Гатин Игорь Борисович

Батарея, подъем!

Батарея, подъем!

Часть I

Холод

— Батарея, подъём!

Зычный голос оставался на периферии сознания и почти не мешал разворачиваться не отчетливым, но приятным событиям. Почему-то было очень важно прояснить некое обстоятельство, и всё шло к тому, что ситуация вот-вот разрешится наилучшим образом. Подробный перестук, напоминающий топот множества копыт, сварливо вмешивался в происходящее, не давал сосредоточиться, пока окончательно не выдернул его из глубокого, уютного, «гражданского» сна.

Реальность была отвратительна. Длинные шеренги железных двухъярусных кроватей. Узкие проходы между ними заполнены суетливыми фигурками в белых нательных рубахах и подштанниках. Тусклый свет. Тяжёлый, спёртый воздух, наполненный испарениями множества тел, с резкими нотами свежей кирзы и портянок.

Угловатые фигуры, торопливо облачаясь в зелёное, спешно выдирались из узких межкоечных пространств и, задевая друг друга и сталкиваясь, вливались в широкий, ярко освещённый центральный проход. Бледные, острые лица, торчащие уши на стриженых головах, очумелые, испуганные глаза — он в армии…

Чувство безысходности и неотвратимости происходящего глухо засело где-то глубоко внутри. Оно пришпоривало, заставляя судорожно натягивать зеленоватомышиную форму — штаны-галифе и ещё не обтёртую, ломкую гимнастёрку со множеством блестящих золотых пуговиц — на каждой пузатая латунная звезда с серпом и молотом. Толстые пуговицы не лезут в узкие, свежие прорези — чёрт с ними, потом застегнём. Теперь портянки, как их там наматывать? А ладно, сунем пока в глубокие карманы галифе, где может поместиться по тому «Войны и мира», а босые ноги — в грубые, жёсткие сапоги. Ремень в руки, и — в строй. Быстрее, быстрее. Успел!

А там что такое? К центральному проходу с межкоечной периферии вылетело огородное пугало — внизу маленький щуплый киргиз в расстёгнутой гимнастёрке и с сапогами под мышкой, на подгибающихся ногах и с диким выражением в вытаращенных, но всё равно узких глазах. На нём, то есть у него на плечах, — двухметровый эстонец Тамм, крепко вцепившийся в стриженую голову киргиза.

— Становись! — багровея лицом, ревёт старшина. — Равняйсь! Смир-р-рна!

Какой там! Новобранцы продолжают лихорадочно застёгиваться, толкаясь и суетясь. Сержанты надрывают глотки и щедро раздают пинки и затрещины. И кажется, что нет ничего важнее на свете, чем вёрткая, упрямая пуговица, не желающая входить в тугую, неразработанную прорезь…

Не добежав двух шагов до строя, рухнул киргиз, а с ним вместе и угловатый, долговязый Тамм. Словно огромное членистоногое, дробно застучал эстонец по натёртому мастикой полу своими жёсткими конечностями. Даже суровое, обветренное лицо старшины, молдаванина Визитиу, невольно разгладилось и изобразило ухмылку. Разбуженный, но не проснувшийся Тамм спрыгнул со своего второго яруса прямо на судорожно застёгивающегося Эркенбаева, а тот, движимый лишь паническим страхом опоздать в строй, рванул к центральному проходу, не обращая внимания на свалившееся препятствие. Эта комичная ситуация спасла батарею от неминуемой расправы.

Они бегут. В строю. Как всегда. В армии всё происходит в строю. Шеренги по четыре. Впереди костлявая спина Арвидаса Петраускаса в пузырём надутой гимнастёрке. Справа крепко сбитый Вартан Арутюнян, сзади невозмутимый Шерзод Халилов. Слева тяжело дышит и багровеет пока ещё круглым лицом Боря Груздев. Вокруг темнота и ледяной ветер. Над головой прозрачное чёрное небо и холодные равнодушные звёзды. Таких звёзд не увидишь в городе. Они яркие, и их очень-очень много.

Иногда они дрожат и подмигивают. Но не тебе. А кому? Неизвестно… Они слишком холодные и равнодушные, чтобы подмигивать живому. Спорт и физические нагрузки давно стали неотъемлемой частью его жизни. Но этот бег в строю с последующей зарядкой — ни то и ни другое. Это какое-то иррациональное, коллективное жертвоприношение злобному богу по имени Устав. Нечто напоминающее шаманский обряд с не очевидными целями. Они мёрзнут до одури. Замёрзли руки, ноги, уши, сопли в носу. Зачем? Почему? Кому это надо? Впрочем, никого не интересовало мнение рядового Романова на этот счёт. И это первое, что он усвоил, но никак не мог внутренне согласиться: в армии есть только одно мнение — командирское. Оно же — правильное. Даже если это младший сержант Омельчук. И никого не интересует мнение нижестоящего, которое лучше всего засунуть… Ну, в общем, куда-нибудь засунуть. А он — ниже некуда… И впереди ещё два года… Как же холодно, чёрт возьми!

* * *

На память невольно приходит, как ещё совсем недавно они — группа призывников-москвичей, куда по иронии судьбы попал и он, в разношёрстной одежонке, с которой не жаль распрощаться, — тряслись в пазике. Кто-то уже был стрижен наголо, кто-то — нет, но почти все с перепою. Галдели, перекрикивая друг друга, стараясь казаться остроумными и залихватски-отчаянными. Вот уж сейчас покажем этим дедам, где раки зимуют, — пусть только сунутся… Он тоже был охвачен всеобщей эйфорией, которая замысловатым образом сочеталась с остатками тяжелейшего похмелья. Позавчера он в узком кругу отметил собственный призыв в армию. Отметил так, что отдельные события вечера только сейчас выплывают из темноты. Вот он клянётся кому-то писать каждый день, говорит, что любит и всегда любил… Вот недотрога Маринка Сергеева, которая никому не давала и, похоже, была целкой, сама положила руку, куда он и мечтать не смел. А потом её голова нырнула вниз… и спустя непродолжительное время с ним случилось извержение вулкана!

Пазик проехал проходную, и за ними с лязгом закрылись железные ворота с красными звёздами. Все притихли. Потом они долго и бестолково строились на каком-то плацу. А потом их строем повели в баню. Раздеваясь в холодном предбаннике, они аккуратно складывали свои вещи, втайне ощупывая хитро зашитые за подкладку деньги. Как же тут холодно, чёрт возьми, скорее в баню, греться.

Опа! В большом помещении с десятком торчащих из стен душевых леек было ещё холоднее. Под окном с зачем-то открытой форточкой намело белый холмик, который не спешил таять… Голые, посиневшие, покрывшиеся гусиной кожей, они ринулись яростно крутить краники на душах, откуда тонкой струйкой потекла… холодная вода. Какое-то время они ещё метались, суетясь и толкаясь, но тут открылась дверь предбанника, где они оставили вещи, и оттуда как-то слаженно выскочили несколько фигур в зелёном. Эти фигуры, ловко перетянутые коричневыми ремнями с блестящими бляхами и в начищенных чёрных сапогах, дружно рассредоточились по помещению и на удивление быстро, не встречая сопротивления, словно псы овечье стадо, вытеснили их в противоположную дверь. В этой узкой и длинной комнате на дли иных же лавках лежала новенькая зелёная форма, а подлавками стояли чёрные кирзовые сапоги. Своей гражданки они больше не увидели. Тогда же Ромка понял, что физическая сила не играет в армии определяющей роли. Главное — слаженность коллективных действий и абсолютная уверенность в себе.

* * *

— Товарищ младший сержант, можно войти?

— Можно Машку за ляжку, козу — на возу! А в армии — разрешите! Повторить!

— Можно Машку за ляжку, козу — на возу! А в армии — разрешите! Разрешите войти?

— Заходьте.

Младший сержант Омельчук был невероятно туп, косноязычен и так же невероятно исполнителен. За это его и оставили в учебке «замком» — заместителем командира взвода. Причём именно за сочетание столь замечательных качеств. Ах да — они попали в сержантскую учебку, где из них четыре с половиной месяца будут готовить младших командиров. Таких же, как Омельчук, вероятно… Наверное, им повезло — в учебке нет и не может быть пресловутой дедовщины — они все одного призыва. Но есть кое-что похуже — старший сержант Осокин, замок первого взвода, дед, реальный хозяин батареи в отсутствие офицеров и прирождённый садист… Тот же Омельчук боится его, будто сам всё ещё курсант.

— Справа по одному строиться на улице бегом марш!

Торопливо, один за другим они выбегают и строятся на улице. Вчерашние школьники, студенты, рабочие; мальчики из благополучных семей и отъявленная шпана; русские, узбеки, армяне, прибалты; москвичи с Петровки и обитатели высокогорных аулов — они галдят и толкаются. Каждому представляется, что он — единственный и неповторимый… И какого хрена сосед наступил на ногу?! Дать бы ему сейчас с разворота в харю! Или хотя бы донести своё намерение… Но на улице уверенный минус, они в одних лишь гимнастёрках, и осознание собственной значимости быстро улетучивается. Пока выбегают последние из ста сорока человек, первые успевают основательно дать дуба. Появляется новое, неизведанное чувство коллективной ненависти к замыкающим, которые нежились в тепле, пока они тут стояли и ждали под пронизывающим ветром. Но и это новое чувство, не успев окрепнуть, растворяется в морозном воздухе, когда последним из казармы появляется ладный, хорошо сложённый, в безукоризненно подогнанной форме старший сержант Осокин. Холодные, с тусклым свинцовым оттенком глаза пристально осматривают замерший строй. Едва заметно раздуваются и опадают крылья тонкого хрящеватого носа. Вся эта гибкая, сильная фигура с бездушным немигающим взглядом напоминает кобру, постоянно готовую к молниеносному губительному движению.

— Отставить!

Кажется, что сам Осокин не чувствует холода вовсе.

— Две сорок одна! Не укладываемся. Будем тренироваться. Слева по одному в казарму строиться на центральном проходе бегом марш!

Почему такая несправедливость! Эти коротышки выбежали на улицу последними, а возвращаются первыми! Острая ненависть непонятным образом минует самого Осокина и проецируется на малоросликов. Ну, суки, дайте до вас добраться!

— Справа по одному строиться на улице бегом марш! Да что ж за хрень такая! Даже не успели подуть на красные замёрзшие пальцы. Но времени на эмоции нет. Снова бегом сквозь узкую, крашенную отвратительной жёлтой краской, всю в мелких потёках дверь. Снова суетливое построение перед казармой. А между тем начинает светать.

— Равняйсь! Смир-рна!

Ну слава богу! Сейчас помаршируем в столовую на завтрак. А там тепло, там еда!

— Отставить! Разговорчики в строю!

Сердце ухнуло куда-то в пустой желудок. Нет, сто сорок сердец ухнули в сто сорок пустых желудков.

— Я вас научу свободу любить! Слева по одному в казарму строиться на центральном проходе бегом марш!

Забежали, построились.

— Справа по одному, строиться на улице, бегом марш!

Выбегали деловито, молча, споро. Сознание практически не участвовало в происходящем. Окоченевшее тело тем не менее двигалось весьма проворно, никаких лишних движений. Инстинкт самосохранения подавил всякие глупые эмоции вроде ненависти к последним, старшему сержанту Осокину, Советской армии и самой социалистической родине.

— Равняйсь! Смир-рна! Направо! В столовую шагом марш!

Ух ты, наконец-то! Они смогли! Теперь быстрее добраться до столовой!

— Песню запевай!

«Через две, через две весны! Через две, через две зимы! Отслужу, отслужу, как надо, и вернусь!» — вырывалось в хмуро-рассветное, немытое ноябрьское небо.

— Стой, раз-два! Почему шаг не печатаем? Будем тренироваться! На месте шагом марш! Раз-два, раз-два!

Господи, сколько это будет продолжаться? Они маршируют на месте уже чёрт-те сколько и орут при этом песню, выпуская клубы пара в окончательно посветлевшее небо. В конце концов, завтрак положен по уставу! Будто услышал, сука! Двинулись…

— Стой, раз-два! Налево! Справа по одному в столовую бегом марш!

Ура!

— Отставить! Становись! В столовую забегаем строго по одному, а не ломимся как бараны! Будем тренироваться. Кстати, на завтрак осталось десять минут. Равняйсь! Смир-рна! Для приёма пищи справа по одному в столовую бегом марш!

Ура! Вот и грубо сколоченные столы с деревянными лавками на десять человек. На столе большая кастрюля каши дробь-шестнадцать — мелко перемолотая перловка со слоем растопленного комбижира сверху в палец толщиной, алюминиевый чайник с остывшим чаем и подносы с крупно нарезанным хлебом. Но главное — две алюминиевые тарелки: на одной белый, кусковой сахар горкой, на второй — ровно десять цилиндриков сливочного масла, по двадцать граммов каждый. Должно быть по двадцать граммов…

— Отставить! Строиться на улице бегом марш!

Сука! Сука! Сука!

— Равняйсь! Смир-рна! Вы чё, решили со мной в игры поиграть?! Я сказал: забегаем молча, строго по одному, не толкаясь и не обгоняя других! Ясно?! Не слышу!

— Так точно! — вразнобой отвечает строй.

— Не слышу!

— Так точно! — ревёт строй так, что вороны с криком снимаются с деревьев.

— Для приёма пиши справа по одному в столовую бегом марш!

Вот и столы. В полной тишине мелькают руки. Лишь позвякивают алюминиевые миски. С небывалым проворством работают челюсти. На кашу времени нет. Первым делом одним куском заглатывается масло, потом огромный кусок белого хлеба — свежайший, выпеченный ночью в своей пекарне солдатиками из хоз взвода — ничего вкуснее в своей жизни рядовой Романов ещё не ел. Точнее не глотал. Так, сахар быстро не разжевать. И хочется сунуть в карман, чтобы потом не спеша посасывать, смакуя, но нельзя — проходили… А потому быстро в чай — намочить и — в рот! Ещё укус хлеба на пол-ломтя, может, кашу успе…

— Приём пиши закончить! Встать! Строиться на улице!

Казалось, нет силы, что выгонит их из тёплой, пахнущей свежим хлебом столовой обратно на мороз, но вот она — стоит, пружиня с пятки на носок, и презрительно втягивает хищным носом, и молниеносно сканирует столы. И можно не сомневаться, что замешкавшийся, решивший запихнуть в рот остающуюся краюху, будет взят на заметку если не самим Осокиным, то старшим сержантом Рахмановым, тоже дедом и замком второго взвода, или тем же недотёпой, но чрезвычайно старательным недотёпой Омельчуком. И тогда случится самое изощрённое издевательство — персонально из-за него показательно будет наказана вся батарея. Например, по дороге в казарму завернут на плац и помаршируют там минут пятнадцать. А любитель доесть будет выведен из строя, чтобы все видели, кому обязаны обмороженными руками. Излишне упоминать, что после отбоя несчастному устроят тёмную…

— Становись! Равняйсь! Смир-рна! Налево! В казарму шагом марш! Ать-два! Ать-два! Песню запевай!

«Через две, через две весны! Через две, через две зимы! Отслужу, отслужу, как надо, и вернусь!»

* * *

Личное время. Уставом предусмотрено личное время — целых полчаса. Рядовой Романов не мог в это поверить, когда впервые за две недели службы сидел и не спеша подшивался. То есть подшивал подворотничок — сложенный втрое лоскут белой, свежевыстиранной и выглаженной им же самим ткани размером с носовой платок. Подшивал мелкими, аккуратными стежками, а не как обычно перед отбоем — торопливыми, гигантскими нахлёстами. И под это умиротворяющее занятие получалось даже думать — тоже впервые за две недели. Казалось, что прошли годы, а не четырнадцать дней — так драматично поменялась его жизнь. Он впервые осознал смысл выражения «Близок локоток, а не укусишь!». Так и гражданка — вот вроде где-то совсем недалеко шумит обычная жизнь, снуют люди по своим обычным житейским делам, разговаривают, спорят, смеются. И не понимают, как они счастливы! И как счастлив был он каких-то две недели назад. Хотя тогда ему казалось, что он безнадёжный неудачник и его жизнь летит под откос. И армия представлялась идеальным выходом, и он спешил надеть форму, романтизируя армейское будущее. Об армии он судил по патриотическим фильмам про десантников и радовался, что там пригодятся его физические навыки.

Близка гражданка с её смешными, надуманными проблемами, а всё — не укусишь! Два года — нет, целая вечность отделяет его от жизни. И не понимают люди там, на воле, как не понимал этого он ещё недавно, какое это счастье — свобода! Когда просто можешь пойти, куда захочешь, присесть на лавочку, постоять под дождём, подставляя лицо холодным, крупным каплям. А потом зайти куда-нибудь и согреться. А зачем куда-нибудь, если можно зайти в булочную, купить батон с изюмом, идти по улице и есть его, улыбаясь встречным девчонкам. И съесть весь. А потом купить бутылку лимонада и выпить её всю, не отрываясь, большими жадными глотками. И весело защекочет в носу, и захочется чихнуть… Ромка почувствовал, как глаза подёрнулись какой-то влажной пеленой, он стал плохо различать стежки. Воровато оглянувшись, вытер глаза рукавом белой исподней рубахи. Ему даже не стало стыдно — так невыносимо упоительно было воспоминание — тонкая ниточка, протянувшаяся сквозь время и бетонные заборы с колючкой, соединившая его с самым дорогим, как выяснилось, что есть у человека, — со свободой. Казалось невероятным, что ещё совсем недавно он был не бессловесным и бесправным рабом, то есть рядовым Советской армии, а студентом второго курса МГУ и перед ним открывались совсем иные перспективы…

— Романов!

— Я!

Ромка вскочил. Младший сержант Омельчук тяжело дышал и выглядел как собака, наконец-то нашедшая брошенную ей палку:

— Ты это… вот… где тебя черти носят?!

Ромка с удивлением обернулся: он сидел на табурете рядом со своей кроватью и тумбочкой, на которой висела бумажка с его фамилией. Омельчук перехватил взгляд и тоже смог убедиться, что на тумбочке чёрным по белому написано «Романов». На незамысловатом лице сержанта боролись несложные эмоции. Очень хотелось сорвать злость на рядовом за то, что он, сержант, как гончая тупо дважды обежал казарму, не догадавшись сразу проверить самое очевидное место. Но… как всегда в его случае, победила исполнительность:

— Бегом в Ленинскую комнату’! Старший лейтенант Сдобное вызывает!

Было видно, что Омельчук крайне недоумевает, зачем командиру взвода понадобился какой-то Романов. Да ещё срочно…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите войти!

— Заходи, заходи…

— Товарищ старший лейтенант, курсант Романов по вашему приказанию явился!

— Являются духи во сне. А в армии?

— Товарищ старший лейтенант, курсант Романов по вашему приказанию прибыл!

— Вольно! Проходи, присаживайся… Тебя же со второго курса МГУ призвали, экономический факультет?

— Так точно!

— Значит, в политэкономии и марксистско-ленинской философии шаришь…

— Так точно! В пределах двух семестров!

— Достаточно, — лейтенант усмехнулся. — Будешь конспекты за меня писать к политзанятиям. Прямо сейчас садись и начинай. Вот темы, а то я прошлый раз пропустил, так надо нагонять. Чтоб к утру было готово — иначе замполит мне голову оторвёт, а я с тебя шкуру спущу! Всё ясно?

— Так точно! А как с вечерней поверкой быть? И после отбоя?

— На поверке быть, а после отбоя сиди и пиши сколько влезет — старшину я предупрежу… И чтоб к утру было!

— Есть!

Командир тяжело поднялся. Его мысли были уже далеко от рядового Романова, которого он, в общем-то, не считал за человека. И не потому, что старший лейтенант Сдобное был высокомерен или обладал манией величия. Нет, нет и нет! Вся система, вся Советская Армия, все четыре миллиона человек, носящих зелёную форму, не считали Ромку за человека. Как, впрочем, и остальных «духов» и «молодых». Не он первый, не он последний. Право быть человеком надо ещё заслужить. Точнее, выслужить.

Он сидит и пишет, совершенно по-новому ощущая шариковую ручку в потемневших и огрубевших пальцах. И совсем иначе воспринимаются ленинские слова. Они будоражат мозг, впавший в спячку, заставляют шевелиться мысли, не востребованные в солдатской жизни. Увлёкшись, он на время забывает, где находится. Ленинская комната — самое тёплое место в казарме, и кажется, что он засиделся в университетской читалке, готовясь к семинару. Но вскоре голова наливается свинцовым туманом, веки начинают часто моргать, а потом глаза и вовсе слипаются. А он ещё до середины не добрался. Помотал головой — не помогает: мысли разбегаются в разные стороны, играют в салочки и пятнашки. Организм, проведший почти весь день на морозе в бесконечных строевых занятиях, непонятно зачем нужных в таком объёме ракетчикам, хочет лишь одного — спать. И только неотвратимость жестокого наказания удерживает мозг от нестерпимого желания немедленно провалиться в чёрную дыру. Он третий раз бежит в туалет умыться холодной водой. На этот раз полностью суёт голову под ледяную струю и ждёт, пока не начинает ломить череп. Часы показывают половину второго, когда он под завистливым взглядом дневального на тумбочке добирается до кровати. Дальше провал.

— Батарея, подъём!

* * *

Они снова бегут. Снова в строю. И опять холодно. Даже холоднее, чем прежде. Уже декабрь. Но ему почему-то легче. Морально. Толи притерпелся, толи тело закалилось. Уже не так удручает безысходность и бессмысленность происходящего. Он научился мечтать даже в строю — тело мёрзнет в подмосковном лесу, а мысли переносят его в белорусское Полесье! Он в партизанском отряде, они с товарищами на боевом задании — нужно пустить под откос поезд с боеприпасами. Вокруг фашисты… и нельзя проронить ни слова, упаси бог звякнуть оружием — в морозном лесу звук раздаётся очень далеко. Подумаешь, холодно! Главное — выполнить задание и остаться в живых. Вековые ели в шапках снега как нельзя лучше иллюстрируют происходящее и здесь и там. И конечно, звёзды… Сорока на хвосте принесла, что зима в этом году такая же морозная, как в 1941-м, когда немцев остановили под Москвой. Пальцы не гнутся, уши перестали даже чесаться, значит, снова обморожены — опять почернеют, а потом кожа будет слезать с них крупными лоскутами. Раньше, на гражданке, он бы переживал — как же так, что же теперь с ним будет? А ничего не будет, или какая разница, что будет, — они скоро в казарму вернутся, а потом на завтрак строем и с песней. А их деды в такой мороз гитлеровцев остановили, неделями в окопах и землянках жили, не говоря уж, что воевали, а не строем ходили!

— Стой! Раз-два!

* * *

Первая посылка излома. Большой фанерный ящик, куда мама любовно укладывала конфеты и печенье, яблоки с их старенькой дачи. Что там было ещё, Ромка разглядеть не успел: десятки рук, жадно и с необычайным проворством вытесняя его собственные, погрузились в ящик, и вот он понимает, что с ним остались лишь две пригоршни конфет, которые он успел зачерпнуть в первый момент, а ящик безнадёжно пуст. Нет, в углу притулилось одинокое яблоко, но тут же худая и смуглая рука протиснулась откуда-то из-под его подмышки и яблоко мгновенно исчезло. Стало невыносимо обидно. Не жалко содержимого посылки, а именно обидно, что мама старалась, пытаясь послать ему своё тепло, любовь и поддержку, а эти немытые шустрые руки так варварски всё расхватали… Впрочем, он тоже участвует в подобных пиратских набегах на чужие посылки, предав чувство собственного достоинства и казавшиеся незыблемыми правила приличия. И его руки так же жадно выхватывают из чужих ящиков незнакомые южные фрукты, кругляши солёного твёрдого сыра, домашнюю колбасу или сало… Так что обижаться, собственно, не на кого и не на что. Никто не виноват, что они как-то удивительно быстро и незаметно превратились в ожесточённых, голодных и очень проворных существ, одновременно забитых и агрессивных, — мерлоков, чутко реагирующих на любую возможность поживиться.

Легко и приятно быть великодушным и щедрым, когда ты делишься избыточным благом, будучи тепло одетым и сытым. Но когда твои базовые потребности не удовлетворены, когда организм стремится выжить и не имеет возможности откладывать на чёрный день, когда мгновенно усваивается всё, что случайно перепало, а то, что потребил другой, не достанется тебе — вот тут проявляются глубинные человеческие качества. И Ромка неожиданно стал замечать, что не вся окружающая его человеческая масса однородна, не все стриженые фигурки одинаковы. Вот стоит чуть в стороне и неодобрительно оглядывает возбуждённых сослуживцев, увлечённо заглатывающих трофеи из Ромкиной посылки, Вартан Арутюнян. А вчера, когда они, как обычно, судорожно жевали или, скорее, глотали не жуя обед, Паша Сейфуль-Мулюков наклонился к Шерзоду Халилову и что-то говорил ему, указывая взглядом на Борю Груздева, и презрительно улыбался. Ромка, перехватив его взгляд, невольно стал жевать медленнее.

Он вспомнил об этом глубокой ночью в наряде. Когда поймал себя за совершенно немыслимым прежде поступком. Они уже несколько часов чистили свинарник в подсобке. Проще говоря, тачками вывозили свинячье говно на улицу, где грузили его в самосвал. На улице стоял свирепый мороз за минус тридцать. Довольно жидкое говно мгновенно схватывалось, и нужно было быстро забегать по узкой, шаткой доске на борт самосвала и опорожнять содержимое тяжеленной тачки в его зияющее чрево, с трудом при этом балансируя на самом краешке — обидно, однако, было бы утонуть в дерьме. Зато потом можно слегка отогреться и передохнуть в помещении свинарника, пока пара однополчан лопатами наполняет твою тачку. Воняло так, что щипало глаза, но было тепло. Впрочем, он быстро принюхался. Вначале очень хотелось спать, но как-то незаметно всё вошло в некий однообразный, монотонный ритм и тело перешло в сомнамбулическое состояние непрерывного чередования — тепло-холод, вверх-вниз, вонь — свежесть морозной ночи. Пока не появилась новая вводная — чувство жестокого голода. Ужин был давно переработан и усвоен — физический труд на периодически свежем воздухе, молодой, растущий организм. Тут-то он и вспомнил про свою нычку — небольшую коробку конфет «Птичье молоко», которую успел выхватить из собственной посылки и мгновенно спрятать за пазуху, где она до сих пор и болталась между несвежим Бельём и грязной гимнастёркой. Произошедшее далее Ромка позднее безуспешно пытался списать на лунатизм. Пока его тачка наполнялась свежим, парящим говном, он отошёл в угол, типа по малой нужде, благо здесь её можно было справлять где угодно, и, отвернувшись, быстро достал коробку, разодрал её и пальцами, выпачканными в навозе, начал запихивать нежные, хрупкие конфеты в рот. Пихал по две-три за раз, боясь не успеть съесть всё и быть застуканным за своим постыдным занятием. Успел… За время, отведённое природой на поссать, он успел сожрать коробку шоколадных конфет, окутанный воздухом, пропитанным миазмами многолетних испражнений сотен свиней. Да, что-то пошло не так в Датском королевстве…

Они быстро теряли, как оказалось, тонкий и весьма непрочный налёт цивилизованности, а заодно и моральные принципы строителей коммунизма. Выжить. Выжить любой ценой! Постоянный психологический прессинг, холод, голод и недосып — именно в такой последовательности по мере убывания выстроились их враги. Как несложно заметить, именно человек оказался злейшим врагом другого человека. Силы природы теснились позади…

Прошло полтора месяца. Наступал Новый год. Табуреты вынесены в центральный проход, в конце которого по случаю праздника установлен цветной телевизор на длинных ножках и с высокой антенной, напоминающей рожки улитки. Сейчас будет выступать очередной генсек К. У. Черненко, поздравлять с наступлением очередного года очередных грандиозных успехов их могучей социалистической родины. Генсек, правда, с трудом выговаривает слова, но это уже привычно. Других генсеков они и не видели. Казалось, что это такая характерная особенность советских государственных лидеров — быть чрезвычайно, катастрофически больными и старыми — с трудом говорить, с трудом передвигаться, но при этом всё знать и понимать. Наверное, знать и, наверное, понимать. «У Черненко самой примечательной чертой является отсутствие всякой примечательности», — напечатала в том же году парижская газета «Русская жизнь». Знать этого рядовой Романов, конечно же, не мог. Как не мог он знать, что жить генсеку оставалось меньше трёх месяцев. А после его смерти товарищи по партии найдут в ящике рабочего стола и несгораемом сейфе Генерального Секретаря Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, трижды Героя Социалистического Труда, кавалера четырёх орденов Ленина, лауреата Ленинской премии, члена партии с пятидесятидвухлетним стажем Константина Устиновича Черненко… пачки денег. Ими будут заполнены и стол, и сейф… А вот про деньги бесправное и бессловесное существо — восемнадцатилетний рядовой Романов, родом из Пензы, призванный из Москвы, как ни странно, знал немало. Возможно, даже больше, чем Генеральный Секретарь, готовящийся к встрече с вечностью. Ромка же готовился к встрече Нового года, сидя на крепком сером табурете в дальнем от телевизора и ближнем к туалету ряду. Он сидел, клевал носом, разомлевший от тепла и сытости — на праздничный ужин дополнительно полагались печенье с карамелью, — и не ожидал плохого. Вот-вот пробьют куранты, и сразу долгожданный отбой. А завтра спать до восьми утра, и два варёных яйца на завтрак — что-то невероятное!

— Двенадцать ударов — двенадцать писсуаров. Последний ряд, встать! — это командует неслышно подошедший сзади старший сержант Осокин. Они вскочили.

— В туалет справа по одному шагом марш!

В туалете Осокин лично выдал им по половинке лезвия «Нева» и каждого приставил к персональному толчку, коротко поставив задачу: «Чтоб блестели, как котовы яйца!» Глядя на когда-то белый, а теперь зассанный, весь в жёлтых потёках санфаянс, который предстояло лезвием скоблить до новогоднего утра, руками снимая многослойный кальцинат, оставленный сотнями курсантов, Ромка почувствовал, что готов сделать что-то ужасное. Кровь то ли прилила к голове, то ли отлила, в ушах то ли звенело, то ли, наоборот, их заложило ватой — он видел перед собой только подбородок старшего сержанта Осокина и то, как беззвучно открывается и закрывается его рот. Подбородок был так себе — довольно узкий, с небольшой ямочкой. Уже не мозг, а само тело машинально просчитывало момент удара. Его спас кавказец Магомедов, который, глядя прямо в глаза Осокину сказал, что не будет драить писсуар.

— Не будешь выполнять приказ?! — прошипел Осокин, и Ромка понял, что тот не вполне трезв. — Так, все приступают к выполнению боевой задачи, а ты — со мной! — И Осокин с Магомедовым покинули туалет.

Когда оставшиеся курсанты обречённо приступили к выполнению поставленной задачи, рядовой Романов просто вышел в коридор. Батарея готовилась к отбою. Табуреты из нейтрального прохода разобрали, включая и их последний ряд. Курсанты в белом нательном белье с вафельными полотенцами и зубными щётками массово потянулись в сортир чистить зубы и справлять естественные надобности. Ромка быстро разделся и юркнул под одеяло. Его слегка поколачивало, но, повернувшись на правый бок, как положено, он, не успев додумать какую-то неприятную мысль до конца, уже спал.

— Батарея, подъём!

Кровать курсанта Магомедова оказалась застелена, а толчки в туалете сияли первозданной белизной — все двенадцать. В строю Магомедова тоже не оказалось. На завтрак их водил младший сержант Омелъчук. Осокина, Рахманова и сержанта Квитко — «черпака» и замка третьего взвода — нигде не было видно. После завтрака прошло политзанятие, на котором замполит капитан Осередный сначала нудно зачитывая поздравление министра обороны всему личному составу Вооружённых Сил, потом проверял знание курсантами стран Варшавского договора, а в конце неожиданно разразился длинной речью о необходимости укрепления воинской дисциплины, особый упор сделав на том, что нет худшего преступления в армии, чем невыполнение приказа. После политзанятия появились сержанты. Вид они имели помятый, а у Осокина явно припухла щека. Впрочем, смотрел он на курсантов с привычной издёвкой и команды отдавал, будто лаял. К обеду прошёл слух, что Магомедов сидит на губе. А через неделю или больше на утреннем разводе на плацу, когда мороз стоял такой, что трещали деревья и птицы не летали, командир части, пузатый полковник Тетерятников, выпуская изо рта пар, громко объявил, что курсант четвёртой батареи Магомедов за «грубое нарушение воинской дисциплины, внеуставные отношения и неисполнение приказаний младшего командира» приговорён военным судом к двум годам дисциплинарного батальона.

«Нет, паря, ты как ни вертись, а кичи тебе не избежать!» — в который раз за прошедший год всплыла в голове фраза старого сидельца Ми-Ми, и Ромка с неприятным холодком осознал, что то, от чего он бежал в армию, преследует его и здесь.

* * *

Старший лейтенант Сдобнов получил из рук замполита части свою тетрадь с конспектами трудов классиков марксизма-ленинизма, открыл её и с удовлетворением прочёл надпись красными чернилами «Отлично!». «Отлично! — подумал Сдобнов. — Теперь пятёрка по политподготовке обеспечена!» А значит, он без проблем пройдёт аттестацию и, тьфу-тьфу, заветная звёздочка упадёт на погон уже в наступившем году! А с ней и новая должность, и другой оклад. Но самое главное, он помнил слова отца-генерала: «Получишь капитана в срок, переведу тебя в Москву, в командный центр. Нет-даже просить за раздолбая не буду, сгниёшь ротным в глухомани!» Отец слово держал всегда. Пока это выражалось в том, что он ни словом, ни делом ни разу своему отпрыску не помог. Как не помог он и старшему брату, который в тридцать так и торчит капитаном в Забайкальском военном округе и, по достоверным разведданным, уже плотно сидит на пробке. Что немудрено: климат там — врагу не пожелаешь, а на командирских должностях стрессов и залётов с личным составом хватает. Пойти расслабиться некуда, вокруг болота и комарьё, дома — быстро располневшая жена, постоянно закатывающая истерики: «Ты сгубил мою молодость! Я — москвичка, выпускница пединститута имени Крупской и первая красавица на курсе, поехала за тобой, как декабристка в Сибирь, и что получила взамен? Двое детей, один за другим! Муж, целыми днями пропадающий на службе. Должность библиотекарши, единственный военторг на всю округу, где шаром покати, и кино в солдатском клубе? Да, я завидую твоим черномазым солдатикам, которые через два года отсюда на дембель улетают как голуби!» Впрочем, солдатикам она не только завидовала, но и «давала» регулярно, на чём, то есть «на ком», и была мужем самолично поймана. За что огребла пиздюлей, неделю ходила на работу в чёрных очках и со слоем штукатурки на лице, а потом не придумала ничеголучше, как пожаловаться замполиту. «Муж-объелся груш» пролетел мимо майора «как фанера над Парижем», после чего запил и надавал ей пиздюлей пуще прежнего. Опять неделя в чёрных очках, а на сей раз ещё и с повязкой через щёку, типа флюс. Правда, хватило ума к замполиту больше не ходить. Собиралась было сбежать к матери в Первопрестольную, но тут, как на грех, заболел младшенький. А как выздоровел, подоспел ответ из Москвы, что мамаша, устраивая свою личную жизнь, привела в дом мужика и дочку с двумя огольцами совсем не чает видеть в хрущёвской двушке на Рязанском проспекте: «А я тебе говорила: не выходи за военного, угонят „куда Макар телят гонял“! А ты не послушалась! Так что теперь сама расхлёбывай. Муж да жена — одна сатана! Да и выписана ты с жилплощади давно…» Понятно, что тепла в семейных отношениях после всего брату недоставало. Мать слёзно просила отца вытащить сына из ебеней: «Ведь пропадёт Володенька-кровинушка!» На что генерал-майор Сдобнов отрезал: «За нарушителя воинской дисциплины ходатайствовать не буду!» Так что и старлей Сдобнов иллюзий по поводу отца не питал. Он сам захватил лишь кусочек детства — до седьмого класса средней школы. А потом — по проторенной братом дорожке. Сначала Суворовское училище, потом высшее военное училище ПВО, и вот уже четвёртый год, как тянет лямку в этой подмосковной учебке. Это ещё повезло, а может, и отец всё-таки подсобил, да не признаётся. Во-первых, Подмосковье — это не ТуркВО, хотя и здесь, конечно, глуховато. Во-вторых, должность в учебке на ступень выше учитывается. То есть вот он, Сдобнов, — старлей и командир взвода, вроде ниже некуда, но на самом деле должность капитанская и приравнивается к командиру роты или батареи в обычной части. И следующая его должность должна быть уже майорская, а это, как ни крути, старший офицерский состав. И если отец в командный центр ПВО переведёт, где зам по кадрам его однокурсник, то это уже будет серьёзная заявка на многообещающую карьеру. Служебное жильё в Москве, театры и магазины, огни большого города, от которых он уже изрядно отвык. Вера будет счастлива, перестанет смотреть на него как подобранный на улице щенок. Дочка в садик пойдёт, Вера на работу нормальную устроится — худо-бедно тоже копейку в дом начнёт приносить. А на майорской должности у него под триста рубликов выходить будет, там и в очередь на машину встанут. Машина, мечта всей жизни, представлялась Сдобнову только белой. Любой модели, но только белой! Машина — это свобода, которой в жизни Витьки Сдобнова не было никогда. А он интуитивно к ней тянулся. Это ж представить невозможно, что можно сесть в машину и поехать куда угодно! Куда глаза глядят! За грибами, на рыбалку, просто по Садовому кольцу прокатиться, а летом вообще на море махнуть — в Гагры или Пицунду…

— Смир-рна!

Он не заметил, как в мечтах дошёл до расположения батареи. Дневальный на тумбочке лупил глаза и орал что есть мочи.

— Вольно! — слегка раздражённо бросил Сдобнов. Вот чему в его мечтах не было места, так это личному составу, всей этой стриженой зелёной массе. Нет уж, увольте — отвечать за этих раздолбаев, которые так и норовят косяк упороть! Как этот Магомедов, например. Счастье, что он не из его взвода, а то Ванька Косолапов, дружок и взводный четвёртого, взыскание ни за что ни про что словил на ровном месте, да прямо накануне аттестации. Ну как мог Ванька, наливая шампанское в новогоднюю ночь, предусмотреть, что этот горный орёл откажется толчок драить и кинется на троих сержантов. Хорошо ещё, что в батарее больше дагестанцев не оказалось, они дружные, сволочи, своего не оставят. Вот это был бы залёт так залёт для всей батареи! И повезло, что этот Магомедов не раскололся, как всё было на самом деле, — гордый, видишь ли, — отказался на все вопросы отвечать, хотя на самом живого места не осталось. Ну ничего, в дисбате быстро шёлковым станет, там не таких обламывали! А сержанты тоже молодцы, всё-таки припёрли бражки из кочегарки. Как он своего Рахманова просил по-человечески: «Игорь, дослужи спокойно, без залётов. Весной на дембель. Этих духов выпустим в апреле — и сразу подпишу тебе документы!» И ведь клялся и божился, говнюк! Нет, сколько солдата ни ублажай, он всё равно только и ждёт момента накосячить! Драть и драть их надо, чтобы минуты свободной не было, чтобы пёрнуть боялись! Вот как их драли в училище! И сделал и-таки людьми! Нет надёжнее средства для поддержания воинской дисциплины, чем шпицрутен, ещё Фридрих Великий, кажется, писал. Жаль, отменили палки в армии. Но ничего, опыт поддержания личного состава в тонусе наработан немаленький, справимся. Кстати…

— Дневальный!

— Я!

— Дежурного ко мне!

— Есть! Дежурный по батарее, на выход! — истошно орёт дневальный.

Какая-то мысль, казалось, была упущена. Так, профилактически отдрючить Рахманова, докопавшись до любого пустяка, чтобы тот с чувством, с толком, с расстановкой отдрючил весь взвод, чтоб служба мёдом не казалась. Нет, это правильно, но не то. Вере надо сапоги купить зимние, в старых искусственный мех свалялся, не греют ни хрена. А морозы стоят такие, что она до электрички добегает и плачет от холода. Сапоги — легко сказать, а где их купишь? Это ж в Москву надо — и там искать, по магазинам бегать, редкий выходной убить. Нет, пусть уж сама, а он лучше с Варечкой посидит. При мысли о дочке внутри потеплело: он удивительным образом любил этот маленький комочек, проецируя на него тот небольшой запас нежности, что непонятно как сохранился в душе, практически не знавшей детства. Нет, тоже не то. Не сейчас. План занятий по специальности со взводом написать на месяц — этим он завтра займётся, время ещё есть. Подготовка взвода к первому караулу, отобрать караульных и, главное, разводящих, чтоб у тех устав от зубов отскакивал. Да было бы из кого выбирать! Разводящими, без вариантов, Сейфуль-Мулюков и Арутюнян — они с высшим образованием оба, тёртые ребята — и, наверное, Романов… Вот, вспомнил, о чём думал! Романов, спасибо тебе за конспекты, но кто же их будет так грамотно писать, когда ты выпустишься, голубь мой, и улетишь в войска через три месяца? Нет, пожалуй, надо его оставлять замком вместо Рахманова, который как раз дембельнётся… Лучше бы, конечно, Пашу Сейфуль-Мулюкова — вот у кого молодые по струнке ходить будут! Двадцать семь лет — старше меня самого! Факультет физвоспитания ташкентского педа. И чего в армию попёрся — год отбегать не мог, что ли, до двадцати восьми? Но не суть, телосложение и характер стальные, чемпион Узбекистана по карате, с ним уже сейчас сержанты предпочитают не связываться. Даже Осокин, который сам из Ташкента, уважительно рассказывал, что поставил как-то Пашку в наряд и приказал центральный проход мыть, чтобы спесь сбить в самом начале. Так тот весь проход в поперечном шпагате отдраил. И, пока мыл, вся батарея по краешку ходила, чтобы не натоптать… Но Романов тоже ничего — твёрдый, чувствуется в нём стержень, хоть и восемнадцать только стукнуло. Кстати, и этот мог не служить — его же со второго курса МГУ призвали, а там военная кафедра. И как он в армии оказался? Идеалист, что ли? Случаются такие идиоты, насмотрятся фильмов патриотических и рвутся родину защищать. Сам таким был когда-то. Но это даже хорошо: из идеалистов, если дурь выбить, очень даже циничные зверюги получаются. Надо будет ещё раз его анкету глянуть, а потом поговорить за жизнь, вытащить на откровенность — сопляк ещё, расколется. А потом решать. Старший лейтенант Сдобнов почувствовал себя старым и мудрым в свои двадцать пять, и ему стало даже немного не по себе от груза лет…

* * *

Курсант Романов готовился к первому в жизни караулу. Важность предстоящего события подтверждал хотя бы тот факт, что несение караульной службы являлось выполнением боевой задачи в мирное время. Подготовка заключалась в основном в заучивании наизусть многих параграфов устава гарнизонной и караульной службы. Готовился весь взвод, хотя было известно, что попадут в караул не больше половины курсантов. Остальные отправятся в наряд на кухню. И второе представлялось куда более выгодным мероприятием. Одно дело — четыре раза по два часа на морозе отстоять, да плюс дорога от караулки до поста и обратно, да половина из этого ночью — сутки практически без сна. И совсем другое дело — картошку чистить на кухне и миски с котлами мыть: еды вокруг завались, тепло, светло и устав учить не надо. Ну подъём чуть пораньше, но потом в столовке можно где-нибудь замыкаться и покемарить. Некоторые, самые прозорливые, в основном южане, неожиданно подзабыли русский язык, и память их начала подводить. Хотя учить действительно приходилось много, и для тех, кто не привык к умственной деятельности, задача казалась непосильной. Сдобнов и Рахманов явно нервничали и постоянно подчёркивали, что караул — это почётно и если всё пройдёт без накладок, то всех ждут поощрения. Правда, в чём они будут выражаться, не уточняли. И Ромка справедливо рассудил, что насчёт поощрений — лапша на уши. А вот если случится залет, то мало не покажется. В своей логике он исходил из того, что видов наказаний знал уже с десяток — это только официальных, по уставу, а вот поощрений — ни одного. Нет, они, конечно, были, чисто теоретически, но сталкиваться за полтора месяца службы не приходилось. Удивляло, что спрашивали и дрючили в основном одних и тех же, и его в том числе. Других же почти не трогали, хотя они и двух предложений наизусть повторить не могли. Складывалось впечатление, что состав караула уже известен заранее. Впрочем, Ромку это не особенно заботило. Радовало, что стало меньше строевой на плацу, а подготовка проходила в тёплом классе. Память у него была великолепная, и он сходу выучил обязанности часового. Старший сержант Рахманов не поверил своим ушам, когда курсант Романов уже на второй день подготовки продекламировал ему ни разу не сбившись: «172. Часовой обязан:

— бдительно охранять и стойко оборонять свой пост;

— нести службу бодро, ничем не отвлекаться, не выпускать из рук оружия и никому не отдавать его, включая и лиц, которым он подчинён;

— продвигаясь по указанному маршруту, внимательно осматривать подступы к посту и ограждение, а также проверять исправность средств сигнализации;

— не оставлять поста, пока не будет сменён или снят, хотя бы жизни его угрожала опасность; самовольное оставление поста является воинским преступлением;

— при выполнении задачи на посту иметь оружие заряженным по правилам, указанным в ст. 109, и всегда готовым к действию:

— не допускать к посту ближе расстояния, указанного в табеле постам и обозначенного на местности, никого, кроме начальника караула, помощника начальника караула, своего разводящего и лиц, которых они сопровождают, а также дежурного по караулам (по воинской части) в случае, указанном в ст. 170;

— знать маршруты и график движения транспортных средств караула, а также их опознавательные знаки и сигналы;

— уметь применять находящиеся на посту средства пожаротушения;

— отдавать воинскую честь, как указано в ст. 182;

— вызывать начальника караула при обнаружении какой-либо неисправности в ограждении объекта (на посту) и при всякого рода нарушениях порядка вблизи своего поста или на соседнем посту;

— услышав лай караульной собаки, немедленно сообщить об этом установленным сигналом в караульное помещение.

173. Часовой на посту должен иметь оружие с примкнутым штыком (автомат со складывающимся прикладом без штык-ножа, штык-нож в ножнах на поясном ремне): в ночное время — в положении изготовки для стрельбы стоя; в дневное время — в положении „на ремень“ или в положении изготовки для стрельбы стоя (приложение 9); на внутренних постах и на посту у Боевого Знамени автоматы с деревянным прикладом — в положении „на ремень“, со складывающимся прикладом — „на грудь“, карабин — у ноги; крышка сумки со снаряжённым магазином (обоймами) должна быть застёгнутой.

В случае тушения пожара или борьбы со стихийным бедствием часовому разрешается иметь оружие в положении „за спину“.

174. Часовому запрещается: спать, сидеть, прислоняться к чему-либо, писать, читать, петь, разговаривать, есть, пить, курить, отправлять естественные надобности, принимать от кого бы то ни было и передавать кому бы то ни было какие-либо предметы, досылать без необходимости патрон в патронник.

Часовой должен отвечать на вопросы только начальника караула, его помощника, своего разводящего и лиц, прибывших для проверки.

175. Часовой обязан применять оружие без предупреждения в случае явного нападения на него или на охраняемый им объект.

176. Всех лиц, приближающихся к посту или к запретной границе, обозначенной указателями, кроме начальника караула, помощника начальника караула, своего разводящего и лиц, сопровождаемых ими, часовой останавливает окриком „Стой, назад“ или „Стой, обойти вправо (влево)“.

При невыполнении приближающимся к посту или к запретной границе этого требования часовой предупреждает нарушителя окриком „Стой, стрелять буду“ и немедленно вызывает начальника караула или разводящего.

Если нарушитель не выполнит этого требования, часовой досылает патрон в патронник и производит предупредительный выстрел вверх. При невыполнении нарушителем и этого требования и попытке его проникнуть на пост (пересечь запретную границу) или обращении в бегство после такой попытки часовой применяет по нему оружие.

177. В условиях плохой видимости, когда с расстояния, указанного в табеле постам, нельзя рассмотреть приближающихся к посту или к запретной границе, часовой останавливает их окриком „Стой, кто идёт?“. Если ответа не последовало, то часовой предупреждает: ‘Стой, стрелять буду» — и задерживает нарушителя. О задержанном нарушителе часовой установленным сигналом сообщает в караульное помещение и, не ослабляя внимания, продолжает охранять порученный ему объект и следит за поведением нарушителя.

Если нарушитель не останавливается и пытается проникнуть к охраняемому объекту (на пост) или после такой попытки обращается в бегство, то часовой производит предупредительный выстрел вверх. При невыполнении нарушителем и этого требования часовой применяет по нему оружие.

Когда на окрик часового последует ответ «Идёт начальник караула (помощник начальника караула, разводящий)», часовой приказывает: «Начальник караула (помощник начальника караула, разводящий), ко мне, остальные — на месте»; если необходимо, часовой требует, чтобы приближающийся к нему осветил своё лицо. Убедившись, что назвавшийся действительно является начальником караула (помощником начальника караула, разводящим), часовой допускает к себе всех прибывших лиц.

Если же назвавшийся начальником караула (помощником начальника караула, разводящим) окажется неизвестным или находящиеся с ним лица не выполнят требования часового оставаться на месте, то часовой предупреждает нарушителей окриком «Стой, стрелять буду». При невыполнении нарушителями этого требования часовой применяет по ним оружие.

178. При необходимости вступить в рукопашную схватку для защиты себя или охраняемого объекта часовой должен смело действовать штыком или прикладом.

179. В случае возникновения пожара на посту часовой немедленно сообщает об этом установленным сигналом в караульное помещение и, не прекращая наблюдения за охраняемым объектом, принимает меры по тушению пожара. При пожаре на технической территории охраняемого объекта или на объекте, имеющем внешнее и внутреннее ограждения, а также вблизи поста он сообщает об этом в караульное помещение, продолжая нести службу на посту.

180. В случае своего внезапного заболевания (ранения) часовой вызывает установленным сигналом разводящего или начальника караула, продолжая нести службу.

181. В крайних, не терпящих отлагательства случаях или при неисправности средств связи и сигнализации часовой может вызвать на пост начальника караула или разводящего выстрелом вверх.

182. Часовой отдаёт воинскую честь начальникам, которым он подчинён, и другим начальникам, прибывшим на пост в их сопровождении, по правилам, изложенным в Строевом уставе Вооружённых Сил СССР. При этом автомат из положения для стрельбы стоя предварительно берётся «на ремень», а карабин — «к ноге».

183. Часовой на посту у Боевого Знамени выполняет свои обязанности стоя в положении «вольно». При отдании военнослужащими воинской чести Боевому Знамени часовой принимает положение «смирно».

Во время приёма Боевого Знамени под охрану часовой обязан проверить исправность чехла (шкафа) и печати на нём. Выдачу Боевого Знамени он производит только по личному приказанию начальника караула и в его присутствии.

Если посту у Боевого Знамени угрожает опасность (пожар, наводнение или иное стихийное бедствие), часовой выносит Боевое Знамя в безопасное место и вызывает начальника караула.

184. Часовой у вскрытого хранилища (склада, парка) или во время производства работ на месте стоянки машин (самолётов, орудий или другой боевой техники) выполняет обязанности, указанные в табеле постам.

Часовой у огнеопасного хранилища (склада), кроме того, обязан:

— не допускать кем бы то ни было курения, разведения огня, стрельбы, а также пользования не предусмотренными табелем постам осветительными приборами около охраняемого объекта ближе указанного в нём расстояния;

— не допускать в хранилище (склад) в обуви и с фонарями, не предусмотренными табелем постам, а также с холодным и огнестрельным оружием.

185. Часовой, охраняющий арестованных на гауптвахте, обязан:

— знать число арестованных, находящихся под его охраной;

— находиться снаружи у дверей камер и наблюдать через смотровые окна, чтобы арестованные не нарушали установленных для них правил, следить за их действиями и поведением, не допускать порчи арестованными оконных рам и решёток, полов и стен;

— следить за тем, чтобы в ночное время в камерах арестованных было освещение;

— не выпускать арестованных из камер и не допускать к ним никого безличного приказания начальника караула, помощника начальника караула или своего разводящего;

— не разговаривать с арестованными, ничего не передавать им и ничего не принимать от них;

— не допускать приёма арестованными каких-либо передач с улицы, выбрасывания ими вещей и записок через окно на улицу и разговора арестованных с посторонними;

— получив просьбу арестованного вызвать выводного, доложить об этом разводящему, начальнику караула или его помощнику;

— немедленно вызвать начальника караула, его помощника или разводящего при невыполнении арестованными его требований;

— предупреждать арестованного (арестованных), совершающего побег, окриком ‘ Стой, стрелять буду", а при невыполнении этого требования применять оружие.

При перевозке арестованных из одного пункта в другой, а также при передвижении их вне пределов гауптвахты обязанности часового по охране арестованных выполняет конвойный.

