Капитан

Глава 1

Командующий эскадрой Тихого океана вице-адмирал Оскар Старк задумчиво стоял у широкого окна своего кабинета, по давней привычке сцепив руки за спиной и поглядывая на внутренний рейд Порт-Артура. Стрелки на напольных часах показывали десять минут одиннадцатого. Утро выдалось преотвратным, за окном было мрачно и неприветливо. Волнение на море оценивалось в четыре балла. Ветер нагнал туч, с небес сыпалась мокрая каша, которую по какому-то непонятному для каждого уважающего себя моряка случаю называли снегом. Осадки полностью скрыли гавань, силуэты знакомых кораблей едва угадывались где-то там, среди хмари и волн.

Адмиралу исполнилось пятьдесят восемь лет. Густая, расчесанная надвое борода и шикарные усы в совокупности с короткой стрижкой, седыми висками и залысинами делали его старше. Флотский мундир с тяжелыми золотыми эполетами и орденами подчеркивал статус хозяина, серые глаза казались умными и проницательными.

Старк выглядел внушительно, всеми силами пряча сомнения, неспособность отстоять собственную позицию перед Наместником на Дальнем Востоке и непростые отношения с генералом Стесселем, комендантом Порт-Артура.

Флотские и пехотные офицеры плохо ладили между собой, а Старк не видел реальной возможности что-то изменить. Матросы и солдаты с завидной частотой устраивали драки в портовых кабаках, а как положить этому конец знал один лишь Господь Бог. Японские, английские, американские и немецкие шпионы наводнили город. Китайцы жили своей жизнью, и никто не представлял, что у них на уме. Работы по улучшению порта и артиллерийских фортов значительно отставали от утвержденного графика. Флот впустую дымил на рейде, раз за разом откладывая масштабные учения, которые Старк запланировал еще месяц назад. Десятки дел навалились тяжким грузом, и конца-края не видно. В таких обстоятельствах было не до мелочей, учитывая факт того, что отношения России и Японии стремительно ухудшались. Правда, Наместник Алексеев и представитель министерства иностранных дел Плансон, которого в Артуре за редкостное чутье прозвали дипломатическим барометром, в один голос утверждали, что Япония никогда и ни при каких условиях не решится на развязывание войны. Слишком уж несопоставимыми казались силы русского медведя и островных самураев. Подавляющая часть своих, флотских адмиралов и офицеров, а также пехотных генералов, до которых Старку по большему счету не было никакого дела, придерживались аналогичных суждений. Он и сам считал схожим образом, хотя данные разведки казались тревожными, да и на сердце временами появлялось нехорошее предчувствие.

– Ваше превосходительство, прибыл капитан Храбров, — доложил приоткрывший дверь адъютант. — Велите впускать?

— Да, — задумчиво протянул Старк. Вот и еще одна головная боль, капитан первого ранга Храбров. Смелый, независимый, не по чину самостоятельный командир новейшего крейсера «Наследник» одним лишь своим молодцеватым видом вызывал адмиральский гнев. Звезда молодого флотского офицера взошла, когда тот сопровождал будущего императора Николая II в вояже по Японии и каким-то невероятным образом сумел предотвратить покушение на него сумасшедшего и обедневшего самурая, служившего полицейским. Храбров тогда получил легкую рану, а заодно орден Святого Георгия четвертой степени и внеочередное звание. Более того, он стал едва ли не лучшим другом Цесаревича, судьба ему благоволила. Недурственный обмен, стоило признать! Старк считал, что никаких особых талантов за офицером не водится, ему просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Потом он служил военным агентом на Англо-Бурской войне, о чем успел составить и опубликовать серию заметок, которые характеризовали его как человека тщеславного и излишне самоуверенного.

Главная сложность заключалась в том, что адмирал попал в неприятное двойственное положение. О какой-либо симпатии к командиру «Наследника» и речи не шло, Старк был слишком горд для подобного унижения. Снять с крейсера или отправить того куда подальше он не мог, так как подобное в столице расценят крайне негативно, да и задвигать по службе не получалось. Наместник Алексеев, про которого в узких кругах знали, что тот является незаконным сыном императора Александра II, чутко следил за всеми слухами, веяниями и внутренними перипетиями, происходящей в Царской Семье и потому делал вид, что Храбров полностью его устраивает. Вот и Старку приходилось делать такой вид, несмотря ни на что.

— Ваше превосходительство, капитан первого ранга Храбров по вашему приказанию прибыл! — щелкнул каблуками вошедший офицер. Высокий и худощавый, с гладко выбритым лицом и твердым взглядом голубых глаз, он одним лишь видом вызывал у адмирала изжогу. Да еще и сухой, сугубо официальный тон!

— Как вам известно, мною принято решение отправить вас в порт Чемульпо[1], к нашему посланнику Павлову, — Старк отвернулся, не сумев в очередной раз выдержать взгляд Храброва. На самом деле, подобное решение принял не он, а Наместник, который приказал ему отправить в Корею именно «Наследника». Сам адмирал поступил бы иначе, его выбор склонялся к «Варягу» и капитану Рудневу, мягкому, интеллигентному и дипломатичному человеку, с которым приятно общаться и который знал свое место. — Ваш «Наследник» будет стационером[2]. Вашей основной задачей является защита наших дипломатов в Сеуле в случае осложнения внешней обстановки, наблюдение за японцами и общее поддержание престижа России. Выйти из Артура вы должны завтра, в семь часов утра. У вас все готово? Экипаж? Крейсер?

— Так точно, — уверенно ответил капитан. — Предварительные указания для подготовки к выходу в море вы дали мне трое суток назад. Я загрузился углем, водой, провиантом и всем необходимым, проверил механизмы и приборы.

— Хорошо, — Старк подумал было, что не помешает посетить и осмотреть крейсер, найти какой-нибудь недостаток, после чего устроить показательный разнос капитану и вставить «фитиль», но в последний момент передумал и мысленно махнул рукой — пусть уже идет себе в Корею, одной головной болью меньше. — В канцелярии возьмите официальный приказ и секретный пакет на имя посланника Павлова. Я вас не задерживаю.

Адмирал не проявил распространённую в подобных случаях среди моряков симпатию, не угостил чаем, не пожелал хорошего плаванья и вообще, всем видом показал свое недовольство. Обычно подобного хватало, чтобы заставить подчиненных понервничать. По внешнему виду Храброва казалось, что тот не только не обескуражен, а наоборот, рад. Нет, ну как себя вести с этаким самовлюбленным наглецом? Эх, да если бы не покровительство самого Императора…

— Честь имею, — капитан четко повернулся на каблуках и покинул кабинет, чеканя шаг. Он точно издевался!

* * *

Капитан первого ранга Евгений Храбров расписался в канцелярии Морского штаба в получении толстого, опечатанного сургучными печатями, секретного пакета. Несколько минут он разговаривал с находившимися там же Григоровичем, Косовичем и Эссеном. Первый командовал новейшим броненосцем «Цесаревич» и отношения у них сложились хорошие, товарищески-деловые. Второй являлся капитаном крейсера «Паллада», и они недолюбливали друг друга, а третий уверенно управлял «Новиком». Его Храбров считал другом.

— Так что, Иван Константинович, не против сегодня вечером принять меня у себя? — поинтересовался Храбров. — Ухожу я надолго, не грех и посидеть на дорожку.

— Конечно, буду только рад, — заверил Григорович, оглаживая бородку. — Я и Щенсновича приглашу.

— Славно! А с тобой, Николай Оттович, встретимся на «Новике» часиков в десять вечера, — Храбров обговорил с другом последние детали и спустился по широкой мраморной лестнице в холл, надел шинель и вышел на улицу. Как и обычно, вокруг Штаба было людно. Десятки офицеров, матросов и чиновников торопились по своим делам. Капитан взял рикшу и приказал отвезти себя на главный пирс.

Погода в Артуре была собачьей. Январь оправдывал название зимнего месяца и почти ежедневно нёс тучи с мокрым снегом. Благодаря субтропической широте средняя температура зимой здесь держалась в районе нуля-двух градусов тепла, но сильные океанические ветра заставляли постоянно мерзнуть, простывать и ругать климат. На контрасте с Атлантикой и тамошним теплым Гольфстримом он выглядел крайне отвратно.

Повозка могла вместить двух человек и была оборудована крышей с подножками. Тащил ее щуплый, низкорослый китаец, чья выносливость невольно внушала уважение. Китайцы вообще могли трудиться чуть ли не целый день за миску-другую риса.

Ехали по «Этажерке» — набережной, которая выходила к порту и докам. Обычно «Этажерка» являлась главным местом для моциона местных жителей, здесь находились многочисленные ресторации, стояли скамейки, а по вечерам зажигались фонари. Сейчас, по случаю мерзкой погоды, в окнах горели уютные огоньки, но сам бульвар выглядел пустынным. Лишь изредка показывалась одинокая фигурка, да проезжала встречная повозка или бежал рикша. Не так давно закончились многочисленные гуляния на Рождество и Новый год, но сейчас люди вновь окунулись в рядовые будни.

Золотая гора защищала гавань с моря, а Перепелиная делила город на две части, Старый и Новый. Впереди, за небольшой речкой Лунхэ и служащей мостом дамбой, находилась железная дорога, вокзал и Старый город, представляющий собой беспорядочное скопление узких улочек, фанз и редких европейских домов. Порт и эскадру защищали многочисленные номерные батареи на горах и возвышенностях. Три из них считались наиболее важными, а потому носили имена — Электрический утес, Артиллерийская и Белый волк.

Справа находился порт и внутренний рейд. Сквозь летящую с небес кашу виднелись силуэты судов российской эскадры. Семь массивных броненосцев напоминали заснувших китов, неповоротливых и грозных, удобно устроившихся на воде и ни о чем не беспокоящихся. Среди них находились и крейсера. В эскадре Тихого океана их насчитывалось двенадцать единиц, включая вспомогательные и устаревшие, но часть перевели во Владивосток, а «Диана» несла дежурство на внешнем рейде. Крейсера уступали броненосцам по водоизмещению, бронированию и мощи, но зато превосходили в скорости, маневренности и возможности автономного плаванья. Среди них находился и новейший «Наследник», к которому Храбров испытывал едва ли не любовь. К крейсерам он вообще относился сугубо с теплотой. Для данного времени и нынешних технологий они представляли собой прекрасное произведение военного инженерного искусства, даже просто смотреть на них было приятно.

Канонерских лодок, эскадренных миноносцев и транспортов насчитывалось свыше двух десятков. Дюжина гражданских пароходов и парочка пакетботов дополняли картину. На выходе у Тигриного Хвоста работали землечерпательные пароходы, прозванные «грязнухами». Порт-Артур удобно располагался в стратегически важном заливе Люйшунь и имел такое несомненное преимущество, как незамерзающая бухта. Вот только размерами гавань могла бы быть и побольше. Ещё китайцы начали проводить работы по углублению дна, сейчас они продолжались, но как-то вяло, без огонька, так что броненосцы и самые тяжелые крейсера не могли пройти фарватером и покинуть бухту в отлив.

В двадцати милях к северо-востоку располагался порт Дальний, детище всесильного министра финансов Витте. В его строительство успели вложить колоссальную сумму в тридцать миллионов рублей, подвели ветку железной дороги, оборудовали больницей, электростанцией, причалами, механизированным портом, доками, мастерскими и прочими сооружениями. Обладающий прекрасной планировкой и расположением Дальний в короткие сроки занял второе, после Шанхая, место по грузообороту на всем континентальном побережье от Охотского до Южно-Китайского моря. Его удобная гавань была способна принять сотню броненосцев и океанических судов, она не замерзала зимой и не имела зависимости от приливов-отливов. По уму, базу Тихоокеанского флота стоило размещать именно там, а не здесь, хотя слухи, что через два-три года эскадру переведут в Дальний, ходили.

Витте имел на Дальний серьезные планы и всячески подстегивал развитие своего проекта. В Артуре же, с точки зрения Храброва, львиная доля службы, работ и строительства шла ни шатко, ни валко. Подавляющая часть собравшихся здесь адмиралов и генералов не имела реального военного опыта. Если они где и сражались, то молодыми мичманами и поручиками на последней Русско-Турецкой войне. Относительно недавний поход на Пекин никого и ничему толком не научил, слишком уж быстро он подошел к концу. Настоящая война закончилась двадцать шесть лет назад, с тех пор в крупных конфликтах Россия участия не принимала, все обросли «жирком», обленились, утратили хватку и погрязли в интригах.

Наместник Алексеев вел себя как сибарит и непререкаемый диктатор. В общении с офицерами он был вежлив, но не дай Бог кто-то из них посмеет его ослушаться! Таких вольнодумцев ждали гнев, опала и чертова дюжина якорей в корму! Командир Тихоокеанской эскадры Старк человеком был робким, острожным и безынициативным. Командуя флотом, он не смог отстоять свою независимость и послушно выполнял приказы Наместника. Но Алексеев лишь указывал, что надо делать, не неся за свои решения никакой ответственности. В случае неприятностей именно Старк оказывался крайним. Начальник штаба адмирал Витгефт зарекомендовал себя милейшим и добрейшим аккуратистом, адмиралом «бумаг и чернильниц». Хлебосольный, он с радостью принимал у себя офицеров, щедро угощал их коньяком и чаем с вареньем, оказывал разумную протекцию, но боевой опыт его равнялся нулю. Воевать он боялся, всеми силами открещиваясь от подобной чести. Адмирал Греве занимал должность командира порта. Медлительный, нерасторопный и сонный он непосредственно следил за различными работами. Именно Греве так повел дело, что подрядчики считали вполне допустимым явлением задержку сдачи объектов на год или даже больше. Наверняка там и без взяток не обошлось. Бывший командир «Громобоя» Иссен считался толковым моряком, но недавно получил контр-адмирала и сразу же доказал, что одно дело командовать крейсером, и совсем другое — несколькими судами. Единственными адмиралом, который заслуживал некоторого уважение Храброва, являлся князь Ухтомский, держащий брейд-вымпел[3] на «Пересвете» и исполняющий обязанности младшего флагмана эскадры Тихого океана. Да и то, он неплохо показывал себя лишь в мирное время, но что будет, когда начнется война? Кажется, смелости ему все же не хватало. Кроме указанных адмиралов, в Артур со дня на день должны были прибыть еще двое, Лощинский и Молас. Первый ранее служил младшим флагманом Балтийского флота и за проявленные качества удостоился Высочайшего благоволения. Второй, католик по вероисповеданию, ранее командовал броненосцем «Орел». Многих занимало, что от них ждать.

Среди сухопутных командиров дела обстояли не лучше, а скорее всего и хуже. Трус, въедливый педант и интриган генерал Стессель исполнял обязанности коменданта Порт-Артура. Начальник артиллерии Никитин считал всех моряков бесполезными дураками и мог часами не вылезать из-за стола, имея устоявшуюся репутацию алкоголика, трезвым его видели редко. Командир 4-й Восточной Сибирской стрелковой дивизии Фок во всем слушался Стесселя, они считались друзьями и тратили время на различные депеши в Петербург, кляузы, интриги, бесконечную бумажную волокиту и прочие «веселые» занятия кабинетных стратегов. Смирнов выглядел решительным, но недалеким, прямым как штык и примерно таким же с точки зрения находчивости и смекалки. Мягкий и правдивый Рознатовский разваливался от прогрессирующего паралича. Лишь Кондратенко и Белый с полным правом считались настоящими генералами, умными, инициативными и решительными, но их было всего двое и решительного голоса они не имели.

Так обстояли дела с командным составом флота и армии. Война приближалась, а между тем подавляющая часть портартурцев и офицеров искренне считали, что конфликта не будет, японцы лишь пугают да гремят оружием. Храбров знал, что все будет иначе. Более того «небольшая победоносная война», которую так ждали многие видные фигуры во главе с министром внутренних дел Плеве, обернется для России чудовищным крахом, заложившим основы дальнейшего развития революционного движения и, как следствия, упадка страны и гибели миллионов.

Именно здесь, на территории Порт-Артура, Квантунского полуострова, Чемульпо, Желтого, Восточно-Китайского, Японского морей и Тихого океана должен начаться и закончиться трагический акт истории, приведшей к катастрофе. Вместо стремительного и стратегически правильного развития на Дальнем Востоке, создании Желтороссии и получении ряда ключевых экономических и военных преимуществ Россия надорвется и бездарно потеряет удивительные возможности, которые судьба дает столь редко! Здесь Империя могла наконец-то встать на одну ступень с ведущими мировыми державами, здесь ковалось её будущее, мечты и надежды. К сожалению, все пошло прахом, страна потеряла Манчжурию и десятки тысяч жизней. Она получила болезненный удар, напоминая былинного богатыря, который шагал, шагал, да вдруг споткнулся. И вроде выровняться все же удалось, но посеянные ростки проросли, неуверенность и слабость привели к революции 1905 года, а затем пришел 1917, позорный Брестский мир и гражданская война.

Капитан первого ранга Храбров знал будущее и то, какими невероятными потерями и жертвами обернется нынешняя война. Складывалось впечатление, что всё, буквально всё, было против России. Японии же, наоборот, невероятно везло в ряде самых ключевых моментов. Люди, оружие, техника, погода, внешняя политика, внутренняя ситуация, отдаленность театра военных действий, коррупция, казнокрадство и вопиющая некомпетентность работали против России. Храбров помнил многие детали и твердо верил, что может повлиять на историю. Возможно, именно для этого неведомая сила и закинула его в прошлое.

Глава 2

Храбров расплатился с рикшей пятикопеечной монетой. Тот с поклоном принял ее и сразу же засунул в рот для надежности. Бедные китайцы не доверяли дырявым карманам и предпочитали более проверенный способ временного хранения денег.

У пирса ждал аккуратный девятиметровый паровой катер с тремя матросами и мичманом Соловьевым. Храбров перешел по сходням и кивнул молодому офицеру.

— Отваливаем, ребята, — весело приказал тот.

Попыхивая трубой словно заправский буксир, катер пошел резать свинцового цвета волну, направляясь к «Наследнику». Тут и там по воде скользили вельботы, гички[4] и шампуньки[5]. Лихтеры[6] дымили, напоминая злых и деловитых шмелей. Несмотря на непогоду, многие офицеры торопились на берег или возвращались на борт. Бухта Артура была относительно небольшой, состоящая из Западного и Восточных бассейнов. Судов сюда набилось как сельдей в бочку, так что приходилось лавировать между монструозными корпусами броненосцев и крейсеров. Сразу за «Петропавловском» и «Палладой» сквозь мокрый снег начал проявляться знакомый силуэт родного корабля.

«Наследник» относился к новейшим крейсерам линейки «Дрейк» и построили его на английской верфи. Он должен был быть четвертым и последним в серии, для него даже имя уже придумали — «Левиафан». Император Николай II приобрел его на личные деньги, и данная история не была лишена определенной доли неправдоподобности.

Началось все с того, что Храбров приложил немало сил и энергии, дабы оказаться на узкой японской улице городка Оцу в тот самый момент, когда родившейся в самурайской семье и ставший полицейским Цудо Сандзо попытался зарубить Николая Романова катаной. Тогда Храбров отважно бросился вперед и спас наследника, хотя прекрасно помнил, что настоящей опасности не было, дело бы ограничилось парой ран. Вот только благодаря вмешательству Романов поверил, что ему действительно спасли жизнь, да и сопровождающий его греческий принц Георг имел схожее суждение. Как итог, все остались живы и даже относительно здоровы, а сам Храбров использовал уникальный шанс и мигом стал любимчиком Царской Семьи. Собственно, именно этого он и добивался. Его наградили орденом Георгия 4-й степени, дали внеочередное звание наплевав на морской ценз, а Георг с немалой помпой вручил греческий орден Спасителя с формулировкой «за спасение венценосного брата». Даже японский император Мейдзи, желающий сохранить хорошие отношения между двух стран, выразил ему свою личную благодарность.

Естественно, после такого карьера молодого офицера резко пошла в гору. Но кроме всего прочего, Храбров сумел построить с Романовыми необычные отношения, налегая на то, что изредка его посещают «чудесные откровения». И когда в один из дней истомившийся по наследнику мужского пола Николай узнал, что наследника Вседержитель ему все же подарит, то обрадовался неимоверно. «Видения» Храброва ранее уже подтверждались, так что императорская чета поверила и на этот раз, пожелав наградить за столь благостную весть.

К их удивлению, Храбров попросил награду не для себя лично, а для страны, точнее, для флота. Таким образом был куплен несостоявшийся «Левиафан», превратившийся в «Наследника». Поначалу англичане категорически не хотели продавать новейший крейсер, но влияние императрицы Александры Федоровны, в девичестве принцессы Алисы Гессен-Дармштадской и внучки королевы Виктории решило дело. Эта женщина умела добиться своего, связываться с ней считали себе дороже. А уж при таком известии, которое она посчитала подарком Свыше, она не то, что какой-то там крейсер могла заполучить, Землю с орбиты сдвинуть! И название ему она дала сама, как воплощение своей долгой материнской мечты. Тем более, Николай и английский принц Георг были не только двоюродными братьями, но и друзьями, так что все закончилось удачно. Не потратив ни рубля казенных средств, Российский флот приобрел мощный корабль, а сам Храбров стал капитаном первого ранга и получил замечательный трамплин для дальнейшего роста.

Николай Романов был человеком среднего возраста, среднего роста и средних же способностей. Последняя черта не являлась следствием глупости. Император был добрым, великодушным и прекрасно образованным, но оторванным от реальной жизни и оттого имел наивные суждения, часто принимая неверные решения. Для мирного времени он подходил идеально, страна при нем показывала удивительные темпы экономического и культурного прогресса, а вот для войны оказался слабоват, отсутствие достоинств мигом обернулось серьезными недостатками. Главное то, что ему не хватало жесткости, силы воли. Но в 1903 году о войне всерьез задумывались единицы, а Николай показал, что не только является склонным к мистике человеком, но и не чужд благодарности, хотя об этом Храбров и так уже имел возможность убедиться.

Он отправился в Англию и несколько месяцев наблюдал, как на стапелях заканчивают постройку «Наследника», затем принимал его во главе авторитетной комиссии, а после, дождавшись прибытия флотского экипажа, перегнал в Кронштадт. Потом были доводки, испытания, участия в маневрах, стрельбах, отработка взаимодействия команды и долгий переход на Дальний Восток.

Катер аккуратно ткнулся в высокий борт «Наследника». Храбров заложил за пазуху секретный пакет и взялся за поручни трапа. Крейсер выглядел как игрушка, новый, чистый и окрашенный в парадные цвета — практически белый корпус и надстройки, желтые, с черными верхушками, трубы и Андреевский флаг на корме. Бронированный борт рождал ассоциации с надежной несокрушимой цитаделью. Слева находились спаренные, один над другим, казематы 152-мм орудий, слева корпус наискось пересекала полка и выносимая на восемь метров штанга противоторпедной обороны Марса с выдвижной стальной сетью.

Очутившись в тени висевшей над головой шлюпки, капитан остановился и осмотрелся по сторонам. Палуба, хоть и покрытая мокрым снегом, все равно выглядела опрятно. Медные и стальные детали начистили до блеска. Выносные орудия закрывали чехлы. Четыре внушительные трубы устремлялись к небесам. Справа находились две рубки, бронированная боевая и ходовая над ней. За стальной мачтой виднелась несокрушимая башня 234-мм пушки. В отличие от большинства военных кораблей российского флота, «Наследник» имел не спаренные двойные стволы основного калибра, а одиночные, на носу и корме. Подобное инженерное решение на первый взгляд уменьшало огневую мощь судна, но на самом деле все обстояло не так очевидно. Ни один русский крейсер в настоящее время не мог похвастаться подобным главным калибром. Новейшие «Ретвизан» и «Цесаревич», более ранние «Севастополь» с «Полтавой» и достраивающийся «Бородино» располагали 305-мм орудиями, но они являлись мощнейшими броненосцами и про них разговор шел отдельный. Это был совершенно иной уровень огневой мощи, крейсера в этом плане соперничать с ними не могли. Так что «Наследник» хоть и уступал в массе суммарного залпа, но в случае попадания его снаряды причиняли больший ущерб, чем аналогичные выстрелы собратьев-крейсеров, максимальный калибр которых равнялся 203-мм. И тут все упиралось в профессионализм артиллерийских офицеров, комендоров, наводчиков и матросов.

Вахтенный начальник лейтенант Захаров с рупором в руках встретил Храброва и доложил, что за минувшее время происшествий не случилось. Подбежал Рулет — жутко умный французский бульдог, любимец всей команды. Пес почтительно обнюхал капитанскую шинель и завилял обрубком хвоста, показывая, что пока он на посту, крейсеру ничего не угрожает. А к ним уже спешил Харитонов Эраст Модестович — старший офицер и одновременно давний, еще с детства, друг.

— С возвращением, Евгений Петрович, у нас на борту полный порядок, — отчитался он. — А вы как? Что сказал адмирал Старк?

— Все вопросы — после, сначала в каюту и крепкого горячего чая, замерз я, как пингвин на Южном полюсе.

Харитонов негромко хохотнул. Захаров и поднявшийся следом Соловьев старательно сдерживали улыбки. В РИФе[7] многие командиры устанавливали на своих судах задушевную теплую атмосферу, которая способствовала развитию духа товарищества и взаимного уважения. Храбров придерживался схожих понятий, тем более, такой подход неоднократно показывал свою полезность.

Рулет понимал дисциплину не хуже любого матроса. Проводив командира, он тявкнул, заверяя, что службу несет исправно и отправился на очередной обход судна.

В капитанской каюте разливалось благодатное тепло. Сквозь круглые иллюминаторы проникал тусклый свет, который дополняли электрические лампы, одновременно создающие уютную атмосферу. Стены были обшиты красноватым дубом, солидный барометр в бронзовой оправе твердо показывал «дождь». Шкаф со стеклянными дверцами вмещал сотню книг и различных безделушек со всего света. Под иллюминаторами и занавесками стоял широкий стол с лампой в зеленом абажуре, картами, журналами, лоциями, фотокарточками в рамках и писчими принадлежностями. Еще один, небольшой, предназначенный не для работы, а для гостей, столик окружали три низких кресла. Паркетный пол прикрывал цветастый бухарский ковер, а в спальню и совмещенный с ванной гальюн вели две закрытые двери. Вестовой Егорий Афанасьев, которого Храбров всюду таскал за собой последние семнадцать лет еще с «Витязя» ловко расставлял на столе вазочки с малиновым вареньем, блюдца с копченой грудинкой, хлебом, два стакана в серебряных подстаканниках и заварной фарфоровый чайник с драконами. Последним он торжественно, на двух руках, внес свистевший, до блеска начищенный самовар.

Храбров снял фуражку и шинель, отстегнул кортик и спрятал секретный пакет в сейф.

— А что, Эраст, не побаловать ли нам себя «адвокатом»[8]? — поинтересовался он, с удовлетворенным видом присаживаясь в кресло и вытягивая ноги.

— От чего же не побаловать, можно, — рассудительно ответил Харитонов. Они знали друг друга с шести лет и между собой общались запросто, как и раньше. Тем более, вернувшись из очередной «дальней» Храбров умудрился жениться на родной сестре Эраста — Марии. Вместе они прожили меньше шести лет, успев завести двух деток, Ромку и Анютку. Обстоятельства повернулись так, что им пришлось разойтись. Тогда Евгений переживал, что Эраст затаит обиду. Слава Богу, не затаил, прекрасно понимая, что в жизни все бывает, не только разочарования, но шторма, мели и ураганы. Тем более, сам неженатый и бездетный, он души не чаял в племянниках.

Храбров достал из резного дубового буфета початую бутылку вполне неплохого Кизлярского коньяка. Капитан позволял себе иной раз расслабиться, у него всегда наготове имелось вино, ром, виски и родная водка, но сейчас пить не хотелось, а хотелось лишь прогнать озноб.

Китайский чай был удивительно хорош, завариваемый Егорием на шишках самовар добавлял воде неповторимый дымный вкус, а лимонная долька и пятьдесят граммов коньяка делали напиток просто божественным. Храбров согрелся мигом, сделав всего несколько глотков.

— Так что сказал Старк, Женя? — напомнил Харитонов.

— Завтра в семь утра, на пике прилива, выходим в Чемульпо и меняем «Боярина».

— И надолго?

— Кто знает? — Храбров пожал плечами. Даже с другом он не откровенничал и не рассказывал о знании будущего. Так было проще, да и правильней на самом деле. — У нас же все готово? — на всякий случай поинтересовался он.

— Так точно. Шлюпбалку для вельбота починили, кормовой элеватор наконец-то привели в порядок, но радиосвязь все еще работает ненадежно. У нас неизбежно возникнут проблемы при перехвате чужих сообщений.

— Ничего, все постепенно наладится, — Храбров придавал первейшее значение данному направлению. Русские суда уже оснащались радиоаппаратурой, её признали официально, но часть старых адмиралов и капитанов относились к ней скептически, да и с технической стороны вопросов было много. Крейсер оборудовали радиостанцией, изготовленной в Кронштадтской мастерской. По документам она проходила как «установка беспроводного телеграфа». На «Наследнике» за связь отвечал имеющий соответствующее образование минный офицер[9] мичман Жилин, прослушавший курс беспроволочной телеграфии у самого Попова. С Жилина Храбров лично взял подписку о неразглашении секретных сведений. Это было одно из новшеств. Мичман сумел понять важность данного направления и обижаться не стал, хотя в целом с режимом секретности на флоте ситуация была отвратительной.

После чая Храбров в сопровождении Харитонова отправился к общему котлу и снял пробу матросского обеда. Сегодня коки приготовили наваристые щи с мелко нарезанным мясом, которое шло за второе блюдо, черный хлеб с маслом и чай. Снедь была простой, но вкусной. Неторопливо проглотив несколько ложек, капитан похвалил коков и приказал раздать еду, перед которой шла обязательная чарка водки.

Боцманы прошлись по отсекам, подавая дудкой сигнал «к вину». Матросы любовно называли его соловьиной песней и сразу же повалили наверх, выстраиваясь к вместительным ендовам с водкой. Баталер[10] принялся выкрикивать фамилии по списку, а матрос-виночерпий зачерпывал чарку и выдавал подходившему. Перед приемом все снимали бескозырки и крестились, выпивали молча, торжественно и никогда не закусывали.

Сам капитан принимал пищу у себя в каюте. Его меню в зависимости от настроения состояло из обычного питания нижних чинов или того, что готовил Максимыч — вольнонаемный кок офицерского камбуза. По воскресеньям обедал он в кают-компании, но в другие дни доступ капитанам туда был закрыт. Часть офицеров воротила нос от простой еды, но Храбров считал иначе, полагая, что надо разбираться в том, как живут рядовые. Несмотря на более чем приличное денежное довольствие и сословную пропасть, он никогда не брезговал общим котлом.

После обеда у матросов начался освещенный вековыми морскими традициями «адмиральский час» — время, когда нижние чины отдыхали, без крайней нужды беспокоить их запрещалось.

Храбров использовал возможность, чтобы еще раз осмотреть судно, выслушать рапорта артиллерийских и минных офицеров, переговорить с ревизором, доктором и священником. Все было хорошо и ни что не мешало выходу.

Переодевшись, Храбров вновь вернулся на берег и первым делом посетил Русско-Китайский банк, где на все наличные деньги купил мексиканские песо. В настоящее время они считались одной из самых стабильных мировых валют, но курс их «плавал» в зависимости от конкретной страны. В Корее, вновь обменяв песо на фунты, можно было выиграть пятнадцать-двадцать процентов от общей суммы. Храбров не собирался упускать такую возможность.

Затем он отправился к своей любовнице, молодой актрисе, играющей в театре и поющей в самых престижных ресторациях. Она жила в отдельном коттедже, звали ее Юстыся Олех и сюда она приехала из Варшавы. Изящная, с шикарными золотистыми волосами, огромными зелеными глазами и чарующим голосом, женщина вскружила немало офицерских сердец. Чистокровная полька, Юся произвела в городе настоящий фурор, о ней говорили, ей восхищались. Мимолетная и воздушная, стремительно увлекающаяся и столь же быстро остывающая, последний месяц она позволила Храброву завоевать себя и подарила ему свою любовь, шутя, что тот «взял ее на абордаж». Любому сухопутному штафирке, не то, что морскому капитану, было ясно, что страсть их долго не продлится. Храброва такое положение полностью устраивало.

Он с немалой пользой провел у Юси два часа и оттянулся, как мартовский кот.

— Привези мне какую-нибудь безделушку из Кореи, мой Онегин, — попросила она, раскинувшись на оттоманке и капризно надув пухлые губки. Из всей одежды на ней была прозрачная шелковая сорочка, не скрывающая изгибов прекрасного тела, а тонкие пальцы изящно сжимали длинный мундштук с «Герцеговиной Флор». На русском женщина говорила с непередаваемым очаровательным акцентом, а его предпочитала называть именно так, намекая на Онегина из романа Пушкина. Под безделушкой женщина понимала не совсем безделицу, а золотое колечко, брошь или что-то подобное за соответствующую цену. — Ты же знаешь, как я люблю экзотический шарм.

— Конечно, моя бонбоньерка, я что-нибудь подберу, — заверил Храбров, прекрасно понимая ситуацию и не видя в ней ничего предосудительного. Прямо сейчас страстная женщина полностью отдавала ему себя. В их чувствах уже наметился первый холодок, предвестник неизбежной разлуки, капитан и сам уже начал уставать от того, что Юстыси «слишком много», но пока все было хорошо. Так почему бы и не показать своей признательности?

Женщина осталась готовиться к очередному вечеру, а Храбров отправился в ресторацию «Саратов», где назначил встречу инженеру Налётову.

К тому времени снег утих, начало темнеть, улицы постепенно заполнялись гуляющими. Призывно светились витрины магазинов и различных публичных заведений. С залихватским свистом пролетела тройка, в санях хохотали три порядочно подвыпивших офицера.

Моряки чувствовали себя в Артуре, как дома. Здесь был их порт, их вотчина, поэтому и вели они себя соответствующе, с полным осознанием чувства собственного достоинства. Тем более, денежное содержание, состоящее из жалования, столовых денег и морского довольствия выглядело весьма солидным, превышая в два раза суммы, получаемые сухопутными коллегами. Так что моряки покутить любили.

В «Саратове» уже становилось тесно. Под сверкающими люстрами стояли застеленные хрустящими скатертями столики. Официанты скользили по паркету, как на коньках. Три-четыре офицера из числа самых бесполезных во всей эскадре Тихого океана несли здесь постоянные вахты, пропивая жалование и залезая в долги. На небольшой сцене играл оркестр из Одессы — скрипка, гитара, пианино и бубны. Грудастые черноокие еврейки готовились исполнять канкан.

Раскланиваясь со знакомыми и щедро раздавая комплименты дамам, Храбров быстро сориентировался, определил местонахождение Налётова и прямым курсом проследовал к нужному столику.

— Давно вы здесь, Михаил Петрович? — поинтересовался капитан, отодвигая стул. Настроение его было прекрасным, чувствовал он себя великолепно. — Я вроде не опоздал.

— Вы не опоздали, Евгений Петрович, это я на десять минут раньше пришел. Рад вас видеть, — инженер привстал, уважительно пожал руку и дождавшись, когда Храбров сел, сам опустился на стул, после чего снял пенсне и протер платком стекла.

Храбров познакомился с Налётовым относительно недавно, несколько месяцев назад. Тот уже долгое время проживал в Артуре и носился с идеей о создании полноценной подводной лодки. Мир уже во всю воплощал подобные проекты, но инженеры ещё нащупывали по-настоящему эффективные решения. Лодки пока не было и у Налётова, но имя у неё уже имелось — «Краб». К сожалению, перспектива подводной войны все еще набирала сторонников в Морском штабе Порт-Артура. Ни Наместник, ни Старк денег на проект гражданскому инженеру не давали, больше посматривая в сторону Петербурга и успехов Бубнова, который в прошлом году спустил со стапелей «Дельфина», ставшим первой русской подводной лодкой, официально зачисленный в штат. Но испытания «Дельфина» хоть и закончились, но там раз за разом обнаруживались какие-то неполадки и недоделки. Никто не хотел рисковать, ожидая окончательного вердикта.

Так что ни Старк, ни Наместник денег пока не давали. Первый по причине неизменной нерешительности, а второй из-за туманных перспектив. К Стесселю обращаться вообще не имело смысла. Пехотный генерал в морских делах совершенно не разбирался, да и свои, флотские, не поняли бы подобного маневра. Искать помощи у Императора Храбров пока не хотел, лодки покажут себя еще не скоро, а потерять рычаги влияния на венценосного монарха можно запросто, тот и так заждался обещанного наследника. Так что Налётов реализовывал проект на собственные деньги, да на пожертвования неравнодушных лиц. Одним из таких меценатом и стал Храбров, хотя много дать не мог даже при всем своем желании — денег ему временами и самому не хватало, приходилось крутиться и что-то придумывать.

— Слышал я, что вы отправляетесь в Чемульпо, Евгений Петрович, –заметил Налётов, аккуратно нарезая поданный официантом бифштекс. — Нет ли возможности и меня с собой взять?

— Верно, отправляюсь, завтра в семь уходим. А что у вас за дело в Корее? — Храбров давно привык, что обо всем происходящем во флоте мигом узнавали в городе. Офицеры штаба, секретари, писари, ординарцы, вестовые с открытой душой делились последними новостями со своими женами, родственниками, друзьями и товарищами. Так что неудивительно, что в Артуре каждый пес знал, кто, куда и когда отплывает.

— Дел никаких нет, просто деньги закончились и «Краб» строить не на что. Я крепко сел на мель, как вы говорите, — признался Налётов. — Тем более, мне требуется проверить в море ряд вычислений и провести некоторые наблюдения, да и смена обстановки не помешает. Так, что, возьмете?

— А не боитесь ухудшения дипломатической обстановки? В таком случае нам придется вступить в смертельный бой! Вы готовы к столь жуткому повороту? — с практически незаметной иронией уточнил капитан.

— Нисколько не боюсь, — отважно заявил Налётов. — Тем более, я нахожусь под вашей защитой, да и на настоящее сражение посмотреть будет весьма полезно, ведь полученные при наблюдении знания мне обязательно пригодятся!

