземпляров моих романов. Слезы, пролитые тогда, были самыми лучшими за 2020 год. Пользуясь моментом, я сердечно обнимаю вас и благодарю от всей души за этот путь. Спасибо Начо и отделу убийств жандармерии за то, что открыли мне двери в реальный и трагический мир исчезновений детей.

Главную часть благодарностей я без сомнений посвящаю вам, мои читатели. В 2020 году все наши планы повисли в воздухе, встречи с автограф-сессиями и презентации книги были отменены. Признаюсь, долгие месяцы я мечтал снова лично встретиться с вами. Роман вышел за два дня до того, как было введено чрезвычайное положение, но при этом вы преподнесли мне лучший подарок, который только можно сделать писателю: остаться в памяти и служить окном в мир в тот момент, когда двери перед нами закрываются. Я благодарю вас от всего сердца за то, что «Снежная девочка» стала самым продаваемым романом во время карантина в Испании, и за то, что вы читали этот роман в течение месяцев, которые мы никогда не забудем. СПАСИБО от всей души. Спасибо всеми моими словами. Спасибо за каждое сообщение, за то, что поддерживали и советовали мои книги другим. Спасибо, что вместе со мной дошли до этого момента, за то, что совершили этот общий для нас путь, и за то, что превратили мои мечты в ваши.

Как я всегда говорю, я мог бы растянуть благодарности на множество глав, рассказанных разными людьми, разными голосами или даже эпохами, с поворотами, сюрпризами и паузами на самом интересном месте, но думаю, будет лучше, если мы сдержим обещание, которое даем себе каждый год: я не прекращу писать, а вы, если вам понравится этот роман, всякий раз, когда вас спросят, что почитать, посоветуете «Игру души», не говоря о ней ничего (пожалуйста!), кроме того, что написано в синопсисе. Это наша игра, и продолжу ли я писать, во многом зависит от того, будут ли мои истории преодолевать барьеры и каждый раз занимать новые места в витринах. Мы заключаем этот договор, а я, со своей стороны, обещаю в следующем году снова вернуться в книжные магазины с новой историей, которую вынашиваю уже давно. Уверен, она заставит все части этого пазла взлететь на воздух. Что скажете?

Хотите поиграть?

Безумно ваш,

Хавьер Кастильо.

Книга опубликована в марте 2021 года.

Notes

1

События из первой книги в цикле про расследования Мирен Триггс «Снежная девочка».

2

Опра Уинфри (1954 г.) – американская телеведущая, актриса, продюсер, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри». (Здесь и далее прим. пер.)

3

Томас Джефферсон (1743–1826 гг.) – американский государственный деятель, один из отцов-основателей США и авторов Декларации независимости, 3-й президент США в 1801–1809 годах.

4

Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия.

5

21 марта 2022 года деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

6

Господи, благослови истину (англ.).

7

«Нью-Йорк Никербокерс», более известный как «Нью-Йорк Никс», – профессиональный баскетбольный клуб из Нью-Йорка.

8

«Keeping Up with the Kardashians» – американское реалити-шоу «Семейство Кардашьян».

9

Deep web (Глубокая, или Невидимая, сеть, Глубокая паутина) – часть Интернета, которую не индексируют поисковые системы и которую невозможно обнаружить с их помощью.

10

Tor – веб-браузер, предназначенный для приватного использования Интернета и доступа к заблокированным сайтам.

11

NBC News – новостной телевизионный канал США, принадлежащий National Broadcasting Company (NBC).

12

По мнению французского врача Пьера Барбе, смерть при распятии наступает от асфиксии, вызванной якобы тем, что при подвешивании на растянутых руках трудно вдохнуть из-за перерастяжения мышц груди. (Прим. ред.)

13

Армия Союза (Федеральная армия, Северная армия) – войсковое формирование, боровшееся за сохранение Союза во время Гражданской войны в США 1861–1865 годов.

14

«Твинки» (англ. Twinkies) – американский кекс-закуска, описываемый как «золотой бисквит с кремовым наполнителем».

15

Отсылка к сюжету первой части цикла – «Снежная девочка».

16

Имеются в виду азимуты. (Прим. пер.)

17

4chan – анонимный форум в Интернете. Сайт предоставляет платформу для обсуждения различных тем, и пользователи могут публиковать текстовые сообщения и изображения анонимно.

18

«London Bridge is falling down» (англ.) – известный с 1744 года народный детский стишок и песенная игра, разные версии которой встречаются во всем мире.

Content

Хавьер Кастильо
Игра души

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Эпилог

Благодарности

Notes