186. Часовой у входа в караульное помещение обязан охранять караульное помещение и не допускать к нему никого, кроме лиц, которым караул подчинён, если он знает их в лицо, и лиц, ими сопровождаемых. О приближении этих лиц часовой извещает установленным сигналом начальника караула и беспрепятственно пропускает их в караульное помещение. Всех остальных лиц, приближающихся к караульному помещению… часовой останавливает на расстоянии, указанном в табеле постам, и вызывает начальника караула или его помощника.

При плохой видимости, когда с расстояния, указанного в табеле постам, нельзя рассмотреть приближающихся к караульному помещению, часовой останавливает их окриком "Стой" и вызывает начальника караула или его помощника.

Обо всех происшествиях вблизи караульного помещения и обо всём замеченном, что может помешать выполнению караулом своей задачи, а также об услышанных сигналах с постов часовой немедленно докладывает начальнику караула или его помощнику.

187. Особые обязанности часовых применительно к условиям охраны и обороны каждого объекта указываются в табеле постам".

После этого выяснилось, что статьи 184, 185 учить было не надо, и Ромка решил, что это ирония судьбы, которая не позволила ему пропустить статью 185. Снова вспомнилась ухмылка Ми-Ми и тяжёлый, не по-стариковски цепкий взгляд. Как всегда в армии, инициатива оказалась наказуема. Ромку проверил Сдобнов, остался очень доволен, привёл в пример остальным и после этого поручил выучить обязанности разводящего. Некоторые курсанты откровенно и ехидно улыбались, когда Романов возвращался на своё место с новым заданием. Но ему было плевать, мозг хватался за любую возможность быть задействованным. Он не мог жить в состоянии амёбы, когда весь процесс жизнедеятельности сводится лишь к удовлетворению базовых инстинктов и отправлению естественных потребностей. Или надобностей, как сказано в уставе.

Но вот и первый караул. Им выдают из оружейки СКС — самозарядный карабин Симонова, построение. Все как-то посерьёзнели, даже остающиеся. Перекличка — и шагом марш на плац. На плацу развод караулов. Короткие инструкции — и шагом марш в караульное помещение. Идти около километра, дорога узкая, через лес. Темно, и только снег похрустывает под ногами. На плече — приятная тяжесть карабина. Ромка опять представляет себя партизаном. Они идут в шеренгу’ по двое — впереди спина с карабином, позади чьё-то дыхание, совсем близко тёмные стволы деревьев. Январский мороз крепчает, сейчас шесть вечера, то ли будет ночью. Они толком не знают, что будут охранять, кажется, автопарк, склады ГСМ и ещё что-то. Но знают, что будут это охранять, какой бы мороз или зной вдруг ни случился…

Начальник караула, командир взвода Сдобнов. Ромкин разводящий, его же замкомвзвода Рахманов — красивый, улыбчивый парень с белыми, блестящими зубами. Сейчас он уже не кажется таким неприступным и бездушным, как вначале. С Ромкой общается легко, иногда даже переходя наличные вопросы — кто, откуда, кто папа-мама, скучаешь? Он сам москвич, ему всего двадцать один, но кажется, что между ними дистанция в целую жизнь, таким взрослым он выглядит. Взрослым не внешне, но как-то внутренне. Понятно, что за озорной, обаятельной улыбкой скрывается зрелый мужик, много чего прошедший и понявший в этой жизни. Ромке странно ощущать эту дистанцию, на гражданке ему приходилось делать серьёзные дела и с людьми гораздо старше, состоявшимися, но дистанция есть, она существует. Она также очевидна, как серый бетонный забор, к которому они подходят.

Караульное помещение, приём-сдача караула, ещё раз проверка знания устава, снаряжение магазина боевыми патронами, поход в ночь за спиной разводящего — и вот он на посту. Один на один с ночью, морозом и тишиной. Тому, кто не бывал подолгу в замкнутых мужских коллективах, когда твоя жизнь каждую секунду на виду десятков глаз, не понять, какое счастье — просто побыть одному. Один на один со своими мыслями, с собой внутренним. Первое время он ещё насторожён, внимательно обходит совсем не маленький маршрут, проверяя одеревеневшие на морозе пластилиновые оттиски печатей, но вскоре становится очевидно, что сюда не доберётся не то что коварный диверсант, но вообще никто не доберётся. Вокруг полутораметровые сугробы, меж которых протоптана узкая тропка — его маршрут. Поверх шинели на нём огромный бело-жёлтый овчинный тулуп с роскошным воротником, очень тёплый, на ногах валенки, тоже белые и тёплые, поэтому мёрзнут только пальцы рук, но это сущая мелочь. Сразу понятно, что к выполнению боевой задачи Родина подходит серьёзно, и здесь уже никто не будет его морозить, гнобить и дрессировать по беспределу. Он — часовой, с боевым оружием и на посту, его права защищены законом и карабином, и в нём проснулось подзабытое уже чувство собственного достоинства. Вот в чём разница между караулом и нарядом на кухне. Он впервые за два месяца службы выполняет то, ради чего его призвали. В конце концов, служба в армии — почётная обязанность каждого гражданина СССР. А чистка картошки к таковой явно не относится…

Сутки в карауле прошли в приподнятом настроении, хотя, конечно, нелегко отстоять четыре смены по два часа, особенно с трёх до пяти ночи. Но удалось и поспать урывками в общей сложности часа три. В отдельной комнате без окон на деревянном помосте, чуть меньше метра высотой, на крашеных голых досках, не раздеваясь, вповалку спали караульные свободных смен. Кто-то приходил с поста и, как тюлень, лез в самую середину, где теплее, кого-то будили, светя фонариком и дёргая за ногу, и он, очумелый, выбирался — на остальных спящих это не производило никакого впечатления. Никто не просыпался, даже если лезли прямо по нему. Ты касаешься головой нагретых до тебя досок и проваливаешься в долгожданную темноту. Вокруг густая, вязкая, чёрная пустота без единого проблеска — и сознанию не за что зацепиться, поэтому нет ни снов, ни чувства времени. Ты уронил голову, и вот тебя уже дёргают за ногу…

* * *

— Курсант Романов!

— Я!

Старшина роты, старший прапорщик Визитиу, с самого начала невзлюбивший Ромку, смотрел привычно недовольно, но с каким-то непонятным интересом: "Там тебя на КПП дожидаются. Даю сорок пять минут на свидание!" Сердце забилось, кровь прилила к голове, он еле сдержался, чтобы не спросить: кто? Старшина всё равно не ответит, иначе бы сразу сказал, а вопрос только даст повод для какой-нибудь грубости.

— Разрешите идти!

— Разрешаю…

Старшина был явно разочарован. Ромка отдал честь, чётко повернулся, сделал три строевых шага, чтобы опять-таки не дать повода себя потренировать на дорожку, и, только оказавшись за дверью казармы, рванул изо всех сил. Мысли путались в голове: кто, кто его ждёт на КПП? Мама? Исключено, она бы предупредила. Неожиданно нашедшийся отец? Практически исключено, он с огромной вероятностью там, где ему и положено быть, дом вора — тюрьма. Кто-то из многочисленных бывших подружек? Вряд ли, он порвал со всеми. Менты? На мгновение стало нехорошо, и Ромка почти с любовью посмотрел на проплывающие мимо серые двухэтажные казармы, бетонный забор с колючкой поверху и белые, отутюженные лопатами, выровненные по кантику прямоугольники снега. А остающиеся почти два года службы впервые показались отнюдь не бесконечными. Впрочем, его бы не так вызывали в этом случае — он же может сдёрнуть. Вроде отлегло. Может, Катя? Вспомнилось юное, безумно красивое, но перекошенное злобой лицо: "Такты хочешь всё отдать — квартиру, машину, деньги, жениться на мне, ни кола ни двора, и свалить в армию?! Это, по-твоему, сохранить честь?!" А в конце: "Ну и проваливай, деревня недоделанная!" Ромка с удивлением обнаружил, что впервые не испытывает никакого волнения при этом воспоминании. А казалось, что боль не пройдёт никогда. Да, генерал Мороз и старший сержант Осокин оказались лучшими врачами от душевных недугов. Он влетел на КПП.

Светка! Её лицо вспыхнуло. В первый момент показалось, что она хочет попятиться. Но вот, словно собравшись как перед прыжком в воду, она построжела лицом и сделала шаг ему навстречу. Он широко распахнул руки и с ходу обнял её, поднял, закружил! На глазах скабрёзно лыбящихся дневальных по КПП. Господи, какую нежность и благодарность он испытывал, обнимая худенькие плечи в каком-то подростковом пальто с жиденьким рыжим воротником, ощущая под грубой тканью, как напряглась, а потом расслабилась её спина. Они зашли в комнату для свиданий. Там никого не было.

— Господи, что у тебя с лицом?

— А что у меня с лицом?

— Ну, оно всё красное и какое-то шершавое, а уши вообще коричневые. Ты так осунулся!

— Пофиг! Забудь… Как ты здесь? Откуда у тебя адрес? Почему не написала, не предупредила? — Она опять напряглась. Отвела глаза, потом с усилием снова взглянула ему в лицо.

— Неважно. Ты рад меня видеть?

— Конечно! Безумно! Ладно, рассказывай! Как ты?

— Нормально. Учусь. Осенью меня избрали депутатом райсовета, — она говорила с трудом, словно думала о чём-то другом.

— Ты — депутат! Ушам не верю! А здесь как оказалась? Ты что, специально приехала?

— Нет. Я приехала на конференцию комсомольского актива в Москву.

— Ничё себе!

— Рома, почему ты мне не писал?

Он осёкся. Продолжал смотреть ей в лицо и понимал, что не может сказать правду. Пауза затягивалась. Он это чувствовал, но ничего подходящего в голову не приходило.

— Мне ждать тебя? — она взяла инициативу в свои руки. У неё не дрожал голос, и глаза были сухие. Только лицо как-то заострилось, и кожа на скулах натянулась.

Он сразу всё понял и подумал, что именно такого вопроса, а лучше утверждения ждал от Кати. Но, преодолевая себя, улыбнулся и как можно беззаботнее спросил, просто чтобы выиграть время:

— В смысле?

— Мне ждать тебя из армии? Ты хоть чуть-чуть любишь меня? — она срезала все углы. Недаром они познакомились на олимпиаде по математике. У него не оставалось выбора, врать он не мог:

— Я пропал в этой Москве, Свет. У меня были проблемы на гражданке. Я уже не тот Ромка, которого ты знала. — Казалось, она не удивилась.

— Рома, мы все уже не школьники и все меняемся. У тебя были проблемы с законом?

— Откуда ты знаешь?

— Это неважно. Правда, неважно, — она не выдержала, голос надломился, аккуратный носик покраснел, красивые чёрные глаза лихорадочно заблестели: — Ты любишь меня?! Я буду ждать столько, сколько надо! — И поскольку он продолжал молчать: — Да или нет?!

Больше всего на свете он хотел сказать "да", но с удивлением услышал, как какой-то чужой, не его голос простуженно произнёс:

— Не надо. Не надо ждать…

По её лицу прошла короткая судорога, глаза застыли, в них пропало всякое выражение. Очнувшись через мгновение, ткнула ему в грудь свёрток, который, оказывается, всё это время держала в руках. Едва он машинально подхватил свёрток, как она тут же отдёрнула руки, словно боялась прикоснуться к нему. Также стремительно она развернулась и вышла или, скорее, выбежала из комнаты. Хлопнула дверь на пружине. Он стоял в прострации, прижимая свёрток к груди, пока в комнату не просунулась наглая физиономия дневального.

— Слышь, духан, поделись с пацанами, — он многозначительно указал на свёрток.

Ромку словно застали за чем-то очень интимным. Сама формулировка, тон, а главное, тупое, самоуверенное выражение лица дневального, очевидно отслужившего не меньше года, проникли в обнажившуюся, не успевшую закрыться душу. В ответ со дна этой души поднялась тугая тёмная волна, он забыл, где находится, ни секунды не задумался о последствиях.

— Заткни ебало, гнида! — он сделал шаг по направлению к голове. Впрочем, она тут же и беззвучно исчезла.

Приходя в себя, он недоумённо посмотрел на свёрток, хотел оставить его на лавке, но передумал. Вместе с сознанием к нему возвращалось и понимание окружающей реальности. Он вышел из комнаты, а потом и на территорию части. Никто его не остановил и ничего не сказал. У него было около получаса, и он медленно пошёл в казарму. Появление Светки как-то неуловимо всё изменило. Он вспомнил, кто он и что он. Вспомнилось чувство собственного достоинства, подзабытое за прошедшие два месяца. Нет, это не значит, что он теперь будет спорить с командирами или отстаивать свою точку зрения — здесь это невозможно, и пример курсанта Магомедова служил лучшим тому подтверждением. Но он снова будет эту точку зрения иметь. Потому что — и он отчётливо почувствовал это сейчас — всё происходящее вокруг него в последнее время преследовало своей целью уничтожение личности, стирание имевшегося опыта и формирование нового существа — коллективного, забитого и не рассуждающего. Ирония судьбы заключалась в том, что он и оказался здесь по единственной причине — сохранить это самое пресловутое достоинство. Он шёл, отдавая честь встречным офицерам, снег похрустывал под ногами, а мысли снова переключились на Светку.

Они учились в соседних школах, жили совсем рядом, но никогда не встречались, пока не оказались за одной партой на областной олимпиаде по математике. Красивая девочка с умными тёмными глазами, казалось, не обращала на случайного соседа никакого внимания. Он же, решая задачки, всё поглядывал на неё и не переставал удивляться, как такая красивая может быть ещё и такой умной. Когда всё закончилось и они сдавали работы, его хватило лишь на то, чтобы подглядеть на её листке — школа № 1, имя и фамилию не разобрал. Он не решился заговорить, а потом ругал себя всю дорогу за трусость. Казалось бы, что такого — спросить, как её зовут, познакомиться? Мысли о ней преследовали его весь оставшийся день и вечер, она снилась ему ночью, а наутро он проснулся с температурой под сорок. Может, совпадение, а может, и нет… Заболел от любви. Во всяком случае, думать ни о чём, кроме неё, он не мог. Его трясло и знобило весь день и всю ночь, мама ужасно переживала, а на следующее утро температура спала так же неожиданно, как поднялась, и он встал как ни в чём не бывало. Потом было долгое ожидание возле первой школы, страх и неуверенность в себе. Потом он её увидел, сердце застучало как перед выходом на ринг, и, замирая от восторга и любви, он тайком проводил её до дома и узнал, где она живёт. Во всяком случае, дом и подъезд. А на следующий день, когда он следовал за ней по противоположной стороне улицы, она неожиданно обернулась и помахала ему рукой. Так начался их роман, который поставил под сомнение золотые медали, на которые оба шли. Это было последнее полугодие десятого, выпускного класса. Он выкраивал время между учёбой, тренировками и репетиторами и бегом бежал, чтобы увидеться хотя бы на пятнадцать минут. Благо недалеко. А чтобы было ещё ближе, перемахивал двухметровый забор НИИ, срезал путь и снова перемахивал забор. Вообще-то, НИИ был секретный, но его ни разу никто не заметил. Какие секреты, такая и охрана. Они стояли в подъезде и первое время разговаривали — не могли наговориться. Где-то через неделю впервые поцеловались. Причём для неё это вообще был первый раз. Он помнит, как обнял, приблизил лицо, её ресницы испуганно задрожали, она судорожно продолжала говорить, а потом прервалась на полуслове, закрыла глаза и чуть откинула голову. Он нашёл её мягкие губы, ощутил дыхание и начал нежную игру, но она не отвечала. Её губы лишь безвольно раскрывались, а дыхание становилось всё менее заметным. Он растерялся, когда она вдруг потяжелела в его руках. Испугавшись, он прервал поцелуй и крепче сжал талию, лишь после этого она пришла в себя. Потом они просто стояли, тесно прижавшись друг к другу, и молчали.

Она была из мажорной семьи. Папа — начальник крупного строительного треста. Мама — главврач больницы для партноменклатуры. Её родители были против их отношений. Они считали, что это мешает учёбе, и вообще она ещё слишком молодая, а он хулиган. Откуда взялось про хулигана, непонятно. Они пытались запретить ей встречаться с ним, не выпускали из дома. Однажды после очередного скандала с мамой у неё случился нервный срыв. Она не ела, не спала, её непрерывно рвало. Мама в панике созвала консилиум медицинских светил, те только разводили руками. Тогда родители сдались и пообещали больше не препятствовать их отношениям. "Но только без глупостей!" — веско обронил папа напоследок. "Глупостей" и не было. Они просто болтали обо всём на свете, но больше, конечно, целовались. Сексуального опыта не было ни у него, ни у неё. Максимум, что он себе позволял, — запустить руку под лифчик. От этого обоих трясло. И они чувствовали себя преступниками. А потом наступила пора выпускных. Оба получили свои медали. И он уехал в Москву, где оказался в женской обшаге. На этом всё и закончилось. Для него. Но не для неё, как выяснилось сегодня…

Впереди показалась его казарма, и мысли быстро вернулись с небес на землю. Время ещё было, и он свернул в тупичок между забором и кочегаркой. Там аккуратно распаковал свёрток и обнаружил конфеты, печенье и несколько банок сгущёнки. Молодец Светка! То, что нужно! Он быстро выбрал из конфет шоколадные и ссыпал в карман. Огляделся вокруг, заметил торчащие из-под снега обломки каких-то труб и спрятал туда две банки сгущёнки, а две оставил, кое-как запаковал изрядно похудевший свёрток, предназначенный для коллективного потрошения. Вот теперь можно и возвращаться.

* * *

Очередной караул. Его теперь ставят постоянно, и не только со своим взводом. "Через день — на ремень!" — чаще устав не позволяет. Всем взводным — они же начальники караулов — очень нравится, что у него статьи устава от зубов отскакивают, и Сдобнов "сдаёт его в аренду". Когда ночью приходит дежурный по части с проверкой, его сразу будят и подсовывают проверяющему. Тот, как положено, задаёт вопросы, Ромка браво отвечает, дежурный доволен, караул получает хорошую оценку, начальник караула доволен, командир батареи доволен. Только курсант Романов посерел от недосыпа, но это никого не волнует. С другой стороны, он ни разу не был в наряде дневальным, ни разу не драил сортир — это тоже чего-то стоит. Там же, в карауле, в свободное от смен время он строчит конспекты не только Сдобнову, но и самому командиру батареи майору Солдатенкову, который, оказывается, учится в какой-то академии заочно. Комбат очень хорошо к нему относится, называет сынком: "Ну что, сынок, написал?" Самая тяжёлая смена — с трёх до пяти ночи. Она почти всегда ему достаётся, потому что в это время реже всего ходит дежурный с проверкой. Вот и сейчас досталась. Тихо идёт снег, чуть поскрипывает караульный фонарь, и жёлтое пятно света едва уловимо колышется. Хорошо! Никогда в своей прежней жизни Ромке не приходилось вот так оставаться один на один с зимним ночным лесом. Он читает вырезанные штык-ножом надписи на караульном грибке: "Часовой, помни, что ты охраняешь сон того парня, который спит с твоей девушкой!" Смешно. И грустно. Интересно, у Кати кто-то есть? "Кто не был — тот будет! Кто был — не забудет!" — нет, это не про неё, это про армию. Ромка улыбается каламбуру. "Армия — школа жизни, но лучше пройти её заочно!" Это точно. "ДМБ 82–84" Господи! Кто-то уже дома! Неужели придёт и его черёд? Надписей много, и они свидетельствуют, что здесь массово и со вкусом нарушался устав. У него уже нет того пиетета к караулу, что был вначале. Он освоился, знает, где могут подловить, а где — нет, и тоже сейчас совершит грубое нарушение устава. Он перебросил карабин на левое плечо, снял рукавицы, расстегнул тулуп, шинель, крючок и верхнюю пуговицу гимнастёрки и наконец достал из-за пазухи тонкую брошюрку. В. И. Ленин, "О кооперации". Всё так же идёт снег, и снежинки бесшумно покрывают землю, а часовой Романов в тусклом свете караульного фонаря жадно впитывает ленинские строки:

"И вот не все товарищи дают себе отчёт в том, какое теперь гигантское, необъятное значение приобретает для нас кооперирование России…

В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т. д. — Разве это не всё необходимое для построения полного социалистического общества? Это ещё не построение социалистического общества, но это всё необходимое и достаточное для этого построения.

Всё дело теперь в том, чтобы уметь соединить тот революционный размах, тот революционный энтузиазм, который мы уже проявили, и проявили в достаточном количестве, и увенчали полным успехом, уметь соединить его (тут я почти готов сказать) с уменьем быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора. Под уменьем быть торгашом я понимаю уменье быть культурным торгашом. Это пусть намотают себе на ус русские люди или просто крестьяне, которые думают: раз он торгует, значит, умеет быть торгашом. Это совсем неверно. Он торгует, но от этого до уменья быть культурным торгашом ещё очень далеко. Он торгует сейчас по-азиатски, а для того, чтобы уметь быть торгашом, надо торговать по-европейски. От этого его отделяет целая эпоха.

Кончаю: ряд привилегий экономических, финансовых и банковских — кооперации; в этом должна состоять поддержка нашим социалистическим государством нового принципа организации населения. Астрой цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией — это есть строй социализма.

4 января 1923 года"

И эти строчки являлись откровением для рядового Романова. Он чувствовал, что социализм, настоящий социализм, вовсе не то, что они имеют сейчас и что называют социализмом с трибун. И вот сам Ленин прямо пишет то, что Ромка чувствовал, то, к чему он пришёл интуитивно. А как вам про коммунистическое чванство, взятки и безграмотность — три врага социализма? А про НЭП? Эти работы ему не приходилось конспектировать для командиров. Там всё больше про классовую борьбу и вооружённый отпор. Но это понятно. Но почему на экономическом факультете МГУ эти темы оказывались в тени? Не потому ли, что после смерти Ленина страна пошла совсем по другому пути развития, нежели он завешал? Он спрятал брошюру обратно за пазуху, застегнулся и тут же услышал какой-то неясный звук. Мгновенно сорвал карабин с плеча, сделал несколько шагов вперёд, чтобы выйти из пятна света, и замер. Звук повторился.

— Стой! Кто идёт?! — он почти кричал.

Из темноты послышалось:

— Идёт начальник караула!

— Начальник караула, ко мне! Остальные — на месте!

Спустя несколько мгновений в снежной круговерти показался неясный силуэт. Не давая ему подойти ближе, Ромка, уже узнавший начальника караула по голосу, тем не менее скомандовал:

— Стой! Осветить лицо!

Старший сержант Рахманов как-то обмолвился в караулке, что в условиях плохой видимости лучше перебдеть. И не потому, что ты сомневаешься, начальник караула это или нет. А потому что бывают такие говнистые проверяющие, что пытаются всячески доебаться до часового. А ночью по-любому плохая видимость. А тут ещё и снегопад… Фигура замерла, вспыхнул фонарик, и в его резком свете, направленном снизу вверх, проявилось нечто фантасмагоричное, скорее напоминающее героя страшной сказки, нежели начальника караула. Но всё же это был он. Ромка отдал честь, взяв карабин "к ноге". После этого из темноты вслед за начальником караула показался дежурный по части — сам начштаба полковник Чумаков. Его боялись больше, чем командира, полковника Ваганова. Тот был барин — толстый, вальяжный, из кабинета выходить не любил. Должность у него была генеральская, и он сидел на жопе ровно — главное, досидеть до генерала без залётов. Начштаба же рыл землю носом. Ромка представился. Полковник смерил его подозрительным взглядом из-под каракулевой папахи:

— Так, часовой Романов, почему заставляете целого полковника ждать позади лейтенанта?

— Товарищ полковник, статья 177 Устава гарнизонной и караульной службы гласит: "В условиях плохой видимости, когда с расстояния, указанного в табеле постам, нельзя рассмотреть приближающихся к посту или к запретной границе, часовой останавливает их окриком "Стой, кто идёт?". Когда на окрик часового последует ответ "Идёт начальник караула", часовой приказывает: "Начальник караула, ко мне, остальные — на месте"; если необходимо, часовой требует, чтобы приближающийся к нему осветил свое лицо. Убедившись, что назвавшийся действительно является начальником караула, часовой допускает к себе всех прибывших лиц".

— Так, неплохо… А если придётся вступить в рукопашную схватку?

— При необходимости вступить в рукопашную схватку для защиты себя или охраняемого объекта часовой должен смело действовать штыком или прикладом.

— Молодей! Объявляю благодарность от своего имени!

— Служу Советскому Союзу! — здесь Ромка вытянулся ещё больше, хотя и до этого стоял по стойке смирно.

После этого проверяющие ушли. И у него отлегло от сердца — они не заметили грубейшее нарушение устава. Что могло быть в противном случае, даже не хотелось думать… Он пообещал себе больше так не рисковать. Даже ради ленинской мудрости.

* * *

Всё-таки есть — не может не быть — в жизни удача! Но сначала ничто не предвещало ничего хорошего. Их просто в очередной раз после занятий послали на работы. И если большинство привычно отправилось чистить плац перед казармой, утюжить и ровнять снег, который при этом продолжал идти, то Ромку и ещё троих курсантов старшина выдернул из строя и направил на разгрузку машины в магазин военторга на территории части. И в этом тоже не было ничего необычного — хорошо, что не на разгрузку угля. Но вот на заднем дворе магазина их ждал сюрприз так сюрприз. Кузов машины был доверху забит ящиками с мандаринами. Они не видели ни фруктов, ни овощей больше двух месяцев, со дня призыва. А, видимо, молодой, растущий организм всё-таки испытывает в них настоящую потребность. От мандаринового аромата кружилась голова. Сначала они молча и сосредоточенно таскали ящики. Потом Ромка заметил, как один из курсантов притормозил в полутёмном коридоре, быстро схватил мандарин из ящика, который нёс, и не чистя, в два укуса проглотил. Сам Ромка ни разу в жизни ничего не украл. И тут в его душе поднялась целая буря. Не успел он прийти к внутреннему консенсусу, как во время следующей ходки второй курсант так же быстро и воровато сожрал мандарин. Дальше Ромку не пришлось упрашивать, он жадно схватил оранжевый шарик, крупно откусил, тут же засунул в рот оставшуюся половину и судорожно начал жевать, перемалывая молодыми, крепкими зубами и горьковатую корку, и сочную, брызжущую мякоть. Кстати, это оказалось непросто, даже самый маленький фрукте трудом помещался во рту целиком. Но разве такие мелочи могут остановить вечно голодного солдата-перво годка Советской Армии? Когда, толком не разжевав, проглотил терпко-сладкую кашицу, стало очень хорошо — и в желудке, и на душе. Угрызений совести — никаких. Только очень захотелось ещё. Интересно, а ящики взвешивают? Оказалось, что нет. За ними не надзирали, не взвешивали и не считали. Они заполнили ящиками небольшую подсобку и, не зная, куда складывать дальше, присели в коридоре на корточках. У каждого в объёмистом солдатском кармане было по нескольку мандаринов. Теперь уже не спеша они их чистили и ели, складывая корки обратно в карман. В коридоре было тепло, витамины вкупе с глюкозой заметно насыщали организм и поднимали настроение, а впереди маячил ещё как минимум час халявы. Вот оно, армейское счастье, пока остальные мёрзнут на плацу. Снег, наверное, уже убрали, но теперь, скорее всего, Осокин зарядил Омельчука отрабатывать с батареей строевую подготовку. Или ещё хуже: разбились повзводно и замки лично контролируют индивидуальные "подход-отход". А что им, замкам? У них шерстяное бельё под гимнастёркой и шерстяные же носки в сапогах, а не тонкие полоски портянок, многократно севшие и свалявшиеся после многочисленных стирок, давно переставшие быть байковыми, но скорее напоминающие носовые платки. И вот весь взвод стоит на морозе перед казармой и смотрит, как каждый по очереди ходит строевым шагом и выполняет повороты на девяносто или сто восемьдесят градусов. Стоит и мёрзнет совершенно бессмысленно. А они сидят здесь в тепле и жрут мандарины. И сожрали уже — не счесть. Вот это и есть солдатское счастье! А не то, что в кино показывают. Да, кстати, про кино. Его привозят раз в неделю, по воскресеньям, и показывают в клубе перед ужином. В основном про войну. И теперь он совсем другими глазами смотрит эти фильмы. Гораздо лучше понимая, каково оно — быть на войне. И, понимая это, понимает, что они здесь — в санатории. И ныть нет никаких оснований. Кстати, многим приходится гораздо хуже, вон друг и одноклассник Женька пишет… Пользуясь теплом и бездельем, он достал из нагрудного кармана письмо с обратным адресом — Приморский край, Шкотовский район, п/о Петровка, в/ч 60098 "У":

"Привет, Ромка!

Наконец-то Данила прислал твой адрес и появилась возможность написать тебе письмо. Я даже не знаю, с чего начать. Столько всего произошло за эти два месяца, как нас призвали. Ты знаешь, что я хотел попасть во флот, чтобы служить на корабле и ходить в боевые походы по морям и океанам. Какой же я был дурак! В Пензе на ГСП я попросился зачислить меня в команду на флот, от которой все бегали, и меня легко туда записали. Кстати, мы попали в одну команду с Федей Пулиным.

Помнишь, он тоже у Михалыча занимался одно время — левша, который Даниле нос сломал. Так Федя по дороге свалил. Я тогда думал, он просто отстал, а сейчас понимаю, что Федя оказался не дурак. А мы сначала ехали поездом до Куйбышева, а потом вылетели в Хабаровск с посадками в Новосибирске и Иркутске. А потом почти сутки ехали поездом от Хабаровска до Владивостока. Эта поездка оказалась единственным хорошим за всё это время. Ели и спали вволю. Во Владике наседали в экипаж формирования и комплектования ВМФ. Мы прошли медкомиссию и ждали распределения. Распределение шло независимо от нашего желания. Большинство попало в учебки для подготовки к службе на кораблях или подводных лодках. Я опять просился на корабль, но меня, поскольку я окончил водительские курсы при ДОСААФ, направили в береговую часть проходить переподготовку шоферов. Ноя буду служить всего два года! Теперь-то я уже понял, какое это счастье и как мне повезло! Особенно когда узнал, что творится в экипажах. В письме этого лучше не писать. Скажу только, что на кораблях молодыми считаются до полутора лет со всеми вытекающими. Полтора года ты просто не человек, ты хуже животного. А я попал в "отдельный дорожный батальон морской пехоты". Правда, морской пехотой здесь даже не пахнет. Работаем целыми днями в автопарке или на территории. Это всё на улице — на ветру, на морозе. Климат здесь хреновый — сильные ветра с океана и очень высокая влажность. А сейчас ещё морозы ударили до минус тридцати. Днём работаем, а по ночам чистим картошку на камбузе или кидаем уголь в кочегарке. Но хуже всего — это разгрузка угля: всю ночь на морозе до самого утра. По морде получаю почти каждый день, как и все из нашего призыва, и никакой бокс здесь не поможет. Мы же "духи" и прав никаких не имеем. Любой "годок" может ударить чем угодно и без всякого повода. А если огрызнёшься, налетят толпой и так отмудохают, что сразу в госпиталь. А им ничего не будет. Никто даже не разбирается. "Упал с турника" — и всё! Офицеры всё знают, но их это устраивает. "Годки" поддерживают дисциплину, и они всегда правы. Я пробовал с другими "духами" договориться, чтобы всем вместе ответить "старикам", но они — кто в лес, кто по дрова. Каждый думает только о себе. Все в основном из деревни. С Украины, из Татарии и чурбанов много — они и по-русски-то почти не говорят, терпят всё молча. Один парень нормальный из Тулы, но у него с ногами проблемы, наверное, комиссуют скоро. Или он вообще тут загнётся. Постепенно привыкаю ко всей этой ерунде, но иногда тоска нападает страшная и ужасно хочется домой или хотя бы поближе к дому, меня же закинуло дальше не бывает — сто километров от Владивостока, как раз между Японией и Китаем. Кругом одни сопки. Мы считаемся прикомандированными к батальону для переподготовки и живём не в казарме, как все, а в клубе, который почти не отапливается, и температура такая, что изо рта идёт пар. Умывальника и туалета у нас нет. Воду для приборок сливаем из чуть тёплой батареи. Сушиться тоже негде, ботинки постоянно промокают и сохнут на ногах. По ночам спим не раздеваясь, укрываемся шинелями. От холода и сырости постоянно хочется ссать и на улицу приходится выскакивать по три-четыре раза (и всегда на пределе терпения). Такая ерунда у всех и днём и ночью, бегаем постоянно. Болячки и царапины очень подолгу не заживают, а загнивают и нарывают. Говорят, это тоже от климата. У меня на руке болячка гниёт уже почти месяц, и ещё чирьи по всем ногам пошли. Еле отпросился в санчасть, а там пьяный фельдшер дал зелёнку и сказал мазать. Она ни хрена не помогает, я уже начал хромать. Снова пошёл в санчасть, а мичман опять пьяный и разорался, что я хочу от работы сачкануть. В общем, выгнал меня и пригрозил, если опять приду, он "годкам" скажет, что я от нарядов пытаюсь косить. А если писать о службе, то это вообще труба — гоняют как скотов. Никакой переподготовкой никто с нами не занимается. По плану у нас должны быть занятия по устройству и эксплуатации машин и вождению, а также политподготовка и физуха, но ничего нет. Вместо этого мы постоянно ходим в наряды, часто и подвое суток подряд — за стариков. В наряде я и стретил новый год, стоял на шлагбауме всю ночь, смена через два часа. Вообще, праздники здесь не радуют, а только создают дополнительные проблемы — старики напиваются и пиздят всех подряд. Недавно сдавали экзамены по правилам и вождению. Но всё это только для отмазки. Правила все сдавали по шпаргалке, а вождение — вместо пятисот километров марша проехали по пять, и то не все. А штамп о переподготовке поставили всем. Никакой строевой у нас нет. Нет ни зарядки, ни физ подготовки, и я чувствую, что худею и хилею с каждым днём. Жрать хочется постоянно. Хлеба к еде дают две буханки на десять человек, но всё равно — как его не хватает! Даже когда работаешь в столовой и нажираешься до сильной боли в животе, глаза всё равно жадные — и ещё ел бы и ел. Мама прислала посылку с тёплыми носками и перчатками и пензенскими конфетами, конечно. Перчатки спёрли в первый же день, а носки отняли "годки". Только конфеты успел распихать по карманам. Воруют очень здорово, ничего нельзя оставить без присмотра, никакого товарищества нет и в помине. Каждый сам за себя. Подлецов и говна всякого очень много, но есть и хорошие ребята. Здесь сразу видно, кто есть кто. Эх, как жаль, что ты не рядом! Вместе мы бы отмахнулись даже от толпы, мне кажется. Или вместе поехали бы в госпиталь. Но главное, вместе легче оставаться человеком. А то я смотрю на некоторых, они уже превращаются в животных. Естественно, домой я ничего этого не пишу, только тебе, да и то далеко не всё. Мало ли, куда письмо попадёт. Домой пишу, что всё заебись и служу, как положено. Но так хочется поделиться тем, что на душе. Помнишь, как мы всё обсуждали раньше — и девчонок, и планы на жизнь. Какие же мы были наивные. Сейчас ты, наверное, это тоже понимаешь! Ладно, заканчиваю. А то пишу это письмо уже неделю урывками, боюсь и не закончу. Хотя рассказать хочется ещё очень много — что я уже пережил и понял здесь. Ну ничего, будет и на нашей улице праздник! Очень жду от тебя письма. Крепко жму руку. Женя".

Из даты следовало, что письмо шло три недели. Ромка невидяще уставился в угол. Рядом что-то бубнил казах Сулейменов, но он не слушал — мысли унесли его в недавнее, но кажущееся невыносимо далёким прошлое. Год в Москве будто канул в Лету, вспоминался выпускной класс. Какие же они были счастливые и не понимали этого! Вот идут с Женькой с тренировки через старый парк и строят планы на будущее. Женька собирается поступать в военно-медицинскую академию в Ленинграде, как и его дядька, который после её окончания четыре года отслужил на подводной лодке, ходил в дальние походы. А сейчас служит в Грузии, заведующий кардиологическим отделением в госпитале ВМФ, уважаемый человек в Поти. Женька рассказывает, что все в городе стараются попасть к нему на приём, потому что почти все местные врачи-грузины свои дипломы купили. И все знают, что они в медицине ни хрена не петрят. А дядя Гена — грамотный специалист, у него в отделении первоклассное оборудование, к нему запись на месяц вперёд. "Никто на приём без подарка не приходит — в Грузии так не принято, — свежие фрукты, домашнее вино и коньяк, живые барашки, а что ты смеёшься?" Да чего только нет — всё, что душа пожелает. У него уже машина "шестёрка", гаишники честь отдают. А один раз тормознули в воскресенье, а он выпивши. Ну перепугался, конечно, — сейчас, думает, права отнимут, какой позор! А ему гаишник говорит: "Товарищ доктор, откройте багажник, пожалуйста!" Он ничего не понимает, открыл, а гаишники как начали из своей машины таскать ящики с виноградом, с орехами, бутыли с вином трёхлигровые, банки с горным мёдом, сыры, колбасы домашние — и всё ему складывают. Он говорит: "В чём дело, ничего не понимаю?" "А… — говорят, — ты Дато Чхеидзе смотрел на прошлой неделе?" — "Смотрел". — "Ему лучше стало. Выздоровел! Это дядя начальника ГАИ — нашего начальника, и он велел передать тебе маленький презент!" А презент уже в багажник не помещается, и они на заднее сиденье складывают. А потом с мигалкой до дома проводили Помнится, Ромка ещё посмеялся тогда, что Женькины мечты густо замешаны на материальном, и это как-то не вяжется с клятвой Гиппократа. Сам же он мечтал стать бойцом невидимого фронта, как герой романа Кожевникова "Щит и меч". А стал фарцовщиком…

— Эй, чего расселись? — это недовольный водитель грузовика.

Они вскочили;

— Нам складывать некуда… — Быстрее всего в армии учишься "включать дурака" и "косить" от любой работы.

— А что, не можете вдоль стенки ставить?

— Команды не было…

— Вот черти! — водитель решительным шагом направился на поиски заведующей или кого-то из продавцов. Тем временем в коридоре появилась пожилая уборщица:

— Ишь, натоптали, идолы! Ну-ка, марш отседова!

Они выскочили на улицу. Халява заканчивалась, как и всё на свете. Через пару минут на крыльце показалась заведующая:

— Так, мальчики, ящики ставим в коридоре вдоль стенки.

Это была холёная моложавая женщина лет сорока. Явно офицерская жена. Причём кого-то из комсостава, потому что должность у неё блатная — в гарнизоне вообще рабочих мест мало, а уж таких… Она скользнула по ним равнодушным взглядом, задержалась на Ромке, потом снова вернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Его аж в жар бросило. Несмотря на юный возраст, он был уже опытным мужчиной, как-никак год провёл в женском общежитии, и в таких взглядах разбирался. Она улыбнулась задумчиво, но не ему, а каким-то своим мыслям, развернулась и ушла, качнув приличным задом. Вместо неё на крыльце появился водитель грузовика и напутствовал их не академическим языком. Они бодро принялись таскать ящики, тем более что дело шло к ужину и затягивать процесс уже не имело никакого смысла. Всё это время и потом, когда они уже шли в казарму мимо горящих окон гарнизона, где за занавесками шла обычная и такая прекрасная цивильная жизнь, он не мог забыть этот взгляд и то, что за ним скрывалось. За два месяца он свыкся с мыслью — нет, хуже — в него вросло ощущение, что он не человек в полном смысле этого слова, но скорее представляет из себя неодушевлённое существо, стоящее на низшей ступени социальной иерархии и подчинённое буквально всем вплоть до тварей и идиотов. Что-то вроде евнуха в гареме, при котором прекрасные одалиски могут не стесняясь переодеваться, и при этом ни у них, ни у него ничто не дрогнет, не взволнуется. К счастью, эта корка уничижительного самоощущения оказалась весьма тонкой. Пока.

И снова караул. Он уже разводящий. То есть не стоит на посту сам, а разводит смены часовых по постам. Часовые ему подчиняются. С одной стороны, вроде бы лучше — не стоять на морозе. С другой, часовой отстоял два часа, вернулся и отдыхает две смены — ну, не так чтобы прямо отдыхает, но по крайней мере в тепле, в караулке. А разводящий через каждые час двадцать по сорок минут смены разводит — и ночью не прикорнёшь толком, и днём суета. Плюс ответственность — уже не только за себя, но и за часовых. Кто бы из них ни накосячил, а с тебя тоже спросят. Вот этого он пока понять не мог. Как он может обеспечить выполнение статьи 161 УГиКС: "Разводящий отвечает за правильное и бдительное несение службы подчинёнными ему часовыми, за своевременную смену и выставление их на посты, за правильную сдачу и приём часовыми постов…"

Почему он должен отвечать за какого-то Эркенбаева и ещё с десяток сослуживцев, если те облажаются при проверке? Они одного призыва, одного звания, у него нет никаких практических рычагов воздействия на них, зато мёрзнут вместе, и койки рядом, и ничто не помешает устроить ему тёмную, если он будет строго следовать букве устава и "проверять перед отправлением караульных на посты знание ими своих обязанностей, а также оставлены ли ими в караульном помещении курительные и зажигательные принадлежности", например…

В итоге приходится как-то выкручиваться, кого-то убеждать, кого-то уговаривать по-дружески, а кому-то и пригрозить. Всё от каждого конкретного человека зависит, от его характера, психотипа. Но получается не очень пока. Некоторые на него косо поглядывают — вот, мол, выскочка нашёлся. Хотя какой он выскочка — не набивался, не просился, сверху назначили. Вот Пашке проще. Он тоже разводящий, но у него авторитет, возраст, да и сила за ним, чего скрывать. За каждым спокойным Пашкиным словом как бы нависает: "Сделай по-хорошему, иначе…" Если что, Ромка тоже может наварить, шесть лет боксом занимался. Но это как-то неочевидно со стороны, а доводить до мордобоя, чтобы доказать, не хочется. Как ещё аукнется — и по уставу, и по ночам… Все остальные, кроме москвичей, дружные, держатся вместе — узбеки, армяне, киргизы. Тот же Пашка хоть и татарин, но призывался из Ташкента и всё время с узбеками заодно. Также и Нодар Дубидзе — приземистый, неразговорчивый, стокилограммовый чемпион Узбекистана по вольной борьбе. Сам турок-месхетинец, но койка рядом с Пашкиной и в самой гуще узбекского ряда. Кто им что сделает? Москвичи же в массе своей какие-то не твёрдые, не уверенные и не ловкие — руки из жопы растут. Изнеженные по армейским меркам. К тому же каждый сам за себя. Недавно ситуация произошла, ему до сих пор вспоминать неловко и противно.

Он уже засыпал, когда с соседнего ряда коек, с которым они спали голова к голове, раздалась какая-то возня и смешки. Он очень удивился, чего это Боря Груздев не спит, да ещё и хихикает. А потом услышал громкий шёпот с явным акцентом: "Да ладно, ты его только подержи…" — снова возня, но какая-то натужная, а потом придушенный и испуганный Борин голос: "Вы чё? Вы чё?" Ромке, выросшему в Пензе, в неблагополучном районе с сильными тюремными традициями, не надо было объяснять, что происходит на соседнем ряду. Борю, очевидно, опускали… Кровь ударила в голову, ему безразличен был изначально полный, а теперь сильно похудевший и какой-то сжавшийся бывший сапожник с Неглинки, над которым постоянно издевались армяне и не вступались земляки. Но чтобы вот так! "Вы чё, охуели?!" — Ромка сам не узнал свой яростный, свистящий шёпот. В моменте ему было безразлично, сколько там человек и какие могут быть последствия. В голове билась только одна мысль: "Почему молчат и делают вид, что спят, москвичи на соседних койках?!" Возня прекратилась, скрипнула железная сетка кровати, с которой кто-то тяжело поднялся, удаляющиеся шаги и всё те же смешки. И потом тишина, нарушаемая только старательным сопением сильно уставших и потому спящих военнослужащих…

На следующее утро к нему подошёл Витька Голубев, крупный парень с маленькой головой и большими губами, из Тёплого Стана. Они коротко переговорили и решили держаться вместе — двое всяко лучше, чем один. Витька договорился с Петраускасом, уступил ему свою нижнюю койку и теперь спал над Ромкой.

Он вёл предутреннюю смену с постов. Мороз стоял просто дикий, казалось, что воздух тонко звенит. Как-то визгливо поскрипывал снег под сапогами, и шедший сзади рядовой Халилов что-то монотонно бубнил в спину. От нечего делать Ромка прислушался. "…Замёрз как скотина, думай, если ты не придёшь ещё десять минут, точно сдохну. И было бы из-за чего! Какие-то пять развалюх охранял, они даже не заводятся — старые "зилки". Если бы мой папа видел, как я мёрзну, он бы купил и подарил части пять новых машин!" "Совсем рехнулся от холода… — решил про себя Ромка. — Несёт околесицу., какой папа? Грузовики не продаются частным лицам. Да и стоили бы целое состояние!" А Шерзод продолжал торопливо семенить сзади, неся карабин под мышкой, как полено, поскольку уже не мог держать его обмороженными руками. Ромка молился, чтобы не попасть на глаза дежурному, но и требовать от Шера большего не мог — видел, что тот на грани…

Откуда было знать рядовому Романову, что Халилов-старший, председатель Наманганского облисполкома, коммунист и мультимиллионер, у которого через несколько лет при обыске найдут миллионы советских рублей, валюту и семьсот килограммов золота в изделиях, легко мог исполнить то, что говорил его сын сейчас на этой заснеженной узкой тропинке. Мог, но и не подумал бы этого сделать. Он отправил сына в армию сознательно, чтобы тот стал мужчиной. Правда, для подстраховки в армию с ним отправились и двое телохранителей — Паша и Нодар, но этого и сам Шер не знал. Ему казалось, что он просто удачно подружился с ними уже здесь и они случайно спят справа и слева от него. А потом так же случайно распределятся в одну и ту же часть… Но это будет потом, а пока Шерзод Халилов, худенький бывший студент второго курса Ташкентского университета, имевший от армии индульгенцию, замёрз в этой проклятой армии так, что тихонько плакат на посту, пока никто не видит. Впрочем, слёзы тоже мгновенно замерзали, и он их коротко смахивал трёхпалой армейской рукавицей. Но здесь папа был прав, именно так и становятся мужчинами. Иначе — никак…

* * *

После этого случая в карауле он незаметно сдружился с Шером. У них неожиданно оказалось много общего. Оба призвались со второго курса университета, экономический факультет. Даже специальность оказалась одинаковой — планирование народного хозяйства. Только Ромка из Москвы, а Шер — из Ташкента. Шерзод оказался очень неглупым, хорошо образованным и воспитанным парнем, что в армии случалось весьма редко — ну не ходили такие ребята служить… Типичный солдат Советской армии — малообразованный сельский житель, а если городской, то бывший пэтэушник. Практически во всех вузах были военные кафедры, кроме педов. Поэтому молодые дипломированные учителя слегка разбавляли однородно-серую солдатскую массу. Правда, с высшим образованием служили полтора года, но на первом году службы это никак им не могло помочь, если не наоборот. В соседнем взводе имелся целый бывший директор сельской школы откуда-то с Западной Украины, крупный и поначалу довольно тучный двадцативосьмилетний увалень в роговых очках. Рассказывали, что он повздорил с председателем колхоза и военком лично забрал его прямо из дома ранним утром за месяц до дня рождения. Господи, как же над ним издевались восемнадцатилетние сопляки! Ромке было очень больно наблюдать, как взрослый человек, жалко улыбаясь и едва сдерживая слёзы в близоруких глазах, сносит насмешки гогочущей толпы недорослей. Но всем не поможешь, ещё и себе проблем наживёшь. Благородство в армии совсем не в чести. Он как-то поделился этим наблюдением с Шером, на что тот совершенно спокойно заметил: если человек сам за себя не стоит, нельзя ему помогать, только офоршмачишься. За любой помощью должна скрываться какая-то выгода, хотя бы потенциальная. То есть безволие и трусость настолько бесприбыльны и токсичны, что могут заразить любого, кто их коснётся, — и защитника скорее, чем обидчика. Недаром в Индии существует каста неприкасаемых. Помнится, Ромку удивила такая жестокая, но зрелая позиция. Он не мог себе уяснить, откуда в домашнем, городском мальчике это понимание жизни. Через Шера он вошёл в узбекскую тусовку и скоро убедился, что эти ребята с окраины советской империи гораздо более сведущи и опытны в житейских реалиях, чем высокомерные столичные жители. Они исповедовали первобытный, но не потерявший актуальности и в обществе развитого социализма принцип — кто сильнее, тот и прав. И с детства придерживались его не на словах, а на деле. А потом уж цветистое восточное красноречие, просто чтобы замести следы. Или соблюсти этикет. Кому как больше нравится. Ромка вырос в похожей обстановке, разве что со словами у них в районе не заморачивались, называя вещи своими именами. Шер быстро подметил эту манеру и каждый раз неодобрительно качал головой, когда слышал неприкрытую прямоту. А один раз не выдержал и поговорил с Ромкой.

— Ты пойми, — говорил он, — никогда нельзя прямо выражать своё намерение, тем самым ты предупреждаешь противника, даёшь ему время собраться. И даже если ты уже победил его, тоже не говори, что ты это сделал, мало ли как изменятся обстоятельства. Может, он в силу войдёт, с могучим кланом породнится, например. Всегда оставляй возможность отползти на коленях, представить тот случай как недоразумение, что всё было не так и ты просто что-то не понял, а сейчас очень сожалеешь о случившемся и готов заплатить за свою глупость. Деньгами заплатить. Ведь ты всегда очень уважал этого человека и мечтал быть его другом. Всегда оставляй человеку возможность сохранить лицо, оправдать собственную слабость хотя бы перед самим собой. Если, конечно, он уже не подстилка, как Боря… А с такими, наоборот, в первую очередь надо ломать гордость, опускать. Тогда он уже не поднимется. И не отомстит…

— Шер, какие противники, какие подстилки? Двадцатый век на дворе. Мы живём при социализме! У вас что, советской власти нет?

— Запомни, Рома, все люди вокруг тебя делятся на друзей и врагов. Всегда. Во see времена. Первых меньшинство, вторых — большинство. И они могут меняться местами. На гражданке это неочевидно, а в армии как на ладони. Посмотри вокруг Здесь либо ты пошёл в наряд, либо он. Если ты первый схватил черпак и положил всё мясо в свою миску, то следующему достанется только перловка. И в одну харю ты это мясо не сожрёшь, с близкими надо поделиться. А остальные пусть давятся крупой. А социализм — это сказка, в которую верят те, кто жрёт эту самую крупу. У нас в Средней Азии никакой советской власти нет… — Здесь Ромка остолбенел. — Мы живём по традициям. Как и всегда жили. Просто не заявляем это открыто. А как власть называть — хан или первый секретарь обкома, — не так важно. "Восток — дело тонкое, Петруха!" — и засмеялся. Смех у него был хороший, заразительный.

Ромку обескураживший такие разговоры. Он не могло конца принять эти слова, слишком вразрез шли они с его воспитанием, с тем, что писалось в газетах и говорилось с высоких трибун, но и не считаться с ними не мог — интуиция и окружающая действительность не позволяли. А он ещё удивлялся поначалу, как много спортсменов и просто физически сильных парней среди чурбанов, как пренебрежительно в России называли всех южан, не разбирая национальности и социального положения. Причём из видов спорта преобладали единоборства. Потом уже из общения с Шером и его земляками понял, что они с детства росли и воспитывались по тем же принципам, что приняты в армии. А к армии готовились особо. И прежде всего даже не физически, а морально. И, наверное, потому были такими твёрдыми, жёсткими и даже жестокими. Не такими, как он сам и большинство славян, по крайней мере кого знал, — прилетела повестка как снег на голову, напился и поехал, будто в санаторий.

Вообще-то, он не сразу попал в привилегированное положение, когда батарея как-то по умолчанию разделилась на плотоядных и парнокопытных. А произошло это следующим образом. Ромка пришёл из очередного караула и, едва дотянув до отбоя, вырубился, даже забыв сходить в туалет. Ночью закономерно нужда его подняла, но не разбудила, и он, как сомнамбула, поплёлся отправлять естественную надобность, по дороге натыкаясь на предметы. Надо было такому случиться, что в туалете в этот момент шла молчаливая, но жестокая драка между армянами и узбеками — пришла пора определиться, чья диаспора в батарее "всех мама имеет". Едва Ромка вошёл, как ему прилетело. В ответ, то ли проснувшись, толи на автомате, он вырубил сначала нападавшего, а потом и его оппонента, после чего получил удар сзади ребром таза для мытья ног по затылку и благополучно отключился. Очнулся он первый раз ещё ночью на своей кровати и не мог вспомнить ничего. То есть вообще ничего. Он лежал какое-то время, тупо глядя на тусклую дежурную лампочку на стене напротив, и силился вспомнить, как зовут маму. Почему именно маму, он не знал. Да это было и неважно, поскольку всё равно не вспомнил и, видимо, от ужаса снова провалился в какую-то тёмную пустоту. Утром, как ни странно, он вскочил по подъёму вместе со всеми абсолютно нормальный, даже голова не болела, и в суматохе построений и поверок вообще забыл о произошедшем. Во время утреннего бега по чёрно-белому лесу события прошедшей ночи хаотично стали возвращаться к нему, и, как маму зовут, он тоже, к счастью, вспомнил. Но момент от удара по голове до того, как оказался на койке, покинул его навсегда. За завтраком он ловил на себе любопытные взгляды, а после, едва выдалась свободная минута, нашёл Шера и спросил, что было ночью. У Шера под глазом налился приличный фингал, но он, довольно зубоскаля, поведал Ромке, что тот умудрился завоевать симпатии обеих "высоких договаривающихся сторон", несмотря на то что обеим же нанёс урон. Этот рассказ помог воспроизвести события, но не помог их вспомнить. Почему-то его больше всего волновал вопрос, успел ли он справить нужду. И если да, то куда? Шер долго смеялся, когда он спросил его об этом, и, всё также смеясь, ответил, что вчера многие справили нужду незапланированно и если он не помнит, то оно и к лучшему.