— Тогда, как говорится, полный вперед! Я вас беру, — решил Храбров. Капитаны имели право под свою ответственность приглашать на борт гражданских и даже зачислять их в вольнонаемный экипаж. Да и инженеру хотелось помочь, ведь он занимался крайне полезным для страны делом. — Но у меня встречное предложение — если вы сможете прочитать матросам и офицерам несколько лекций об инженерном деле, я зачислю вас в экипаж и поставлю на жалование.

— Прекрасно, я согласен, — обрадовался Налётов. Мужчины выпили, закрепляя договор. Храбров быстро закончил ужин и откланялся, за нынешний вечер ему предстояло еще многое успеть.

Глава 3

После «Саратова» Храбров отправился в порт, катер доставил его на «Цесаревича». Стемнело окончательно. Освещенный сигнальными огнями и двумя прожекторами броненосец казался еще более внушительным, чем на самом деле. Предупрежденный о визите вахтенный начальник сразу же отвел гостя в капитанскую каюту, где кроме хозяина находились Щенснович с «Ретвизана», худощавый Зацарённый с «Победы» и Чернышев с «Севастополя». Последнего Храбров недолюбливал. Чернышев во всем слушался Старка, любил перекладывать вину на других и не имел своего мнения, но это было полбеды. Главная сложность заключалась в том, что тот рассказывал Старку все, что происходило в эскадре — мелкие происшествия, слухи, удачные шутки и прочую мелочевку.

— Здравствуйте, господа, — скрывая досаду от встречи с капитаном «Севастополя» поздоровался Храбров и пожал руки тем, кого не видел в течение дня. На столике стояла пузатая бутылка французского коньяка и легкая закуска, а в воздухе вяло шевелились волны сигарного дыма, накурили собравшиеся знатно. — Что отмечаем?

— Просто прогреваем котлы, сидим, травим байки и думаем, зачем ты хотел нас увидеть, — за всех ответил Григорович.

— Наверняка снова чем-то озадачишь, да? — Чернышев так же недолюбливал Храброва и не стеснялся показывать своего отношения. — И что тебе спокойно не служится?

— Служу, как умею, — парировал Храбров. Присутствие капитана «Севастополя» спутало ему карты, но все равно требовалось закончить то, зачем он здесь появился. Помня события начала Русско-Японской войны, внезапное нападение японцев на Порт-Артур и то, как сильно они преуспели, следовало задвинуть гордость куда подальше и попытаться хоть что-то сделать, дабы предотвратить столь плачевные последствия. Храбров решил сразу же зайти с козырей. — Мой друг в Штабе все же считает, что японцы на нас нападут.

«Друга в Штабе» на самом деле не существовало, его Евгений придумал, решая, как выкручиваться из различных скользких ситуаций и показывая свое знание будущего. Получилось весьма удобно, тем более, репутация «капитана Императора» работала на него, многие верили, что у такого человека действительно есть секретный и прекрасно информированный человек в Главном Морском Штабе.

— А что Оскар Викторович? — лениво поинтересовался Чернышев.

— К сожалению, адмирал Старк, как и Наместник, этим сведениям не доверяет. Но мы-то с вами должны проявить бдительность и подготовиться к различным неприятностям. К примеру, никто не запретит вам ставить на ночь противоторпедные сети. Так ведь? Тем более, это не так уж и трудно.

— Бдительность — прекрасное качество, главное, чтобы оно было к месту, а не напоминало пальбу из главного калибра по воробьям, — усомнился Зацарённый. Человеком он был неглупым, но действия свои старался продумывать наперед и не рисковать.

— И когда сие нападение намечается? — витиевато поинтересовался Щенснович, отряхнув пепел с сигары в пепельницу и пройдясь по каюте.

— В конце января, самые оптимальные числа двадцать шестое, двадцать седьмое и двадцать восьмое. Вероятно, японцы подойдут ночью и постараются застать нас врасплох.

— Ха-ха, забавный анекдот, — рассмеялся Чернышев. — Ты идешь неверным курсом, Женя, Старку вряд ли понравится твоя авантюрная инициатива.

— Можешь передать ему, что я радею за дело, а не для себя, — резко ответил Храбров.

— Тише, господа, тише, — примирил их Григорович.

За следующие полчаса Храбров все же постарался убедить собравшихся и передать остальным о возможной опасности. Он не знал, насколько капитаны прониклись его идеями. Ясно, что Чернышев посчитал их глупым бредом, о котором будет полезно сообщить Старку, но трое других должны сделать хоть что-то!

Распрощавшись с командирами броненосцев, Храбров отправился на крейсер «Новик», где его ждал теплый прием. Кроме хозяина Эссена в каюте находились Руднев с «Варяга», Вирен с «Баяна» и командующий 1-м отрядом миноносцев Тихоокеанской эскадры Матусевич. С этими людьми Храбров чувствовал себя свободно, разговор протекал в конструктивном русле, хотя для достоверности легенды ему вновь пришлось упомянуть «друга из Штаба».

Особо толково повел себя умница Эссен, который не только задал ряд уточняющих вопросов, но сразу же начал обдумывать всевозможные идеи и контрмеры против японцев. Николай Оттович проникся важностью вопроса, он давно знал Храброва, видел в нем серьезного и основательного офицера, который не будет впустую «разводить пары». Матусевич же в свою очередь пообещал поговорить с командирами миноносцев.

Беседа продолжалась больше часа. Храбров сделал все, что можно и с чувством выполненного долга отправился к себе. На самом деле, даже доверительные отношения с Императором не позволяли ему менять некомпетентных адмиралов, давать ход перспективным проектам или продвигать полезных людей. Не мог он взять и перетрясти эскадру Тихого океана, подготовив ее к будущему нападению. У Наместника Алексеева и адмиралов имелись свои друзья и покровители не только в Адмиралтействе, но и среди членов Царской Семьи, так что с их мнением приходилось считаться. А мнение это было часто глупое, недалекое и тщеславное, основанное на собственной выгоде, а не общей задаче.

Капитан первого ранга физически не мог решать многие вопросы, Храброву приходилось хранить свою тайну, играть на чувствах, взывать к чести, попутно сражаясь с волокитой, бюрократизмом, ленью и казнокрадством, что давно и прочно стали неотъемлемой частью РИФа.

Ночь прошла спокойно, а утром, после поднятия флага, завтрака и молебна «Наследник» развел пары и торжественно отсалютовал положенными перед уходом «в дальнюю» семью выстрелами. С берега ответили, после чего крейсер вышел в море и оказался предоставлен самому себе.

Поднимающееся солнце било прямо в глаза. Свежий норд-ост мигом прополоскал тонкую шинель, выдувая остатки тепла. Разрезая волну, форштевень крейсера укутался белоснежной пеной. «Наследник» дымил трубами и шел бодро, на шестнадцати узлах[11]. Для него это был не предел, на перегоне из Кронштадта на Дальний Восток удалось установить рекорд в двадцать три узла, что являлось прекрасным результатом. Правда, в таком режиме больше часа судно идти не могло, да и расход угля превышал все мыслимые пределы.

Храбров находился на ходовом мостике, наблюдая за работой экипажа и действиями офицеров. Особых замечаний у него не возникло, хотя многострадальный машинный телеграф вновь поломался. Капитан вызвал судового механика Берга и приказал ему наконец-то разобраться с проблемой. Проследив, как два парохода, американский и корейский торопливо уступили им дорогу, Храбров отправился к себе в каюту, отставив корабль на попечение старшего помощника и вахтенного начальника.

Харитонов еще вечером собрал в кают-компании офицеров и довел до них, куда и зачем они отправляются. Данные сведения утром так же сообщили матросам. Тот же Чернышев и ему подобные командиры ничем похожим себя не утруждали, относясь к нижним чинам, как к безмозглой скотине. Храбров подобной позиции не разделял. С его точки зрения люди служили куда эффективней, когда знали, что и для чего делают.

К вечеру, как и было запланировано, Храбров провел ходовые испытания, подняв ход до двадцати двух узлов. Водоизмещение «Наследника» практически доходило до четырнадцати с половиной тысячи тонн, что превосходило показатели ряда броненосцев. При длине в сто шестьдесят два метра и ширине в двадцать два, судно могло пройти без дозаправки углем 8200 миль и экипаж из 890 человек. Для разгона такой махины и поддержания необходимого хода требовалась соответствующая силовая установка. На «Наследники» ими выступали две гигантские паровые машины и 43 котла Бельвиля.

Из-за внушительных показателей англичане признали проект «Дрейк» слишком затратным. По сути, корабли данного типа занимали промежуточную нишу между классическими крейсерами и броненосцами, что накладывало на них ряд особенностей и отличительных черт.

После ходовых, во время которых они отклонились к югу от торговых маршрутов, «Наследник» лег в дрейф. Матросы загодя соорудили деревянный щит, его выбросили в море и провели учебные артиллерийские стрельбы. Налётов, который ранним утром поднялся на борт, задал множество вопросов и что-то записывал в блокнот.

Несмотря на ветер и волну 4–5 баллов комендоры и расчеты показали неплохой результат. Крейсер стрелял в движении, имея скорость двенадцать узлов и расстояние до мишени в тридцать кабельтовых[12].

В Тихоокеанской эскадре лучшими крейсерами считались «Аскольд» и «Новик», они показывали самую высокую точность и скорострельность. Сейчас «Наследник» вплотную приблизился к ним. Еще немного, и он ничем не будет им уступать. А опыт обязательно придет, Храбров знал, что рано или поздно, но непременно сделает свой крейсер эталоном для всех остальных. Плохо было лишь то, что снаряды для главного калибра в России не выпускались. Такие пушки просто не использовались ни во флоте, ни в армии. При покупке крейсера удалось создать некоторый запас боеприпасов, но в любом случае он закончится, особенно в условиях войны. И что тогда? Где брать снаряды, если англичане не захотят их продавать? А они точно именно так и сделают, так как поддерживают Японию.

По завершении учебных стрельб последовала команда на общее построение.

— Выражаю вам свою благодарность, Михаил Коронатович за ваши действия и действия ваших артиллеристов, — похвалил Храбров старшего артиллерийского офицера Бахирева. — Так же отмечаю комендоров[13], дальномеров, обслугу и всех прочих. Молодцы, ребята! Благодарю за службу, к обеду награждаю всех дополнительной чаркой водки!

— Ура! — в едином радостном порыве грянули матросы, одетые в бушлаты, брюки-клеш и тяжелые ботинки-прогары. Старослужащие «форсили» в обуви, носящей название хромачи.

До Чемульпо насчитывалось более двухсот семидесяти миль[14]. Даже с учетом учебных стрельб, «Наследник» прошел это расстояние меньше чем за сутки. Утром 12 января крейсер подошел к берегу, оставив по правому борту группу небольших островков. Последний из них носил имя Идольми[15], сразу за ним стояла корейская брандвахта[16], предваряющая вход в порт назначения.

— Ага, вот и «Гиляка» с «Боярином», — заметил Харитонов, подкручивая бинокль. Несколько человек во главе с Храбровым находились на мостики. Здесь же стоял Налётов, с интересом оглядывающий корейский порт.

— И «Сунгари» с ними, — добавил старший минный офицер Долгобородов, обращая внимание на пароход, принадлежавший КВЖД[17].

Храбров по примеру помощника так же приложил к глазам бинокль. Местная акватория выглядела больше, чем в Артуре. Кроме русских судов здесь находились английский «Тэлбот», французский «Паскаль», итальянская «Эльба», американская канонерка «Винсбург» и японский крейсер «Чиода». Военные суда стояли отдельно, отдав большую часть свободной воды под гражданские пароходы, яхты, транспортники и паромы под корейскими, китайскими и японскими флагами.

Едва «Наследник» встал на якорь, к нему тут же потянулись шлюпки с иностранных судов. По давней морской традиции все они звали вновь прибывшего капитана к себе на борт. Японцы, учитывая сложную и напряженную обстановку, ограничились лишь приветствием и в гости приглашать не стали. Храбров поблагодарил прибывших за гостеприимство и обещал непременно быть. Разобравшись с дипломатическими любезностями, он сразу же отправился на «Боярина», где его встретил капитан Сарычев.

— Что, прибыли меня сменять, Евгений Петрович? — не скрывая радости, поинтересовался тот после того, как офицеры поздоровались и обменялись рядом любезностей.

— Да, так и есть. Вижу, устали вы на корейской земле, домой хотите, — констатировал Храбров, осматривая крейсер. «Боярин» уже как месяц стоял в Чемульпо. Бронепалубный крейсер спустили на воду в Дании, в 1901 году. Водоизмещение его составляло всего три тысячи двести тонн, экипаж насчитывал шестнадцать офицеров и триста двадцать матросов, а главный калибр представляли шесть 120-мм орудия. По всем статьям он уступал «Наследнику», но у него имелась столь необходимая каждому уважающему себя крейсеру хорошая скорость в двадцать два с половиной узла.

— Верно, устал и хочу к своим вернуться, — сознался Сарычев. — Так что, пройдемте в каюту, побалуем себя чайком, а тем временем к нам и Алексеев присоединиться.

Алексеев командовал «Гиляком». Храбров не имел ничего против за один заход довести до офицеров указания Старка.

Во время чаепития он сообщил Сарычеву, что тот может возвращаться в Артур, а Алексееву же требовалось дождаться «Корейца», который должен был подойти через три-четыре дня. Офицеры засыпали его вопросами о свежих артуровских новостях и всем том, что произошло за последний месяц в городе. Разговор прошел хорошо, и Храбров отправился к себе.

После обеда он нанес официальные визиты иностранным капитанам. Француз Виктор Сене встретил его, как лучшего друга, учитывая тот факт, что Россия взяла у Франции крупные кредиты и ныне две державы считались надежными и проверенными союзниками. Коммодор английского «Тэлбота» Левис Бейли вел себя вежливо, но с немалым достоинством, осторожно выпытывая планы и стараясь показать, что ему можно доверять. А доверять такому человеку не следовало ни при каких обстоятельствах. Примерно такую же линию вел и американец Уильям Маршалл с «Виксбурга». Англия и США всеми силами подталкивали Россию и Японию к войне, надеясь, что державы нанесут друг другу существенный урон, на котором можно поживиться. Последним был любезный Риччи Бореа с «Эльбы», который много шутил и вел себя самым естественным образом. Вино у него оказалось замечательным.

Со всеми Храбров разыгрывал из себя этакого недалекого служаку, пытающегося пустить пыль в глаза и тщательно следующего букве приказа. Своей бутафорией он пытался показать иностранцам, что от столь поверхностного человека неприятных сюрпризов ждать не стоит. Под вечер он даже подумал нанести визит Мураками Какуити на «Чиоде», но по здравому размышлению отказался от столь экспрессивного шага — он мог испортить всю игру.

Ранним утром следующего дня Храбров облачился в парадную форму, взял секретный пакет и в сопровождении перешедшего месяц назад с «Варяга» мичмана графа Нирода, лейтенанта Бахирева, старшего судового врача коллежского советника Житомирова и инженера Налётова отправился в Чемульпо. Там русские офицеры сели на поезд и поехали в Сеул, до которого было меньше двадцати миль.

— Бывали раньше в Сеуле? — поинтересовался Житомиров, с интересом наблюдая, как за окном вагона проплывают присыпанные снегом корейские пейзажи с бесконечными рисовыми полями, унылыми деревеньками, разбитыми дорогами, пагодами, беседками и необычной растительностью. Чувствовалось, что простой люд живет бедно, однообразно и ни на что не претендует.

— Нет, здесь я первый раз, — за время службы Храбров посетил больше сотни портов во всех уголках Земли. Еще будучи молоденьким мичманом на «Витязе», которым командовал Макаров, ему посчастливилось отправиться в кругосветку и увидеть весь мир, от Дании и Германии до Бразилии, Австралии и Шри-Ланки. Он дышал неповторимым воздухом индийских Калькутты и Бомбея, африканских Джибути, Кейптауна и Каира, японских Иокогамы и Кобе — все это он видел. Но в Корею судьба действительно занесла капитана впервые.

— Как и я, господа, — признался Нирод. — Впрочем, вы не находите, что здесь многое походит на китайские пейзажи?

Сеул выглядел провинциальным и сонным городом, с засыпанными снегом узкими улицами и крышами пагод. Определенный интерес представляли местные жители в национальных одеждах, создающих неповторимую атмосферу, но все это не имело особого значения. Моряки взяли на вокзале европейский экипаж и приказали отвести себя в русское консульство.

Посланник Павлов с радостью встретил прибывших, взял секретный пакет и принялся, как и Сарычев с Алексеевым, расспрашивать о Порт-Артуре и тамошних новостях. Несмотря на наличие телеграфной связи с Наместником и Петербургом, ничто не могло заменить для него живого общения.

— Японцы, как и раньше, грозно надувают щеки и бряцают оружием, — заверил он, когда разговор перешел на серьезные темы. — Реальную угрозу с их стороны на развязывание войны я оцениваю в двадцать пять процентов.

— Мне кажется, ситуация сложилась крайне опасная, — не согласился Храбров. Некоторое время он пытался убедить Павлова, что война вот-вот начнется, положение дел взрывоопасное и разумному человеку не стоит игнорировать грозные признаки приближающегося противостояния. К сожалению, капитан не преуспел в своих начинаниях. Как дипломат, Павлов считал, что владеет куда более полной информацией об истинном положении дел и не морскому офицеру раскрывать ему глаза. Да и о «друге в штабе» упоминать не имело смысла — дипломат не принял бы такой аргумент, так как и сам имел допуск к различным секретным документам и донесениям.

Русские переночевали в посольстве, утром позавтракали, потратили несколько часов на осмотр Сеула, заглянув в храм Бонгуенса и рыбный рынок с непередаваемым запахом, а после прошлись по магазинам на главной улице. Цены здесь были просто смешными, так что никто не стал отказывать себе в покупке сувениров.

Американцы недавно открыли в городе первую трамвайную ветку. Корейцы нового транспорта пока не признавали, даже побаивались, их приходилось заманивать в вагоны с помощью театральных представлений. Посмотрев на канатоходцев, моряки купили билеты и прокатились по городу, а вечером вернулись на «Наследника». За время их отсутствия происшествий не случилось. «Чиода» продолжала стоять в гавани, показывая своим присутствием, что война еще не началась.

Глава 4

Следующие дни ничего особенного не происходило. По телеграфу сообщили, что «Боярин» благополучно дошел до Артура. Храбров несколько раз выводил «Наследника» и «Гиляка» в море, тренируя экипаж, знакомясь с течениями и мелями в бухте Чемульпо, а заодно прививая мысль иностранным наблюдателям, что русские ведут себя суетливо и бестолково. Один раз он даже покинул гавань ночью.

16 января Корея заявила о своем нейтралитете, хотя данное событие прошло практически незаметным. Мнение маленькой бедной страны вообще никого не интересовало. Ситуация продолжала накаляться, даже Павлов и Наместник Алексеев несколько поколебались в своей первоначальной уверенности насчет того, что японцы лишь блефуют и войны не будет. Но несмотря на это, конкретных указаний они так и не дали, продолжая лишь наблюдать за развивающимися событиями.

Все разговоры на судах и в порту касались только будущих перспектив Дальнего Востока и решительности самураев. Цены на многие товары поползли вверх. Курс рубля и йены понизился, а фунта, доллара и мексиканского песо несколько укрепился. Храбров сумел немного заработать на данных колебаниях, но все его внимание было направлено на более важные события. А между тем, что Россия, что Япония упорно делали вид, что ничего не происходит.

«Кореец» прибыл 18 января и заменил «Гиляка». Капитан Беляев доставил приказ Старка и дальше оставаться в корейском порту. События развивались точно так же, как Храбров их помнил по прошлой жизни. Такая стабильность внушала ему некоторый оптимизм. Он через день посещал иностранных капитанов и беседовал с ними, пытаясь лучше понять, что за люди противостоят России. Особенно это касалось англичанина Бейли, который не скупился на виски и джин при встречах.

— Не думаю, что японцы объявят войну России, сэр, — обычно говорил он, подливая алкоголь в рюмки. — Но позвольте вас спросить, если подобное все же случиться, что вы будете делать? Искать защиту у нас, представителей нейтральных держав?

— Пока на сей счет я четких указаний не получал, — изображая основательное опьянение отвечал Храбров. — Я готов сражаться хоть со всем флотом Японии во главе с самим адмиралом Того, но, скорее всего, меня просто отзовут обратно в Порт-Артур.

— А как же ваши соотечественники, казаки и русское консульство? — удивлялся Бейли.

— А что я могу поделать, сэр? — Храбров пожимал плечами. — Мне надо думать о том, как спасти новейший крейсер, вот моя главная задача. В случае войны я вижу свой долг в том, чтобы как можно быстрее воссоединиться с Тихоокеанской эскадрой. В одиночку я ничего сделать не сумею.

23 января он посетил Сеул и имел разговор с Павловым, которому вновь указал на близость войны. Тем более, в прессе данной теме уделяли первостепенное значение, склоняя общественное мнение к пониманию того, что конфликт неизбежен. Чрезвычайным полномочный министр России при дворе японского микадо барон Розен никаких комментариев не давал, чем еще больше запутывал ситуацию. Но он все же сообщил, что Япония закончила экстренные приготовления в армии и флоте, а Император издал указ об увеличении жалования офицерам и солдатам. Из Владивостока и Артура потянулись первые пароходы с уезжающими японцами.

Посланник Павлов наконец-то начал проникаться опасностью положения, обещал связаться с Петербургом для получения дополнительных инструкций, но наотрез отказался покидать Сеул. Значит, дипломат сам выбрал свою судьбу. Хотя, даже при самом неблагоприятном развитии событий, вряд ли его, сотрудников консульства и сотню забайкальских казаков ждало что-то страшнее временного плена.

Вечером двадцать четвертого января Храбров пригласил в свою каюту Харитонова и трех вахтенных начальников.

— Мы можем крепко сесть на мель, господа, если не проявим бдительность, — начал он, внимательно оглядывая подчиненных. — С этой минуты вы должны вести непрерывное наблюдение за крейсером «Чиода», озадачив вахтенных офицеров и выделив дополнительных матросов из числа самых глазастых. О любом, повторяю, любом, маневре японцев вы незамедлительно обязаны доложить мне, невзирая день сейчас или глубокая ночь. Вам все понятно?

— Какова цель данного наблюдения? — за всех поинтересовался смелый и независимый лейтенант Горин, один из заводил кают-компании.

— По поведению «Чиоды» мы узнаем о начале войны и сумеем спасти наши корабли и наши жизни, — помедлив, ответил Храбров. Он мог бы просто сказать, что таков приказ, который не обсуждается, но все же решил немного прояснить ситуацию.

— При всем уважении, Евгений Петрович, вряд ли японцы решатся на войну без предварительно объявления. Так что время у нас будет, — нахмурился Дитц, происходящий из поволжских немцев. Было видно, что все они, за исключением одного лишь Харитонова, в душе посмеиваются над страхами своего командира.

— Я поставил приказ, ваша задача его выполнить, а обсуждать мои решения вы можете в кают-компании или по возвращении в Артур.

— Выполняйте, господа, — повысил голос старший офицер.

— Есть! Слушаюсь! Так точно! — один за другим отрапортовали вахтенные начальники, покидая каюту.

— Вот такие дела, Эраст, — резюмировал Храбров после того, как все вышли. Он взял карандаш и принялся задумчиво постукивать им по разложенной на столе карте Желтого моря.

— Ничего, когда твои опасения подтвердятся, они первыми прибегут каяться и просить прощение за свои насмешки. Офицеры у нас подобрались замечательные, им только нужно хотя бы раз увидеть тебя в настоящем деле, — поддержал друг.

Сутки прошли спокойно, японский крейсер оставался на якоре. Прекрасно владея английским и японскими языками, мичман Жилин сидел на радиостанции и прослушивал эфир, но порадовать пока ничем не мог. «Чиода» если и имела радиостанцию, сообщениями ни с кем не обменивалась, а английские и французские переговоры особого интереса не представляли, да и секретными данными они не делились. Тем более, радио только лишь начинало появляться на кораблях, им еще редко кто пользовался.

Храбров начал укладываться спать, когда в дверь резко постучали. Он открыл ее и увидел взволнованного вестового.

— Ваше высокоблагородие, лейтенант Дитц велел передать, что «Чиода» уходит, — почему-то шепотом отрапортовал Егорий. Матрос ничего не понимал, но сердцем чувствовал, что начинаются судьбоносные события.

— Продолжать вести наблюдение, я сейчас буду.

— Слушаюсь, — вестовой козырнул и убежал, гремя хромачами.

Храбров начал торопливо одеваться, успев посмотреть на часы. Стрелки показывали 23:52. Закончив туалет, он сразу же отправился в рубку, где находился пост вахтенного начальника.

Ночь была темной. Температура поднялась выше нуля. Тучи закрыли звезды, по броне стучали крупные холодные капли. Японцы выбрали идеальные условия для своего маневра.

— Едва не упустили япошат, господин капитан. «Чиода» ушла на самом малом ходу, без огней, считай на ощупь, вот же хитрецы! — радостно доложил лейтенант Дитц. — Вы были правы, Евгений Петрович, простите великодушно, что сомневался в ваших словах, — покаялся он.

— Пустяки, зла я не держу, — Храбров по привычке поднял бинокль, но в такую темень толку от него практически не было. — Поднимайте людей, Игорь Семенович, только тихо. И отправьте вельбот к «Корейцу», передайте Беляеву, что время настало, тот знает, что делать.

Со стороны «Наследник» и «Кореец» продолжали выглядеть, как и обычно, сонными и неподвижными, но в их трюмах, особенно в кочегарках, люди работали на совесть. Нерв двух военных кораблей натянулся, проснулись все без исключения, даже те, кого не будили. Напряжение разлилось по палубам, каютам и отсекам.

Через час, разведя пары, «Наследник» двинулся к выходу из бухты, в кильватере за ним держался «Кореец». Оба судна шли на самом тихом ходу, стараясь не выдать себя и не наскочить в темноте на мель. Оставив островок Идольми по левому борту корабли вышли в открытое море, прибавили ход и взяли курс строго на вест[18]. Плохо, что пришлось бросить «Сунгари», но тот не являлся военным судном, да и стоил недорого, так что цена за спасение военных кораблей выглядела вполне приемлемо. На войне, которая еще не началась, такую ситуацию описывали емко — «сопутствующие потери».

Сложность состояла в том, что они находились на маршруте вероятного движения японской эскадры к Порт-Артуру. Для того, чтобы не быть обнаруженным, требовалось отойти дальше к югу и найти относительно безлюдное место.

Такое место имелось, Храбров, Харитонов и Беляев заранее его определили и теперь им требовалось просто идти по проложенному курсу. Через пять часов русские суда достигли нужной точки и легли в дрейф.

Море колыхалось, как живое. Вокруг разливалась тишина, не наблюдалось ни одного дыма, хотя здесь рано или поздно должен обязательно кто-то пройти, пассажирский пароход или та же рыбацкая шхуна.

В сопровождении Харитонова капитан отправился в обход крейсера. Около носовой башни главного калибра он задержался и стал наблюдать, как старший комендор Филимонов неторопливо проверяет механизмы, тщательно выявляя любые люфты и неисправности. Особенно методично он и его подручные матросы осматривали оптические прицелы и 9-ти футовые дальномеры фирмы «Барр и Струд».

— Беспокоишься за оптику, Филимонов? — обратился к комендору командир. — Кажется, обращаться с ними вы уже научились, да и на последней стрельбе хорошо себя показали.

— Так точно, выше высокоблагородие, научились, — не торопясь, с достоинством ответил Филимонов. — Только боюсь я, что в бою сотрясений будет много и дальномеры наши могут сбиться.

— А ты следи, чтоб не сбивались, на то ты и комендор, а не береговой балласт! Я на вас, комендоров, особенно надеюсь. Смотрите, не подведите меня.

— Будьте спокойны, не подведем, ваше высокоблагородие, — с довольным видом заверил Филимонов.

Храбров обошел команду, с которой проходил почти десять месяцев и которую прекрасно знал. В свою очередь и матросы хорошо понимали «линию» своего командира, требовательного, но заботливого. Про него меж собой они говорили, что «Храбров наш храбр, за провинность душу вынет, но зато к нашему брату добер».

Сегодня капитан расспрашивал матросов о самочувствии, интересовался жалобами и просьбами, особенно тщательно выясняя, нет ли неполадок на вверенных им механизмах.

Час проходил за часом, корабли лениво покачивались на небольшой волне. Солнце поднялось, постояло в зените и начало закатываться. На горизонте несколько раз показывались дымы, но близко они не подходили, а значит, не могли и опознать. К сожалению, мичман Жилин не смог перехватить никаких важных радиосообщений. Русские находились в пустынном районе, да и радиостанция могла работать не далее, чем на тридцать миль.

Ночь прошла спокойно, а после полудня следующего дня «Кореец» развел пары и перехватил приблизившееся на пять миль судно. Вернувшийся через час Беляев сообщил, что им оказался французский пассажирский пароход «Бретань», совершающий коммерческий рейс из Сеула в Шанхай.

— Капитан Лассаль с «Бретани» сказал, что в Чемульпо пришла японская эскадра под командованием адмирала Уриу в составе шестерых крейсеров и нескольких транспортников, которые сразу же начали высадку десанта на побережье, — доложил Беляев. — Япония объявила нам войну!

— Война⁈ Вздор, глупость, этого не может быть! Какая высадка, Корея нейтральная страна? — послышались недоверчивые голоса нескольких офицеров.

— А что англичане, французы? — поинтересовался Храбров.

— Лассаль не допущен к военным и не знает, что те намерены делать, но передает, что вся Франция возмущена подобным нарушением дипломатических соглашений.

— Ага, вся Франция, верю… — задумчиво протянул Храбров и оглядел подчиненных. — Итак, господа, война началась! Завтра утром мы подойдем к Чемульпо и попробуем на прочность адмирала Урио.

— Но у нас нет официального подтверждения начала войны! — выражая общее мнение, заметил старший штурманский офицер лейтенант Януковский, большой педант и аккуратист.

— Да плевать нам на официальное подтверждение, — возразил Дитц, который после ночного ухода «Чиоды» всецело встал на сторону капитана.

— Мы не можем напасть на японцев, полагаясь на слова какого-то французского капитана! — добавил ревизор Зубов.

— Можем, господа, можем, всю ответственность я беру на себя, — Храбров не стал распространяться, что подобная благородность на войне не всегда бывает полезной. — До вечера мы постараемся найти подтверждение словам капитана Лассаля, а ночью выдвинемся к Чемульпо. Вы намекнули этому Лассалю, что мы идем в Артур?

— Так точно, намекнул, — успокоил Беляев. Они не могли задерживать дружественного француза, а значит, по прибытию в Шанхай тот теоретически имел возможность телеграфировать в Сеул о местонахождении двух русских кораблей. Только зачем ему так делать? Да и японцы не успеют все так быстро узнать. — Тем более, «Бретань» до Шанхая доберется не скоро, она идет на двенадцати узлах.

Офицеры разошлись. Большая часть из них не скрывала радости от наступившей войны, но некоторые выглядели смущенными столь энергичными методами своего капитана.

Храбров внимания на них не обращал. Война началась! Он уже сделал большое дело, не дав повторить японцам триумфа в Чемульпо. Русские корабли ушли из-под удара, и теперь у них появились неплохие перспективы. Сейчас же оставалось лишь одно — ждать ночи.

* * *

Утро двадцать шестого января началось для коммодора крейсера «Тэлбот» с отвратительного сюрприза, а сюрпризов Левис Бейли не любил. Дежурный офицер сообщил ему, что за ночь из бухты Чемульпо незаметно ушли японский крейсер «Чиода» и два русских судна, «Наследник» и «Кореец».

— Гром и молнии! — ругался Бейли за завтраком. — Это черти что такое, проклятый русский спутал мне все карты!

Великобритания официально не поддерживала ни Японию, ни Россию, но все без исключения офицеры Королевского флота на Тихом океане получили секретные указания о предпочтительной линии поведения. В частности, им предписывалось общаться с русскими капитанами с целью выяснения их намерений, оказывать посильную помощь японцам, снабжать их полезными сведениями и постараться так повести дело, чтобы Россия понесла как можно больше материального и людского урона в первые, самые непредсказуемые, дни войны. Естественно, при этом они должны соблюдать нейтралитет и всячески порицать любые нарушения Морского права и дипломатических договоров.

Именно так себя Бейли и вел, вполне здраво считая, что простой и понятный капитан Храбров находится в его руках. Фамилия у него была смелая, запоминающаяся, но она ему не подходила, тот был трусом, впрочем, достаточно умело скрывающим данный факт. Англичанин ранее слышал о нем, Храбров вроде как считался перспективным офицером, спасшим от смерти самого Николая II и получившим августейшее покровительство. Русский неплохо повел себя в качестве наблюдателя на Англо-Бурской войне, да и по мелочам проявлял себя достойно. О нем говорили, как об энергичном бесстрашном офицере, живо интересующимся последними техническими новинками. Только все это оказалось бутафорией, смелостью в мирное время и удачным стечением обстоятельств. На пороге войны Храбров растерял весь свой апломб, на свет вышла истинная природа серой посредственности. Уход «Чиоды» не стал для Бейли неожиданностью, а маневр Храброва по здравому размышлению лишь подтвердил то мнение, что англичанин составил о капитане. Тот действовал решительно, но решительность эта была обусловлена страхом, и ничем более.

И как такому индюку доверили новейший крейсер? Все эти дни, наблюдая за прекрасным судном под Андреевским флагом, Бейли кипел от злости. Он не понимал, почему Адмиралтейство согласилось продать его русским. Скверное предчувствие, что подобный ход выйдет боком, не торопилось покидать капитана. В данной ситуации следовало постараться и сделать так, что «Наследник» потопят или он перейдет в руки японцев. И вот планы нарушены…

— Похоже, русский испугался и ушел в Порт-Артур, — похаживая по каюте и по привычке приложив указательный палец ко лбу, размышлял англичанин. — Верно, Храбров говорил мне, что опасается рисковать новейшим кораблем, особенно под огнем превосходящих сил. Он решил, что «Чиода» ушла на соединение с эскадрой и понял, что запахло жареным. Выходит, он не такой уж дурак, если сумел сложить два плюс два. Но страх заставил его бежать в Порт-Артур поджав хвост. Да, именно так он и поступил.

Выстроенная логическая цепочка выглядела убедительно. У Бейли даже поднялось настроение — интеллект вновь помог ему разобраться в сложной ситуации. Он сразу же отправил телеграмму в Адмиралтейство и стал ждать, как будут развиваться события.

Японская эскадра во главе с Уриу Сотокити, держащим флаг на «Наниве», подошла к Чемульпо вечером того же дня, а следующим утром началась высадка десанта. Перед этим Урио направил офицеров на все военные иностранные суда. На «Тэлбот» прибыл капитан Тераучи.

— Адмирал Уриу хотел бы прояснить вопрос, почему в гавани не оказалось русских кораблей, сэр, — начал он, когда они очутились в каюте Бейли. Англичанину не понравился недовольный тон гостя, как будто офицер Королевского флота в чем-то перед ним провинился и теперь должен оправдываться.

— Я не в ответе за действия русских моряков, — холодно ответил англичанин. — Полагаю, данный вопрос лучше переадресовать вашей разведке.

— Адмирал сообщил мне, что вы должны были помочь нам захватить или хотя бы нейтрализовать новейший русский крейсер, — сбавив тон, осторожно заметил японец.

— Я приложил к этому все силы, но капитан Храбров оказался настоящим трусом. На все мои намеки, что офицеры флота должны сражаться и с честью принимать ранения или даже смерть, он лишь вздыхал и говорил, что обязан сохранить свой корабль.

— И где теперь «Наследник» и «Кореец»?

— Ответ на данный вопрос стоит не менее тысячи фунтов стерлингов, капитан Тераучи, — внушительно заметил англичанин.

— Подобные сведения оцениваются куда меньше, — возразил японец. Начался торг, в результате которого Бейли получил чек на триста фунтов и сообщил, что русские корабли на всех парах отправились в Артур и наверняка уже достигли порта. Естественно, англичанин рисковал, давая столь опрометчивые заверения, но куда еще могли уйти русские суда? Чтобы спастись, им требуется соединиться с основными силами эскадры. Это ясно, как день.

— Но если русские ушли в Артур, то они должны уже быть там. А наши наблюдатели молчат, — все же выразил сомнения японец. — Так, где они?

— Опасаясь встречи с адмиралом Того, Храбров мог удлинить маршрут и идти дальним путем. Кроме того, ваши разведчики могут задерживать свои сообщения, у них могут возникнуть проблемы и сложности. Вы же не хотите сказать, что уже через несколько часов знаете все то, что происходит в русских портах?

— Нет, к сожалению, такой оперативностью мы пока не обладаем, — японец сокрушенно поджал губы, но затем лицо его разгладилось, он позволил себя убедить. — Вы настоящий друг Страны Восходящего Солнца! Если бы мы захватили «Наследника», то ваше вознаграждение было бы куда больше, — напоследок заметил Тераучи.

— Думаете, я сам этого не хотел? — хохотнул англичанин. — Упущенная выгода не принесла мне радости, как и то, что моя любимая Англия продала этим русским наш новейший крейсер.

Еще раз получив заверения Бейли, что враги ушли именно в Порт-Артур, японец покинул судно и отправился к своему адмиралу для доклада. Несмотря на то, что Тераучи тщательно скрывал чувства, было видно, что тот в целом доволен. В Чемульпо японцы сопротивления не встретили, быстро захватив «Сунгари», порт, вокзал и выдвинувшись на Сеул. Все прошло гладко, а в Артуре они смогут, или уже нанесли урон сразу всей русской эскадре, включая и трусливого «Наследника».

Бейли так же остался доволен. Правда, он рассчитывал на большую сумму, но и триста фунтов его вполне устроили. Открыв дверцу несгораемого шкафа, он присоединил новый чек к тем, что получил ранее.

Совесть англичанина была чиста. Свою любимую Англию он не предавал, более того, изящно выполнял секретный приказ Адмиралтейства по оказанию помощи Японии. Ну, а то, что умный и предприимчивый человек может еще и заработать в таком положении, являлось лишь приятным бонусом.

Глава 5

Под вечер с очередного, на сей раз китайского парохода, удалось получить подтверждения сведениям француза — война действительно началась. Известие убедило сомневающихся, теперь все офицеры рвались в бой, трусов среди них не наблюдалось.