Эта ночная драка не выявила победителя, но она окончательно закрепила статус проигравших за москвичами. Отныне, за редким исключением, они стали людьми второго сорта в батарее. В основном это выражалось в словесных оскорблениях, но могли и поколотить — не сильно, но унизительно. Как само собой разумеющееся это приняли сержанты, даром что сами были русскими. Теперь если в наряд по батарее попадали, скажем, Груздев, Лапшин, Хачатрян и Мяги, то тот же старший сержант Рахманов, сам москвич, не задумываясь назначал дежурным Хачатряна и лишь презрительно щурился, замечая, как тот пинками заставляет Груздева чистить толчки, пока Мяги, не дожидаясь оскорблений, старательно моет центральный проход, а Лапшин вытянулся на тумбочке. Главное, чтобы порядок был наведён. Ромку эта ситуация страшно угнетала. Было такое чувство, будто оскорбляют его лично, хотя его-то как раз не задевали. Наоборот, те же армяне были подчёркнуто дружелюбны и всегда приглашали разделить традиционно богатые посылки из дома с домашней бастурмой, сладостями и фруктами. Да, кстати, теперь не все посылки одинаково дербанились на центральном проходе. И в частности, он, Ромка, сам решал, с кем ему делиться, а с кем — нет. Да боге ними, с посылками, но как же так получилось, что русские здесь, у себя дома, оказались подай-принеси у приехавших чёрт-те откуда, тупых в массе своей чурбанов. Впрочем, одна поправочка — не все русские, а в первую очередь всё-таки москвичи. Он не мог представить пацанов из своего двора в Пензе покорно моющими полы, пока армяне грызут семечки. И дело даже не в физической подготовке. Дело прежде всего в сплочённости, во взаимовыручке, в готовности прийти на помощь земляку даже с риском для себя — именно этим отличались нацменьшинства от москвичей, которые надеялись отсидеться в окопе, пока достают соседа, а не тебя. Но, как выяснилось, отсидеться никому не удавалось. Все делавшие вид, что их это не касается, рано или поздно оказывались в том же положении, и теперь уже им неоткуда было ждать поддержки.

Так же с подачи Шера Ромка сошёлся с двумя братьями-близнецами Сазаковыми. Они были этническими туркменами, но исторически их род жил в Узбекистане. Оттуда они и призвались и, как водится, плотно держались с земляками. Экиз и Сазак были очень смуглыми, с квадратными подбородками и тяжёлым взглядом. Они отличались от узбеков высоким ростом и плотным телосложением. Ромка уже не удивился, что братья много лет занимались карате. Вообще-то, в Союзе карате то разрешали, то запрещали. Советская власть рассматривала экзотический вид спорта, самотёком просочившийся с Востока, как нарушение монополии милиции на применение силы. Существовала даже статья Уголовного кодекса РСФСР № 219/1 об уголовной ответственности "за незаконное обучение карате". А вот в УК союзных республик подобной статьи не было. Может, поэтому такое развитие карате получило именно на окраинах советской империи, где социалистическая идеология не проникла во все поры общественной жизни и молодёжь больше полагалась на себя и свои силы. Как бы там ни было, братья тоже внесли свою лепту в Ромкино воспитание. Им нравилось подтрунивать над наивным, но правильным в их понимании русским, и, когда выпадала свободная минутка, они рассказывали невозможные, по его мнению, вещи. Ну, например, что их дед, которого они застали, был известным басмачом, водил большую банду, держа в страхе целые районы. За его поимку была обещана огромная награда в сотню баранов, но его так и не выдали земляки. Он умер в своей постели, окружённый детьми и внуками, и они помнят его похороны. У Ромки, выросшего на "Белом солнце пустыни" и героике революции и гражданской войны, это не укладывалось в голове. А гордость, с которой братья рассказывали про деда, вызывала раздражение. Он горячился и, рискуя испортить отношения, повышал тон: "Но он же с советской властью боролся, комсомольцев и коммунистов убивал. Чем же вы гордитесь? Он же против равноправия шёл, за баев и богачей". На что Экиз так же эмоционально отвечал: "Конечно! Только он сам баем был и дрался за свою землю и традиции. И коммунистов у нас как-то не водилось. Все ваши, русские, приезжие были. Их кто-то звал?" "Но сейчас же у вас советская власть. И вы тоже комсомольцы!" Тут уже вступал Сазак: "Мы — внуки басмача! И плевать я хотел на твой комсомол! У нас олимпийский чемпион на перевале шашлыками торгует и на белой " Волге" ездит, а должность первого секретаря райкома полмиллиона стоит. Плевали все на твою советскую власть!" "Она не моя", — сбавив обороты, неохотно отвечал Ромка. На самом деле ещё недавно он считал советскую власть столь же естественной, как солнце по утрам, но прошедший год многое изменил и у него появились к ней свои вопросы. Он и в армии-то очутился в конечном счёте из-за двуличия существующей системы. Из-за того, что официальная пропаганда требовала одного, а реальная жизнь строилась совершенно по иным принципам. И дед его был признан врагом советской власти и репрессирован. Так что он так горячится в идеологическом споре с внуками другого врага советской власти? Они же по одну сторону баррикад могут быть. "Нет, не могут", — ответил он себе, вспомнив этот разговор уже после отбоя. И сон улетучился, несмотря на тяжёлый день. Он начал анализировать своё поведение и эмоции и наконец понял, что его подспудно беспокоило, не отпускало в последнее время. Жизнь опять поставила его в ситуацию нравственного выбора. Здесь, в армии, и он, и призванные с ним вместе москвичи неожиданно столкнулись с чуждой культурой. Непривычным в ней было всё — понятие, что такое хорошо и что такое плохо, понятия чести и совести, что есть сила и слабость. Это была архаичная, феодальная идеология, но она оказалась гораздо эффективнее в экстремальных армейских условиях. В ней хитрость и коварство считались доблестью, лицемерие было возведено в культ, а базировалось всё на стайности и полном пренебрежении интересами ближнего. В общем-то, очень близко тюремному мировоззрению. Реальному, а не той романтической, блатной шелухе, которую исповедуют подростки, пока первый раз сами не понюхают парашу. Эти чёрные всех мастей заточены в первую очередь на выживание любой ценой. Сами нации их исторически выживали в условиях постоянного и беспредельного внешнего прессинга. И они психологически сформировались как мелкие хищники, которым для противостояния более мощным врагам необходимо сбиваться в стаи, где царит жёсткая иерархия. И, попадая в новые условия, они сначала осторожно принюхиваются, а не обнаружив более крупных хищников, мгновенно примеряют их роль на себя. Славяне же как представители титульной нации, более развитые в экономическом и социальном плане, стоящие на следующей ступени эволюции, оказались и более великодушными, и менее агрессивными. Не подготовленными всей предшествующей жизнью к такой обстановке, где для выживания нужно не просто стиснуть зубы и переносить физические и моральные лишения, но изворачиваться, вступать во временные союзы, предавать, унижать слабого, чтобы за его счёт морально самовозвыситься. Нет, белые не слабее физически. Если пойти стенка на стенку, неизвестно, чья возьмёт. Вот только стенку собрать не получается. Вместо стенки — куча эгоистичных индивидуальностей. Мы по-другому воспитаны. У нас трое на одного — запаяло, ну по крайней мере не доблесть. Издеваться над слабым — недостойно. Отнять у другого необходимое лишь для самоутверждения — гнусность. Он отчаянно пытался оправдать то постыдное положение, в котором оказались белые в их батарее. Получалось не очень. Стоило признать, что на улицах Пензы происходило примерно такое же расслоение, что и здесь. Просто на гражданке это не так заметно, всегда можно укрыться дома, у каждого есть личное пространство, а главное — мононациональная среда, и потому нет чёткого водораздела "свой — чужой". Не так очевидно, почему кто-то нагло и безнаказанно задевает окружающих, а кто-то старается незаметно проскользнуть в свой подъезд. Просто его лично это никогда не касалось. И тоже неправда. Помнится, класса до восьмого он сам третировал одноклассников вместе с закадычным дружком Данилой — обмотает кулак тряпкой для стирания с доски и лупит всех подряд — в грудину, по спине, по почкам, оставляя меловые следы на тёмно-синей школьной форме. Перед девочками рисовался, идиот. Потом, к счастью, перерос это постыдное самоутверждение. Так что всё — в природе человеческой. Почему же так стыдно и неприятно сейчас? Да потому, что оскорбляют твою нацию, а ты молчишь, довольствуясь тем, что это не касается тебя лично. Физически не касается, а морально — ещё как! Да ещё и трёшься с обидчиками, вроде как за своего тебя принимают, но при этом чувствуешь скрытую издёвку — что, русский, ссышь вступиться за земляка? Нет, тоже не совсем так — было бы за кого вступаться, вступился бы не задумываясь. А тут, во-первых, какие москвичи ему земляки — на гражданке за человека не считали, именуя лимитой, а во-вторых, уж больно низко опустились некоторые — прав Шер, не касайся, сам зашкваришься. С такими тяжёлыми мыслями, так и не найдя ответа, незаметно провалился в темноту. А перед самым подъёмом приснился чудесный сон: он просыпается дома в Пензе, в своей маленькой, но отдельной комнате. Солнце играет на некогда полированной дверце старого шкафа, и в его лучах беспорядочно кружатся мириады пылинок. На кухне мама гремит посудой, и вкусные запахи щекочут ноздри и будоражат просыпающееся сознание…

— Батарея, подъём!

* * *

— Серикбаев!

— Я!

— Назовите столицы стран НАТО, — замполит ехидно улыбался.

Рядовой Серикбаев усердно морщил лоб, сдвигал густые, чёрные брови, жевал полными, красными губами — ответ не приходил, несмотря на все старания. Тут сзади громко прошептали, и Серикбаев просветлел круглым, как луна, казахским лицом:

— Ну, во-первых, Сенегал…

Раздался смех, но какой-то нестройный. Смеялись не все… У замполита повлажнели глаза, и лицо собралось в печёное яблоко, но он держался:

— А во-вторых?

— Во-вторых, во-вторых… — Снова шёпот. — Во-вторых, Санта… Санта нана… Сантананариву…

Тут уже ржали все, даже те, кто вообще не понял, о чём шла речь. Замполит вытер слёзы рукавом кителя, обвёл глазами класс:

— Так, умники, а кто мне скажет, что имел в виду курсант Серикбаев под названием Сантанари… Сантананариву?

Класс дружно молчал. Было слышно, как на плацу чеканит шаг другой взвод.

— Что, может, лучше строевой займёмся?

Ромка знал ответы и на первый вопрос, и на второй, но совершенно не горел желанием вылезать. В армии инициатива наказуема.

— Рядовой Дубидзе…

— Я! — Нодар тяжело поднялся. У него были больные ноги из-за избыточного веса, несмотря на выдающиеся спортивные успехи. Или благодаря им. Его даже освободили от строевой, что в учебке считалось практически невозможным. Непонятно, как его вообще призвали и почему не комиссуют. На недавней проверке в санчасти при среднем росте весы под ним показали больше центнера. Как он умудрился не похудеть в армии, не поддавалось логике. А голенища сапог ему пришлось разрезать сзади, иначе икры не входили. У Нодари были необъятные плечи, очень толстые ноги и выпирающий живот. И при этом не было жира… И он делал подъём переворотом! Стальная перекладина сгибалась и стойки турника сходились внутрь, когда он, сделав мощный рывок руками и забросив ноги, оказывался наверху.

— Вот вы смеялись больше всех. Так что такое Санта-нанариву?

— Я не знаю.

— Хорошо. Тогда назовите столицы государств — членов блока НАТО.

— Я не знаю.

— Но я же диктовал на занятии примерно месяц назад. Вы должны были записать и выучить наизусть.

— Виноват, товарищ капитан! — взрослый Дубидзе, с чёрными, аккуратно подстриженными усиками, которые являлись вопиющим исключением из правил в армии, особенно на первом году службы, особенно в такой уставной части, как их учебка, заметно потел. Казалось, что Нодар не боится ничего на свете, но перед капитаном он очевидно робел.

Необыкновенно сильный физически, Нодар боялся любой власти, как ребёнок боится темноты. И замполиту это льстило:

— Садитесь.

Мастер спорта СССР, супертяж Дубидзе, гнувший о свою шею железный лом, с облегчением опустился на жалобно скрипнувший стул. Струйки пота стекали у него по шее и между лопаток.

— Итак, может, тот, кто подсказывал Серикбаеву так уверенно, сам ответит на оба вопроса или взвод продолжит политзанятие на плацу? Чтобы лучше запоминалось на свежем воздухе.

Недолгая тишина прервалась высоким, чистым голосом без малейшего акцента:

— Разрешите?

— Да, курсант Халилов, отвечайте.

— Столицы государств — членов блока НАТО как вероятного противника СССР и стран Варшавского договора: Брюссель, Лондон, Бонн, Афины, Копенгаген, Рейкьявик, Мадрид, Рим, Оттава, Люксембург, Амстердам, Осло, Лиссабон, Вашингтон, Анкара, Париж…

— Так, хорошо. Ну, и что там с Сантананаривой?

— Антананариву — столица государства Мадагаскар.

Замполит попал в неудобное положение. Он явно не знал столицы Мадагаскара, и нужно было как-то выходить из положения. Но в армии принято выходить из положения только по отношению к вышестоящим.

— За ответ, рядовой Халилов, я ставлю вам пять. А за подсказки — два наряда вне очереди.

— Есть два наряда вне очереди!

Вот и весь выход из положения…

— Товарищ капитан, разрешите вопрос?

— Да. Петраускас, спрашивайте.

— А зачем нам знать столицы стран НАТО? Мы же в ПВО служим, у нас дальность действия ракет всего триста километров.

В классе раздались отдельные смешки. Замполит напрягся. Вопрос был с говнецом, а учитывая, что исходил от литовца, попахивало провокацией. На недавнем инструктаже в штабе округа, когда в актовом зале присутствовали только офицеры-политработники, начальник первого отдела с трибуны призывал к бдительности, упоминал, что в ряде союзных республик, и в первую очередь в прибалтийских, отмечается усиление сепаратистских, националистических настроений. А потому особое внимание необходимо уделять профилактике внеуставных и межнациональных конфликтов. И при этом чутко прислушиваться к настроениям личного состава, беря на заметку малейшие проявления национализма и недовольства руководящей и направляющей ролью КПСС. Про РСФСР при этом не говорилось. По умолчанию считалось, что русские и другие входящие в неё народности к сепаратизму и национализму не склонны. Куда они на хрен денутся с подводной лодки? Собственно, с русскими так оно и было, а вот насчёт остальных… Но на вопрос надо было реагировать быстро, и двумя нарядами он не решался, здесь следовало котелком варить.

— СССР, рядовой Петраускас, является оплотом мира. Это всем известно. А потому не собирается ни на кого нападать и уж тем более посылать ракеты на города с преимущественно гражданским населением. Это понятно?

— Так точно!

— Это хорошо, что так точно. В отличие от американской военщины, которая постоянно создаёт очаги напряжённости по всей планете. И именно американская правящая верхушка, защищающая интересы транснациональных корпораций и ультрабогачей, отдала в своё время приказ на бомбардировку беззащитных Хиросимы и Нагасаки, когда погибли сотни тысяч гражданских лиц. Это тоже понятно?

— Так точно!

— И вот если они сделали это один раз, они могут сделать это ещё и ещё. Именно Вашингтон стоит во главе НАТО. И нам, бойцам Советской армии, необходимо знать потенциального противника в лицо. Чтобы не расслабляться и всегда помнить: то, что исходит из этих столиц, несёт потенциальную угрозу для нашей Родины и для всего мира!

Класс дисциплинированно молчал; Петраускас, очевидно, был уже сам не рад, что вылез с казавшимся остроумным вопросом. А капитан Осередный удовлетворённо думал: "Вот как нужно работать. Знай наших! А этого литовца нужно включить в отчёт для первого отдела и поставить пометку — все письма на перлюстрацию…"

Часть II

Упал на сапог (санчасть)

Ура! Они едут на практику. Неважно куда, неважно насколько. Важно, что едут, а значит, сменится картинка, увидят гражданку, девушек, просто людей и дома… Прошло три месяца, а кажется, целая жизнь!

Ехать оказалось недолго. Добрались на электричке с одной пересадкой и ничего не увидели. Место их назначения тоже в лесу, только под Клином. Это ракетный дивизион и радиотехнический центр, стоящие на боевом дежурстве. Совсем небольшая часть по сравнению с их учебкой.

Небольшая казарма, небольшой плац, совсем маленькая столовая, РЛС и пусковые установки. Зенитно-ракетная часть входит в кольцо противовоздушной обороны Москвы и круглосуточно охраняет небо столицы наряду с десятками или сотнями таких же. Непрерывно вращаются антенны РЛС — радиолокационной станции, фиксируя любые объекты в небе. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю операторы наведения — такие же срочники, как они, плюс дежурный офицер РТЦ — неотрывно всматриваются в экраны, на которых жёлто-зелёные лучи как заведённые бегут по кругу, словно огромные секундные стрелки. Не расслабляются и дежурные расчёты пусковых установок, готовые в любое мгновение по тревоге привести ракеты в боевое положение и, если поступит команда, произвести пуски. Тысячами ракет ощетинилась Москва.

Десятками тысяч, как дикобраз колючками, ощетинился СССР, неустанно несущий мир всему миру. Логика проста и не изменилась со времён неолита — если ты что-то несёшь соседям, пусть даже с самыми лучшими намерениями, будь готов получить сдачи. СССР готов. И получать, и давать. И невольно просыпается гордость за державу, пусть даже и нет для неё рациональных оснований. Оснований нет, а гордость есть! И в первый момент чувство иррационального подъёма при виде грозных ракет испытывают даже прибалтийские националисты и потомки туркестанских басмачей. Но потом жизнь, точнее, не жизнь, а служба входит в обычную колею и эрэлэски, и пусковые установки становятся привычной частью пейзажа, а лямка остаётся всё той же — солдатской.

Здесь они впервые столкнулись с дедовщиной. Нет, не по отношению к себе — их слишком много, да и спят они не в казарме для личного состава части, а в каком-то заброшенном бараке, наскоро подлатанном и почти не отапливаемом. Но все встречающиеся местные духи, того же призыва, что и они, выглядят последними чмошниками — в старых шинелях и потерявших форму прожжённых шапках, стоптанных сапогах, с выпрямленными пряжками на ремнях, у некоторых следы побоев на лице и у всех затравленный вид. Зато и дедушек можно отличить сразу — роскошные чубы, начёсанные специальными металлическими щётками новые шинели, отчего они выглядели как меховые шубы, новые же шапки, для пущего форсу тонированные гуталином и с согнутыми до неприличия кокардами, также согнутые пряжки на кожаных ремнях, у некоторых яловые сапоги. Деды ждали приказ об увольнении в запас. Шли так называемые сто дней до приказа, который подписывался министром обороны обычно в конце марта. После приказа деды становились дембелями, духи — шнурками, шнурки — черпаками, а черпаки — дедами. Такой вот иерархический круговорот, который для срочников означал гораздо больше, чем для офицера новое звание или должность, потому что затрагивал базовые человеческие потребности. Такие как сон, еда, физический комфорт и безопасность. Даже хилый дед или черпак мог безнаказанно глумиться над физически более крепкими духами. "Проверить фанеру", "налить пивка" — пробить в грудину или дать по почкам и так далее. Набор издевательств и унижений был изощрён и бесконечен. Причём чем больше натерпелся такой дед в свою бытность молодым, чем большим чмошником был сам, тем агрессивнее и безжалостнее становился он зачастую под конец службы.

Ромка встретил здесь земляка. Невысокого роста малограмотный мордвин из-под Пензы был уже без пяти минут дембелем и всё время подчёркивал собственное положение. Он как-то позвал Ромку показать свой дембельский альбом. Пока они ели тушёнку с хлебом и листали чудовищное произведение сумеречного сознания, изобилующее вклеенными фотографиями автора в нарисованных рамках и с выточенными из нержавейки застёжками в виде ракет, довольно высокий и плечистый дух с немой тоской во взгляде старательно обмахивал дедушку полотенцем. Тому якобы было жарко. Ничего, кроме отвращения, эта сцена у Ромки не вызывала. Но он так и не решился попросить земляка прекратить унижение пацана своего же призыва — в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Да и тушёнки очень хотелось.

Почему это называлось практикой, было не очень понятно. Никаких практических занятий с ними не проводилось. Да и вообще никаких занятий не проводилось. В бункер, где на боевом дежурстве находились операторы наведения, их сводили один раз на десять минут. В основном они работали на территории, всё время что-то таская или разгружая, зачастую выполняя совершенно бессмысленную работу. Такую, например, как выкапывание из-под снега металлолома и перенос его на другую площадку, где его тут же благополучно засыпало снегом. Было полное ощущение, что начальство просто не знает, что с ними делать. Да его и не видно было, начальства-то. Прибывший с ними старший лейтенант Сдобнов куда-то пропал. Старший сержант Рахманов, похоже, свалил в Москву. Изредка появлялся старшина Визитиу, отдавал какие-то невнятные распоряжения. Глаза его при этом подозрительно блестели. Постоянно с ними находился только младший сержант Омельчук, который растерял здесь остатки авторитета и старался быть незаметным, поскольку уже на второй день получил пиздюлей от местных дедов. А случилось это так. Омельчук вёл их на завтрак в столовую и по-уставному громко командовал. Они привычно маршировали. Но тут на дорожке появились три заспанных деда. Они недовольно посмотрели на Омельчука, и один негромко произнёс: "Слышь, земеля, а ты чё так разоряешься?" "Ну, я, это — взвод веду на завтрак…" — проблеял туповатый и ссыковатый Омельчук. "Аты, вообще, сколько прослужил?" — "Э-э-э…" — "Ты чё, баран?

Чё ты мекаешь?" — "Э-э-э…" — "Эй, салабоны, сколько он оттрубил?" — это уже обращаясь к притихшему взводу. Кто-то из серёдки произнёс: "Девять месяцев…" "Да ты шнурок! — оживились деды. — Короче, так! Вы валите на завтрак. А ты пойдём с нами побазарим". Омельчук продолжал стоять и моргать белёсыми ресницами, пока не получил затрещину, от которой его шапка покатилась по снегу. Он нагнулся за ней и тут же получил такого пенделя, что и сам оказался в снегу. Взвод злорадно наблюдал за этой милой сердцу картиной, оглядываясь по дороге к столовой. После завтрака Омельчук обнаружился в казарме пришивающим оторванные лычки обратно к погонам. Лицо его не несло видимых следов побоев, но передвигался он как-то кособочась и был невероятно тих. Теперь в столовую они ходили сами и без строя.

Дисциплина падала лавинообразно. Они дружно забили на работы. И бесцельно слонялись по территории и холодному помещению, служившему им казармой. Изо рта шёл пар, и находиться в нём без шинели было невозможно. Ромка пытался писать письма, но коченели пальцы, и он бросил это занятие, завалившись спать, не раздеваясь и укрывшись поверх одеяла шинелью. Лафа продолжалась недолго. На следующий день срочно вернулся злой Рахманов и быстро навёл порядок. Он накоротке переговорил с местными дедами, благо сам был дедушкой, и те обещали больше не вмешиваться в воспитательный процесс. А взводу устроил марш-бросок на двенадцать километров по глубокому снегу. И сам бежал вместе со всеми. Когда они в конце уже еле плелись, старший сержант был бодр и свеж. Ромка им искренне восхищался. И ведь тоже москвич!

А наутро Ромке подменили шапку. Вскочив по подъёму он обнаружил на табурете какую-то промасленную и прожжённую ушанку вместо своей новенькой. И растерялся. Все предметы одежды в армии подписываются. Спичкой, обмакнутой в раствор хлорки, внутри шинели, шапки, рукавиц, гимнастёрки, сапог, ремня и даже брючного ремешка выводится номер военного билета обладателя. Это не спасает от воровства рукавиц, но шапку или шинель убережёт. Когда ты в своём подразделении. А вот если на чужой территории и там деды собираются на дембель… Но вынес кто-то из своих! В первую очередь, конечно, вопросы возникали к наряду. Они же не спят и, в принципе, отвечают за порядок. Дежурным в эту ночь был Паша, и Ромка обратился к нему. Пашка сделал круглые глаза и сказал, что он спал всю ночь и пусть Ромка выясняет у своих москвичей-дневальных. Все пошли в отказ — никто ничего не видел, никто ничего не знает. На утреннем разводе Ромка получил конкретных пиздюлей от явившегося старшины и отеческое напутствие найти шапку до возвращения в учебку, иначе там он устроит ему форменный кирдык — появиться таким пугалом на утреннем разводе части представлялось невозможным. "Почему я? Почему именно у меня?" — билась и не отпускала мысль. Он поговорил с Шером, и тот заверил, что ничего не знает, и что Пашка тоже ничего не знает, и вообще никто из узбеков ничего не знает. А после завтрака его вызвал старшина и заявил, что, по его сведениям, Ромка поменялся шапками со своим земляком из местных, который собирался на дембель. Это был бред, потому что у Васьки уже была новенькая шапка, отнятая у кого-то из своих молодых. Да и размеры у них были разные. Но кто-то этот бред старшине подсказал, и тотему поверил, потому что звучало всё логично. Ромка незаметно сгонял в соседнюю казарму и поделился ситуацией с земляком Васей. Тот переговорил со своими, и шапку вскоре нашли. Её продал Пашка одному из дембелей за три рубля, и расставаться с ней дембель, естественно, не желал. Но готов был обменять на такую же новую с доплатой два рубля. Или продать запять. Пяти у Ромки не было, а два было. Но не было другой новой шапки. Да и вообще, какого хера он должен платить за свою же шапку? При этом дембель был абсолютно в своём праве, а все вопросы — к Паше. Но предъявлять их Пашке — всё равно что спрашивать с египетской пирамиды. Паша был Ромке не по зубам. Весь день он обдумывал ситуацию, периодически ловя насмешливые взгляды узбеков. Было очевидно, что все они в курсе произошедшего. Но почему именно он? И почему так повёл себя Шерзод? У них же были дружеские отношения. Им было интересно общаться. Вот именно — интересно общаться, а почему он решил, что из этого следует дружба? Да потому; что он сам так чувствовал. А вот что чувствовал Шер, он, как выяснилось, совершенно не представлял себе. Раньше Ромка предпочёл бы немедленно объясниться, но теперь он кое-чему уже научился. Во многом благодаря тому же Шеру, кстати. Ситуация была патовой и не имела красивого и благородного выхода.

Вечером в наряд заступил его дружок Витька Голубев. А наутро Ромкина шапка оказалась на месте, а вот у Сойкина, который был дневальным в предыдущую ночь и "ничего не видел", шапка пропала. А вместо неё на табурете оказалось другое старьё… Старшина опять орал перед строем, но Ромку это уже не касалось. На изнанке его шапки красовался номер его же военного билета…

Минус два рубля и очередной благородный принцип, плюс опыт — "сын ошибок трудных". И поощрительная улыбка Халилова. Который перестал быть для него Шером — принципы покидали Ромку неохотно.

* * *

Они вернулись с практики. И в занятиях начался аврал. Каждый день спецподготовка, строевая подготовка, физ подготовка, политподготовка, ЗОМП — защита от оружия массового поражения.

По специальности проходили устройство и принципы работы РЛС, типы зенитно-ракетных комплексов — от старенького, но практичного и надёжного С-125 до суперсовременного, но ещё сырого С-300 (рабочее название "Волхов-М6"). Вся информация по специальности считалась секретной, занятия проходили в специальном классе без окон, а конспекты писались в прошитые и пронумерованные тетради, которые выносить из класса строжайше запрещалось. Класс после занятий закрывался и опечатывался. Само здание, где располагались классы спецподготовки, входило в периметр охраны караула.

Зачем нужна строевая ракетчикам в таком объёме — совершенно непонятно, но, как говорится, в армии много непонятного, но абсолютно непосредственно данного в ощущениях.

Нормативы по физ подготовке были, кстати, весьма высокими. Ладно, привычные подтягивания и подъёмы переворотом, но тот же прыжок через длиннющего гимнастического коня или соскок махом с брусьев из положения сидя требовали серьёзной координации и ловкости. А самая засада заключалась в том, что каждый будущий командир отделения, не говоря уже про замкомвзвода, должен был на личном примере демонстрировать подчинённым, как выполняется то или иное упражнение. И Ромка, несмотря на спортивное прошлое, далеко не сразу смог выполнить все нормативы. А выполнив в конце концов, очень гордился собой и радовался, что не осрамится перед строем будущих подчинённых.

У прослушавшего курс политподготовки возникали смутные сомнения в оборонительном характере советской военной доктрины, но при этом рождалась непоколебимая уверенность в моральном превосходстве солдата-срочника Советской армии над профессиональными наёмниками армий НАТО. Сознание при этом раздваивалось — настолько разительно отличалось происходящее вокруг от вбиваемого в голову на занятиях. Но, вопреки законам евклидовой геометрии, окружающая реальность и её теоретическая версия, будучи параллельными, в конце концов пересекались в замутнённом сознании.

ЗОМП являлась пренеприятнейшей дисциплиной. И не только потому, что, слушая на протяжении всего занятия про последствия воздействия различных видов оружия массового поражения на человеческий организм, становилось не по себе. К концу занятия начинало казаться, что эти самые последствия уже проявляются на тебе самом; ударная волна, световое излучение, проникающая радиация, радиоактивное заражение, электромагнитный импульс… Они старательно конспектировали: "Нервно-паралитические отравляющие вещества — зарин, зоман, V-газы — поражают нервную систему; кожно-нарывные — иприт — поражает кожу, глаза, органы дыхания и пищеварения; общеядовитые — синильная кислота, хлорциан — поражают нервную систему через органы дыхания; удушающие — фосген — поражают органы дыхания; раздражающие — силе, хлорацетофенон, адамсит — поражают глаза и органы дыхания; психохимические — би-зед — действуют на нервную систему через органы дыхания и пищеварения, вызывая психические или физические расстройства".

Как распорядиться этой информацией, было совершенно непонятно, но учить приходилось наизусть. Неудивительно, что после такой психологической подготовки совсем иначе воспринимался бородатый анекдот, что при ядер-ном взрыве необходимо автомат держать на вытянутых руках, дабы расплавленный металл, капая, не прожёг казённые сапоги… Помимо теоретической подготовки, ЗОМП предполагала надевание ОЗК на время. ОЗК- общевойсковой защитный комплект, включающий в себя плащ, сапоги, перчатки и, конечно, противогаз. Всё это было изготовлено из вонючей резины и изобиловало массой застёжек и фиксаторов, по-свойски называемых крокодильчиками. Время надевания по нормативу — три минуты. И это с защёлкиванием всех крокодильчиков! Нереально. Поначалу получалось пять-шесть минут. "Плащ — в рукава, чулки, перчатки надеть. Газы!" — раз за разом звучит команда, и раз за разом они натягивают на себя резину, уже мокрую внутри от пота. Даже медведя можно научить ездить на велосипеде, вот и некоторые курсанты со временем умудрились уложиться в норматив. И рядовой Романов в их числе. И опять был этому рад, и краем сознания уловил, что его уже не раздражает, как в первые дни и недели службы, тупость и бессмысленность происходящего. Он незаметно, но неуклонно становился органичным винтиком громоздко-неповоротливого и, на первый взгляд, иррационального механизма под названием Советская армия.

А потом им устроили экзамен по надеванию противогаза на время. Никто не ожидал подвоха, когда взвод разбили по отделениям и поступила команда отделению зайти в какой-то зелёный вагончик. Там прозвучала команда "Газы!", и они, привычно вдохнув и зажмурившись, натянули противогазы, благоразумно выбранные на размер больше, чтобы легче и быстрее надевался. Дальше события развивались стремительно и драматично. Старшина активировал и бросил на пол дымовую шашку, а сам стремглав выскочил из вагончика и захлопнул за собой дверь. Сначала они недоумённо смотрели сквозь стёкла противогазов, как клубы дыма, постепенно поднимаясь, заволакивают крохотное помещение. А потом произошло нечто ужасное — с очередным вдохом Ромка втянул в себя дым, проникший под неплотно сидящую маску, и его чуть не вывернуло! Едкая смесь будто взорвала мозг изнутри — слёзы брызнули из глаз, сопли из носа, горло продрало как наждачкой! Не помня себя, он рванулся наружу; сталкиваясь с собратьями по несчастью — дверь оказалась чем-то подпёрта снаружи и не поддавалась. Он упал на колени и уже терял сознание, когда огромная туша Дубидзе с разбегу вышибла дверь головой! Как горох из банки, они выкатились из вагончика, сорвали противогазы и повалились в траву. Кто-то блевал, кто-то корчился, у всех текли слёзы. Только ржали, хватаясь за животы, старшина Визитиу и замкомвзвода Рахманов. Им это зрелище доставляло неподдельное удовольствие, ведь когда-то они сами были на их месте…

* * *

— Батарея подъём!

Они снова бегут, снова в строю. Наступила весна, но в шесть утра по-прежнему темно и холодно. Однако Ромка уже привык, и ему даже не хватает этой нагрузки. Хочется бежать быстрее, дольше, в конце сделать нормальную зарядку с турником и брусьями, а не эти казённые махи руками — ни о чём… Бегущий сзади Халилов то ли спотыкается, то ли умышленно бьёт ему по ногам, и Ромка чуть не падает. В раздражении и даже в какой-то мгновенно вспыхнувшей злости он, не оборачиваясь, бьёт локтем назад, попадает во что-то мягкое. Слышится сдавленный стон, и Ромка тут же получает по затылку. Шапка слетела и покатилась по снегу, он рванулся за ней из строя, нагнулся, чтобы поднять, и тут ему с разбега прилетает сапогом по зубам. В голове взорвали фейерверк, скованная морозом кожа под губой лопнула, как спелый арбуз! Ещё не осознав до конца случившееся, он видит перед собой сосредоточенного Халилова — в стойке и готового к продолжению драки. Кровь хлещет из разорванной губы, как из брандсбойта, весь снег перед ним чёрный от крови, и он даже видит в темноте поднимающийся пар. А может, это кажется? Из ниоткуда появляется Осокин:

— Романов, что с тобой?!

— Упал на сапог.

— Удачно… Давай в санчасть. Голубев, сопроводи его. А остальные что встали, хлебальники разинули? Бегом марш!

* * *

Смешно. Он вспоминает Женькино письмо, пока фельдшер, дышащий крепчайшим перегаром, шьёт ему губу. Без какой-либо анестезии. Их разделяет семь тысяч километров — пьяного фельдшера из дальневосточного посёлка Петровка и такого же здесь, под Подольском, но они одинаково пьяны на службе. Ой, чёрт, как больно! У прапорщика красные глаза и дрожат руки. Он не может с первого раза проколоть ни один стежок, а потому злится на себя и на Ромку, у которого от боли кружится голова и пот тонкой струйкой бежит по спине. Но вот всё закончилось, он сидит в коридоре на табурете и ждёт, когда наступит десять часов и придёт вольнонаёмная женщина-врач, чтобы решить, что с ним делать дальше. Лицо болит, и почему-то очень хочется спать. Он то и дело сползает с табуретки и приходит в себя лишь в последний момент, рискуя упасть. Наконец она приходит. Молодая, хорошенькая, наверняка офицерская жена. Снимает повязку, осматривает рану, морщится. Уходит в соседнюю комнату. Он слышит через стену, как она кричит на прапорщика, а тот глухо бубнит что-то в ответ. Слов не разобрать. Она снова заходит со шприцем в руках и делает ему укол, кажется, прямо в рану. Потом возится в этой ране и снова начинает шить. Уже не больно, губы и подбородок онемели. Ромка смотрит на её лицо совсем близко от своего, в её сосредоточенные тёмные глаза, ощущает её дыхание на своих щеках и чувствует, как у него встаёт…

Его положили в санчасть! Ура! Прапорщик что-то напортачил, сшил неправильно. Врач разорвала свежий шов и сшила заново, но теперь рана плохо зарастает, и его оставили в санчасти под наблюдением. Он валяется в койке и может спать сколько влезет! Что он и делает первые двое суток, просыпаясь только на уколы и пожрать. Лафа! Он уже забыл, что так бывает. Еды вдоволь, тепло, спи сколько хочешь — не жизнь, а малина! Каждое утро его осматривает Александра Дмитриевна и каждый раз морщится. Видно, процесс заживления идёт не так быстро, как ей хотелось бы. Она ещё обронила, что рана нагнивает. Но ему глубоко плевать на эту рану, пусть не зарастает подольше, лишь бы каждый день видеть это милое лицо, эту густую, тяжёлую копну волос цвета спелой ржи… Когда она его осматривает, он безнаказанно смотрит ей прямо в глаза. Она это чувствует и хмурится ещё больше. Но он, неведомо почему, знает, что на самом деле ей это приятно. "Александра, Александра, этот город наш с тобою…" — какое красивое имя! Раньше ему нравилось имя Екатерина, до этого Лайма, ещё раньше Людмила, а ещё раньше Света, Лена, Галя и, наверное, ещё какие-то, он уже не помнит… А вот сейчас Александра Дмитриевна — какое красивое сочетание, словно из пьесы Островского или Чехова. Он так и представляет её в белом воздушном платье, в белой кружевной шляпке и с белым же невесомым зонтиком от солнца. Тёплый летний день, они в лодке, он гребёт, она заливисто смеётся, обнажая ровные белые зубы. Неподалёку играет духовой оркестр, а на берегу гуляют красиво одетые пары — дамы в длинных платьях, мужчины в светлых летних костюмах или в белой офицерской форме. Офицерской… У неё же муж офицер, уже целый майор… Он неохотно вынырнул из мечты, как из мимолётного сна. Ишь, о чём мечтать вознамерился, существо бесправное! Там, в батарее, у него не возникло бы даже такого позыва. Там он животное и чувствует себя животным, и вокруг все животные. Они — стадо скотины. И полностью зависят от пастухов. И дистанция между ними примерно такая же. И это впиталось в плоть и кровь. Сознание приняло эту’ метаморфозу и сжилось с ней. Это необходимый элемент выживания — все чувства уснули, как деревья до весны. Но стоило попасть в полугражданскую обстановку — словно оттепель наступила, защебетали птахи и соки побежали внутри дерева… Однако это чувство обманчиво и опасно, ведь зима только наступила и до весны ещё очень и очень далеко. Неизбежно снова ударят морозы, и замёрзнут соки, и попадают с веток застывшие пернатые тельца. Но он не может ничего с собой поделать и продолжает неприлично и даже нагло смотреть ей прямо в глаза. И она уже смущается и отводит взгляд, забывая, что перед ней просто солдатик, которых её муж пачками ест на обед. И он забывает, где он и кто он. В нём просыпается молодой самец, которого могучий инстинкт заставляет забыть об опасности и толкает на безрассудство!

Это случилось на четвёртый или пятый день. Было утро. Прапорщик уехал в город за медикаментами. Она осмотрела всех больных, а он, случайно или нет, оказался последним. И они одни в процедурной. Рана осмотрена и промыта и нужно уходить, но он продолжает смотреть на неё не отрываясь. Она старше на восемь лет, но он гораздо опытнее в сердечных делах и чувствует, что она растеряна и… И что-то ещё, очень важное… Но не время и не место для рассуждений. За все дни он не сказал ей ни слова. Вот и сейчас молча проводит рукой по её щеке, наклоняется и целует в безвольно раскрывшиеся губы. Она совсем девочка, несмотря на то что пять лет замужем и уже мама кудрявого ангелочка. Она не понимает, что с ней. Кровь ударила в голову, молоточками стучит в висках, она задыхается, но не может сомкнуть губы и оттолкнуть его… Да он и не прижимается. Он по-прежнему на расстоянии. Вот только легонько гладит её по щеке, по шее, по волосам… И целует в губы… И нет сил сопротивляться… А потом он закрыл дверь на ключ изнутри, мягко, но уверенно повалил её на кушетку и, не раздеваясь сам и не раздевая её, а лишь слегка оттянув уже мокрые трусики в сторону, сильно вошёл в неё… Дальше она смутно помнит, что кусала его руки, чтобы не закричать, а потом и вовсе ничего не помнит… Сознание вернулось к ней, когда он уже протирал влажной тряпкой пол, удаляя последствия их бурной страсти. И судя по тому что он протёр практически всю перевязочную, последствий было чрезвычайно много и они окропили весь пол. Сам Ромка запомнил всё. Но главное, что он запомнил — это такую силу влечения, такой могучий позыв обладания ею, что прерваться было невозможно, появись в процедурной хоть муж, хоть командир части вместе с замполитом, хоть даже сам сатана с рогами и хвостом… Поцеловав её на прощание, он тихонько открыл дверь кабинета и вышел, так и не произнеся ни слова. Наследующий день во время осмотра она была поражена — ещё вчера кровоточащая, упорно не желавшая затягиваться рана сменилась уверенным плотным рубцом, словно прошёл месяц…

* * *

Завтра его выписывают. Лафа заканчивается, как и всё на свете — кино, эскимо, любовь и жизнь… Александра Дмитриевна старается не встречаться с ним взглядом. Да и он больше не смотрит ей в глаза. То, что случилось, было прекрасно. Но прекрасное потому и прекрасно, что случается крайне редко. А у кого-то вообще никогда. И тогда вся жизнь — сплошная сублимация. Впрочем, не в его положении размышлять о таких высоких материях. Александра Дмитриевна после работы возвращается домой, где её изредка и лениво шпилит муж-майор. А он завтра возвращается в казарму, где его часто и с удовольствием шпилят все кому не лень. И где ему предстоит разобраться с Халиловым, точнее, со всеми узбеками, вместе взятыми. Это нереально. Но с Халиловым разобраться всё равно придётся, иначе его действительно будут шпилить по жизни…

От Женьки получил очередное письмо. Надо же, тот тоже попал в госпиталь: "Ромка, привет! Пишу тебе письмо уже с нового места службы. А точнее, из военно-морского госпиталя, куда я попал два дня назад. Начну по порядку. Как ты, наверное, знаешь из моего прошлого письма, у меня от "чистоплотной" жизни началась стрептодермия — гноящиеся ранки на ногах. Ещё в Петровке меня положили в лазарет, нотам я пролежал всего одни сутки и за мной приехали из новой части. Она находится примерно в сорока километрах от Петровки, то есть здесь же — в самой крайней точке Приморья. На самом берегу океана. Это небольшой батальон связи. Личный состав примерно шестьдесят человек. В батальоне все служат три года. Только я и ещё три человека в отделении, куда я попал, служат два. Это отделение фельдъегерско-почтовой службы. Занимается перевозкой секретной почты. Каждое утро мы выезжаем на спецмашине ГАЗ-66 в посёлок Тихоокеанский, где получаем секретную почту (пакеты и посылки) и развозим по разным частям, кораблям и штабам. С собой постоянно два автомата с полными рожками. Я буду занимать должность экспедитора, или, как здесь говорят, фельдъегеря, а не шофёра. Весной уходит один наш на дембель и я займу его место. Ездить приходится много — по всем секретным районам. На обед иногда заезжаем в батальон, а иногда берём сухой паёк и едим в дороге. В батальоне, конечно, присутствуют определённые трудности. Приходится "летать", то есть делать приборки и выполнять другие работы (уголь, картошка). Но с Петровкой не сравнить, живём в тепле и чистоте, по ночам никто не посылает работать. Кормят хорошо, хоть сейчас начинаю наедаться. Ко мне все относятся хорошо, и дембеля тоже. Постоянно расспрашивают про морг (Женька до армии, после неудачного поступления в военно-медицинскую академию, год отработал санитаром в Пензенской судмедэкспертизе, а попросту говоря, в морге), ржут над моими рассказами. Ну, ты помнишь, я тебе рассказывал, как мы труп снимали с верхней полки, уронили, а он рыгать начал. Оказалось, что покойник умер оттого, что подавился колбасой, а когда упал на пол, колбаса выскочила и пошёл воздух с ужасным звуком. Вот я тогда в штаны наделал конкретно. Ну и всё такое, в том же духе. Но трудности всё равно, конечно, есть и ещё будут до осени, пока не уйдёт основная масса дембелей, так как весной уходят всего четыре человека и молодых придёт соответственно. Так что до осени "полетаю". Но на флоте вообще летают до полутора, особенно на кораблях. Мне тут ребята рассказывают, я аж припухаю. Всего не передать, только как хорошо, что я туда не попал! В батальоне я прожил несколько дней, и мои ноги стали основательно гноиться и опухать. Мне сами дембеля разрешили ложиться и отдыхать, когда другие молодые работали. Все мои кальсоны были залиты гноем (на флоте кальсон не носят, но мне разрешили в порядке исключения). Затем меня направили в поликлинику; а оттуда — в госпиталь. Здесь вообще лафа. Целыми днями только спим, едим и смотрим телик. Иногда, правда, посылают разгружать продукты на камбуз или на приборку территории вокруг отделения. Кормят отлично и много. Только уколы заебали. Колят пенициллин через каждые четыре часа — в семь, одиннадцать, пятнадцать, девятнадцать, двадцать три и даже в три ночи будят. А по утрам делают укол в вену, от которого бросает в жар. И ещё укол витаминов. Короче, искололи уже всю жопу, но это ерунда. Главное, в тепле и чистоте. Смотрю телик и читаю газеты. В части, как ты понимаешь, такой возможности нет, и я чувствую, что тупею. Речь становится несвязная, потому что и поговорить-то не с кем — одна деревня вокруг. Но надеюсь наверстать упущенное на втором году, так как здесь деды целыми днями валяются на кроватях и посылают мичманов и лейтёх на хуй. А это время можно использовать более разумно. Но это в будущем. А пока ноги мои ещё не начали заживать, несмотря на уколы и всякие мази. Эта херня здесь у многих. Её ещё называют "дальневосточной розочкой" или "приморским сувениром", и гниют от неё подолгу. Но это даже хорошо. Надеюсь здесь проваляться до марта, а то погода пока прескверная — ветра и морозы. Ну ладно, на этом заканчиваю. Да, ты своей маме не пиши, что я в госпитале, чтобы она случайно моей не рассказала. Я же пишу домой, что у меня всё отлично. Пиши про себя, про свои мысли и чувства. Мне тебя ужасно не хватает. Жму лапу. Женя".

Здорово! Хоть у Женьки дела наладились. А то Ромка здорово за него переживал. А вот куда он сам попадёт, пока совершенно неясно. У них через месяц пройдут экзамены и начнётся распределение по частям. По всему Союзу. От Кушки до Сахалина. Всех пугают Северодвинском и Землёй Франца-Иосифа. Мол, залётчиков туда посылают. А с Халиловым разбираться всё равно придётся. Хоть бы и ценой Франца-Иосифа. Вряд ли удастся проскочить на тоненькую. Но сначала по-любому надо сдать экзамены и получить по две лычки на погон. Командир взвода намекал, что его могут оставить замком в учебке вместо Рахманова. А он даже не знает, хорошо это или плохо. Плюс только один — Подмосковье, а значит, хоть изредка будут увольнительные и можно смотаться в Москву. А вот минусов… Во-первых, это означает все оставшиеся полтора года гарантированно служить "по уставу". Никакой стариковской или дембельской расслабухи не будет, как у Женьки, например. Во-вторых, дрючить молодых, как дрючили их, у него нет ни малейшего желания. Да он и не уверен, что справится. Всё-таки Осокин с Рахмановым — особые люди. Железные! А Осокин ещё и бесчеловечный. Теперь Ромка понимает почему. Ведь тот из Ташкента. А выжить там мальчику с голубыми глазами непросто. Есть только два пути — чтобы бирюзовые брызги на лице превратились в холодные, прозрачные льдинки, а тонкие губы всегда оставались плотно сжаты, или тебя сделают чмырём, терпилой по жизни с рабской психологией. Оставаться ни рыбой ни мясом, как пытаются москвичи в его батарее, там не удастся. И никакой комсомол вкупе с марксистско-ленинской философией не помогут. Даже у них в Пензе, наверное, было сильно полегче. По крайней мере, не было никаких межнациональных конфликтов и этой изощрённой восточной изворотливости. Кто сильней, вон как Хрущ, например, тот и прав. Ну и сам Ромка тоже всегда был в авторитете. С тем же Хрущом один на один выходил и даже чудом уцелел… И не надо было никакие интриги плести и фракции сколачивать. У них везде: и в классе, и во дворе — существовала негласная табель о рангах, и у каждого там имелось своё место соответственно физической силе и характеру. Здесь же, в армии, приходится постоянно лавировать и держаться какого-то центра силы. Просто оставаться независимым и жить самому по себе не удаётся, как он ни пытался. С москвичами никакого центра силы не создашь, а примкнуть к узбекам как-то противоречило его внутренним убеждениям. А кто не с нами, тот против нас. Вот он и оказался в вакууме. А когда ты один, бокс мало поможет — прав Женька. Ладно, это всё лирика, а Халилова нужно подловить, как один останется.

* * *

Весна — она и в армии весна. Продули свежие мартовские ветры, стал ноздреватым, а потом и вовсе стаял снег, обнажив свалявшуюся блеклую траву и размочаленные окурки. Трава немедленно была причёсана граблями, окурки собраны, бордюры покрашены. И старший прапорщик Визитиу с сожалением подумывал, что армейская байка про покраску травы — всего лишь байка. Как-то неприглядно было на вверенной ему территории. Порядок, конечно, присутствовал, но эстетического удовлетворения в прапорщицкой душе не вызывал. Он бы с удовольствием распорядился покрасить спортгородок, но выделенная и полученная под это мероприятие краска как нельзя кстати пришлась на его собственный гараж. И тот уже сиял и блестел на солнце как пасхальное яйцо, вот только был пуст… И это не могло не печалить прапорщика. Но ещё больше его печалило, что и перспектив в этом направлении не просматривалось. Всё, что он мог себе позволить, — это двухскоростной мопед "Рига" за двести шестьдесят рубчиков. Да и тот не на ходу по причине прогорания прокладки блока цилиндра. Пустячная, казалось бы, хреновника, а поди найди… Была, правда, ещё надежда приобрести подержанный мотоцикл "Урал" с люлькой у начпрода Приходько, который, в свою очередь, наворовал уже на бодрую "копейку" зама по тылу Емельянова, который… На что наворовал Емельянов, впрочем, было пока непонятно, и вся конструкция с приобретением "Урала" держалась, таким образом, на соплях. Но, даже если "Урал" и обломится, его придётся сильно доводить до ума, поскольку у Приходько руки росли из жопы и мотоцикл был в плачевном состоянии. А вот тут на сцену выходил курсант Евдокимов, у которого отец работал в автосервисе. Этот факт старшина Визитиу почерпнул из личного дела курсанта Евдокимова. И даже созвонился уже с Евдокимовым-старшим, представившись командиром отпрыска, что соответствовало действительности лишь частично. Но работник автосервиса был очень рад услышать, что его сын хорошо служит и что командир за ним присматривает, и со своей стороны обещал в любое время и без очереди принять железного коня командира. Вот только коня пока не было. А когда появится, курсант Евдокимов уже получит младшего сержанта и уедет в войска и его папа соответственно потеряет всякий интерес к бывшему командиру. А значит, что? Правильно — нужно оставить Евдокимова замком вместо увольняющегося в запас Рахманова, благо тот из его взвода. Он, правда, для замка ни характером, ни физикой не вышел, но здоровье будущего железного коня с люлькой важнее. Глядишь, пооботрётся Евдокимов и с помощью старшины как-нибудь справится. Тем более что с летним призывом всяко легче, чем с зимним. Тут, правда, существовала ещё одна проблемка — собственно, командир второго взвода старлей Сдобнов уже согласовал с командиром батареи майором Солдатенковым кандидатуру этого зазнайки Романова на должность замка. Он им, видите ли, конспекты пишет и типа пользуется авторитетом среди личного состава. Но старшина Визитиу уже двадцать лет в армии и таких молокососов, как Сдобнов, ест на завтрак. У него припасён козырь в рукаве, который он вытянет в нужный момент. И никто из этих тупорылых офицериков даже не поймёт, как Романов уедет далеко и надолго, а более подходящей кандидатуры, чем Евдокимов, к тому моменту просто не останется. Эх, жаль всё-таки, что траву нельзя покрасить. Он, Визитиу, уже пробовал, краска держалась плохо…

* * *

Вот и наступили, а потом и пролетели экзамены. И наконец настал день, когда казарма погрузилась в необычайное возбуждение. Старшина принёс большой моток плотной жёлтой тесьмы с палец шириной и отмерял каждому почти по метру. Каждому — да не каждому. Были и те, кто не получил заветные лычки и поедет в войска рядовым. Ромка сидел и вместе с другими пришивал к погонам первые знаки отличия. Ещё пол года назад он не мог представить, чего стоят эти жёлтые полоски. А потом почти пять месяцев не мог поверить, что этот солнечный апрельский день когда-то наступит. В памяти всплывали и уносились прочь тёмный морозный лес, прозрачное чёрное небо с дрожащими яркими звёздами, постоянное присутствие холода, тревоги и тупой безнадёжности. Застывшие в этом холоде эмоции и забытое чувство собственного достоинства. Въевшееся под кожу и пропитавшее насквозь ощущение, что ты недочеловек, стадное животное, лишённое элементарных прав, которое неведомая, грубая, непреодолимая сила неуклонно увлекает и несёт к какому-то неясному, но мрачному исходу. И вот вместе с весной вышло солнце, осветило и согрело природу и душу, развеяло давящую безысходность подневольного существования. А где солнце, там надежда. Там проснувшаяся вера, что всё будет хорошо, воспоминание, что есть другая жизнь, частью которой он когда-то являлся и в которую обязательно вернётся. И порукой в том эти жёлтые полоски, так украсившие невзрачные прежде чёрные погоны.

Новоиспечённые младшие сержанты не стесняясь толкались перед зеркалом, торопясь запечатлеть в сознании свой новый образ. Уже завтра первая партия покинет часть. Вчерашние курсанты начнут разъезжаться в разные уголки необъятной родины. Кто-то попадёт в одну команду, и тогда они будут держаться друг друга на новом месте, даже если в учебке не всё между ними было ровно. Эту науку выживать сообща перед лицом внешней угрозы здесь освоили даже индивидуалисты-москвичи. Вообще, надо заметить, все здорово изменились. Заматерели, что ли. Они больше не были самоуверенными и самовлюблёнными юнцами, считающими, что мир вращается вокруг них. Почти все успели понаделать ошибок во взаимодействии с окружающей действительностью и как-то исправить их. Или научиться с ними жить. Ушло ощущение собственной исключительности, так свойственное детям. Особенно детям, которых любили. И все без исключения поняли, чего они по-настоящему стоят. Каждому нашлось его место в иерархической системе под названием жизнь. Теперь предстоял новый и исключительно важный этап службы — прижиться на новом месте. Поставить себя. А в том, что это будет непросто, сомнений не было ни у кого. Они попадут в новый, уже устоявшийся коллектив со своими правилами и своими лидерами. Они будут в меньшинстве. И находятся в очень уязвимом положении — с одной стороны, они младшие командиры и должности, по идее, должны получить соответствующие, с другой стороны, они всего лишь шнурки. И вряд ли местные черпаки с дедами обрадуются их появлению и бросятся подчиняться. Скорее наоборот. Даже точно, всё будет наоборот. А значит, конфликт неизбежен. Оставалось одно — держаться вместе, не оглядываясь на то, что было. И это ожидание скорых испытаний сблизило их, прекратились издевательства и оскорбления. Никто не знал, куда и с кем попадёт. А что, если Давидян попадёт вместе с Груздевым в одну часть и там больше не будет армян? Осунувшийся, с ввалившимися щеками Боря уже не выглядел добродушным толстячком, скорее напоминая настороженного, ощерившегося хорька, который понял главное — трусость деструктивна, в окопе не отсидишься, а толпой можно отмудохать кого угодно. Так что все братались, хлопали друг друга по плечам, обменивались адресами. Это не было показным. Они действительно чувствовали симпатию друг к другу. Ведь на самом деле вместе было пройдено и пережито немало. Они вместе голодали, недосыпали, мёрзли до усрачки и тосковали по дому. И они вместе научились преодолевать себя. А плохое забывается быстро, сознание загоняет неприглядные воспоминания поглубже, чтобы не отравляли действительность. И в данном случае — чтобы не мешали радоваться весне и окончанию очень трудного периода в жизни. Вот и Ромка испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, душевный подъём и какую-то щенячью радость, что прошла зима, что его оставляют в учебке и не придётся куда-то ехать, возможно к чёрту на кулички. А здесь всё знакомо и привычно, и он теперь будет совсем в другом статусе. С другой стороны, его точило и не отпускало незаконченное дело с Халиловым. Тот, казалось, всё забыл и всячески демонстрировал крайнее расположение. Ромка и сам, будучи очень отходчивым, внутренне уже не испытывал к узбеку никакой неприязни. Но улица с детства научила его не оставлять непоняток в вопросах чести и собственного достоинства. Поначалу, вернувшись из санчасти, он караулил и выцеливал Халилова, но тот удивительным образом никогда не оставался один. Рядом с ним постоянно маячили то Пашка, то Нодар, то оба сразу. Это было тем удивительнее, что в армии колода тасуется самым причудливым образом. Тебя могут послать на работы, в наряд или в караул с кем угодно и в каком угодно составе. Как старшине или замку в голову взбредёт. В случае с Халиловым начальству почему-то всегда взбредало в голову одно и то же. Куда бы его ни послали, вместе с ним посылали и его дружков. Или его с ними, считайте как хотите. Тем неожиданнее прозвучала команда:

— Романов!

— Я!

— Халилов!

— Я!

Старшина Визита у выглядел недовольным. Впрочем, довольным его никто и не видел.

— Хватит красоваться перед зеркалом. Грабли в руки, и чтобы через час территория за спортзалом была вылизана. Задача ясна?!

— Так точно!

Вот они и остались один на один. Причём место — нарочно не придумаешь, глуше не бывает.

Никто так не знает психологию солдата, как старшина. Потому что никто из офицеров не проводит столько времени с личным составом. Да и выходцы они из разной среды. Офицер — из училища, старшина — из солдат. Для офицера главное — карабкаться по служебной лестнице. Для него личный состав — лишь средство, а чаще препятствие для достижения этой цели. Потому что залёты солдатиков — это его залёты, вечный офицерский головняк. Сколько многообещающих карьер загублено солдатским пьянством, самоволками и неуставняком. Служба на командирских должностях, с личным составом — офицерское наказание. То ли дело штабная или инженерная должность. А вот у старшины нет никаких перспектив, кроме дембеля, как и у солдата. Он обречён вариться в солдатском котле, пока не выслужит положенный срок и не заработает военную пенсию. Звёзды ему не светят. Но и залёты солдатские его особо не волнуют, он и так в командирской табели о рангах ниже некуда — для него это повседневная рутина. Поэтому старший прапорщик Визитиу лишь посмеивался незаметно в усы, когда офицерики бледнели и потели в случае ЧП. Он прослужил почти двадцать лет и уже через пару дней после прихода нового призыва мог безошибочно сказать, кто из молодых чего стоит, кто будет неформальным лидером, а кто — чмошником. Он видел солдата насквозь, как рентген, благо психология срочника, чай, не бином Ньютона и базируется на примитивных инстинктах. Солдат всегда хочет жрать, спать, нажраться, что-нибудь спиздить, в "чипок", в самоволку и не работать. Ждёт писем из дома, лета, увольнительную, отпуск, дембель. Причём последнее он ждёт сильнее, чем Троцкий ждал победу мирового пролетариата. Солдат всегда не хочет работать, в наряд, в караул, на плац. Солдат не ждёт пиздюлей, проверок, построений и учебных тревог. А также зиму и старшину, когда замутил в укромном месте чифирь или бражку с земляками. Вот, собственно, и вся психология. И совершенно неважно, кем он был на гражданке — профессорским сынком или пэтэушником. В армии, как в бане, все одинаковы. Поэтому старшина Визитиу, зная всё, что происходило, происходит и произойдёт во вверенной ему батарее завтра, не сомневался в том, что случится за спортзалом.

Ромке было неуютно, хоть он и ждал этой ситуации почти месяц. Было бы гораздо проще, если бы Халилов как-то бычился или вёл себя вызывающе. Но тот, как назло, дружелюбно рассказывал что-то из бывшей гражданской жизни. Что-то весёлое и жизнерадостное. Казалось, он искренне считает прошлый инцидент исчерпанным и не понимает, что творится в Ромкиной душе. Но вот разговор перескочил на спорт, и узбек неосторожно упомянул, что, оказывается, был призёром каких-то там соревнований по карате в лёгком весе. Да, росточком и телосложением тот не вышел, это факт. И в этом крылась ещё одна причина, останавливающая Ромку от решительных действий. Он не привык бить противника, заметно уступающего в габаритах. Но упоминание о карате, которым постоянно хвастались узбеки и о котором в Пензе имели смутное представление, почему-то взбесило Ромку, поскольку нервы и так были на пределе.

— Говно это ваше карате!

Халилов опешил даже не столько от самой фразы, сколько от тона, которым она была произнесена. Ромка словно прошипел её, поскольку неожиданно накатившая злость сдавила горло. Ему уже не приходилось накручивать себя. Он мгновенно вспомнил искажённое злобой лицо узбека там, в лесу, и собственное беспомощное положение.

— Что, сука, забыл про должок?!

Надо отдать узбеку должное — он собрался почти мгновенно. Почти…

— Ты кого сукой… — одновременно со словами тот сжимал и поднимал кулаки.

Боксёр Романов не мог объяснить, что у него действует быстрее — мысль или кулак. Узбек не успел закончить фразу, и поскольку рот был открыт во время встречи с костяшками кулака, то нижняя челюсть вылетела сразу в двух местах…

Он стоял перед бледным от бешенства командиром батареи майором Солдатенковым. Тот, как и сам Ромка недавно, не мог кричать и только сипло шипел:

— …Коту под хвост! Это тяжкие телесные… От дисбата не отвертишься! Он пока говорить не может, но он у меня всё напишет. И ты напишешь!

Смысл произносимого майором ускользал от Ромки. В голове билось только одно слово — дисбат. А ещё звучал скрипучий голос старого сидельца Ми-Ми: "Ты, паря, как ни крутись, а кичи тебе не миновать…" "Неужели Ми-Ми прав, старый гондон?! И в этот раз он уже не выкрутится? Лучше бы ему самому сломали челюсть. Или ещё раз порвали губу. Мама этого не переживёт!" Постепенно майор успокаивался. Его лицо принимало осмысленное выражение. Подошёл старшина и что-то пошептал комбату на ухо. У того разгладилась ранняя морщина на лбу:

— Иди и будь в ленинской комнате. Из казармы ни шагу!

Он сидел в ленинской комнате, и туда постоянно заглядывали любопытные. Но никто с ним не заговаривал, словно от него можно было заразиться. Больше всего раздражали жёлтые полоски на погонах сослуживцев. Бывших сослуживцев. Свои лычки он уже мысленно спорол. И одного дня не проносил. Вот заглянул негласный лидер армянской диаспоры Вартан Арутюнян и неожиданно показал ему большой палец. Но тоже не проронил ни звука. Зашли Рахманов с Осокиным.

— Ну ты мудак! — это Рахманов.

— Да ладно. Нормальный пацан, — это Осокин.

И он впервые увидел что-то человеческое в его глазах. А также с тоской подумал, что эти двое через пару недель будут дома. Дома… Невольно слёзы навернулись на глаза. Хорошо, что сержанты уже вышли.

Дисбат… Про дисбат рассказывали много и только отвратительное. Все сходились в одном: дисбат хуже тюрьмы и армии, вместе взятых. Говорили, что там передвигаются только строем и бегом или строевым и с кирпичами под мышками. Говорили, что там ломаются даже самые отъявленные хулиганы. Говорили, что те, кто возвращается дослуживать в свои части, тихи и покорны, как алкоголики с утра. Да чего только не говорили… Скоро он сам узнает, что из этого правда, а что — вымысел. Опыт подсказывал, что правда редко бывает лучше ожидаемого, а вот хуже… Да, годы, проведённые в дисбате, не включаются в срок службы. То есть после дисбата штрафник дослуживает положенное. Интересно, сколько ему дадут?

Наконец зашёл Солдатенков. Он выглядел спокойным.

И каким-то неофициальным:

— Значит так, Рома. Халилов написал, что упал с турника. Но замполит рвётся его допросить. Тот пока говорить не может. Или делает вид, что не может. Ты знаешь, кто у него отец? — Ромка отрицательно покачал головой. — Ну и хорошо, что не знаешь. Но если отец узнает, что с ним случилось, полетят головы. И моя в первую очередь. Я очень хотел оставить тебя в батарее, но сейчас, как ты понимаешь, это невозможно. Поэтому завтра утром ты с первой же командой уедешь в войска. Уедешь далеко, это в твоих интересах. В наших общих интересах. И помни, что Халилов упал с турника и тебя рядом не было. Ты понял меня? — Ромка, как заворожённый, кивнул. — Это всё, что я могу для тебя сделать. А дальше — как фишка ляжет… — Майор посмотрел на него совершенно человеческими глазами, в которых было понимание и ещё что-то тёплое и хорошее. Может быть, отцовское?

— Спасибо! — он хотел многое добавить, но боялся, что голос сорвётся. А потому запнулся и быстро сморгнул. Майор встал и вышел.

Рано утром, ещё до завтрака они получили сухой паёк и небольшой колонной пешком отправились на станцию. Возглавлял колонну незнакомый капитан с загорелым лицом.

Часть III

Здравствуй, Сары-Шаган

Поезд Москва — Караганда. Отправляется с Казанского вокзала. Они едут в общем вагоне. Рано утром поезд прибывает на станцию Пенза-1. Отсюда до его дома пятнадцать минут бегом. Мама наверняка сейчас дома. Собирается на работу или завтракает и не знает, что сын совсем рядом. Мысль о маме в данных обстоятельствах крайне болезненна. Она легко пробивает его внешний панцирь, весь немногослойный пока налёт бравады и цинизма, защищающий то глубокое и сокровенное, что и является истинным Ромкой, — доброго и нежного мальчишку, которого знает таким лишь мама. И которым он навсегда для неё останется, даже когда сам окончательно превратится в "настоящего мужика" и забудет о своей изначальной сути. Невозможность увидеть маму, когда она так близко, ужасно угнетает. За окном родные улицы. Буквально за углом его секция бокса, куда он дисциплинированно ходил долгие годы. Сначала преодолевая себя и свой страх, пока привычка его постепенно не размыла. Он вспомнил, как всё началось. Наверное, это был пятый класс. Нет, его не били на улице и не чморили одноклассники. Наоборот, они с Барабаном делили первое место в негласной табели о рангах своего класса. Он занимался сначала плаванием, потом хоккеем, но вдруг ни с того ни с сего пришло решение заняться боксом или борьбой. А чтобы выбрать между ними, устроил себе испытание. Загадал, если подтянется больше пяти раз, то бокс, если меньше — борьба. Подтянулся ровно пять. И выбрал бокс. Он представлялся более мужественным и пугающим. Наверное, в характере была заложена склонность к преодолению. Первые два года ужасно трусил перед спаррингами и соревнованиями. Он был крупным для своих лет, и ему всегда доставались соперники старше на год или на два, а в этом возрасте это много значит. Помнится, едет в троллейбусе на завод медпрепаратов, где часто проводились спарринги, и мечтает, чтобы во всём городе отключилось электричество. Никто же не будет драться при свечах. Но электричество ни разу не отключилось… Баланс побед и поражений при этом у него был положительный, примерно три к одному. В плане неплохой статистики очень выручал один толстячок в его весе, который ему периодически попадался и всегда проигрывал. Ромка поражался его мужеству и терпению — толстяку всегда доставалось, но он упорно продолжал заниматься. Через пару лет бросил, конечно. Кто ж добровольно будет терпеть постоянные взбучки? Зато Ромка, поглядев на толстяка, нашёл выход — он взял и похудел сразу на две весовые категории. Стал кожа да кости, зато пошли одни ровесники и он выиграл свои первые приличные соревнования — юношеское первенство "Спартака" Пензенской области. Получил первый юношеский разряд. Правда, и здесь не обошлось без курьёза. Он дошёл до финала, а прямо перед решающим боем за первое место у него неожиданно случился сильнейший понос. Да так, что Михалыч, тренер, обнаружив его бледным и безнадёжно торчащим, как орёл, над толчком, только крякнул и выставил Бильмана, который накануне проиграл свой бой в следующей весовой категории и пришёл просто поболеть. Они были одного роста и с разницей в весе всего два килограмма. На соревнованиях царил бардак, главный судья был навеселе, и больше половины тренеров тоже, включая и их Михалыча. Михалыч, впрочем, и на тренировках частенько бывал датым, развенчивая красивую легенду, что спортсмены не пьют. Бильман вышел без разминки, не успел зажаться, как накануне, и технично переиграл соперника. Судья поднял ему руку и объявил, что бой выиграл Романов. Так что свой первый турнир Ромка выиграл, не слезая с унитаза, — дрался Бильман, а разряд присвоили Романову. Так бывает. И не только в спорте.

Он вышел на перрон размяться и глотнуть свежего воздуха. Ромка ещё класса с восьмого знал, что уедет из Пензы в Москву. Ему было душно в родном городе, но он продолжал его нежно любить, как любим мы всё связанное с детством и юностью. С той счастливой порой, когда из прошлого в будущее достаточно взять небольшой потёртый чемоданчик и быть счастливым от простейших вещей.

Сильнее всего провинциальность Пензы чувствовалась на центральной улице. Двухэтажные купеческие дома, построенные на рубеже двадцатого века, когда-то модные, давно вросли в землю и сонно щурились на неспешных прохожих своими подслеповатыми оконцами, за которыми виднелись ситцевые занавески и кружевные салфеточки на подоконниках. Ромка мечтал перевернуть мир, но трудно было даже представить, что это можно сделать в сонной Пензе. Он окончил школу с золотой медалью и покорил МГУ, что казалось невероятным. Армия не существовала в его планах. Но вот он стоит на перроне родного города, поёживаясь от утреннего холодка, косится на собственное отражение в зелёной форме, которое, в свою очередь, рассматривает его из вокзальной витрины, и испытывает сложные и противоречивые чувства. Безумно хочется просто взять и пойти, нет, побежать со всех ног домой, обнять маму, которая обомрёт от счастья и тут же напечёт самые вкусные в мире блинчики; увидеть друзей, удивительным образом избегающих в большинстве своём армии; повстречать хорошеньких подружек, благо освоил науку обращения с ними в Москве. С другой стороны, он видит в стекле собственное осунувшееся лицо, жёлтые лычки на погонах и испытывает огромное счастье, что едет далеко и неизвестно куда, а не сидит в клетке. С радостью соседствует печаль, что до настоящей свободы ещё полтора года, и ещё где-то глубоко тонкой струйкой змеится страх, как бы не прилетела из прошлого, вчерашнего и уже далёкого, слепая и беспощадная расплата за то, что сделал, не мог не сделать, и за что по совести не должен отвечать. По совести — не должен, а по закону — ещё как, мало не покажется…

Двери вокзального ресторана. С косо висящей табличкой "Закрыто". Ещё бы, такая рань. Ресторан… Где нищий младший сержант Романов и где ресторан с крахмальными скатертями и хрустальными фужерами?

— Эй, служба, посторонись!

Он обернулся. Сзади с тележкой мороженого стояла знакомая фигура в белом колпаке.

— Генка!

— Ромка!

Они обнялись. Генка учился на год младше и был в их компании подай-принеси.

— Ты как здесь?

— Кожева устроил учеником официанта.

— Кожева здесь?!

— Нет… — Генка огляделся по сторонам и понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Он в бегах…

У Ромки всё внутри опустилось, и он, с трудом сдерживая волнение, сразу севшим голосом почти прошептал:

— По нашим делам?

— Нет. Там всё ровно… — Уфф!.. — Двух азеров отпиздил, один помер… По счёту не заплатили, хотели свинтить. А счёт на четвертак почти. Он догнал, а они ножики достали, начали в него тыкать. Ну он и разошёлся — у одного башка раскололась об асфальт, второй в реанимации лежал, но, слава богу, выжил. У Кожевы пять дырок в шкуре насчитали, но он здоровый кабан, ты знаешь. Через пару дней уже начал вставать, а через неделю, не дожидаясь, пока на тюремную больничку отвезут, сдёрнул…

— Почему на тюрьму? Он же оборонялся…

— Ага, оборонялся! Они уже лежали смирно, а он их ещё ногами метелил, пока сам от потери крови не упал. Там народу на улице полно было, но к нему боялись даже подойти, ты же его знаешь…

Знаешь… Ещё бы не знать! Игорь Кожевников, Кожева, он же Хрущ. Здоровый, вечно всклокоченный, будто только проснулся, под центнер весом, он был королём Центрального парка. Его все боялись. Кроме Ромки и ещё пары друзей. Ромка частенько стоял с ним в паре на тренировках. И это были худшие моменты в Ромкиной спортивной карьере. В памяти возникла картинка.

Они ещё совсем пацаны… Идёт тренировка, они стоят с Игорем в паре, хоть он и тяжелее значительно, — их тренер, рыжий злой мухач Михалыч, любил такие эксперименты, и Ромке приходится несладко, хоть Кожева и жалеет его, работает не в полную силу. Но всё равно удар нет-нет да пройдёт, и голова наливается вязким густым туманом. Михалыч выходит из тренерской, где накатил сто пятьдесят с приятелями-алконавтами, и внимательно осматривает зал. "Фома, ты чё, стакан в руке держишь? Доворачивай кисть, акцентируй! Кожева, а ты на курорт приехал? Ну-ка, давай в ринг!" Игорь обречённо вздыхает и пролезает под канаты. Михалыч, надев перчатки, тоже оказывается в ринге. Тренер и ученик весят примерно одинаково, но одному тринадцать, а другому — тридцать и он мастер спорта. "Работай, работай!" — командует Михалыч, до поры просто уходя от ударов. Но вот ученик "провалился", и он ловит его на противоходе — сначала несильно прямым в голову, потом ещё раз и, вдруг разозлившись на неуклюжесть пацана, "засаживает" левой по печени. Кожева тяжело падает. Сначала на колени, потом заваливается набок, поджав ноги. Печень — это очень больно! "Я сделаю из вас гладиаторов! — зло бросает Михалыч притихшим ученикам. — Что встали? Работаем!" И, сняв перчатки, снова скрывается в тренерской. Кожева, кое-как поднявшись, нетвёрдой походкой бредёт в туалет. Вскоре оттуда слышны звуки рвоты. А в зале нарастает шум ударов…

— Где он? — Генка испуганно моргает и молчит. — Я спрашиваю, где он? — Ромка берёт приятеля одной рукой за грудки и приближает его растерянное лицо к своему уху, куда Генка торопливо шепчет: "В Грузии. ЛЭП строит… Ой, а это не твой?!"

Стоящий у первой платформы поезд дёрнулся и начал медленно двигаться, сотрясаясь всеми сочленениями. Ромка быстро обнял Генку за шею и рванул к своему вагону. Уже запрыгнув внутрь, услышал:

— Подожди, подожди! Вот возьми! — И тяжело дышащая фигурка в белом колпаке нагнала вагон и с усилием затолкнула прямо под ноги проводнице довольно увесистую коробку. Коробку с мороженым.

Пломбир в вафельных стаканчиках. Пензенский. Ромкин любимый. Он не видал мороженого полгода. Хватило всей команде, ещё и соседей угостили…

* * *

Чем дальше удаляются они от Центральной России и от цивилизации, тем теплее и однообразнее за окном. Леса и перелески сменяются степью, РСФСР — Казахской ССР. Вот и Караганда. "Где, где? В Караганде!" — это всё, что Ромка о ней знал. Да и не только он, наверное. Теперь знает, что здесь всё: и дома, и уже зеленеющие деревья — покрыто тонким слоем угольной пыли. Почти весь день они проводят на вокзале, пока не загружаются в очень грязный поезд, следующий по железной дороге Моинты-Чу. Едут всю ночь и на следующее утро, на четвёртые сутки, как покинули учебку, оказываются на маленькой пыльной станции Сары-Шаган. Так вот ты какая, "Москва-400"! Именно так называлась их команда. На вопрос, куда их везут, капитан ещё в первый день коротко ответил: "Москва-400". После недолгого ожидания на станции за ними в облаке пыли прямо по степи приходит армейский "Урал" с тентовым верхом. Всё в том же облаке пыли они едут ещё несколько часов и наконец выгружаются в унылом месте среди серых, приземистых бараков-казарм. Добро пожаловать в Бетпак-дала! На ракетную точку.

* * *

Бетпак-дала переводится с казахского как Северная Голодная Степь. Ну, для кого-то северная, а для них очень даже южная. В середине апреля плюс тридцать. Знойный сухой ветер поднимает и гонит по степи бурунчики пыли и лёгкие, сухие шары верблюжьей колючки. На сколько хватает глаз — грязно-жёлтое однообразие. Белокожий Ромка очень боится обгореть. В детстве, работая на даче, он сгорал за пятнадцать минут, и мама мазала ему спину кефиром. Помогало слабо, и спина долго саднила. Но в Пензе редко бывало плюс тридцать. А здесь — это только начало, и нет ни кефира, ни мамы. Они попали на крупнейший в Союзе, а может быть, и в мире ракетный полигон Сары-Шаган, подчиняющийся напрямую Москве. Отсюда и название "Москва-400". Каждая стоящая на боевом дежурстве воинская часть ПВО раз в два года приезжает сюда воинскими эшелонами совершать боевые пуски. Реальными ракетами по реальным целям. На всём диапазоне высот — от сверхмалых до стратосферы. И оттого, как часть отстреляется, сколько собьёт целей или сколько, не дай бог, пропустит, зависит её оценка. Это всё они узнали, едва разгрузившись. Необходимо было объяснить новичкам, что воющая сирена воздушной тревоги и белые следы ракет в небе не означают начавшуюся войну. Теперь это станет для них повседневной реальностью — постоянные воздушные налёты и их отражения. Территория полигона огромна — десятки тысяч квадратных километров, что только на нём не испытывали. В том числе и атомные взрывы проводили. Помимо ПВО, здесь и "стратеги" испытывают свои игрушки, способные уничтожать страны и континенты. Им предстоит служить на первой площадке — самое сердце полигона. Большая часть — восемьсот человек только личного состава. Это всё рассказывает молодой лейтенант, почти ровесник, по дороге в столовую. Там и здесь попадаются загорелые аборигены, такие же срочники, которые весело скалятся и кричат им: "Вешайтесь, духи!" — принимая за новый призыв. Приглядевшись к погонам, меняют риторику: "За что сослали, сержантики?" Ухмыляются, недобро щурятся. Солнце печёт, знойный пыльный ветер быстро разукрасил потные лица серыми разводами, только зубы блестят. Ромке не по себе. Слово "пустыня" всегда ассоциировалось у него с "…не ходите, дети, в Африку гулять…" и представлялось чем-то таким же далёким и нереальным. Как он сумеет здесь выжить? Они тут всего полчаса, а гимнастёрка уже мокрая и в сапогах хлюпает. И это только середина апреля. Местные, кстати, в ботинках и панамах вместо пилоток. Гимнастёрки у них выгоревшие, почти белые, у каждого фляжка на поясе. И ничего, скалятся. А значит, и он выживет. Всяко лучше, чем дисбат. Вон, Хрущ в Грузии, он в Казахстане, Бильман в Мордовии семерик тянет, а Джина вообще на свете больше нет. Так что полтора года в пустыне — не самый плохой расклад. И он сам оскалился в злой улыбке.

* * *

Всё оказалось не так уж плохо. К жаре он привык сразу. Просто забыл о ней и всё. Им выдали новую форму: брюки прямые, не галифе, гимнастёрку Ромка быстренько ушил в талии. Панаму постирал в хлорке, и она из грязно-зелёной стала белой и мягкой. А чтобы поля не висели лопухами, вставил туда разогнутые металлические скрепки, которые ненавязчиво потянул из кабинета замполита, пока тот читал им ознакомительную лекцию о международном положении. Лекцию он не слушал. Отсюда — за сотни километров до ближайшей юрты и за тысячи до городов — происки НАТО представлялись полным бредом. Гораздо актуальнее было согнуть слегка пряжку ремня — они уже не духи, да и сержантский статус нужно подчеркнуть. Ну а если в подразделении придётся за это отвечать — всё-таки они всего лишь шнурки, — то отвечать уж за всё сразу: и за гимнастёрку с панамой, и за пряжку. А прежде всего — за сержантские погоны. Про себя он решил, что будет бить первым, а там как фишка ляжет. Пацаны в команде вроде подобрались неплохие, да и учебка не прошла даром: все понимали, что ставить себя придётся с первого дня. Сержант, не поставивший себя сразу; весь оставшийся срок будет между молотом и наковальней — сверху офицеры, снизу рядовой состав. Их пока не распределяли по батареям — что-то вроде карантина. Читали дурацкие лекции, сводили в баню, которая представляла из себя душ. Было много свободного времени, и он строчил письма. Никогда на гражданке он не думал, что письма — это так важно! В них он становился самим собой и словно смотрел на службу со стороны. Непредвзято и с лёгким юмором, маскирующим грусть. Письма были единственными ниточками, соединяющими с внешним миром, с прекрасной, настоящей жизнью, и он заметил, что они всё больше содержат философских и психологических размышлений. Как компенсация. Ибо служба — штука сугубо примитивная, по взаимоотношениям ближе к животному миру. Здесь ценятся прагматичные вещи и чувства и нет места абстракциям, к которым Ромка, чего греха таить, испытывал слабость с детства. Понятно, что цицеронствовал он в основном в письмах к Женьке. Маме же писал нежно и трогательно, в таких выражениях, которых стеснялся и не позволял себе на гражданке. В них не оставалось сомнений в его глубокой любви к ней. Остальным друзьям детства писал довольно формально, да они и не спешили отвечать. На гражданке непонятна страсть солдата к эпистолярному жанру. Писал ещё некоторым девчонкам из общаги. Кто-то обещал ждать его из армии, хоть он и просил этого не делать. Ждали они, правда, ни в чём себе не отказывая. Ну а тогда почему бы и не подождать. Никому из московского подпольного делового мира Ромка не писал. По понятным причинам. Он надеялся никогда больше с ними не пересекаться. Хотя косяков по этой части за собой не оставил. Если не считать неожиданного и стремительного выхода из дела. Впрочем, долгов за ним не числилось, а люди из бизнеса выпадали часто. По понятным опять же причинам. И не на пару лет. А дольше, значительно дольше. Возвращаясь, далеко не все решались продолжать игры с системой. Система была зла и всесильна. Да и доверия к вернувшимся от "хозяина" сильно убывало. Тем более что выдёргивали, как правило, не по одной редиске, а грядками. И пели эти редиски у следаков соловьями. Так что здесь Ромка прошёл на тоненькую. И срок смешной. Да и не срок вовсе, а почётный долг Родине. Попрошу не путать. И отдать решил добровольно, имея бронь. В военкомате чуть не прослезились. И покрутили у виска. Откуда им было знать, что это часть сложных договорённостей между молодым да ранним фарцовщиком Фартовым, наотрез отказавшимся стучать, и майором, а теперь уже подполковником ОБХСС Табаковым. Была и ещё одна причина, почему младший сержант Романов писал сейчас письма из далёкого Сары-Шагана. О ней не догадывался Табаков и, к счастью, никто из его коллег по ментовскому цеху. А Ромка пытался выгнать её из памяти, но разве такое забудешь? Одна осенняя ночь, даже не верится, что прошло всего полгода, когда он потерял Джина, причём был в этом косвенно повинен, и нашёл отца, которого никогда не знал. И не знал, радоваться ли теперь. Поскольку отец оказался вовсе не полярником, не моряком и не лётчиком-испытателем. Впрочем, сердцу не прикажешь и оно счастливо забилось, когда матёрый законник Север ласково потрепал его по щеке и глухо произнёс: "Да, и ещё, я твой отец…" а потом добавил: "Ну беги, чего встал…" А во двор уже въезжали менты… Писать ли отцу, вопрос не стоял, Ромка не знал ни адреса, ни даже отчества. Но самое главное — обстоятельства, при которых они встретились и расстались, не предполагали переписки, это могло очень дорого стоить, причём не только им двоим. Может, пошлёт судьба ещё раз пересечься? Сначала Ромке казалось, что у него миллион вопросов к отцу. Но постепенно они отпадали один за другим. По мере его собственного взросления. И вот теперь не осталось ни одного. Хотелось просто ещё раз увидеть эту кряжистую фигуру, волевое, не лишённое грубой мужской красоты лицо на мощной шее и прижаться к необъятной груди, которая так тяжело вздымалась при их расставании. А хочет ли этого отец, который не сделал ни одной попытки увидеть его за восемнадцать лет? Почему-то казалось, что хочет. И всегда хотел. Так какого чёрта?! На этом месте Ромка обычно обрывал воспоминания, потому что в носу начинало щипать.

За окном завыла очередная сирена воздушной тревоги. По инструкции все должны были спуститься в убежище, которое на самом деле являлось обычным подвалом. Но эта инструкция здесь никогда не соблюдалась, потому что в противном случае им предстояло всю службу провести в подвале. Чего Родина себе позволить не могла. Рабский солдатский труд был незаменим.

За прошедшие несколько дней, которые они по-прежнему провели отдельно от других подразделений части, стало понятно, что здесь так же царит устав, как и в учебке. Батареи ходили строем и с песнями, разводы были продолжительными и нудными. Командир, полковник Тетерятников, постоянно распекал на этих разводах отдельных офицеров и целые подразделения. Ну а офицеры, понятное дело, транслировали это вниз по цепочке. Так что дисциплина была на высоте. Территория вылизана, бордюры с веже вы крашены, чахлые деревца вокруг казарм поливались ежевечерне. Пришла новость, что их не будут распределять по батареям, а назначат командирами отделений в новые, которые сформируют из свежего призыва, ожидающегося со дня на день. Это было здорово. Подразделения жили обособленно, в отдельных казармах и почти не пересекались между собой, а значит, и делить им с местными дедами нечего. У всех отлегло от сердца. Они ходили и улыбались друг другу.

А вот и новый призыв. Вся первая партия из Чечено-Ингушской и Дагестанской АССР. Первое построение, молодые, ещё в гражданке, с чемоданчиками и рюкзаками. Ромка обратил внимание на напряжённые, угрюмые лица, губы плотно сжаты, что ни взгляд — орехи можно колоть. Он вспомнил Магомедова, который в одиночку пытался устроить революцию в учебке, и впервые почувствовал, что они, возможно, рано радовались — командовать в подразделении, где преобладают кавказцы, вряд ли будет простой задачей. После переклички начальник карантина неожиданно скомандовал:

— Младший сержант Романов!

— Я!

— Принимайте командование! Отвести личный состав в баню и для получения обмундирования!

— Есть! — И на хрена ему такой подарок? А куда деваться? — Батарея, равняйсь, сми-и-р-рна! Напра-во! — Кто в лес, кто по дрова! Половина попыталась повернуть налево. — Отставить! Становись! Равняйсь! Сми-и-р-рна! — Какой там "смирно"? Молодые переминаются, лупятся друг на друга, как будто впервые слышат команды. У них что, начальной военной подготовки в школе не было? Право-лево не знают? — Ромка поймал на себе внимательный взгляд начальника карантина. — Отставить! По команде "Равняйсь" все, кроме правофлангового, поворачивают голову направо, правое ухо выше левого, подбородок приподнят, и выравниваются так, чтобы каждый видел грудь четвёртого человека, считая себя первым. Тренируемся. Равняйсь! Отставить! Так, призывник, почему не поворачиваем голову по команде "Равняйсь"? — Тяжёлый, густой взгляд, квадратный подбородок, сломанные уши. Пока непонятно — то ли и впрямь не въезжает, то ли сразу решил себя поставить. В присутствии офицера это глупо. Армейские жернова перемелют и выплюнут то, что останется. Но принимать в этом участие нет ни малейшего желания. — Два шага вперёд, раз-два! — Квадратная фигура нехотя, вразвалочку вышла из строя. И откуда такие берутся — шею не обхватить, йети какой-то. — Фамилия?

— Хаджаев…

— Призывник Хаджаев, вы прибыли Родину защищать или на курорт? — В строю раздались смешки. Набычился, не отвечает. — Встать в строй! — Так же демонстративно лениво тот, не поворачиваясь, делает два шага назад и, распихивая плечами соседей, обустраивается на своём месте. — По команде "Встать в строй!" военнослужащий чётко делает поворот через правое плечо и возвращается на своё место. Призывник Хаджаев! — Молчит, раздражённый и недоуменный взгляд. — При обращении командира военнослужащий должен отвечать "Я!". Призывник Хаджаев! — Молчание и уже ненавидящий взгляд. — Ну что ж, по дороге в баню мы завернём на плац и отработаем выполнение самых простых команд в строю!

— А на улице плюс тридцать, и призывники отчаянно потеют. Раздаётся глухой ропот. Сам Ромка жары почему-то не чувствует, в нём неожиданно просыпается не замеченный прежде властный инстинкт, и он уже готов через колено ломать этот упрямый строй. Как там приговаривал старший сержант Осокин: "Я научу вас свободу любить!"

— Равняйсь! Сми-и-р-рна! Напра-во! Шагом марш!

И равнялись, и подбородки вытягивали — неумело, но старательно! И здоровяк Хаджаев старался — а как же, земляки из-за него на плац топают по жаре. Преждевременно он отрицалово включил, ситуация не предполагала, никто на него лично не наезжал. Вообще никто не наезжал. Хотелось первым перед всем строем красануться, сразу показать, как дядьки напутствовали, что дагестанец голову ни перед кем склонять не будет, а вышло вон оно как. Да и голову надо было не склонять, а всего лишь поворачивать…

Баня, а точнее, душ был устроен как у них в учебке, раздевались молодые в одном помещении, а выходили уже в другое, где лежала форма. Ни своей гражданской одежды, ни "сидоров" они больше никогда не видели. И, как только призывники оказались в помывочной, а дверь закрыта на ключ, сержанты принялись деловито шмонать оставленные и аккуратно сложенные вещи. Так же, как их одежду шмонали всего полгода назад. Ромке это представлялось унизительным, хотя он и знал, что шмотки всё равно идут на выброс и спрятанные в них деньги владельцам никак не достанутся. Он не осуждал сослуживцев и даже признавал за ними это право поживиться за счёт молодых, которые кайфовали на гражданке, пока они мёрзли и голодали. Признавал, но сам не мог обшаривать карманы и подкладки. Поэтому отошёл и присел в уголке, стараясь не смотреть в ту сторону, где раздавалось сосредоточенное сопение.

— Ромка, иди сюда! Смотри, что я нашёл! — Парасюк тяжело дышал, глаза горели азартом, он с интересом что-то разглядывал.

Ромка подошёл. Это был латунный медальон, а внутри — сложенная в гармошку, очень тонкая и длинная бумажка, вся исписанная непонятной вязью. Не сочтя вещь ценной, Витя Парасюк, крупный, рыхловатый хохол, быстро потерял к ней интерес и, бросив на пол, отправился искать более ценную добычу. Ромка нагнулся и поднял медальон, какое-то время разглядывал бумажку и решил, что это молитва. Тогда он аккуратно сложил её в гармошку, спрятал обратно в медальон, а тот опустил в карман. Сам он был скорее атеистом, но ему показалось, что эта вещь дорога хозяину и её назначение — поддерживать того в трудную минуту. А эта трудная минута наступила, как бы молодые ни старались демонстрировать, что им всё нипочём. Советская армия очень хорошо умела усмирять самых буйных и непокорных. И почему-то сейчас Ромка впервые подумал об этом спокойно и без неприятия, возможно осознав наконец, что потому, наверное, и называют армию школой жизни, что она развивает в человеке те качества, которых ему не хватает на гражданке, — слабых укрепляет, сильных усмиряет. А в этом и заключается взросление и становление характера. "Жизнь будет тебя гнуть и так и сяк, а ты гнись хоть до земли, но не ломайся…" — вспомнились слова Шукленкова, преподавателя по спорту экономического факультета МГУ и фронтовика.

После бани Ромка повёл переодетый, расстроенный и обозлённый строй в столовую. В столовой некоторые призывники демонстративно отказались от первого и второго, поскольку и там и там сверху плавал слой растопленного комбижира с редкими кусками свиного сала. "Интересно, на сколько их хватит?" — отстранённо думал Ромка, с аппетитом уплетая "дробь/шестнадцать", специально зачерпнутую так, чтобы попало как можно меньше комбижира, и с одиноким, но довольно крупным куском свинины без сала. Кормили здесь, на его взгляд, вполне хорошо. Сытно. А главное, было достаточно времени, чтобы поесть спокойно, а не давиться хлебом, как они ещё недавно. "В учебку бы вас, к Осокину. Там бы характер показывали…" — беззлобно подумал он, невзначай присматриваясь к молодым. В жизни, чтобы стать сильнее, нужно иногда научиться подчиняться. "А ещё быть хитрее, а не переть напролом" — на этот раз он вспомнил Халилова. Интересно, как он там — срослась челюсть? У него осталось неприятное чувство после того инцидента. Сейчас он уже не считал, что нужно было обязательно включать ответку и доказывать всем свою крутизну любой ценой.

Главное, что он сам знал, чего стоит. А желание продемонстрировать это окружающим, наоборот, шло скорее от неполной уверенности в себе. Хорошо ещё, что всё обошлось более или менее благополучно. Ибо последствия могли быть катастрофическими, причём на пустом месте. Как он сейчас понимал, Шер также отрабатывал собственный комплекс неполноценности, демонстрируя землякам своё мужество, так неудачно и самоуверенно выбрав Ромку для пущей убедительности. Вместо этого они могли подружиться, их тянуло друг к другу, и это определялось уровнем образования и внутреннего развития. Какое-то родство по интеллектуальному признаку. То, что он бессознательно, но упорно всегда искал в людях и что так редко встречалось. То, из-за чего покинул родной город, из-за чего не променял МГУ на деньги. Он ещё раз осмотрел стриженые жующие головы вокруг, потом бросил взгляд на грязно-жёлтую перспективу за окном. Мысль не успела сформироваться, за дальним столом поднялся командир и кивнул ему. Ромка вскочил: "Закончить приём пищи! Встать!"

Вечером перед отбоем он подошёл к Хаджаеву, достал из кармана медальон и протянул тому: "Вот, кто-то из ваших потерял". Тот открыл, едва бросил взгляд на бумажку, и лицо его разгладилось. "Спасибо, я передам…" — ответил нереальной физической силы горец без какого-либо выражения, но Ромка понял, что они больше не враги. Впрочем, и не друзья.

Его назначили старшиной приёмника. Чувство было двойственным. С одной стороны, на нём фокусировался весь негатив молодых от трудностей первых дней службы. А это не учебка, через пол года никто не разъедется, им вместе тянуть лямку до его дембеля. И в призыве чуть не половина — кавказцы, а плохое на Кавказе помнят долго. С другой — единожды проснувшееся чувство власти — а ему подчинялись и его приятели-сержанты — оказалось неожиданно глубоким и захватывающим. Это было совершенно новое, не имеющее аналогов ощущение. Вырастая над подобными себе, он вырастал и над самим собой. Поменялось даже физическое ощущение окружающей действительности. Он перестал ощущать в полной мере дискомфорт от жары, недосыпа, усталости. Всё это подавлялось необходимостью постоянно демонстрировать безупречность собственного поведения. Чем больше ты требуешь от окружающих, тем требовательнее должен относиться к себе. Он сам не заметил, как начал идеально заправлять кровать, оптимально натягивая одеяло и отбивая тапком абсолютно ровный кантик, который оставался таковым весь день до отбоя. У него в тумбочке теперь всегда был порядок, ботинки и бляха блестели, а подворотничок подкупал белизной даже к вечеру, как будто шея не потела вовсе. Он не замечал усталости, хотя вставал до подъёма, чтобы свежим, бодрым, одетым и побритым, собственно, и провести этот подъём организованно, а ложился после отбоя, проведя дополнительный инструктаж наряда и проверив порядок в казарме. Это с его-то на гражданке вечным беспорядком в комнате, небрежностью в одежде и привычкой всё оставлять на потом. Помнится, мама ещё причитала: "И в кого ты такой неряха? Когда ж ты научишься порядок наводить?" Вот, мама, видно, пришло время.

Приёмник марширует на завтрак. Он идёт сбоку и громко, раскатисто отсчитывает: "A-раз! А-раз! A-раз, два, три!" Строй не печатает шаг, как должно, как они печатали у Осокина, и Ромку это задевает. Он принимает это на собственный счёт, как вызов себе лично. Прекрасно видно, кто старается, а кто — нет. Собственно, это всегда одни и те же персонажи. Молодые — всего неделю в армии, ещё не приняли присягу, а характеры уже чётко просматриваются. Удивительно, как быстро поменялись его видение и интерпретация окружающего. Он уже не ассоциирует себя с ними. Они уже по разные стороны баррикад, хотя его положение временно и эфемерно, лишь на время карантина. И можно было совершенно формально отнестись к этим обязанностям нештатного старшины, махнуть рукой на бузотёров, недовольных армейской дисциплиной, к коим он и сам относился в самом начале службы. Но он уже не может. Непонятным образом он начал ассоциировать себя с этой громоздкой, неповоротливой, но неумолимой, как каток, армейской машиной, всю абсурдность и очевидный тупизм которой высмеивал сам ещё совсем недавно. Что это? Неужели даже крохотная доза власти, как мощный наркотик, вызывает моментальную зависимость?

— Стой! Раз-два! Налево! Рядовой Арсланов!

— Я!

— Выйти из строя! — Арсланов, как две капли воды похожий на Абдуллу из "Белого солнца пустыни", довольно чётко выходит из строя. Он, пожалуй, второй по силе среди кавказцев, да и во всей батарее после Хаджаева, но явно хитрее и предпочитает не демонстрировать открытое неподчинение. Однако Ромка жопой чувствует, что этот гораздо опаснее. — Почему не печатаем шаг? Хотите индивидуально отработать строевой шаг после завтрака?

— Да ладно, чёты, сержант? Нормально иду…

— Не сержант, а товарищ младший сержант! А нормально так ходят за хлебом на гражданке. — Довольно дружный смех в строю. Ромка уже подметил, что смех — очень действенный метод против идейных нарушителей, которые пытаются таким образом поставить себя среди земляков. Вот и сейчас Арсланов смутился, он явно не рассчитывал на такой исход словесной дуэли… — Становитесь в строй! И не заставляйте всю батарею отдуваться, пока вы о жареном баране мечтаете!

Смех волной прокатывается построю. И Арсланов уже не рад, что зацепился с сержантом языками, здесь у того явное вербальное преимущество. Вот на ковёр бы его борцовский… Или просто в тёмный переулок…

Приятели-сержанты слегка подсмеиваются над тем, с каким энтузиазмом Ромка взялся "претворять в жизнь политику партии и правительства". Сами они выполняют свои обязанности командиров отделений, не сильно усердствуя. Ромке это не нравится. Получается, что они не команда. Как будто ему больше всех надо. Вот в учебке сержанты были за одно, и это единство вытаскивало даже недотёпу Омельчука, позволяя держать всю батарею в ежовых рукавицах. Он пытается донести свою позицию до приятелей, но те только отмахиваются — вот закончится карантин, разделят, тогда и посмотрим. Как они не понимают — как поставишь себя сейчас с молодыми, такие отношения и останутся на все полтора года. Пока они ещё мягкие, тёплые. А оботрутся — и уже не навяжешь им дистанцию. Придётся не приказывать, а уговаривать. Хотя он и сам сомневается, что этим абрекам получится приказывать.

Вартан Арутюнян, взрослый и опытный армянин с высшим образованием, как-то добродушно заметил, когда они были один на один: "Рома, не порви жопу. Всё равно никто из офицеров не оценит. Наша задача здесь дембеля дождаться, а не выслужиться. Подставишься, залетишь случайно — никто из командиров пальцем не пошевелит, чтоб тебя отмазать. Враз снимут и ещё все косяки навесят — во всём виноват окажешься". Он тогда решил, что Вартан просто завидует — по всему старшиной надлежало стать именно ему. Хотя чему тут завидовать, нагрузка и ответственность больше, а преимуществ никаких. Ребята только за свои отделения пиздюлей огребают, а он — за всю батарею. Но где-то в подсознании ворошился червячок беспокойства. Не бывает дыма без огня, да и Вартан совсем не походил на завистника, как раз наоборот, рассудительный и душевный, с каким-то правильным пониманием жизни и стальным стержнем внутри. Он своим авторитетом в учебке немало конфликтов погасил. Ромка чувствовал засаду, но бес властолюбия оказался хитёр и коварен и действовал от обратного — не искусы с соблазнами предлагал (к этому-то у Ромки как раз иммунитет с детства имелся), а предлагал он преодоление себя, бросал вызов, брал на слабо — тут-то Рома и давал маху. Нет, он вовсе не пытался выслужиться, сам понимая всю абсурдность таких попыток для срочника. Но от него в полном соответствии с уставом требовали выполнения приказов, которые он также по уставу обязан был транслировать ниже и, в свою очередь, требовать их выполнения. А здесь, сталкиваясь с саботажем, он принимал это на свой счёт и дальше бился уже по принципу "Или я, или они!". Подмена сущности происходила на очень тонком психологическом уровне. Он сам не понимал, почему его вроде бы правильные действия приводят к постоянному противостоянию с рядовым большинством. На самом деле ему просто элементарно не хватало опыта управления. Точнее, таковой просто отсутствовал. Что неудивительно в восемнадцать лет. Хорошо хоть инстинкт самосохранения имелся. Как-то, случайно или нет, он столкнулся с Арслановым в туалете. Больше никого не было:

— Слышь, сержант! Давай побазарим. И без этих "товарищ-моварищ"…

— Давай.

— Чё ты до меня докопался? Я тебе чё, мальчик?

Арсланов ни разу не выглядел мальчиком. Ромка знал из личного дела, что тот на год старше и окончил ветеринарный техникум. Но выглядел он гораздо старше. Да ещё и КМС по вольной борьбе. Сказать, что Арсланов был крепким, — ничего не сказать, мышцы так и перекатывались под гимнастёркой. Но не это главное. Арсланов был очень спокоен. Так бывает спокоен человек, который точно знает, что он может сломать оппоненту шею, если захочет. Просто он ещё не решил, надо ли это… У Ромки был богатый опыт уличных драк, и он безошибочно чувствовал, что на этот раз его шансы стремятся к нулю. Он не испытывал страха, скорее досаду, что ситуация глупая, а может стать ещё глупее…

— Знаешь, Халид, мы не на гражданке, чтобы иметь личные претензии. Меня назначили старшиной, и я выполняю свои обязанности, как умею. Ты хочешь показать, что тебе похую этот порядок, так покажи это офицерам, а не мне. Не я его устанавливаю. Но это плохо кончится, ты сам знаешь…

Арсланов был польщён, что сержант знает и помнит его имя. В глубине души он понимал, что ситуация именно такова, как описывает Романов. Ему просто хотелось проверить, обосрётся сержант или нет. Обычно от его взгляда в таких ситуациях обсирались. Но этот вроде спокойно держится и на дурака не похож. А в дисбат он и сам не хочет. По крайней мере из-за такой мелочи…

— Ты меня услышал, сержант. Доёбывайся до других, если хочешь на дембель на своих ногах уехать…

— Нет, Арсланов. Если ты хочешь на дембель через два года уехать, то делай вид, что выполняешь приказы, а я буду делать вид, что меня это устраивает. Других вариантов не будет.

— Интересно, ты такой же борзый был бы, если б мы на гражданке встретились?

— Халид, нам нечего было бы делить на гражданке. А здесь приходится жить по правилам, которые устанавливаю не я. И ты, если окажешься на моём месте завтра, будешь вести себя точно так же.

— Я не окажусь на твоём месте.

— Не зарекайся… — с этими словами Ромка повернулся и пошёл ссать.

Карантин закончился. Молодые приняли присягу. Из них сформировали два подразделения со своими штатными старшинами-прапорщиками. И Ромка вернулся в статус командира отделения, испытав облегчение и некоторое разочарование. Как будто он уже настроился закрыть грудью амбразуру по примеру Александра Матросова, но подвиг отменили за ненадобностью и он остался цел и невредим, но посмертная слава прошла мимо. В его отделении оказалось двенадцать человек семи национальностей. По иронии судьбы попал к нему и Арсланов.