Едва стемнело, «Наследник» развел пары и отправился к Чемульпо. Слабо бронированному и медленному «Корейцу» Храбров приказал оставаться на месте и ожидать их возвращения. Если через сутки они не придут, канонерки предписывалось идти в Порт-Артур самостоятельно. Два мощных 203-мм орудия «Корейца» могли бы пригодиться, экипаж хотел помочь, а капитан Беляев обиделся за то, что его не взяли на серьезное дело. Вот только польза от канонерки выглядела реальной лишь на бумаге. В настоящем бою толку от лодки было мало, наоборот, она могла доставить ненужные проблемы.

Беляеву требовалось проявить осторожность и не попасться в руки адмирала Того. Ход в жалких тринадцать узлов не позволял «Корейцу» избежать большей части опасностей, но все же шансы благополучно добраться до Артура и выжить у него имелись.

Начало предрассветных сумерек «Наследник» встретил с потушенными огнями в семи милях от Индольми. На правом траверзе темнели и другие острова, но их во внимание можно было не принимать.

Едва восток просветлел, сыграли сигнал боевой тревоги, сразу же подняли флаг. Топот сотни ног, спешащих по своим местам, прозвучал ликующей музыкой. Ждать больше было нельзя, Храбров скомандовал полный вперед. Пользуясь последней свободной минутой, он успел заглянуть в башни главного калибра.

— Помните, ребята, цельтесь в самого адмирала Уриу, да что бы без промаха у меня! — напутствовал капитан. — В адмиральских адъютантов или вестовых не стреляйте, толку с этого мало, один перевод снарядов.

Матросы посмеивались, старательно скрывая мандраж, все же в настоящих боях участвовать им пока не доводилось. Хотя, а кто мог похвастаться подобным опытом? Сам капитан старательно показывал уверенность, тщательно скрывая под маской безмятежности обуревающие его чувства.

По заповедям Суворова простой русский солдат был непобедим, если относиться к нему не как к скотине, а как к человеку и всячески поддерживать. Именно на таком фундаменте он и строил свою службу и сейчас настал момент наконец-то проверить на практики все эти теории.

Между тем подготовка к бою завершилась — к орудиям подали боеприпасы, задраили водонепроницаемые перегородки, достали шланги для тушения пожаров. Офицеры ежесекундно поднимали бинокли и напряженно вглядывались вперед. На совещании, которое состоялась накануне вечером, они единогласно поддержали решение о навязывании японцам неожиданного боя.

— Заприте Рулета в каюте, — приказал Харитонов и младший судовой врач Зазнобин мигом исполнил приказ. В подготовке перед сражением капитан совершенно позабыл о собаке.

Крейсер казался живым, он рвался в бой, разрезая волну форштевнем и неуклонно набирая ход. Гул пламени в трубах напоминал дыхание свирепого зверя. Кочегары, судя по всему, шуровали у топок, как черти, о чем свидетельствовали вырывающиеся из труб и видные в утреннем сумраке огненные искры.

Храбров занял место в боевой рубке, надежно защищенной броней и оборудованной узкими амбразурами для визуального наблюдения. Он не особо верил в разную мистику, несмотря на свою вторую жизнь в этом времени, но в тот момент, приложив руку к надежной броне верного крейсера, ему показалось, что тот впервые ожил. Ожил перед своим первым настоящим боем, тем самым событием, ради которого и был рожден. Крейсер мелко дрожал, и дрожь эта передалась капитану, вселяя яростный азарт и желание поскорее показать самураям, что напрасно они развязали нынешнюю войну. Заодно пропал мандраж — все же он впервые участвовал в настоящем бою и вел за собой доверившихся ему тысячу живых душ. Ответственность и неуверенность давили последние двое суток, а сейчас неожиданно исчезли. Жребий брошен, Рубикон перейден, теперь нет места сомнениям!

— Не посрамим же чести и славы русского оружия! — Храбров повысил голос, поднеся к губам мегафон. Рубка и матросы на ближайших постах откликнулись одобрительным гулом. Он специально говорил «высоким штилем», зная, что слова запомнят и будут впоследствии пересказывать. — Вперед, с нами Бог!

Налётову предложили пройти в более безопасное место, но тот отказался, добавив, что будет вместе со всеми и разделит общую судьбу. Смелое высказывание вызвало всеобщее одобрение, а капитан позволил инженеру остаться.

— На норд-осте чужие корабли, вашвысокородие, — в тот же момент бодро доложил сигнальщик. — Шесть или семь единиц и миноносцы.

— На дальномере! — резко выкрикнул старший артиллерийский офицер.

Храбров поднял бинокль. Скоро солнце должно было показаться на горизонте прямо по курсу, а неприятель сосредоточился позади небольшого островка Индольми. Похоже, японцы выставили свою эскадру на внешнем рейде, перекрыв все подходы в гавань. Силуэты кораблей сливались в одну общую массу, но он не мог похвастаться идеальным зрением, у сигнальщика же оно было лучшим на всем корабле.

— Сорок два кабельтовых!

— Уверенно различаю «Чиоду», «Наниву» и «Такачихо», — доложил Харитонов. — Последний — концевой в японском строю, ближе всего к нам.

— Пристрелочный! — приказал Храбров.

Ствол 76-мм орудия полыхнул пламенем, выбрасывая снаряд.

— Недолет! — отрапортовал сигнальщик, но Храбров и сам видел взметнувшийся неподалеку от неприятельского крейсера небольшой водяной столб. В голове помимо воли начали всплывать цифры, связанные с «Такачихо»: бронепалубный крейсер II класса спустили на воду в 1885 г., водоизмещение ближе к четырем тысяч тонн, из вооружения главную угрозу несут два 260-мм орудия и шесть 152-мм. Крейсер устаревший, малоподвижный и слабо бронированный, в бою один на один «Наследник» выглядел значительно предпочтительнее, но мощный главный калибр в любом случае внушал соответствующее отношение, да и не будет «Такачихо» драться один на один.

— Пристрелочный! — вновь потребовал капитан.

— Перелет!

— Дистанция тридцать восемь кабельтовых!

Третий выстрел ударил в трубу японского крейсера и по «Наследнику» прокатилась волна радости.

— Наводись на корму «Такачихо». Огонь из всех орудий! — последовал общий приказ. Только сейчас японцы поняли, что проспали всё на свете. Уверенные в собственной безопасности и неодолимой силе флота они банально не предприняли никаких защитных мер на случай неожиданного нападения. На кораблях с испугом продрали глаза, сыграли тревогу, принялись спешно расклепывать якоря, разводить пары и заряжать оружия, а на подобное требовалось время.

Левый борт русского крейсера окрасился огненными вспышками. Завывающие в воздухе снаряды полетели в сторону неприятеля. Две главные башни выстрелили с секундным запозданием, обе пушки промахнулись, но зато 152-мм и 76-мм орудия отстрелялись хорошо.

— Вижу попадания, — быстро докладывал Бахирев. Голос лейтенанта звенел от восторга. — Одно, два!

Несмотря на многочисленные водные всплески, начавший подниматься с кормы японского крейсера черный дым подтвердил слова старшего артиллериста. Храбров многое не успел сделать в новой жизни, но то, что в нынешней войне у русских снарядов стояли слишком тугие взрыватели конструкции Бринка, помнил прекрасно. У японцев они были иной модели и взрывались очень легко, чуть ли не при контакте об воду. Нашим же требовалась толстая и твердая преграда, чтобы сработать. Иной раз снаряд мог пробить трубу, фальшборт и взорваться уже после того, как прошил вражеское судно.

Подобное не касалось главного калибра «Наследника», снаряды для него были так же закуплены в Англии, но остальные пушки крейсера и всех прочих судов Тихоокеанской эскадры имели данный конструктивный недостаток. Капитан приложил немало сил, дабы поменять ситуацию. Для этого ему пришлось привлечь Макарова, Вирениуса, Григоровича, Эссена и еще ряд небезразличных капитанов и с невероятным трудом организовать общие испытания, на которых проблема все же стала ясной и для Адмиралтейства.

А еще в РИФе ранее не хватало фугасов, в отличие от флотов всех других стран мира. Непонятно, о чем вообще думали в Адмиралтействе, допуская подобный факт?

По итогам испытаний председатель Морского технического комитета вице-адмирал Дубасов разрешил переход на трубки Барановского вместо Бринка.

Замену взрывателей, хоть и не на всех снарядах, а также укомплектование кораблей дополнительными фугасами Храбров считал одним из бесспорных своих достижений. Подобное действительно было очень важно.

— Пли по готовности!

Орудия принялись работать с различной интенсивностью, меньший калибр обладал большей скорострельностью. Палубу окутало легким светло-зеленым облаком бездымного пороха. Запахло эфиром.

Японцы явно не ожидали атаки с моря и оказались к нему не готовы. Только сейчас они наконец-то открыли ответный огонь. Их начиненные шимозой снаряды по большей части вспарывали воду на приличном расстоянии, но два выстрела подняли внушительные столбы и окатили водой нижнюю палубу. Сейчас все их корабли пытались разойтись по сторонам и не перекрывать друг другу линию прицеливания, но без общего плана и при всеобщей растерянности получалось у них плохо. Миноносцы разбегались более живо, по ним уже начали работать 47-мм орудия.

Наконец-то диспозиция полностью прояснилась. Японцы располагали шестью крейсерами, включающими флагманскую «Наниву», наиболее мощную во всей эскадре «Асаму», середняка по всем показателем «Чиоду», устаревшую «Такачихо», не так давно спущенную со стапелей «Ниитаку» и самую слабую из всех «Акаси». Данный состав полностью укладывался в исторические события, но наличие еще одного вымпела, броненосца «Чин-Иен» несколько ухудшало ситуацию. Корабль был старый, тихоходный и неповоротливый. Ранее он принадлежал Китаю, но затем самураи его захватили и даже успели провести небольшую модернизацию. Этот «плавучий утюг» был страшен лишь своими четырьмя 305-мм пушками, расположенными в двух башнях. «Чин-Иен» отсутствовал, когда японцы уничтожили «Варяга» и «Корейца». Похоже, он стал подстраховкой адмирала Того в связи с тем, что «Наследник» являлся более грозной целью.

Кроме того, здесь же находились пять миноносцев, а транспорты и вспомогательные суда, по всей видимости, стояли на якоре непосредственно в бухте Чемульпо.

И все же история повторялась. Несмотря на то, что сейчас вместо «Варяга» находился «Наследник», японцы выдвинули на его уничтожение ту же эскадру Уриу, с тем же составом судов, добавив лишь «Чин-Иен» и два миноносца. Вероятно, Того считал, что с таким количеством вымпелов им по силам выполнить поставленную задачу. И если бы Храбров оставался в гавани, позволив себя запереть, то так бы, вероятно, и было. Броненосец просто встал бы на фарватере и попробуй пройди мимо него!

— Вашвысокородие, пожар на «Такачихо»! — радостно доложил сигнальщик.

«Наследник» сблизился с японцами до тридцати двух кабельтовых и получил первые попадания — два снаряда ударили в броневой пояс, толщина которого варьировалась от 51 до 152 миллиметров, и не причинили никакого ущерба. Третьим выстрелом на баке в клочья разнесло фишбалку[19] и смяло горловину для подачи патронов. Вдобавок начался пожар. Огонь сразу же кинулись заливать из шлангов. Тугие струи воды моментально сбили пламя и притушили угли.

— Торпеда ушла!

Храбров отдал новый приказ и крейсер начал отходить вправо, удаляясь от неприятеля и заходя на боевой разворот. Офицеры прильнули к биноклям, напряженно наблюдая, как вспенивающая воду торпеда приближается к «Такачихо». Общий вздох разочарования разнесся по рубке, когда она исчерпала резерв хода и благополучно затонула, не дойдя до цели три или четыре кабельтова.

Получив легкое попадание в корму, «Наследник» развернулся. Впереди находились существенно ограничивающие маневр мели, но места все же хватило. Заложив внушительную дугу, крейсер пошел обратно, открыв беглый огонь правым бортом. Орудийные башни главного калибра вращались медленно, но вот и они встали на нужный вектор и угол возвышения.

— Тридцать четыре кабельтовых!

Носовая башня выстрелила первой. С оглушительным воем 170-ти килограммовый снаряд с начальной скоростью полета 800 метров в секунду вспорол воздух. Через семь или восемь секунд корма «Такачихо» буквально расцвела огненным всполохом, раскидывая во все стороны деревянные части, стальные куски и ошметки людских тел. Крейсер начал заваливаться на левый борт.

— Ура! Подбили Ткачиху! — прокатилось по палубе. Матросы всегда коверкали непонятные слова и перекладывали их на знакомый лад.

— Отставить! — закричал Храбров в мегафон. — Перенести огонь на «Наниву». На торпеде — товьсь, цель прежняя!

Японцы окончательно поняли, что ситуация складывается для них крайне отвратительная. «Такачихо» получил такие повреждения, что не мог продолжать бой и начал лихорадочные работы по собственному спасению. Один из миноносцев так же поймал снаряд и свалился в неуправляемую циркуляцию. Но японцы уже пришли в себя, перегруппировались и вперед начал вылезать их самый мощный крейсер «Асама», рядом с которым заняла место «Нанива», на которой держал флаг адмирал Уриу. Вражеская эскадра на какой-то момент расположилась по дуге, обращенной в сторону русских.

Японские миноносцы периодически выпускали торпеды, не представляющие особой опасности. Их орудия попадали с завидной частотой, но из-за небольшого калибра неприятностей они не доставляли. Главное, что броненосец, чей внушительный калибр мог нанести существенные повреждения, пока не успел пристреляться. Крейсера же добились больших успехов. В «Наследник» один за другим ударило несколько снарядов, выведя из строя сразу два 152-мм орудия по правому борту. Носовая башня успешно выдержала прямое попадание. Осколки с грохотом рассыпались по броне и сотрясли боевую рубку. На палубе слышались крики раненых, начали бегать носильщики. Взрыв у фок-мачты поразил горниста и оторвал голову барабанщику.

— Однако, — заметил побледневший Налётов. Для сухопутного инженера он держался совсем неплохо, правда, сейчас совершенно позабыл делать записи, сосредоточив все внимание на стремительно разворачивающихся событиях. А крейсер тем временем еще более сблизился с японцами.

— Торпеда пошла!

На сей раз наблюдать за ней времени не было. Храбров приказал прекратить огонь и выжидать благоприятной минуты, когда «Нанива», «Асама» и «Чиода» окажутся практически на одной линии, встав в позицию идеальной мишени. Теперь пролетающие над японским флагманом снаряды имели неплохой шанс поразить более дальние корабли.

Многострадальный «Такачихо» осел и начал разворачиваться бортом, в середину которого и пришелся удар торпеды, дошедшей на последних запасах хода. Столб воды взметнулся на сотню метров, на миг в нем засверкала радуга, а японский крейсер едва не переломился напополам и вздрогнул, как получившей смертельное ранение самурай.

— Продолжать вести огонь по «Наниве»!

«Наследник» дернулся всем своим стальным телом, а по японскому крейсеру прошелся раскаленный шквал, сметая надстройки, шлюпки, вентиляторы, орудия и десятками выкашивая людей. Сразу же взметнулись языки пламени, к небесам пополз черный жирный дым. Даже на таком расстоянии до русских донесся всеобщий вопль ужаса и отчаяния. Часть перелетевших снарядов обрушились на «Асаму», причинив легкий, можно сказать, сопутствующий ущерб, который в любом случае не добавил неприятелю радости.

И все же японцы не остались в долгу. Один из их снарядов попал в верхний мостик, разнес в щепки штурманскую рубку и перебил всех дальномерщиков на фок-марсе[20]. Находившегося снизу вахтенного начальника лейтенанта Ларионова разорвало на части.

От грохота и разрывов закладывало уши. Пахло кровью, горелым деревом, обожжённым металлом и шимозой. Ветер усилился и погнал дым из труб на своих же моряков, ухудшая видимость. Каждое попадание русский крейсер встречал невольной дрожью, ему было больно, словно живому, но он держался. Вспенивая волны и яростно отстреливаясь, «Наследник» постепенно удалялся от японцев. Вода вокруг него с завидной частотой взрывалась фонтаном от очередного промаха. Орудийные стволы медленно вращались, продолжая держать неприятеля на прицеле.

— Евгений Петрович, прикажите развернуться на еще один заход! Да мы японцев с морем сравняем, перетопим как котят! — в голосе Бахирева звучал такой восторг, что Храбров едва не дал слабину и не согласился.

— Нет, господа, мы уходим. Не стоит превращать великолепную викторию в нелепое поражение! — кто бы знал, как ему самому хотелось развернуть крейсер и вновь пройтись огненным шквалом по японским кораблям! Кто же мог предположить, что бой повернется столь удачно? «Такачихо» тонул, «Нанива» весело полыхала, а один из миноносцев благополучно отправился на корм крабам. Казалось, еще немного, самую малость, и они смогут в одиночку перетопить всю эскадру сонного и самоуверенного адмирала Уриу. Вот только Храбров если что и запомнил по прошлой жизни, то тот факт, что главное вовремя остановиться. Нельзя бесконечно надеяться на удачу, она может подвести в самый последний момент, в миг наивысшего триумфа. Он был готов поспорить, что японцы жаждут отмстить за свой позор и буквально рвутся в бой. Мощный «Асама», четыре оставшихся крейсера и старый броненосец практически не пострадали. Теперь они готовы обрушить на них всю свою мощь. Два-три удачных выстрела кардинально изменят ход боя. «Наследник» мог потерять ход, мог загореться, мог получить крен… Этих «мог» насчитывалось великое множество, каждое из них вело к катастрофе.

Разгоряченный боем экипаж подчинился с неохотой, но приказ капитана выполнил безупречно. Отстреливаясь, «Наследник» стал отходить все дальше и дальше. Японцы продолжали вести массированный огонь. В щепки разнесло шестивесельный вельбот на юте, а один из последних снарядов изувечил трубу. Тяга сразу же упала, ход крейсера уменьшился на узел. Храбров сам себя похвалил за осмотрительность и то, что так вовремя отдал приказ к отходу.

Последнее, что капитан видел в бинокль, это как «Такачихо» окончательно скрылся под водой, а огненные языки на «Наниве» стали спадать, экипаж наконец-то справился с огнем. Сложно было сказать, кто погиб, а кто сумел выжить в том горящем аду, что развернулся на корабле.

— Японцы сообщают, что адмирал Уриу погиб, — доложил вбежавший в рубку мичман Жилин. На сей раз радиослужба доказала свою полезность, выяснив, что адмирал отправился на встречу со своими Богами. — Командование принял младший флагман Рокуро с «Асамы».

«Чин-Иен» безнадежно отстал и помочь своим уже не мог, но три миноносца, достаточно скоростные «Асама» и «Чиода», а также легкий крейсер «Ниитака» и «Акаси» продолжали преследование более двадцати минут, несмотря на внушительный огонь кормовой башни «Наследника». «Асама» оказался самым быстрым, он вырвался вперед и постепенно сокращал дистанцию, а его носовые 203-мм орудия могли доставить нешуточные проблемы. Десяток выстрелов «Наследника» ушли в никуда, но после того, как очередной снаряд едва не изуродовал нос «Асамы» японцы смирились с тем, что враг благополучно уходит и прекратили преследование.

— В Стране Восходящего Солнца лучше всего понимают силу и хитрость. Именно это мы им и продемонстрировали, — удовлетворенно констатировал Храбров, окидывая взглядом собравшихся в боевой рубке офицеров. Он несколько раз глубоко вздохнул и вцепился в поручни, скрывая дрожь в руках. Адреналин просто зашкаливал!

— Здорово показали! Малость остудили их пыл, — откликнулись возбужденные офицеры.

— Но теперь они избавились от излишней самоуверенности, а это плохо. Верно я говорю, господа? — можно было долго рассуждать о снобизме, что являлся неотъемлемой чертой многих моряков, но последние события давали надежду, что данный недуг удастся преодолеть. Подчиненных следовало побыстрее избавить от пренебрежительного отношения к японцам, их военным силам и экономическом потенциале. Несмотря на поражения, противник сражался бодро, зло, а такого не стоило недооценивать.

— Верно, Евгений Петрович, — за всех ответил старший минный офицер Долгобородов. Радость, даже если бы он и захотел, скрыть было невозможно. Теперь офицеры принадлежали своему капитану целиком, что называется, с потрохами.

Казалось, бой продолжался несколько часов, с такой интенсивностью действовали люди и работало человеческое восприятие. Взглянув на часы, капитан невольно удивился — не считая маневрирования, огневой контакт продолжался всего двадцать девять минут. В подобные цифры мозг отказывался верить, но все было именно так. В голове продолжали крутиться картины минувшего сражения, слышались залпы орудий, крики раненых и стоны умирающих. Помотав головой, он постарался отвлечься и прийти в себя.

Храбров начал обход судна. Повреждения «Наследник» получил не такие уж и слабые, главные из них затрагивали штурманскую рубку и казематы двух 152-мм орудий, которые нуждались в полноценном ремонте и частичной замене механизмов. Куда хуже было то, что и обслуга во главе с комендором Кутейко пала почти в полном составе. Заглянув к старшему корабельному врачу Житомирову, он узнал, что во время боя погибло четырнадцать человек, включая лейтенанта Ларионова, а тридцать шесть получили ранения различной степени тяжести. Девятеро из них больше не годились для дальнейшей службы. Капитану было больно смотреть на убитых и покалеченных, но все они рисковали не зря и знали, на что шли. Такова обратная сторона службы во флоте. О том, сколько матросов и офицеров расстались с жизнью у японцев никто пока не знал, но счет там точно приближался к пяти сотням, а может и больше.

Через час, окончательно затерявшись в Желтом море, Храбров объявил общее построение. Он шел вдоль строя старательно сдерживающих улыбки матросов, закопченных, обожжённых, окровавленных, в порванных бушлатах и обгорелых бескозырках и чувствовал сердцем исходящую от них волну восторга. Люди вкусили запах крови, им понравилось побеждать. Сейчас они были готовы идти за своим капитаном хоть на край света.

— Так что, ребята, можем же мы бить японца? — во всю силу легких спросил Храбров.

— Так точно! Можем! — раздался дружный рев.

— Благодарю за службу, молодцы!

— Рады стараться ваше высокоблагородие! — загремело над морем, а затем эхо долго еще разносило общее незатихающее «ура».

— Обещаю всех достойных представить к награде, — объявил напоследок Храбров. — А сейчас мы идем на рандеву с «Корейцем», а затем домой, в Порт-Артур.

Глава 6

Командир броненосного крейсера «Асама» капитан первого ранга Ясиро Рокуро сидел в своей каюте, сжав голову руками. Ничего невидящий взгляд японца упирался в пол, на столе стоял пустой графин саке, а в голове бесконечным калейдоскопом мелькали тягостные картины закончившегося боя. Выглядел капитан страшно — растрепанный, бледный, с расстёгнутым мундиром и дрожью в руках. Щеку пересекала свежая царапина. Если бы Рокуро командовал эскадрой, он бы смиренно просил Императора о возможности сделать харакири. Но командовал не он, а адмирал Уриу, чье обгоревшее и изувеченное тело сейчас покоилось в холодильнике.

Рокуро боялся не смерти, а позора, ибо позор самое страшное, что может обрушиться на голову истинного самурая. В том, что произошло минувшим утром, его позора не было, но был позор за свой любимый Ниппон, который получил настолько унизительную пощечину.

Проклятье всем демонам! Все они, включая адмирала Уриу поверили англичанину Бейли и тем шпионам, которые характеризовали русского капитана Храброва как труса и серую посредственность. Как же они могли так обмануться? Почему оказались столь слепы?

Русский переиграл их, словно детей, переиграл по всем статьям, жестоко и без лишних сантиментов. В глубине души Рокуро восхищался таким врагом. О, это был прекрасный беспощадный враг, который и тебя самого делал лучше, заставляя мобилизовать все свои способности. Враг, которого следовало уважать со всем достоинством и которого требовалось убить как можно скорее, дабы он не принес еще больше вреда любимой Родине.

Рокуро бы истинным последователем синтоизма и кодекса Бусидо. Резким движением он разорвал свой мундир, по полу застучали пуговицы. Ритуал хараэ[21] был прост и ясен, как путь самурая. Он расстелил красную циновку, сел на колени и протянул руку, взяв короткий меч танто. Сейчас можно было обойтись без алтаря, молитв и монахов.

— Без злобы и эгоизма я, Ясиро Рокуро даю слово, что не оставлю безнаказанной смерть своего любимого командира Уриу Сотокити и заглажу его позор, — меч медленно прочертил по мускулистой груди самурая две пересекающихся линии. Сразу же потекла кровь. — Да будет свидетелем моих слов Плавучий мост Небес!

* * *

Встреча с «Корейцем» прошла благополучно. Беляев сразу же прибыл на борт «Наследника» и принялся детально расспрашивать о минувшем бое. Храбров угостил его ужином, еще раз порадовавшись тому, что канонерки с ними не было. Она бы неизбежно получила повреждения, могла загореться и потерять ход. И тогда бы перед ним встал тяжелый моральный выбор — защищать ее до последнего и геройски погибнуть, попасть в плен со всем экипажем или бросить на растерзание и уйти.

Следующие сутки два русских судна осторожно продвигались к Артуру. Бледный от недосыпа мичман Жилин слушал эфир и сумел-таки уловить едва слышимые переговоры эскадры адмирала Того, которая прошла от них севернее, милях в тридцати. Судя по всему, самураи возвращалась обратно в Японию или направлялась к Чемульпо.

За это время Храбров вместе с Харитоновым и старшим штурманом составили подробное боевое донесение, в котором капитан объяснил все свои приказы и действия за последние трое суток. Отдельным рапортом со схемами и картой он поминутно расписал бой, потери в экипаже, полученные повреждения и нанесенный врагу ущерб, итоговый результат, а также свои мысли и идеи по поводу случившегося. Это был тяжелый и непростой труд, обязательный для всех участвующих в бою командиров кораблей. Подойти к нему следовало со всей ответственностью. Документ будут внимательно изучать Старк и Наместник, а копия обязательно уйдет в Петербург.

Ранним утром 30 января два русских судна подошли к Порт-Артуру. Распогодилось, солнечные лучи как живые бегали по волнам. Из-за голых неприветливых скал Тигриного Хвоста вход в гавань с моря выглядел хмуро, но сейчас, то ли благодаря возвращению с победой и превосходному настроению, то ли солнцу, природа словно преобразилась. На внешнем рейде виднелся крейсер, судя по силуэту, это был «Новик» и парочка миноносцев рядом с ним.

— Стоп машина! — передал Храбров по машинному телеграфу из ходовой рубки. Снизу, через прямоугольные иллюминаторы, виднелась башня главного калибра, часть бака[22] и гюйс[23] на носовом флагштоке, бодро трепещущий на свежем ветре.

— Думаешь, наши поставили мины? — поинтересовался Харитонов.

— Не исключено. Нам незачем рисковать, дождёмся какой-нибудь «собачки».

«Собачками» на РИФе именовались миноносцы — они много бегали, их нещадно гоняли в хвост и гриву, да и служба там считалась не такой престижной.

На «Наследнике» и «Корейце» весело реяли Андреевские флаги, вдобавок моряки начали семафорить, пытаясь привлечь внимание Электрического утеса, до которого было около пятидесяти кабельтовых. Очередной проблемой было то, что пехотные и морские подразделения имели каждый свою систему сигналов и оповещений, из-за чего часто не понимали друг друга. Но сейчас, при прекрасной видимости, все должно было сложиться хорошо.

«Новик» и корабли сопровождения сигналы заметили первыми и выслали к ним разведчика, которым оказался миноносец «Страшный» под командованием Погорельского. Он подошел на расстояние в полкабельтова и закачался на мелкой волне.

— Евгений Петрович, где так долго ходили, мы уже заждались. О вашей славной победе у Чемульпо сообщили по телеграфу! Весь город гудит, что твоя кочегарка! Славно вы японцам хвост прижали, надо полагать, сейчас им весело! — через мегафон заговорил Погорельский, с немалой радостью оглядывая гостей.

— Что, успели узнать о нашем подвиге? — усмехнулся Храбров.

— Успели! Адмирал Старк прямо на глазах расцвел, говорит, что верил в вас и не зря посылал в Корею. Как вам удалось такое провернуть, ведь прогнозы казались неутешительными?

— Как-то провернули, не без помощи Творца и толики удачи. Выскочили из Чемульпо, а затем вернулись, малость подбодрили японцев и благополучно дошли домой. Вы как? Какие новости, напали японцы на Артур?

— Да, напали, — нахмурился Погорельский. — Напали подло, без официального объявления войны. Ночью двадцать седьмого подошли миноносцы, а под утро вся эскадра адмирала Того. Жаркое было дело!

— И что, каковы итоги? — Храбров невольно скрестил пальцы, ожидая самого плохого. Помогли или нет его беседы с капитанами или вновь обычная русская безалаберность дала о себе знать?

— Хорошо, что на многих кораблях не послушались Старка и поставили противоторпедные сети. Во время атаки миноносцев затонула «Паллада», она хотела выброситься на берег, но малость не дошла. «Севастополь» поймал торпеду и тоже едва не затонул. Утром, при перестрелке, различные повреждения получили «Петропавловск», «Цесаревич», «Варяг» и «Диана». Впрочем, мы в долгу не остались, «Микасе» досталось несколько прямых попаданий, а «Ясима» горела, что твой костер. Непонятно, как она вообще до Сасебо собиралась дойти.

— Значит, «Цесаревич» и «Ретвизан» отделались малой кровью?

— «Ретвизан» вообще не пострадал, а ремонт на «Цесаревиче» займет не больше трех недель. Но с «Севастополем» беда, он надолго вышел из строя, да и «Паллады» у нас больше нет.

— Много погибших? — с невероятным облегчением Храбров перевел дух. Все же его советы помогли. Умница Григорович сумел подготовиться к ночной атаке, два новейших броненосца остались в строю, в отличии от той истории, что он помнил. Потери есть, без них, наверное, было не обойтись, но они по первой информации не выглядят настолько болезненными, как могли бы оказаться.

— С нашей стороны двести двадцать, в основном с «Паллады». Насчет японцев не знаем, они нам не сообщают, — бодро хохотнул Погорельский. — А вы-то как? В телеграммах бой не расписывали, не все детали мы еще знаем.

— Скоро узнаете, — капитан оборвал и так порядочно затянувшийся разговор, приказав вести себя и «Корейца» в Артур.

Через минуту «Страшный» убежал вперед, огибая минные поля — их действительно успели поставить. Обменявшись приветствиями с «Новиком», «Наследник» вошел на внутренний рейд. Батареи встречали крейсер холостыми выстрелами, в их звуке чувствовалась какая-то отсутствующая ранее торжественность.

Часть кораблей Тихоокеанской эскадры выглядела помятыми, обгоревшими. В глаза бросалась развороченная взрывами сталь, тут и там виднелись следы от взрывов шимозы и черные пятна ожогов. И все же все повреждения казались относительно незначительными, во всяком случае, трагедии удалось избежать. «Севастополь» сильно осел, приняв много забортной воды. Левый борт броненосца уродовала внушительная пробоина, у которой суетились матросики. Недалеко от устья Лунхэ из воды торчали мачты и три трубы «Паллады», унылое зрелище оптимизма не вызывало. И все же удручающий вид покалеченных судов не заставил Храброва потерять хорошее настроение. «Севастополь», хоть и считался мощным броненосцем, не был основным в эскадре. А «Палладу» и всю серию, в которую так же входили «Диана» и «Аврора», тихоокеанские моряки иронично прозвали «богинями отечественного изобретения». Уже на момент схода со стапелей «богини» отставали от своих иностранных аналогов как в отношении хода, морских качеств и артиллерии, так и по общей обдуманности проекта. Простые же моряки называли крейсер «Палашкой», теперь ей предстояло дожидаться возможности быть поднятой с мели и последующего ремонта, если таковой вообще посчитают целесообразным. Даже при самом благоприятном решении крейсера ждал долгий простой, но по сравнению с тем, как могли бы ремонтироваться броненосцы, это выглядело вообще не сопоставимо.

Ночной бой у Порт-Артура не нанес русскому флоту настолько тяжелых последствий, как мог бы. Правда, ремонтные мощности на Дальнем Востоке были куда скромнее, чем у японцев, и с этим следовало считаться. Неприятель мог более быстро восстанавливать свои суда, а в Сасебо они располагали сухим доком, которого не было у русских.

«Наследник» и «Кореец» только еще вставали на якорь, а на главном причале уже начал собираться народ. Люди моментально узнали о возвратившихся кораблях и теперь их число все прибывало и прибывало. Там свистели, подкидывали в воздух шапки и радовались, словно уже выиграли войну. Через минуту появился оркестр и заиграл «Николаевский марш». Судя по всему, встречать их собрались как героев.

— Весь экипаж, за исключением вахты, может сойти на берег. Эраст Модестович, организуйте доставку людей, — распорядился Храбров. Матросы встретили его слова оглушительным «ура» — всем им хотелось вновь почувствовать под ногами твердую землю, а главное, выпить, расслабиться и рассказать о своих подвигах товарищам с других кораблей.

Храбров не стал дожидаться, пока спустят катер и разведут на нем пары. Он приказал подготовить вельбот, на котором и покинул крейсер. Его сопровождали Бахирев, ревизор Зубов, Долгобородов, Януковский и Налётов.

Тысячная толпа на причале окружила моряков и принялась закидывать вопросами, торопясь узнать, как они вышли из Чемульпо и чем все это время занимались. Дамы, среди которых находилась и сияющая улыбкой Юстыся Олех в меховой шубке, аплодировали и кричали «браво». Особо впечатлительные особы смотрели на моряков так, словно были готовы прямо сейчас отдать им свою руку и подарить любовь. В толпе присутствовали как иностранные корреспонденты, так и свои, представляющие артуровский «Новый край», редакция которой разместилась на Пушкинской, «Морской вестник» и «Московские Ведомости». Ориентируясь на них, Храбров в нескольких предложениях описал последние действия крейсера, выход из корейского порта и бой у Чемульпо. Улыбки он не мог скрыть даже при всем своем желании — сражение случилось там же, где и в прошлой истории, но результаты были диаметрально противоположны.

— Наши доблестные артиллеристы потопили крейсер «Такачихо» и один из миноносцев. «Нанива» горел так, что вряд ли его отремонтируют меньше чем за два-три месяца. Погиб адмирал Уриу, но это еще надо проверить. Слава Богу, мы победили! — Храбров говорил энергичными «рублеными» фразами, задавая темп всего интервью.

Последние слова капитана встретили оглушительными криками радости. Его подхватили на руки и принялись качать, так, что он едва не потерял фуражку и кортик. Забавно, но все те, кто неделю назад вопил, надувал щеки и важно заявлял, что Япония напасть не осмелится, изменили свою позицию, как стрелка компаса при смене курса. Теперь эти же крикуны яростно призывали сражаться до последнего, пока нога русского солдата не войдет в Императорский дворец в Токио.

Очутившись на земле, Храбров извинился перед публикой и отправился в Штаб на доклад к Старку, взяв с собой Зубова. Сомнительная честь отдуваться за всех и более детально расписывать минувшие подвиги досталась лейтенанту Бахиреву.

— А вы становитесь популярной фигурой, Евгений Петрович, — заметил ревизор, едва они сели в рикшу. — Поздравляю от всей души, я буду рад служить под командованием адмирала Храброва.

— Положим, до адмирала мне еще далеко, — возразил капитан. — Даже Лазарев стал им в тридцать восемь лет.

— Так и вам в конце года будет столько же!

— Поживем — увидим, но за один потопленный на пару с крейсером миноносец адмирала не дадут.

В Морском Штабе Зубов отправился отчитываться по своей линии, а Храбров прошел в кабинет Старка. Беседа, вернее отчет командующему эскадрой о своих действиях, занял более часа. Адмирал несказанно обрадовался тому, что услышал. Все же, то, что случилось двадцать седьмого января в Артуре, бросало тень на его профессионализм и хватку, как военного моряка. Это лишь по мнению Храброва, который знал прошлую историю, русский флот отделался малой кровью. С точки зрения же Наместника и Адмиралтейства именно Старк недооценил опасность войны, не предпринял необходимых ответных действий и вообще, что называется «проспал» нападение. А теперь у адмирала появился капитан, который сумел доказать, что не все так плохо в эскадре Тихого океана. Тем более, даже без откровений Погорельского стало ясно, что Старк подсуетился и теперь всеми силами будет выставлять бой у Чемульпо в максимально выгодном для себя свете. На фоне катастрофы в Артуре триумфальный успех «Наследника» выглядел спасительным кругом, за который Старк не мог не ухватиться. То-то он делает столь прозрачные намеки и ловко закладывает на нужный курс.

— А ведь это было ваше желание, отправить меня в Чемульпо, ваше превосходительство, — малость подыграл ему Храбров. Ему было не жалко, а человеку приятно. Адмирал аж расцвел от услышанного.

— Решение моё, благодарю, но все остальные действия — исключительно ваша заслуга. Я всегда знал, что вы перспективный командир, у вас есть несомненный потенциал, Евгений Петрович. И зачем же так официально? — напоказ удивился Старк. — Мы с вами старые моряки и давно друг друга знаем, так что обращайтесь ко мне по имени-отчеству.

— Слушаясь, Оскар Викторович, — старательно пряча улыбку, ответил Храбров. Да, быстро же к нему изменилось отношение. Сейчас он триумфатор, и те, кто раньше даже не смотрел в его сторону, теперь торопятся записаться если и не в друзья, то в добрые товарищи. Еще в самом начале разговора Храбров предоставил адмиралу полный отчет по своим действиям, сейчас же добавил отдельное ходатайство. — А это список отличившихся и представленных к наградам, надеюсь, вы его утвердите.

— Вначале мне необходимо изучить все бумаги… И все же думаю, что решение будет положительным. России нужны герои, а вы дали стране прекрасный пример!

Старк оказался так любезен, что велел подать шампанского. Вместе с прибывшими адмиралами Витгефтом, Ухтомским, Лощинским, Моласом, начальником порта Греве и Иссеном, получившим контр-адмирала, пока «Наследник» находился в Корее, они долго расспрашивали его о минувших событиях, делая акцент на том, как проходил бой. Действия Храброва их интересовали буквально по минутам. Витгефт и Ухтомский разложили на столе карты, лоции и сверяясь с нарисованным Януковским планом сражения, пытались детально его воссоздать.

— Толково у вас получилось, Евгений Петрович, ничего не скажешь, — добродушно улыбаясь заметил Витгефт. — И главное, не побоялись полезть на всю эскадру Уриу! Вы прямо свою фамилию оправдываете-с.

— Думаю, ваши решительные действия войдут в морские учебники, — констатировал Ухтомский. — Вот что значит грамотное использование скоростного маневренного крейсера: блестящий выход к точке вероятного нахождения противника, моментальный анализ ситуации, стремительный удар, разворот, еще удар и благополучный отход! Такое ощущение, что вы заранее знали, где будут японцы и что вам требуется делать.

— Точно не знал, Павел Петрович, но со своим старшим офицером Харитоновым мы несколько часов ломали голову над этой задачкой, исходя из того, что японцы обязательно высадят десант в Чемульпо. А раз так, то на какое-то время они останутся в гавани, обеспечивая прикрытие своей пехоте с моря. Возвращаясь к Чемульпо, мы твердо знали, что встретим врага, но рассчитывали на то, что нас не ждут, а значит, атака имеет прекрасные шансы на успех.

— И тихоходного «Корейца» вы с собой не взяли, чтобы не попасть в ловушку, — констатировал Молас.

— Верно, он мог испортить весь план операции. Но хочу отметить, что капитан Беляев рвался в бой, он с немалым огорчением подчинился моему приказу оставаться на месте.

— Да-с, признаться, после пощечины, что мы получили от японцев в Артуре, ваша победа подняла настроение всему флоту. Да и перед пехотой мы теперь не будем смотреться мальчиками для битья, — высокий и крупный Лощинский степенно огладил бороду. — А то, знаете, обидно было.

Некоторое время беседа продолжалась, а затем Старк взглянул на часы и сказал, что пора отправляться на прием к Наместнику.

— Придется вам повторить свой рассказ, Евгений Петрович, тут уж ничего не поделаешь, — сказал он Храброву. — Хотя я уверен, вам подобное будет приятно.

— Безусловно, — не стал отпираться капитан. Любому человеку лестно говорить о своих успехах.

Разговор с Наместником затянулся, более того, Алексеев пригласил их на праздничный обед, во время которого шампанское текло рекой и тосты за непобедимых русских моряков следовали один за другими.

Присутствующие капитаны долго поздравляли его с победой, неизменно отмечая тот совет, что он им дал. Особую благодарность выразили Григорович и Эссен.

— Да, Женя, а ведь твоя предусмотрительность спасла немало судов, — уважительно заметил капитан «Цесаревича». — А мы, грешным делом, сомневались.

— Передавай благодарность «другу из Штаба», — вторил ему Эссен. — Подобная оперативность дорогого стоит!

Находившийся там же Стессель сухо поздравил Храброва с победой, но по лицу генерала каждый мог бы прочитать, что успехам моряков тот не особенно рад. Вел генерал себя так, словно все они не делали общее дело, не служили одной стране, а являлись конкурирующими организациями. Никитин вообще не посчитал нужным отметить успех моряков, демонстративно налегая на спиртное. Зато Кондратенко и Белый повели себя иначе, искренне радуясь успехам флотских.

Обильное застолье затянулось до вечера. Покидая Наместника, Храбров чувствовал, как земля качается под ногами, а в голове играет легкий мотив. Но день еще не окончился, теперь за него всерьез и надолго взялись командиры с других кораблей. Капитаны устроили общее собрание в Штабе и долго расспрашивали о всех, даже самых незначительных, действиях в бою. Судя по вниманию публики и интересу со сторону прессы, сражение получило широкий общественный резонанс.

Следующим утром прошла печальная церемония отпевания и похорон павших. Судовой священник иеромонах отец Августин проводил в последний путь погибших с «Наследника». Стоявшие с непокрытыми головами моряки крестились и вспоминали ушедших добрым словом. На щуплого и маленького отца Августина они посматривали уважительно — во время минувшего боя тот отважно помогал санитарам с ранеными, а также принимал участие в тушении пожаров, чем приобрел непоколебимый авторитет среди команды.

Через день Наместник в своем дворце торжественно вручил Храброву Орден Святой Анны третьей степени и золотую саблю «За храбрость». Награды достались Харитонову, Бахиреву, Долгобородову и прочим. Нижние чины получили двадцать Георгиевских крестов. Поздравительные телеграммы прислало больше двадцати человек, в основном родственники и друзья. Среди них отметился Макаров, Вирениус, Главный начальник флота и Морского ведомства генерал-адмирал великий князь Романов и сам Государь.

Награду Храбров успешно и основательно отметил в «Варьете». Счастливая, получившая корейские подарки Юся наслаждалась нахождением в обществе «нашего героя», как писали газеты. Женщина дарила ему свою любовь и пылко скрашивала серые будни.

Между тем, дел было много, начиная от ремонта «Наследника» до различных административных и финансовых забот. Много времени и нервов заняла перекраска «белоснежного лебедя» в неприметный серо-зеленый цвет. Боевая окраска выглядела грязно, особенно вблизи, некогда гордый красавец крейсер превратился в невзрачную посудину, но необходимость подобных мер понимали все. Благодаря новому цвету корабли Тихоокеанской эскадры сливались с горизонтом и давали врагу меньше шансов на попадание. Это была общая практика всех флотов всех стран мира.

В свободное время Храбров наслаждался всеобщим вниманием и обществом Юси. Несмотря на то, что они давно жили порознь, жена прислала письмо, в котором поздравляла с успехом. Находившиеся при ней дети писали, что соскучились. Роману скоро должно было исполниться шестнадцать лет. Он был уже достаточно взрослым и твердо решил в этом году по примеру отца держать экзамен в Морской кадетский корпус.

С началом войны во всех газетах опубликовали манифест Николая II о воззвании к стране. На Квантунский полуостров начали спешно перекидывать пехотные бригады. Учитывая небольшую пропускную способность Транссиба и ветки КВЖД от Читы до Харбина и Мукдена, темп операции выглядел достаточно медленным.

Еще 1 февраля пришла телеграмма, что новым командующим Тихоокеанской эскадры назначается адмирал Макаров. Старку же предписывалось исполнять обязанности до того дня, как Макаров прибудет в Порт-Артур. Старку не удалось удержаться на посту, но те три недели, что новый командующий ехал на поезде по бескрайним российским просторам, он ничего не делал, активности не проявлял и просто ждал, когда уже можно будет покинуть город. Эскадра под его командованием вела себя безынициативно, предпочитая отсиживаться в гавани и лишь изредка выбираясь на внешний рейд и окрестности Артура. Хорошо хоть, что надежно перекрыли минами подходы к Дальнему — это уже можно было считать успехом.

Японцы так же залечивали раны и основными силами не подходили, ограничиваясь крейсерами и миноносцами. Они организовали еще три ночные атаки и попытались перекрыть вход в гавань Порт-Артура, затопив несколько старых транспортов, наполненных камнями и цементом. План был сорван вышедшими из гавани «Ретвизаном» и «Победой». Броненосцев поддерживали крейсера, «Наследнику» так же удалось поучаствовать в бою, но японцы сразу же отошли, правда «Ретвизан» все же пострадал и теперь нуждался в небольшом ремонте. Несмотря на желание всех без исключения моряков собрать силы в один кулак и дать генеральное сражение, Старк рисковать не стал и приказал вернуться под защиту береговых батарей.

Один из ночных налетов принес японцам успех — починившийся и вышедший на дежурство «Варяг» поймал носом торпеду и едва смог вернуться в гавань. В другой день миноносец «Сильный» погиб во время патрулирования берега. Минный заградитель «Енисей» отправился в бухту Талиенван и подорвался на собственных минах, а отправившийся ему на помощь «Боярин» так же налетел на мину и был вынужден выброситься на берег. «Полтава» крепко села на камни и получила течь. В середине февраля ночью столкнулись «Баян» и «Кореец», помяв друг другу борта. Судьба словно задалась целью нанести русскому флоту как можно больше урона. Всё складывалось отвратно.

Владивостокский отряд крейсеров, для сокращения обозначенный аббревиатурой ВОК, временно возглавлял капитан первого ранга Рейценштейн. Ранним утром 22 февраля к городу подошла эскадра адмирала Камимуры, которого русские моряки успели прозвать Кикиморой. В ее состав входило семь крейсеров и десяток миноносцев. Расположившись в районе бухты Соболь, японцы открыли перекидной огонь через сопки, расстреляв кучу снарядов, но эффект от их атаки был незначительный, убило одну женщину, десяток матросов на редутах, да побило городские стекла. Из крейсеров слегка задело «Громобоя». Действовать более эффективно японцам помешало два фактора. В те дни стояла температура в −31 градуса по Цельсию, отчего море вблизи побережья замерзло и мешало маневрам. Второй факт заключался в том, что без наблюдателей и прямой видимости, самураи фактически палили наугад.

В ходе всей операции неприятельские корабли держались вне досягаемости Петропавловской батареи и мортир Уссурийской батареи № 15, подавив своим огнем часть более слабых редутов вдоль побережья. Минные заграждения были поставлены не там, где нужно, а корабли Владивостокского отряда стояли в бухте Золотой Рог без паров и потому не могли быстро выйти в море. К тому же, они ждали, пока ледокол справится со льдом в гавани.

Японцы не стали дожидаться их выхода и отошли к югу. Рейценштейна ругали за трусость и нерешительность. Неудачный налет сказался и на Камимуре, за которым закрепилась репутация слабого военачальника.

ВОК сохранил свободу действий и после три раза выходил в море, доходя до японских берегов, потопив пару шхун и захватив транспорт в Сангарском проливе[24]. Камимура, который остался в данном районе, пытался поймать Рейценштейна, а тот всячески избегал рандеву. При таких условиях Владивостокские крейсера старались не рисковать и искать благоприятные шансы, а шансов таких все не появлялось, так что и отряд пока что ничего не добился, лишь пожёг уголь.

Зато частично решился вопрос Налётова и его многострадального «Краба». Перебравшийся для безопасности в Мукден Наместник начал изображать активность, позволил убедить себя и приказал Старку выделить потребные для строительства подводной лодки средства. Денег не хватало, львиная их часть шла на ремонт кораблей, но все же пять тысяч рублей из государственного бюджета вырвать удалось. Инженер обрадовался неимоверно и с головой погрузился в свой проект.

Находясь в дороге, Макаров приказал Рейценштейну прибыть в Артур, отправив на его место Иссена. Перестановка имела цель придать ВОКу больший вес за счет командира в адмиральском чине и заставить крейсера действовать более энергично.

Посчитав, что русская эскадра заперта в Порт-Артуре, а адмирал Старк так и не решится вывести её в море, 1-я армия Японии под командованием генерала Куроки закончила развертывание в Чемульпо и начала марш на север, захватывая всю Корею. Японцы не имели возможности ждать — для них затяжная война грозила катастрофой, их штаб прекрасно понимал подобные резоны.

Офицеры не стеснялись резко высказываться в адрес Старка, называя его чуть ли не трусом, а адмирал практически не вылезал из своего кабинета. Моряки с нетерпением ждали Макарова, рассчитывая, что одновременно с появлением столь энергичного смелого командующего и общая ситуация сразу же изменится.

Храбров не надеялся, а твердо знал, что так оно и будет. С Макаровым Россия получит прекрасные шансы, война выйдет на совершенно иной виток интенсивности и успеха. Главное — сделать так, чтобы Макаров не погиб столь же глупо и нелепо, как и в прошлой жизни.

И наконец, 24 февраля, Макаров прибыл.

Глава 7

На вокзале Макарова встречали Витгефт, Ухтомский, Лощинский, Греве, Молас и флаг-офицер Дукельский. Адмирал приехал на поезде с дюжиной вагонов, в которых по случаю везли инженеров и почти сотню питерских рабочих. Так же там находились боеприпасы и теплая одежда.

Инженеров адмирал попросил препроводить в Морской Штаб, а рабочих — в заранее приготовленные казармы в западной части Нового города. Сам Макаров прямо с поезда велел показать доки, дабы ознакомиться с ходом ремонта пострадавших судов. В дороге, когда поезд останавливался на крупных станциях, он отсылал и получал телеграммы из Порт-Артура и Владивостока, так что полностью владел ситуацией. Краткий отчет Ухтомского и Греве о том, как продвигаются работы, окончательно убедил Макарова в том, какими черепашьими темпами здесь все происходит. Подобное чрезвычайно не устраивало его кипучую натуру и настроение адмирала было хуже некуда. К тому же, в Мукдене ему доставили свежую прессу, и он ознакомился с последними мировыми новостями. В английских газетах все чаще встречались выражения, наподобие «наши солдаты», «наши моряки», «наши корабли», хотя речь шла о японцах. В общем, Лондон всеми силами берег драгоценную кровь жителей Туманного Альбиона и всячески науськивал самураев. Не скрывал радости и президент США Теодор Рузвельт, давший внушительное интервью, в котором разоткровенничался и сообщил, что «я буду в высшей мере доволен победой Японии, ибо Япония ведет нашу игру».

«Вот кто наши истинные враги, вот где корень бед, — размышлял Макаров. — А японцы лишь стали удобным инструментом их двуличной политики».

Подобные новости радости не внушали, хорошо хоть, что Россия руками каперанга Храброва показала, что ей есть чем ответить на любые вызовы.

В доках адмирал долго беседовал с рабочими, выслушал множество жалоб на задержку жалования и плохие условия проживания, обратив внимание на их нездоровый вид.

— Немедленно отвести для рабочих одну из флотских казарм вблизи доков и зачислить всех вольнонаемных на флотский паек, — распорядился он, чем вызвал гул одобрения. Решив вопросы насчет бани и ряд других сопутствующих деталей, он взял с рабочих твердое слово трудиться на совесть и отправился дальше.

— Наместник не одобряет тесного общения рабочих с матросами. Едва ли он обрадуется последнему распоряжению вашего превосходительства, — счел своим долгом предупредить Дукельский.

— Я сам урегулирую данный вопрос с Алексеевым, — отрубил Макаров. — Николай Романович, почему вы так сильно запустили ситуацию? — обратился он к Греве.

В ответ комендант начал путанно оправдываться, какая напряженная обстановка сложилась в Порт-Артуре, как тяжело решать вопросы с недовольными рабочими и как подрядчики запаздывают с подвозом металла, заклепок, дерева и всего прочего.

— Со мной прибыл известный инженер Кутейников, а также несколько вагонов с запасными частями, — поделился Макаров и сделал себе первую пометку о том, что Греве, похоже, не справляется. Он не мог снимать с должности адмиралов, но продвинуть подобное решение было в его силах.

Сев на паровой катер, адмирал начал осматривать корабли. Первым был «Цесаревич» и его капитан Григорович — моряк опытный, умный, хладнокровный и деятельный, один из лучших капитанов на всем флоте. Команда уже выстроилась на шканцах. Едва адмирал вступил на палубу заиграла музыка, матросы вскинули винтовки на караул. Обходя строй, Макаров громко здоровался с нижними чинами. Он знал, что со своим высоким ростом, внушительной бородой и уверенным голосом нравится людям. Даже на его придирчивый взгляд команда выглядела прекрасно, а сам броненосец содержался в безукоризненном порядке, несмотря на проводимые ремонтные работы. Когда на вопрос о том, сколько еще времени потребуется для полного ремонта Григорович твердо заверил, что уложится в десять дней, хмурые морщины на лице Макарова начали разглаживаться.

Решив посмотреть, как кормят матросов, адмирал отправился на батарейную палубу, подсел к одному из баков, попросил ложку и попробовал щи с кашей. Обед приготовили на славу.

— Всегда ли вас так хорошо кормят? — на всякий случай спросил он.

— На харчи не обижаемся, ваше превосходительство, — последовал дружный ответ.

Следом адмирал посетил «Аскольд» и выразил капитану Рейценштейну свое неудовольствие за захламленность палуб и общий бардак. Да и за вид матросов, грязных и сонных, капитану досталось. От более внушительного разноса его спас тот факт, что он недавно прибыл из Владивостока и принял крейсер именно в таком виде.

Получив заверение привести корабль и экипаж в надлежащий вид в самом скором времени, Макаров покинул крейсер. Один за другим он посетил «Варяга», «Забияку» и «Корейца», где так же шли ремонтные работы. Там адмирал в целом остался доволен увиденным, но «Севастополь» вновь заставил его устроить разнос капитану Чернышеву за то, что тот так мало сделал за минувшее время. Броненосец планировали восстановить к началу мая, что адмирала совершенно не устраивало.

Чернышев напрасно уверял, что ремонт происходит согласно утвержденного графика и он делает все возможное.

— У вас был почти целый месяц, чтобы более активно продвинуть работы, а не ссылаться на график. Вместо этого я вижу полное отсутствие хотя бы минимальной инициативы, — разошелся Макаров. — Вы могли поставить «Севастополь» в строй уже в начале апреля, а вместо этого говорите мне, что работы продлятся до мая.

Дальнейший осмотр эскадры именно так и проходил, то с похвалой, то с громами и молниями. На «Баяне» капитан Вирен буквально замордовал матросов бесконечными, не по делу, взысканиями и наказаниями, создав невозможную для нормальной службы атмосферу. «Ретвизан» и «Новик» содержались в безукоризненном порядке, адмиралу все понравилось. Новость о том, что «Полтаву» на днях снимут с камней, вызвала его одобрение. Командир Иванов с «Дианы» получил внушение за длинный список мелких недочетов. «Победа», «Пересвет» и «Петропавловск» в целом удовлетворили командующего. Напоследок Макаров специально оставил «Наследника» — как героя битвы у Чемульпо и в связи с тем, что капитан Храбров был его старым учеником, можно сказать, другом. Он относился к нему с отеческой теплотой и потому радовался за него, как за самого себя.

Макаров, тогда еще капитан Практической эскадры Балтийского флота, в 1886 году проводил учения и целенаправленно отобрал нескольких наиболее хорошо зарекомендовавших себя молодых гардемаринов Морской школы. Среди них находился и Евгений Храбров, уже тогда отличавшийся совсем не юношеской основательностью, твердостью взглядов и нерушимыми понятиями чести. Макаров сразу разглядел, что тот далеко пойдет и впоследствии лишь укрепился в своем мнении.

Во время плаванья, которое заняло полтора года, корвет «Витязь» под командованием Макарова обошел вокруг света и посетил свыше сотни портов. Храбров был самым молодым гардемарином на судне, но инициатива и целеустремленность быстро выдвинули его в число лидеров кают-компании. Именно тогда и зародилась их дружба. Храбров относился к самому Макарову чуть ли не как к отцу, часто спрашивал совета и делился собственными трудностями. Степан Осипович всегда был готов помочь гардемаринам и мичманом, но Храбров стал тем, кого он отмечал особо.

Впоследствии тот получил мичмана, служил на других кораблях, был направлен на Англо-Бурскую войну в качестве военно-морского агента. Еще ранее он попросил походатайствовать о переводе на «Память Азова». Тогда решить данный вопрос не составило труда, но Макаров помнил, как удивила его просьба. В итоге перевод оказался невероятно удачным. Впоследствии, когда крейсер выбрали в качестве корабля, который повезет Цесаревича Николая в кругосветное путешествие, пробиться туда стало невозможно. Самые знатные, родовитые и способные офицеры подали прошения о переводе на «Азов», а Храбров лишь подтвердил свою удивительную способность принимать правильные решения. Известие о том, что тот спас жизнь Цесаревича Макаров воспринял без особого удивления, давно убедившись, что молодому офицеру сопутствует удача и что впереди у него много славных дел. И вот теперь благодаря Храброву у России есть новейший крейсер, а сам он уже успел столь ярко отличиться. Так что Макаров ждал встречи с радостью, и чего уж скрывать, нетерпением.

— Добро пожаловать на борт «Наследника», ваше превосходительство, — встречающий у трапа Храбров резким движением вскинул руку к фуражке. Говорил он официально, но в глазах его плясали веселые искорки — он так же радовался встрече.

Как и на прочих кораблях, команда встречала адмирала, замерев в строю на шканцах. Так же играла музыка, а над головой гордо реял Андреевский флаг. Такой опытный моряк, как Макаров, мог с одного взгляда почувствовать, как и чем живет любой из военных кораблей. Он мог ощутить его дух, потенциал капитана, офицеров и матросов, пообщавшись с ними всего две-три минуты. Вот и «Наследник» с первых же секунд произвел на него самое благоприятное впечатление.

Даже на придирчивый взгляд адмирала матросы выглядели молодцевато, потянуто и бодро, в безупречно подогнанном обмундировании, начищенных до блеска ботинках и лихо заломленных бескозырках. Пара десятков щеголяла свежими Георгиями. Нижние чины произвели впечатление людей не только сытых и здоровых, но и смелых, находчивых, что особенно нравилось адмиралу. Определенно, «Наследник» и его экипаж ничем не уступал лучшим судам эскадры, таким как «Цесаревич», «Ретвизан» и «Новик», а может, в чем-то их и превосходил.

— Здравствуйте, молодцы! — громко поздоровался адмирал. Ему хотелось услышать их бравый ответ, и он не ошибся в своих ожиданиях.

— Здрав-жел-ваш-пре-вос-тво! — бодро выкрикнули девятьсот луженых глоток, «поедая» его и своего капитана глазами.

— Благодарю вас за победу! — адмирал повел рукой от груди и поклонился.

— Рады стараться! — от грохота задрожали мачты.

Около двадцати минут адмирал потратил на обход судна. Адмиралу все здесь нравилось: порядок, дисциплина, внешний вид румяных матросов и конечно, сам крейсер.

— А ведь умеют англичане строить, так ведь, господа? — обратился он сразу ко всем сопровождающим офицерам.

— Так точно, ваше превосходительство, — вежливо, но без тени подхалимства, согласился старший офицер Харитонов. Здесь и офицеры были точными копиями своего капитана — смелые, полные чувства собственного достоинства, уверенные без наглости и уважительные без подхалимства. — Ничего не поделаешь, морская держава!

Старший офицер от лица подчиненных пригласил адмирала и собственного капитана в кают-компанию. Макаров с радостью согласился. Ужин проходил весело, молодые мичманы и лейтенанты смотрели на него, как на любимого дедушку, который наконец-то возвратился домой. Все разговоры касались по большей части сражения в котором участвовал «Наследник». Макаров буквально закидал офицеров вопросами. Его интересовало все — приказы и действия артиллерийских и минных офицеров, вахтенных начальников, штурманов, комендоров, судовых и трюмных механиков, врачей и санитаров. Узнавая детали, он не просто проявлял любопытство, а рисовал у себя в голове ясную и четкую картину сражения, на основании которой можно было сделать много перспективных выводов.

— Благодарю вас за службу, господа, — под конец еще раз проявил любезность Макаров. — В бою вы действовали удивительно хладнокровно и дисциплинированно. С такими экипажами у России есть прекрасные шансы выиграть нынешнюю войну. Тем более, она у нас не первая и, дай Бог, не последняя. Так что осилим самураев, я даже не сомневаюсь! А матросы у вас замечательные! И крейсер мне ваш понравился, игрушка, а не корабль, несмотря на свои внушительные габариты.

— Крейсер у нас действительно хорош, — не стал отпираться Храбров. Он встал и поднял бокал с шампанским. — Господа, предлагаю выпить за адмирала Макарова! Уверен, с ним нас ждут одни лишь победы!

— Ура! Так и будет! Не сомневаемся! — дружно ответили офицеры, поднимаясь на ноги. Макаров с удовольствием чокался с ними и сожалел лишь о том, что свой флаг ему придется держать не здесь, а на одном из броненосцев, вероятно, «Цесаревиче».

Предупредив Храброва, что сегодня вечером прибудет ночевать к нему, Макаров отправился дальше. То, что Старк не встретил его лично, не произвело на адмирала особого впечатления. Ясно же, что бывший командир эскадры чувствует себя обиженным и ущемленным. Макаров сам к нему отправился. Беседовали они в кабинете Морского Штаба, который теперь уже подчинялся новому адмиралу. Первым делом, сразу после рукопожатия и обмена вежливыми приветствиями, Старк справился о последних петербургских новостях.

— Новости нынче надо узнавать не в столице, а здесь, в Артуре. Сейчас весь мир больше всего интересуется тем, что происходит на Дальнем Востоке, — скрывая досаду отозвался Макаров. Вопрос не пришелся ему по душе — сразу стало ясно, что больше всего волнует Старка. Все его мысли были там, в столице, а не здесь, где того требовало положение дел и разгоревшаяся война. Подобное отношение со стороны бывшего командующего Тихоокеанской эскадрой выглядело нелепо, более того, бросало на него тень, как на профессионала.

— А у нас все по-старому, японцы атакуют, мы отбиваемся, — Старк сделал вид, что не заметил секундной заминки в разговоре.

— Обидно, что мы лишь отбиваемся и упустили инициативу, — многозначительно заметил Макаров.

— А разве она у нас была? — парировал собеседник.

Подали китайский чай с вареньем и свежими баранками. Легкий перекус стал единственной деталью, понравившейся гостю в кабинете.

— В Морском Министерстве, верно, всех собак на меня вешают, — предположил Старк.

— Само собой разумеется, Оскар Викторович. Ведь вы командовали эскадрой, с вас и спрос, — будь Старк подчиненным, Макаров устроил бы ему фирменный разнос и списал на берег за некомпетентность. А так сотрясать воздух особого смысла не имелось. — Не случись столь удачного для Тихоокеанской эскадры боя у Чемульпо, вас бы вообще живьем съели.

— Увы, но меня этот бой спасти не смог. Наместник приписал все заслуги себе, дескать именно он принял окончательное решение о постановке новейшего крейсера стационером в корейском порту. В начале января данное решение казалось, как минимум спорным, а сейчас все его превозносят за дальновидность и политическое чутье. Обидно-с! — Старк принялся жаловаться, как трудно ему пришлось, как на него насел Наместник Алексеев, связав по рукам и ногам своими приказами, а потом сделав крайним.

— С сегодняшнего дня я влезаю в вашу шкуру, но действовать буду по-своему и вопрос перед Наместником поставлю ребром: или я командую флотом или он, — Макаров не стал жалеть бывшего командира эскадры, тот сам во всем виноват, раз повел себя как тряпка. — Наместник сидит в Мукдене, я общался с ним по пути сюда, он обещал мне всяческую поддержку.

Наконец-то перешли к обсуждению эскадры. Макаров выразил неудовольствие расхлябанностью некоторых кораблей, плохой боевой подготовкой и некомпетентностью адмирала Греве.

Старк вяло защищал командира порта и капитана «Севастополя». Около трех часов Макаров расспрашивал Старка, знакомясь с положением дел и все больше убеждаясь, как много ресурсов имел тот и как мало им было сделано. Имея таких прекрасных капитанов, как Григорович, Щенснович, Эссен, Храбров и десяток других, тот предпочел запереться на рейде и впустую терять драгоценное время. Вот уж действительно, сам виноват, но винит во всем других, только не собственную персону. А ведь таким курсом и войну можно проиграть!

Оформив официальный прием эскадры, Макаров отправился ночевать на «Наследника». С Храбровым они засиделись далеко за полночь, распив бутылку коньяка «Реми Мартен», вспоминая старые славные деньки. Адмирал подробно расспросил о дочери Храброва Анютке, которой приходился крестным отцом. Долго рассуждали о нынешней войне. Вернее, больше рассуждал Макаров. Храбров в основном давал факты и отвечал на те или иные вопросы.

— До меня дошли слухи об образцовом состоянии твоей команды в плане сознательности и отсутствии всяких симпатий к различным революционным крикунам, — прищурившись, заметил Макаров. — Женя, как тебе такое удалось?

— Тут ничего сложного, Степан Осипович, — молодой капитан вновь разлил коньяк. — У меня есть вахтенный начальник лейтенант Дитц. Я поручил ему присматривать за кораблем и отслеживать настроение команды. У него есть парочка своих людей, так сказать, информаторов, которые докладывают обо всех нежелательных лицах. Троих я списал на берег, такого шлака мне и задаром не нужно. В сотрудничестве с отцом Августином служба Дитца показывает впечатляющие результаты.

— Удобно ли… — усомнился Макаров. — Информаторы среди матросиков?

— Отчего же неудобно? На судне тишь и благодать, такое дорого стоит.

— Да уж, — Степан Осипович покачал бокал с коньяком и надолго задумался, размышляя об услышанном. — А ведь по здравому размышлению ты все правильно сделал. Вот что, Женя, займись-ка ты схожим делом, только теперь в масштабах эскадры. Надо постараться нейтрализовать вражеских шпионов и агентов. Они здесь, как у себя дома ходят. Справишься?

— Задачка та еще, но почему бы нет? — Храбров вздохнул. Похоже, ему не особо хотелось взваливать на свои плечи дополнительные обязательства, но тут он неожиданно улыбнулся, брови разошлись, словно его посетила новая мысль. — А ведь это весьма перспективное направление, да и потенциал колоссальный!

Удивительно, но как таковой контрразведки ни во флоте, ни в армии толком еще не существовало. В масштабах страны подобным занимался Отдельный корпус жандармов, но работали они из рук вон плохо, да и сама деятельность воспринималась обществом едва ли не враждебно. В 1903 г. после громкого дела подполковника Гримма, который продавал секретные сведения германской разведке, министр Куропаткин занялся данной проблемой и написал соответствующее письмо Государю. Император проблемой так же озадачился и пошел навстречу. Так в столице появился секретный контрразведывательный орган. Возглавил его целый ротмистр Лавров, в подчинении которого находилось три офицера, семь агентов наружного наблюдения, посыльный, два секретаря и два почтальона. И это на целую страну, на армию и флот! Подобный размах кроме смеха ничего не вызывал.

Ситуацию немного спасало то, что частично функции контрразведки выполняла армейская и морская разведка. Что-то они в данном направлении делали, но скромно и бессистемно. Главный Морской Штаб так же пытался ловить шпионов, но опыта у него не хватало. Так что ситуацию следовало менять, причем срочно.

— Вот и славно, — с плеч адмирала свалилась одна из задач. — По крейсеру вопросы есть?

— Есть, причем два.

— Ну-ну, слушаю.

— Первый и самый основной — мой главный калибр в России не производят. А запас у стволов всего четыреста пятьдесят выстрелов, после начинается износ, приводящий к сильным разбросам. С учетом всяческих испытаний и недавнего боя почти половину запаса прочности мы уже израсходовали. Надо что-то делать, к примеру, заказать новые стволы, хотя я сомневаюсь, что англичане их продадут. Либо же уже сейчас готовиться к модернизации орудийных башен и постановке отечественных пушек. В принципе, у нас с Харитоновым есть мысли по данному поводу.

— Да-с, проблемка… А второй вопрос какой?

— В бою у Чемульпо свою полную несостоятельность показали 47-мм орудия. Толку с них ноль, лишь место занимают. У меня их три штуки, каждое с лафетом и боекомплектом весит под полторы тонны. Хочу их снять вместе с четырьмя 76-мм орудиями. На освободившееся место планирую поставить две 152-х и дополнительные броневые щиты.

— Да, Женя, планы у тебя прямо как у Нахимова, — Макаров потер лоб. — Но ход твоих мыслей мне нравится. Правильно ты основным калибром озаботился, да и в остальном дельную мысль подал.

— Так что?

— Что-что, да ничего, давай думать, — Макаров усмехнулся в усы. — Хотя голова у меня и так от сегодняшнего дня кипит.

Глава 8

Храбров задумчиво сидел за столом, балуя себя «адвокатом» из стакана в начищенном до блеска серебряном подстаканнике. Перед ним лежала толстая конторская книга, которую он считал одним из своих главных активов и сокровищ.

Каперанг откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и прикрыл глаза, невольно вспоминая прошлое. В первой жизни он был военным и погиб на войне, а затем осознал себя маленьким мальчиком, который родился 9 декабря 1868 г . в семье капитана второго ранга Петра Евгеньевича Храброва и его жены Татьяны, проживающей в Петербурге, на Сергиевской улице, дом 36. Ему пришлось заново учиться, он окончил Первое реальное училище в Петербурге на Большом проспекте. Там же у него появился друг — Эраст Харитонов.

Именно тогда, сообразив, что его знания могут оказаться бесценными, он упросил новых родителей купить тяжелую конторскую книгу и принялся вносить в нее все, что помнил по прошлой жизни. Хранил он ее как зеницу ока и никому не показывал, записав все, что помнил о Русско-Японском противостоянии, революционном движении, Англо-Бурской, Мировой, Гражданской и Финской войнах, и всем прочем, включая интересных людей и отдельные события.

Отец всячески продвигал его к морской службе, да и сам он, основательно подумав, решил пойти по такому пути. Предпринимательство, изобретательство, искусство, наука — все это было не его. В августе 1883 г. Евгений поступил в Морской корпус вместе с Эрастом. Первоначально тот о флотской карьере и не думал, но рассказы об океанах, чудесных странах, южных диковинках и всем прочем изменили его настрой, да и Храбров на краски не скупился, не желая расставаться с другом.

Обучение продолжалось три года, на первом курсе они считались кадетами, позже стали гардемаринами. Друзья должны были выпуститься в октябре 1886 г. но лучший на курсе Храбров сумел обратить на себя внимание молодого капитана Степана Макарова. Тот как раз собирался в кругосветку на корвете «Витязь» и искал в Морском училище перспективных, амбициозных и решительных юношей к себе на корабль. Так они познакомились. По ходатайству Макарова нескольких гардемаринов в августе 1886 г. перевели на «Витязь». Корвет отправился в длительное плавание, во время которого Храбров превратился в настоящего моряка, став считать Макарова добрым наставником и надежным другом. Во многом он сам стал инициатором подобного сближения, прекрасно понимая, какой авторитет с годами приобретет Степан Осипович.

Евгений продолжал вести свои записи, получил мичмана и окончательно определился с будущим. В море он неожиданно открыл для себя Марию Харитонову, с которой обменивался многочисленными письмами и фотокарточками. Они и раньше знали друг друга через Эраста, к тому же их семьи дружили и частенько обменивались визитами, но тогда была лишь легкая симпатия и флирт. Дальнее путешествие сделало свое дело. Вернувшись в Петербург, Храбров сделал ей предложение. Они обвенчались и через год родился Ромка, крестным отцом которого стал Эраст.

Иногда Храбров жалел, что так опрометчиво, а главное, быстро женился. Сейчас это казалось не совсем правильным ходом, хотя рождение сына, а затем и Анютки, предало жизни совсем иной, более основательный, смысл. И все же они с Марией разошлись спустя шесть лет. Официально расторжение брака так и не оформили, это было достаточно непросто, но с тех пор жили порознь. Сделать так, чтобы вся эта ситуация не принесла кучу ненужных неприятностей, не ударила по карьере и не вышла боком, оказалось непросто.

Но все это было впереди. А пока же вполне счастливый мичман приложил немало сил и использовал протекцию Макарова, благодаря которой удалось добиться перевода на броненосный фрегат «Память Азова», который через некоторое время стал тем кораблем, на котором цесаревич Николай Романов отправился осматривать мир. А затем была Япония и дерзкий поступок Храброва, когда он самовольно покинул фрегат и отправился «спасать» Романова. Тогда он сильно рисковал, если бы покушения не состоялось, или он не успел бы помочь, его ждал офицерский суд за нарушение дисциплины и вероятное списание на берег. Но победителей не судят, все прошло как по нотам, хотя и с некоторыми сложностями, и вместо наказания его наградили.

Именно тогда и начался его взлет, хотя ему хватило ума оставаться в тени и не высовываться. При Николае Романове находилось множество людей. Когда он стал Императором, их количество лишь увеличилось. Так что не следовало обращать на себя внимание сильных мира сего. Естественно, различные фигуры, наподобие Витте, Плеве или Ламсдорфа знали о нем, но всерьез не воспринимали в силу несопоставимости «калибров». Великие князья, люди зачастую пустые и тщеславные, вообще внимания на него не обращали. Именно такого Храбров и добивался, его план подразумевал неторопливый и осторожный подход, следующей ступенью в котором было получение звания контр-адмирала.

В дверь постучали. Точно к назначенному времени подошли те, кого он вызывал. Храбров закрыл конторскую книгу, убрал ее в ящик стола, после чего позволил офицерам зайти.

— Приветствую вас, господа. Дело нам предстоит общее, предлагаю обойтись без чинов, — начал Храбров и кивнул, приглашая присесть за стол напротив. Беседа проходила в его каюте на борту «Наследника», а гостей насчитывалось трое, все лейтенанты. Первого, своего и проверенного вахтенного начальника звали Игорь Дитц. Вторым был Николай Толбухин с «Севастополя», рекомендованный фон Эссеном. Еще недавно друг командовал «Новиком», но Макаров решительно снял Чернышева за некомпетентность и передал броненосец Эссену, а тот посоветовал подходящего моряка. Третьим был Ростислав Бойко с «Цесаревича». — Дело нам предстоит серьезное. Прежде чем начать, мне хотелось бы знать, готовы ли вы послужить для блага флота и Отечества?

— В каком статусе, Евгений Петрович? — уточнил среднего роста с неприметной внешностью светловолосый Дитц.

— В качестве офицеров, обеспечивающих безопасность Тихоокеанской эскадры, контрразведки! — последнее слово прозвучало внушительно, и Храбров с интересом стал ожидать ответа. В современной России контрразведка существовала только в Петербурге, да и то, вызывала одну лишь скорбь. В ней не было ни солидности, ни силы, ни авторитета. В общем, одно название. Главный Морской Штаб вроде как озаботился проблемой, но учитывая всеобщий уровень бюрократии и патриархальную неторопливость Святой Руси, дело могло долго набирать обороты. Флот вообще по давней привычке считал, что сможет победить кого угодно и где угодно без всяких шпионских игр, дипломатии, сохранении в тайне секретов и сложных взаимоотношений с врагами.

Настоящая контрразведка должна была появиться у России через два-три года, но сейчас, похоже, ситуация развивалась быстрее. И Храбров понимал, что это крайне нужное дело, которое, при грамотном подходе, сможет принести и ему самому немало дивидендов в виде авторитета и многочисленных возможностей.