Жара стояла невыносимая. Гимнастёрки на спинах были в белых разводах от соли, остававшейся от мгновенно высыхающего пота. Они целыми днями работали, выполняя очевидно ненужные и бессмысленные задачи, — рыли бесконечные траншеи в пустыне недалеко от части. Зачем они могут понадобиться, оставалось загадкой. Земля была тяжёлая, сухая и каменистая, и приходилось сначала долбить её киркой, а уже потом выгребать лопатой. Копали "отсюда и до обеда". На самом солнцепёке, раздевшись по пояс. И Ромка диву давался, что не сгорает. Он потемнел, похудел, осунулся. Впрочем, как и все остальные. Кажется, жидкости в организме не осталось совсем. У каждого имелась восьмисотграммовая фляжка, и они после завтрака, обеда и ужина набирали в них отвар верблюжьей колючки из огромной цистерны возле столовой. Отвар приходилось экономить и пить по глоточку каждые десять-пятнадцать минут. Выпитое тут же выходило испариной на лбу и шее, на остальное тело влаги не хватало. Воду из-под крана пить запрещалось. Да её и давали только утром и вечером. Зато они неимоверно потели в столовой, где было никак не меньше сорока градусов, а они жадно хлестали горячий чай или компот, в зависимости от того, завтрак это, обед или ужин. Несмотря на жару, съедали всё, что было на столах, и после приёма пиши выходили строиться мокрые насквозь, разомлевшие. На улице горячий ветер приносил видимость облегчения, по сравнению с душным чревом столовой. Гимнастёрки начинали вонять характерным прелым запахом прокисшего пота уже к обеду, и стирать их приходилось каждый вечер. Отжимали вдвоём, помогая друг другу и выворачивая руки через голову. Зато какое наслаждение — надеть свежую, ещё влажную гимнастёрку. Высыхала она прямо на теле минут за пятнадцать. Иногда воду по вечерам не давали, и тогда в казарме до утра стоял тяжёлый, спёртый духан, от которого разве что глаза не слезились. Дни проходили похожие один на другой. Исключения составляли выходные, когда офицеров увозили в гарнизон — город Приозёрск, расположенный на озере Балхаш. Там у женатиков были семьи. Трястись в пазиках до Приозёрска приходилось часа три, не меньше. В части оставались только дежурные офицеры, преимущественно несемейные и залётчики. Понятно, что настроение у остающихся было не самым лучшим. Они бухали, поскольку контроль ослабевал, и частенько срывались наличном составе, устраивая всевозможные проверки и шмоны. По принципу: если кому-то хуже, чем тебе, то всё не так уж плохо. Так что выходные зачастую оказывались хуже будней.

С непривычки, от постоянной тяжёлой физической нагрузки и неимоверной жары сил на разборки между собой не оставалось, и пара месяцев протекли довольно мирно. Сержанты делали вид, что командуют, остальные — что подчиняются. Работали, ели, спали и переносили всё одинаково вместе. Единственно приятное время было после ужина, когда жара немного спадала. Правда, ниже плюс тридцати всё равно никак не опускалось, но всё же. И ветерок какой-никакой. Офицерам тоже было лень плющить личный состав в это время, они расслаблялись в своём общежитии, как умели. Некоторые — по русской традиции, несмотря на жару. Утром таких сразу было видно. А солдатики по вечерам располагались в курилках и вокруг. Наряд поливал хилые деревца вокруг казармы, и все по очереди обливались до пояса тонкой струйкой из шланга. Солнце уже садилось к этому времени, но было ещё светло и даже как-то красиво по-своему. В такие минуты казалось, что так служить можно. На душе становилось спокойно и умиротворённо. Вокруг Ромки всегда собирался народ, и просили рассказать про его жизнь в женской общаге. Дело в том, что он первый год в Москве учился в МГУ на вечернем и работал мясником в магазине "Продукты" Октябрьского райпищеторга на Ленинском проспекте. А жил соответственно в общаге торга на Шаболовке, где они вместе с товарищем были единственными представителями сильного пола из двухсот примерно человек. Остальные — девушки. В возрасте от семнадцати до двадцати пяти. Со всей страны. Понятно, что мальчики катались как сыр в масле. Подавляющее число сослуживцев в армию попали девственниками. Что неудивительно, поскольку городских среди них были сущие единицы. Призыв преимущественно оказался из горных и отдалённых сельских районов. Основная масса молодых происходила из регионов, где чрезвычайно сильными оставались моральные устои и традиции, которые не предполагали свободных отношений между мужчиной и женщиной. Ромка сего послужным амурным списком, конечно, несколько выделялся на общем фоне. Однажды случилось ему приятным тёплым вечером поведать одну историю, как он стал мужчиной в первую же ночь в общаге. С тех пор с чего бы ни начинался вечерний разговор вокруг курилки, а сводилось всё к тому, что какой-нибудь рядовой Акматов, мелкий и чрезвычайно шустрый, блестя смешливым чёрным глазом, как бы невзначай ронял: "Романов, ну а чё там с этой грудастой потом было?" Сразу становилось тихо, и Ромка, чего греха таить, польщённый всеобщим вниманием, принимался вспоминать когда-то заурядные, а теперь казавшиеся прекрасными и невозможно далёкими эпизоды из гражданской своей жизни. Приукрашивал слегка, конечно. Исключительно чтобы придать живости и остроты сюжету.

"Да ничё особенного. Начали мы жить с ней, вроде как муж с женой. Мне семнадцать, ей двадцать пять. Она разведёнка, с ребёнком. Мальчик-полгодика. Ну, она уже замужем-то побывала, ей так привычней. А у меня первый раз такие отношения, но тоже прикольно. Я после смены с работы приезжаю уставший. Ну, мяса, понятно, привезу, колбасы. И бутылочку. Она в декрете, не работает. Куда ей од ной-то, с ребёнком? — он сам не замечал, невольно подстраиваясь под слушателей, как речь его становилась упрошенной, примитивной. — А она уже наготовила всего, сама накрасилась и ждёт мужика с работы" — он обводит взглядом напряжённые, внимательные лица, они боятся пропустить хоть слово. Такой наэлектризованной, чуткой тишине позавидовали бы ведущие театры. — Я руки помыл и за стол, а там уже борщик дымится. Чесночок дольками почищен. Уже ж и чесночка можно хряпнуть, мы ж не на свиданке, чтоб зубы чистить, а живём как-никак вместе. Всё по-домашнему. Я ложку сметаны в борщ положу, а сметанка-то неразбавленная, густая. Валя же — её Валя звали — до декрета в молочке работала, ей девчонки с работы подкидывали. Они вообще мамочек поддерживают. Девчонки. Особенно одиночек. Здесь у них проявляется женская солидарность. Так грызутся промеж собой, а если кто забеременела или родила, то всё — забывают про склоки и поддерживают…" — "Ты лучше расскажи, какие у неё сиськи…" — не выдерживая преамбулы, перебивает рассказчика шустрик Акматов. На него шикают, а Умар Терлоев стальным пальцем втыкает тому под рёбра. Акматов охает, все смеются, но тут же замолкают: "Ром, давай дальше!" — "Ну, сиськи у неё были знатные. Я из-за них-то на неё глаз и положил, уж очень хотелось увидеть, какие они на самом деле. Ну и пощупать, конечно. Сама вроде стройная, даже худенькая, а сиськи как два бидона — она же ещё кормила. И торчат из халата, того и гляди пуговицы лопнут. Я когда её на лестнице увидел первый раз, чуть яблоком не подавился. Даже не знал, что такие бывают…" — По рядам слушателей прошло лёгкое замешательство, будто ветерок подул. Кто-то тяжело вздохнул, другой переступил с ноги на ногу, словно ему что-то мешало: "Ну а дальше. Дальше то что?" — "Дальше, наливаю я себе водочки грамм пятьдесят, а ей — наливочки сливовой. Мы чокаемся, выпиваем. Я борщом закусываю, а она сидит, голову рукой подопрёт и смотрит, как я ем. Ну а я, понятно, нет-нет да на сиськи-то поглядываю. А ей это приятно, она знает, что они зачётные. На неё мужики всегда пялились. Она только жаловалась, что, пока работала, по двенадцать часов за прилавком стояла, спина очень болела из-за этих сисек. Уж больно тяжёлые…" В стремительно опускающейся темноте блестели глаза на смуглых лицах. Они были очень разные, эти молодые солдаты из разных концов необъятной страны. Но в моменте все как один представляли себе большие белые сиськи неизвестной Вальки-продавщицы. Большинство из них никогда не видели женскую грудь, но то, что они рисовали в своём воображении, было настолько манящим и привлекательным, что будь хоть единый шанс дотянуться до пуговиц халата, скрывающего этакое сокровище, то они рванули бы в самоволку, в ночь, к чёрту на рога, не задумываясь о последствиях и положив на обороноспособность страны с прибором. Ромка чувствовал напряжение слушателей и, не ведая законов драматического жанра, тем не менее интуитивно всё туже закручивал пружину повествования, превращая обыденную, в общем-то, зарисовку в захватывающую историю. Для данного контингента, во всяком случае. "Ну, я ем всё быстрее, грамм сто пятьдесят накатил, и уже в койку невтерпёж. Но она мамочка правильная. После ужина сначала ребёнка искупаем в пластмассовой ванночке. А туда ж воды надо горячей с кухни наносить. Потом она его кормит и убаюкивает. И он вроде засыпает уже, а только я начинаю её лапать, так обязательно расхнычется. Прям как чувствует. А ей самой уже не терпится, она там мокрая вся…" — "Романов, ты что за порнографию тут распространяешь?" — это подошедший незаметно старшина, прапорщик Овчинников, пряча улыбку в прокуренных усах, обозначает своё присутствие. И сначала непонятно, он осуждает или поощряет. По рядам присутствующих — а к этому моменту вокруг собралась чуть не вся батарея — проходит гул разочарования и плохо скрытого раздражения. Прапорщик неплохой мужик, не ищет конфликтов с личным составом на пустом месте, да ему и самому интересно, чем закончится история; "Ладно, давай быстрее и по существу. А то вечерняя поверка на носу!" Кто посмышлёней, прыскают на шутку. "Ну, терпеть уже невмочь, я ей вставляю, а ребятёнок знай заливается. Но и ей уже не до него. Она сама, чтобы не закричать, то руки кусает, то меня в плечо, а то в спину мне вцепится ногтями, аж до крови. Я сначала потихоньку туда-сюда притираюсь, а её уже трясёт, потом как дам на весь, тут она и приплыла — спину выгнет как кошка, меня аж подбросит! И всё — обмякла!" В кромешной темноте повисла тишина. И было непонятно какое-то время, где они и что здесь делают: настолько далеко унеслись мысли от действительности. "И долго ты с ней прожил?" — это старшина, даже не пытаясь скрыть искреннюю заинтересованность. "Да нет. Три дня…" Взрыв истерического хохота, как выброс адреналина, за неимением другого выхода. "А что так, Рома?" — "Это уже другая история. До поверки не успею…" И тёмные фигуры потянулись в казарму, неохотно возвращаясь в объективную душную реальность…

* * *

Относительная идиллия мирного сосуществования в батарее закончилась, когда их комбат майор Дымниченко поступил в академию и отбыл в Москву. Мужик он был неплохой, незлобный — сам жил и другим давал. Высокий, статный хохол, он засиделся в майорах, потому что раньше бухал. А по синьке понятно, что залетал. Но вот уже пару лет, как не пил ни грамма. И судьба, а может, и не судьба вовсе, а жена, которая очень нравилась какому-то влиятельному полковнику в кадрах, предоставила ему шанс спасти карьеру в последний момент. Надо сказать, что из их дыры офицеру было вырваться непросто. Нов данном случае плохо смазанный армейский механизм скрипуче провернулся и, о чудо, выплюнул Дымниченко из Сары-Шаганааж в Москву. Не в силах скрыть счастливую улыбку; сорокалетний, подтянутый майор, идеально исполнявший сколько угодно раз подъём переворотом на турнике, молвил прощальное напутствие перед строем безнадёжно остающихся и поспешил к раздолбанному пазику, увозящему в прекрасное далёко. Причём чем дальше от этого места, тем прекраснее рисовалось далёко…

А на его место назначили низкорослого и кривоногого майора Бреславского. Да, ещё тот был плешив, хитёр и беспринципен. Но эти замечательные в своём сочетании качества по странному стечению обстоятельств не помогли интригану Бреславскому в жизни. Удивительно, не правда ли? В свои сорок три года еврей Бреславский был безнадёжным неудачником и торчал в этой богом проклятой дыре, как в жопе слива. Его нос, кстати, весьма напоминал этот фрукт. До дембеля майору оставалось два года, и он почему-то решил непременно выслужить себе за этот срок ещё одну звезду. В принципе, это было практически невозможно, поскольку майор Бреславский носил на груди "бычий глаз" — значок об окончании "пулемётных курсов". То есть у него имелось не высшее, а лишь среднее военное образование, что автоматически ограничивало карьерный рост майорским званием. Исключения случались, но редко. И за особые заслуги. Но майор решил этих особых заслуг достичь путём выведения вверенной ему батареи на первое место в соцсоревновании между подразделениями части. Для этого требовалось порвать жопу. И майор был на это готов. Вот только жопу он собирался рвать не себе, а батарее… Надо сказать, что власти, данной командиру уставом, достаточно, чтобы порвать вверенное ему подразделение на звёздно-полосатый хоть три раза. Но! Контингент в батарее подобрался не самый благополучный и на звание передового явно не тянул. Достаточно было взглянуть на них в строю — через одного упёртый, вызывающий взгляд, не таящий в себе братской любви к ближнему. Это если мягко выражаться. То и дело встречались сломанные уши и носы. Некоторым приходилось расшивать воротники, поскольку борцовские шеи в них просто не влезали. А Магомеду Хаджаеву не смогли подобрать шапку на складе. Ну не шили шапок такого размера! Опять же пришлось расшивать… В общем, встретив парочку таких персонажей в подворотне, среднестатистический прохожий испытывал неожиданный позыв опорожниться, не дожидаясь эвфемизма "Закурить не найдётся?".

Однако ничто не смущало старого майора, призванного в своё время из Орджоникидзе, он же Владикавказ, — столицы Северо-Осетинской АССР, на пути к заветной звёздочке. Он всю жизнь провёл на командных должностях и знал личный состав, как свои пять коротких, толстых пальцев, поросших чёрными волосами. Такие же чёрные, жёсткие волосы торчали у майора из ушей и ноздрей, а вот на голове, увы, отсутствовали, ограничиваясь седым венчиком вокруг блестящей лысины. И на что ему далась эта невзрачная звёздочка на старости лет? Может, прибавка к военной пенсии, если на дембель подполковником? Как бы там ни было, батарея ещё не знала, в какие лапы она попала, когда парой сотен глаз разглядывала прохаживающегося перед строем приземистого и чем-то неуловимо смахивающего на обезьяну в форме майора. Майор тоже насупленно разглядывал строй из-под кустистых бровей. Он, в отличие от них, прекрасно знал, что их знакомство ничего хорошего не сулит этим, считающим себя дерзкими, башибузукам. Как ломать через колено хоть бы даже и кавказцев по одному и пачками, майор знал хорошо. Поэтому смотрел на солдатиков, как удав на бандерлогов, и те, кто оказался посмышлёней, предпочитали не встречаться глазами с этим немигающим, неподвижным взглядом. А вот здоровяк Хаджаев смотрел прямо и дерзко и, сам того не ведая, заработал пару месяцев нарядов через день. За что? Да за то, что дерзкий, как сорокавосьмипушечный фрегат, или за то, что считает себя таковым. Ох, Мага, физическая сила — это ещё не всё в этом мире. Но на то армия и школа жизни, чтобы учить таких, как ты. А где и кто ещё научит тебя быть чуточку хитрее, если ты две двухпудовые гири поднимаешь, пока не скажут "хватит". Вон Арсланов опустил глаза под пушистыми, как у девушки, чёрными ресницами, и только рассеянная полуулыбка играет над квадратным подбородком, который, пожалуй, выдержит даже точный удар, если в него не вложиться. В смысле в удар… И прошёл пытливый взгляд комбата, не задерживаясь, но автоматически отметив — этого можно ставить дежурным, у него наряд летать будет! А вот открытый, располагающий взгляд высокого и стройного младшего сержанта — экий красавчик, прям рейнджер американский, ну ничего, ты у меня скоро поймёшь, что не все люди — братья и нехер лезть к миру со своей любовью. Меня, например, любить не требуется, а вот бояться — обязательно! Так, кто тут у нас ещё? Ага, взрослый и умный армянин, тоже младший сержант, явно брился с утра, но к вечеру щетина уже обозначилась до самых глаз. Этот, пожалуй, справится с батареей, когда нужно старшину замещать… Он читал их как открытую книгу и практически не ошибался. Всё было в этом взгляде — и понимание жизни, и знание солдатской психологии, не было в нём только сострадания. Ну не любил майор Бреславский людей, и они платили ему взаимностью. А может, и наоборот? Всё случилось много лет назад, когда маленький и щуплый Гриша ещё был открыт миру, а мир в лице крепких и подвижных как ртуть темноглазых и темноволосых мальчишек в Промышленном районе Орджоникидзе весело скалился и задирал худосочного Гришу, который носил скрипочку в футляре.

— Значит, так, строиться по команде мы не умеем! Плохо, очень плохо… — майор сделал печальное лицо и стал похож на грустного мима. — Значит, будем отрабатывать команды "Разойтись!" и "Строиться!". Старшина командует, а сержанты — на инструктаж в ленинскую комнату!

— Есть! — прапорщик Овчинников лихо козырнул, и все поняли, что это серьёзно.

Они сидели в ленинской комнате. Восемь командиров отделений и майор. И последний проникновенно и доверительно рассказывал, какие сволочи этот личный состав и как нельзя давать им ни минуты передышки:

— Солдат всегда должен быть занят. Как только у солдата появляется хоть одна свободная минута, он тут же думает, как накосячить. И придумает, не сомневайтесь! — Чем дольше длилась беседа, тем выше вырастала стена между слушавшими майора сержантами и топающей по центральному проходу батареей. Как-то само собой получалось, что у них разные цели и задачи. — А если солдатик накосячил, то кому отвечать — мне? Нет. Отвечать младшему командиру, то есть вам! — майор обводил присутствующих взглядом, и в нём отчётливо читалась прямо-таки отеческая забота о сержантах. И сочувствие… — То есть они на расслабоне, — короткий, толстый палец упёрся в стену, за которой продолжался дробный перестук, — а вам пиздюлей. И дембель тридцать первого декабря. А всё из-за чего? Что, младший сержант Копытов койку плохо заправил? Нет, Копытова научили в учебке койку’ заправлять. Не так ли, Ваня? — Ваня Копытов удивлённо моргал тёмными ресницами, но исправно кивнул головой. — Правильно! А койку не считает нужным заправлять, как положено, рядовой Хаджимурадов. И ему по херу, что командира отделения Копытова за это поимеет командир взвода, а командира взвода поимеет майор Бреславский. Потому что майор Бреславский не хочет, чтобы его самого на старости лет имели! Вы поймите, в армии всё начинается с сержанта. Если командир отделения не сможет добиться беспрекословного выполнения подчинёнными своих приказаний, никто сверху этого тоже не добьётся. А значит, что? Полный бардак и развал армии…

То, что говорил майор, казалось неискушённому Ромке логичным, и он чувствовал, как в нём вновь растёт и крепнет готовность навязать теперь уже не батарее, а всего-то отделению свою волю. Тем более что это вовсе и не его воля, а воля устава, которую он, согласно данной присяге, обязан лишь ретранслировать вниз по служебной лестнице, независимо от собственных представлений и желаний. И вот в этом "независимо" и пряталось оправдание себя в своей готовности, выражаясь по-простому, дрючить таких же, как он сам, срочников. Фактически товарищей по несчастью. Тем более что никакой видимой корысти в том для него лично не существовало. А как раз наоборот, противоречие его требований базовым интересам солдат отделения неминуемо приведёт к конфликтам, которые усложнят ему существование в коллективе. Потребуется повышение самодисциплины и даже самоотверженность. Придётся научиться хитрости и изворотливости, поскольку навязать свою волю коллективу, который сильнее тебя, иначе невозможно. В общем, изменение сложившихся вполне комфортных, хотя и довольно фамильярных взаимоотношений с сослуживцами не предусматривало никаких бонусов, но сулило лишь неприятности. Так почему же он почувствовал в себе готовность ввязаться в эту не свою борьбу и за чужие интересы, не имея никакой выгоды и подставляя собственный зад? Пока лишь готовность…

Манипулирование людьми — довольно сложная наука, предполагающая обширный набор инструментария. Майор Бреславский начинал с грубых приёмов, апеллируя к базовым инстинктам, но в его рукаве имелось и умение работать с тонкими настройками, персонально направленными. Впрочем, он не спешил. Чего-чего, а времени в армии до хрена. У срочников — два года, с кровью вырванных из самой юности. У офицеров — вся вырванная жизнь…

— И запомните: по любым вопросам, с любыми проблемами не задумываясь обращайтесь ко мне лично, — так майор закончил инструктаж.

Выглядел он в этот момент добрым и всепонимаюшим дедушкой Лениным. У Ромки даже не щёлкнуло внутри, что за последней фразой скрывалось фактически то же самое, что более топорно предлагал ему в своё время майор ОБХСС Табаков, чьё предложение о сотрудничестве он отверг, сначала гневно и не задумываясь, а потом хорошо подумав и очень вежливо. Отверг, несмотря на катастрофические последствия, в результате которых он и очутился в армии. Чтобы здесь столкнуться с тем же самым. Воистину всё развивалось по спирали. Вот только спираль в его случае закручивалась вниз.

Часть IV

Ты или тебя

"Мы будем жить теперь по-новому!" — словами этой песни можно передать настроение, воцарившееся в казарме. Майор дневал и ночевал в батарее. Ну не ночевал, конечно, но приходил до подъёма и уходил после отбоя. Он сопровождал их на завтрак, обед и ужин. Не гнушаясь солдатского котла, сидел за отдельным столом и с аппетитом уплетал по миске свинины, заботливо наложенной дневальным. Похоже, майор был тот ещё скряга и экономил на офицерской столовой. Возглавлял батарею на разводе части, естественно. Браво маршируя впереди — на голову ниже правофлангового рядового Онищенко, — он шёл, печатая шаг, и фуражка смешно подпрыгивала на его лысом, загорелом черепе. С неиссякаемой энергией Бреславский дрючил батарею. Причём не только срочников. Из-за стен его кабинета можно было слышать, как он ежедневно распекает командиров взводов — молодых лейтенантов, которые прежде не стремились рвать жопу. Сержантов он регулярно и с большим знанием дела дрючил перед строем. Взыскания сыпались, как листья дуба падают с ясеня. Это было даже на руку — не приходилось отдельно объяснять подчинённым, почему они в свою очередь закручивают гайки. — Бреславский прилюдно и во всеуслышание требовал, чтобы сержанты добивались беспрекословного подчинения. Периодически воля майора сталкивалась с неотчётливым сопротивлением, но основное противостояние происходило на уровне рядовые — сержант.

Не вылезавший из нарядов Хаджаев традиционно отказывался мыть сортир. Да и вообще что-либо мыть. Обычно по загадочному стечению обстоятельств эта работа доставалась другим дневальным. Сам же Хаджаев соглашался лишь натирать центральный проход двухпудовой "Машкой" — деревянной колодой на длинной ручке, подбитой снизу войлоком. "Машкой" растирали свеженанесённую на пол мастику, чтобы пол блестел и лоснился по итогу как котовы яйца. Работа была довольно тяжёлая и чистая. И вот Магомед, обычно в одних синих армейских трусах и тапочках, играючи орудуя тяжеленной "Машкой", которую тот же Акматов, например, вообще не мог поднять, методично и даже как-то самозабвенно драит центральный проход, пока вся батарея занята на работах вне казармы. Блестит от пота широченная спина, толстыми жгутами перекатываются под загорелой толстой кожей эластичные мышцы. Мага тяжело дышит, но нет-нет да молодецки крутанёт колоду над головой для куража — такое не под силу больше никому в батарее, да что там — во всей части. Видно, что это не столько работа для него, а скорее тренировка. Но вот выходит из своего кабинета Бреславский. Он долго сидел за столом согнувшись и писал план занятий с личным составом наследующий месяц. Потягивает больная поясница, ноет затёкшая шея, майор неприязненно смотрит на пышущую физическим здоровьем груду мышц и идёт в туалет. Вялая струя, не добивающая до дырки свежеотдраенного Акматовым толчка, не добавляет настроения.

— Дневальный! — зычно командует комбат, приоткрыв туалетную дверь.

— Я! — гулко басит Хаджаев. Двое оставшихся дневальных убирают территорию вокруг казармы. Дежурный сам стоит на тумбочке.

— Почему в туалете бардак!? Ну-ка, ко мне!

Хаджаев вразвалку заходит в туалет, не ожидая от приглашения ничего хорошего. Он заранее хмурится.

— Почему разводы на полу? (И где он нашёл разводы?) Перемыть и доложить! — Тишина. — Не слышу ответа! — майор в упор смотрит на рядового.

— Есть… — неохотно отвечает Хаджаев. Он решает не обострять ситуацию, зная, что мыть всё равно не будет, но по крайней мере изображает подчинение, надеясь проскочить. Майор прекрасно понимает, что чувствует строптивый подчинённый, и знает, как будут развиваться события дальше.

Хаджаев остаётся в туалете, майор уходит в свой кабинет, на ходу бросая козырнувшему дежурному, что через пятнадцать минут проверит полы в туалете и территорию вокруг казармы. Дежурный понимает, что пиздец подкрался незаметно, и делает вялую попытку проскочить на тоненькую:

— Дневальный!

Из туалета высовывается круглая голова шестьдесят-последнего размера:

— Ты чё орёшь?

— Мага, надо перемыть полы в туалете.

— Хочешь, иди и перемой сам, а я на тумбочке постою.

— Ты чё, с дуба рухнул? Дежурному не положено.

— На положено хуй наложено. Я мыть не буду!

— Ну тогда иди, позови Шарипова. Это он плохо помыл. Пусть перемывает. Аты вместо него на территории оставайся.

Хаджаев одевается и уходит. Долго никого нет. Дежурный — исполнительный и недалёкий младший сержант Горбатько — ёрзает на тумбочке. Наконец появляется Шарипов.

— Шарипов, ты где шляешься? — злобно шипит дежурный, чтобы не слышно было в кабинете командира. — Давай быстро в сортир и перемывай полы! Комбат приказал.

— А чё я перемывай? Я нормально помыл — ты же принял. Хаджиеву приказали, пусть он и моет.

У Горбатько не так много средств воздействия на рядового. Тем более что тот по-своему прав. Именно дежурный должен справедливо распределять работы между дневальными, и то, что Шарипову или Акматову постоянно достаются самые грязные участки, конечно, свидетельствует о пристрастности дежурного. В принципе, всем всё понятно. И не будь Горбатько сержантом, он бы сам не вылезал из сортира стряпкой в руках. Но по иронии судьбы, а может, и не по иронии вовсе, а как раз по самой что ни на есть армейской закономерности Горбатько — сержант. Вот Дубидзе, который в момент свернёт любое отделение в бараний рог, поехал в войска ефрейтором с одной лычкой. А Горбатько, мывший вместо него в учебке туалет, стоит на тумбочке младшим сержантом и включает дурака.

— Рядовой Шарипов, дневальный обязан выполнять приказания дежурного, — заводит он гнусавым голосом.

Шарипов отличается благородством. Он плюёт дежурному под ноги и идёт в туалет.

Ромка, который всё это время сидит в ленинской комнате с открытой дверью и печатает одним пальцем распорядок дня на пишущей машинке "Ятрань", задумывается, продолжая механически нажимать на клавиши. Как бы он сам поступил на месте Горбатько? Его, как и в учебке, пока не ставят в наряд, используя для более интеллектуальных занятий, но подобных ситуаций хватает и без нарядов. Одна зарядка, которую именно он проводит с батареей по приказу комбата, чего стоит. Не секрет, что остальные подразделения части, едва выбежав из казармы, находят укромные уголки, где половина личного состава курит, а вторая половина ковыряет в носу. Он же заставляет свою батарею бегать положенные пятнадцать минут, а потом приседать и отжиматься. Это приводит к постоянным конфликтам с желающими покурить вместо бега и отжиманий. Удивительно, что претензии предъявляют не только хиляки, которым не хватает дыхалки, но и вполне выносливые, спортивные кавказцы. Такое ощущение, что некоторые заводилы ищут любой повод, чтобы обострить ситуацию. Иногда он отделывается формальными фразами, что это для их же пользы, иногда приходится поминать устав, как Горбатько сейчас. Правда, делает он это в другом тоне, не блеет и не заискивает, а сам идёт на обострение. Пока это прокатывает. Ещё сохраняются некоторая дистанция и авторитет, заработанный в карантине. Пока… С ним предпочитают не связываться. Не связываться, потому что никто ещё не представляет, к каким последствиям может привести открытое неподчинение. Но запас прочности неумолимо тает. В батарее появились свои естественные лидеры. По уму именно им следовало бы передать сержантские полномочия. И тогда именно им пришлось бы лавировать между молотом устава и наковальней хотелок личного состава. Интересно, сохранился бы после этого их авторитет? Но это — по уму. А много ли в армии происходит по уму? Насколько проще была бы его жизнь, не будь лычек на погонах. Ему вполне хватает физических кондиций, чтобы к нему не докапывались просто так. Служи, не залупайся, никого не трогай — и тебя никто не тронет. Нет же, Бреславский так развернул жизнь в батарее, что командирам отделений постоянно приходится противостоять подчинённым. К настоящему моменту сержанты расслоились, как и остальная батарея. Горбатько добивается выполнения приказаний нудным скулежом, абсолютно потеряв какой-либо авторитет. Подчинённые общаются с ним по принципу "не трожь говно — вонять не будет". Копытов и Парасюк фамильярничают с личным составом, каждый раз давая понять, что от них ничего не зависит. Подчинённые принимают правила игры, взамен нахально демонстрируя, что между ними и сержантами нет никакой дистанции: "Копытов, постой на тумбочке, я в чипок сгоняю". По жизни между ними действительно нет никакой дистанции — они ровесники и, будь они на гражданке, различия в статусе определялись бы только личными качествами. Но они не на гражданке, и можно сколько угодно делать вид, что всё нормально, однако фраза "постой на тумбочке", даже если на неё ответ "обойдёшься", де-факто вырывает твои лычки с мясом. Вот тут Ромка подошёл в своих размышлениях к очень важному для себя вопросу, который неотчётливо, но неотвязно витал в воздухе с тех пор, как он впервые, ещё в приёмнике повёл батарею на обед. А что значат для него эти пресловутые лычки? Безусловно, лычки — это символ власти. Но не всегда сама власть… Эта власть может быть микроскопической и смехотворной, как у Горбатько, а может — огромной и всепроникающей, как у Осокина. И где на этой логарифмической линейке его место? И нужна ли она вообще — эта власть? Более того, она автоматически и неизбежно заканчивается вместе с дембелем. И те, кто не служил, даже не подозревают о её существовании. И могут прожить жизнь в счастливом неведении. Или не могут? Или власть, единая по своей сути, не делясь на власть сержанта и генерала, пахана и начальника зоны, восточного диктатора или демократически избранного лидера, делит людей на тех, кто навязывает свою волю, и тех, кто этой воле подчиняется. А то, что чужую волю никто не принимает добровольно и её нужно навязывать, Ромка здесь, в армии, усвоил раз и навсегда. Какие бы ритуальные танцы с демократическими выборами ни устраивались — это лишь фиговый листочек, призванный прикрыть грубую срамоту: любая власть берётся, удерживается и исполняется только силой. И власть Чингисхана не отличалась, по сути, от власти президента США-самой демократической демократии в мире. Поэтому вопрос стоит предельно просто: на какой ступени пищевой цепочки ты находишься? И соответствует ли это место твоим амбициям? Подавляющее большинство людей находятся в самом низу. Это ни хорошо, ни плохо. Это данность. Так устроена жизнь. Другое дело, что большинство из этого большинства даже не задаётся подобным вопросом. А вот это уже неправильно. Ты можешь выбрать любое место в жизни, но твой выбор должен быть осознанным. А дальше ты уже в меру сил и способностей будешь либо соответствовать своему выбору, либо нет. В первом случае это гармония, в противном — личная драма. Но если ты вообще отказался делать выбор или даже не признаёшься себе в том, что вопрос стоит именно так и необходимо определиться, то извини, но это позиция парнокопытного.

Ромке была простительна такая бескомпромиссность. Неделю назад ему исполнилось девятнадцать, и судьба до сих пор не гладила его по головке. Он не успел додумать свою мысль, вернулась батарея и прозвучала команда "Строиться!". Но он знал, и знал это давно, что сделал свой выбор ещё в детском саду. А может, и раньше. А может, и не он вовсе его сделал?

* * *

Стараниями Бреславского взаимоотношения в батарее изменились. Они стали более формальными и оставались таковыми даже в его отсутствие. Была суббота, и комбат отбыл в гарнизон вместе с другими офицерами. Старшина тоже уехал. На хозяйстве остался молодой и зелёный лейтенант Рыжиков, лишь год как окончивший училище. Ещё недавно его вообще не воспринимали всерьёз, вяло козыряя при встрече и позволяя непринуждённые позы при общении. Но Бреславский проводил свою воспитательную работу не только с сержантами, и, как говорится, всё течёт…

Ромка в кои-то веки оказался в наряде и был дежурным по батарее. Дневальные ему попались покладистые, комбат отсутствовал, и он не требовал чрезвычайного порядка. Батарея традиционно находилась на работах, в казарме царила сонная тишина. Один дневальный подпирал спиной стену на тумбочке, лениво шлифуя при помощи ветоши и ядрёной зубной пасты "Поморин" залитого эпоксидной смолой скорпиона на куске плексигласа — будущий брелок любимой девушке. Двое оставшихся зашкерились в недрах казармы с присущей солдату Советской армии способностью раствориться в насквозь просматриваемом пространстве. Причём случись неожиданный обход, и проверяющий обнаружит каждого при деле — усердно протирающим пыль или возюкающим мокрой тряпкой по полу. Ромка решил не упускать редкую возможность, как у них выражались, прибуреть и расположился в одних трусах позагорать на скамейке перед казармой. Его, белокожего мальчика, уже совершенно не смущало, что стоял полдень и под прямыми лучами солнца температура была за пятьдесят. Он не сгорал. Совсем… Не заметил, как уснул. А проснулся от резкого окрика "Встать!". Перед ним стоял красный от злости лейтенант Рыжиков, а позади ехидно скалился его первый взвод. Это была редкая возможность посмотреть, как сейчас будут дрючить принципиального сержанта и как он будет себя чувствовать на их месте. Ромка вскочил.

— Почему не по форме?! — Рыжикова прямо крючило от злости, и Ромка не понимал причину такой ненависти. Да, он облажался. Но, учитывая выходной и отсутствие старших офицеров, ситуация не выглядела вопиющей. Лейтенант вполне мог не демонстрировать при личном составе такую форму идиосинкразии по отношению к младшему командиру, а спокойно отчитать потом наедине.

— Виноват!

— Два наряда вне очереди, и я доложу о случившемся командиру батареи!

Последнее выглядело настолько беспомощно и как-то по-детски, что Ромка не сдержался и брякнул:

— Валяй!

Взвод замер. Лейтенанту уже некуда было краснеть, и он посинел. Казалось, глаза сейчас вылезут из орбит. Ромка неуместно успел подумать, что рыхленькому Рыжикову, который за пять лет в училище так и не освоил толком подъём переворотом, наверное, доставалось от сокурсников.

— Отставить! Зайти в кабинет! — выдал он совсем уж ни к селу ни к городу и убежал, забыв распустить взвод. Казалось, он вот-вот расплачется.

Взвод распустился самостоятельно и окружил Ромку.

— Пиздец тебе, сержант! — влез неугомонный Акматов, умудрявшийся оказаться затычкой в любой бочке.

Впрочем, мелкий и юркий киргиз был абсолютно незлобив, обижаться на него не имело никакого смысла. Тем более что он высказал очевидную вещь. Злорадство рядовых сменилось каким-то нездоровым любопытством и отчасти сочувствием. Всё-таки персонального говна Ромка никому не делал.

— Это его второй взвод довёл на позициях, а тут ты со своими трусами. Теперь точно настучит, чмошник.

— Ладно, Романов, подумаешь, в наряд сходишь…

— Не, нарядом точно не отделается!

Все спешили поделиться своим мнением, но Ромка не стал слушать и пошёл одеваться. Угораздило же его заснуть на солнцепёке. Впрочем, солдат заснёт в любых условиях. Засыпали не только стоя в строю, но, случалось, и на ходу в строю…

В понедельник вернулись офицеры. Ромка ожидал вызова на разбор полётов. И он последовал. Но вызвал его не комбат, а замполит капитан Пронин. До этого тоже казавшийся неприметным тюфячком с оттопыренными ушами. Настолько добродушным и незлобивым, что Ромка как-то позволил себе на политзанятии показавшееся ему очень остроумным замечание, чего никогда не допустил бы в учебке с суровым капитаном Осередным. Тема лекции была "Современная международная обстановка". А читал её замполит, то и дело сверяясь с учебником по политподготовке. Все клевали носом, пока Ромка прилюдно не поинтересовался, какие современные реалии капитан находит в учебнике десятилетней давности. В классе раздались смешки, а реакция замполита оказалась неожиданно бурной. Он покраснел и очень эмоционально заявил, что такими вопросами младший сержант Романов демонстрирует свою политическую незрелость и в конечном счёте льёт воду на мельницу империализма. Вот так! Ни больше ни меньше. Ромка, помнится, ещё посмеялся про себя над тупостью замполита и никаких выводов из случившегося не сделал. Сейчас же разговор был какой-то странный. Капитан не кричал, снова говорил тихим, мягким голосом и выглядел довольно дружелюбным. Он не столько говорил сам, сколько задавал вопросы. Расспрашивал о его жизни на гражданке — про учёбу, работу и занятия спортом, а потом неожиданно отпустил. Далее последовал вызов к Бреславскому. Майор выглядел уставшим и расстроенным, хотя и пытался это скрыть. Он тоже говорил с Ромкой в несвойственной ему манере, не мешал с говном, как обычно, а просто выяснил, что произошло, и, с непонятным сожалением покачивая головой, устало произнёс: "Ладно, иди…" Ромка, грешным делом, даже решил, что его пронесло.

На следующий день незапланированно назначили комсомольское собрание. Выступал замполит. И сначала долго рассказывал о напряжённой международной обстановке. Говорил, что враги в бессильной злобе от того, что не могут справиться с лагерем социализма военным путём, идут на различные подлые ухищрения и усиливают подрывную идеологическую деятельность. Так, по его словам, тлетворное влияние Запада проникло на советскую почву и особенно в молодёжную среду: "Используя незрелость отдельных молодых людей, агенты вражеских разведок навязывают им ложные представления о целях и смысле жизни. На первое место выпячиваются меркантильные, бездуховные идеалы. Поощряется бездумное потребление, погоня за материальным. Несознательная молодёжь, а среди них встречаются и отдельные комсомольцы, стараясь выделиться, использует приобретённые с рук на различных толкучках и барахолках сомнительного качества импортные вещи, непонятно стрижётся и красит волосы, крикливо одевается, слушает западную музыку, даже не понимая, о чём там поётся…". Зал засыпал, Ромка тоже клевал носом. Но вот его кто-то толкнул вбок, замполит смотрел прямо на него: "И, к сожалению, должен отметить, что эта зараза проникла в спортивные круги и прежде всего поразила секции единоборств, бокса и борьбы. Вот, младший сержант Романов, например, с виду примерный комсомолец и вроде ничем не отличается от нас с вами, но…" — здесь замполит взял театральную паузу, и все головы повернулись в Ромкину сторону, он почувствовал, как краснеют уши. — Но я, например, не знаю, что на душе у комсомольца Романова. Потому что ни один, я подчёркиваю, ни один честный советский военнослужащий не позволит себе демонстративное нарушение воинского устава! Тем более непозволительно это младшему командиру, который всем своим поведением, начиная от внешнего вида и заканчивая выполнением приказаний вышестоящего начальства, обязан демонстрировать преданность воинскому долгу и нашей непобедимой социалистической Родине!" — пафос замполита зашкаливал, и, если бы не резкий запах пота и гуталина, висящий в душном, закрытом помещении ленинской комнаты, Ромка решил бы, что ему это снится. А дальше замполит понёс откровенную околесицу. По его словам, выходило, что Ромка — возможный скрытый враг, который ещё на гражданке вступил на скользкий путь западопоклонничества и предательства коммунистических идеалов и теперь здесь, в армии, целенаправленно разлагает подчинённых, подрывая дисциплину и тем самым в конечном счёте обороноспособность Родины. Из случайной и незначительной стычки с Рыжиковым замполит раздул целую теорию о злостном неподчинении офицеру с целью дискредитации воинской службы, а синие, как у всех присутствующих, солдатские трусы теперь напоминали знамя анархии с костями и молотом. Чем дальше уходил замполит в дебри спутанного сознания, тем больше Ромке казалось, что вот-вот кто-то, а скорее всего Бреславский, встанет и прикажет прекратить балаган. Но Бреславский всё не вставал, и цирк продолжался. Наконец круглолицый, с оттопыренными красными ушами и детским румянцем на круглых щеках капитан закончил. И тогда поднялся Бреславский. Но он не назвал всё сказанное бредом сивой кобылы, а несвойственным ему глухим, надтреснутым голосом принялся, словно извиняясь перед капитаном, заверять того и всех находящихся в ленкомнате, что не потерпит неподчинения и самовольства во вверенном ему подразделении. Вслед за майором выступал старшина, потом младший сержант Комник. Очень обтекаемо и обезличенно они также заверяли присутствующих и прежде всего замполита, что гидра вседозволенности не прорастёт в столь славном и дружном коллективе. В конце Пронин дал слово Ромке и предложил ему объяснить собратьям по оружию, как он докатился до такой степени нравственного падения. Плохо соображая что-либо, Ромка промямлил, что ничего такого не имел в виду, и тоже заверил две сотни разглядывающих его глаз, что подобное не повторится. Ему влепили строгий выговор по комсомольской линии, и это не бог знает какое ужасное наказание как-то не вязалось с вероломной изменой Родине, в которой его фактически обвинял замполит. Бреславский же вообще его не наказал. А два наряда вне очереди, объявленные Рыжиковым перед строем, так и остались висеть в прозрачном знойном воздухе.

Служба потекла своим чередом. Ромка опять не сделал из случившегося никаких выводов. Ему казалось, что замполит был просто пьян. Но он глубоко заблуждался. Замполит вообще не пил. И оказался убеждённым до мозга костей карьеристом. Беда батареи, о которой никто, кроме Бреславского, не догадывался, заключалась в том, что политработники в армии ещё со сталинских времён собственную карьеру могли сделать, только ломая чужие. Карьеры и судьбы…

* * *

Как говорится, беда не приходит одна. Собрание, выговор и фантасмагорическая позиция замполита должны были стать серьёзными звоночками. Предупредить об опасности и необходимости внутренне зашкериться и не высовываться. Просто тупо не высовываться. Быть частью серой солдатской массы, и, глядишь, замполит забудет о нём, выберет другую жертву, другую пешку в его стратегическом сражении с комбатом. Дело в том, что, только потопив старого майора, возмечтавшего о реинкарнации под дембель, капитан Пронин мог продемонстрировать собственную принципиальную позицию и если не выявить идеологический заговор — об этом, конечно, оставалось только мечтать, — то хотя бы показать, как непримиримо, невзирая на чины и звания, он борется с политической незрелостью в батарее. К сожалению или к счастью, но Ромка не имел даже представления о существовании, видах и формах межвидовой борьбы в армии. Борьбы, которая не просто поощрялась, но целенаправленно насаждалась с самого верха. Противостояние политруков и командиров подразделений началось с самого рождения тогда ещё Красной армии. Большевики знали толк в понятии "разделяй и властвуй".

Как бы то ни было, ничего не подозревающий Ромка продолжал службу с ее повседневными заботами и маленькими радостями. Человеческая психика так устроена, что она умудряется находить хорошее даже в самых неподходящих для этого местах. Двадцать граммов масла на завтрак, письмо из дома, необыкновенно яркие звёзды в разреженном воздухе пустыни, когда смотришь на них лёжа на крыше казармы, отрывая полчаса от сна, чтобы помечтать… Одной из отдушин в службе для него стал бег. Он втянулся, ему не хватало пятнадцати минут во время зарядки, и он сбегал в самоволки. Как смешно это ни звучит, когда вокруг на сотню вёрст нет ни живой души. Просто пролезал между рядами колючей проволоки и бежал куда глаза глядят по твёрдой, потрескавшейся земле. Бегал опять же в одних трусах и ботинках. Мечтал, чтобы мама прислала кеды. Послухам, воины-спортсмены, начиная с первого взрослого разряда, имели право бегать на зарядке в кедах. Он уже написал маме, чтобы она прислала кандидатскую книжку. Вдруг Бреславский разрешит, и тогда она пришлёт кеды. А пока и в ботинках неплохо. На жаре тело мгновенно покрывалось потом, и бежать было легко. Он бежал и разглядывал скучный и однообразный пейзаж вокруг. Безжизненный только на первый взгляд. Вот вдали неотчётливая точка — это тушканчик насторожился возле своей норы. Мгновение — и он юркнул в неё от греха подальше. Вот вспорхнула совсем рядом серая неприметная птичка и, шумно молотя крыльями, полетела прочь. Поддел носком ботинка кусок старой дерюги, непонятно как здесь оказавшийся, а под ним целое семейство скорпионов бросилось врассыпную. Он пожалел, что у него нет при себе спичечного коробка, в который можно засунуть пойманного скорпиона. Хотя вот этот здоровый, наверное, и не поместился бы. Солнце в зените, палит нещадно, но он чувствует себя превосходно. Ощущение призрачной, короткой как чих свободы пьянит и распирает душу. Он чувствует необъяснимую энергию, кажется, что готов бежать вечно. Совсем нет усталости. Может, потому, что юн и совершенно здоров, а может, это залежи урановой руды, скрывающиеся в недрах твёрдой, выжженной земли, излучают такую силу. По слухам, совсем недалеко от них находятся урановые рудники, где зеки добывают этот радиоактивный металл. Поговаривают также, что прежде всего именно потому не стоит пить воду из-под крана, что она сильно обогащена этим самым тяжёлым элементом таблицы Менделеева.

Недаром у них почти все офицеры в части, прослужившие здесь больше пяти лет, седые и с плохими зубами. По непонятной логике он не примеряет эту потенциальную опасность на себя. Подумаешь, офицеры плохо выглядят, они же старые, им уже за тридцать — тем, которые седые. А ему вот бежится и не хочется поворачивать назад! Но как бы ни хотелось продлить минуты счастья и свободы, а нужно возвращаться. На душе уже кошки скребут, как бы его ни хватились.

Оглядевшись по сторонам, он снова пролезает меж натянутых струн колючей проволоки. И от кого её натянули? Сюда же ни дойти, ни доехать. А если вдруг диверсанты высадятся, разве для них это преграда? По всему выходит, что проволока натянута для тех, кто внутри, а не снаружи. Но и дня них она не является препятствием. Вот валяется неприметная палка, выверенной длины, которая легко вставляется меж соседними рядами и образует брешь, достаточную, чтобы проскользнуло гибкое, худое тело. Он подбегает к казарме. Странная тишина, всё как будто вымерло. Нехорошее предчувствие охватывает душу. Скорее и как можно незаметнее проскальзывает внутрь.

— Блядь! Ты где был?! — дневальный на тумбочке одинок, как вздыбленный перст в пустыне. Сердце обрывается:

— А где все?

— Где-где? В Караганде! Учебная тревога, все на плацу. Тебя обыскались…

"Ёбаный об забор! Приплыли…" Он одевается куда быстрее положенных сорока пяти секунд и бежит, задыхаясь, навстречу неизвестной, но неизбежной жопе. Вот залёт так залёт!

Вся часть на плацу. Нет только младшего сержанта Романова. Под сотнями глаз он подбегает и встаёт в строй. Командир первого дивизиона, куда структурно входит их батарея, докладывает, что личный состав в сборе.

Командир части полковник Тетерятников перед строем объявляет взыскание начальнику первого дивизиона подполковнику Скабрееву за слабую воспитательную работу с личным составом. После чего учебная тревога объявляется завершённой и подразделения расходятся, громко печатая шаг и отдавая честь пузатому полковнику. Ромке кажется, что все командиры частей обязательно должны быть вальяжными и пузатыми. В отличие от подтянутых и желчных замполитов. Во всяком случае, он других не видел. О предстоящем не хочется думать, вся часть неизвестно сколько ждала его, стоя на плацу под палящим солнцем…

* * *

— Значит, бегать ты у нас любишь? — седой подполковник стоит с секундомером в руках. Ромка, одетый по форме, — перед ним. Он впервые имеет честь лицезреть столь высокое начальство так близко и с удивлением отмечает, что подполковник не выглядит невозмутимым и мудрым, как представлялся на расстоянии. Перед ним старый, уставший и какой-то потёртый мужик. Очень злой в моменте и с криво сидящей фуражкой…

— Ну тогда беги, сержант. И беги быстро…

Ромка побежал. Дистанция один километр. Он очень старался. Но ноги неожиданно "встали". Да и сердце выпрыгивало из груди. Ведь он не далее как полчаса назад пробежал семёрочку по самой жаре, и у него не было возможности сделать даже глотка воды. Жара по-прежнему стояла несусветная, но тело перестало потеть, в нём совсем не осталось влаги.

— Что-то слабовато. Будем тренироваться. Побежал…

Он опять бежит этот чёртов круг; Хоть бы дал юды… Но тот сразу запретил ему брать фляжку. Ни хера он никакой не мудрый. Просто обиженный, желчный старик. Вымещает злость на пацане, который вдвое младше и находится в полной его власти. Это совсем не красит подполковника. Да, Ромка сильно облажался, подставил всю батарею и поначалу готов был хоть к расстрелу перед строем. Но по мере этой глупой, мелкой мести с него словно смывается чувство вины, которое было страшнее любого наказания…

— Совсем плохо. Побежал…

Солнце плавится в глазах, которые режет от слепящего света и кристалликов соли на ресницах, когда-то бывших потом. Тело плохо повинуется. Из суставов будто вытекла смазка. Он впадает в некий транс, плохо соображая и механически переставляя непослушные ноги.

— Побежал…

Перед глазами мельтешат мушки. Звон в ушах. Тупое безразличие.

— Побежал…

Он больше не чувствует тела. И ничего не соображает. Но в нём проснулось и живёт какое-то упрямство, которое заставляет тело двигаться. Подсознательно он чувствует, что этот мудак с секундомером ждёт, чтобы он упал или взмолился о пощаде. Так случалось на ринге, когда нахватал и понимаешь, что бой уже не вытащить и лучше упасть, чтобы не нахватать ещё больше. Но зачем-то стоишь и продолжаешь хватать…

— Побежал…

— Побежал…

— Побежал…

Старик сдался… Он не помнит, как доплёлся до казармы…

— Майор, а теперь накажите вашего подчинённого своей властью…

— Младший сержант Романов, объявляю вам десять суток ареста!

— Есть десять суток ареста!

Жаркий каменный мешок. У них в части своя гауптвахта. За спиной громко лязгает дверь. Деревянные нары, обитые металлическим уголком, днём прикручены к стене. Он опускается на бетонный пол. Воды так и не дали.

— Сержант, встань! Лежать и сидеть днём не положено… — сквозь зарешеченное окошко лыбится незнакомый караульный из другого подразделения. Рядовой и, похоже, старослужащий. Наверное, осенью на дембель…

— Принеси воды…

— Больше тебе ничего не принести?

— Пожалуйста…

— Обойдёшься! Бреславский сказал: пить не давать…

Он проваливается в зыбкое марево. Последнее, что помнит, — удаляющиеся шаги…

* * *

Воды ему дали только поздно вечером, когда стемнело и сменился караул. Он сидел, привалившись к стене, и тихо бредил. Лязгнула дверь, зашёл новый караульный с подносом, на котором был ужин. Ромка жадно выпил остывший чай из алюминиевой кружки и попросил ещё воды. Рядовой буднично отвёл его к большому чану с кипячёной водой в коридоре. Видимо, новый караул не получал иезуитского распоряжения Бреславского, который, оказывается, являлся по совместительству нештатным начальником гауптвахты. Лучшей кандидатуры было не найти. К баку с водой была прикована кружка на длинной цепочке. Ромка выпил пять или шесть кружек. Караульный смотрел на него круглыми глазами:

— Слышь, сержант, я не нанимался тебя всю ночь ссать выводить…

Ромка не обратил на его слова никакого внимания, наполнил очередную кружку и вылил себе на голову. Сказать, что он испытывал кайф, — ничего не сказать. Он испытывал счастье, острое и всеобъемлющее. Тело оживало и наполнялось энергией. Прямо в моменте. Это как надувать воздушный шарик. Из сморщенной тряпочки вдруг появляется упругий, лёгкий, весёлый шар… Вернувшись в камеру, он замолотил ужин и растянулся на голых нарах, опущенных на ночь. Сон пришёл мгновенно и, вопреки опасениям караульного, ни разу за ночь не прервался походом в туалет. Вода нашла себе другое применение в организме. Утром по подъёму он вскочил абсолютно бодрый и здоровый, только ноги побаливали. Казалось бредом, что вчера собирался помирать.