И то, что Макаров доверил ему столь важное направление по здравому размышлению выглядело невероятной удачей. Адмирал и сам не понял, какую власть он ему вручил! Да при правильном подходе, при надежных людях и продуманной стратегии он столько всего сможет сделать, что и не описать. Тут открывалось такое поле деятельности, что голова шла кругом. Главное, подобрать проверенную команду, готовую идти за ним куда угодно, сформировать оперативное и силовое подразделения, а затем выйти на уровень реальных тайных операций. По сути, у него появился шанс создать легендарный СМЕРШ, только не советской, а имперской традиции.

— Я согласен, — сразу же высказался Дитц. Как раз в нем капитан не сомневался.

— И я, — кашлянул Бойко.

— Это что, вы предлагаете нам стать жандармами? — с отчетливым недовольством протянул Толбухин, высокий брюнет с внимательным взглядом.

— Жандармы — это жандармы, а мы офицеры, защищающие родной флот от шпионов, иностранных агентов, различных провокаторов и революционеров-анархистов. Мы оберегаем собственные корабли от разной сволочи, негодяев и врагов. Наша честь останется незапятнанной, а служба принесет великую пользу, — спокойно парировал Храбров. То, что в нынешней России жандармов недолюбливают и считают цепными псами самодержавия, не для кого секретом не было. Особенно подобным отношением грешила часть высшего сословия, не понимая, что те, кого они презирают, защищают их от тех, кто готов это самое привилегированное сословие поставить к стенке и сожрать с потрохами. Все это характеризовалось такими определениями, как глупость и снобизм, но Толбухин вроде как был лишен подобных недостатков, Эссен не зря же его рекомендовал. — Все, кто здесь собрались — будущая контрразведка. Особая присяга, принимаемая жандармскими офицерами, не подходит к военной этике морских офицерских чинов. Так что у нас своя стезя, непростая, но славная.

— Такая формулировка меня полностью устраивает, — Толбухин не стал вставать в позу, подтвердив характеристику «толкового, разностороннего и развитого моряка», что дал ему Эссен.

— Рад подобное слышать. Предлагаю ознакомиться и подписать сей документ о неразглашении секретных сведений, — Храбров достал из сейфа три специально отпечатанных бланка с гербом Главного Морского Штаба в виде двух якорей на щите. Они состояли из ряда пунктов, сводящихся к тому, что подписавшийся обязывался хранить тайну по роду своей деятельности.

— Однако! — Толбухин покрутил головой, знакомясь с текстом.

Дитц и Бойко промолчали. Дочитав, они поочередно макнули перо в чернильницу, написали свою фамилию с инициалами, расписались и поставили дату. Сразу становилось ясно, что работать с ними будет легко. Толбухин так же расписался, но этот обладал более сильным характером и независимыми суждениями. Такие люди редко шли против совести и чести, но если за что и брались, то выполняли свои обязанности практически идеально.

— Прекрасно! Поздравляю вас, господа, сегодня, первого марта официально создана контрразведка РИФ, — Храбров пожал руки подчиненным, после чего убрал бланки в сейф. — Пока мы единственные в своем роде и существуем лишь на Тихоокеанской эскадре. Наш отдел носит название Особого, и о нем знаю лишь я, адмирал Макаров, да Наместник Алексеев, с которым согласованы общие моменты. Как вы успели ознакомиться в подписанных бумагах, о наших делах вы можете вести беседу лишь меж собой, да со своими подчиненными, которых вам же и предстоит найти.

Закладывая традицию, он прошел к бару и достал бутылку шампанского. Собственноручно открыв и разлив напиток, он поднял бокалы.

— За нашу службу, за нас и за ту пользу, что мы можем принести флоту и России!

Все выпили и сели. Храбров отметил, что в глазах лейтенантов появился азарт. Им уже начинало нравиться, как пошло дело. И суть здесь не в шампанском, а в отношениях и правильных словах.

— Мы можем спрашивать у вас о нашем отделе, характере службе, людях и всем прочем? — поинтересовался Бойко, румяный крепыш, родившийся под Полтавой.

— О том, что касается нашей новой службы, вы можете спрашивать у меня в любой момент, при любых обстоятельствах, главное, без посторонних ушей.

— Это ясно, — кивнул Толбухин. — Но позвольте узнать детали.

— Сейчас в Особом отделе насчитывается четыре отделения: внешнее, внутреннее, радиотехническое и делопроизводственное. Все они лишь на бумаге. Вы, Николай, с данной минуты возглавляете внешнее отделение. Лейтенант Дитц берет на себя внутреннее, а лейтенант Бойко — радиотехническое, учитывая его интерес к прогрессу в данном направлении. Так ведь, Ростислав Константинович?

— Так точно, Евгений Петрович! Считаю, что за радио — будущее, я даже курсы Попова посещал. Но откуда вам все это известно?

— Просто навел справки, да и знаю я не так уж и много, к сожалению. Вам же стоит привыкать к тому, что в скором времени вы сами станете обладателями многочисленных секретов.

— А что за делопроизводственное? И кто им управляет? Вы сами? — поинтересовался Дитц.

— Нет, руководить им будет мичман Кузякин из Морского штаба, вы все его знаете. Пока наша служба все еще находится в становления, нам предстоит научиться многим вещам… Принято решение, что делопроизводственное отделение станет ширмой, бутафорским прикрытием, призванным отвести внимание от наших действительных задач. Мичман Кузякин возьмет на себя различные административные задачи, помощь матросам по хозяйственным и бытовым нуждам и все в таком духе. Он ничего не знает о ваших отделениях и не имеет представления о характере вашей службы, так что учитывайте данный факт.

— Учтем, — заверил Толбухин. — Но вот конфуз, мы и сами пока о себе ничего не знаем.

— Сейчас просвещу, мы с адмиралом Макаровым наметили первые шаги, — Храбров задумчиво постучав по столу карандашом. — Внешний отдел будет заниматься разоблачением шпионов: японских, китайских, британских, германских и всех прочих. Для этого потребуется составить картотеку подозрительных лиц, общающихся с моряками и задающие им различные вопросы. Начните с представителей иностранных держав, содержателей притонов и магазинов, фотографов, портных, шулеров, лошадиных барышников и прочей публики, которая одним своим существованием уже вызывает подозрение. Так же требуется завербовать людей на телеграфе и телефонной станции, которые станут сообщать о различных подозрительных фактах.

— Завербовать… — протянул Толбухин. — Но мы никогда и никого не вербовали.

— А кто вербовал? — усмехнулся Храбров. — Я такой же новичок, как и вы, все мы будем учиться основам оперативно-розыскной деятельности с нуля. Я обращусь к жандармам, они помогут на начальном этапе. Вам с ними контактировать не придется, не переживайте, но не из-за чистоплотности, а по соображениям конспирации.

— А что с внутренним отделением? — поинтересовался Дитц. — Коль скоро мне придется им заниматься, то хотелось бы знать объём выполняемых задач.

— Верно. Внутреннее отделение будет присматривать за экипажами на кораблях, выявляя среди них агитаторов, революционеров и тех же завербованных шпионами предателей. По сути, опыт у вас есть, на «Наследнике» вы выполняли схожие функции.

— А я сосредоточусь на радио, — протянул Бойко.

— Да, вы получите допуск на каждое судно к каждой радиорубке и будете контролировать прием и отправку сообщений, а также их перехват. Вам надо будет завести несколько различных журналов по учету и всему прочему. Открою небольшую тайну — адмирал Макаров готовит секретный приказ, в котором будут определены основные требования к радиотехническому оснащению кораблей, так что вам будет от чего отталкиваться.

— Я готов, — просто сказал Бойко. — Хотя вопросов у меня великое множество.

— Как и у меня. Для нашей службы требуются люди, Евгений Петрович, — заметил Толбухин. — Вряд ли мы вчетвером сможем обезопасить всю Тихоокеанскую эскадру.

— Естественно, и я не жду от вас героических подвигов. У лейтенанта Дитца в настоящее время более простые задачи, так что он сможет вам помочь. Лейтенант Бойко окажет поддержку по техническим вопросам, связанным с телеграфом. Но в любом случае, вам надо уже сегодня начать подыскивать надежных людей из числа нижних чинов. Присмотритесь, определитесь. Нам нужны сотрудники с прекрасным зрением и хорошей памятью, поначалу мы будем вести обычное наблюдение. Но на телеграфе и телефоне вы должны завербовать агентов как можно быстрее, это первый приказ. Сейчас японцы чуть ли не в открытую передают различные секретные сведения по армии и флоту.

— А как заставить их на нас работать? — задал практичный вопрос Дитц.

— Недалеко от Морского Штаба у нас будет отдельный дом с удобным подъездом и двумя входами, парадным и черным. На нужды Особого отдела выделена ежемесячная сумма. Она небольшая, но на поощрения простого телеграфиста или телефонной барышни хватит. Тем более, никто не запрещает вам наладить доверительные отношения с нужными людьми, найти друзей или любовниц, прелестных барышень там хватает, — усмехнулся Храбров. — Присмотритесь к китайцам, они бедны до крайности, и мы сможем скупать их пачками. Тем более, среди них полно тех, кто ненавидит японцев и будет рад сотрудничать за идею. Кстати, привлечь надежного китайца в наш отдел весьма важная задача. Желательно, чтоб он знал парочку языков, включая японский или корейский. Для многих из нас тяжело отличить одного азиата от другого, для местных же не составит труда опознать японца, выдающего себя за китайца. Вы так же можете найти тех, кому требуется помощь различного рода.

— Какого рода помощь? — уточнил Бойко.

— Финансовая, моральная, организационная, да даже силовая… Обращайтесь ко мне, в случае чего можно будет выйти и на адмирала, но это при самых крайних обстоятельствах, такой человек должен быть на вес золота. К тому же ваши сотрудники из числа матросов могут помочь нужному человеку с переездом, наколоть дров, сделать ремонт. Это мелочи, причем достаточно наивные, но начинать с чего-то нужно.

Офицеры долго задавали различные вопросы. Новое дело казалось необычным, интересным, да и что говорить, немного пугающим. Пугающим главным образом потому, что никакого опыта в подобных делах моряки не имели. Храбров и сам не имел ответов на многие вопросы, в чем честно признался, но все же различные фильмы и прочитанные книги из прошлой жизни кое-чему его научили. Главное, от них не требовали сиюминутного результата, а со временем любой «орешек» можно разгрызть, главное постараться.

Первое совещание сотрудников Особого отдела закончилось, каперанг отпустил офицеров. Он плохо представлял, как ему удастся совмещать должность командира корабля и руководителя целой контрразведки флота, пусть пока и зарождающейся. И все же Храбров надеялся, что выкрутится. А то, что контрразведкой необходимо заниматься и налаживать ее, причем срочно, было ясно, как день.

Пока еще ничего страшного на флоте, да и в самой России, не произошло. Как таковые, в Артуре присутствовали обычные шпионы и агенты, действующие против армии и флота. Именно они на данный момент являлись приоритетной целью Особого отдела, его основной задачей. Кроме этого, имелись враги политические, задача которых заключалась в виде развала страны и той же Революции.

В их число входили те же эсеры, которые потихоньку начали отстрел различных губернаторов и министров, но ничем более серьезным не угрожали. На самом деле, не эсеры были такими страшными, скорее, жандармы зря ели свой хлеб и толком никого не ловили. Да и большевики уже появились на сцене. Эти товарищи еще год назад назывались Российской Социал-Демократической Рабочей Партией. Их лидеры любили с комфортом проживать в Швейцарии или Париже, а свои заседания проводить в различных европейских городах. Насколько он помнил, именно в Лондоне РСДРП в 1903 г развалилось на две группы, большевиков и меньшевиков. Первых возглавлял Ленин, вторых Мартов. Их разногласия и грызня за власть волновали Храброва мало, да и не так хорошо он о них помнил, но то, что часть «пламенных борцов» получает деньги от Германии и Англии, не забыл.

Так что Храбров знал, что взялся за правильное дело. Он мог повлиять на то, чтобы Россия не пострадала, приумножила свои материальные и духовные богатства, попутно избавившись хотя бы от части недостатков.

Меньшевики, большевики, эсеры и анархисты, не считая самых заурядных шпионов иностранных держав уже начали приглядываться в сторону флота, выискивая сторонников и последователей. До откровенных вербовок и агитаций дело еще не дошло. Пока не дошло. Если итоги Русско-Японской войны окажутся такими же плачевными, как и в прошлой истории, они обязательно последуют. Так что Особый отдел имел полное моральное право вмешаться в намечающиеся исторические процессы.

Правда, тут присутствовал риски и несомненное превышение полномочий. Одно дело — оберегать флот, и совсем другое заниматься политической контрразведкой. Разрешения на подобное ему никто и никогда не даст. Но такая тайная деятельность и есть та самая власть, о которой адмирал Макаров не подумал.

Российским офицерам настоятельно рекомендовалось политикой не заниматься. Все считали, раз уж ты взялся служить стране, так служи, а не критикуй, принимай ситуацию такой, какая она есть. В конце концов, каждый из них давал присягу. Так что Храбров прекрасно понимал, если он сунется в политику, а это именно она и есть, его быстро поставят на место, снимут с должности и выкинут из флота, как обоссавшегося пса. Действовать следовало крайне осторожно, продуманно, тщательно подбирая нужных лиц, истинных патриотов, готовых испачкать руки. И вопрос этот не быстрый, с перспективой на несколько лет. Для начала следовало приобрести необходимый опыт и крепко встать на ноги именно как морская контрразведка.

А еще одна трудность заключалась в том, что в стране действительно накопилось множество противоречий. Если нынешнюю Русско-Японскую войну выиграть, то никто не станет эти самые противоречия решать. Зачем, если Россия и так показала всем свою силу и единство? А если страна проиграет, то это будет первый шаг к Революции 1905 г. и дальнейшему краху. Здесь заключалось серьезное противоречие, и как его разрешить Храбров пока представлял плохо. Вероятно, после рождения цесаревича Алексея стоит будет поговорить с Государем, вновь рассказав о «чудесных видениях» и том, что конкретно нужно сделать, следуя подсказке Небес.

Пока же подобное виделось отдаленной перспективой, на которую не стоило отвлекаться. У Особого отдела имелись многочисленные оперативные и тактические задачи, их следовало решать здесь и сейчас.

Глава 9

Находясь в Порт-Артуре, адмирал Макаров развил бурную деятельность. Впрочем, так он действовал всегда и везде, мотивируя подчиненных выкладываться и делать большего того максимума, к которому они привыкли.

Молас стал начальником штаба и сутки напролет просиживал за бумагами, донесениями, картами и лоциями. Лощинский был назначен заведующим морской и минной обороной. Сам же адмирал держал флаг на «Цесаревиче», периодически выходя в море на «Новике» или «Наследнике». Ухтомский остался младшим флагманом. Адмирала Греве сместили с должности, заменив Витгефтом. Город Греве покинул вместе со Старком.

За некомпетентность и нерасторопность адмирал снял с «Севастополя» Чернышева. Вызвав к себе Храброва и фон Эссена, он предложил им непростой выбор.

— Освободилось место командира броненосца «Севастополь», господа, — сказал Степан Осипович, оглядывая двух своих любимцев. — Вы оба мне дороги и обоим я предлагаю новую должность. Обговорите данный вопрос между собой как настоящие моряки, любому из вас я буду рад.

На самом деле Макаров заранее предполагал, как именно будет решена данная проблема, ему просто хотелось еще раз проверить знаменитое морское братство и укрепить товарищеские узы капитанов.

— Степан Осипович, полагаю, что данную честь следует отдать капитану Эссену, — первым твердо высказался Храбров. Посмотрев на своего коллегу, он добавил. — Николай Оттович дольше моего служит во флоте, он старше, опытней, дальновидней и давно заслуживает повышения. Тем более, я счастлив находиться на «Наследнике» и не хотел бы менять корабль. Естественно, с вашего позволения, — добавил он.

— Благодарю за столь высокую оценку моей скромной персоны, — Эссен слегка покраснел от удовольствия.

— Значит, решено, — Макаров удовлетворенно потер ладони. — Поздравляю, Николай Оттович, с этого дня «Севастополь» находится в ваших руках, руках надежных и опытных. Уверен, вы меня не подведете.

— Приложу все силы, — заверил Эссен. И он действительно превзошел все ожидания. Ход ремонтных работ на броненосце быстро набрал какой-то невероятный темп, люди трудились днём и ночью. Эссен докладывал, что подготовит корабль к выходу в море к концу марта и адмирал ему верил.

Всеми силами подстегивая подготовку эскадры к генеральному сражению, новый командующий успел встретиться с пехотными генералами и их командующим Стесселем. В свою первую ночь в Порт-Артуре Макаров долго беседовал с Храбровым, выясняя, как ситуация смотрится с уровня капитанов. Тот предоставил много важных, точных и полезных сведений. Поближе узнав коменданта Порт-Артура, Макаров вынужден был согласиться с резкой, но как он теперь понял, вполне правдивой характеристикой Стесселя как «трусливого интригана». А хуже всего было то, что тот находился под каблуком у жены Веры Алексеевны, которая считала себя первой дамой Артура и не стеснялась отдавать различные распоряжения. Генералы слушались ее, словно она была фельдмаршалом, улыбались, да знай себе почтительно прикладывались к ручке.

Проблемой выступал краеугольный камень непримиримых интересов, где каждый тянул одеяло на себя. Моряки считали, что первейшее значение имеет флот, для обеспечения которого русские, собственно, и заняли Порт-Артур. Недаром же их перевели из Владивостока именно сюда, в незамерзающую гавань. Стессель же и его генералы проводили линию, что первична крепость, сам полуостров и железная дорога, а флот лишь защищает интересы России с моря.

— Предлагаю установить взаимовыгодное сотрудничество, — сказал тогда Макаров. — Я помогаю вам, а вы — мне, и мы оба не шлем жалобы в Мукден или Петербург.

— Принимается, — с важным видом согласился Стессель.

Одно проблема разрешилась, но наметилась другая — Наместник Алексеев принялся закидывать его приказами о недопущении того или иного распоряжения, неудовольствием из-за снятого с должности Греве, финансовых и прочих вопросов. И это после того, как буквально несколько дней назад обещал ему полную поддержку.

3 марта в Артур прибыл великий князь Кирилл Владимирович. Макаров выделил ему формальную должность в Штабе, определив местом службы «Полтаву». Великий князь на первых порах повел себя вежливо, с полным осознанием, что такое дисциплина и субординация, но вскоре ему надоела бутафория и он стал частенько проводить время в ресторациях, гуляя сам и спаивая офицеров эскадры. Хорошо хоть, что его родной брат Борис, обладающий аналогичной репутацией, отправился к Куропаткину в Маньчжурскую армию и не стал дополнительной головной болью.

Значительные неприятности доставляли съехавшиеся со всех стран в Порт-Артур шпионы. Кажется, здесь их насчитывалось несколько десятков, и никто ими не озаботился. Старка и Стесселя немного оправдывало то, что раньше был мир, но сейчас, в реалиях войны, подобное следовало прекратить. Замечательно, что Храбров согласился взвалить на свои плечи дополнительный груз и возглавил Особый отдел контрразведки. Он уже предложил несколько дельных идей, набрал людей, а его служба начала приносить свои плоды. На морских офицеров подали первую жалобу. Подали её с телеграфа, делая акцент на том, что телеграммы теперь стали отправляться и получаться с задержкой. Наместник Алексеев выразил сдержанное недовольство, но адмирал выбранный курс менять не собирался.

Храбров познакомил адмирала с инженером Налётовым, чей проект создания подводного минного заградителя выглядел весьма перспективно. К сожалению, прямо сейчас денег на подобное Макаров выделить не мог и благое начинание откладывали до лучших времен. Тем более, ставку он делал на Балтику, где при его протекции Бубнов уже давно спустил на воду свой аппарат, получивший имя «Дельфин», а у американцев в скором порядке купили «Сома». Выделенные еще Старком средства Налётов практически освоил, но теперь ему вновь приходилось ждать благоприятной погоды. Как ни хотелось Макарову ему помочь, куда перспективней выглядело направление Бубнова, тем более, там все уже было готово. Храбров и Эссен знали о данных проектах и всеми силами напоминали Макарову об их важности. Благодаря телеграммам адмирала доводку подводных лодок до полной готовности в Кронштадте значительно ускорили, так что «Дельфин» и «Сом» приняли с опережением графика. Сейчас их уже начали подготавливать к отправке во Владивосток по железной дороге, а на Балтийском заводе заложили еще одну лодку.

Часть капитанов указывала на то, что боевые рубки многих кораблей плохо выполняют свои функции по защите находившегося внутри личного состава. В частности, из-за слишком широких и неудачно расположенных амбразур вместо того, чтобы рассеивать осколки, они их улавливали. Макаров сразу же осознал проблему и отдал приказ поставить дополнительные броневые плиты в самых уязвимых местах.

Стессель вел себя по-джентельменски, но его подчиненные Фок и Никитин писали в Мукден и Петербург многочисленные жалобы на превышение Макаровым своих полномочий. И хотя тот не обращал особого внимания на подобную чушь, подковерная борьба расстраивала, заставляя нервничать и отвлекаться. Хорошо хоть, что Макаров нашел верных союзников в лице генералов Белого и Кондратенко. С ними он провел множество часов, во время которых посетил самые важные батареи, включая Электрический утес и Артиллерийскую. Неутомимо осматривая укрепления, он обговаривал различные моменты по взаимодействию двух родов войск.

Тяжело, со скрипом, составили и подписали секретный план совместных действий. Большую помощь оказал прибывший из Петербурга полковник Агапеев, взявший на себя координацию общих действий. Адмирал назначил его начальником военного отдела Штаба.

Получившего полтора месяца назад звание контр-адмирала Иссена Макаров еще до прибытия в Артур отправил во Владивосток, поручив возглавить отдельный отряд крейсеров. Для солидности командовать им должен был именно адмирал, и для подобной деятельности Карл Петрович оказался к месту. Иссен быстро добрался по железной дороге до места новой службы и теперь вовсю осваивался.

— Карл Петрович, постарайтесь в кратчайшие сроки подготовить отряд к выходу в море. От вас мне нужна энергия и решимость сражаться, — писал ему Макаров. Жаль, но прямой телефонной линии между портами пока не существовало, приходилось использовать телеграф или почту, что существенно затрудняло связь и скорость принятия решений. — Я рассчитываю, что мы с вами одновременно выйдем в море, чем доставим неприятелю изрядные сложности.

Иссен трудился во Владивостоке и Макаров надеялся, что тот справится с поставленными задачами, расшевелив тамошнее сонное болото. Адмирал с радостью поручил бы подобную честь своим любимцам, Эссену или Храброву, но оба были еще слишком молоды, подобное решение вызвало бы недовольство среди прочих капитанов. Хотя, теоретически, Храбров, после победного для себя сражения у Чемульпо мог бы занять эту должность, но на ней Макаров желал видеть именно адмирала. Так что им, а особенно Эссену, требовалось еще раз зарекомендовать себя, проявить в настоящем деле, дабы адмирал мог с полным основанием более активно продвигать их в чинах.

Три раза Макаров выходил в море на крейсерах, пользуясь их скоростью и тем, что японцы в эти дни не беспокоили. Рейценштейн наконец-то привел свой корабль и экипаж в сносное состояние, так что теперь можно было использовать и его. «Аскольд», «Новик» и «Наследник» попеременно предоставили адмиралу возможности осмотра побережье, воочию увидеть с моря батареи и укрепления города, заодно проведя небольшие рейды, пробежавшись до Дальнего, островов Мяо-Дао и нескольких бухт. Во время одного из них, находясь на «Аскольде», Макаров принял участие в кратковременной схватке, по результатам которой крейсер потопил шальной японский миноносец.

В ночь на 10 марта командующий самолично произвел разведку побережья Квантуна, островов Элиот и Блонд, используя миноносцы. Эти острова находились в восьмидесяти милях от Артура и всего в десяти от бухты Бидзиво, которая являлась удобным местом для высадки японских войск на Квантунском полуострове. Разведка прошла успешно. Макаров благополучно вернулся в родной порт под утро, а вот миноносец «Решительный» отстал от общей группы и как выяснилось впоследствии, примкнул к японцам, приняв их в темноте за своих. Утром правда вскрылась, а японцы расстреляли русский корабль. Потеря выглядела не столь серьезной, сколько обидной, предоставив недругам очередной повод для язвительности и сплетен. Сам адмирал весьма нервно воспринял гибель миноносца и его экипажа.

Обмен сведениями с генерал-адъютантом Куропаткиным и штабом его Маньчжурской армией имел огромное значение, армия должна была поддерживать флот, а флот — армию. Но Алексей Николаевич вел себя осторожно, направляя всю энергию на получение дополнительных бригад и пушек. Ни о каком наступлении он пока не думал, надеясь на оборону, на истощение японцев и на многочисленные иконы, которые рассылал по полкам, настойчиво предлагая подчиненным молиться и запасаться терпением.

Работы по углублению акватории порта продолжались. Медленно и непросто шло строительство полноценного сухого дока. Наместник прислал очередной приказ, в котором предлагал быть в постоянной готовности для выхода в море. При этом, однако, отнюдь не следовало ввязываться в эскадренный бой с противником, ограничившись действиями крейсеров и миноносцев, по преимуществу используя ночное время. При появлении же основных сил адмирала Того следовало немедленно отводить эскадру под прикрытие береговых батарей.

— И нашим, и вашим, главное, чтобы чего плохого не вышло, — невольно выругался Макаров, ознакомившись с бессмысленным приказом. — И атакуй, и в бой не ввязывайся.

А между тем из Адмиралтейства Великий князь и Главнокомандующий флотом генерал-адмирал Романов начал бомбардировать телеграммами с вопросом о том, готова ли эскадра выйти в море и дать генеральное сражение.

Все эти недели Макаров если кого и выпускал из гавани, то лишь быстрые и маневренные крейсера, не считая миноносцев. Адмирал Того и вся мощь японского флота находились недалеко. Неприятель мог в любой момент наказать за излишнюю смелость. Макаров же, несмотря на сложившуюся репутацию «беспокойного адмирала», не собирался распылять силы и рисковать кораблями. Командующий действовал вдумчиво и планомерно, просчитывая каждый шаг. Всю свою энергию, все силы своих адмиралов и капитанов он мобилизовал на то, чтобы подготовить эскадру к выходу в море для единственного и решающего сражения.

С завидной частотой японцы подходили к Артуру ночью, сумев нащупать мертвое пространство к востоку от Золотой Горы, куда русские пушки стрелять не могли. Сами же они спокойно поражали перекидным огнем находившиеся в гавани корабли. Для его прикрытия адмирал распорядился снять с «Победы» шесть 75-мм орудий и установить их на Ляотеншань.

Японцы действовали столь нагло, что Макаров не утерпел и ночью вывел часть эскадры дабы преподать им урок. Неприятеля удалось отогнать и даже потопить один миноносец, но итогом оказалось то, что неделю как починившаяся «Полтава» поймала мину. Взрыв оказался такой силы, что едва не сорвал носовую башню главного калибра. Разом погибло свыше ста сорока человек, да и в начавшемся пожаре сгорело столько же, включая капитана Успенского и великого князя Кирилла Владимировича. Это был удар невероятной силы, великие князья редко погибали и подобное вызвало сильную общественную реакцию.

За князя молились, как за святого, непрерывно шли молебны и литургии. Тело так и не нашли, в Петербург отправили пустой гроб с личными вещами умершего, сопровождал который его родной брат Борис, ранее находившийся при Куропаткине. В Артуре объявили трехдневный траур. Из столицы непрерывным потоком шли сотни телеграмм, в которых члены Царской Семьи и сам Император требовали подробностей. Макаров окончательно поседел за эти дни и думал, что на должности командующего эскадрой Тихого океана не удержится. Внушительная комиссия проводила расследование и буквально рыла носом землю, пытаясь найти виновного. В результате таковым признали каперанга Успенского, нарушившего ряд приказов, а великого князя стали считать героем, отдавшим жизнь за Россию. Начался сбор средств на памятник, а Макарова на время оставили в покое. Не скрываясь, он отправился в церковь, где поставил свечку за упокой души великого князя и помолился, благодаря Всевышнего за помощь.

Сам броненосец получил пробоину в тридцать квадратных метров. Всю ночь и следующие сутки продолжались спасательные работы. Корабль взяли на буксир и каким-то невероятным образом сумели дотащить до гавани. Кроме потерь в людской силы, он получил столь страшные повреждения, что выбыл из строя минимум на шесть месяцев. Это был крайне болезненный укол, размен мощного броненосца на заурядный миноносец нельзя было назвать адекватным. Каждый раз осматривая акваторию и натыкаясь взглядом на покалеченную обгоревшую «Полтаву» Макаров приходил в раздражение. Ночной бой и его последствия были только его, целиком и полностью, виной. Командиры, а особенно Храбров, десятки раз напоминали ему о минах и необходимости использовать тральщиков. Он внял предупреждению капитана «Наследника» и действовал осторожно, не рискуя зазря, но не сумел донести важность подобной тактики до прочих командиров. Вот и итог, нелепый и совершенно ненужный! Именно благодаря его невнимательности Успенский не до конца осознал исходящую от мин опасность и погиб, нанеся вред всей эскадре.

Удар оказался болезненным. Макаров всегда был честен с собой и понимал, что позволил Того себя переиграть. И именно тогда, в те бессонные ночи сразу после подрыва «Полтавы» он дал твердое слово, что больше обманывать себя не позволит. Хватит, пора навязывать японцам свою игру, а не играть по их правилам!

Еще одна трудность касалась адмирала Вирениуса, который вел эскадру на Дальний Восток. Макаров слал в Адмиралтейство многочисленные телеграммы, прося не отводить эскадру обратно в Кронштадт. Даже если она и не прибудет в Порт-Артур, сам факт ее движения окажет на японцев сильное давление, заставив их нервничать и торопиться. С невероятным трудом удалось достичь половинчатого решения — эскадра встала на якорь в Средиземном море недалеко от Суэца.

Во время очередного совещания с пехотными генералами, куда Макаров прибыл вместе со своим начальником штаба Моласом, Стессель ознакомил их с положением дел на фронте. 1-ая армия генерала Куроки в количестве сорока трех тысяч человек еще в конце января начала высадку в бухте Чемульпо, быстро взяв под контроль Сеул и большую часть Кореи. Командующий Маньчжурской армией Куропаткин потерял целый месяц, продолжая действовать вяло и безынициативно, все так же видя свою основную задачу в накоплении необходимых сил. Макаров считал, что для подобной роли следовало найти более даровитого генерала, но его мнение мало кого интересовало. Куропаткина назначил сам Государь, так что и сместить его мог только он. Куроки времени же не терял и со всей возможной скоростью двигался на север, к реке Ялу. Именно там сосредоточилась часть русских сил под командованием генерала Засулича. Все указывало на то, что на Ялу состоится первое наземное сражение разворачивающейся войны. Штаб Стесселя предавал ему большое значение, а Макаров уяснил для себя самое важное — без поддержки флота Маньчжурской армии придется ох, как непросто.

— Можете ругать меня, Степан Осипович, но не верю я в то, что Куропаткин сможет обыграть Куроки, — признался Молас по дороге в Морской Штаб.

— Пожалуй… — протянул адмирал, но мысль развивать не стал, не собираясь увеличивать и так заметный раскол между армейскими и флотскими командирами. — Но нас это напрямую не касается, нам надо своими делами заниматься — побеждать Того на море, а там как Бог даст.

— Тут вы правы, вся надежда на нас, — вынес вполне логичное заключение начальник штаба.

Множество вопросов ожидали своего решения, бюрократическая машина двигалась тяжело, со скрипом, но проявив впечатляющую энергию, Макарову все же удалась многое сделать и подготовиться. Молас был прекрасным начальником штаба и во всем устраивал командующего, но на его плечи Степан Осипович взвалил еще одну, правда временную, задачу, назначив начальником крейсерского отряда. Молас перебрался на «Наследника». Теперь, все что можно, было сделано. Через неделю, на 27 марта, Макаров объявил дату выхода Тихоокеанской эскадры в море.

Глава 10

На Бульварной улице располагались ателье настолько приличных портных, что они бы не затерялись и на московских или петербургских проспектах. Вместо этого фон Эссен и Храбров отправились в Старый город, в лавку «доброго Минша», китайца, люто ненавидевшего японцев. Во всяком случае, именно так он всем неизменно говорил. На самом деле, ненавидел он не японцев, на которых с удовольствием работал за солидное вознаграждение, а русских, столь бесцеремонно устроившихся на земле его предков. Минша был разведчиком и наблюдателем, причем не из последних, судя по всему. Посещение его лавки являлось одним из шагов внушительной игры контрразведки флота, направленной на противодействие неприятельским шпионам.

Последние недели Макаров, начальник его штаба Молас и Храбров уделяли данному направлению особое внимание. Все вместе моряки проработали общую стратегию, направленную на доведения до сведения врагов качественно проработанной дезинформации. Эссен не знал большей части деталей, но не отказывался, когда его приглашали на небольшие представления, как сейчас.

«Прекрасно, что контрразведка смогла установить имена нескольких шпионов, но я предлагаю до времени не арестовывать их, а заставить помимо воли поработать на нас», — так Храбров аргументировал свою позицию и ближайшие перспективы в отношении ряда подозрительных лиц. И сейчас все было готово, десяток офицеров за последние дни ненавязчиво и словно бы случайно «делились» с японскими осведомителями весьма важными сведениями.

Николай Оттович не был большим любителем участвовать во всех этих шпионских играх, но целесообразность подобного понимал прекрасно. Друг попросил выделить надежного офицера и Эссен переподчинил Храброву по линии контрразведки молодого лейтенанта Николая Толбухина. Тот не имел права о многом говорить, но все же некоторыми данными поделился. От того, насколько глубоко и прочно японская разведка проникла во все сферы жизнедеятельности Порт-Артура, волосы на голове вставили дыбом. Месяц назад Эссен лишь догадывался, что все морские и пехотные части находятся под плотным наблюдением. Реальность же, когда его с ней познакомили, оказалась куда хуже самых суровых прогнозов. Множество японских разведчиков трудились в виде прислуги или мелких лавочников, они проникли на склады, доки, магазины, ресторации, фотомастерские, публичные дома и телеграф. Здесь они услышали одно слово, там другое, в третьем месте несколько предложений, из которых складывалась общая картина. Вся русская эскадра находилась в акватории как на ладони, никто не мешал следить за ее активностью и подготовкой к выходу в море. Все это весьма ловко передавалась японцам и их штаб знал непозволительно много о гарнизоне Порт-Артура, его батареях, состоянии флота и всем прочему. Подобному произволу и преступной халатности давно было пора положить конец.

— Мундир сосьем в самом лутьсем виде, капитана, — непрерывно кланяясь, улыбаясь и пряча кисти в широких рукавах шелкового халата заверил их хозяин лавки Минша, пока два его помощника снимали с Эссена мерку. Повод для посещения портного выглядел более чем надежный — после перевода с «Новика» на броненосец «Севастополь» Николай Оттович решил поменять свой гардероб для более представительского вида. Тем более, ему наконец-то дали очередное звание капитана первого ранга.

— Возможно, через неделю и я закажу у вас мундир, — небрежно заметил сопровождающий Эссена Храбров. — Сделаете?

— Посьем, посьем, капитана, — с поклоном заверил китаец. Он отошел в сторону и принялся что-то объяснять перекладывающим ткань помощникам. Эссен понизил голос, но так, чтобы японский шпион все равно его слышал.

— Что, Евгений Петрович, думаете, после возвращения эскадры нас ждут перемены?

— Всенепременно! Только в отличие от вас, Николай Оттович, мне торопиться не с руки, и мундир пока не нужен, неизвестно вообще, как все сложится, — негромко отозвался тот. — Переживаю я за наше будущее. День выхода эскадры назначен, а «Полтавы» у нас не будет. «Палладу» так и не подняли, плюс «Варяг» вряд ли сможет нам помочь, течь то у него никуда не делась. Да и ваш «Севастополь» все еще не готов. Не сможет он поддержать эскадру, вот что обидно!

— А знаете, как мне самому обидно? Мы все рвемся в бой, а вместо этого должны доделывать ремонт и оставаться в гавани. А ведь я до последнего рассчитывал успеть!

— Да, незадача, — горестно вздохнул Храбров и Эссен невольно удивился, как натурально у него получилось изобразить искреннее сожаление.

— «Варяг» еще куда ни шло, потеря крейсера не так заметна, а вот отсутствие «Полтавы» вкупе с моим «Севастополем» непременно скажется самым неприятным образом. Пушки и броня двух броненосцев это сила, которая всегда может помочь! — протянул Эссен.

— Торопит нас всех беспокойный адмирал. Мы совсем не готовы к генеральному сражению, а бежим, как на пожар. Надежда лишь на то, что и японцы в плохом положении, иначе перетопят нас, как котят.

— А что делать? Как по мне, лучше уж выйти в море и там искать счастье, чем коптить небо в гавани, — отдав мастеру задаток, Эссен первым вышел из лавки на залитую весенним солнцем узкую улочку. Старый город обладал неповторимой атмосферой, даже можно сказать неким шармом. На стенах домов висели зажигающиеся в вечернее время круглые фонари, а по улочкам непрерывно сновали рикши, кули, китайцы, русские и лица неопределенных национальностей, вероисповедания и сомнительной мотивации. Над бамбуковыми и черепичными крышами поднималась пожарная каланча на Перепелиной горе. — Но вы правы. Наш адмирал спешит, а Того может этим воспользоваться.

— Так его из столицы каждый день понукают, требуют выйти в океан и сразиться, — вздохнул Храбров. Дружески общаясь, два офицера с самым невозмутимым видом взяли рикшу и отправились на офицерское собрание, проводимое в здании Квантунского флотского экипажа.

Эссен не стал делиться с другом своими трудностями, у того и своих хватало. На самом деле, отдыхая последние недели по три-четыре часа в сутки, он сумел-таки нечеловеческим напряжением сил подготовить свой корабль. Ремонтные бригады и матросы так же выкладывались до изнеможения, ночую на самом корабле. Их кормили три раза в день горячей сытной пищей, да еще и премировали деньгами, причем и священники не забывали периодически проповедовать о важности подобной работы. Все это сработало, «Севастополь» был готов к выходу в море. Котлы работали хорошо, пушки не пострадали, а пробоину заделали. Эскадра нуждалась в его орудиях и броне, и он не мог подвести. Но на броненосце заканчивали лишь основные работы. Осталась куча мелких недоделок, которые в одном-единственном бою не должны были сыграть значимую роль, броненосец должен и будет помогать своим. К тому же и насчет «Варяга» они озвучивали продуманную дезинформацию — Руднев крейсер восстановил.