Потекли арестантские будни. Днём его водили на работы. Поскольку других арестованных не было, это выглядело смешно. Он долбит кайлом твёрдую как камень землю, а рядом сидит караульный и наблюдает. Зачем нужны эти канавы глубиной почти в человеческий рост, на километры протянувшиеся во все стороны вокруг части, оставалось страшной военной тайной. Кормили хорошо, также, как и весь караул. В свободное время он валялся на тёплом бетонном полу и ни о чём не думал. Мозг отдыхал вместе с телом. В каменном мешке было жарко, но воды вдоволь, и особых неудобств он не испытывал. Пару раз заходил Бреславский, интересовался, какой себя чувствует, и вёл какие-то пространные разговоры о воинском долге и воспитании личного состава. Из этих бесед, где Ромка преимущественно молчал или односложно отвечал "да" и "нет" на дежурные вопросы, запомнилась только фраза майора, что зимой за такой срок на губе он выплюнет лёгкие. Намёк был более чем прозрачен, но поскольку он искренне не собирался больше нарушать дисциплину, то и особого впечатления на него фраза не произвела. Он всё никак не мог понять то, что для майора было очевидным: его залёты не случайность. Не являясь идейным нарушителем армейского порядка, как, например, Хаджаев, он тем не менее был обречён постоянно входить в конфликт с уставом в силу своего характера. Ему необходимо было внутреннее осознание необходимости и целесообразности того, что нужно делать или, наоборот, не делать. Устав такой вольности не предусматривал. Устав ломал.

Бреславский, который и сам был не дурак ломать через колено, в данном случае столкнулся с непростой ситуацией. В его скрытом, но ожесточённом противостоянии с замполитом именно сержанты и младшие офицеры батареи являлись разменной картой. Именно младший командный состав, которым комбат руководил непосредственно, являлся лакмусовой бумажкой оценки его работы. И залёты младших командиров были его залётами. Замполит тут как тут преподносил подобные факты как следствие недостаточной воспитательной работы командира и выносил данные вопросы уже на партийное собрание, где в силу данной ему власти драл комбата как Сидорову козу, в пыль растирая его потуги отличиться и зарабатывая собственные очки. Вот, дескать, не справляется командование батареи с поддержанием должной дисциплины, и приходится политическому руководству вмешиваться в ситуацию. А для того мы и существуем — политработники, — чтобы проводить линию партии в любых условиях. В данном случае неблагоприятных…

В случае с Ромкой Бреславский, который читал солдатские характеры как сказки на ночь, уже понял, что тупо ломать его — бесполезно. Только огребёшь ЧП и не то что новую звезду не заработаешь, а ещё и единственной лишишься. Поэтому надо искать ахиллесову пяту, которая у всех имеется. Просто в сержанте она запрятана поглубже, и для майора стало делом принципа раскусить, а потом и выпотрошить бывшего московского студента. На ракетных точках развлечений мало, а майор всю жизнь провёл в исключительных ебенях и находил немало занимательного, разгадывая кроссворды солдатских судеб. И чем сложнее зашифрована суть, тем увлекательнее. Да и дембельский аккорд на кону. Впрочем, это тоже была игра. И не столько с замполитом, молодым, да ранним, сколько с самим собой. Умный еврей, он оказался не в своё время не в своём месте. Изворотливый ум и недюжинный характер требовали совсем иных задач, но Советская армия не приветствовала амбиций, подкреплённых врождённым интеллектом. И Бреславский оказался хроническим залётчиком. Видя окружающих насквозь, их нехитрые мотивы и топорные методы, он никак не мог смирить собственный чересчур деятельный и импульсивный характер. За что исправно получал по башке, то есть в послужной список. Никакое начальство, а армейское в особенности, не любит подчинённых, которые не хотят или не умеют скрыть собственное интеллектуальное превосходство и бьющую через край энергию. Но военные начальники имеют исключительные полномочия, чтобы с чувством, с толком, с расстановкой поиметь выскочку. И Бреславский хлебнул… Это не сделало его добрее. Прекрасно понимая, что чувствует и переживает молодой сержант, проходя его же собственным путём, майор не испытывал ни солидарности, ни сочувствия. Использовать в собственных интересах, и неважно, как это скажется на солдатской судьбе, — вот всё, чем руководствовался комбат, когда, опираясь на свой немалый опыт, стремился влезть в солдатское нутро и там подёргать за ниточки управления.

Ромка, конечно же, не подозревал о присутствии таких сложных материй на собственной орбите. Армия и взаимоотношения в ней представлялись ему штукой примитивной и, главное, временной. Треть он отслужил, оставалось ещё два раза по столько. Долго. Сука, безумно долго! Конца не видно, но и начало уже теряется в тумане. Кажется, что он всю жизнь барахтается в этом человеконенавистническом дерьме, а другая, прекрасная жизнь только снилась. В данный момент он сидел на корточках, потому что жопу уже отсидел на полу, смотрел в зарешеченное окошко и обдумывал одну незатейливую мыслишку. Это была скорее даже не мысль, а ощущение. Дело в том, что ремень в камере изымался. Непонятно почему, поскольку удавиться с помощью солдатского ремня представлялось нереальным, но тем не менее. А когда его водили на работы, то ремень возвращался, потому что по территории части следовало передвигаться только по форме. Так вот, сейчас, без ремня, он чувствовал себя как-то неуютно, словно не до конца одетым. Наверное, так должна была ощущать себя простоволосая крестьянка в русской деревне начала века… И это было странно, ведь без ремня объективно удобнее, ничто не давит, не нужно каждый раз, уже по инерции, заправлять гимнастёрку, собирая все складки в одну большую, которая заводится за спину. Это чувство мнимого дискомфорта, имея явно психологическую природу, хорошо иллюстрировало, как всё армейское незаметно входит в тебя, становится частью тебя. Всё то, что казалось тупым и нелогичным, вызывало отторжение поначалу, вдруг становится одним целым с тобой. И ты уже ревниво подмечаешь отсутствие чёткого единообразия в подчинённых, если такое случается. И речь, конечно, не только о внешнем виде. Нет, ты цепко подмечаешь любое нестандартное, не дай бог, задумчивое выражение лица рядового Акматова, например. Впрочем, пример неудачный, у Акматова не бывает задумчивого выражения лица. Ладно, не задумчивого. Достаточно осмысленного, и это уже вызывает неясное беспокойство. А о чём это он думает? Вряд ли о том, как лучше и быстрее исполнить приказание. Вот всегда идеальное выражение физиономии у рядового Оводова — тупое и равнодушное. Как у осла, нагруженного поклажей. Оводов представляет собой образец подчинённого: крупный, рослый, с покатыми плечами и удивительно маленькой, приплюснутой головой. Отдавая ему приказ, можно не сомневаться, что Оводов его не выполнит как положено. Но это и не является обязательным в армии. Гораздо важнее, что Оводов будет старательно сопеть, выполняя распоряжение. Сопеть, развозя тряпкой грязноватую лужу на центральном проходе, сопеть, извиваясь на турнике, не силах поднять и перевалить своё тяжёлое тело через перекладину. Результат неважен, важна старательность в процессе. Любой проверяющий будет доволен — рядовой при деле, занят и всецело поглощён выполнением неведомой задачи. А значит, не замышляет какую-нибудь каверзу. А ещё Оводов безропотно принимает любое приказание. Ему всё равно, что ни выполнить. В отличие оттого же Акматова, который позволяет себе долго препираться и спорить с сержантом, почему именно он, почему сейчас и так далее. Но в итоге сделает всё быстро и чётко. Так вот, Акматов на плохом счету у начальства, а Оводов… Впрочем, Оводов тоже на плохом. Интересно, а бывает кто-нибудь на хорошем счету? На этой мысли в громоздком замке повернулся здоровенный ключ — принесли ужин и недодуманная мысль радостно улетучилась…

* * *

Ромка отсидел положенные десять суток и вернулся в батарею. По нему никто не скучал. Как и он не скучал по сослуживцам. Это было странно. Раньше, до армии, у него всегда было полно друзей и приятелей. Легко сходясь с людьми, в какое бы новое место он ни попадал, сразу обзаводился кругом общения. А ещё у него была особенность находиться в эпицентре событий, а значит, и в эпицентре общения. В армии он впервые столкнулся с тем, что не находилось никого, с кем хотелось пообщаться, не говоря уж — отвести душу. Да, он попал в совсем непривычную среду и окружение, с другой ментальностью и мировоззрением. И чего уж скрывать, интеллектуально они находились на разных полюсах с большинством сослуживцев. Но причина крылась не только в этом. В конце концов, многие из друзей-товарищей детства в плане образования тоже ограничились ПТУ, или, как их ещё называли, "рогачёвками", но это не мешало им дружить и понимать друг друга.

Дело в том, что армия, на словах призванная сплачивать военнослужащих, на деле их разъединяла. В условиях, когда простейших, базовых материальных благ на всех не хватает, начинается животная конкуренция. Все читали, как во время войны люди хлебом делились. Как было в военное время на самом деле, он не знает, а вот в Советской армии в мирное время не делились. По крайней мере исходя из его опыта. Понятно, что среди земляков возникали отдельные группы, где присутствовала взаимовыручка, но правилом, распространяющимся на весь коллектив, это не являлось. Отношения строились на расчёте, взаимовыгоде и по принципу "кто успел, тот и съел". Ромке изначально претил такой подход, но "нельзя жить в обществе и быть свободным от общества", как писал тот же Ленин. Поэтому встретили его в батарее равнодушно. Кто-то буднично поинтересовался: "Как там — на губе?" Он сухо ответил: "Нормально". И снова потекли армейские будни — работа, наряды, политзанятия, физо.

Всё было как прежде, но с одним "но". Гайки стали закручивать ещё туже. Так, например, молодой и неотчётливый поначалу лейтенант Рыжиков вошёл во вкус командования. То ли его Бреславский надрочил, то ли замполит, а может, у него случился позыв самоутверждения, но теперь он требовал беспрекословного подчинения. А в случае малейшего неповиновения не раздумывая заворачивал батарею на плац. И там, разбив по отделениям, упрямо и злорадно наблюдал, как они на самом солнцепёке отрабатывают строевые упражнения. Ромке от него доставалось больше всех. Очень хотелось дать по этой красной от жары офицерской морде. Он был не сильно старше, с белым, сдобным телом и, если бы не погоны с парой маленьких звёздочек, не имел бы ни малейших оснований командовать. Тот же сержант Осокин в учебке — при всей ненависти к нему — не вызывал никаких сомнений в своём праве приказывать. Подчиняться ему воспринималось само собой разумеющимся. Подчиняться Рыжикову было западло. Конечно, Ромка сдерживался и до открытого противостояния дело не доходило, но сдержать презрение во взгляде не мог. И это неимоверно бесило Рыжикова. Ничто так не унижает человека, как понимание в глубине души, что чужое презрение оправданно. В ответ лейтенант не скупился на взыскания. Выговоры, строгие выговоры и наряды сыпались на Романова беспрестанно. Другим сержантам тоже доставалось. Дошло до того, что Бреславский снимал некоторые наказания, наложенные ретивым лейтенантом. Майор не мог отменить взыскание, но мог его снять в качестве поощрения. Недаром в армии существует поговорка, что "нет лучшего поощрения, чем снятие ранее наложенного взыскания". Прилюдно комбат поощрял ретивость лейтенанта, но во время занятий с сержантами за закрытыми дверями давал понять, что не полагается на командиров взводов, коих, кроме Рыжикова, было ещё два лейтенанта-двухгодичника.

— Никто не знает личный состав лучше, чем сержанты. Потому что вы вместе спите, едите и находитесь в непосредственном контакте с подчинёнными круглые сутки. Вы, как никто, чувствуете настроения и заботы в своих отделениях. Только вы можете подобрать ключик к каждому конкретному солдату и добиться добросовестного исполнения приказов… — Майор оторвался от конспекта, снял очки и потёр переносицу. Потом внимательно оглядел присутствующих.

За столом находились все восемь командиров отделений. Семеро младших сержантов — Арутюнян, Комник. Васильев, Горбатько, Романов, Парасюк, Копытов и рядовой Мамалыга. Весёлый молдаванин Коля Мамалыга был в учебке хроническим залётчиком, поэтому выпустился без лычек, что не мешало ему исправно выполнять свои командирские обязанности. Комбат переводил взгляд поочерёдно с одного юного лица на другое, а потом заговорил без конспекта и всё так же внимательно наблюдая за выражениями лиц:

— Некоторые из присутствующих решили, что это не обязательно — добиваться от подчинённых постоянного, я подчёркиваю, постоянного поддержания дисциплины. Самоустранились от выполнения командирских обязанностей. Начали заигрывать с личным составом. Мол, пока Бреславский присутствует, все вместе делаем вид, что стараемся. Ушёл Бреславский — можно расслабиться, забить на дисциплину и всем вместе хуи пинать. Не выйдет! Выебу и высушу… Вы — младшие командиры! Именно от вас зависит реальная управляемость и боеспособность подразделения. Если сержант не пользуется авторитетом и не может заставить солдата быстро и чётко выполнить поставленную задачу, считайте, что такое подразделение не боеспособно и в военных условиях будет уничтожено. Там уже никакой Бреславский не вытащит ситуацию. Рядовой должен на автомате выполнять ваши приказания, у него не должно быть времени на раздумывания. Даже мыслей не должно возникать, как не выполнить приказ или выполнить нечётко! Вы должны вбить в сознание подчинённых, что любое невыполнение приказа карается неотвратимо и беспощадно! Что ты ёрзаешь, Мамалыга?

— Ну, эт чё, стучать, что ль? — Майор тяжело посмотрел на него. — Ну а как их заставить, если отказываются?

— Запомните, вам устав даёт все полномочия. У вас имеется весь набор взысканий и поощрений, чтобы дошло до самого твердолобого, что с уставом лучше не спорить. Но это не значит, что нужно сразу размахивать наказаниями как дубиной. Воспитание исполнительности — это кропотливая работа, которая начинается с утреннего подъёма и никогда не заканчивается. Когда вы проверяете внешний вид подчинённого, как заправлена его кровать, порядок в тумбочке, как он равняется в строю и заходит в столовую — всё это ведёт к укреплению воинской дисциплины. Грязный подворотничок — что это, по-твоему, Мамалыга?

На простом и улыбчивом Колином лице появилось несвойственное ему выражение задумчивости и недоумения.

— Ну, это значит, э-э-э… что это, как её, гигиену не справляет…

На лицах, обременённых высшим образованием, появились улыбки. Романов и Васильев заржали в голос. Трое оставшихся сержантов и сам Мамалыга удивлённо на них уставились. Бреславский, спрятав улыбку в обильных усах, перевёл взгляд на Федю Васильева, который смеялся больше всех:

— Ну а ты, Васильев, как считаешь, что означает грязный или неподшитый подворотничок?

— Нарушение дисциплины.

— Правильно. Нарушение дисциплины. Мелкое нарушение, но если оставить его без внимания, пропустить, не отреагировать должным образом, завтра оно приведёт к более крупному, а потом и к злостному нарушению. Всё начинается с мелочей. Именно сержант должен первым замечать любое, даже самое незначительное разгильдяйство и пресекать его на корню. И если вы будете последовательны и пресечёте любые попытки самовольства в самом зародыше, вам не придётся потом тушить пожар неподчинения. А невыполнение приказа командира — самое страшное преступление в армии и в военное время карается расстрелом. Теперь что касается первого вопроса. Стучать — это у вас в подворотне в Одессе, Мамалыга, а в армии — доложить по команде. Это прописано в уставе, а устав писался кровью. Кто-то хочет поспорить с уставом? — майор снова оглядел присутствующих. Они старались не встречаться с ним взглядом. — Запомните, вам с ними детей не крестить…

Эта простенькая фраза неожиданно проникла Ромке прямо в мозг, да так там и застряла. Он не впервой задумался, что, может, и не там — за дверью, где раздавался топот множества ног по натёртому мастикой полу, — его место? А может, пришло время по жизни определяться — он отдаёт приказы или исполняет? И вообще, чего он ждёт от этой самой жизни? Ну, сейчас понятно — дембеля. Но дембель неизбежен, как мировая революция. А потом что? Вернётся в университет, это тоже понятно, а после университета что? Он вспомнил, как в последний год в школе у них с Женькой появилась привычка гулять перед сном, уже совсем поздно — часов в одиннадцать вечера. Они ходили до речки и обратно, чтобы прочистить мозги, которые забивались от зубрёжки. Дорога пролегала через центральную площадь города, где доминировало здание обкома партии, центр власти всей области. И там, в тёмном монументальном здании, всегда горели три окна на четвёртом этаже. Женька как-то сказал, что это окна кабинета первого секретаря обкома, хозяина области, и что он работает и по ночам, а когда спит — непонятно. Откуда он это взял, неизвестно, но Ромку тогда кольнула мысль, что он тоже готов работать дни и ночи напролёт ради такой высокой цели — руководить целой областью. В чём заключается работа первого секретаря, каково это — вести за собой два миллиона человек — всего этого он не представлял. Но грандиозность задачи его покорила. А ещё он тогда мечтал устроить революцию и смести престарелое Политбюро, чтобы вернуть партию и страну к ленинским идеалам. Всё это каким-то непостижимым образом смешалось в юной голове и произвело на свет неотчётливую, романтическую мечту посвятить жизнь строительству истинного социализма, а не той неловкой пародии, которую они могли наблюдать вокруг. Но во всём этом присутствовал важный момент — себя он видел непременно во главе этого движения к светлому будущему человечества. Женька был единственным, с кем он делился такими настроениями, но тоже не вдаваясь в подробности, чтобы не шокировать друга окончательно. Впрочем, Женька не смеялся и почему-то даже верил, что Ромке всё удастся. А если не всё, то многое. Сам он ставил себе цели скромнее, но и в них не был так уверен, как Ромка — в своих фантастических.

Время, прошедшее с тех пор, расставило всё по местам. Год, проведённый в Москве, и вот уже почти год в армии показали со всей отчётливостью, сколь наивен и далёк от жизни он тогда был. Но! Время отнюдь не убило в нём мечту о первенстве. Это даже не была мечта, а скорее некое внутреннее стремление. Неясно сформулированное, неотчётливое, но упрямо свербящее и не дающее забить на всё и плыть по течению. Он боролся с обстоятельствами, с окружающей действительностью, а больше всего с самим собой не ради каких-то конкретных благ и мелкотравчатых задач типа заработать много денег, а потому, что не мог противостоять зудящему и не дающему покоя чувству собственного предназначения. Оно рисовалось в некоем ореоле таинственности и мистической предначертанности, дающей силы продолжать борьбу, но скорее являлось характерной для этого возраста игрой гормонов и неуёмного либидо, которое таким причудливым образом сублимировало банальное желание занять ранг доминантного самца. Впрочем, сколь много исторических свершений — походы и завоевания, опустошительные набеги и возведённые храмы — обязаны этому чувству, густо замешанному на феромонах.

Возвращаясь с небес истории на сухую, потрескавшуюся от зноя землю действительности, Ромка ощутил, что случайная фраза майора попала в десятку. Неясное томление духа молодого сержанта сформулировалось в очень простую мысль. Он должен время, отведённое судьбой на армию, не просто перетерпеть, но использовать для наработки опыта управления. Опыт, в свою очередь, необходим для будущей партийной карьеры. Вот так. Ни больше ни меньше! Для чего нужна была партийная карьера, оставалось за скобками. Не стоит слишком многого требовать от девятнадцатилетнего парня, он и так проходил жизненные университеты ускоренным курсом.

— Вам с ними детей не крестить, — повторил майор, словно вбивая эту простую, но одновременно чрезвычайно вероломную мысль в неискушённые по большей части сержантские головы. — А кто попытается на двух стульях усидеть, я вставлю такой пистон, что забудет, как жопой ёрзать вообще. Вопросы есть?

Вопросов не было. На этом занятие закончилось, и они потянулись к выходу.

* * *

Они были очень разными — восемь командиров отделений. Разным был и их стиль взаимодействия с подчинёнными.

Самым авторитетным командиром стал Вартан Арутюнян. Со стороны было не очень понятно, как спокойный и улыбчивый армянин, невысокий, но крепкий, без видимых усилий добивается порядка в своём не самом простом по составу отделении. Он отдавал распоряжения негромким и каким-то домашним голосом, заглядывая в глаза каждому подчинённому. И в этом взгляде были неподдельное радушие и расположенность ко всем без исключения. Он не заигрывал и не командовал, он будто мягко предлагал вместе решить ту или иную задачу. Он не противопоставлял себя подчинённым, хотя мог быть строгим. Но и строгость эта являлась какой-то человечной. Казалось, что он не злится на подчинённого, но расстраивается из-за него. "Как же так, почему ты нас всех так подвёл?" — выражали его взгляд и голос в такой момент. На него невозможно было обижаться и тем более злиться. Даже строптивые и болезненно гордые кавказцы не чувствовали ни малейшей попытки насилия с его стороны, а потому как-то внутренне соглашались — ну да, это надо сделать. Тот же Хаджаев, по счастью, а может, благодаря прозорливой дальновидности Бреславского попавший именно в отделение Арутюняна, соглашался выполнять только просьбы-приказы Вартана. Нет, формально он, конечно, отвечал "Есть!" и офицерам, но по факту за этим "Есть!" ровным счётом ничего не следовало. Нечеловечески сильный Магомед словно признал за Арутюняном право старшинства, которое измеряется не столько годами и силой, сколько мудростью. А слушаться старейшин на Кавказе не только не западло, но и считается доблестью. Вартан не делил людей на сильных и слабых, по национальности или выгоде, которую можно извлечь из общения с тем или другим, и сослуживцы это чувствовали. Когда он разговаривал с человеком, заглядывая ему в глаза, и в его собственных глазах светился огонёк добродушия и искренней приязни, столь дефицитной по жизни, а в армии особенно, собеседник невольно приподнимал забрало воображаемого шлема и пускал этот взгляд внутрь, вместе с ним принимая хозяина. Надо сказать, что солдат-срочник всегда одет в психологическую броню постоянной готовности к неприятностям извне. И броня эта покрыта острыми шипами потенциальной ответной агрессии. Так вот, у некрасивого, с щетиной до глаз и кустистыми чёрными бровями армянина не было лат и он не собирался ни от кого прятаться, принимая этот мир открыто и с любовью. И это делало его внутренне красивым и очень сильным, потому что требуется истинное мужество не отгораживаться от агрессивного излучения внешних сил. Поэтому подчиняться Арутюняну было легко, естественно и не оскорбительно. Ведь он сам платил куда большую, хоть и невидимую цену за свою открытость.

Вслед за Арутюняном по степени авторитетности шёл Гриша Комник. Они были в чём-то похожи внешне и по биографии, но совершенно разные внутренне. Также невысокий, крепкий и с высшим образованием, Комник был необычайно твёрд и обладал недюжинной волей. В отличие от Арутюняна он требовал беспрекословного и неукоснительного подчинения. И ему подчинялись. Этот процесс сопровождался массой конфликтов поначалу. Но Комник был столь упёрт, последователен и безгранично убеждён в своей правоте, что постепенно сопротивление сошло на нет, поскольку самые рьяные противники огребли предостаточно и даже больше. Дальше уже следовал дисбат, и Гриша не моргнув глазом довёл бы идо этого, но с ним смирились по принципу "плетью обуха не перешибёшь". Спорить с Комником было то же, что спорить с уставом. В чём-то он был даже жёстче Бреславского. Когда его чёрные немигающие глаза в упор смотрели на подчинённого, в них не было никаких чувств, только воля, требовательность и буква устава. Как-то совершенно не верилось, что у учителя русского языка и литературы Комника на гражданке осталась семья — жена и маленькая дочка. Было невозможно представить, что Гриша кого-то целует и вообще проявляет человеческие эмоции. Замполит Пронин не мог найти лучшего помощника и сразу же выдвинул Комника на должность секретаря комсомольской организации батареи. Естественно, все проголосовали за, и Гриша стал комсомольским лидером, получив, таким образом, некую власть даже над молодыми офицерами-комсомольцами. И над тем же Рыжиковым, в частности, который уже не рисковал после этого связываться с Комником. Впрочем, тот и повода не давал, являясь безукоризненным командиром отделения. Хотя между ними чувствовалась взаимная неприязнь. Похоже, Рыжиков ревновал сержанта к его комсомольской карьере и особым отношениям с замполитом. А Комник, будучи на год старше и значительно умнее, внутренне не принимал формальное старшинство лейтенанта. Но вида, в отличие от Романова, не показывал.

Больше отчётливых фаворитов на обладание авторитетом среди командиров отделений не находилось. Зато имелся явный лидер в плане отсутствия какого-либо авторитета. Это был Горбатько. Исключительно тупой и необразованный "Мыкола" отличался при этом чрезвычайной исполнительностью и послушностью, очень напоминая младшего сержанта Омельчука, которого, кстати, не оставили в учебке, а отправили в войска вместе с бывшими курсантами. Получив приказ, Горбатько внутренне замирал в первое мгновение, а потом бросался его исполнять, толком не понимая, что конкретно нужно делать. Сам он отдавал приказания дрожаще-блеющим голосом, вызывая непреодолимое желание дать ему в морду. Но поскольку это было весьма чревато, да и веских оснований для этого не имелось, то ему обычно отвечали: "Иди на хуй!" или "Сам делай…". После этого начинался неуёмный скулёж: "Мне не положено…" или "Это майор приказал!" и в том же духе. Поскольку всем было понятно, что делать всё равно придётся, то, поглумившись над приземистым и кривоногим младшим сержантом и сорвав на нём постоянно накапливающееся в душе раздражение, подчинённые худо-бедно имитировали какую-то активность, чтобы потом, получив пиздюлей уже от Бреславского или старшины, всё-таки исполнить изначально предписанное. Частенько Горбатько и сам выполнял за подчинённых их работу, пока никто не видит. Он был деревенский парень с образованием восемь классов сельской школы и привычный к крестьянскому труду. Хотя и не сказать, что у него в руках всё горело, как, например, у того же Акматова или Коли Мамалыги. Забегая вперёд, хочется заметить, что на дембель уже старший сержант Горбатько уехал в первой партии и с медалью "За отличие в воинской службе", единственной выделенной на всю часть, так и не получив ни разу заслуженных пиздюлей. А как просился! Ей-богу, все побрезговали марать руки…

Единственный рядовой среди командиров отделений — Коля Мамалыга при этом весьма неплохо справлялся со своими служебными обязанностями. Парень он был весёлый, сам не гнушался никаким трудом и всегда работал вместе с подчинёнными, делая всё быстрее и лучше остальных. В его случае это не выглядело уступкой и тем более прогибом перед личным составом. Просто его кипучая энергия и золотые руки требовали постоянного действия, и ему было проще показать собственным примером, как нужно и должно всё исполнить. Его любили за весёлый нрав и простоту, а потому не перечили. И коль командир сам трудится не покладая рук, то и помочь ему в этом — не западло. Бреславский поначалу отчитывал Колю за то, что он выполняет несвойственные командиру функции, а потом бросил это бесполезное занятие. Тем более что результат всегда всех устраивал. Было забавно наблюдать, как довольно высокий, худой и сутулящийся Коля, по-птичьи поворачивая голову к собеседнику, будто прислушиваясь, непременно усмехаясь и нетерпеливо перебирая руками, именно рассказывает, а не приказывает подчинённому, что нужно сделать. Потом, не дожидаясь реакции, бросается показывать, и уже подчинённый, испытывая неловкость, что он такой непонятливый или медлительный, пытается оттеснить командира и доказать, что он тоже кой на что сгодится. Всегда чуть прищуренные, в морщинках постоянной полуулыбки-полуусмешки, перебегающие с предмета на предмет и никогда не смотрящие прямо на собеседника Колины зелёные в крапинку глаза выглядели открыто и бесхитростно, а худая, с выраженным сколиозом фигура — тщедушно. Что не вполне соответствовало действительности, в чём однажды с удивлением убедился здоровенный казах Алтынбаев, как-то по пустяшному поводу спровоцировавший Мамалыгу на открытый конфликт. Колины длинные и худые, обычно нескладно висящие вдоль тела руки оказались столь же проворны в драке, как и в работе. Казах не успел глазом моргнуть, как получил сечку брови, фонарь под этот самый глаз и расквашенный нос, из которого обильно хлестала кровь, после чего потерял желание продолжать, хоть и стоял ещё на ногах. Так что Коля пользовался не только любовью, но и уважением. Однако авторитетом это было всё-таки не назвать.

Иначе складывалась командирская карьера двух младших сержантов, Парасюка и Копытова, неуловимо внутренне похожих друг на друга и корешащихся между собой. Эти двое, не сговариваясь, по жизни всегда выбирали путь наименьшего сопротивления. И командовали они также. Слегка полноватый, насколько это возможно в армии, с круглым веснушчатым лицом Парасюк выглядел весьма браво, стоя перед отделением и отдавая команды громким, поставленным голосом. В его манере держаться было что-то барское. Старательно подогнанная форма сидела ладно и представляла его плотным, подтянутым, широкоплечим сержантом. Но стоило снять гимнастёрку как на свет являлось рыхлое, белое тело, безволосое и веснушчатое. Похожим образом обстояло дело с его командирским стилем. Внушительно отдав приказания, особенно на виду у офицеров, Парасюк практически не пытался отслеживать их выполнение. Он как бы считал, что на этом его функция заканчивается. Не требуя от подчинённых исполнительности, он фактически перекладывал эту задачу на командира взвода лейтенанта Мануйлова. Мануйлов был двухгодичником, то есть окончил политех, где имелась военная кафедра и, соответственно, выпускники после полуторамесячных курсов получали лейтенантские погоны и обязанность отслужить два года. Понятно, что офицер из двухгодичника получался как суп из топора — ни навара, ни запаха. Сугубо гражданский человек Мануйлов не умел ни представиться, ни отрапортовать, не говоря ужо том, чтобы кем-то командовать. А учитывая, что и отделение Копытова находилось во втором мануйловском взводе, то получалось, что разгребать эти авгиевы конюшни приходилось Бреславскому лично. Именно Парасюку и Копытову предназначались угрозы комбата, что забудут, как жопой ёрзать. Определение было весьма точным. Оба действительно только тем и занимались, что ёрзали на пятой точке, перманентно ожидая пиздюлей за невыполненные задачи. Потому что солдат ни в жисть не выполнит даже самое простое и необременительное приказание, если не будет уверен, что его вздрючат за невыполнение. Более того, солдате удовольствием насрёт любому командиру, если тот, в свою очередь, не умеет выебать сильнее, чем удовольствие от возможности нагадить. Поразительно, как даже ответственные и хорошо организованные на гражданке молодые люди, попав в армию, становятся идейными противниками какого бы то ни было порядка, сея хаос и разрушение везде, куда в состоянии дотянуться. При одном "но" — если только не уверены в неизбежности наказания, от которого дым пойдёт не только из выхлопной трубы, но вообще из всех отверстий.

Однажды отделение Мамалыги, пожалуй самое работоспособное во всей батарее, получило приказ от командира третьего взвода лейтенанта Пшеничного, такого же беспонтового двухгодичника, как и Мануйлов, демонтировать матчасть в старом заброшенном КП, находящемся километрах в пяти от части. Это было в субботу, когда командиры отбыли в гарнизонный Приозёрск, а Пшеничный оставался дежурным офицером. Все ожидали два дня расслабона, и неожиданный и не энергичный приказ Пшеничного вызвал понятное возмущение Мамалыги и его отделения: "Какого хера! Почему мы?" и так далее. Но лейтенант упёрся и настоял. Недовольное отделение отправилось по жаре к чёрту на кулички, имея невнятный приказ, что конкретно следует делать. Оказавшись на месте и вскрыв старый бункер, врытый в землю, они обнаружили бывший пункт управления со множеством экранов и непонятных приборов, покрытых многолетним слоем пыли. Массивные жгуты проводов уходили в монументальные стены, а толстенный бетонный потолок был способен выдержать прямое попадание пятисоткилограммового фугаса. Приказ демонтировать матчасть, очевидно, подразумевал аккуратно вытащить и складировать многочисленную технику; вероятно, для дальнейшего вывоза. Лейтенант допустил фатальную ошибку, лично не отправившись с отделением. Его можно понять, ведь, оставив без присмотра батарею, он рисковал ещё больше. Очевидно, поэтому он выбрал Мамалыгу, как ответственного и рукастого парня, надеясь, что тот со своим отделением легко справится с нехитрой задачей. Тем более что старая техника особой ценности уже не представляла. Но результат оказался ошеломляющим. Отделение во главе с командиром сначала методично, используя принесённые ломы и гвоздодёры, расколотило все экраны, усыпав осколками бетонный пол, потом с корнем вырвало из гнёзд различные приборы и, наконец, беспорядочно выбросило всё это наружу, образовав перед входом в бункер бесформенную кучу хлама. Напоследок Коля лично исполнил уникальный в своём роде акт вандализма. В центре разгромленного бункера он положил доску на круглую банку из-под тушёнки, соорудив нечто напоминающее детские тяги-перетяги. После чего, да простит меня интеллигентный читатель за необходимый натурализм, поднатужился и выдавил из себя внушительную кучу экскрементов на нижний конец доски. А дальше, подтеревшись какой-то древней инструкцией, Коля всем весом прыгнул на противоположный конец доски. Таким образом, продукт Колиной жизнедеятельности взмыл вертикально вверх с нарастающим ускорением и со всей солдатской ненавистью впечатался в некогда белый потолок. Оставшаяся на потолке клякса с застывшими сталактитами органики явилась жирной точкой в деле разгрома командного пункта. А также подвела своеобразный итог в выполнении неграмотно сформулированного приказа. Коля всегда всё делал на совесть. Не изменил он себе и на этот раз. К счастью для него и отделения, история не получила продолжения, поскольку никто из верхнего начальства до заброшенного КП так и не добрался. Посетивший же бункер на следующий день Пшеничный в очередной раз с ужасом осознал свою неуместность в армии и предпочёл никому не докладывать об увиденном. Если бы добросовестного и добродушного Мамалыгу спросили, зачем он это сделал, Коля вряд ли нашёлся, что ответить. Вероятнее всего, просто по велению души. Психология солдата безыскусна, но замысловата. И в этом нет никакого парадокса.

Не так однозначно отношения с подчинёнными складывались у остающихся двух сержантов Васильева и Романова. Они тоже были в чём-то похожи. И прежде всего в своих метаниях и непоследовательности в отправлении командирских функций. Перворазрядник по боксу Васильев был сыном крупного партаппаратчика из Днепропетровска. И в армии оказался по той же причине, что и боксёр Романов. А именно, скрывался от следствия. По принципу "с глаз долой, из сердца вон". В небезосновательной надежде, что за два года всё под забудется, а папа разрулит потерявшую остроту ситуацию. На гражданке регулярно братавшийся с зелёным змием Федя в очередной раз кого-то отмудохал по пьянке, и на этот раз с увечьями средней тяжести. Поэтому сейчас стоял напротив своего отделения и металлическим голосом ставил задачу, с ненавистью предвидя саботаж и невозможность привычным для себя образом разобраться стремя крепкими уроженцами горного Шатойского района. А значит, придётся лавировать, с чем, в принципе, Федя неплохо справлялся, но раньше не любил, предпочитая сразу бить в бубен. Здесь это не прокатывало и в бубен можно было запросто получить самому. Непривычное чувство бессилия долго раздражало, и весьма изворотливый от природы ум искал всевозможные выходы, пока окончательно не пришёл к выводу, что здесь всё-таки придётся договариваться. Подсознательно приняв такое решение, Коля беззастенчиво принялся "дружить" с одними в своём отделении и бессовестно гнобить других, перекладывая на них всю работу. Кто не мог дать обратно в бубен.

И в этой точке начинались их различия с Романовым, который, испытывая схожие проблемы с личным составом, считал ниже своего достоинства эксплуатировать одних подчинённых руками других. Ромка так же бессознательно принял для себя некое внутреннее, до конца даже не осмысленное решение, которое в общих чертах сводилось к следующему: если ты не можешь силой заставить каждого по отдельности выполнить твою волю, то не имеешь право использовать силу и против остальных. А учитывая, что в его отделении был Халид Арсланов, недавно отпиздивший сразу троих стройбатовцев, строящих новую казарму неподалёку, вопрос закрывался сам собой. На любую силу всегда найдётся своя сила. В армии этот лозунг стал для него очевиден. Оставалось также лавировать как флюгер. Но, в отличие от Феди Васильева, это умение у него от природы отсутствовало. Да ещё всячески мешалось глупое и чрезвычайно неуместное в армии чувство болезненной порядочности. И справедливости. Ну и как с таким неудобным багажом разруливать ситуации, не имеющие красивых и благородных выходов? Поскольку сломать окружающих не представлялось возможным, приходилось ломать себя. Ломать, но не ломаться. И этот парадокс, как выяснилось, тоже не абсолютен и имеет решения. В который раз вспомнился Шукпенков со своим нехитрым: "А ты гнись хоть до земли, но не ломайся…" — сейчас это банальное на первый взгляд напутствие звучало совсем иначе.

* * *

Служба потекла своим чередом. Под прессом и гнётом устава, на постоянном нерве. Причём все это не было продиктовано какой бы то ни было объективной необходимостью, а обуславливалось лишь нереализованными амбициями, а скорее даже комплексами двух очень разных человек — комбата и замполита. А также их внутренней подковёрной борьбой, в которой у старого майора не было шансов. Искушённому взору ситуация была очевидна с самого начала, да комбат и сам это понимал в глубине души, но, как настигаемое хищником парнокопытное, надеялся на чудо. Ему с его национальными неуёмными хотелками претила сама мысль, что жизнь фактически кончена. И дело было вовсе не в дополнительной звёздочке и не в прытком замполите. Ничто не могло изменить того факта, что он неудачник. Через два года на дембель, неважно — с двумя звёздами или с одной, а там — должность сторожа или кладовщика, безбедное существование с учётом военной пенсии и… никакой власти, никаких полномочий, никаких перспектив. Бесправный пенсионер, не решающийся сделать замечание в общественном транспорте какому-нибудь наглецу-малолетке. И это с его-то опытом управления, с его энергией и знанием человеческой природы! Ему бы сейчас папаху; три звезды на погон и часть под командование! Эх, как бы он их всех драл! И мигом вывел бы в передовые и получил лампасы! А это уже совсем другой коленкор. И служить ещё лет пятнадцать, да не в этой дыре, и оклад — страшно представить, а надбавки! А генеральские привилегии! А главное — почёт и уважение! И заискивание… А тут какой-то сопляк-замполит его полощет на каждом собрании, вгрызся в ляжку и выше тянется, на шею нацеливается. И главное, ничего не поделать. Политработники неприкасаемы, и обязанностей у них никаких нет, одни права… И в любимчиках, гнида, у замполита части ходит, на собрания его приглашает и всё лыбится своим узким ртом с редкими зубами. Да ещё этот личный состав несознательный под ногами путается, не даёт отличиться и пасть ехидную заткнуть. Эх, надо было в торговлю идти. Или в стоматологи. Ну ничего, сутей, я вам ещё покажу! Вы у меня забудете, как косячить!

— Дневальный, Романова ко мне!

— …Товарищ майор, разрешите войти!

— Заходи…

— Товарищ майор, младший сержант Романов по вашему приказанию прибыл!

— Прибыл, так докладывай обстановку в отделении. Блокнот сержантский давай сюда, посмотрим, как ты его ведёшь…

Ромка коротко доложил, что подъём прошёл организованно, утренний осмотр и зарядка — без нареканий, в тумбочках порядок, кровати заправлены и кантики на них отбиты. По внешнему виду на утреннем осмотре сделано два незначительных замечания, нарушения устранены. Сейчас отделение работает на уборке территории, после обеда запланирована строевая и подготовка к караулу. Всё это время майор, слушая вполуха, листал его блокнот, который представлял из себя обычную тетрадку за две копейки, разрезанную горизонтально пополам, чтобы помешалась в обширный нагрудный карман. Наконец комбат поднял на него глаза:

— У тебя три раза за последние две недели встречается, что Кобаладзе плохо выбрит. И каждый раз ты делаешь ему просто замечание. А тебе не кажется, сержант, что пора и власть применить, чтобы солдату впредь неповадно было повторять нарушение?

— Товарищ майор, у него такая щетина, что лезвие "Нева" не берёт. Я лично проверял. Эти лезвия, они же для технических целей, а старшина говорит, что в гарнизоне других нет. К тому же воды два раза не было. Он скребёт, скребёт на сухую, изрезался весь, и раздражение по лицу пошло. Поэтому делаю замечания, он правда старается…

— И что ты предлагаешь? — голос майора налился металлическим оттенком. — Дождаться, когда на разводе части командир или замполит заметят и всё подразделение выебут?

— Никак нет, товарищ майор, он уже написал домой. Должны прислать, если дойдут, конечно… — под конец фразы голос сержанта начал терять уверенность. — Ему в прошлом письме написали, что выслали, но в посылке не оказалось…

— Кто хочет, ищет возможность, кто не хочет — находит причину! Чтобы больше такого не повторялось, я проверю.

— Так точно!

— Теперь… ты постоянно пишешь, что нет зубной пасты, лосьона после бритья. Так почему не организуешь закупку через старшину?

— У ребят денег нет. На следующей неделе получим денежное довольствие и сразу всё купим.

— А куда, интересно, деньги делись? На семь рубчиков в месяц можно хоть пять лосьонов купить и зубной пасты до ёбаной матери! — Ромка молчал и переминался с ноги на ногу. — А я тебе скажу, куда они делись! Ты сам, сержант, бегал в чипок, хоть я запретил, и закупил там на всех тонну карамели и папирос! Вон у тебя на последней странице список, кто сколько сдал и на что!

Список действительно присутствовал и палил всех с потрохами:

"Фазлыев — 6 р. (7 пачек "Астры", 1 кг конфет,) печенья, 1 б. джема, 1 б. сока).

Мирзабеков -6 р. (5 пачек "Медео", 1 конфет + 1 печенья).

Гамидов — 5 р. (1 кг конфет, на остальные — с фильтром).

Хасанов — 3 р. (I конфет + 1 печенья, 1 б. джема).

Мурзилов — 4 р. (1,5 конфет + 1 печенья, 1 б. сока).

Акматов — Юр. (конфет на все)…"

Бреславский поднял на него глаза:

— Куда Акматову столько конфет? Жопа слипнется…

— У него день рождения, он всех угощал…

— Тоже мне, Рокфеллер. Мало того, что они потом дрищут от этих конфет и пасту купить не на что. Так я же запретил до сдачи итоговой проверки личному составу посещения чайной! Где они эти конфеты и печенье прячут, по-твоему? В тумбочках и под матрасом! Где же ещё? А то ты не знаешь! И пишешь при этом, что в тумбочках порядок. А дежурный по части только и норовит говна нарыть перед проверкой! А получит за это кто? Бреславский! А я не хочу под дембель, чтобы меня драли, как сраную кису, из-за какого-то сержанта! Ну?!

— Виноват, товарищ майор!

— Виноват он… Так, что у нас дальше? Смотрим вчера. Утренний осмотр; рядовые Мирзабеков, Хасанов не подшиты, Мурзилов — не чищена бляха, ботинки, грязный подворотничок. Попов — не побрита шея. И что? Ты просто перечисляешь недостатки, а где твоя реакция на них?

— Я сделал замечания, они устранили.

— Устранили они! Я вот читаю всю предыдущую неделю и каждый день вижу, что к утреннему осмотру половина отделения не готова. А потом они, видите ли, соизволят устранять… А почему сразу не свернуть их в бараний рог, чтобы даже в голову не приходило быть неготовыми! Пусть не спят, а подшиваются, бреют шею и чистят бляхи! Вместо сна! Заставлять нужно, сержант, а не замечания делать! Добреньким хочешь казаться? Так, дальше… рядовой Арсланов получил выговор от старшины за плохое выполнение обязанностей уборщика. Почему от старшины, а не от командира отделения? Почему это доходит до старшины, а? Дальше. На ПХД все работали добросовестно. В лучшую сторону отмечаю рядовых Акматова и Фазлыева. На занятии по физо слабую подготовку показали Акматов, Гамидов и Мурзилов. Отличились Арсланов, Кобаладзе и Чиркин. Это ясно. Так, рядовой Попов — постоянные пререкания в строю, выговор от своего имени. Пререкания?! Выговор за пререкания в строю? На глазах всего отделения? И это вместо трёх суток гауптвахты для начала?! Чтобы он понял, что лучше свой язык откусить, чем с сержантом пререкаться! — майор начинал багроветь…

— Я не имею полномочий от своего имени гауптвахту назначать… — Ромка ужасно жалел, что записал это в блокнот. Лучше бы он отвёл тогда Попова в туалет и дал пиздюлей. Как хотел, но не сделал. Потому что перед этим с ним также пререкался мелкий, но задиристый Хасанов, а дать тому пиздюлей он не мог, потому что потом имел бы дело со всеми чеченцами батареи…

— Конечно, не имеешь! А доложить по команде ты тоже не имеешь языка? А лучше докладную написать. Чтобы пресечь на корню даже попытку’ пререканий! Вот что, Романов, я сколько раз вам всем говорил, чтобы не заигрывали с подчинёнными? Не пытались быть добренькими и хорошими для всех. Говорил или нет?

— Так точно, говорили!

— Ну, и что тогда с тобой делать? Как бы ты сам поступил на моём месте? — Ромка переминался с ноги на ногу, глядя в пол. — Ну, что молчишь?

— Наказал бы…

Майор неожиданно успокоился. Так же быстро, как завёлся.

— Наказать — это самое простое. Цель же не в том, чтобы наказать, цель в том, чтобы добиться результата. Достучаться до мозгов, чтобы они включились. У тебя же светлые мозги, Рома. Но им мешают предрассудки. Ложные понятия о том, что хорошо и что западло. Это представления, которые ты подобрал на улице в своей Пензе. Ну и что, скажи мне, добились успеха в жизни твои учителя? Ну? Молчишь, вот то-то! Да они уже по зонам гниют и на лавочках бухие валяются, кому повезло. И работают слесарями и штукатурами. Что, не так? Я жизнь знаю, меня не наебёшь! А тебе ещё в МГУ возвращаться. И восстанавливаться на втором курсе. А там посмотрят, как ты служил. С какой характеристикой вернулся. И что ты, скажи на милость, взасос братаешься с этими чурбанами в своём отделении? Жопу свою из-за них подставляешь. И мою, кстати, тоже! Они же имбецилы. Ты посмотри на эти рожи. Там каждого второго зачали в пьяную ночь! У вас разные пути по жизни. Если, конечно, у тебя хватит ума не цепляться за эти уличные понятия и ложную солидарность.

Ромка стоял, опустив голову и не решаясь встретиться с майором взглядом. Нельзя сказать, что его оставляли равнодушным эти резкие, бьющие наотмашь слова. Бреславский казался искренним и говорил то, в чём он сам боялся себе признаться.

— В общем, так, Романов, давай определяйся. Или служишь, как положено, и мы вместе наводим порядок в батарее, или не обессудь — я всё равно добьюсь своего, но твоя жопа треснет! Замполит тебя доест, и я помогу. И ни о каком МГУ можешь даже не мечтать. Не говоря уж про отпуск и дембель раньше тридцать первого декабря. А теперь пошли проверять тумбочки…

Он получил два наряда вне очереди. И, в общем-то, даже не имел к майору внутренних претензий. Скорее, вопросы к себе…

* * *

Они бегут. Марш-бросок двенадцать километров. В полном снаряжении. Автомат, подсумок с полными рожками, штык-нож, ОЗК, противогаз, шинель в скатку, фляга. Время десять вечера, чтобы не так жарко. Уже быстро темнеет, но всё равно за тридцать. Ромка старший по батарее и бежит сбоку от колонны. Его всегда назначают старшим на все физические мероприятия. Солдаты чертыхаются в строю, но выкладываются по полной. Бегут все подразделения, и тот, кто займёт последнее место, бежит ещё раз. Об этом не хочется даже думать. Вот когда пригодилась Ромкина упёртость при проведении зарядки. Его батарея выглядит более тренированной, нежели остальные, но есть серьёзная проблема. Это рядовой Павлов из третьего взвода. У него астма, и он задыхается. Непонятно, как его вообще призвали. Проблемы у хилого Акматова и двадцатипятилетнего музыканта Гамидова с узкой, впалой грудью. И ещё несколько дохликов чувствуют себя неуютно, мягко говоря. А время засекается по последнему прибежавшему в каждом подразделении. Поэтому некоторые сержанты несут уже по два автомата — помогают самым отстающим. Но Павлов совсем бледный, хоть его автомат Ромка забрал, как только отбежали от части. Рот рядового открыт, как у рыбы, вытащенной на берег, в глазах ужас сменяется бессмысленным выражением.

— Батарея, шагом! — Ромка надеется, что отстающие немного придут в себя. — Витя, забери АКМ у Мурзилова!

Витя Чиркин, бесконечно выносливый КМС по велоспорту, молча забирает автомат у шатающегося неряхи Мурзилова. Ромка снимает с Павлова даже ремень и молча суёт кому-то в строю. Остаётся пара километров, но всё напрасно — рядовой Павлов падает в сухую, нагретую за день пыль. Непонятно зачем, Ромка в отчаянии и каком-то остервенении бьёт его носком ботинка по рёбрам и ещё раз. Не очень сильно, чтобы не сломать, но болезненно. Павлов, шатаясь, встаёт на четвереньки и пытается ползти.

— Батарея, стой! Федя, помоги!

Они с сержантом Васильевым снимают с себя по одному автомату, отдают кому покрепче и рывком поднимают Павлова на ноги.

— Батарея, бегом марш!

Они бегут в самом хвосте колонны, держа рядового под руки, и он даже перебирает ногами. У него на губах и подбородке разводы высохшей пены.

Они добежали. И были не последними. И кого-то другого отправили на второй круг. А вот и казарма наконец-то. Так твою… воды опять нет! Ну и духан будет стоять всю ночь…

Кстати, у Павлова прошла астма. Совсем. Приступы больше не повторялись никогда. За год бледный и худой как щепка бывший колхозный шофёр набрал десять килограммов и превратился в здорового, краснорожего мордоворота, связываться с которым больше никому не приходило в голову. Но на Ромку он зла не держал.

* * *

Они работали на территории, как обычно. Что-то убирали, что-то красили. В небе привычно шла война. Белые волнистые следы целей пересекались с такими же белыми трассерами противоракет, и в местах их пересечений возникали белые же кучерявые облачка разрывов, из которых сыпались горящие обломки. Иногда доносилось гулкое эхо взрыва, иногда нет. Всё зависело от расстояния. Иногда цель пролетала прямо над частью и её сбивали уже потом. Иногда не сбивали вовсе и она летела себе, помахивая оперением, куда глаза глядят и падала, когда закончится топливо. Иногда противоракета сходила с ума и летела по собственной, непредсказуемой траектории и либо взрывалась в небе, либо уже на земле. Бывало, что не взрывалась вовсе. Всякое бывало. Территория полигона была огромна и занимала десятки тысяч квадратных километров, так что риска, что даже непоражённая цель или сбившаяся с курса ракета накроет кого-то на земле, практически не было. Ну, кроме них — солдатиков, конечно. А впрочем, кто же их считает? Убыль личного состава предусмотрена уставом. Поэтому они работали себе, привычно не интересуясь тем, что происходило в безоблачном, густо расчерченном трассерами небе. Но вот необычный, резкий и противный звук привлёк всеобщее внимание, и они дружно задрали головы. А сверху с воем, переходящим в визг, прямо на них с огромной высоты падала какая-то хрень. Разглядывать и определять, что это такое, было недосуг. Поначалу скромная точка стремительно разрасталась и, казалось, метит прямо в тебя. Конечно, они дружно обосрались и по первости хаотично забегали, впрочем, не понимая, куда конкретно стоит бежать и что делать. К счастью, скоро стало очевидно, что адская машинка упадёт не прямо на голову, а чуть в стороне, как раз на подсобку метрах в пятистах от них. А там трое свинарей, десятки свиней и ветфельдшер Женя Таточко из Эстонии. Чувство облегчения от собственного "пронесло" мгновенно сменилось ужасом стойкой примесью неожиданного и неуместного любопытства — что же будете пацанами?! Никакого чуда в последний момент не произошло, и эта хрень так и шмякнулась на подсобку и, как водится в таких случаях, ещё и взорвалась с противным грохотом и горящими ошмётками чего-то, что взлетело до неба. Интересно чего? Эта мысль пришла уже на бегу, когда они, не сговариваясь, дружно рванули к свинарнику. Пока они очень и очень быстро бежали, одновременно страшась и торопясь увидеть и не пуская в сознание худшие варианты, это нечто горящее возвращалось с небес на землю, устилая горелой субстанцией землю вокруг собственно деревянной подсобки, которая оказалась невредимой. По мере приближения к эпицентру взрыва обоняние принялось улавливать всё нарастающий и становящийся в какой-то момент невыносимым запах дерьма. Господи, неужели именно так должно пахнуть горелое мясо?! Но вот и сарай! И он, и земля вокруг покрыты тонким слоем тлеющей вонючей жижи. Господи, да что же это такое и где же пацаны?! Ну наконец-то! Четыре скрюченные фигурки обнаружились прижавшимися к стене свинарника с противоположной стороны. Как раз там, где находилась огромная выгребная яма, куда много лет сваливался исторгнутый свиньями продукт жизнедеятельности их неразборчивых организмов. Посреди вдруг резко обмелевшей ямы дымились остатки заблудившейся цели, а вонючей субстанцией, покрывшей десятки метров вокруг и чавкающей под ногами, оказались многолетние свиные испражнения. Покрыты ими были и свинари, да так плотно, что сейчас безуспешно прочищали ноздри и уши, а на коричневых, будто сильно загоревших лицах блестели только глаза и зубы, которые щерились в счастливых улыбках, что они живы, хоть и контужены слегка взрывной волной из навоза. Вокруг метались обезумевшие свиньи, которые, в отличие от людей, не могли оценить степень своего везения и принимали всё произошедшее исключительно как напасть, тем более что также были плотно покрыты собственными экскрементами и контужены…

Тем забавнее было осенью, когда один из благополучно переживших говновзрыв свинарей уходил на дембель и у него замполит изъял дембельский альбом, который демонстрировал на разводе части. На фотографиях в альбоме никто из сослуживцев не узнал бы в бравом лётчике с голубыми погонами и аксельбантами скромного татарина, все два года тихо убиравшего навоз за свиньями. Эта же лётная форма обнаружилась в дембельском чемоданчике свинаря, вся увешанная многочисленными регалиями и знаками отличия, свидетельствующими, что их обладатель и воин-спортсмен, и лётный специалист первого класса, и, конечно, отличник военно-воздушных сил. Да чего там только не было на груди! А на брюках — генеральские лампасы… Форму свинарь выменял у приезжавших на стрельбы лётчиков и разукрасил в соответствии с собственными представлениями о прекрасном. Ведь, как известно, войска противовоздушной обороны состояли из радиотехнических, зенитно-ракетных и авиации ПВО.