Эссену оставалось лишь надеяться, что затеянная контрразведкой игра принесет свои плоды и адмирал Того решиться на генеральное сражение, в котором его будет ждать небольшой сюрприз в лице двух неучтенных кораблей. Хотя, с другой стороны, у него и выхода иного не было — для обеспечения своих сухопутных армий японцы всеми силами желали как можно быстрее получить полнейшее превосходство на море.

* * *

Моку Кудо служил своей Родине в качестве шпиона уже девять месяцев с тех пор, как его забросили в Порт-Артур на французском пароходе, прибывшем из Шанхая. Благодаря внешности он вполне мог сойти за китайца, прекрасно знал северокитайский язык, а его акцент могло уловить лишь самое тонкое ухо. За волосатых европейских варваров Кудо не переживал, им подобное не под силу, в своем высокомерии они презрительно называли всех азиатов «обезьянами», желтой расой и не делали между ними особых различий. Раскрыть его могли лишь китайцы, да собственная глупость.

Моку понимал, что одновременно с ним против русских действовало еще множество братьев, готовых отдать жизнь за победу Ниппона. Он не знал их имен, и того, чем именно они занимаются. Все это было лишним, более того, могло привести к раскрытию, а то и вовсе, к смерти. Поэтому он молчал, не спрашивал о том, что его не касалось и все свое внимание уделял Тихоокеанской эскадре и гарнизону крепости. У него существовал связной в Шанхае и еще один, крайний вариант в самом Артуре, которым он ни разу пока не пользовался.

Легенда у него была хороша — он выдавал себя за китайского торговца Ли Юйсяна из Шанхая, торгующего свининой, говядиной и прочим мясом. Для этого у него имелась лавка в Старом городе. Именно в Шанхае у него были крепкие связи, якобы родня, которая помогала покупать мясо по низким ценам и переправлять сюда, в Порт-Артур. В связи с этим он часто отсылал туда телеграммы, заказывая тот или иной товар. Цены по случаю войны взлетели, а товара стала меньше, так что он в любом случае оставался в выигрыше и с запасом оправдывал стоимость самих телеграмм и затраты на доставку мяса. С этой стороны разоблачение ему не грозило.

Последняя его телеграмма не отличалась многословием и выглядела, как и обычно. «Пришлите шесть коров двух овец трех поросят двадцать одну индюшку». В Шанхае после получения телеграмм ему отправляли на французском или английском пароходе указанное количество животных. Под коровами подразумевались броненосцы, под овцами — броненосные крейсера, под поросятами — бронепалубные, а под индюшками — миноносцы. Их число обозначало, сколько конкретно вымпелов готовы выйти в море прямо сейчас. У Моку имелись и другие обозначения, помогающие сориентировать командование по поводу тех или иных кораблей, их поломок и даты выхода в море, а также основных фактов, касающихся армейского гарнизона и их орудий. Все работало, как часы, русские вели себя до безобразия самоуверенно, обманывать таких было легко и радостно. И хотя японец прекрасно понимал, что он всего лишь один из винтиков большого механизма, причем винтик достаточно скромный и незаметный, работу свою делал на совесть.

Изображая требовательного, но одновременно доброго Ли Юйсяня, Моку Кудо с немалым достоинством взял рикшу и доехал до кирпичного двухэтажного здания телеграфа. Внутри, как и всегда было людно. Морские и армейские офицеры, гражданские лица, чиновники всех мастей, купцы, иностранцы, миловидные женщины — все они отправляли свои послания. В последнее время отправка и задержка телеграмм стала занимать больше времени. Моку по этому поводу не тревожился, торопиться ему некуда, а то, что появились задержки, объяснялось просто — война же.

Японец взял в окошке бланк, почтительно улыбнулся служащему в круглых очках и пройдя к свободному столику, неторопливо заполнил бланк телеграммы. Специально задержав перо, он позволил капле чернил упасть на бумагу, дополняя образ совершенно безобидного торговца мясом.

— Дорого, однако, тридцать копеек, — тяжело вздохнул Кудо, обращаясь к какому-то русскому чиновнику, толстому, сонному и глупому, судя по выражению лица.

— Дорого — не плати, — буркнул тот.

— Да-да, — закивал японец, всеми силами скрывая презрение. Он отдал заполненный бланк в окошко, отсчитал положенные деньги, наблюдая, как мальчишка-курьер схватил телеграмму, чтобы отнести ее на второй этаж, в аппаратный зал. Моку потянулся к сдаче, но внезапно ощутил, что его подхватили под локти чьи-то сильные руки. Еще ничего не понимая, он повернул голову, сохраняя отстраненную улыбку на лице. Держали его два дюжих матроса в бескозырках и бушлатах, возвышающиеся над ним, словно демоны-людоеды Они, отличающиеся огромными размерами и скверным нравом.

— В тём дело, гаспада? — сердце японца ухнуло вниз, в желудке появилась ледяная тяжесть, но язык говорил сам собой, сохраняя акцент и испуганные интонации.

— Сейчас узнаешь, — буркнул один из здоровяков. Не чинясь, ничего не спрашивая, они просто приподняли японца так, что его ноги закачались в воздухе и без всякого труда потащили в одну из боковых дверей. Несколько человек обернулось в их сторону, но ничего толком не заметили, так быстро все произошло.

Японец дернулся, пробуя, насколько сильно его держат, но кричать или вырываться по-настоящему не стал — это испортило бы всю легенду. Сейчас он еще не знал, случился ли провал или случайное недоразумение, так что пока надо было держаться прежней линии и изображать из себя китайского торговца мясом. В голове мелькали десятки мыслей, от самых плохих до вполне оптимистичных, но где-то внутри начало проявлять отчетливое чувство, что ничем хорошим сегодняшний день не закончится.

Японец не успел и вздохнуть, как ему на голову накинули мешок, а затем, судя по холоду, вытащили на улицу, закинули в карету или повозку и куда-то повезли. Он начал сопротивляться, дергаться, но матросы продолжали держать крепко.

— Цыц, зараза, не балуй! — буркнул тот, что справа и так приложился кулаком по ребрам, что у маленького японца все внутри сотряслось от боли.

Потом его тащили по каким-то ступеням, посадили в кресло, пристегнули руки к подлокотникам ремнями, старательно обыскали, прощупывая карманы и складки и наконец-то сняли мешок с головы.

Моку заморгал глазами, привыкая к тусклому свету. Похоже, он находился в каком-то полутемном подвале без окон. Воздух здесь казался тягучим, пропахшим потом и табаком. Свет устроили так, что он почти целиком падал на задержанного, а стол и двое сидящих за ним господ частично терялись в полумраке. Кудо лишь понял, что один из них русский морской офицер, лейтенант, судя по погонам, а второй — сухенький старичок-китаец в кимоно.

Японец сглотнул и осторожно повертел головой. Два здоровенных матроса, которые столь ловко спеленали его, еще немного постояли, проверяя, все ли в порядке, а затем молча вышли и прикрыли за собой толстенную, как он успел заметить, дверь. В их недобром молчании ему почудилось тяжелая поступь судьбы, что была готова нанести последний удар. «О, беспощадный рок! Под этим славным шлемом теперь сверчок звенит» — будучи на Родине, Моку увлекался поэзией и даже сам, потакая тщеславию, пытался слагать хокку[25]. Здесь, в Артуре, о прошлых увлечениях пришлось на время забыть, но подходящие к случаю строки сами собой появились в голове.

— Здравствуйте, господин Ли Юйсянь, — морской офицер приблизился, встал на расстоянии трех шагов, сложил руки на груди и принялся с интересом изучать пленника. — Не поверите, но я счастлив вас видеть. Хотя, может, к вам стоит обращаться как-то иначе, используя ваше родное японское имя?

— Я нитиго не понимаю, я тесный китайский торговец, меня все знают, — зачастил Моку. — И я смиренно прошу объяснить, за цто меня подвергли всем этим унизениям, — он демонстративно дернул привязанными руками. Широкие кожаные ремни с массивными пряжками держали его крепко, надежно, а само деревянное кресло оказалось прикрученным к полу. Подобные детали свидетельствовали о том, что им занялись серьезные люди с соответствующими возможностями. Кто они? Жандармы? Русская разведка? Тогда причем здесь морская форма?

— Не надо кричать и повышать голос, вы не в таком положении, чтобы чего-то требовать, — вежливо и вместе с тем твердо ответил офицер. — Если мы ошиблись, вы получите извинения и спокойно вернетесь в свою мясную лавку.

— Но…

— Думаю, вам найдется, о чем поговорить с уважаемым господином Хао, — перебил его русский. — Прошу вас.

По его знаку старик-китаец встал и приблизился.

— Господин Ли, позвольте спросить, откуда вы родом? — старик говорил на китайском, наклонив голову и не смотря в глаза.

— Из Шанхая, — быстро ответил японец, включаясь в игру, иного выбора проклятые северные варвары ему не оставили.

— А из какого района?

— Янпу, — Моку старался говорить кратко, лаконично, понимая, что чем больше слов, тем легче будет его поймать на лжи.

— А когда сюда приехали?

— Девять месяцев назад.

Но старик не унимался. Он принялся подробно расспрашивать пленника о городе, реке Хуанпу, семье, торговле и всем прочем. Легенда на такой случай у японца присутствовала, но чем дольше он говорил, тем сильнее понимал, что тонет, как муха в янтаре. Эти хитрецы через своего старика не спрашивали его об общих, всем известных деталях. Нет, русский интересовался такими мелочами, о которых даже трудно было представить. Скажите пожалуйста, кто будет интересоваться, какой пароход затонул в городе два года назад или слышал ли он о некоем крупном торговце из Шанхая, у которого отсутствует левая рука?

Вежливый допрос продолжался около пятнадцати минут. Японец вспотел так, словно бегом спустился с вершины Фудзи. Старик же отошел от него и поднял голову, обращаясь к русскому.

— Этот задержанный — не китаец, он лишь выдает себя за него, — вынес вердикт старик, указывая на Моку мизинцем. Сам жест обозначал некую форму презрения, то, что у такого человека не получилось задуманное. — Он хорошо подготовлен, но отдельные слога и тон выдают его. Родившийся в Шанхае говорил бы иначе. Мое скромное мнение заключается в том, что он — японец. Акцент и внешность говорят сами за себя.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно констатировал офицер. Он достал папиросу и чиркнул спичкой, закуривая. С немалым удовольствием выпустив дым к потолку, он продолжил. — Мы уже давно обратили на вас внимание, господин японец. Ваши телеграммы весьма красноречиво вас характеризуют, — русский взял со стола заполненный бланк и помахал им в воздухе. — Неплохое прикрытие, стоит признать, но вы провалились.

Кудо принялся горячо убеждать русского, как тот сильно тот ошибся, что все это странное стечение обстоятельств, но чем дольше говорил, тем сильнее понимал, как жалко звучат его попытки оправдаться.

— Бросьте ломать комедию, — офицер в очередной раз заставил его замолчать. — Признаю, вы можете обдурить меня, наивного европейца, но не господина Хао, чей музыкальный слух и познания в языках выше всяких похвал.

— Благодарю, — поклонился китаец.

— Итак, господин шпион, выхода у вас ровно два, — русский показал ему два пальца, словно Моку не умел считать. — Либо суд и расстрел за шпионаж либо сотрудничество с нами. Выбор целиком за вами.

Слюна во рту стала тягучей и приобрела неприятный вкус. Моку Кудо с трудом сглотнул ее и некоторое время исподлобья смотрел на врагов, прикрыв глаза. Мысли его лихорадочно метались, перебирая варианты. Отсюда уже не выбраться… Мышеловка захлопнулась! Он любил свой Ниппон и свою семью. Он был готов служить Родине, но одновременно мечтал вернуться домой, обнять жену и деток. И Моку Кудо не хотел умирать.

* * *

Храбров неторопливо разбирал документы, полученные за последние дни. Они включали в себя рапорты, различные сообщения и записки, зачастую написанные на клочках бумаги или даже ткани. Деятельность Особого отдела быстро набирала обороты, а количество получаемой информации увеличивалось день ото дня.

Особый отдел неплохо освоился в особняке, который им выделили благодаря поддержке Макарова. Храброву здесь нравилось, нравилось само двухэтажное здание с высокой крышей и узким окнами, через которые можно было осматривать округу. Нравился и цокольный этаж, глухой и надежный, подходящий для всякого рода тайных дел, включая хранение секретных документов и разговор по душам с задержанными. Здесь они могли кричать сколь угодно, все равно их никто не слышал, а вопли не мешали спокойному сну мирных граждан Российской Империи.

Полное одобрение вызывали и три лейтенанта, Толбухин, Дитц и Бойко, да и матросы, которые они подобрали, казались толковыми. Замечательно, что у отдела появился проверенный китаец, старик по имени Хао Зиан, знающий несколько языков и люто ненавидящий японцев, убивших двух его внуков в декабре 1894 года. Вдобавок, благодаря все тому же Степану Осиповичу, из Владивостокского Восточного института к ним со дня на день должны были прислать трех студентов лингвистов с четвертого курса. Анатолий Занковский прекрасно знал японский язык, Петр Сивяков — китайский, а Георгий Ящинский — корейский. Более того, их предполагалось привлечь к службе не в качестве вольнонаемных консультантов, а с включением в списки офицеров эскадры Тихого океана, что подразумевало соответствующий оклад и положение.

Телеграф, телефон и почту взяли под постоянное негласное наблюдение, до определенной степени начав контролировать тот поток информации, что шел через них.

Было прекрасно, что у отдела появилась закрытая карета с кучером, делопроизводитель, пяток толковых наблюдателей и даже один знаток ядов. Ротмистр Яцков из жандармского управления провел немало часов, посвящая Храброва в различные тонкости оперативно-розыскного дела. Служба потихоньку вставала на ноги, обрастала людьми, связями и возможностями. Более того, они уже провели несколько вербовок и акций. И вот с последними-то и получился чуть ли не полнейший провал.

Храбров никого из подчиненных не ругал, взяв всю вину на себя. Он просто не предполагал, как непросто все окажется. Часть японских шпионов вычислить удалось достаточно легко. Они чувствовали себя в безопасности и не особо конспирировались, но на моменте задержания начались проблемы.

Один из шпионов по фамилии Шань, на которого обратили внимание, трудился простым ассенизатором. Невзрачная старая кляча повсюду таскала бочку с нечистотами, которые по два раза на дню он вывозил далеко за город. Смердел японец жутко. По этой причине никто в его сторону косо не смотрел, и ни в чем подобном не подозревал. Офицеру, а тем более рядовому обывателю даже в голову не могло прийти, что уважающий себя разведчик согласится опуститься до подобного уровня. Именно так думала армейская разведка и жандармы. Но человек этот оказался преданным патриотом Японии и был готов вынести и не такие унижения. При его задержании вышел конфуз, Шань убил одного из матросов, а потом проглотил яд, отрезав все концы. Ни документов, ни контактов при нем не обнаружили, лишь записка с какими-то каракулями, скорее всего являющаяся результатов последних наблюдений.

Вторая операция была направлена против корейца Сонга, держащего фотомастерскую в Новом городе. Ходили к нему все, от генеральских жен и их любовников, до матросиков и рядовых с артиллерийских батарей. Сонг прекрасно говорил по-русски, а работал чуть ли не в убыток, так что к нему, как говорится, не зарастала «народная тропа». Вежливый, обходительный, мягкий и услужливый, он так ловко разговаривал клиентов, что те с преспокойной совестью делились огромным количеством секретов. Сонг знай лишь цокал языком, проклинал начавших войну японцев, угощал чаем да улыбался.

Взять его оказалось непросто. Он был знаком с каратэ и оказал неожиданное сопротивление, сломав нос и вывихнув руку схватившему его матросу. Тот полагался лишь на силу, о всяких коварных уловках не имел ни малейшего понятия, а потому к такому сопротивлению оказался не готов. Сонг вырвался, убежал вглубь мастерской и успел забаррикадироваться в своем кабинете, начав отстреливаться из револьвера. Попутно он постарался поджечь всю фотомастерскую, но хоть тут матросы и лично руководившей операцией Толбухин не оплошали. Сонг ранил троих, а последнюю пулю пустил себе в рот, поняв, что никуда ему не деться.

В его архивах нашлось множество прелюбопытных документов, наметились интересные ниточки, но тот шум, что наделала операция, частично перечеркивал все ее плюсы.

Еще один выдающий себя за китайца японец работал прислугой у полковника Богатенко. Задержали его качественно, хорошо, но он категорически отказался от сотрудничества, предпочтя суд и последующий расстрел.

И лишь с одним разведчиком, японцем по имени Моку Кудо удалось наладить крепкие контакты и перевербовать, налегая на то, что дома его ждут жена и детки. Именно через Моку, да ряд шпионов, которых установили, но брать пока посчитали нецелесообразным, Особый отдел начал свою первую игру по снабжению противника дезинформацией.

Первые три недели службы Особого отдела дали невероятное количество новой, зачастую непонятной информации и показали, как плохо они представляют истинный масштаб деятельности японских шпионов.

Храбров еще раз перечитал рапорта сотрудников и принялся формулировать общие положения доклада, предназначенного для адмирала Моласа. Исполняя должность начальника Штаба, он стал той фигурой, которая не могла не знать о деятельности Особого отдела. Прятать секреты от Моласа было просто глупо и непрофессионально.

Храбров взял чистый лист бумаги, обмакнул перо и начал писать.

Первое: зная о неизбежности войны, начиная с начала 1903 года японская разведка принялась активно внедрять своих агентов в большинство сфер жизнедеятельности Порт-Артура и, весьма вероятно, Владивостока. Второе: большая часть агентов прекрасно подготовлена и работает за идею, а не за деньги, при этом в качестве прикрытия с радостью готова выполнять самые унизительные и низкооплачиваемые работы. Третье: вражеские агенты полностью изолированы от так называемых «горизонтальных» связей и ничего не знают про своих коллег. Четвертое: связь они держат через систему тайников, закладок и пересылок, используя шифры, псевдонимы, агентурные прозвища и качественно проработанную структуру завуалированных названий и аллегорий. Пятое: будучи задержанными, часть из них выбирает смерть, а не сотрудничество с Особым отделом контрразведки флота.

Храбров озвучил еще ряд более-менее ясных положений, а затем вздохнул и начал излагать идеи по поводу того, как со всем этим можно бороться. Он знал, что адмирал Молас, а вместе с ним и Макаров обязательно захотят знать, как Особый отдел намерен действовать, простая оценка ситуации их совершенно не устраивала.

Работы было непочатый край. Макаров в секретном приказе назначил дату выхода эскадры в море и теперь все лихорадочно готовились. Хорошо, что Харитонов взял на себя львиную долю забот, касающихся крейсера и экипажа, да и сам «Наследник» находился в образцовом состоянии.

Храбров пока справлялся, но здраво предчувствовал, что шквал различных сведений скоро может смести его, как щепку в океане. Требовалось искать надежного заместителя, того, кто возьмет на себя заботы Особого отдела и сможет подменить в случае необходимости.

Глава 11

Двадцатидевятилетний лейтенант Александр Колчак, среднего роста, стройный и худощавый брюнет с орлиным носом, прибыл в Порт-Артур, горя желанием добиться места на крейсерах «Наследник», «Аскольд» или «Новик». Если же судьба заупрямится и не пойдет навстречу, то подойти мог и любой броненосец. Моряк мечтал о боевой должности, рейдерских операциях, стремительных крейсерских маневрах, минных постановках, всем сердцем желая находиться в гуще самых опасных событий. Ученый, океанограф и полярный исследователь, он понимал, что на время начавшейся войны стоит позабыть о мирных занятиях и сосредоточиться на той пользе, что можно принести Родине. И для этого нет места лучше, чем палуба военного корабля.

Среди тех крейсеров, что рассматривал лейтенант, особое место занимал успевший прославиться «Наследник». Возможно, это был наилучший вариант для амбициозного и смелого офицера, да только кто его туда возьмет без протекции и заслуг? И все же на вокзале Колчак взял рикшу и велел отвезти себя на пирс, откуда первым делом решил отправиться к капитану Храброву, положившись на удачу. В конце концов, он ничего не терял. Будучи ранее знакомым с адмиралом Макаровым, Колчак не сомневался, что тот найдет ему неплохое место, вот только ему уж очень сильно хотелось попасть именно на «Наследника».

Капитана Храброва он пока лишь знал заочно, в основном по рассказам офицеров и общих знакомых. Встретиться лично с ним он мечтал давно, еще с тех самых пор как во время Англо-Бурской войны будучи прикомандированным в качестве представителя РИФ, Храбров написал серию очерков «Записки офицера-наблюдателя». Живой слог, энергичность и наблюдательность были замечены и по достоинству оценены публикой. Поначалу они печатались в «Морском сборнике», потом ими заинтересовалась «Нива», а после их отпечатали отдельной брошюрой.

Рикша быстро довез до пирса. Лейтенант расплатился и подхватив внушительный чемодан, представляющий все его движимое имущество, отошел в сторону и осмотрелся. Ветер дул прямо в лицо. Воздух в бухте казался свежим и приятным, во всяком случае, более прогретым, чем в Иркутске, откуда офицер и прибыл. Недавно состоялась его свадьба, пятого марта он обвенчался с прелестной Софьей Омировой. От красавицы-жены он был в восторге. Про таких в Смольном говорили, что последний том сочинений Пушкина она прочитала ещё на первом курсе, что свидетельствовало о многом. Ее молодость, кругозор и юмор вскружили ему голову, но в связи с последними событиями он был вынужден позабыть на время о семейном счастье и уделить все внимание продолжающейся войне.

На воде у пирса было тесно от многочисленных лодок и катеров. Дальше, в гавани, монументально возвышались броненосцы в окружении более легких крейсеров. Колчак быстро нашел взглядом «Наследника» — за последний месяц его фотографии и рисунки перепечатывали чуть ли не во всех газетах страны. Прямо за ним поднимались склоны Тигриного Хвоста с приткнувшимся у подножия Минным городком.

Колчак прошелся по пирсу, обдумывая, к кому обратиться с просьбой доставить на нужный борт, но никого просить не потребовалось. Сзади налетел старый знакомый Коля Львов.

— Сашка! Вот так встреча! Рад тебя видеть! Откуда ты здесь, как поживаешь? — радостно закричал Львов, заключая его в объятья.

— Собственно, я из Якутска, проездом задержался в Иркутске, где неожиданно умудрился жениться. Представляешь? В телеграмме упросил великого князя Константина Константиновича о ходатайстве и переводе в Артур, и вот я здесь. А ты что?

— Служу ревизором на «Аскольде», — сообщил товарищ. — Ну, брат, ты даешь… Стало быть, предал наше холостяцкое братство?

— Предал, сознательно и навсегда, — пряча улыбку сознался Колчак. — Вот, сейчас думаю, как попасть на «Наследника». Не подсобишь?

— Легко, — моментально откликнулся Львов. — У Храброва желаешь служить? Толково придумано, только плюнь дорогой ты мой Саша на эту затею.

— Как плюнуть? — удивился лейтенант.

— Как бы тебе плюнуть… — сделав вид, что всерьез призадумался, Львов сдвинул на затылок фуражку и почесал лоб. — Слюной плюнь, не выгорит у тебя ничего. К Храброву вся Тихоокеанская эскадра перевестись хочет. Он сейчас в фаворе, может себе позволить выбирать лучших. Да и Макаров ему благоволит. Уяснил диспозицию?

— Уяснил, — Колчак постарался не показать виду, как расстроился. Хотя, именно этого и стоило ожидать. — Но я все равно попробую.

— Дело хозяйское. А то, может, на «Аскольд» попросишься?

— С удовольствием, но сначала, как и задумывал, посещу «Наследника», — дипломатично ответил Колчак, не желая расстраивать товарища.

У Львова на пирсе имелся вельбот с матросиками. Они слаженно навалились на весла, умело двигаясь и ориентируясь на задающего темп загребного. Лодка мигом доставили его куда требовалось.

— Ждать тебя не могу, — сообщил придерживающийся за борт Николай. Волнение усилилось, поднялась волна и вельбот прижало к бронированному боку крейсера. Сверху за ними с любопытством наблюдало несколько человек. А еще выше на слабом ветру вяло колыхался вымпел, показывая, что контр-адмирал Молас держит здесь свой флаг. — Твой разговор может затянуться, а у меня дел по горло. Не пропадешь же?

— Нет, конечно, спасибо за помощь, — Колчак пожал Львову руку и подхватив чемодан с вещами, поднялся на борт.

На палубе его встретил вахтенный начальник лейтенант Дмитрий Горин в сопровождении презабавного пса. Офицеры быстро познакомились и пожали друг другу руки.

— Повезло вам, капитан у себя, так-то он последнюю неделю часто на берегу пропадает. Пока он вас примет, айда в кают-компанию, у нас там благодать, — предложил новый знакомый. — Чаем напоим с малиновым вареньем. Самое то по такой пронзительной погоде.

Кают-компания «Наследника» походила на десятки других аналогичных помещений, которые Колчак видел на множестве различных кораблей. Служившая одновременно столовой, местом отдыха командного состава и своеобразным клубом закрытого типа она располагала внушительным обеденным столом, буфетом, несколькими легкими креслами, просторным диваном, книжным шкафом и журнальным столиком с многочисленной прессой. Неизменное пианино стояло у дальней стенки, на стенах висели фотографии и картины. Свет падал через расположенный на потолке «светлый люк», имелись и лампы. В зависимости от традиций и предпочтений на разных судах в кают-компании могла находиться клетка с попугаем, чучело медведя, рыцарские доспехи или что-то похожее. На «Наследнике» их заменял внушительный глобус в подставке из лакированного красного дерева. Колчак еще раз осмотрелся и окончательно решил, что ему здесь нравится. Впрочем, ему нравилось практически на всех судах РИФа, на которых он неизменно чувствовал себя, как дома.

В кают-компании отдыхали несколько свободных от вахт и занятий офицеров, с четырьмя из них он ранее был знаком. Они мигом усадили гостя за стол и не обращая внимания на возражения, угостили неплохим обедом, но узнав о цели прибытия, скепсиса скрывать не стали.

— На Небесах должно что-то щелкнуть, чтобы Евгений Петрович пошел тебе навстречу, — многозначительно заметил Сергей Зубов, с которым Колчак познакомился еще три или четыре года назад в Кронштадте. Как и Львов на «Аскольде», он служил ревизором.

— Во-во, — поддакнул граф Нирод. — Знаки судьбы должны принять не принимаемое в природе положение. Ферштейн?

— Забавно, но о несостоятельности моего плана мне говорит каждый встречный. Вы что, господа, сговорились? — скрывая досаду пошутил Колчак.

— Точно, сговорились, — поднял палец титулярный советник Зазнобин, служивший младшим корабельным врачом. — С самого Рождества еще!

— Хотя, место вакантное у нас есть. Непонятно только, для кого Евгений Петрович его бережет. Может тебе и повезет, — добавил Зубов. — Так что разводи пары и полный вперед.

По кают-компании прошла волна искреннего веселья. Так уж получилось, что первыми встреченными на «Наследнике» офицерами оказались молодые мичманы и лейтенанты. Все они отличались бойким веселым нравом и полной независимостью суждений. О всех без исключения адмиралах и генералах они отзывались так запросто, словно каждый день сиживали с ними за одним столом и просили передать соусницу или кусок ростбифа. Колчак машинально включился в легкий треп, но мысли его были далеко.

Молас находился на берегу, да и не с руки было его беспокоить. Капитан встретился с ним через полчаса, за время которых лейтенант окончательно убедил себя, что место здесь ему не получить. Похоже, следовало проявить скромность и искать другие, не столь амбициозные, варианты.

— Присаживайтесь, господин лейтенант, — предложил капитан после того, как Колчак представился по всей форме и объяснил цель своего появления. В кают-компании ему уже успели рассказать, что к незнакомым офицерам Храбров обращается именно так, по званию. Своих, проверенных, он называл по имени-отчеству, а особо отличившихся мог назвать и вовсе, по одному имени. На крейсере подобное считалось знаком «высочайшего одобрения».

У всех без исключения офицеров имелись прозвища, зачастую меткие, иной раз и насмешливые. Того же Щенсновича с «Ретвизана» прозвали Идальго. Моряки использовали их исключительно в своей, сто раз проверенной компании и не допускали до тайн чужаков, оберегая таким образом честь мундира и создавая некий ореол кастовой таинственности. Но у Колчака на крейсере нашлось много знакомых, так что ему под большим секретом поведали, что капитана прозвали Цезарем. «За властный нрав и правильную линию», немного туманно пояснил Нирод, объясняя возникновение прозвища.

Подтянутый, выбритый до синевы, с голубыми глазами и короткой стрижкой, капитан Храбров смотрелся так, словно был рожден для службы в Российском Императорском Флоте. Он явно был на своем месте. Облаченный в китель с четвертым Георгием в петлице, он откинулся на спинку кресла и задумчиво осмотрел Колчака с ног до головы. Взгляд его казался бесстрастным, даже несколько отстраненным, но лейтенанту почему-то показалось, что хозяин обрадовался его визиту. «Успокойся, братец, это у тебя нервишки шалят, быть такого не может, с чего ему радоваться при виде очередного лейтенанта», — сам себя осадил Колчак. Ранее они не встречались, и он не видел тех причин, по которым Храбров мог им интересоваться.

— И все же я не до конца понял вашу мотивацию, — после паузы продолжил Храбров. — Что конкретно вы желаете найти на моем крейсере? Какая именно служба привлекает ваше внимание?

— Мне совершенно не важно, где служить, лишь бы должность была боевой, — решительно, словно кидаясь в ледяную воду, признался лейтенант. — Обещаю, что приложу все свои силы и ни при каких обстоятельствах не подведу ваше доверие.

— Хорошие слова, — одобрил капитан. — Расскажите о себе. Насколько я помню, вы всерьез занимаетесь научной работой и участвовали в полярных экспедициях?

— Да, но откуда вам это известно? — искренне удивился Колчак. Детали его службы не являлись секретом. Выпустившись из Морского кадетского корпуса в числе лучших, он служил на «Рюрике» и совершил переход на Дальний Восток. Уже тогда, будучи еще мичманом, он всерьез увлекся океанографией и гидрологией. В те времена он мечтал об экспедиции к Южному полюсу. Затем был клиппер «Крейсер» и зимняя стоянка в Нагасаки. Вернувшись в Кронштадт, ему присвоили лейтенанта, а сам он напросился на прием к Макарову, рассчитывая отправиться с ним на первом в мире ледоколе «Ермак» в экспедицию на дальний север. Но экипаж судна был полностью укомплектован и Макаров не смог выполнить его просьбу, «Ермак» ушел без него. Затем был броненосец «Петропавловск» и попытка помочь бурам в войне с Англией. Кипучая натура Колчака практически помогла ему попасть на войну, но в греческом порту Пирей он получил телеграмму Академии наук о том, что его просьба удовлетворена и ему выделена должность на шхуне «Заря», уходящей под командованием исследователя Толля в полярные воды. Война оказалась мигом позабыта, Север звал с неодолимой силой. Два года «Заря» ходила по северным морям в поисках Земли Санникова. Легендарную Землю они не нашли, но их путь от Кронштадта до Восточно-Сибирского моря вошел во многие книги и учебники. Именно тогда барон Толль рекомендовал его великому князю Константину Константиновичу Романову.

Колчак замерзал в сорокаградусные морозы, спасался от цинги и снежной слепоты, зимовал на льдине, чуть не погиб в схватке с белым медведем, освоил науку управления собачей упряжкой и написал ряд научных статей. За полярную экспедицию его наградили четвертым Владимиром и избрали действующим членом Русского географического общества. Через год ему вручили высшую награду общества — Константиновскую медаль.

Много всего было пережито в те годы, но временно перейдя на гражданскую службу он так и остался лейтенантом. Сейчас, когда началась война с Японией, долг и честь вновь позвали его обратно на военный флот.

Колчак долго рассказывал Храброву о своей прошлой жизни, по возможности стараясь показать, что ничего особенного в ней не было, он служил, как и все, не хуже и не лучше. Люди делали свое дело, а он просто старался внести в него свою лепту. Удивительно было другое, то, что капитан так внимательно слушал подобные малозначительные детали.

— Недурственно вас успела судьба помотать, — наконец резюмировал Храбров. — А как здоровье?

— Полный порядок! — браво ответил Колчак, хотя скверные северные широты не могли не оставить на нем своих следов.

— Неужели? — капитан одарил его ироничным взглядом. — Впрочем, здоровье вторично, главное — дух. У вас, как я вижу, с ним полный порядок. Вы мне понравились, господин лейтенант. Я беру вас к себе.

— Благодарю, господин капитан первого ранга! Обещаю, что никогда вас не подведу, — от неожиданности и волнения Колчак вскочил на ноги. Он уже думал, что ему откажут, а весь этот длинный разговор и вежливые вопросы призваны смягчить последствия. А все вышло иначе, и от радости он был готов чуть ли не в пляс пуститься.

— Мне нужны толковые офицеры, а на крейсере есть одно штатное место. Оно словно специально вас дожидалось. К сожалению, боевые должности в настоящий момент заняты, так что я предлагаю вам пост вахтенного начальника. На ваш счет у меня есть и другие планы, но о них поговорим позже. Что скажете?

— Скажу, что меня все устраивает, — твердо ответил лейтенант, хотя в душе рассчитывал на боевое место. Вахтенный начальник возглавлял вахтенную службу на корабле, на эту должность назначали офицера в чине лейтенанта и выше. На нем лежала ответственность за безопасность корабля в плавании, за чёткое и точное выполнение приказаний капитана и старшего офицера. Ему подчинялись вахтенные офицеры, нижние чины и судовой караул. Это была ответственная должность, но не непосредственно боевая, как, к примеру, минного, торпедного или артиллерийского офицера. Но Колчак и сам понимал, что судьба и так пошла ему навстречу. Вопреки всем прогнозам, вопреки куче желающих, он смог вот так, за одну беседу, без всяких протекций, добиться своего. Это ли не чудо? Чем же он так понравился Цезарю? Что тот в нем разглядел? И что за намеки насчет «других планов»? Какое занятие ему хотят поручить?

— Ваше назначение должно быть согласовано с контр-адмиралом Макаровым, — капитан так же поднялся. — Уверен, проблем с этим не возникнет. Завтра в девять утра я встречаюсь со Степан Осиповичем на «Цесаревиче», вы отправитесь со мной.

— Слушаюсь!

— Где вы остановились?

— Пока нигде. Думаю, снять номер в гостинице.

— Этого не понадобится. Сейчас я познакомлю вас со старшим офицером. Он найдет вам место и введет в курс обязанностей. Добро пожаловать на «Наследник», господин лейтенант. Рассчитываю, что вы в кратчайшие сроки полностью освоите свои новые обязанности.

— Непременно, — заверил Колчак, пожимая протянутую руку капитана. Хватка у того оказалась чуть ли не стальной, так он сдавил ладонь. И по взгляду, и по этому рукопожатию Колчак окончательно понял, что поступил под начала человека смелого, независимого и требовательного. Но за себя лейтенант не боялся. Начиная с гимназии и Морского корпуса он безукоризненно выполнял все положенные обязанности и практически всегда входил в число лучших.

Старший офицер Харитонов отвел ему каюту, которую Колчаку предстояло делить с мичманом Жилиным, отвечающим за радиосвязь. Колчак быстро разобрался, что Жилин человек увлекающийся последними техническими новшествами и изобретениями, вдобавок большой аккуратист, что его вполне устраивало. Сама каюта оказалась достаточно просторной, чистой, и имела все самое необходимое — кровати, стол и стулья, шкафы, иллюминатор и отдельный гальюн с душем.

Ужин, на котором, как и на всех прочих судах, председательствовал старший офицер Харитонов, прошел в кают-компании, где новые товарищи закидали его десятком вопросов о том, как и по какой-такой протекции он сумел уговорить Цезаря.

— Никакой протекции нет, да и заслуг у меня немного, — честно отвечал Колчак, но и сам прекрасно видел, что офицеры верят ему не до конца. Как и для него самого, для них подобное назначение выглядело удивительным.

Лейтенанту и самому нашлось, о чем расспросить кают-компанию. Особенно его интересовал тот самый бой, во время которого «Наследник» и весь его экипаж стали героями. Офицеры приходили и уходили, а разговор продолжался несколько часов. Уснул Колчак далеко за полночь, и на губах еще долго играла счастливая улыбка.

Утром вместе с Храбровым от отправился к адмиралу Макарову. Там все прошло, как по маслу. Степан Осипович узнал его и пожимая руку, поздравил с почетным назначением.

— Цените, как вам повезло, не каждому так судьба улыбается, ведь вы попали на прекрасный новейший крейсер, — добавил напоследок командующий Тихоокеанской эскадрой.

Несколько дней пролетели, как один. Колчак знакомился с кораблем и нижними чинами, быстро вникая в круг своих обязанностей. Для новичка они могли бы показаться путанными и даже пугающими, но для настоящих моряков, всех тех, кто, еще будучи сопливым гардемарином начал ходить по морям, все выглядело просто и понятно.

Колчак написал письма жене, родителям и друзьям, в которых подробно и с немалой гордостью сообщал, как удачно все сложилось.

А между тем, все разговоры касались лишь приближающегося выхода эскадры в море и неизбежного, как считало подавляющее большинство офицеров, сражения с японцами.

Глава 12

Вечером перед выходом в море Макаров провел совещание флагманов, на которое так же пригласили капитанов. Крейсера представляли Храбров, Рейценштейн, Иванов, Вирен, Руднев и Максимилиан фон Шульц с «Новика», прочие были с броненосцев. Кроме Степана Осиповича присутствовали все адмиралы — Молас, Витгефт, Ухтомский и Лощинский. Пехотных генералов представлял Кондратенко, осуществляющий функции координатора и посредника между флотом и армией. То, что эскадра собиралась делать в океане, напрямую последних не касалось, но учитывать действия моряков им следовало в любом случае. Кондратенко в любом случае вменялось в обязанность ознакомить армию с основными моментами, касающимися различных организационных вопросов и прочего. В данном вопросе ему помогал флаг-адъютант Дукельский.

Макаров твердо верил в победу и верой этой заразил всех адмиралов, капитанов и прочих офицеров. Совещание на «Цесаревиче» лишь усилило данный эффект, подтвердив, что командующий настроен решительно. «Макаров спать эскадре не даст» — так говорили про него моряки. То, что произошло за последний месяц, полностью подтвердило данные слова. Сегодня лишь поставили финальную точку.

До присутствующих довели все нюансы предстоящего боя. Основной план, запасной и резервный, расписали положение кораблей, строй и возможные действия при различных неприятностях. Судя по всему, начальник штаба Молас провел внушительную работу. Десять дней назад он поднял свой флаг на «Наследнике», получив под командование отряд крейсеров. Храбров с ним не сказать, чтобы полностью сработался, но и негативных чувств не испытывал. Молас был вполне типичным адмиралом, умным, трудолюбивым, но практически напрочь лишенным боевого опыта, не считая того, что он успел получить за последние полтора месяца. В работу Особого отдела Михаил Павлович не лез, ограничиваясь общим контролем. В общем, у них установились терпимые служебные взаимоотношения.

— Наши моряки умеют доблестно погибать. Я же хочу, чтобы вы научились столь же доблестно побеждать. Мне не нужны ваши смерти, мне нужны ваши победы, — так сказал Макаров напоследок, заканчивая совет.

Остаток вечера с судов снимали часть шлюпок. Толку от них было мало, зато в бою при попадании снарядов с шимозой «полыхали до небес», как метко заметил Ухтомский. Еще раньше с броненосцев убрали торпедные аппараты, которые никак себя не оправдывали и заградительные мины. Последние хранились на нижних платформах в погребах и создавали больше проблем, чем приносили пользы.

Утро 27 марта выдалось хмурым. С небес накрапывало, ограничивая видимость и создавая на горизонте туманную дымку. Ночью прошел шторм, сейчас море продолжало успокаиваться, волнение оценивалось в четыре балла. Пахло гниющими водорослями и йодом.

После утренней молитвы на «Цесаревиче» оркестр заиграл гимн, его подхватывали на других кораблей. На берегу собралась внушительная группа, а народ все прибывал и прибывал. Моряков представляли остающиеся на берегу адмиралы Витгефт и Лощинский, из пехотных генералов присутствовали Кондратенко и Белый. Отец Макарий провел торжественный молебен, люди непрерывно крестились, желая победы, здоровья и благополучного возвращения. Выстроенный на Адмиральской пристани Квантунский флотский экипаж так же сыграл гимн. Провожающие свистели, беспрерывно кричали «ура!» и подбрасывали шапки. Мальчишки, как угорелые, бегали туда-сюда, репортеры газет делали заметки, а фотографы нещадно жгли магний в многочисленных вспышках своих приборов. Вера, что нынешнее сражение способно преломить ход войны, буквально разливалась в воздухе. На мачте сигнальной станции Золотой горы поднялось несколько флагов. Два тральщика, растянув трал, вышли в море и пройдя полторы мили, завернули к югу, к бухте Белого Волка. В шесть пятьдесят развели пары, котлы прогрели, и эскадра начала движение.

Желание сразиться с японцами было так велико, что люди не могли сидеть на месте. Сотни биноклей и взоров смотрели на юго-восток, хотя до встречи с неприятелем еще было далеко.

Первым, сразу после парочки номерных миноносцев, из гавани начал величественно выходить «Цесаревич». На адмиральском мостике флагманского броненосца виднелся Макаров в простой шинели и фуражке. Рядом с ним находился его любимец, штурман Коля Азарьев, флаг-офицеры Эллис, Кувшинников и Дукельский, старший офицер Шумов, артиллерист лейтенант Ненюков, серб Драгичевич-Никшич и знаменитый художник Верещагин. С внушительной высоты мостика Макаров видел всех, и все видели его. Тысячи сердец бились в унисон со своим контр-адмиралом.

На мачтах флагмана ветер развевал общий сигнал: «флот извещается, что Государь Император повелел нам вступить в бой». Артиллерийская батарея и Электрический утес салютовали холостыми выстрелами. Среди домов временами пробегали солнечные блики — это провожали эскадру пехотные офицеры и различные зеваки. Среди них наверняка продолжали оставаться шпионы, которых Особый отдел еще не успел вычислить и нейтрализовать. Храбров надеялся, что выход в море «Севастополя» и «Варяга» станет для вражеских агентов и их начальства неприятным сюрпризом. Контрразведка трудилась не покладая рук, продвигая продуманную дезинформацию и теперь настал момент узнать, сработала ли их задумка.

Сделать японские наблюдатели ничего не могли. Их донесения в любом случае не успели бы дойти до японских хозяев, но командование подстраховалось дополнительно, закрыв телеграф до полудня.

За «Цесаревичем» ушел «Ретвизан», следом «Пересвет» с флагом Ухтомского, «Петропавловск», «Победа» и «Севастополь».

— Евгений Петрович, держитесь в кильватере «Севастополя» на дистанции два кабельтова, — приказал стоявший на мостике «Наследника» Молас. Адмирал снял фуражку и троекратно широко перекрестился. — С Богом!

Храбров находился рядом. Хорошо, что Молас не лез с мелкими ненужными приказами, осуществляя общее руководство. За ними из бухты потянулись «Баян», «Аскольд», «Варяг» и «Диана», а после канонерские лодки «Кореец», «Отважный», заменивший артиллерию «Гремящий» и сумевший добраться из Шанхая «Манчжур». Эскадренные миноносцы делились на два отряда. В их задачу входила охрана флота и атака случайных японцев. Первый отряд Матусевича уже вышел из гавани, а второй был замыкающим. Слабые устаревшие «Забияка», «Джигит» и «Разбойник», а также тихоходные канонерки «Гиляк» и «Бобр» остались для патрулирования и охраны берега. Не смогла выйти и «Паллада», которую все же подняли с мели и отбуксировали в глубину Западного бассейна. Но особенно сильно чувствовалось отсутствие «Полтавы», лишний броненосец мог помочь склонить победу в нужную сторону.

Стоявший на внешнем рейде «Новик» пропустил эскадру, а затем догнал ее и занял заранее обговоренное место.

Оглядывая набирающие ход вымпелы эскадры, Храбров поневоле задумался. Странно получалось, в прошлой истории затонул «Петропавловск» и погиб Макаров, а в нынешней все повторилось, только теперь сильно пострадала «Полтава» и утонул великий князь Кирилл. Что это? Историческая инертность? Или своеобразная компенсация, размен, так сказать, примерно одинаковых фигур? Если первое, то ничего страшного, инертность они преодолеют и выиграв войну, окончательно ее изменят. А если второе, то все становится куда серьезнее и даже опаснее. Что если Мироздание захочет компенсировать победу России тем или иным путем? Какую цену оно возьмет за новую историю? Кто погибнет, а кто останется в живых? И почему не произошло никаких дополнительных жертв после победы у Чемульпо? А они должны были появиться, если следовать данной теории.

Храбров не считал себя циничным человеком и чужим смертям никогда не радовался, но размен живого Макарова на мертвого князя Кирилла, человека пустого, тщеславного и не особо полезного для страны, целиком одобрял. То же касалось и броненосцев, тем более, «Полтаву» спасли, через несколько месяцев она обязательно встанет в строй. Это было хорошо, но то, что судьба брала соответствующую плату за подобные рокировки, в его глазах сомнению не подлежало. Похоже, изменения имели свою цену, и ее приходилось платить.

Берега Квантуна медленно исчезали за спиной. Поднимающееся солнце разогнало облака. Волнение уменьшилось до трех баллов, горизонт прояснился. Эскадра шла ходом в двенадцать узлов. Адмирал поднял приказ «Иметь пятнадцать узлов», но сразу же стало ясно, что «Севастополь» и часть канонерок стали отставать. Последовало распоряжение вернуться к двенадцати узлам.

— Скорость у нас небольшая, японцы получат преимущество, — заметил Молас, оглядывая горизонт в бинокль.

— Ничего не поделаешь. Эссен не виноват, «Севастополь» достался ему в плачевном состоянии, а он и в лучшие годы больше пятнадцати узлов не выдавал, — ответил Храбров.

— Можете не защищать своего друга, — Молас обернулся. — К нему у меня претензий нет, он прекрасный капитан.

Эскадра отошла от Артура на сорок миль, прежде чем сигнальщики на фок-марсах заметили многочисленные дымы на горизонте. Это могли быть только японцы.

— Четыре румба вправо, — подняли общий приказ на «Цесаревиче». Эскадра послушно выполнила маневр. «Петропавловск» вывалился из строя, но сумел вновь занять свое место. «Наследник» едва не налетел на корму замедлившегося «Севастополя», а сзади их чуть не ударил «Баян».

— Всех на берег спишу, крабы криворукие! — ругался Храбров, возвращая крейсер в кильватерный строй. Мало того, что они едва не опозорились на виду всей эскадры, так ведь и примета в случае невольного столкновения могла бы быть скверной — а моряки народ до крайности суеверный.

Броненосцы шли впереди, составляя ударный кулак Тихоокеанской эскадры. Крейсера во главе с «Наследником» двигались сразу за ними. Левее, отдельной колонной тянулись канонерки и миноносцы. Макаров решительно повел эскадру на встречу с неприятелем.

Храбров посмотрел на часы. Стрелки показывали двенадцать двадцать. Бинокль позволял видеть, как из далекого марева проступают вражеские суда. Они приближались тяжело, зловеще и неуклонно. Через некоторое время силуэты начали обрастать деталями, позволяя их идентифицировать. Во главе вражеской кильватерной колонный шла «Микаса» с флагом адмирала Того, позади держались «Асаха», «Фудзи», «Сикисима» и «Хацусе». «Ясима» отсутствовала, значит, ее не успели восстановить после боя у Порт-Артура. У японцев насчитывалось пять броненосцев, по данному показателю они уступали русским, но зато значительно превосходили в крейсерах. Храбров не мог физически видеть весь вражеский флот, но данные разведки говорили, что неприятель сможет выставить не менее тринадцати крейсеров. Низкие силуэты миноносцев едва виднелись среди волн, но их свора внушала уважение, они и по этому показателю превосходили Тихоокеанскую эскадру.

— Шестьдесят девять кабельтовых! — доложили с дальномера. Открывать огонь с такой дистанции не было никакого резона.

— Кажется, Того ведет эскадру на пересечку под углом девяносто градусов, — заметил Молас.

— Он хочет выйти к голове нашей колонны, прямо на «Цесаревича», чтобы раздавить ее к чертям, — взволнованно прошептал Харитонов. — Что же адмирал?

Но Макаров и сам видел опасность. Последовал общий приказ взять на пять румбов влево.

Первый выстрел, пока еще пристрелочный, сделали японцы. Малый калибр «Микасы» рявкнул и в двух кабельтовых от «Цесаревича» поднялся небольшой фонтанчик воды.

Дальномеры показывали до головного судна неприятеля пятьдесят восемь кабельтовых. Макаров не стал ждать и после десятка выстрелов, когда обе стороны нащупали дистанцию, приказал открыть огонь главным калибром. Броненосцы принялись обстреливать «Микасу», а крейсера сосредоточились на броненосном крейсере «Якумо», на котором держал флаг адмирал Деву.

Первые выстрелы с обоих сторон если что и поражали, то лишь безбрежную гладь Желтого моря. Через некоторое время пошли попадания. Шальной снаряд ударил в борт «Наследника» и заставил крейсер вздрогнуть, словно боксера, пропустившего случайный и не слишком опасный удар.

— Думаю, нам стоит перейти в боевую рубку, — невозмутимо предложил Храбров.

— Нет, я останусь здесь, — Молас говорил, не отрываясь от бинокля и не поворачивая головы. — Впрочем, вы вольны поступать как вам угодно. Будем общаться через вестовых.

Храбров едва не выругался от злости. В современном российском флоте у адмиралов и капитанов существовала какая-то прямо-таки идиотская привычка торчать во время сражения в ходовой рубке, бравируя своей смелостью и презрением к смерти. Данное место находилось выше и давало лучший обзор, но на этом все преимущества и заканчивались. И здесь дело было не в трусости, а в банальной логике: адмиралы и капитаны должны беречь себя, ради того долга, что возложен на их плечи. Они здесь не сами по себе, а возглавляют чертовски дорогие новейшие корабли и ответственны за тысячи жизней простых людей. Нельзя рисковать впустую, подобное просто преступно!

— И все же я настоятельно советую вам перебраться вниз, Михаил Павлович, — повторил Храбров, делая незаметный жест.

— Верно, незачем рисковать понапрасну, — поддержал его Харитонов, к которому присоединился Януковский и Долгобородов. Все вместе им удалось поколебать Моласа.

— Ну, хорошо, господа, Бог с вами, — наконец согласился адмирал и все вместе они спустились в боевую рубку. Вид отсюда был куда хуже, но зато моряки вздохнули спокойнее.

Эскадры расходились на контргалсах, имея дистанцию в пятьдесят три кабельтовых. Бой разгорелся по всей линии. Борта судов озарялись мимолётными вспышками и содрогались от суммарных залпов главных калибров. Обе эскадры окутались дымом от выстрелов, взрывов и оседающей сажи сгоревшего угля. На «Пересвете» и «Фудзи» синхронно вспыхнули пожары, которые так же синхронно удалось потушить. В бинокль виднелись белые суетящиеся точки суетящихся на палубе флагмана матросов.

Храбров не отрывал взгляд от оптики и пытался понять, как работают его артиллеристы. Но в том хаосе, от которого вода буквально кипела, а вражеские суда периодически содрогались от попаданий, сделать вывод о том, кто именно попал, «Наследник» или кто иной, было затруднительно. Поначалу они вели огонь по «Якумо», а затем, по мере прохождения друг напротив друга старались поразить «Читосэ» и «Мацусиму». Попадания были, но поди разберись, кому они принадлежат!

«Наследник» получил несколько повреждений. Один из снарядов разворотил кормовую ходовую рубку и вывел из строя компас, уничтожив находившихся там матросов. Второй с визгом ударил в скос боевой рубки. Моряки внутри вздрогнули от грохота и на несколько секунд оглохли.

— Все живы? — требовательно спросил Храбров.

— Так точно, но японцы неплохо шпарят! — заметил Колчак. Храбров держал лейтенанта при себе и был рад тому, что тот попросился на его корабль. Сейчас на крейсере служило трое будущих адмиралов. Если никто из них не погибнет, то и карьеры у них сложатся прекрасно. А могущественные друзья и союзники нужны всем, так что он с огромным удовлетворением пошел навстречу просьбе Колчака. К тому же, на него были виды, касающиеся службы особого отдела.

«Наследник» пока особо не пострадал, хотя надстройки, вентиляторы и мачты были испещрены мелкими пробоинами от осколков. Больше досталось флагману «Цесаревичу» и «Пересвету», где держал флаг Ухтомский. Временами их массивные силуэты скрывались среди водяных фонтанов и клубов дыма. Японские снаряды при разрыве давали целые облака дыма — зеленовато-бурого или черного. Чуть ли не каждое попадание создавало ощущение катастрофы, того, что корабль загорелся или готов пойти ко дну. От русских же снарядов появлялись легкие прозрачные дымки, отчетливо которые можно было рассмотреть только через оптику. Подобный контраст работал на японцев, создавая нешуточное психологическое давление, простым матросам наверняка казалось, что счет идет не в пользу Тихоокеанской эскадры. За своих, уже обстрелянных и вкусивших сладкий вкус победы, Храбров особенно не переживал, но надо полагать, что на остальных судах подобное зрелище настроения не поднимало. Вдобавок шимоза японцев при взрыве давала больше сопутствующего ущерба.

Возбужденный Молас уже два раза выскакивал в ходовую рубку, пытаясь более четко представить детали развивающегося боя. Рисковал он сильно, как будто мог повлиять на что-то решающим образом, но пока его авантюры заканчивались благополучно.

Эскадры разошлись, концевые корабли еще некоторое время обменивались залпами, но затем все стало стихать. Противники прощупали друг друга, не причинив никому серьезных неприятностей. У японцев имелось превосходство в крейсерах и миноносцах, а начиненные шимозой снаряды давали большее разрушение, не зря же ее так опасались. И скорость у японцев была выше, им принадлежала инициатива и они имели возможность навязывать свои условия боя. Но превосходство в броненосцах не могло не сказаться, главный калибр действовал более внушительно, да и благодаря богатырям из числа обслуги, русские орудия стреляли быстрее. Храбров не мог ручаться наверняка, но по первым прикидкам оценил бы первую фазу сражения в пятьдесят пять процентов на сорок пять в пользу своих. В целом, эта часть боя не потребовала от него никаких героических подвигов или неординарных решений, знай себе иди в общем строе и выполняй команды адмирала, изредка отдавая тот или иной приказ экипажу.

Предварительное маневрирование заняло чуть больше часа, а сама первая часть боя еще меньше. Окончательно разойдясь, сражающиеся получили возможность перевести дух и оценить потери. В четырнадцать пятьдесят на всех судах, кроме миноносцев, пробили «дробь» и команде раздали обед. Матросы ели прямо на палубах, не отходя от орудий, офицеры перекусили в рубке и на постах бутербродами и горячим чаем.

Глава 13

Храбров выслушал отчет Харитонова о повреждениях, погибших и раненых. Пока Молас переговаривался по семафору с капитанами прочих крейсеров и адмиралом Макаровым, он успел обойти судно. Больше всего неприятностей доставило уничтожение кормовой ходовой рубки, в результате чего погибло пятеро нижних чинов и лейтенант Голубев. И все же настроение у матросов было прекрасное, боевое. Тут и там дымили «носогрейки», слышались забористые шутки и крепкое желание расквитаться с самураями за смерть своих.

Японцы находились с юга, их дымы едва виднелись на горизонте. Мичман Жилин докладывал, что на вражеской эскадре происходит интенсивный обмен радиосообщениями.

— Понятно, что происходит, не будут же они в молчанку играть, — заметил нервничающий Молас.

Пользуясь последними спокойными мгновениями, с «Цесаревича» подали сигнал всей эскадре окатить палубы и надстройки водой. Заработали помпы, матросы деловито взялись за шланги, понимая, что даже таким простым способом уменьшают риск возникновения пожаров.

Вторая фаза боя началась через пятьдесят минут. Макаров вновь выстроил корабли в одну колонну. Первый отряд миноносцев и «Новик» шли слева и впереди, отправленные на разведку. Эскадры начали сходиться, послышались пристрелочные выстрелы.

Над водой появилась легкая туманная дымка, а в небе ветер нагнал облака, сквозь которые изредка проглядывало солнце. Как-то разом море потемнело, верхушки волн окрасились белыми барашками, стало пасмурно.

Матусевич первым вступил в бой с миноносцами противника, сумев при поддержке «Новика» отогнать их к обратно к своей эскадре. С крейсера непрерывно семафорили «Остерегайтесь плавающих мин». Макаров прислушался и приказал взять пять румбов влево. Хитрость Того, пытавшегося затащить Тихоокеанскую эскадру на выставленные мины, не удалась. Затем, пользуясь преимуществом в скорости хода, он попытался выполнить маневр, который носил название «кроссинг Т», так же называемый «палочкой над Т». Суть его заключалась в том, что кильватерная колонна своих кораблей занимает положение впереди и перпендикулярно такой же колонне неприятеля. Подобное позволяло сосредоточить суммарный бортовой залп на неприятельском флагмане и кораблях позади его, так как даже перелеты имеют шанс поразить второй и третий вымпелы.

Минут пятнадцать «Цесаревичу» и «Ретвизану» пришлось тяжко, но Макаров знал, что делает. Выдержав град попаданий, флагман выполнил неожиданный маневр. Вместо того, чтобы, как и раньше, разойтись контргалсами, адмирал решился и круто повернул эскадру в противоположную сторону. Теперь противники двигались параллельными курсами на расстоянии сорока кабельтовых.

— Все, пошла потеха стенка на стенку, теперь кто крепче, тот и победит, — констатировал Харитонов. По боевой рубке прокатился взволнованный вздох. Макаров сильно рисковал, занимая подобную позицию. С другой стороны и японцы неожиданно для себя очутились в аналогичном положении. Макаров был готов к подобному. А что думал Того?

Корабли принялись буквально мордовать друг друга, без особых маневров, положившись на Бога, собственных артиллеристов, надежность брони, действий экипажа и конечно, толики удачи. Теперь, как и сказал первый помощник, победа будет за тем, чья сила духа окажется выше. Как же Макаров верил в своих, коль решил, что русские смогут одолеть самураев, чье презрение к смерти стало общеизвестным.

— Я на верхний мостик, — бросил Молас и убежал. Храбров махнул рукой, устав останавливать порывы бесшабашного адмирала. Если человек хочет рисковать, это его право. Сам он покидать боевую рубку не собирался.

От залпов главного калибра и казематов 152-мм орудий корпус «Наследника» содрогался, как живой. Правый борт грохотал, не переставая, раз за разом посылая снаряды в неприятеля. С сокрушительным ударом один из вражеских выстрелов поразил трубу, вниз посыпались обломки и куски стали. Закричали люди. Отец Августин вновь взял на себя руководство санитарами. Его тихому спокойному голосу странным образом не мешал грохот боя, во всяком случае, матросы слышали священника. Под его руководством раненых начали относить в операционную, к Житомирову и Зазнобину, у которых уже все было наготове. Как и всегда, среди матросов находились смельчаки и малодушные. Первые, получив врачебную помощь, торопились вернуться наверх, помочь своим, если раны позволяли. Вторых, которых, на счастье, насчитывалось совсем мало, наоборот, преувеличивали собственную боль и стонали, пытаясь разжалобить докторов.

Бой разгорелся во всю мощь, решая, кто сегодня завоюет победу, а кому уготовано бесславное поражение. Над водой, едва не прилипая к свинцового цвета волнам, тянулись полосы черного дыма. Ветер разрывал их в клочья, пытался рассеять, но сам ход сражения и невероятная интенсивность орудийных выстрелом раз за разом добавляли новые облака пороховой гари и сгоревшего угля. Запах стоял непередаваемый. В нем смещались десятки нот, создающий итоговый неповторимый коктейль из крови, кочегарных топок, сгоревшего дерева, шимозы, облупившейся краски, обожжённых до корки людей и раскаленного пара.

Сотни завывающих снарядов вспарывали воздух. Большая часть их заставляла воду вскипать белыми фонтанами, но некоторые попадали туда, куда их направляли комендоры.

Около пяти минут обменивающиеся сокрушительными залпами «Цесаревич» и «Микаса» вели колонны. Между русскими судами среднее расстояние равнялось двум кабельтовым, но у японцев дистанция была выше, в результате чего концевые броненосцы «Севастополь» и «Хацусе» находились друг напротив друга. И тут японцы неожиданно очутились в крайне неприятном положении. Обладая большим ходом, они постепенно начали обгонять русскую эскадру таким образом, что чем дальше, тем сильнее стволы «Микасы» и «Асахи» были вынуждены поворачивать назад. Еще через пять минут их носовые башни главного калибра полностью потеряли возможность вести огонь. На какой-то момент сложилась ситуация, при которой продолжение подобного маневра грозило японской эскадре прохождением мимо русских броненосцев, принимая их полные бортовые залпы.

Шедший седьмым, сразу после «Севастополя», «Наследник» вначале оказался напротив шестого корабля японцев, новейшего крейсера «Касуга», построенного в Генуе. Два судна принялись уничтожать друг друга, но чем дольше, тем сильнее японец уходил вперед. Молас приказал «Баяну» и «Аскольду» перенести огонь на следовавший следом «Ниссин», а по «Касуге» с ощутимой эффективностью принялся бить «Севастополь» Эссена.

Того сориентировался быстро. Ход снизить он не мог, так как «Микаса» ушла вперед и оказывала на ход сражения незначительное влияние. Вдобавок, это грозило тем, что его эскадра могла расстроиться, а корабли налететь друг на друга. Вместо этого он отдал приказ к повороту налево. Японцы заложили внушительную дугу, пытаясь вновь охватить голову русской колонны и наконец-то выполнить столь желанный для них маневр «кроссинг Т».

Макаров зорко следил за их перестроением и так же взял влево. Окутанные дымом и содрогающиеся от непрерывных залпов эскадры в какой-то момент образовали два полукруга, внутренний и внешний. Японцы двигались по большей дуге, но все равно постепенно и медленно уходили вперед.

Эскадра чувствовала, что Степан Осипович сильно рискует, поставив на карту все. Он знал свои броненосцы и крейсера, знал адмиралов и капитанов, экипажи кораблей и верил, что они могут, обязаны выстоять.

Храбров не мог видеть, что творится в боевой рубке «Цесаревича», не представлял, о чем именно думает Макаров, но план его вырисовывался неплохо. Они все его знали, хотя он немного и отличался от первоначальных, озвученных накануне вечером, выкладок. И сейчас вся надежда была лишь на то, чтобы с Макаровым ничего не случилось. Пусть он живет, а вместе с ним живет и вся Тихоокеанская эскадра. Не может же быть так, что и здесь, в новой истории, удача снова от них отвернется!

На какое-то время весы застыли в шатком равновесии. Никто не хотел уступать. Казалось, еще немного и противники просто перетопят друг друга, так и не выяснив, кто из них более заслуживает победу.

И все же первыми не выдержали самураи. Непрерывно подвергающиеся чудовищному обстрелу, японцы попытались отвернуть. Макаров почти сразу продублировал маневр неприятеля и вновь вышел на дистанцию сорока кабельтовых, не желая прекращать сражение.

— Я не знаю, предвидел ли Степан Осипович все эти нюансы, но он выполнил великолепный по своей дерзости маневр, — громко констатировал Храбров, оглядывая рубку. — Вот чему нам всем стоит учиться, господа.

Ушедшие вперед «Микаса» и «Асахи» фактически перестали влиять на ход боя. «Фудзи» горел от носа до грот-мачты. «Сикисима» осел на корму. «Хацусе» вел огонь лишь одной башней главного калибра. Непонятно, как еще держался «Цесаревич». Судя по всему, изувеченный и покалеченный, он не тонул только чудом и стальной уверенностью самого адмирала. Именно такой командующий требовался России в этой войне. Храбров не мог найти слов, чтобы выразить того облегчения, что именно он сейчас ведет флот. Ведет, несмотря ни на что. Ведет к победе.

Продолжающие обладать большим ходом японцы удалялись все дальше. Изувеченный «Ретвизан» выкатился из строя вправо, потеряв ход. «Наследник», «Баян» и «Аскольд» сосредоточили общий огонь на «Якумо», флагмане адмирала Дева. Броненосный крейсер дрожал от клотика до киля, принимая на себя суммарный залп трех противников. «Новик» отважно отгонял миноносцы. Японские крейсера горели чуть ли не через одного. Снаряды русских броненосцев выкашивали людей и уничтожали надстройки. На «Касуги» полыхала кормовая башня главного калибра. Но и японцы не собирались сдаваться так просто. 5-й отряд адмирала Ямада, который шел сразу за адмиралом Деву, располагал двумя крейсерами и старым китайским броненосцем «Чин-Иен». Их мощный огонь обрушился на канонерские лодки. «Кореец» свалился в циркуляцию и начал тонуть. «Отважный» потерял ход и загорелся. «Гремящий» и «Манчжур» яростно отстреливались, прикрывая товарищей, но их орудия не могли оказать существенного влияния.

«Якумо» поравнялся с «Севастополем». Эссен сориентировался моментально, переводя огонь на оптимальную цель. Общий суммарный залп русских кораблей буквально уничтожал и калечил вражеский крейсер, разрывая башни и надстройки, заставляя лопаться заклепки и разлетаться броню. Тут и там поднимались языки пламени, японцы бегали, суетились, но было вообще непонятно, как кто-то из них ухитрялся выживать и оставался в строю. После одного из попаданий, скорее всего с «Севастополя», «Якумо» принял вправо, вывалился из строя и начал терять ход.

Всеобщий вздох ужаса прокатился по судам, когда борт «Новика» взлетел в невероятном взрыве. Судя по всему, крейсер поймал торпеду и на нем произошла детонация боеприпасов. Обломки стали и куски людских тел разлетелись во все стороны.

И все же, японцам приходилось куда хуже, с каждой минутой их положение усугублялось все сильнее. «Фудзи» и «Якумо» перестали отстреливаться, целиком сосредоточившись на спасении. На «Хацусе» судя по всему из строя вышла и вторая башня главного калибра. Интенсивность неприятельского огня начала снижаться, секундные задержки накапливались все сильнее и сильнее. Такие вещи в бою Храбров уже научился чувствовать и без часов.

В следующий момент «Наследник» поймал два прямых попадания. От первого, пришедшегося в борт под второй и третьими трубами сотряслось все его стальное тело. Шквал огня и осколков выкосил всех, кто там находился, попутно уничтожив один из элеваторов подачи боеприпасов и каземат 152-мм орудий. Куски человеческих тел и обрывки одежды разбросало по палубе, но на удивление, английская броня выдержала и корабль остался в строю. Вторым попаданием поразило ходовую. По находящейся снизу боевой рубке словно застучали стальные горошины, а в амбразуры ворвался обжигающий порыв воздуха. Харитонова откинуло назад и приложило спиной о стенку. Колчак подскочил к нему и помог подняться, заодно возвращая сброшенную с головы фуражку.

— Адмирала Моласа убило! Ранен мичман Нирод! — почти сразу донесся крик. Несколько офицеров испуганно обернулись, ища взглядом капитана и пытаясь понять, что же теперь делать.

— Принимаю командование отрядом крейсеров! — перекрывая грохот боя Храбров поднес мегафон к губам. — О гибели адмирала не сообщать, адмиральский флаг не спускать! Продолжаем бой, раненым помочь! Как ты, Эраст?

— Вроде живой, — друг хватал ртом воздух, но крови на нем как будто не было.

Смотреть на то, что случилось с Моласом не было времени. Сейчас, ощущая крейсер, как натянутый оголенный нерв, Храбров ощущал и его жизнь. Жизнь давало сердце — две паровые машины и котлы Бельвиля. И пока они оставались в порядке и продолжали ненасытно пережигать тонны угля, ничего страшного не случилось. Жизнь текла по переборкам и отсекам, меж башен, палуб и кают. Все работало в едином ритме практически нечеловеческого напряжения. Крейсер и весь его экипаж сражались в одном порыве, приближая победу. Выводить их из такого состояния сейчас решился бы лишь глупец. Люди и техника поймали волну восторга, которая вела их к победе. Залпы следовали за залпами. Кругом слышались крики и стоны умирающих. Носились матросы с носилками, на корме тушили пожар, но комендоры вышли на какой-то феноменальный темп стрельбы. Две башни главного калибра раз за разом выбрасывали несущие смерть снаряды и плевать, что с такой скоростью резерв стволов закончится весьма быстро. Сейчас каждый ставил на победу все, что у него было. Каждый поддерживал Макарова и весь флот!

Очередное попадание пришлось как раз в носовую башню. Броня выдержала, но саму башню заклинило, она потеряла возможность вращаться

В этот момент, Того судя по всему отдал общий приказ поворота вправо. Он дрогнул, он не устоял! В честном бою грудь на грудь самураи споткнулись. Им не помогла вся их философия, мировоззрение, имперские амбиции, кодекс Бусидо и путь воина в придачу, им банально не хватило психических сил!

Оглушительный крик «ура!» одновременно и спонтанно зародился на русских кораблях. Он разрастался, словно шторм в Тихом океане, набирая все большую и большую мощь. Люди кричали, не в силах сдерживать горячую волну восторга. Все разом увидели, что происходит и одновременно почувствовали, что победа, вот она, ее уже можно взять голыми руками. Сейчас их уже ничего не могло остановить.

Японцы выполнили маневр «все вдруг, вместе». Их кильватерный строй разрушился, теперь они поодиночке начали отходить к югу. Пытаясь спасти своих, миноносцы ринулись в самоубийственную атаку. «Диана» и «Варяг» по приказу адмирала сумели перехватить и потопить одного из них, в то время как миноносцы Матусевича выдвинулись им навстречу. До них было далеко, Храбров не мог различить отдельные детали, да и не до них ему сейчас было. Японские крейсера разбегались в беспорядке, как минимум тремя разными группами, но относительно свежие «Микаса» и «Асахи» развернулись и пошли обратно, прикрывая собой то, что еще можно было спаси.

Никто не знал, о чем думал Макаров в тот момент. Вероятно, прикидывал шансы на то, чтобы полностью разгромить неприятеля. Он мог и умел рисковать, не боялся идти вперед, но в тот момент сама судьба не дала ему окончательно сломать самураям хребет. Искалеченный «Цесаревич» сражаться не мог физически, хотя моральных сил у экипажа оставалось с запасом, так они верили своему адмиралу. Несмотря на то, что в продолжении всего боя «Ретвизан» шел вторым, а не первым, пострадал он сильнее флагмана. Новейший броненосец лишился одной из труб, нескольких пушек, а винты и руль плохо слушались. Теперь идти он мог лишь галсами, да и то, неровно. «Петропавловск» принял в трюмы несколько десятков тонн забортной воды и выглядел так, словно был готов утонуть в любой момент. Державшийся весь бой каким-то непонятным образом «Севастополь» исчерпал все ресурсы, технические и людские. На не доведенный до конца ремонт наложились новые повреждения и сейчас броненосец с трудом мог выдать семь узлов хода. Множество попадания превратили «Победу» в решето. Сбитая фок-мачта, две подводные пробоины, вышедшая из строя башня носового главного калибра, не считая более мелких повреждений, заставляли корабль позабыть о дальнейшем бое. «Баян» выглядел так, словно пережил самый тяжелый день своей жизни. Судя по многочисленным пробоинам, разрывам и поднимающимся с носа густому столбу дыма, так оно и было. Из всех русских броненосцев в приемлемом состоянии остался лишь «Пересвет». Из крейсеров относительно слабо пострадали «Наследник» и «Диана». «Аскольд» щеголял внушительной пробоиной на месте одного из угольных портов. «Варяг» мог продолжать бой, но «Новик» ушел на дно и сейчас на месте его гибели виднелись многочисленные шлюпки и рыскающие по волнам миноносцы, спасающие выживших.

Канонерские лодки представляли жалкое зрелище. «Кореец» начал тонуть, несмотря на все меры по спасению, предпринятые экипажем. Беляева вытащили из моды последним, капитан до конца стоял на мостике своего верного корабля.

«Микаса» и «Асахи» отстрелялись и круто развернулись, разрывая дистанцию и окончательно выкатываясь из-под русского огня. Японцы уходили все дальше и дальше, силуэты их кораблей начали таять в туманной дымке.

В таких условиях Макаров понял, что извлек из минувшего сражения максимум. Он отдал приказ приступить к оказанию помощи как своим, так и чужим. Того пришлось бросить броненосец «Фудзи», а сильно осевший на корму и потерявший ход «Якумо» потерял возможность уйти. Находившийся на нем адмирал Деву и капитан Мацумато отказались сдаваться и открыли кингстоны, решив потопить крейсер, но не отдавать его в руки врага. Они ушли на дно вместе с кораблем, как и все без исключения офицеры. Выловить удалось чуть больше сотни матросов.

* * *

Адмирал Того сорвал с головы фуражку, швырнул ее на скользкую от крови палубу и принялся топтать ногами, с хрустом раздавив кокарду. Капитан Идзиро Хикодзити с перемотанной бинтом головой сжал зубы и молчал, вцепившись в рукоять катаны на поясе. Он, доблестный самурай, как никто иной понимал Того. Остальные офицеры стояли молча, скрывая эмоции и ожидая приказаний. Находившиеся здесь же французский адмирал Оливье и британский морской атташе Бейтс старательно делали вид, что ничего не замечают.

— О, Боги… не может быть! — бушевал Того. Победа была так близка! «Микаса» казался развороченным огнедышащим адом, спардек[26] и мостики напоминали свалку искореженных конструкций, но новейший флагман мог продолжать движение и стрелять, такой запас прочности вложили в него английские инженеры. Палубы были усеяны убитыми и ранеными, люди кричали и стонали. Примерно в таком же положении находился и «Асахи», но об остальных броненосцах и крейсерах подобно сказать было нельзя, дела на них обстояли куда хуже. Японский Императорский флот получил чудовищные повреждения, безвозвратно потеряв «Фудзи» и «Якумо». И они уходили, вынуждены были уходить, так как даже у них больше не осталось ни моральных ни физических сил продолжать сражение. А это значит, что они проиграли. Тот, кто остался на поле боя, мог по праву считать себя победителем. Так было всегда. И потому Того бушевал.

Одна, всего одна ошибка привела к тому, что неплохо начавшийся бой привел к поражению! Первую фазу Того в целом считал пусть и не идеальной, но удовлетворительной. Во время второй он позволил Макарову выйти на параллельные курсы, что стало крахом. Того переиграл сам себя и потому никак не мог успокоиться.

Что его теперь ждет? Позорное смешение с должности? Опала? Насмешки прессы? Презрение народа? Если бы не запрет Императора, он бы незамедлительно сделал харакири, смывая свой позор кровью и смертью. Но Небесный Государь[27] отдельным указом запретил адмиралам и генералам подобные своевольные действия, оставляя за собой окончательное решение их судьбы. Он был в своем праве, но от этого адмиралу было не легче. И хуже всего была самая обидная, невероятно горькая правда — он оказался слабее своего визави адмирала Макарова. Ему не хватило решительности продолжать бой, встав перед выбором — смерть или победа. К такому он оказался не готов, подобное откровение стало для него ушатом ледяной воды, заставив почувствовать себя слабым и никчемным. Почему же Макаров не испугался и пошел до конца? В чем истоки его силы?

— Лейтенант Сакураи, — Того глубоко вздохнул. — Велите поднять приказ о возвращении домой.

— Домой?

— Да, в Сасебо, на ремонт!

— Слушаюсь! — лейтенант убежал, а Того велел оставить себя. Он молча перешел на корму и долго смотрел назад, туда, где за горизонтом давно растаяли силуэту русских кораблей и полыхающей «Фудзи». Туман скрыл безымянную точку в Желтом море, которая еще утром могло стать местом его величайшего триумфа.