Следует заметить, что на полигон раз в два года приезжала каждая часть войск ПВО страны, стоящая на боевом дежурстве. И от результатов стрельб, от того, как часть выполнит нормативы по обнаружению, сопровождению и, конечно, уничтожению целей, зависело в буквальном смысле слова будущее и самой части, и её личного состава, от командира до рядового. Это был главный боевой экзамен в мирное время. Сбили все цели — отлично, командира на повышение, офицерам внеочередные звёзды на погон, солдатикам — отпуска и снятие ранее наложенных взысканий. Ну а не сбили — капец! Командира — в ебеня, а то и под суд, офицеры и очередные-то звёзды хрен увидят, а солдатикам… А солдатикам, в принципе, до одного места — отпуск и так не светил, а дембель, один хер, неизбежен… Но тут крылся важный момент. Успех стрельб в первую очередь зависел от информации: характер, количество, время, высотность и направление целей. Одно дело — весь небосвод обшаривать, и совсем другое — знать, когда, откуда, что и сколько прилетит. А всё это знали офицеры-инструкторы полигона. Те самые, что рано седели и у которых выпадали зубы… Коррупции, равно как и секса, в СССР понятно, что не было. А в Советской армии и подавно. Коррупции не было, а цели сбивать было надо. А без вышеперечисленной информации… Т-с-с, это страшная военная тайна. Но так уж и быть. По секрету. Только никому! Без вышеперечисленной информации двоек было бы весьма и весьма. А кому это нужно — знать, что страна, а главное, столица, практически беззащитны. Никому, и начальству в первую очередь. Поэтому на секретность смотрели сквозь пальцы. Но и принудить офицера-инструктора поделиться пикантной информацией невозможно. Принудить невозможно, а подмаслить — вполне. Все же люди. Хоть и беззубые… Впрочем, деньги всё-таки были не в ходу. За это трибунал маячил близко-близко, замполиты же тут как здесь. Да и откуда у приезжающих вояк деньги? С деньгами вообще в СССР было не очень. Зато с бескорыстной дружбой и любовью не по расчёту всё обстояло замечательно. Но! Ехали на стрельбы части воинскими эшелонами, со своей техникой и прочим барахлом — им жить в пустыне по два месяца в палатках. И набивались эти эшелоны прочим барахлом под завязку. Что только не везли, правдой и неправдой добытое и у себя списанное, а офицерам полигона от души и безвозмездно предлагаемое. От писчей бумаги, краски, консервов и саладо различных дефицитных запчастей к той же технике и спирта, чтобы её протирать. Да-да, дефицит в СССР был на всё, в том числе и на запчасти к военной и даже секретной технике. Запчастей нет, а за неисправную технику по головке не погладят. В общем, парадоксальные ситуации и решались парадоксальными методами. Одни части у себя что-то списывали и везли другим, чтобы те были молодцы и гвардейцы. Ну а им главное — отстреляться на четвёрочку, и слава богу. Полигон был огромен, и частей обеспечения на нём без счёта. Но головная площадка — № 1 — всё-так и та, где служил Ромка со товарищи. И они крутились в эпицентре этих товаро-неденежных отношений, обменивая самодельные брелоки из залитых эпоксидкой и отшлифованных долгими ночными часами в нарядах скорпионов на что-то съестное. Ну а свинарь пошёл дальше и выменял лётную форму на свинину. Кому ж из приехавших и сидящих по два месяца на крупе и тушёнке не хочется свежатинки нажарить? Злые языки поговаривали, что изъятые замполитом форму и альбом ловкий татарин потом обратно выкупил у солдатиков из штаба и таки заявился на родину ясным лётным соколом, при полном параде.

Часть V

И снова холод

А между тем наступила осень. Нельзя сказать, что время в армии летит незаметно. Нет, оно тянется и день от подъёма до отбоя кажется бесконечным. Но силы природы всё-таки сильнее даже устава, и осень наступила. В конце сентября вышел очередной приказ министра обороны о призыве на действительную воинскую службу, и сержанты батареи стали черпаками, а рядовые — шнурками.

Днём всё ещё было довольно жарко, зато утром становилось свежо, а по вечерам просто замечательно. Все, включая офицеров, наслаждались коротким периодом хорошей погоды. Дело в том, что климат в Казахстане резко континентальный — с жарким сухим летом и холодной снежной зимой. А переходы между ними очень короткие, лишь по месяцу отводится на весну и осень. Зато какое это наслаждение — мягкие сентябрьские вечера. Тихо, небосвод окрашен закатным пурпуром, разреженный, бедный кислородом воздух очень прозрачен, и состояние покоя и умиротворения от природы передаётся человеку. Даже если этот человек в форме. У Ромки почему-то возникало ощущение, что он в Гаграх. Странно, он никогда там не был. Просто слово очень южное и курортное — Гагры! Праздные люди расслабленно гуляют вдоль моря, в воздухе — запах шашлыков и крики чаек, а мысли заняты предстоящим ужином… Они же привычно поливают чахлые деревца вокруг казармы и максимум, что могут себе позволить, — ослабить ремень, который теперь свободно болтается на яйцах.

— Романов, расскажи чё-нибудь…

Чё-нибудь — это о бабах. Ромка сидит в курилке, привалившись спиной к металлическому ограждению, и просьба выдёргивает его из грёз воспоминаний: это когда ты настолько приукрашиваешь в собственной голове прошлое, что оно становится скорее мечтой, чем реально происходившим с тобой когда-то. Он так и не пристрастился к куреву, хотя курят все вокруг. О бабах?! Он и сам забыл, что они существуют.

Полгода не видел женщин, разве что на экране в клубе, да и те сплошь в гимнастёрках — фильмы им привозят преимущественно про войну. Это как же надо замордовать девятнадцатилетнего парня, чтобы он забыл о существовании женщин! Им, конечно, исправно льют бром в чай, собственно, наряд по кухне и занимается этим. Но всё же! Одно дело гормоны, выделение которых можно купировать, а другое — голова! Раньше, на гражданке, он постоянно думал о девчонках. Даже во время сессии или соревнований, даже в момент выпускных и вступительных экзаменов. Всегда! Сейчас он поймал себя на том, что прожил почти год без мыслей о них… Впрочем, слово "прожил" не совсем уместно. Скорее, просуществовал. А ещё лучше — провыживал…

— Ладно, Ром, не выпендривайся, расскажи про об-шагу…

— Да я не выпендриваюсь. Вспоминаю. Я уж и забыл всё. Кажется, ничего и не было…

— Напиздел, что ли, сержант? — это опять влез неугомонный Акматов. На него шикнули, и он притих.

— Да нет. Просто кажется, что всё было не со мной, — Акматов снова разинул было рот, но, увидев чей-то кулак, вовремя заткнулся. — Ладно, было у меня две подружки. Именно подружки, а не девушки. В том смысле, что я с ними не встречался и не спал. Точнее, хрен их разберёт. В общем, за одной сначала ухаживал, но она не давала, и как-то отношения переросли в дружеские. А она жила в комнате ещё с одной. Ну, я к ним заходил пожрать, они никогда не отказывали. И готовили хорошо. Танька, это вторая, работала завотделом в гастрономии, и жрачки у них всегда было завались. Ну вот, мы поужинаем, тяпнем по чуть-чуть, и так разморит, что идти уже никуда не хочется. Даже к себе на этаж спускаться неохота. Танька — она вообще побойчее была — говорит: "Хочешь, оставайся…" А я хоть и знаю, что опять одно мученье будет, а всё равно каждый раз соглашался.

— Эт какое же мученье? С двумя бабам и-то?

— Ну вот слушай какое… Они теории одной шизанутой придерживались, что до свадьбы туда нельзя. То есть ни туда, ни туда, — он на секунду задумался, — и туда тоже нельзя.

Все заржали.

— А куда можно?

— А никуда! Но при этом считалось, что девушка должна всё уметь, чтобы муж не заскучал…

— Это как?

— Как-как? Кверху каком! Слушай дальше… — Все замерли, и стало слышно, как вдалеке, бряцая оружием, прошла караульная смена. Ромка отчего-то сгорбился. Как будто воспоминания не вдохновляли его и не возрождали надежду, как прежде, а, наоборот, ложились грузом невообразимо далёкого и прекрасного прошлого, которое никогда не повторится. — Ложимся мы, значит, все вместе. У них две койки на постоянку сдвинуты, и приличный такой траходром получился. Все раздеваемся, у меня стоит, естественно. — Краем глаза Ромка замечает даже в наступающих сумерках, как напряжены слушатели. А обычно свирепое выражение на лице здоровяка Хаджаева сменяется растерянным, как у обиженного ребёнка. — Ложимся, и они начинают тереться. Ну, я с Маринкой целуюсь при этом, а Танька сзади грудью о мою спину трётся и за член держит. — Лицо Хаджаева заливает краска, различимая даже под слоем бронзового загара. — Я только Маринку при этом мацаю. Считается, что у меня только с ней отношения. А у Таньки вообще жених есть. Вертолётчик, курсант. Здоровый кабан, мастер спорта по дзюдо. Он в другом городе учился, приезжал редко. Она ему, кстати, тоже не давала. Не знаю, как сейчас…

Потрясённые слушатели молча переваривают информацию. Большинству это кажется невероятным. Но тут с усмешкой вступает Федя Васильев:

— Да ладно, Ром, и чё, не засадил ты этой Маринке?

— Неа. Я ж насиловать не буду. Всё надеялся: вот даст, вот даст, сама уже дышит как паровоз и вся течёт. Ни хера, так и не дала ни разу. Полночи возимся, у меня уже яйца сводит, они и сами не рады. "Давай спать…" — говорят. Какой, на хрен, спать! А один хер под утро намучаешься и засыпаешь. А утром на работу…

— Ну а хоть в рот взяла?

— Если бы! Я ж говорю: ни туда, ни туда и ни туда.

— Ну хоть подрочила?

— Отвали, — он сам не заметил, как разволновался и возбудился от живых картинок, проносящихся перед глазами.

— Ладно, а вот у меня одна была… — начал было Васильев, тоже немало успевший до армии, но тут прозвучала команда: "Строиться на вечернюю поверку!" И они неохотно потянулись в казарму.

Поверку проводил краснорожий Рыжиков. Кажется, он один во всей батарее так и не загорал, а лишь краснел. Ромка его тихо ненавидел. И не он один. Лейтенант отвечал им взаимностью. Он заматерел за полгода. Перед ними стоял уже не робкий и неуверенный в себе отличник-технарь, но достойный выкормыш Бреславского, прочувствовавший свою власть над своенравным личным составом. Какими бы дерзкими ни были отдельные персонажи, а всё ж каждому хотелось на дембель уйти в свой срок, да и служить спокойно, без постоянных выволочек и балансирования на грани. Хорошее настроение, навеянное погодой и воспоминаниями, улетучилось. Неприятная действительность не выпускала из своих ежовых рукавиц даже на полчаса.

Наверное, можно было констатировать, что они проиграли в неравной борьбе с уставом. В смысле те, кто пришёл в армию с осознанным или нет намерением жить здесь по своим правилам. Вот уже и отчаянный Хаджаев начал не только натирать центральный проход, но и мыть его. А как устоять перед армейской громадой, которая едет хоть и не быстро, но неотвратимо. Как дорожный каток. Понимая, что сержанты не решаются на крайние меры в отношении наиболее авторитетных лидеров кавказской диаспоры, Бреславский сам стал назначать их вместе в один наряд. А Комника — дежурным. Не могут же они друг друга заставлять мыть сортир. Ну, первый раз все отказались, не помыли. Гриша Ком ник быстро накатал докладную, Бреславский наложил резолюцию, и отправились Хаджаев, Арсланов и Терлоев вместе на губу. На трое суток для начала. А на губе положено самим и камеры, и коридоры мыть и убирать. И сортир, кстати, тоже. А если откажешься выполнять арестантские обязанности, то автоматически под суд. Там даже без вариантов. Ну и встал вопрос ребром: не помоют — поедут все трое в дисциплинарный батальон. Он, кстати, неподалёку располагался. И, по слухам, был одним из самых страшных в Союзе. А там ведь этот вопрос снова неизбежно встанет — никто за тебя убираться в дисбате не будет. Получается, что ты по дурости на пару лет заехал в малоприятное место, так ещё и проблему не решил. Вот она — опять тут как тут. А если и там залупишься… Ну, там у осуждённых вообще права не просматриваются. Никаких человеческих прав там нет. Для начала тубик в карцере словишь. Туберкулёз в смысле. А потом с ним уже и на зону лет на семь отправишься. А тубик, он любое, даже железное, здоровье быстро подъедает. В общем, посовещались горные орлы недолго да и помыли всё быстренько и сообща. Чтобы никому не обидно. Ведь когда все вместе, то и не западло. Да и кто ж им за это предъявит — держались до последнего. Остальным, наоборот, облегчение, они ещё раньше спорить с уставом перестали. В конце концов, ратный труд — он весь нелёгок и почётен.

Так что стоял Рыжиков, расставив широко ноги — не по-уставному, и наблюдал строго, как батарея привычно и слаженно строится на центральном проходе. По всему выходило, что Бреславский добился того, что вряд ли удалось бы Дымниченко, которого все любили и уважали. Батарея выполняла все нормативы на отлично и без дополнительных понуканий. И это самая проблемная изначально батарея в части! Вот и получается, что кнут и без всякого пряника гораздо эффективнее и убеждения, и личного примера. Вот такие довольно отстранённые мысли фоном бежали в Ромкиной голове, пока он осматривал своё отделение. На автомате, не переставая размышлять об отвлечённых вещах, он рукой показал Арсланову на шею, и тот быстро застегнул крючок ворота, потом Попову на живот, и тот нехотя, словно делая одолжение, подтянул ремень. И то не до конца. "Вот сука! — зло подумал Ромка, — Кожа да кости, а выёживается хуже дагестанцев! Всё-таки придётся ему потихоньку вломить в сортире. Не понимает по-хорошему!" Попов призвался из Казахстана и оказался необычайно упрямым. Они на пару с Акматовым доставляли Ромке больше всех проблем своими языками. Но у Акматова имелась индульгенция. Он был настолько мелкий и прикольный, что трогать его даже не приходило в голову. Самое интересное, что оба в конце концов всё выполняли. Но обязательно после препирательств.

— Батарея, равняйсь! Смирно! — младший сержант Арутюнян, исполняя обязанности старшины, которому лениво было по утрам и вечерам таскаться в казарму из офицерской общаги, браво повернулся и, сделав три строевых шага, доложил Рыжикову, что батарея на вечернюю поверку построена.

Пока шла перекличка личного состава, Ромка одновременно обдумывал сразу несколько неотчётливых наблюдений. Во-первых, он отметил, как уверенно держится Рыжиков, даже движения у того стали чёткими и по-настоявшему командирскими. И Ромка успел пожалеть, что из-за собственной чрезмерной самоуверенности и глупости умудрился сделаться его личным врагом. И по уму давно пора смирить гордыню и сдать назад, ведь им ещё год вместе служить, а лейтенант набирает обороты на глазах и всё эффективнее и сноровистее его дрючит. Одновременно в голову пришло, как органичен Арутюнян, исполняя старшинские обязанности. У него так не получалось при всём желании. То есть внешнего он командовал даже эффектнее, да и выправка у него не в пример, но слушались его с куда меньшей готовностью. Особого сожаления и тем более зависти этот факт уже не вызывал — он по себе знал, что выгоды с этого никакой, один головня к. И наконец-то он сумел сформулировать то, что не давало покоя последние десять минут, пока шла перекличка. Попова не нужно бить. Во всяком случае, самому. Он, конечно, вряд ли стуканёт — не тот пацан, но незачем создавать прецедент. Обходился до сих пор без этого, и дальше надо постараться. А сделать нужно следующее: дождаться удобного момента и поставить его в наряд с Арслановым или послать их вместе на какие-нибудь грязные работы. Халиду при этом намекнуть, что Попов задолбал трепотнёй. Да он и сам всё видит, не слепой. Главное, дать понять, что Ромка закроет глаза и подстрахует по возможности, если с длинным Поповым нечаянно произойдёт какой-нибудь ущерб здоровью. Вот пусть там, подальше от начальства, и повыёживается с Арслановым наедине. Если духу хватит. А не поймёт с первого раза, так мы повторим, сколько нужно, пока почки не опустятся…

— Младший сержант Романов!

— Я!

Перекличка покатилась дальше. А мысли перешли на приятную тему — скорый отбой. Нет в армии команды приятней, чем "Отбой!", если ты не в наряде, конечно. Солдат спит — служба идёт! Только бы никакую тревогу не замастырили, суки! С них станется.

Обычно он засыпал, едва голова коснётся подушки. Но тут в уже готовый отключиться мозг откуда-то из потайной дверцы тихонько проникли запретные образы. Сначала появилась Маринка Сергеева. Вот она идёт по коридору с намотанным на голову’ полотенцем. И это неестественно огромное полотенце подчёркивает стройность словно вырезанной из африканского дерева, смуглой фигурки. Она совсем невеличка, неладная и смешливая. Из-под байки домашнего халата выпирают небольшие, дерзко торчащие груди, а сзади халат отчётливо натягивается на круглой попке, тоже небольшой и задорной. Ему сразу захотелось разломить эту попу пополам. Он только с неделю как стал мужчиной, но уже чувствовал себя опытным ловеласом. Перегородил ей дорогу и, не спрашивая имени, предложил: "В кино сгоняем?" Был воскресный вечер, и вряд ли они куда-то попадут, но это и не имело значения. Самое начало сентября, на улице ещё очень тепло и, значит, все парки наши! "Давай!" — легко согласилась она, тоже не спрашивая имени. Впрочем, вся общага знала, как зовут единственного мужчину, почти мальчика, совсем недавно заселившегося в их женский заповедник. Он тогда решил, что она станет лёгкой добычей, и попытался разложить её на первой же скамейке в кустах, всё ещё мокрой после дождя. Она, помнится, удивилась такой прыти, но на лавочку присела, благо была в модных кожаных штанах. Они долго целовались, но дальше как-то не зашло. Он довольно настойчиво пытался перевести её в горизонтальное положение, а также расстегнуть молнию на брюках, но она только смеялась и мягко выворачивалась, одновременно прикрывая ширинку ладошкой. Ему всё время казалось, что она вот-вот сломается и даст, не может не дать! Но в итоге эта любовная игра растянулась на многие месяцы, превратившись для него в некую мучительно недостижимую цель. Что чувствовала она и какие цели преследовала, неизвестно. Во всяком случае, не ревновала или не подавала виду, когда он оказывался в очередном романе или просто в интрижках без счёта. Она точно, из первых рук знала, что он переспал с половиной их этажа и неизвестно со сколькими на своём, но каждый раз принимала, когда он, голодный и часто пьяный, заваливался к ним в комнату и просил пожрать. Иногда это заканчивалось бесплодной борьбой в постели с участием Таньки, иногда они боролись без неё. Иногда он просто съедал всё, что давали, и уходил к более покладистым соседкам. Что при этом было у неё на душе и на уме?

С Танькой Маринка дружила со школы. Та была прямой противоположностью. Высокая, белокожая и чернобровая русская красавица с большими сиськами. Абсолютно разные внешне и по характеру, они дружили, на удивление всем окружающим. Вместе окончили техникум советской торговли и уехали в Москву. У Таньки с восьмого класса был жених. Высокий, красивый и атлетичный Сашка Кудрявцев был мечтой всех девчонок в округе. А выбрал Таньку. Когда он приезжал к ним в общагу и шёл по коридору в лётной курсантской форме и на губах у него играла чкаловская улыбка, все бабы сходили с ума. А он шёл к Таньке. Добрые языки донесли, что этот сопливый Ромка с четвёртого этажа иногда остаётся у девчонок. Они были знакомы, отмечали все вчетвером Сашкины приезды, и однажды тот прямо спросил, трахал ли он Таньку. Ромка честно ответил, что нет. Сашка поверил и больше к этой теме не возвращался. Зачем Таньке нужны были эти ночные игры, Ромка не понимал. Впрочем, Маринку он тоже не понимал. Вот есть же у баб чокнутые теории! А главное, откуда столько упорства, чтобы их придерживаться? Но сейчас он бы дорого дал, чтобы снова оказаться в гостеприимной пятьдесят пятой комнате. Теперь она бы не отказала. Он точно это знал. Улыбнулся и уснул.

"Романов, проснись!" — настойчивый шёпот вкупе с тряской за плечо привычно выдернули его из сна. Удивительно, солдат спит очень глубоко, но просыпается мгновенно. По внутренним часам совсем не было похоже, что время пять сорок пять, когда наряд будит сержантов за пятнадцать минут до подъёма.

Дневальный шепчет: "Хочешь приколоться? — И он решил было дать ему в дыню, но тот быстро добавил; — Там уже Васильев и Мамалыга встали. И дежурный с ними…" Это меняло дело. Он молча откинул одеяло, поднялся и отправился за дневальным. В армии быстро отвыкаешь задавать лишние вопросы. Сейчас и так всё узнает. Через два прохода пара фигур в трусах, как и он, а также одетые дневальные и дежурный Парасюк сгрудились и молча наблюдали за койкой на втором ярусе. Одеяло было натянуто с головой, и под ним угадывалось какое-то шевеление. "Дрочит, что ли?" — была первая мысль, но потом понял, что непохоже. Васильев, который всегда был заводилой на всякие подлянки, приложил пален к губам и жестами показал обойти койку и, одновременно взявшись за одеяло, разом его сдёрнуть. Раз, два, взяли!

Первое, что ворвалось в сознание, — даже не увиденное, а ужасная вонь, скопившаяся под одеялом. И в этой собственной вони лежал красный как рак рядовой Оводов и жрал. В одной руке у него был зажат шмат чесночного сала, в другой — расчехлённый брусок яблочного мармелада за двадцать три копейки. Оба надкусанные. А между ног поместился фанерный ящик посылки. Уже ополовиненный. Ну что тут скажешь? Хотели побить сначала, но Коля Мамалыга придумал ход получше. Оводова отвели в туалет и заставили доедать посылку. А были там, кроме сала и мармелада, ещё домашняя украинская колбаса, какие-то копчёности и опять сладости. И яблоки — каждое заботливо завёрнуто в газетку. И семечки. И печенье домашнее. Вот только чёрного хлеба к салу не было.

Оводов ел, сидя в туалете на полу. По красному лицу текли слёзы, но он упорно ел. И это даже не выглядело как наказание. Здесь, в туалете, было куда просторней и вольготней, чем под одеялом. Да и воздух был чище. Ромка не стал дожидаться финала и пошёл спать. Наутро рядовой Оводов присутствовал в строю как ни в чём не бывало.

Погода резко испортилась. Сильно похолодало. Но небо было всё такое же ясное. Ни облачка. Только ледяной ветер гонял по пустыне бурунчики пыли. До Ромки снова докопался замполит. На фоне постоянных придирок Рыжикова тот опять вынес его вопрос на комсомольское собрание. На этот раз не было ничего конкретного. Просто в кучу смешали все его взыскания за полгода. Из речи замполита следовало, что младший сержант Романов именно такой, каким не должен быть комсомолец. Ромке было ужасно обидно слушать несправедливые слова и огульные обвинения. Он злился и возмущался в душе, поскольку самые обычные, рядовые залёты преподносились капитаном Прониным чуть ли не как идеологическая диверсия. Ему приписывались мысли, цели и мотивы, которые даже не могли прийти в голову. Он не понимал, откуда их взял замполит, и впервые подумал, что его судят не за совершённое, а потому, что надо кого-то судить. А он неудачно подвернулся под руку со своим гонором, который даже армия не смогла обломать. Пока…

Да, он так и не смог ужиться с Рыжиковым, который оказался чрезвычайно мстительным и обидчивым. Ромка делал неуклюжие попытки восстановить отношения, но они предполагали некое равноправие. Как бывает между друзьями — подулись друг на друга и хватит. Однако это только подлило масла в огонь. Лейтенант отнюдь не считал сержанта ровней и только пуще взъярился от предложенного уважительного паритета. "Я тебя и так с говном смешаю, будешь исполнять то, что прикажу, и по херу что ты об этом думаешь". Примерно таков был его молчаливый ответ на протянутую руку дружбы. Наверное, он был прав, у него имелось куда больше возможностей исходя из армейских реалий. Вот только Ромка, в свою очередь, не готов был прогнуться на таких условиях под почти ровесника и говённого по жизни Рыжикова. Это же не Бреславский и даже не Пронин. Лейтенант, будучи его взводным, тоже не застрахован на все сто, Ромка найдёт возможность его подставить накануне аттестации, хоть бы и ценой собственного залёта вместе с отделением. Ты ещё пролетишь, лейтенант, мимо звезды, как белогривая лошадка. Им обоим оказалось нелегко с таким раздутым эго в армии. Это вообще не их место. Только Ромке год остался, а лейтенанту — двадцать четыре. Хотя этот год ещё надо протянуть как-то. Интересно, он вообще дотерпит до дембеля?

Ему влепили выговор с занесением в учётную карточку члена ВЛКСМ. Это было серьёзно, потому что карточка следует за тобой повсюду. И в каждом новом месте учёбы, работы или службы ты её сдаёшь при постановке на комсомольский учёт. А там в неё заглядывают. И делают выводы. Ромка даже не слышал раньше, чтобы кому-то объявляли выговор с занесением. Это надо было очень крепко проштрафиться или насолить кому-то. Из власть имущих. В батарее было полно залётчиков похлеще, чем он. Но выговор с занесением ещё никому не объявляли!

Он смотрел в окно, за которым на сотни километров разлилась тёмная, холодная, безжизненная пустота, уже не слушал, что говорили следующие выступающие в своих заранее написанных, косноязычных речах, и думал, как прожить здесь ещё год. Год — это так долго, когда нечем дышать…

* * *

В нём почти не осталось эмоций. Собственно, эмоций в армии и нет. Это поначалу страх, грусть, тоска разъедают тебя изнутри. Потом тело закаляется, а чувства прячутся. Для положительных эмоций нет питательной среды, и они расслабляют, а отрицательные изматывают, а значит, и те и другие мешают выживанию. И мудрый организм, который формировался в жёстких условиях естественного отбора, убирает лишнее подальше. Просто глубоко внутри сидит гвоздь и иногда царапает там что-то, но ты привычно загоняешь его ещё глубже и забываешь, погружаясь в очередной головняк, которых тебе по десятку на дню старательно подкидывает начальство. А ещё больше — сослуживцы и подчинённые. Проблемы возникают на пустом месте, зачастую там, где их прежде не было и вдруг бац — и вылезла.

Они, как обычно, бегут на зарядке. Он, как обычно, сбоку и следит за порядком. Уже очень холодно, и дует ледяной северо-восточный ветер. Он забирается под гимнастёрки и проникает ещё глубже, под нательные рубахи, вымораживая каждого изнутри. Ромке тоже стыло, но он уже привычный и не обращает на дискомфорт внимания. То ли ещё будет зимой! После учебки тело не забыло своего заклятого дружка — холод. И он готов психологически. Когда мёрзнешь, главное — не думать об этом, не зацикливаться на собственном страдании и не раздувать его. Мы — это прежде всего наш мозг и уже потом тело. Если мозг не даёт команду, что "всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает…", то тело адаптируется к чему угодно. А вот молодым, хоть они и прослужили уже полгода, сложнее, армейской зимы у них ещё не было. Из-за холода в строю брожение, и подчинённые проецируют своё раздражение на него: "Слышь, Романов, давай завернём, покурим!", "Сержант, мы так дуба дадим, ты охуел, что ль?!".

— Стой! Раз-два! Кто сказал "охуел"? — Тишина. — Мы сейчас добежим до плаца и там ещё позанимаемся строевой, чтобы стало понятно, что такое "охуел"!

На него смотрят с ненавистью. Недовольны все, включая коллег-сержантов. Но Ромка уже не может остановиться, он закусился.

— Я сказал, — отвечает из строя Умар Терлоев. Пожалуй, самый авторитетный из дагестанцев, хоть и не самый сильный. Бреславский постоянно назначает его старшим на работы, если не хватает сержантов. Ромку это задевает ещё больше. Он надеялся, что Терлоев, побывавший в командирской шкуре, должен, как никто из рядовых, понимать его.

— Выйти из строя! — Терлоев выходит. — Два наряда вне очереди!

Терлоев молча встаёт в строй, не отвечая, как положено, "Есть два наряда!".

— Рядовой Терлоев, выйти из строя! — Терлоев молча остаётся в строю. — Батарея, кру-угом! Бегом марш!

Он привёл батарею обратно в казарму, распустил, не дожидаясь окончания зарядки, прошёл в ленинскую комнату и там написал докладную о произошедшем. Потом отнёс в кабинет Бреславского и оставил на столе. Он действовал в какой-то злой решимости, торопясь и отрезая пути назад. Словно наперекор самому себе.

Когда пришли офицеры, Бреславский построил батарею и объявил Терлоеву трое суток ареста. Тот немедленно отправился на губу, а Ромка почувствовал себя изгоем. "Да и хер с вами! — билась в голове злая мысль. — Мне с вами детей не крестить…"

* * *

Бреславский словно читал мысли. И как-то раз, вскоре после комсомольского собрания, вызвал Ромку на разговор. Он велел ему остаться, когда закончилось занятие с сержантами и все потянулись на выход.

— Скоро аттестация. И кровь из носу ты должен добиться дисциплины в отделении на все сто! И сам, смотри, не угоди в какое-нибудь говно, как ты умеешь! Ну, что молчишь?

— Так точно!

— Да не нужно мне твоё "Так точно", я с тобой по-человечески разговариваю. — Ромка знал цену этому "по-человечески" и не расслаблялся. — Как у тебя отношения с Рыжиковым? — Ромка пожал плечами. — Он тебя стебёт и правильно делает. Чтоб служба мёдом не казалась. Аты намотай на ус, устроишь залёт перед аттестацией, я тебя из младших сержантов разжалую. Вкупе со взысканиями по комсомольской линии на тебе можно будет поставить крест. А если всё отделение пройдёт аттестацию на отлично, получишь "Отличника Советской Армии" и третью лычку. Чуешь разницу?

Ромка чуял. Из кабинета комбата он вышел в раздрае. Нет, он больше не собирался подставлять Рыжикова и себя заодно. Но пройти аттестацию на отлично?! Учитывая наличие в отделении таких персонажей, как Попов, Акматов и Арсланов, это представлялось нереальным. Однако Бреславский знал, что предложить. В обычной ситуации ему бы на хер не спёрлось сержантское звание и "отличник" заодно. Но в той войне на уничтожение, что объявил ему Рыжиков при поддержке замполита, очередное звание и значок отличника служили мошной бронёй. В самом деле, не может же сержант и отличник боевой и политической подготовки быть плохим комсомольцем. Неувязочка получается. Значит, нужно вывернуться наизнанку, но зажать отделению яйца в тиски. И на хер это благородство, с которым он столько носился, у него нет другого выхода. Да и первый шаг с Терлоевым уже сделан. Тот, кстати, вернувшись с губы, делал вид, что ничего не случилось. Да и в батарее отношение к нему особо не поменялось. Во всяком случае, внешне никто не демонстрировал осуждения. Первый день пофыркали некоторые, но потом заткнулись, когда он, будучи на нерве, дал понять, что готов с каждым недовольным сходить в сортир и решить вопросы в индивидуальном порядке.

Он нашёл Арсланова и отвёл его в курилку, где никого не было. Их отношения изменились. На Кавказе уважают власть и силу. Ромка понятия не имел, уважает ли его Арсланов, но не считаться сданной сержанту властью тот не мог. Вода камень точит, а время и постоянный прессинг — кого угодно. И Халид, сохраняя чувство собственного достоинства, предпочитал при этом не залупаться лишний раз. Ведь, как гласит армейская поговорка, "не доходит через голову, дойдёт через ноги…"

— Халид, через месяц аттестация. — Тот смотрел на него из-под густых чёрных ресниц. Он был очень неглуп, этот ветфельдшер из Махачкалы. И хитёр. Моментально чувствовал собственную выгоду или, наоборот, засаду. — Бреславский поставил задачу, чтобы наше отделение прошло её на отлично. Ты знаешь, у меня залёты, и, если я не справлюсь, мне капец. Комбат так и сказал. Поэтому у меня нет выбора, — он замолчал и принялся пристально разглядывать собеседника.

— А я-то тут при чём?

— Ты сам догадываешься при чём. Без тебя я не справлюсь. — Лесть — ахиллесова пята многих сильных и мужественных кавказцев. — Ты должен взять на себя Попова и Акматова. Ты единственный, кого они послушают. — Но на одной лести на Кавказе далеко не уедешь. — И если мы справимся, я напишу рапорт, что выдвигаю тебя в командиры отделения вместо себя, когда уйду на дембель…

— На хер мне это надо…

Но по глазам Ромка понял, что попал в точку. Сильный и хитрый Арсланов был честолюбив.

— Надо, не надо — это тебе решать. Плюс сниму все наложенные от своего имени взыскания. Через пол года встанет вопрос с отпусками, лишним не будет.

Отпуск Арсланову не светил, как и самому Ромке. Это они оба знали. А впрочем, чем чёрт не шутит. За отпуск любой солдат жопу порвёт. Вот только обычно этого недостаточно. Про поведение самого Халида он с ним не говорил, подразумевая, что второе вытекает из первого. Они закончили разговор без каких-либо обязательств, но ситуация в отделении с этого дня начала меняться. Ромка делал всё как обычно, но внутреннее сопротивление его действиям стало спадать. Он показательно вздрючил неряху Мурзилова, посылая того каждую ночь драить толчок после отбоя. Все наряды были очень рады и с удовольствием пинали Мурзилова, заставляя делать за себя самую грязную работу. Того это настолько достало, что он, о чудо, начал выглядеть как человек. Бреславский не верил своим глазам. Мурзилов сам не поверил, когда на него из зеркала вместо вечного чмошника посмотрел подтянутый, свежевыбритый солдат с горящей как огонь бляхой и в начищенных сапогах. Ромка также персонально поговорил с Хасановым. Он льстил и угрожал. Не впрямую, конечно, чтобы не задеть гипертрофированное самолюбие чеченца, но вполне прозрачно. Его главный аргумент был, что ему нечего терять и отступать тоже некуда. Это было правдой, и мелкий, но решительный Хасанов решил про себя, что сейчас с сержантом действительно лучше не связываться. Тем более что тот обещал подписать представление на отпуск, когда подойдёт время, и снять кучу взысканий.

И дела пошли налад. Он постоянно устраивал тренировки по ЗОМП и физо, где было самое большое отставание. Отделение часами надевало и снимало химзащиту. Гамидов, Акматов и Мурзилов болтались на турнике как сосиски, дули на посиневшие от холода пальцы и снова болтались. Он не отходил от них и требовал, чтобы они ещё и подход-отход делали, как положено. Ведь в армии бытовала шутка: "Подход к снаряду — пять, отход — пять, упражнение — два. Средняя оценка — четыре!" Когда Акматов первый раз без посторонней помощи сделал подъём переворотом на турнике, он сиял как латунная пуговица и даже за глаза перестал комментировать приказания сержанта. С Поповым Ромка тоже переговорил с глазу на глаз. И оказалось, что к тому можно подобрать ключик. Достаточно было порасспросить о родителях, сестрёнке, о его работе каменщиком до армии, и упрямый как осёл и своенравный рядовой оттаял. Он вырос в небольшом казахском посёлке и привык противостоять всему и вся вокруг. Ромка, как мог, постарался объяснить, что его действия не направлены против Олега лично, что он сам заложник ситуации, и у Попова словно открылись глаза. Он косноязычно высказался, что тоже не имеет против сержанта ничего личного, и почему-то долго тряс Ромке руку. Ромка внутренне перекрестился, что тогда не пошёл на поводу у собственной злости и не избил Попова в туалете. Как он сейчас понял, того было ничем не сломить, а злейшего врага он поимел бы до конца службы как минимум. Арсланов, кстати, тоже не мог с ним справиться, и один разговор сержанта с рядовым по душам возымел больший эффект, чем все силовые методы. Ромка сам не понимал в этот момент, что учится жизни. Он ломал себя, делал то, что не стал, не решился или не сумел бы делать раньше, и в каждый момент видел результат. Перед ним стоял вопрос выживания, и дух и тело мобилизовались. Мозг стал изворотливым и бдел постоянно, отслеживая непосредственно ситуацию и периферию.

Казалось, и всё отделение заразилось его состоянием. Оно даже равнялось и по стойке смирно вытягивалось в строю не в пример другим отделениям. Бреславский не подавал виду и прятал то ли улыбку, то ли усмешку в усы, когда отмечал бравый вид и настрой первого отделения первого взвода. Сам Ромка довёл себя до состояния полуавтомата. Форма сидела на нём безукоризненно, выправка казалась врождённой, а движения — отточенными. Рыжиков при всём желании не находил повода придраться и, похоже, даже начинал оттаивать. И только замполит Пронин, единожды избрав Романова в качестве козла отпущения и дежурного триггера для Бреславского, не собирался менять решения. При этом он не имел против подтянутого сержанта ничего личного. Более того, порой он невольно любовался, глядя, как тот чётко докладывает и управляется с отделением на тренажах. Но, как говорится, ничего личного, только служба. Поэтому он просто ждал, зная по опыту, что Романов с его характером непременно ещё даст повод довести избранную им линию до логического завершения.

В конце ноября началась сдача контрольных нормативов по учебным дисциплинам. Это была тактическая и специальная подготовка, та же ненавистная защита от оружия массового поражения, строевая и физическая подготовка и, конечно, политподготовка. При сдаче ЗОМП первое отделение шло на рекорд, все солдаты уверенно перекрывали норматив на отлично, и только неожиданно разволновавшийся Арсланов запутался с крокодильчиками и получил "хорошо". Всё равно это оказался лучший результат в батарее, а может, и во всей части. Также лучше других они сдали строевую. По тактике и спецподготовке трудно было ожидать отличных оценок от кого бы то ни было в батарее. Очень хорошо ситуацию с этими дисциплинами характеризует запись в сержантском блокноте Романова: "На занятиях по тактической и специальной подготовке рядовые Фазлыев и Акматов плохо подмели дорожку — замечание от старшины". Но и её они сдали неплохо на общем фоне. Проблемы закономерно возникли при сдаче физо, но в целом результат оказался лучше, чем можно было ожидать ещё месяц назад. И наконец, на контрольном занятии по политподготовке отличился сам командир отделения. На контрольной присутствовал замполит части полковник Хренников. Он сурово посматривал из-под роговых очков и до времени молчал. Но когда капитан Пронин для ответа на каверзный вопрос поднял Романова, полковник оживился. Вопрос был о роли Вооружённых Сил СССР в деле укрепления мира во всём мире и предоставлял широкое поле для спекуляций на эту тему. Но Ромка отчеканил передовицу из "Красной звезды" почти слово в слово, и Пронин просветлел. Тогда полковник поднялся и поначалу довольно витиевато продолжил Ромкин ответ, а потом, обращаясь к нему же, спросил: "А почему, желая мира, следует готовиться к войне?" И тут, к изумлению присутствующих, какой-то младший сержант начал сыпать историческими примерами, потом перешёл к классовому характеру любой войны и, наконец, привёл по памяти несколько цитат из "Военной программы пролетарской революции" В. И. Ленина, высмеивающих идею всеобщего разоружения. У полковника глаза полезли на лоб от изумления, а капитан сиял как начищенная бляха рядового Мурзилова — вот, мол, какой уровень политической подкованности в моём подразделении. Недаром хлеб едим. Полковник объявил младшему сержанту Романову благодарность от своего имени и покинул ленинскую комнату. Было понятно, что они прошли аттестацию по политподготовке — самой главной дисциплине в армии. Да и в стране в целом.

Ромка добился того, на что даже не рассчитывал поначалу. Его отделение стало лучшим в батарее по итогам аттестации. Добился своего и Бреславский — батарея заканчивала год на первом месте в соцсоревновании части. Вот только плодов своих усилий они оба так и не увидели. Никакого представления к очередному воинскому званию на комбата первой батареи командир части не подписал. Продвижение по служебной лестнице — вопрос, больше лежащий в субъективной плоскости, нежели зависящий от объективных показателей. У полковника Тетерятникова были основания представить майора Бреславского к подполковнику, но не было желания. Почему? Да бог его ведает почему. Возможно, он не нравился ему чисто внешне. А может, не нравилось происхождение майора и его энергия. Огонь в глазах, который тот не мог притушить, даже глядя снизу вверх на начальство. Но скорее причина крылась в другом. Не представить вчерашнего залётчика к продвижению гораздо умнее и безопаснее, нежели дать шанс. Правило номер один в армии — всегда думать о своей жопе. Не рискуй, не залетай, дружи правильно и, бог даст, станешь генералом. А отвага — она только в книжках хороша. На войне отважных убивают первыми, а в мирное время они, как правило, быстро спиваются, поскольку отвага ведёт за собой косяки скорее, нежели отличия. Отважные люди — они нетерпеливые, а для карьеры в бюрократическом механизме под названием Советская армия больше подходит каменная жопа и усидчивость.

Ромка по результатам аттестации получил сержанта, как, впрочем, и все остальные командиры отделений. А вот значка "Отличник Советской Армии", несмотря на обещание комбата, он так и не увидел. Замполит зарубил. Когда Бреславский отдал представление на визу замполиту, тот, глядя на него пронзительными голубыми глазами, язвительно спросил: "И как вы, товарищ майор, себе представляете отличника Советской армии, имеющего неснятые комсомольские взыскания?"

Зато отличниками стали вновь испечённые сержанты Комник и Горбатько. Последний даже не рискнул навинтить значок на грудь, дабы избежать издёвок и ухмылок сослуживцев. Он бережно завернул покрытый эмалью знак в чистый носовой платок и носил в нагрудном кармане рядом с военным билетом, чтобы не спиздили: "С них, завистников, станется!" Рыжиков стал старшим лейтенантом, а Пронин — досрочно майором в двадцать восемь лет. Он же как-никак вывел батарею в передовые — именно так было сформулировано в представлении, подписанном Хренниковым и Тетерятниковым. Всё шло как должно. На носу был Новый год.

* * *

Ромка снял с подчинённых все ранее наложенные взыскания. Это всё, что он мог сделать. Писать рапорты на отпуска — время не подошло, они должны отслужить как минимум год. Сам он уже отслужил. Но из сержантов в отпуск поехали Комник и Фёдоров. Первый — понятно почему, а второй — потому что папа-номенклатурщик подсуетился. Впрочем, на отпуск Романов и не рассчитывал. Да и на отличника в глубине души тоже. Зато любовался на погоны стремя лычками. Они выглядели не в пример солиднее, чем с двумя. Да и "сержант" звучит куда как внушительнее, нежели "младший". Его позиции укрепились, он вроде бы выкарабкался из статуса залётчика и рассчитывал тихо-мирно дослужить до дембеля. А это главная награда. Других не надо.

Для Бреславского произошедшее не явилось ни трагедией, ни неожиданностью. Даже желчи не добавило — некуда было, и так через край. Он получил какое-то мелкое поощрение типа благодарности и удовлетворение от хорошо проделанной работы. В конце концов, он уже давно руководствовался в первую очередь собственной оценкой происходящего, доподлинно зная цену начальственному признанию. Просто замполит сумел влезть в жопу Хренникову, а он Тетерятникову — нет. Да и шансы у него были невелики — слишком поздний старт. Начинать тренироваться в лизании жоп надо было ещё в училище, а в части — приступать с первых же дней. И всё равно ничего не вышло бы — характер не тот. Надо было всё-таки идти в стоматологи. Рвение подчинённых, благодаря которому и был достигнут результат, майор принимал как должное и как результат собственной работы — "А куда он и денутся с подводной лодки?". Никакого чувства благодарности или чего-то похожего он не испытывал. Это не они старались и сделали, это он заставил их сделать. Собственно, так оно и было. А значит, какая благодарность?

И только рядовой состав почувствовал себя обманутым. Просто они ещё слишком мало прослужили. И это был один из первых уроков на пути к универсальной истине — "Не верь, не бойся, не проси!". Нет, им никто ничего конкретного не обещал, но было ощущение энтузиазма, порыва, единения в моменте ради достижения цели. Они прыгнули выше головы, потеснили собственные принципы и добились, выгрызли результат! И… И ничего. Пара благодарностей перед строем. В жопу себе засуньте эти благодарности. Они бы больше поняли, если бы майор сказал им простое человеческое спасибо. От души сказал: "Да, пацаны, мы сделали это. Мы вместе сделали это. Я вам очень благодарен! Уважаю, и давайте вместе служить дальше…" Но в армии нет места простым человеческим чувствам, простой человеческой благодарности. Может, на войне и есть, там вся суть обнажается перед лицом смерти. А в сытое, мирное время всё человеческое вытесняется параграфами устава. "Я — начальник, ты — дурак! Ты — начальник, я — дурак!" Но пацанам требовалось время на осмысление этих простых истин. И очередные плюхи, которые не заставят себя ждать. Халид Арсланов, несмотря на свой грозный вид и напускную (пока ещё) суровость, сам удивлялся, когда незаметно поддался общему порыву отделения. Земляки незлобиво подтрунивали, он не обращал внимания, на мгновение поверив в какой-то идеал, нереальный, но оттого очень заманчивый. Он преодолевал себя, и это было здорово! Он собрался и так же, как в спорте и на улице, шёл к победе. Победил! И… Результат не имел ни материальной, ни психологической отдачи. Победа, да и сама цель оказались пустышкой. А сержант Романов, подвигнувший, спровоцировавший на это незнакомое чувство энтузиазма и ставший было на время авторитетом, мгновенно его утратил и спроецировал на себя разочарование и какую-то детскую обиду, что чудес всё же не существует. Раковина захлопнулась, чтобы больше не открываться.

* * *

Пришёл Новый год. А с ним морозы и метели. В казарме температура не поднималась выше плюс десяти. На улице — минус двадцать с ветром. От работ и разводов никто не освобождал, и они все ходили с обмороженными руками, ушами и даже кожей вокруг глаз. Руки обмораживали во время работ на позициях, где перетаскивали и грузили металлолом, уши на разводе — командир не разрешал опускать уши шапок-ушанок, ну а глаза… Дело в том, что позиции находились в нескольких километрах отчасти и возвращаться приходилось против ветра, постоянно дующего водном направлении. Этого было достаточно. Даже обмотав лица белыми вафельными полотенцами для рук, нахлобучив ушанки до бровей, так что напоминали пленных фрицев под Сталинградом, они не могли защитить тонкую полоску вокруг глаз, и, пока шли против ветра до казармы, нежная кожа вокруг глаз обмораживалась и чернела. Сами глаза слезились и непрерывно чесались. Находиться в казарме, когда изо рта постоянно идёт пар, было невыносимо. В учебке хоть в помещении было тепло, здесь же они мёрзли двадцать четыре часа в сутки. Спали, укрываясь шинелями поверх одеял. Некоторые особо шустрые раздобыли у каптёра старые списанные матрасы и ещё их водружали сверху. А вот днём от холода спрятаться было некуда. Попытки надевать что-либо под гимнастёрки комбат строго пресекал. Это касалось и сержантов, в отличие от той же учебки. Бреславский вместе со старшиной постоянно устраивали шмоны, и горе тому, у кого найдут присланные из дома шерстяные носки, свитер или ещё что-то неуставное. Но при этом никто не болел. То есть вообще никто! Ромка ни разу не видел, чтобы в санчасти светилось хоть одно окно.

Постоянное чувство холода замораживало мысли и эмоции. Под разными предлогами все старались хоть ненадолго оказаться в каптёрке, где каптёр, рядовой Вейзер, несмотря на строжайший запрет, прятал электрическую плитку и по ночам протапливал небольшое помещение с висящими в ряд парадками. Зачем им парадная форма, было совершенно непонятно. Надевали они её единственный раз на присягу. Вообще, каптёрка — это такое волшебное помещение, вотчина старшины, где хранится всякая всячина и можно много чего запрещённого заныкать. Олег Вейзер, этнический немец родом из Казахстана, имел уникальную способность со всеми договариваться. Этим он напоминал Вартана Арутюняна. Олег одинаково ровно общался с сержантами и своим призывом, никому не отдавая предпочтений и по возможности не отказывая. Старшина Овчинников сразу выделил опытным глазом хозяйственного и домовитого Вейзера из стриженой массы молодых и назначил каптёром — вторая после хлебореза блатная должность среди срочников. Хлеборез — вне конкуренции, потому что, помимо хлеба, он нарезает ещё и сливочное масло. Те самые пресловутые двадцать граммов на завтрак — без сомнения, самый ценный и желанный элемент солдатского пайка. Как поётся в солдатской песенке: "Масло съели, день прошёл. Старшина домой ушёл…" Так вот, в каптёрке прятался и самодельный кипятильник из пары лезвий со спичками посередине, например, и дембельские альбомы, то же шерстяное бельё и много чего ещё запретного, но абсолютно необходимого в солдатском хозяйстве. Конечно, каптёр рисковал, и, конечно, старшина знал, что и где спрятано. Знал, но закрывал глаза. Потому что сам служил. Знал о нычках и Бреславский. Без подробностей, конечно. И тоже закрывал глаза. Потому что это вотчина старшины, а со старшиной даже комбату не стоит ссориться. Не будет иначе лада в подразделении. Да и должно быть место, где солдат может хоть изредка выпустить пар. Чайку погонять или чифирьку. Ночью в наряде картошки нажарить. Да мало ли каких простых, незамысловатых радостей приобщиться, которых мы на гражданке и не замечаем вовсе и за радости не считаем. А для солдата это как глоток свободы, напоминание о другой жизни, иной реальности…

Дни тянулись изматывающе однообразно и физически почти невыносимо. Нервы у всех были на пределе. Рядовые огрызались на любое замечание. Сержанты и не пытались настаивать, сами едва терпели противостояние с холодом и чувством полной безысходности. Дембель ещё даже не появился на горизонте, до весны — как до луны раком, никаких перспектив не просматривалось. У многих, в том числе у Ромки, разболелись зубы. Они не просто вдруг разболелись. Они начали крошиться. Здоровые молодые зубы начали крошиться… Ромка ещё в учебке как-то получил черенком лопаты по зубам, когда сдуру влез не в свою разборку между киргизами. И на одном большом зубе образовалась трещинка, которая его вовсе не беспокоила, а лишь чувствовалась, когда проводишь языком. Теперь этот зуб раскололся пополам и реагировал на всё, даже просто на холодный воздух. И вот стоишь ты на утреннем разводе, слушаешь, как пузатый, напившийся горячего чаю полковник Тетерятников в каракулевой папахе, натянутой на уши, несёт вздор про грёбаную дисциплину; которая нужна ему, чтобы получить генерала, и чувствуешь, как собственные уши перестаёшь чувствовать. Они больше не мёрзнут и даже не чешутся, их как бы больше нет. Зато мёрзнут, и ещё как пока мёрзнут, сжатые в кулак пальцы в вытертых трёхпалых рукавицах. Но вот ты делаешь неосторожный вдох открытым ртом, и голову простреливает острая боль, такая, что ты внутренне ойкаешь. Внутренне, потому что устав, который сильнее этой боли, запрещает вслух. Ты забываешь про пальцы и уши и со страхом ждёшь, чтобы эта боль не повторилась вновь. Нет, вроде спадает, переходит в тупую, тянущую, сверлящую мозг. Да ладно, лишь бы снова не стрельнуло. Чтобы отвлечься, ты думаешь: "Интересно, а какая зарплата у Тетерятникова? Наверное, рублей пятьсот, если не больше. А куда он их девает, здесь же, кроме чайной, и магазина-то нет. Зато в гарнизоне есть. Но куда там можно потратить такие деньжищи?" И вдруг из глубины сознания, как из другого мира, всплывает открытое чрево сейфа коммуниста и депутата Моссовета Петра Петровича. Бесконечные пачки червонцев, четвертных и даже сторублёвок покоятся на толстом слое ювелирки, поверх — пачки долларов и ещё какой-то непонятной валюты. Ешё выше — серенькие невзрачные сберкнижки, их тоже много. На заднем фоне друг на дружке лежат иконы, а на них — массивные церковные кресты, усеянные разноцветными камнями. Здесь на миллион, не меньше. Пётр Петрович сидит жопой на толстом пушистом ковре и ловит воздух открытым ртом. Под глазом у него наливается огромный синяк, а Ромка лихорадочно выдёргивает только пачки сторублёвок, словно боясь обжечься о валюту, и бросает в спортивную сумку с надписью "Спартак". Сумка уже почти полна, когда за окном ещё вдалеке начинает мельтешить ментовской проблесковый маячок…

— Часть, равняйсь! Смир-р-рна!

…А ведь сумку-то он сунул между стропил на чердаке того дома на Ленинском, где во дворе повязали Севера. Менты нашли, наверное. Невозможно было не найти. В ней ещё два пистолета, его и Севера. Он, конечно, протёр их, как мог, впопыхах, но пальчики могли и остаться…

"Через две, через две зимы! Отслужу, отслужу, как надо, и вернусь…". Он не поёт, чтобы не открывать рот, и боится, как бы этого не заметил толстый полковник в папахе или второй, худой, в очках и тоже в папахе, мимо которых они маршируют, дружно впечатывая шаг в звонкий от мороза бетон плана.

* * *

В январе пришёл черёд первой батарее заступать в караул аж до конца зимы. Для Ромки это вылилось в два месяца "через день на ремень". И это с больным-то зубом. Он писал докладные на имя Бреславского, что испытывает зубную боль и потому не может исправно нести караульную службу. Тот, не читая, выбрасывал их в корзину: "Зубного в части нет, зубы болят у всех, обещали прислать…" И улыбался золотыми коронками — свои зубы у него через один сгнили… К концу первого месяца непрерывных караулов Ромка почернел. Это уже не было обморожением. Он месяц почти не спал. И каждые полтора часа, будучи разводящим, на автомате заряжая и разряжая АКМ, больше всего боялся шмальнуть в пулеуловитель. Наконец прибыл зубной врач, и Ромку сняли с караула, чтобы он смог попасть к нему. Врач оказался не врач, а такой же срочник, как они, которого выгнали из меда после третьего курса. Учился он, правда, на стоматолога. Но мало. И на том спасибо. Студент без долгих размышлений вырвал ему расколовшийся зуб и предложил вырвать два соседних, сказав, что они тоже начали крошиться и, что с ними делать в таких условиях, когда нет рентгена и вообще ничего нет, он не знает. Ромка, ошалевший от боли, отчаянно замотал головой. "Хорошо, — сказал студент. — Тогда я поставлю на них большие пломбы, точнее, просто зацементирую целиком, чтобы не реагировали на горячее-холодное, может, до дембеля и дотянешь. Тебе же в этом году?" Ромка столь же отчаянно закивал и просипел; "Осенью…" — "Мне тоже…" — мечтательно протянул студент и, казалось, забыл, зачем он здесь. Потом спохватился и снова полез Ромке в рот. Когда всё закончилось, он написал справку, что сержант Романов нуждается в полном покое до утра. Ромка, вернувшись в казарму, сунул справку Арутюняну, исполнявшему обязанности старшины, попросил его по возможности не ставить в известность Бреславского, разделся и завалился в койку, которая, по счастью, была в дальнем углу и плохо просматривалась с центрального прохода. Уснул он примерно в три часа дня, а разбудили его по подъёму в шесть утра. Таким образом, он проспал пятнадцать часов, не вставая даже в туалет. А когда проснулся, то сначала не понял, что не так. И лишь спустя несколько минут до него дошло, что он не чувствует зубной боли, с которой свыкся за полтора месяца. Ему было так хорошо, как, наверное, не было хорошо людям, сидящим тёплым летним вечером за столиком кафе в Гаграх и поднимающим бокалы чокнуться за любовь.

К нему вернулись здоровье, нормальный цвет лица и хорошее расположение духа. Непрерывное бдение в карауле перестало казаться нескончаемой пыткой, и он с удивлением вновь начал находить в жизни маленькие радости. Как раз в этот момент его начали ставить часовым на пост № 1 к знамени части. Это было очень почётно, ответственно и нелегко. Все два часа приходилось стоять по стойке смирно, зато все входящие в штаб офицеры, включая командира части, отдавали тебе честь. Ну не тебе, конечно, а знамени, но козыряли, глядя на тебя. А ты в ответ просто стоишь вытянувшись и делаешь вид, что смотришь сквозь них. Особенно Ромке нравилось, когда в штаб заходили и отдавали ему честь Бреславский или замполит Пронин. Бреславский при этом каждый раз ухмылялся в усы и смотрел прямо в глаза часовому, словно говоря: "Знаю, знаю, сука, что ты сейчас думаешь". А новоиспечённый майор Пронин смотрел только на знамя, будто никакого часового и не существовало вовсе, и в прозрачных глазах его светилась непоколебимая и оттого казавшаяся напускной и фальшивой вера в неизбежную победу коммунизма. Очень тяжело стоять было по ночам. В штабе хорошо топили, а в тепле ужасно клонило в сон. Однако сама мысль, что даже покемарить ненароком на посту у знамени — неизбежный трибунал, заставляла извлекать резервы воли из укромных уголков организма.

И вот, когда он уже было втянулся в этот не совсем нормальный график — спать через день, на него нежданно-негаданно свалилось самое настоящее счастье. Его назначили начальником караула на отдалённую позицию. Караул состоял из четырёх человек, включая его самого, и ему предстояло отобрать ещё троих караульных. Охранять предстояло пусковые установки. Те самые, из которых летом сбивали всевозможные цели, а сейчас стоящие законсервированными. Как будто зимой враг напасть не может. Но, если честно, до них и добраться-то по снежной целине было нелегко, а уж что-то там сбивать… Как бы то ни было, караул этот считался полной халявой, поскольку проверяющие туда тоже не добирались. Так что фактически это была неделя отдыха. С собой Ромка отобрал троих рядовых из своего отделения — Арсланова, Мирзабекова и Фазлыева. Халида Арсланова он взял в благодарность за помощь в подготовке и прохождении аттестации. Лезгин Мирзабеков имел замечательный неконфликтный характер и до армии работал поваром в дербентском ресторане, а им самим предстояло готовить. Наконец, рядовой Фазлыев был очень чистоплотным, отлично работал в нарядах и никогда не спорил. Им предстояло провести на позиции неделю, а может, и больше, если занесёт так, что смена не сможет пробиться сквозь снежные заносы, и необходимо было получить на складе продукты на этот срок. А лучше с запасом, и Ромка послал туда Мирзабекова, поскольку кладовщиком был его земляк. И тот не подкачал, притащив продуктов вдвое больше положенного. В общем, отправлялись в караул как на праздник. В наилучшем расположении духа. В армии ведь кайфуешь от самых простых вещей, лишь бы выскользнуть хоть на время из-под постоянного наблюдения и прессинга начальства.

Они сменили караул во главе с сержантом Комником. Гриша передал ему под опись караулку, состоящую из домика на две комнаты с нехитрым скарбом, образцы слепков печатей и собственно пусковые, злобно ощетинившиеся на все стороны света зачехлёнными стволами и опечатанные. Дорожки по всему периметру позиции и подходы к пусковым были хорошо расчищены, караулка сияла чистотой, во всём чувствовалась железная рука сержанта Комника. Пока они с Гришей занимались приёмом-сдачей документации и проверяли объекты охраны на территории, караульные также сдавали-принимали имущество в караулке и общались. Уезжающие рассказали, что Комник в натуре заставлял их заступать на пост каждые два часа, как положено, и сам периодически ходил, проверял бдительность. А от отдыхающих требовал изучать Устав гарнизонной и караульной службы и отвечать ему статьи наизусть. Всё-таки Гриша был шизанутый. Из него точно получится настоящий партийный руководитель, куда он, похоже, метил. Совсем недавно его приняли кандидатом в члены КПСС, и теперь перспективы после службы перед ним открывались самые радужные. Тем более что на дембель он уходил уже этой весной, ведь с высшим образованием служили полтора года. Ромка завистливо вздохнул.

Когда "Урал", обдавая окрестности сизым дымом, скрылся из глаз, увозя старый караул, а Мирзабеков вернулся типа с поста, Ромка провёл короткий инструктаж. Он не будет, как Комник, требовать реального несения караульной службы, ибо здесь это бред сивой кобылы. Это всем очевидно. На сотни километров вокруг раскинулась безжизненная, занесённая метровым снежным покровом пустыня. Ни один диверсант сюда не доберётся. И даже не потому, что не сможет, а потому что это на хрен никому не спёрлось. Проверяющие теоретически могут, Бреславский каждый раз грозился, напутствуя очередной караул, но практически этого на их памяти ни разу не было. Однако на этот случай один из караульных, тот, чья очередь быть на посту, должен следить за дорогой через окошко и, если что, моментально выметаться за дверь, не забыв прихватить АКМ. Он же должен раз в два часа обходить весь периметр и проверять порядок и печати. Так, на всякий случай. Понятно, что они должны чистить дорожки каждый день, если идёт снег. Работать будут все, он взглянул на Арсланова, тот согласно кивнул. А в остальном — ура! И они принялись помогать Мирзабекову, который затеял готовить настоящий узбекский плов. А завтра будут пирожки с картошкой. Ромка чуть слюной не захлебнулся…

Почти всё время они спали. Спали одетыми и завернувшись в огромные овечьи караульные тулупы, в которых должны были нести службу на посту. Они спали, а в остальное время готовили и ели. И это было прекрасно! Наверное, это было лучшее время за почти полтора года Ромкиной службы. Он просыпался, ел, обходил периметр, убеждаясь, что ничего не изменилось, приходил и снова заваливался на голые доски места отдыха караульных свободной смены, завернувшись в мягкий и тёплый тулуп, который за годы своей службы видел десятки или сотни таких, как он. Им повезло, начался буран, да такой, что никто к ним не пробился бы, даже если б захотел. Отрубился телефон, видимо, где-то ветром порвало кабель, и они оказались полностью отрезаны от внешнего мира. О чём ни секунды не жалели. Солдат спит — служба идёт!

Так прошло три или четыре дня. А потом случилась беда. Арсланов заболел. Всё началось с обычной ангины, и никто не придал этому значения. Но однажды ночью он разбудил Ромку, и тот ужаснулся: в неясном свете дежурной лампочки лицо Халида было синим. Он с трудом дышал и совсем не мог говорить, только сипел что-то неразборчивое. Горло так опухло, что он задыхался. Ромка сорвал печать с аптечки, высыпал содержимое на стол, но там оказались только бинты, вата, йод и прочая херня. Телефон не подавал признаков жизни. Проснулись Мирзабеков с Фазлыевым, они тоже не могли ничем помочь. Время шло, и Халиду становилось всё хуже. Когда забрезжил рассвет, стало видно, что его лицо действительно посинело, а не только выглядит таким в свете ночника. Он сидел на скамейке, привалившись спиной к стене, и сильные руки безвольно лежали на коленях. Почему-то он неотрывно смотрел на Ромку, как будто именно сержант мог его спасти. От отчаянья Ромка плохо соображал, у него не было ни одной идеи. Единственное, что приходило в голову, что горлу нужно какое-то тепло, а лучше жар. Халид хотел что-то сказать, но изо рта вырвался только тонкий свист. Почему-то Ромка решил, что это конец, и в его голове будто щёлкнул тумблер. Он выгнал ничего не понимающих, но не сопротивляющихся Мирзабекова с Фазлыевым на улицу. Отрезал большой кусок свиного сала, единственно имеющегося в их распоряжении, и кинул его в металлическую кружку, которую поставил на электрическую плитку: Халид следил за ним уже мало что понимающим взглядом. Было больно видеть такое сильное тело абсолютно беспомощным. В какой-то момент он уже перестал даже сипеть, а лицо из синего превращалось в лиловое. Когда сало растопилось и в чадном дыму начало постреливать, Ромка снял кружку с огненной плитки, взявшись за ручку полотенцем, вынес на улицу и на мгновение сунул в снег, где она зашипела. А потом вернулся, поднёс к губам Арсланова и сказал: "Пей! — Тот слабо замотал головой. — Пей! — повторил Ромка. — Караул, выполнение боевой задачи, ты на войне! А на войне Коран разрешает…" У Халида уже глаза лезли из орбит от удушья, и он раскрыл губы. Ромка запрокинул ему голову и начал осторожно тонкой струйкой вливать огненную жидкость прямо в рот, даже не задумываясь, что обожжёт слизистую. Он вообще мало что соображал в этот момент. Глаза рядового были широко раскрыты, он пытался делать глотательные движения, и всё тело конвульсивно содрогалось. Наконец в кружке ничего не осталось.

Какое-то время ничего не происходило. Халид по крайней мере был жив. А потом случилось чудо. Синева начала спадать с лица. Прямо на глазах. Через несколько минут Арсланов закашлялся, а потом хрипло произнёс:

— Поклянись, что никому не расскажешь!

— Я никому не расскажу…

Когда в караулку осторожно и как-то бочком протиснулись замёрзшие на улице Фазлыев с Мирзабековым. Халид уже спал и его дыхание было ровным. Ромка мыл посуду.

Буран продолжался ещё два дня. А потом небо прояснилось, вышло солнце и вокруг разлилась невероятная, невиданная прежде красота. Бесконечно, насколько хватало глаз и дальше, дальше искрился и переливался на солнце девственно-чистый, безупречно белый снег.

Ещё через несколько дней к ним пробился "Урал". Но это была не смена. В машине было несколько офицеров из их дивизиона, вооружённых калашами, а в кузове — туши сайгаков. Ещё тёплые. Им не приказали, а попросили освежевать туши. И они принялись за работу. Это было несложно. На ляжке делался надрез, туда просовывалась рука, и дальше нужно было отделять шкуру от мяса, не нарушая фасцию — тонкую плёнку, образующую футляр для мышц. Поначалу работа спорилась, тёплая кровь грела руки, и они легко скользили внутри распластанных животных. Но по мере остывания туш становилось всё труднее сдирать шкуры. Заканчивали уже в темноте, и это было мучительно. Солёная кровь не замерзала, но была поистине ледяной, гораздо холоднее, чем может быть вода. Руки нестерпимо ломило. Последнего сайгака офицеры оставили им и укатили, не включая фар. И без того было понятно, что они браконьерничали.

А у Ромки с товарищами наступил праздник. Они работали на морозе несколько часов и ужасно проголодались. Свежезажаренный сайгак казался безумно вкусным. Они ели и не могли остановиться. Отваливались от стола отяжелевшие, но глаза оставались жадными, и рука снова тянулась за очередным куском. Вот оно, настоящее солдатское счастье — когда желудок набит так, что трудно дышать, в караулке тепло и никакого начальства поблизости. А потом они завалились спать.

На следующий день прибыла смена. Было ужасно жаль расставаться с маленьким уютным домиком с трубой и половиной туши сайгака на крыше. Зато какое счастье в глазах нового караула!

Часть VI

Двести миллирентген

А между тем наступил март. Скоро выйдет новый приказ министра обороны, и они станут дедушками. "Спите, милые деды, мне ваш дембель до…" — сколько раз они с тоской и завистью повторяли эти слова. Неужели дождались? Впрочем, в их жизни ровным счётом ничего не поменяется. У них часть уставная — нет дедовщины, нет и привилегий у дедов. Не то что у друга Женьки. Сначала было страшно письма от него читать. Зато теперь пишет, что у него не служба, а малина. Вот только: "…вот только близких людей вокруг нет, не с кем поговорить по душам. Знакомых много, даже среди гражданских, а таких, чтобы можно было положиться, и нет. Чувствую, что и сам изменился. Я был слишком простой и доверчивый раньше. Здесь же научился говорить не то, что думаю. Откровенным ни с кем не бываю. И несмотря на то, что постоянно в коллективе, остро чувствую одиночество…" Ох уж этот коллектив — слово-то какое противное, казённое — коллектив! Так и отдаёт гнилью, пробивающейся сквозь формалин…

Здесь, в армии, Ромка окончательно разуверился в официальной пропаганде и светлом коммунистическом будущем. Вот и Женька к этому пришёл. Полагаться можно только на настоящего друга, и на собственные кулаки, и на хитрость, а не на классиков марксизма-ленинизма. И уж тем более не на коллектив. Это он болезненно, но так ясно ощутил, стоя на очередном комсомольском собрании, где опять выступал в качестве основного блюда, которое готовил шеф-повар Пронин. В рот Ромке вставили мочёное яблоко, потому что его мнение никого не интересовало, а в зад пучок петрушки, чтобы свербило и не заскучал. Повод на сей раз был высосан из пальца, и всё обвинение строилось на догадках и предположениях. Но раз замполиту это надо…

Несколько дней назад, в воскресенье, Ромка вернулся с подсобки навеселе. Это было первый и единственный раз за всё время службы. Он навешал Женю Таточко, ветврача, с которым познакомился и сдружился ещё в учебке, когда лежал там в санчасти с порванной губой. Закончивший ветеринарную академию Женя собирался на дембель. Весь год здесь, в Сары-Шагане, рядовой Таточко прослужил на подсобке, командуя тремя свинарями и следя за здоровьем полусотни свиней. Он позвал Ромку как единственного человека, с которым мог в армии поговорить по душам, чтобы отметить свой скорый отъезд в светлое гражданское будущее. Они редко виделись, но каждый раз были очень рады друг другу. К Ромкиному приходу Женя подготовился как надо — шашлыки и бражка. На подсобке водилось всё. Они вспоминали прошлое и мечтали о будущем, которое у одного было совсем близко, а у другого — ещё не скоро. Интеллигентный и худосочный Женя был удивительно мягким и добрым человеком. И даже в форме, которая всегда была ему велика и сидела мешковато, он выглядел сугубо штатским человеком. Армия далась ему нелегко, несмотря на то что все полтора года Женя умудрился провести не в строевых подразделениях. Но сама атмосфера вокруг заставила его обзавестись домиком, как улитка. И оттуда только осторожно выглядывали рожки, сканируя обстановку вокруг, в любой момент готовые нырнуть обратно. В их редкие встречи с Ромкой он вылезал из домика весь целиком. Вот как в этот раз. К счастью, ему оставалось совсем недолго прятаться в скорлупе. Женя показывал дембельский альбом — вот что армия с человеком делает! Даже интеллигент в энном поколении Таточко обзавёлся таким пошлым атрибутом, как дембельский альбом. У Жени, правда, он был замечательным. Вместо вырезанных из консервных банок ракет и самолётиков, обрамляющих глубокомысленное "Кто не был, тот будет. Кто был — не забудет!", у Жени там был собран целый гербарий засушенных скромных былинок пустыни и фотографии закатного неба над бесконечной равниной. Они отлично посидели, благо было воскресенье и дежурным офицером у Ромки оставался шалопай Мануйлов. Вернулся он хоть и навеселе, но вовремя. Спьяну, правда, похвалился в широком кругу, как отлично провёл время на подсобке. Никто не застукал его с поличным, и он благополучно дотянул до отбоя. И только наутро, когда вернулись офицеры, кто-то стуканул замполиту. Видимо, аукнулась его упёртость на зарядке. Да мало ли кому он дорогу переходил? И не раз…

Замполит поднимал одного за другим его сослуживцев и просил обрисовать моральный облик комсомольца Романова, а также рассказать, что им известно о его пьянстве. О пьянстве говорилось как об общеизвестном факте, который не требует доказательств, а нуждается лишь в красочных подробностях, чтобы подчеркнуть всю низость его падения. Встающие мялись, мычали и старались отделаться дежурными бессодержательными фразами. Замполит начинал нервничать и подключил тяжёлую артиллерию. Поднявшийся Комник, глядя Ромке прямо в глаза, коротко, но ёмко охарактеризовал его как недостаточно зрелого и сформировавшегося младшего командира, который то проявляет принципиальность, то заигрываете подчинёнными. Также он добавил, что не до конца уверен в преданности сержанта Романова целям и задачам комсомола. По поводу воскресного инцидента Комник честно сказал, что пьяным Романова не видел, но чувствовал от него запах спиртного, а также слышал рассказ, что тот на подсобке отмечал скорый дембель рядового Таточко. Ромка даже не особо удивился — в этом был весь Гриша Комник. Вот только в Гришину безоглядную веру в коммунистические идеалы Ромка тоже не верил. Зато верил, что Комник далеко пойдёт. И одновременно понимал, что им не по пути. Затем замполит поднял Терлоева, который недавно получил ефрейтора. Что означает "отличный солдат". Умар не так уверенно, как Комник, но тоже подтвердил, что слышал рассказ про подсобку и чувствовал запах спиртного. После этого ещё несколько человек сказали, что рассказ слышали, но признаков опьянения не заметили. И только выступающий последним Арутюнян сказал, что в рассказе Романова про подсобку не было ни слова, что он там выпивал. Также, сказал Вартан, он не заметил ни малейших признаков, что Романов пьян, и запаха от него не чувствовалось.

До поры до времени Ромка был зрителем на собственном судилище. Он воочию убедился в том, что и так чувствовал всё время. Любовью у сослуживцев он не пользуется, и положиться практически не на кого. Наконец замполит предоставил ему слово. И это выглядело как последнее слово уже приговорённого. Но Ромка не собирался сдаваться. Он встал и сказал, что на подсобке был, Женю провожал, но не пил. А запах объясняется тем, что у него разболелся зуб и фельдшер Таточко дал ему ватку, пропитанную спиртом, чтобы положить на этот зуб. Вот он с этой ваткой и ходил. Что, выкусили? Нельзя же приговорить без доказательств. Это вам не тридцать восьмой год.

Однако замполиту было всё равно. Решение он принял давно, и всякие мелочи вроде доказательств его не волновали. Ромку исключили из комсомола… Картина Репина "Приплыли"! Он был раздавлен. Будущее рушилось на глазах. Куда в этой стране без комсомольского билета? Не то что в МГУ не восстановят, нив один вуз не примут. Разве что кочегаром в котельную…

* * *

Такого результата не ожидал никто. Кроме замполита, естественно. К Ромке подошёл Комник и извинился: "Рома, я говорил то, что думаю, но не ожидал, что за это можно исключить. Если бы знал, как всё обернётся, промолчал бы…" Ромка не держал на него зла. Да и ни на кого не держал, он вообще был очень отходчив. Первая реакция — горькая обида — прошла. И сменилась тупым равнодушием. Там, на собрании, слушая слова сослуживцев и не веря в то, что слышит, он испытан потрясение. Он воспринял произошедшее как предательство. И его реакция была глубоко личной и крайне болезненной. Пожалуй, ему ещё не приходилось сталкиваться с подобным. В его юной жизни случалось уже немало испытаний — его били толпой, предавали и сдавали ментам, менты кололи и не раскололи, любимая, обещая любовь до гроба, бросила при первых же трудностях. Было всякое… Но чтобы те, с кем он вместе мёрз, и голодал, и ненавидел тупую, равнодушную систему, принесли его в жертву этой системе, даже ничем не рискуя… Наверное, с ним что-то не так. Об этом он меланхолично думал, когда утихли первые эмоции и расхотелось немедленно бежать на край света и там спрятаться. Неужели он заслужил такой финал и это справедливая оценка его личности? И он совсем не такой, каким видит себя сам, — справедливый и преданный. А на самом деле он тот, кого не западло вломить крысе-замполиту, даже не скрываясь… Кто-то вроде Горбатько…

К нему подошёл Арсланов. Они отнюдь не стали друзьями, и их отношения никак не изменились внешне после случая в карауле. Горец замялся и, казалось, не знает, как сказать то, что хочет выразить: "Сержант, ты не переживай. Они — козлы!" Это всё, что он сказал. Но Ромка впервые слышал, чтобы кавказец сказал что-то подобное, в том числе и про своего земляка. Не сказать, что ему сильно полегчало, но он прекратил мучительное самокопание и впервые подумал, что дело может быть не только в нём. И эта простая мысль оказалась прямо-таки чудодейственной. Он вдруг увидел всю ситуацию со стороны и как бы выпуклой. Вот он со стороны — мечущийся, не-определившийся. То принимающий непростое и вроде бы взрослое решение "мне с ними детей не крестить!", то чувствующий в глубине души, что ему не по пути с Комником, замполитом, Бреславским и иже с ними. Чувствующий, что правды нет ни там ни там. А где она? В тупом "дотерпеть до дембеля", как у Копытова и Парасюка? В умении устроиться с максимальным комфортом где бы то ни было, как Васильев? В мудрости Арутюняна? В ущербности Горбатько или непосредственности Мамалыги? Нет. У него свой путь! Какой? Он не знает. Ешё не определился, но чувствует, что другой. И он другой. И за это его судили. Он не такой, как они. А иных не любят… Так что привыкай. Тебе с этим идти по жизни. А путь ещё только предстоит найти. Свой путь. И свой круг…

Вот теперь полегчало!

* * *

У них ЧП. Умер командир дивизиона подполковник Скабреев. Тот, что гонял Ромку по кругу, не давая напиться. Но Ромка уже успел забыть это и теперь, как и все, испытывает растерянность. Вот был человек — и нету! Это трудно представить в девятнадцать, когда из самого жажда жизни так и прёт! Никто не знает, что произошло с подполковником. Известно только, что он был один из старожилов полигона. Прослужил здесь больше десяти лет и неважно выглядел в последнее время.

Ромка стоит на тумбочке. Он дежурный по батарее, и весь наряд работает, а он, соответственно, скучает на тумбочке. Только что закончил шлифовать скорпиона в смоле, и вовремя! В казарму заходит подполковник Дмитриенко, уже назначенный новым командиром дивизиона.

— Смир-р-рна! — орёт Ромка пустой казарме, прикладывает ладонь к шапке и громко начинает докладывать: — Товарищ подполковник, за время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось! Дежурный по батарее сержант Романов!

— Вольно!

Дмитриенко — молодой подполковник и технарь. Он даже выглядит как гражданский. В нём очень мало от строевого офицера. Да он им и не является, по сути. До вчерашнего дня он был начальником отдела обеспечения, то есть отвечал за техническое обеспечение стрельб и возглавлял группу офицеров-инструкторов. Похоже, он никогда не имел дела с личным составом, сделав блестящую карьеру в инженерных должностях. Ему немного за тридцать, и он уже подполковник. Прямая противоположность своему предшественнику и тому же Бреславскому.

— Романов, а где батарея?

Вопрос, мягко говоря, не совсем уместный для командира дивизиона, куда батарея входит составной частью. Его большей частью. То есть весь дивизион как раз и состоит из батареи и группы офицеров-инструкторов. И не знать, где в любой момент времени должно находиться вверенное ему подразделение, ни один командир не имеет права. Во всяком случае, непростительно демонстрировать это подчинённому. В кабинете на стене висит расписание, пойди и посмотри. Это лишний раз показывает, что новый командир далёк от работы с личным составом. И Ромке это очень импонирует. Подполковник ему симпатичен. Чего не скажешь о майоре Бреславском, он прямо-таки возненавидел Дмитриенко, считая того выскочкой, который подрезал причитающуюся ему должность. Впрочем, сейчас комбата нет в казарме.

— Батарея находится на занятиях по тактической и специальной подготовке! — и чуть тише: — Чистит снег на позициях…

Подполковник понимающе хмыкает. Потом, словно что-то вспомнив, серьёзнеет и то ли спрашивает, то ли размышляет вслух:

— Значит, раньше чем к обеду не вернутся…

— Так точно! По расписанию должны быть к обеду. А могут и задержаться. Майор Бреславский приказал не возвращаться, пока дорогу полностью до седьмой позиции не расчистят…

— Так, вот что… Тогда собери своих дневальных. Одного оставишь на тумбочке вместо себя. А ещё одного, кто посообразительнее, бери с собой, марш в каптёрку переодеваться в парадку, и чтобы через двадцать минут были в штабе. Там получите проездные документы. Будете сопровождать тело подполковника Скабреева на родину.

— Есть сопровождать тело!

— Выполняйте!

Грех, но Ромка едва сдержал улыбку от уха до уха от счастья.

Он выбрал себе в спутники рядового Онищенко. Валера Онищенко, высокий статный красавец-хохол, был запевалой и правофланговым в батарее. Здорово, что Валерка оказался с ним в наряде. Уже вечером они вылетели грузовым Ил-86 с военного аэродрома в Москву. Старшим с ними был пожилой подполковник Смоленцев, приятель покойного. Он не выглядел убитым горем. А выглядел как любой офицер, вырвавшийся из такой дыры. То есть красным и неестественно возбуждённым. Сидели в грузовом отсеке, и между ними стоял тяжеленный цинк в деревянном коробе, на который подполковник периодически ставил гранёный стакан, в который наливал до трети. Приземлились в Чкаловском и на комендантском УАЗе уже почти ночью добрались до Ленинградского вокзала, где сдали гроб в багажное отделение. Поезд в Таллин, столицу Эстонской ССР, отправлялся утром, и у них была целая ночь. Подполковник прямиком отправился в вокзальный ресторан, а их отпустил до утра. Ему было меньше года до дембеля и всё пофигу. Им реально повезло с командиром. А потом повезло ещё раз, что метро всё ещё ходило. И спустя какой-то час они оказались в его бывшей общаге на Шаболовке. В женской общаге. Конечно, там все спали. И конечно, он стучал в пятьдесят пятую комнату, пока не открыли. Заспанная Маринка только очумело произнесла: "Ой, Ромка…" — и повисла у него на шее. Вы глянула Танька в ночнушке, и Валера залился краской. Потом они бухали, пока не начало светать и пора уже было на вокзал. И ничего не было. Как обычно в пятьдесят пятой. Нет, конечно, было душевно и необыкновенно тепло. И ребята чувствовали себя как дома, будто их тут всегда ждали и ужасно рады. И так оно и было. Всё было как всегда и ничего не было…

Они прибыли в маленький эстонский городок Силламяэ. На родину подполковника Скабреева. Их ждали. Все формальности были достаточно быстро улажены. И вот похороны. Играет военный оркестр. Ужасно холодно. Зима не желает сдаваться, несмотря на конец марта. У музыкантов красные руки и носы. Они тоже мёрзнут, но это ощущение не идёт ни в какое сравнение с утренними разводами в части, когда Ромка испытывал физическое страдание и тупую безысходность от бессмысленного и бесконечного стояния на морозе по стойке смирно. Какие-то люди говорят очень формальные речи о том, каким замечательным человеком был покинувший их подполковник. Складывается впечатление, что его здесь почти не знали. Или давно и безвозвратно забыли. Тихо и безнадёжно плачет только маленькая старушка в чёрном платке. Мама. Она хоронит сына, который навсегда останется для неё шустрым и ласковым мальчишкой.

Ромке её ужасно жаль. Хочется обнять за плечи и сказать что-то доброе и хорошее, утешить. Хотя как тут утешишь? Вспоминается усталое и злое лицо ещё живого подполковника и его полный заинтересованности взгляд на секундомер. Абсолютно неуместное здесь воспоминание. Которое так не вяжется с дежурными фразами о честности, доброте и отзывчивости усопшего. Ромка вовсе не держит на бывшего командира зла. И никогда не держал. Скорее он был ему безразличен и даже вызывал непонятную жалость. Как человек с неухоженной судьбой. Вот мы, мол, рано или поздно уйдём на дембель, вернёмся в настоящую, интересную и насыщенную жизнь. А он так и останется в этой грязножёлтой дыре навсегда… Не остался. Сбежал. И сейчас его совсем скоро ждёт уже другая — чёрная и развёрстая дыра с холмиком стылой земли сбоку.

Сухо треснул залп комендантского взвода. Ещё и ещё раз. А потом были поминки. Естественно, туда пригласили сослуживца и боевого друга погибшего (почему погибшего?) — подполковника Смоленцева. Подполковник как-то ненавязчиво намекнул, что с ним солдатики, и они тоже оказались за столом. Вот душа-человек! Было ощущение, что все только и ждали этой минуты. Так лихо руки с рюмками потянулись было чокнуться, но в последний момент кто-то опомнился: "Не чокаясь!" Выпили. И ещё раз выпили. И закусили холодцом. И снова выпили. И разом заговорили. И вот тут-то наконец выяснилось, как все любили безвременно усопшего. Говорили ужасно проникновенные тосты. И даже плакали, громко всхлипывая и сморкаясь в носовые платки, люди, которые ещё час назад на кладбище путались в отчестве покойного. Дали слово боевому товарищу, и тот не подкачал, рассказав, какой заслуженной любовью и уважением пользовался подполковник Скабреев среди сослуживцев и подчинённых. "Да вот взять хотя бы сержанта… как тебя… Романова. Ну-ка, скажи, Романов!" Ромка неожиданно чувствует на себе взгляд десятков нетрезвых глаз. Они с Валеркой тоже выпили, их разморило в тепле — и тут! Он неловко встаёт, открывает рот, ещё не зная, что сказать, и неожиданно для самого себя затягивает: "Опустела без тебя земля…" Толкает ногой Валерку под столом, и тот мгновенно подхватывает чистым и сильным голосом: "Как мне несколько часов прожить…" С готовностью подхватили и все остальные. Когда поминки закончились, их долго благодарили и жали руки. Особенно Валерке, который покорил всех своим голосом. Дали с собой остатки еды и бутылку водки.

Ночевали они в местной воинской части, где Ромку встретили со всеми почестями, как новоиспечённого дедушку. Часть была классическая, и молодые шуршали "только в путь". Ромка с Валеркой только диву давались, когда щуплый дед на центральном проходе после отбоя пробивал в грудину салабону за то, что тот не строевым шагом подошёл к выключателю, чтобы погасить свет. У салабона кулаки были как пивные кружки, но он безропотно сносил экзекуцию, вытянув руки по швам и глядя на деда с беспросветной тоской в глазах. "Я бы не выдержал", — шепнул Валерка Ромке. Тот кивнул. Они распили с местными стариками принесённую бутылку водки и долго слушали про установленные здесь правила. "Эх, нет больше порядка, как раньше! — сокрушался всё тот же тщедушный дедушка. — Вот мы летали так летали…"

Наутро на вокзале случился казус. Их не пустили в поезд. Добрейший подполковник появился там в семь утра "на рогах". У вагона он долго искал билеты, роясь по всем карманам и роняя на перрон деньги и служебное удостоверение. Ромка с Валеркой подбирали. Всё это время проводница-эстонка пристально рассматривала всех троих, поджимая тонкие губы и презрительно морща нос. А когда билеты были наконец найдены и до отправления оставалось не больше минуты, она вместо того, чтобы впустить их в вагон, позвала начальника поезда и долго ему что-то говорила по-эстонски. Они нерешительно топтались у двери, потирая красные от утреннего мороза носы и уши. Но вот поезд дёрнулся, начальник в форменной фуражке с белыми, неживыми, как у варёной рыбы, глазами ткнул подполковнику в грудь их билеты и отрывисто пролаял: "Нельзя пускать!" Поезд тронулся, дверь в тамбур захлопнулась, а они остались стоять на белой заснеженной станции…

Подполковник запоздало начал возмушаться, и они насилу увели его в зал ожидания, где прятались от военного патруля, периодически появляющегося на перроне. Ромка достал у спящего деньги из кармана и купил новые билеты на дневной поезд до Ленинграда. Подполковник никак не хотел просыпаться, когда поезд подошёл, и они еле доташили грузное и ужасно тяжёлое тело до вагона. И на сей раз уже русская проводница не хотела их пускать, аргументируя свою позицию тем, что вояка непременно заблюёт вагон. Ромка буквально умолил её, поклявшись, что они всё уберут, если что. "Если что" не случилось, и они благополучно прибыли в город на Неве — колыбель Великой Октябрьской социалистической революции, откуда подполковник был родом. Там проспавшийся и ничего не помнящий командир отпустил их на двое суток "погулять по городу, ознакомиться с театрами и музеями, но не безобразничать — смотрите у меня!", выдав червонец на двоих. Не разгуляешься, но они были на седьмом небе от радости. К счастью, у Ромки в Ленинграде жила родная тётя, к которой они нежданно-негаданно и завалились под вечер. Тётя жила одна и была очень рада видеть любимого племянника. Хоть бы и с другом. Она накормила их пельменями, отобрала и бросила в стирку бельё, а взамен выдала две свои ночные рубашки, которые рослым парням были выше колен, и они потешались, глядя друг на друга в женских ночнушках в рюшечках. Впрочем, сон их сморил очень быстро и они уснули на застеленном полу крохотной однушки. Сама же тётя Аня не спала полночи, стирая и готовя двум здоровенным оглоедам на весь день.

Проснулись они только к обеду. Тётя давно была на работе, на столе лежала записка, на плите стояла кастрюля со щами и сковородка с котлетами, а в ванной висело сохнущее бельё. Наевшись до отвала, они всё в тех же ночнушках принялись дурачиться и драться подушками. А потом валялись на полу и слушали бобинный магнитофон, откуда волнующий женский голос проникновенно пел: "…Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю?" Конечно, она была нив чём не виновата, они тоже. А наоборот — бесконечно счастливы. Свобода! Свобода валяться на полу, драться подушками, слушать музыку — это бесконечное, ничем не замутнённое счастье! Как не могут понять такую простую вещь те, кто никогда не был лишён этого, и как пронзительно ощущают они!

Два дня пролетели как миг. Они сходили в театр, благо были в парадках, которые почистили и отутюжили. Попали в Эрмитаж. Но в основном просто гуляли и не могли нагуляться по городу! Познакомились с двумя подружками, которые очень расстроились, что мальчикам завтра уезжать. Пили ситро и ели мороженое. Щипало в носу и в глазах, потому что завтра неотвратимо наступало. И наступило…

Они встретились в аэропорту с красным как рак подполковником и улетели в Алма-Ату, а потом на поезде добрались до Приозёрска, где оказались впервые. Снег уже сошёл, гарнизон был маленьким аккуратным городком на берегу величественного Балхаша. Он был бы довольно милым, если бы не был таким пыльным и ветреным. И Ромка, который мечтал увидеть место, куда сбегают от них офицеры на выходные, неожиданно испытал необъяснимую жалость к ним и их семьям. Казалось, совсем неуместную в его положении. Об этом он думал, глядя на простое русское лицо подполковника Смоленцева, изборождённое ранними морщинами, пока они тряслись в "Урале" с крытым верхом. Потом он вспомнил, как их везли этой же накатанной в степи дорогой год назад и как страшила тогда неизвестность.

Действительность не оказалась сильно радужнее, это особенно остро ощущалось после короткого глотка свободы. И он привычно начал загонять чувства и эмоции глубоко внутрь, готовясь к встрече с родной частью. Судя по сосредоточенному, заострившемуся лицу Онищенко, тот испытывал нечто подобное.

* * *

Чем ближе становился дембель, тем больше он нервничал. Прошла короткая весна, когда вся степь покрывалась маленькими низкорослыми тюльпанами и было необыкновенно красиво. Снова наступила жара. Но жара, как они уже знали, много лучше холода. У Вейзера в каптёрке в тумбочке расплавилась восковая свечка, при свете которой они, бывало, сиживали зимой. Обстановка вокруг Ромки непонятным образом накалялась. У него снова испортились отношения с Рыжиковым, который возомнил себя суровым военачальником. Как коршун, кружил вокруг замполит Пронин и, казалось, примерял на Романова роль идейного противника воинской дисциплины. Бреславский требовал жёсткого выполнения приказов, в то время как дистанция с личным составом практически стёрлась. Они прослужили вместе уже больше года, и было очень трудно принуждать заматеревших подчинённых, не имея ни отчётливого кнута, ни тем более пряника. Уволились в запас Комник и Арутюнян. На их место Бреславский назначил Терлоева и Эльмурзаева, которым присвоили младших сержантов. При этом теперьТерлоев исполнял обязанности старшины в отсутствие прапорщика. Именно он водил батарею в столовую и проводил поверки личного состава. И все сержанты вынуждены были докладывать ему и отдавать честь при этом, как положено. Он козырял в ответ. Ромка был уверен, что тот не забыл, кому обязан отсидкой на губе. Отношения у них были натянутыми. Некоторые рядовые побывали в отпуске, в отличие от большинства сержантов. Кто-то получил ефрейтора. Чувствовалось, что их уже списали со счетов и подчинённые, и сам Бреславский, который делал назначения с учётом их скорого увольнения. Наступили пресловутые сто дней до приказа. Он всё чаше слышал в ответ на приказания: "Романов, расслабься. Тебе что, больше всех надо? Думай о дембеле…" Он бы и рад, но Бреславский нет-нет да вызывал сержантов на ковёр и дрючил, чтобы не расслаблялись. Всякий раз поминая по поводу и без, что кто-то может уволиться уже в октябре, а кто-то и в двадцать три пятьдесят девять тридцать первого декабря. С него станется! В его угрозы верилось куда охотнее, чем в обещания. Почему-то Ромке казалось, что тот каждый раз смотрит при этом на него. Нервы были на пределе. Он очень боялся сорваться и сотворить что-нибудь непоправимое. Как чуть было не произошло в ситуации с Халиловым в учебке. В голове назойливо крутилась мысль о том, как важно пораньше вернуться в Москву и восстановиться в университете. Ведь сессия будет на носу. А ему ещё разницу в экзаменах и зачётах сдавать между дневным и вечерним. Да и одичал он здесь порядком, забыл всё на свете. Даже его русский язык оставлял желать лучшего. Это мягко говоря. Как-то недавно рядовой Никишин, призванный из Ленинграда, заметил ему: "Товарищ сержант, вы сами-то слышали, что сейчас сказали Абаеву?" Он недоумённо уставился на бледного доходягу в очках. Тот выдержал взгляд и повторил за ним: "Кутынгясске джаляб, шинель на вешалку поставь, берёнэт кхунэм, а то рога обломаю!" Да, вряд ли его поймут в МГУ… А ещё это исключение из комсомола — надо что-то придумать, чтобы вообще не оказаться парией на гражданке. В общем, голова шла кругом и прятавшиеся почти два года эмоции полезли наружу. Он еле сдерживался, чтобы в ответ на пререкания не зарядить кому-нибудь в дыню прямо в строю. А там будь что будет! Нет, нельзя, терпи — ты знаешь, что может быть…

Доканывал окружающий идиотизм, пронизывающий всю армейскую жизнь. Уже, казалось бы, давно привык, даже сроднился с тем, что квадратное нужно катать, а круглое — таскать. Но именно сейчас, под дембель, почему-то снова, как в самом начале службы, стало ужасно раздражать отсутствие элементарной логики в их действиях. Теперь они закапывали траншеи, которые рыли в прошлом году. И собирали по степи отстрелянные части ракет, помимо всего прочего содержащие в себе остатки очень токсичного топлива. Из них они выкладывали нечто вроде бордюров для грунтовых дорог вокруг части. Теперь он уже не сомневался, что большинство поставленных задач, ради выполнения которых в лихорадочном темпе они так рвали жопу, придумывалось начальством просто для того, чтобы занять личный состав. Никакого внятного и логичного объяснения, зачем они здесь нужны в таком количестве — все восемьсот человек, просто не существовало. Да и зачем страна кормит армию в размере четырёх с половиной миллионов человек (самая большая в мире), из которых две трети копают и таскают, тоже непонятно. Наверное, прав замполит, нюхом учуявший: он — идеологический враг Нет, не своей родины. А того одряхлевшего, безумного и бесчеловечного режима, что ею правит. "Перестань так думать, не дай бог вырвется где-то! Засунь своё мнение поглубже в… и просто дотерпи до дембеля", — уговаривал он себя. Сколько там до приказа — пятьдесят семь, пятьдесят шесть, пятьдесят пять дней? На одной ноге достоять можно… Так он все два года и стоит на одной ноге. И кажется, больше не может…

Очередное занятие комбата с сержантами. Сколько их уже было? Они давно привыкли и поняли, что Бреславский во время этих занятий решает исключительно свои собственные задачи. В конце, как всегда, звучит дежурное: "Вопросы есть?" Вопросов, как всегда, нет. И вдруг он откуда-то со стороны слышит собственный голос: "Товарищ майор, у меня вопрос!" — "Да, Романов, спрашивай". — "Товарищ майор, вот вы же умный человек и двадцать пять лет прослужили уже…" Он видит, как напряглись собравшиеся было расходиться сержанты. "Остановись!" — вопит сознание. Но он ныряет с обрыва: "Почему такой долбоебизм в армии? Почему вы заставляете нас, а мы — подчинённых делать совершенно бессмысленные вещи? Никому очевидно не нужные. Никаким образом не повышающие обороноспособность страны. Почему все два года срочника доводят до состояния недумающей скотины и главное для него — беспрекословно выполнять любые, даже самые дурацкие приказы?" Выпалил и по-настоящему испугался.

Но майор на удивление не взорвался, не затопал ногами и не закричал. Нет. Он снял очки, привычно потёр переносицу, оглядел их внимательно, словно решая про себя, заслужили ли они ответ, и наконец заговорил: "Представь, Романов, что началась ядерная война. А она начнётся. Ты на командном пункте глубоко под землёй. И к тебе стекается информация обо всех целях, атакующих столицу. И ты отдаёшь команды на перехват. И вдруг перебило кабель связи. И твои команды не уходят, дивизионы не слышат тебя. И кабель нужно срочно починить. Но на поверхности двести миллирентген в час! Смертельная доза. И ты должен послать связиста на верную смерть. А самый сильный инстинкт в человеке — это инстинкт самосохранения. Ни один думающий и свободный индивид не пойдёт на смерть добровольно… — Майор снова оглядел притихших сержантов. — А бессловесная скотина, как ты выразился, недумающее, забитое существо пойдёт. Потому что боится командира больше всего на свете! Даже больше смерти…"

Всё встало на свои места. Было слышно, как за окном прошла куда-то соседняя батарея. За дверью переговаривались дневальные, до блеска натирающие центральный проход. Сидящие в комнате сержанты не смотрели друг на друга, а майор не смотрел на них. Он смотрел в угол, как будто там висела икона. Но иконы не было, а был портрет Ленина, висящий по центру стены. На него майор не смотрел.

* * *

С первой партией на дембель уехал старший сержант Горбатько. Как это произошло, никто не видел, и он ни с кем не попрощался. Было понятно, что вторым домой поедет старший сержант Васильев. Будущее остальных сержантов было туманно. Тридцатого октября старший сержант Романов привычно в последнее время находился в наряде дежурным по батарее. Их вывели за штат, и отделениями теперь командовали другие. Его отделением командовал младший сержант Хасанов, а не Арсланов, хоть он и написал рапорт, как обещал Халиду когда-то. Но у Бреславского было своё мнение.

Он сидел в каптёрке и расчёсывал шинель металлической щёткой, отчего она становилась пушистой и напоминала шкуру неизвестного животного. Скорее всего — йети. В последнее время он погрузился в безразличное оцепенение. Уже не было сил ждать свободу, и, казалось, она не наступит никогда. В нём что-то треснуло. А именно — вера в людей и принципы. По-видимому, это была защитная реакция, чтобы не потерять веру в себя. Как там? Гнись хоть до земли, но не ломайся…

— Дежурный по батарее, на выход!

Он выскочил. В казарму зашёл командир дивизиона Дмитриенко.

— Товарищ подполковник, за время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось! Дежурный по батарее старший сержант Романов!

— Вольно! А где батарея? — Дмитриенко так и оставался технарем и никогда не знал, где находится личный состав. Все дела, связанные с батареей, он отдал на откуп Бреславскому и не вникал в подробности, занимаясь только подчинёнными офицерами-инструкторами. Поэтому, в частности, он и не подозревал, что Ромка залётчик, исключённый из комсомола.

— Батарея на стрельбище!

— И Бреславский там же?

— Так точно!

Казалось, подполковник несколько растерялся. Такое впечатление складывалось всегда, если вопрос касался личного состава, а комбата под рукой не было… Но тут лицо комдива разгладилось:

— Романов, ты же у нас сейчас увольняешься?

— Так точно! — сердце замерло и пропустило удар…

— Ну, вот и хорошо! Давай собирайся мигом — и в штаб. Сегодня очередная партия отправляется. А я пойду подпишу приказ…

— Есть!

Ноги ослабли. Такое с ним было, когда он двенадцатилетним пацаном первый раз вышел на ринг на соревнованиях и увидел, что у его противника уже волосатые ноги. В голове билась одна мысль: только бы Бреславский не вернулся раньше времени! Он рванулся в каптёрку, где давно всё было готово. А через пятнадцать минут уже был у штаба. Постепенно на площадке перед штабом собирались дембеля из других подразделений. Все обнимались и нервничали. Он — больше всех. Время подходило к обеду, и батарея вот-вот должна была вернуться. А с ней и комбат, у которого наверняка были другие планы по поводу старшего сержанта Романова и сроков его дембеля.

Вот уже, пыхтя выхлопом, подошёл "Урал". Неожиданно он увидел бегущего Попова. За ним — Акматов. А потом и всё его отделение. Они прорезали небольшую толпу у штаба и с ходу принялись обнимать Ромку и трясти ему руку: "Покедова, сержант! До свиданья! Не поминай плохого! Пиши!" Последним вразвалку подошёл Арсланов и стиснул его в таких объятиях, что, казалось, воздух вышел из лёгких. И тут он увидел прихрамывающего, семенящего Бреславского. Тот мельком скользнул по ним взглядом, не предвещающим ничего хорошего, и стремительно скрылся в штабе. У Ромки сердце ухнуло в пустой желудок. Успеет или нет?! Пацаны вокруг ещё что-то говорили, похлопывали его по плечу Он отвечал на автомате, клялся, что никого не забудет, обещал писать. Прибежали сержанты и также принялись его обнимать и радуясь, и завидуя. И он думал, что провёл с ними два года, мёрз и голодал, но мог уехать не попрощавшись и ничто бы не дрогнуло в душе. Из штаба вышел Бреславский, и Ромка сразу понял, что тот не смог ничего сделать. Не смог отнять и затолкать в клетку его счастье. Его свободу! Майор подошёл, молча пожал ему руку и отдал документы. Только теперь Ромка увидел, какой же он уставший, старый и маленький…

— По машинам! — раздалась команда.

Фигурки в начёсанных шинелях принялись ловко запрыгивать в кузов. Запрыгнул и он, совершенно не чувствуя гравитации. Тело просто взлетело в воздух и очутилось в кузове "Урала". Машина дёрнулась, окуталась сизым выхлопом и урча поползла от штаба, а провожающие принялись расходиться. Их ждал обед, но его это уже не касалось. А в подкладку шинели была зашита его учётная карточка комсомольца и два чистых бланка части с печатями, которые ему под страхом трибунала выкрал и передал земляк-москвич, служивший секретником в штабе. Его земляк-Лёня Брусенцов с Тишинки!

Во все кассы аэропорта Алма-Аты стояли длиннющие очереди. Стояли непонятно зачем, ведь билетов на ближайшую неделю всё равно никуда не было. А уж в Москву и подавно. Он сразу отправился к окошку администратора, куда тоже была очередь, но поменьше и шла быстрее — администратор, довольно молодая и миловидная женщина, отфутболивала всех, практически не слушая. По нему она тоже скользнула равнодушным взглядом и уже открыла было рот, чтобы бросить дежурное "билетов на Москву нет", как он опередил и, в смятении глядя на неё распахнутыми голубыми глазами, произнёс, срываясь от волнения: "У меня жена рожает!" Что-то дрогнуло в лице молодой женщины, она сняла трубку телефона и негромко произнесла в неё: "Зин, к тебе подойдёт солдатик. Как фамилия? — это уже обращаясь к нему. — Романов. Сделай ему на девятнадцать сорок на Москву. У него жена рожает…"

Его удивило даже не то, откуда он взял про жену, едва взглянув на администратора. Его удивило, как легко он соврал, безошибочно найдя у незнакомого человека слабое место и не стесняясь надавив туда. Он никогда не позволил бы себе такого до армии.

В Москве шёл снег. Он легко падал, снежинки кружились в свете рекламных огней. Было тихо и торжественно. Ромка знал, что теперь это его город…

Content

Гатин Игорь Борисович Батарея, подъем!

Батарея, подъем!

Часть I Холод

Часть II Упал на сапог (санчасть)

Часть III Здравствуй, Сары-Шаган

Часть IV Ты или тебя

Часть V И снова холод

Часть VI Двести миллирентген