Так он стоял больше часа, до хруста сжав кулаки и переживая безвозвратно упущенные возможности. Одна ошибка! Всего одна, но ее хватило! Это не было крахом, мощности Сасебо позволяли производить одновременный ремонт нескольких кораблей. Северные варвары так же понесли потери, им восстановиться будет куда сложнее, но престиж, слава Ниппона, личная гордость понесли жуткий ущерб. Вот что тревожило адмирала.

И он позволил себя обмануть. Донесения разведчиков были противоречивы, часть из них сообщала, что русские не смогут воспользоваться «Севастополем» и «Варягом». Офицеры штаба подозревали, что у противника появилась контрразведка, начавшая вести свою игру. Того, от природы недоверчивый, все же поверил донесениям — ведь последний год все они неизбежно подтверждались. Так почему именно сейчас должно быть иначе? И когда утром он увидел в кильватерном строе неприятеля «Севастополь» и «Варяга» это стало для него неприятным сюрпризом. Судьба уже тогда подала первый знак, что что-то идет не так. Штаб Японского Императорского флота провели, но все еще можно было изменить в свою сторону. Так он думал утром.

Впоследствии, ознакомившись с донесением шпионов, полученными хитростью отчетами русских капитанов и адмиралов, Того выяснит все подробности и поймет, что врагу пришлось невероятно тяжело. Они не думали об отступлении, но и сил для продолжения боя не имели. Что бы было, найди сам Того решительность для возвращения? Что бы случилось, если бы покалеченный, но не сломленный флот Японии вернулся? Смогли бы они забрать победу обратно или подобное решение грозило окончательным крахом?

До конца своих дней адмирал Того не нашел ответа на самый важный в своей жизни вопрос. Иногда он думал так, иногда иначе, но правды в любом случае никогда не узнал. Да и невозможно ее узнать, Того сам понимал, что история не принимает сослагательного наклонения.

Глава 14

Несколько часов эскадра Тихого океана находилась на месте сражения. На большинстве кораблей шли авральные работы, призванные хоть частично компенсировать полученные повреждения. Макаров и Ухтомский опасались, что ночью японцы подойдут на миноносцах и постараются отыграться за свое поражение.

В начало девятого вечера возглавляемая «Цесаревичем» эскадра потянулась в сторону Порт-Артура. Шли медленно, на семи узлах, больший ход не могли поддерживать сразу несколько вымпелов. Сохранившие боеспособность крейсера и миноносцы рыскали по сторонам, ожидая возможного нападения. Когда стемнело, «Диана» и «Аскольд» три раза открывали огонь, ориентируясь на появляющиеся вдали световые пятна и огненные искры из труб. То ли это была ложная тревога, то ли японцам хватило столь решительного отпора, но больше они не тревожили, а после полуночи окончательно отстали.

Тихая звездная ночь стала свидетелем того, как эскадра медленно продвигалась к северу. В Порт-Артур входили с утренним приливом. Благодаря радиопереговорам в гавани знали и о победе, и о времени возвращения своих. Встречали их всем городом, многотысячная толпа заполонила пирсы и ближайшие улочки. Слышался радостный смех, беспрерывно в воздух подкидывали шапки и фуражки, играл бравурный марш.

Уже по сложившейся традиции Электрический утес и Артиллерийская батарея приветствовали эскадру холостыми выстрелами. «Цесаревич» первым зашел на внутренний рейд и встал на якорь. На баке флагмана оркестр торжественно играл гимн России. Следом медленно и словно устало заползала вся Тихоокеанская эскадра. Оглушительный крик всколыхнул гавань, когда собравшиеся увидели трофей — покалеченный «Фудзи» с российским флагом на корме. Японский броненосец выглядел жутко — выгоревший чуть ли не полностью, он непонятно каким образом все еще держался на плаву. Из экипажа спасти удалось менее двухсот человек, да и сам корабль восстановлению, скорее всего, не подлежал. Во всяком случае, не прямо сейчас, когда перед эскадрой стояли иные задачи. Но «Фудзи» в любом случае являлся зримым подтверждением победы, трофеем, недвусмысленно показывающим, кто оказался сильнее. Теперь ни он, ни затонувший крейсер «Якумо» уже не могли принять участие в войне.

А с флагмана уже спустили катер. На нем развели пары, и адмирал Макаров в сопровождении нескольких офицеров отправился на берег. Во время боя Степан Осипович получил осколочное ранение в руку, выглядел бледным и невыспавшимся, но держался бодро.

По приказу Храброва убитого Моласа еще накануне вечером уложили на палубу и прикрыли Андреевский флагом. Рядом с ним находились тела двух офицеров и девятнадцати матросов. Раненых насчитывалось в два раза больше. Началась тягостная церемония переправки погибших на берег. На каждом броненосце, крейсере и канонерской лодке нашлись свои убитые и раненые. Список их был велик, и по мере того, как все больше катеров и шлюпок с павшими приставало к пирсам, первоначальный восторг публики начал несколько стихать. Радость от победы не прошла, но теперь гражданские начали понимать, какую цену пришлось за нее заплатить. Это и так было видно по изувеченным и обгоревшим кораблям, но сейчас итог сражения в Желтом море показал свой истинный масштаб.

Известие о гибели «Новика» и «Корейца» собравшиеся встретили общим скорбным вздохом, сняв шапки и начав креститься.

Оркестр приветствовал Степана Осиповича маршем. Макаров поздоровался с Лощинским и Витгефтом, обменялся общими фразами с пехотными генералами, а затем попал в объятия толпы, которая долго подкидывала его в воздух. Дамы десятками подносили цветы. Количество их все росло, флаг-офицеры уже несколько раз относили их на паровой катер. Когда восторг немного схлынул, за командующего всерьез и надолго взялись репортеры различных газет, которых интересовала каждая деталь минувшей баталии.

Тихоокеанская эскадра вернулась с победой. И что с того, что она оказалась пиррова? Моряки понимали, что еще одна подобная виктория и от русского флота на Дальнем Востоке ничего не останется. Но они действительно победили, прочее же прямо сейчас не имело определяющего значения. Макаров выжил, все броненосцы хоть и нуждались в ремонте, но остались в строю. Теперь неизбежно задержится войсковая операция японцев на суше, в войне появится пауза, и все это работало на Россию. Так чего еще желать?

Находившейся на палубе Храбров чувствовал усталость, а вместе с тем и немалый подъем. Сражение прошло хорошо. Не идеально, конечно, нет, но все же хорошо. И события в войне теперь развиваются иначе. Еще один важнейший момент заключался в том, что Макаров показал, что российский флот умеет побеждать. Ранее об этом заявил сам Храбров, но его бой у Чемульпо не был столь масштабным и не мог служить всеобщим примером. Сейчас же весь мир увидел, что броненосцы — это не просто бесполезные и дорогие «утюги», а моряки — не «самотопы», как их успели прозвать пехотные генералы.

Побитые, обгоревшие и покалеченные корабли стояли на якоре, напоминая изувеченных, но не сломленных воинов. Благодаря тому, что они сделали, теперь никто не мог смотреть в их сторону с ироничной улыбкой. Флот сказал свое слово, теперь осталось ждать, что скажет армия.

На кораблях остались лишь минимальные вахты, всех прочих отпустили отдохнуть на берег и прийти в себя. Днем зачитывали бесчисленные поздравительные телеграммы, среди которых особое место занимали благодарности Наместника Алексеева, генерал-адмирала Романова, которого прозвали «семь пудов августейшего мяса» и самого Императора.

Макаров и так имел немалый авторитет, но после победы в Желтом море приобрел бешенную популярность и всеобще уважение. Кажется, он сильно устал он подобного внимания и у него вновь открылось кровотечение, но он держался. Вице-адмиралу вручили орден Святого Александра Невского и наградное оружие, но в звание не продвинули, на что во флоте многие рассчитывали. Зато Макарову расширили права, теперь во всем, что касалось решений и действий Тихоокеанской эскадры приказывать ему мог лишь генерал-адмирал Романов, Главный начальник Морского Ведомства. Отныне мнение Наместника Алексеева носило для него лишь рекомендательный характер, а не приказной. Дождь царской милости пролился на Ухтомского и всех без исключения капитанов и офицеров, принимающих участие в бою, да и нижние чины не остались без внимания. Самому Храброву вручили 2-го Станислава. На Григоровича и прекрасно проявившего себя Матусевича в Адмиралтейство отправили представления на контр-адмиралов.

Вечер и часть ночи Порт-Артур гулял. Тут и там слышались выстрелы, в небо периодически вспыхивали гроздья салютов. Ресторации и все общественные места оказались забиты под завязку. Морской Штаб организовал бал, на которой были приглашены многочисленные гости. Офицерские жены и их очаровательные юные дочери вальсировали до умопомрачения.

Отбыв положенное время в Штабе, Храбров отправился в «Варьете». Там блистала Юстыся Олех, поражавшая всех своим дерзким откровенным платьем и ослепительной красотой. За честь сделать ей комплимент выстраивалась очередь, а всяких записок, цветов и прочих знаков внимания она получила огромное количество. Храбров не видел смысла ревновать к подобному. Несмотря на те красноречивые взгляды, что полька дарила лишь ему, было видно, что их роман подходит к концу. Далеко за полночь, порядочно навеселе, капитан взял изящное ландо и отправился «проводить» Юсю. Естественно, лишь с самых благих и рыцарственных побуждений. Остаток ночи выдался страстным, беспокойным, отдохнуть он смог лишь до обеда. В тринадцать часов следующего дня Макаров назначил общее совещание.

— Итак, господа, мы победили. С чем я еще раз вас всех и поздравляю, — начал Степан Осипович. — Верно, наша победа не такая внушительная, как могла бы быть. Японцы ушли в Сасебо. Благодаря своим ремонтным мощностям и наличию сухих доков они быстрее восстановят флот, но все же удар мы им нанесли болезненный. У японцев осталось пять броненосцев, скоро мы вновь увидим их у Артура. Значит, надо готовиться к новому сражению. Теперь наша задача как можно быстрее восстановить собственные корабли. Этим мы и займемся. Завтра состоятся похороны адмирала Моласа, новым начальником штаба назначается контр-адмирал Лощинский.

— Служу Царю и Отечеству! — поднялся Михаил Федорович.

Совещание продолжалось больше двух часов. Макаров не собирался почивать на лаврах и озадачил эскадру работой. Всем требовалось как можно быстрее отремонтировать собственные корабли и набрать офицеров и матросов вместо погибших, в эскадре начала чувствоваться нехватка моряков на всех должностях. На «Цесаревиче» погиб старший минный офицер. Степан Осипович попросил Храброва отдать ему Долгобородова. Именно попросил, хотя мог и приказать. Сам Сергей Степанович, хоть и не горел желанием покидать «Наследника», не смог отказать адмиралу. Храбров отпустил его, от души пожелав успехов в службе и скорейшего получения кавторанга.

Ремонт, замена сломавшихся механизмов, покраска, доводка, загрузка боеприпасов, ревизии, переделка плохо показавших себя узлов обеспечили экипаж «Наследника» работой на ближайшую неделю. Кроме того, основную трудность представляла заклинившая башня главного калибра, с ней пришлось помучиться. Подобные, и куда более сложные, вопросы, решала вся эскадра, на каждом корабле имелись свои проблемы, которые стоило решить как можно быстрее.

Храбров встретился с Налётовым, но ничего обнадеживающего инженеру сказать не мог. Тому требовались деньги, а денег даже Макаров в своем новом статусе полновластного хозяина эскадры выделить не мог. Флот лихорадочно ремонтировал собственные корабли, каждый рубль был на счету.

Много энергии занимала контрразведка. Теперь она оформилась окончательно. Первая на Российском флоте, да и фактически во всей армии спецслужба такого рода начинала приносить ощутимую пользу.

Для прикрытия Особый отдел занимался помощью нижним чинам и офицерам при переходе с одного корабля на другой, нахождении адресов родственником для переписки, связи с Церковью и награждении небольшими подарками раненных матросиков. Такая работа осуществлялась и в самом деле, отвечал за нее все так же мичман Кузякин, который имел в своем распоряжении целого секретаря и посыльного. Куда важнее была служба трех оперативных секретных отделений — Внешнего, Внутреннего и Радиотехнического. Хорошо, что в их составе появлялось все больше и больше надежных и полезных людей. Сейчас отделения часто оказывали друг другу помощь, постоянно проходили общие совещания, решались различные вопросы. И все же специфика работы никуда не делась. Внешнее отделение занималось всеми иностранцами и вообще, подозрительными лицами, которые постоянно крутились около моряков и задавали интересные вопросы. Внутреннее следило за моральным состоянием на кораблях и выявляло предателей изнутри. Радиотехническое постепенно налаживало соответствующую службу на всех вымпелах Тихоокеанской эскадры, вводя жесткий режим соблюдения секретности и отчетности. Не всем нравились подобные новшества, много недовольных нашлось среди своих же моряков, которые видели в такой деятельности «нарушение славных традиций флота и духа товарищества». С такими приходилось вести беседы, моряками они были хорошими, но многих элементарных вещей не понимали в силу особенностей воспитания, доли снобизма или просто, упертости.

Много внимания Храбров уделял доведению главной линии контрразведки — не так важно поймать чужого шпиона или разведчика, куда важнее перевербовать его и заставить работать на себя. Если же подобное невозможно, то в любом случае необходимо выявлять все контакты таких лиц и цепочку, по которым они передают сведения.

Немного разобравшись с самыми острыми вопросами, Храбров сделал то, что планировал изначально, как только Колчак попросил о службе на его крейсере — предложил оказывать помощь в работе Особого отдела. Тот думал недолго и согласился, взвалив на себя часть обязанностей. Со временем Храбров видел его в роли своей правой руки, заместителя, который смог бы самостоятельно решать многие задачи.

Во Внешнем и Внутреннем отделениях под командованием Толбухина и Дитца находились не только наблюдатели, но и матросы, которые вполне могли участвовать в различных акциях. Храбров планировал со временем сделать из них полноценных силовиков, нечто вроде спецназа, знакомого с оперативно-розыскной деятельностью, умеющего хорошо стрелять, разбирающегося во взломе замков и сейфов, владеющего приемами рукопашного боя. Для наработок в последнем направлении ему пришла в голову идея пригласить в Порт-Артур знаменитого борца и силача Ивана Поддубного. Он поделился мыслью с Макаровым и тот полностью ее поддержал, не поленившись отправить соответствующее приглашение.

Поддубный сразу же согласился и набрав нескольких своих коллег среди атлетов уже выехал на Дальний Восток. В газетах объявили о том, что знаменитые гости дадут несколько представлений. Их появление обещало принести пользу не только Особому отделу, но и повлиять на моральное состояние всего Артура и Дальнего.

Храбров успешно решал возникающие вопросы, но ясно понимал, что контрразведка требует серьезного внимания и полной отдачи. Совмещать подобную должность с командованием крейсера выглядело непросто. Сейчас времени на то и другое пока еще хватало. Он нашел надежных людей, которые взяли на себя часть нагрузки и вполне успешно руководили собственными направлениями. Тем более, ему самому неожиданно понравилось данная деятельность. Он не хотел оставлять «Наследника», и так же не хотел бросать новое начинание. Перспективы Особого отдела выглядели весьма интересно, Храбров хотел бы и дальше руководить им. Для себя он решил, что несмотря на все сложности, на ближайший год, а может и дольше, все же найдет возможность совмещать два направления.

На волне всеобщего ликования от победы в Желтом море руками корпуса жандармерии было проведено свыше трех десятков арестов и задержаний. Особый отдел оставался в тени и прошелся лишь по верхам, но и этого хватило, чтобы обезвредить часть остающихся на свободе шпионов. Кроме японской и английской агентуры в руки жандармов попали два эсера, три революционера-большевика, меньшевик и даже анархист. С ними начали планомерно работать, выбивая контакты и все прочее. Общество, которое к жандармам относилось с прохладцей, на сей раз арестами не особенно возмущалось. Тем более, в газетах вышло несколько очерков о том, кто они такие и что именно делали, мешая армии и флоту побеждать. Патриотично настроенная публика требовала применить к «предателям», как их успели окрестить, самые суровые судебные приговоры, а Храбров сделал пометку о налаживании более тесных контактов в среде различных редакций и типографий.

Пресса же, своя и иностранная, тем временем бурлила. Большая часть статей касалась возможного перелома в ходе войны и тех действий, что предпримут японцы. Адмирала Того Император оставил в должности командующего флотом. Англичане и американцы начали оказывать психологическое воздействие, поднимая градус антирусских настроений.

7 апреля Макаров пригласил Храброва к себе, на «Цесаревич». В отличие от Старка, адмирал больше времени проводил на кораблях, а не в Морском Штабе, где у него имелся внушительный кабинет и приемная. Степан Осипович считал, что основные вопросы возникают именно здесь, на море, а потому и решать их тоже лучше здесь, без лишних проволочек.

— Присаживайтесь, Евгений Петрович, — Макаров прошелся по просторной адмиральской каюте, выглядевшей ненамного хуже, чем дорогой номер в элитной гостинице. За рабочим столом у окна находился Лощинский, обложившийся картами, различными документами и писчими принадлежностями. — Доложите, как обстоят дела с Особым отделом.

Не скрывая гордости, Храбров принялся отчитываться. Сделали они не так уж и мало. Он постепенно продвигался к первой силовой акции, во время которой кому-нибудь из особо настырных и не понимающих намеков революционеров следовало совершенно случайно утонуть или сломать себе шею, спускаясь с лестницы. Пока подобными мыслями Храбров ни с кем не делился, это было преждевременно, да и не к месту — вряд ли Макаров одобрит такие драконовские меры. Адмиралу, а тем более и начальнику штаба Лощинскому о таком знать не следовало, у них и своих забот хватало. Так что капитан рассказывал об обычных задержаниях и мерах по обеспечению режима секретности. В целом, контрразведка успела доказать свою полезность. Сейчас командование Тихоокеанского флота искренне недоумевало, как раньше оно могло обходиться без столь необходимой структуры. Даже Лощинский понял, как ошибался, когда лишь заступил на должность и его посвятили в некоторые секреты. Тогда, как и подавляющее большинство флотских офицеров, контрразведку он недооценивал, больше считая ее этаким вспомогательным механизмом, а не чем-то действительно важным. Сейчас мнение его изменилось кардинально, на сто восемьдесят градусов.

Адмиралы слушали Храброва, но было видно, что мысли их больше направлены на более насущные заботы, касающиеся всей эскадры.

Японцы в Сасебо и ряде других портов ударными темпами восстанавливали свой флот. Шел разговор о закупки ими двух новых крейсеров. Их пехотная армия под командованием генерала Куроки замедлила продвижение, но направление не изменила, имея основную задачу выхода на реку Ялу. Командующий Куропаткин действовал вяло, отступал и наращивал силы. В таких условиях основная надежда была на флот — он должен окончательно победить японцев на море и перерезать все морские коммуникации. Тогда самураи на суше останутся без поддержки, а без оружия, амуниции и еды долго воевать не получится. Уже сейчас стали видны последствия победы в Желтом море — японская операция на суше развивалась не так энергично, а каждая задержка работала против них. Тем более, «Аскольд» и «Диана» постоянно выходили в море и уже успели затопить два транспортника в Западно-Корейском заливе.

— Что ж, работу вы провели внушительную, благодарю за службу! Пусть ваши молодцы продолжают трудиться, только без перегибов, Наместник и Стессель и так уже начали задавать вопросы, чем мы там занимаемся, — наконец резюмировал Макаров.

— Есть!

— Что с ремонтом «Наследника»? — Лощинский поднял голову от бумаг.

— Практически все закончено, мне нужно еще двое суток.

— Замечательно! — Макаров неторопливо прошелся по каюте. — Для вас у меня новая задача. Час назад мы с Михаилом Федоровичем получили телеграмму, Владивостокский отряд повторно выходил в море. Они вступили в бой, но первым же выстрелом ранило и контузило Иссена, а отряд вернулся обратно.

— Иссен ранен? — переспросил Храбров.

— Да, и весьма серьезно, судя по всему, — Лощинский покачал головой. — Жить он будет, возможно со временем и полностью восстановится. Но в ближайшие два-три месяца ни о каком командовании отрядом и речи быть не может.

— А где он получил ранение? В боевой рубке?

— Похоже, он в нее и не заходил, — Макаров поморщился, как от кислого. — Вы были правы, мы все слишком бравируем своей смелостью и отвагой. Карл Петрович держал флаг на «России» и вовсе не думал о собственной безопасности. Не дело офицерам покидать боевые рубки, чем манкирует большая часть каперангов, — он решительно рубанул воздух ладонью. — Я издам отдельный приказ по данному вопросу, категорически запрещающий адмиралам и капитаном подобное. Война идет всего два с небольшим месяца, а у нас уже такие потери среди адмиралов!

— А что с самим отрядом? — ранение Иссена не вызвала у Храброва особых эмоций. Они неплохо знали друг друга, но и только. А случившееся лишь подтвердило факт того, что морякам стоит тщательно думать о собственной безопасности. В бою все могут погибнуть, но одно дело, когда ты бережешь себя и совсем другое, когда нарочно подставляешь голову под снаряды.

— Пострадал, но не сильно, за три недели отремонтируются. Но вас вызвали вот по какому поводу — отправляйтесь во Владивосток, Евгений Петрович и принимайте Владивостокский отряд, — сказал Лощинский.

— Я всего лишь каперанг, там нужен адмирал.

— Иссен был адмиралом и каков итог? Не хочу бросать тень на его имя, своим ранением он многое искупил, но мне не нравилось, как он действовал. Отряду не хватает уверенности, дерзости! — Макаров нахмурился. — Верно, я ранее именно так и думал, но сейчас стало ясно, что первым делом там не адмирал нужен, а толковый, смелый и энергичный командир. Вот что действительно важно. И вы подходите!

— Ни Ухтомский, Витгефт, Рейценштейн или кто иной?

— Ухтомский слаб здоровьем и подумывает об отставке. Какой из него командующий, если нет мотивации? Витгефт меня полностью устраивает на нынешнем месте, а Рейценштейн такой же каперанг, как и вы. Мне нужно, чтобы вы всерьез взялись за дело, пока в Артуре все на время затихло. «Наследник» сможет принести немало пользы не здесь, а там. Владивостокский отряд должен как можно чаше выходить в море, тревожить японцев и устраивать переполох на их линиях снабжения. Противостоять вам будет адмирал Камимура. Боя с ним не ищите, но и не отклоняйся, действуйте по обстоятельствам. Победить его будет непросто, он обладает преимуществом в крейсерах, но вы обязательно дождетесь своего шанса. Не давайте отряду стоять в бездействии, выходите в море как можно чаще. Я в вас верю, Евгений Петрович! Победа флота означает и победу во всей войне.

— А что с эскадрой Артура?

— Мы продолжим ремонт и будем дожидаться отряда Вирениуса. Он нам нужен, как воздух.

— Так что, Степан Осипович, удалось достучаться до высоких кабинетов? — обрадовался Храбров. Отряд Вирениуса был относительно небольшим, в него входили броненосец «Ослябя», крейсера «Дмитрий Донской», «Аврора», «Алмаз», семь эскадренных миноносцев, несколько номерных и три транспортно-ремонтных вымпела. Из Кронштадта отряд вышел еще в августе 1903 г., но из-за многочисленных поломок и бюрократических проволочек двигался медленно, часто останавливаясь в различных портах. Основной проблемой являлось то, что кому-то в Адмиралтействе или Царской Семье в голову пришла идея, что японцы решатся нападать на российские суда по всему миру, а потому им требуется защита. Так что Вирениуса едва не вернули на Балтику, хотя самураи даже в Индийский океан заходили редко, не говоря про Атлантику. Лишь энергичное вмешательство Макарова смогло задержать Вирениуса в Средиземном море недалеко от Суэца. Из-за обычной неразберихи эскадра потеряла фактически два месяца, оставаясь на месте и впустую сжигая драгоценный уголь. Пока одни пытались вернуть ее в Кронштадт, другие прикладывали немало сил, чтобы все же довести до Дальнего Востока. После победы в Желтом море авторитет Макарова наконец-то поднялся до нужной величины, и он смог продавить необходимое решение. Значит, скоро в Артуре появятся новые силы, которые точно не окажутся лишними.

— Да, удалось, Вирениус уже начал проходить Суэц. Правда, у него не все гладко. Черти знает как потоп миноносец «221», да и «Бедовый» получил серьезные повреждения во время шторма. Похоже, вся линейка «Буйных» конструктивно вышла неудачной, но сейчас не об этом. Официально вы получите приказ идти в Сингапур навстречу Вирениусу, но пойдете во Владивосток в обход Японии. Попытаемся обмануть японцев, авось вам удастся подловить их. Пройти вам придется свыше шести тысяч миль, но угля хватит и крейсер выдержит. Так что, справитесь?

— Справлюсь, не сомневайтесь, Степан Осипович, — заверил его Храбров.

— Вот и я так думаю, — Макаров удовлетворенно разгладил бороду.

— Каков ресурс вашего главного калибра? — поинтересовался Лощинский.

— Совершено чуть больше трехсот выстрелов из каждого орудия. На еще два-три боя стволов должно хватить.

— Я озадачил инженера Кутейникова проработкой теоретической части вопроса замены ваших пушек на две 254-мм. Теоретически, они есть на Обуховском заводе и их можно достаточно быстро доставить на Дальний Восток. Кутейников проведет предварительные расчеты и продумает детали, касаемые системы подачи боеприпасов. Хотя, он уже сейчас уверен, что башни главного калибра и корпус «Наследника» при соответствующей модернизации выдержат увеличение нагрузки. Пока мы не нашли более эффективного решения, возьмем за основу такое.

— Спасибо, Степан Осипович, — счел нужным поблагодарить Храбров. Адмирал действительно сделал ему неплохой подарок. Несмотря на то, что 254-мм пушки отличались отвратительной скорострельностью, это было лучше, чем ничего.

— Приступайте к бункеровке, Сергей Петрович, — приказал Лощинский. — Для вас мы выделили прекрасный кардиф[28].

— Проявите себя, Евгений Петрович, обманите Камимуру и помоги нам. Сделайте так, чтобы о вас продолжили говорить в исключительно восторженном ключе. И тогда… — Макаров не стал продолжать при Лощинском, но и так было ясно, что в случае победы Храбров получит шанс продвинуться по службе. Неудача же грозила поставить крест на его карьере, но это было и так ясно. И все же каперанг был готов рискнуть.

— Сделаю все от себя зависящее! — заверил он.

— Кстати, еще одно. Помните Бубнова и его «Дельфин»? — поинтересовался Макаров.

— Конечно помню.

— За последний месяц нам кое-что удалось продвинуть. «Дельфин» и «Сом» скоро прибудут во Владивосток. Уверен, они смогут помочь.

— Не сомневаюсь, — согласился Храбров, сразу же прикидывая, что с собой стоит взять Налётова, инженеру будет полезно посмотреть на чужие лодки. — А кому они будут подчиняться?

— Командиру Владивостокского отряда, то есть вам.

— А адмирал Гаупт? — Храбров вспомнил о коменданте Владивостокского порта.

— У него свои задачи, у вас свои, приказывать вам он не имеет права, — прояснил Лощинский.

— Тогда последний вопрос — если мой отряд будет крейсировать на океанических коммуникациях противника, то сможет обнаружить различную военную контрабанду. Она станет нашим призом. А призы можно продавать, пуская часть средств на поощрение экипажей и отдельных лиц. Подобное возможно организовать?

— Мне стоит обдумать данный вопрос и посоветоваться с юристами, — Макаров потер лоб.

Следующие дни ушли на различные дела и бункеровку — «Наследника» загрузили кардифом под завязку, угля он взял столько, что при желании и экономном ходе мог пройти не шесть, а все восемь тысяч миль. Именно столько, сколько и закладывали англичане при постройке данных крейсеров. Ранее «Наследник» в таком режиме и на такую дистанцию не ходил, вот и настало время проверить теоретические выкладки на практике.

Утром 10 апреля «Наследник» вышел в море и взял курс на юг. Вся эскадра и весь город знали о том, что крейсер идет в Сингапур и дальше, если потребуется, до точки рандеву с отрядом адмирала Вирениуса. Особый отдел так же продвигал аналогичную легенду.

Храбров поднялся на ходовой мостик и провожал взглядом внутренний рейд со стоящими на якорях кораблями. Настроение было прекрасным. Вчера вечером Макаров обговорил правовые детали касаемые грузов, попадающих под категорию контрабанды. Это не было полноценным каперством, которое уже давно не практиковали морские державы, но фактически подобная деятельность весьма близко подходила к подобному определению. Крейсера РИФ могли действовать в своих, нейтральных и враждебных водах, останавливая и досматривая любое подозрительное судно. В случае сопротивления позволялось открыть огонь или начать преследование для дальнейшего задержания.

Задержанные суда и грузы должны были отводиться в российские или союзные порты и сдаваться в первом случае морскому начальству, во втором — местному русскому морскому агентству, консульству или другому учреждению, по соглашению министерств Морского и иностранных дел с иностранными властями. О приводе задержанных судов или грузов извещался ближайший призовой суд.

Так как база находилась во Владивостоке, то изъятые грузы планировалось перегонять именно туда, где их будет принимать на баланс Морской штаб или Военное ведомство. То же, что не подходило, выставлялось на торг коммерсантам и купцам. Макарову даже удалось получить подробный список товаров, подпадающих под понятие контрабанды. Кроме оружия, амуниции и всего прочего, что непосредственно использовалось на войне, в него входил каменный уголь, нефть, спирт, а также рис, съестные припасы, всякого рода зерновой хлеб, рыба и рыбные продукты, бобы, бобовые масла и даже жмых.

Подобное обозначало, что крейсера не только смогут нанести Японии существенный экономический вред, но и стимулировать собственных моряков, выделяя им небольшой призовой процент.

Глава 15

После выхода из Порт-Артура офицеры собрались в кают-компании «Наследника». Сегодня, по случаю воскресенья, здесь также находился капитан Храбров и два гостя, инженер Налётов и прославленный художник Верещагин, решивший осмотреть Сингапур.

Лейтенант Колчак уже полностью освоился на крейсере и чувствовал себя прекрасно. Здесь он нашел то, что искал, а бой в Желтом море осуществил мечту, дав реальный боевой опыт. И пусть на должность минного офицера капитан поставил не его, а лейтенанта Андрея Рощина, даже данная деталь не испортила ему настроения. В сущности, так даже и справедливо. На корабле он совсем недавно, тут есть те, кто служит дольше и давно заслуживает повышения. К тому же, новенький орден Святой Анны 4-й степени, что он получил за бой в Желтом море, превосходно смотрелся на сабле.

Кроме новой обязанности старшего минного офицера Рощин содержал кают-компанию. В начале каждого месяца он собирал со всех офицеров кругленькую сумму в размере сорока пяти рублей на закупку провизии. Действовал он столь ловко, что умел найти продавцов превосходных свежайших продуктов, да и покупал их с немалой выгодой. Стол в известной степени скрашивал морской быт, так что Андрюшу ценили. Именно за подобную расторопность и божественную сервировку товарищи прозвали его Лукуллом, в честь римского гурмана и сибарита.

В будние дни питание было просто хорошим, а по праздникам и выходным — божественным, как выражался оставшийся на берегу и продолжающий выздоравливать после ранения мичман граф Нирод.

Вольнонаемный кок офицерского камбуза Максимыч расстарался на славу. Начищенные приборы поблескивали, раззадоривая аппетит, а хрустящие салфетки недвусмысленно намекали, что сегодня обед выйдет на славу. В кают-компании у каждого офицера имелось свое место. Все чинно расселись, поглядывая на старшего офицера и капитана. Легкую качку собравшиеся воспринимали столь естественно, словно родились при ней. Начали с закусок, селедки с лучком, лангустов в кляре и бутербродов с красной икрой, украшенных зеленью.

— Господа, предлагаю тост! — сидевший во главе стола Храбров поднял хрустальную рюмку со «Смирновкой». Каждый мог пить водку, ром, коньяк, рейнское вино или херес, либо вовсе ничего. Колчак выбор остановил на вине. — За наш поход и за славную эскадру Владивостокских крейсеров!

— За поход и славную эскадру Владивостокских крейсеров! — повторил находившийся напротив старший офицер Харитонов. Собравшиеся выпили, но по их лицам разливалось недоумение. Нет, разумеется, они были рады поднять бокалы за товарищей. Но при чем здесь Владивосток, если они идут в Сингапур?

Храбров невозмутимо улыбался, ожидая вопросов и такие незамедлительно последовали.

— Да, господа, в целях сохранения тайны адмирал Макаров приказал соблюдать секретность. Мы идем именно во Владивосток, Сингапур так, приманка для японских шпионов.

За столом поднялся недовольный шум. Несколько человек посчитали себе обиженным подобным пренебрежением. Офицеры РИФ имели право знать конечную точку плавания еще до выхода из гавани.

— Евгений Петрович, вы что, не доверяете нам? — за всех высказался Сережа Януковский, большой педант и аккуратист. Его поддержала парочка человек. Судя по невозмутимому лицу Харитонова, тот правду знал.

— Действительно, Евгений Петрович, я рассчитывал на серию зарисовок по Сингапуру. Тамошний колорит и экзотика давно меня манили, — расстроился Верещагин. — Я уже и телеграммы соответствующие отправил.

— Как и я, — поддакнул Налётов. — Впрочем, меня новый курс вполне устраивает.

— Не расстраивайтесь, Василий Васильевич, — Харитонов собственноручно наполнил бокал прославленного художника. — Если Бог даст, посетим и Сингапур! Никуда от нас эти островки не денутся, помяните мое слово.

— Подобная секретность была вызвана определенными обстоятельствами, — Храбров невозмутимо оглядел кают-компанию. Похоже, его не особенно беспокоило возмущение среди части подчиненных. — Именно такого эффекта мы со Степан Осиповичем и добивались. Пусть японцы думают, что мы ушли на юг, нам того и надо.

— Неплохо придумано, — одобрил Дитц.

— Значит, у вас есть план? — первым догадался Колчак.

— Совершенно верно. Мы обогнем Японию с востока и пройдем проливом Лаперуза, но вначале попробуем перехватить парочку транспортников, везущих военную продукцию. Японцы нас не ждут и не будут готовы. На первых порах нам может сопутствовать успех.

— Вот все и прояснилось, господа! Давайте не будем держать обиды, а понимать, что такое служба, — предложил Харитонов, который, как и любой старший офицер на военном корабле следил за атмосферой в кают-компании. — Предлагаю новый тост — за успех нашего предприятия и за мир среди своих!

— И то хорошо, худой мир лучше доброй ссоры! — перекрестился отец Августин.

Офицеры вновь выпили, но часть из них все еще не торопилась прощаться с обидой. Колчак считал иначе и наоборот, одобрил линию каперанга. А то и в самом деле, нынешний РИФ напоминал базар, где все и про всех знают. С этим пора заканчивать! Тем более, начав трудиться по линии Особого отдела, он быстро осознал, сколько пользы может принести банальная секретность и конспирация. А ведь подобные меры практически не требуют никаких затрат, надо просто меньше болтать.

«Чистяки»[29] подали первое блюдо — суп с фрикадельками. Некоторое время за столом царило молчание, лишь слышалось позвякивание ложек.

— А что мы будем делать во Владивостоке, Евгений Петрович? Ловить самураев? — от лица всех поинтересовался лейтенант Бахирев по прозвищу Коронат. Человек широкой души, умный, но при том и добрый, он снискал уважение не только у офицеров, но и среди простых матросов.

— Будем резать океанические коммуникации противника, — Храбров отер губы салфеткой. — Пора крейсерам выполнять ту роль, для которых их, собственно, и проектировали.

— Вторая новость заключается в том, что нашего Евгения Петровича назначили начальником Владивостокского отряда, — поделился Харитонов. — Так что я не вижу повода, почему бы нам за это не выпить.

— Поздравляем! Ура! Прекрасные новости! — практически в полном составе одобрила кают-компания. Верещагин выпил вместе со всеми и недовольные морщины на его лице окончательно разгладились, видно, он окончательно примирился с тем, что не видать ему Сингапура в ближайшее время.

Вторым блюдом подали кулебяку с визигой и свежей семгой, под которую шли горячие закуски — биточки в сметане. На десерт полагались фрукты, трубочки со сливками и кофе.

Обед прошел весело, с немалым оптимизмом. Пили за Государя, победу в войне и дам.

— Поднимаю бокал за наших жен и подруг, дабы они никогда не встречались! — в очередной раз провозгласил Храбров, чем вызвал волну искреннего веселья. Атмосфера за столом располагала к легкой беседе обо всем подряд. На время трудности были забыты, моряки просто наслаждались жизнью. За исключением нескольких человек, чье мнение не было решающим в кают-компании, все прочие испытывали воодушевление. Расходились все сытые, довольные и немного сонные, как часто бывает после обильной трапезы.

— Не понимаю тебя, Сережа, — заметил Колчак, обращаясь к Януковскому. — Чем ты недоволен?

— Капитаном нашим, — офицеры стояли на палубе, покуривая после обеда. — Если он скрывает что-то от нас, значит, сомневается, не доверяет. А о чем это свидетельствует? О том, что на корабле нет подлинного единства! Еще не хватало, чтобы мы начали таиться друг от друга, словно какая-то «крупа серая»[30].

— Мне кажется, ты драматизируешь, — Колчак потрепал товарища по погону. — Брось дуться, словно институтская барышня. В действиях Цезаря есть логика. Кажется, он хотел удивить японских шпионов. Это же ясно. А то, что мы непозволительно много болтаем — железный факт. Надеюсь, с этим ты спорить не станешь?

— Может, и есть такое, но мне теперь новый курс прокладывать, — все еще кипел Януковский.

— И что? Подумаешь, часик над лоциями посидишь, тем более, до Шанхая путь прежний. В общем, заканчивай с этой канителью. Нас ждут славные деньки, путь до Владика неблизкий.

Януковский что-то буркнул, все еще до конца не убежденный. А крейсер тем временем спокойно себе шёл на четырнадцати узлах, оставляя позади одну милю за другой. Море было относительно спокойно, на глаза если кто и попадался, то в основном пассажирские парохода и пакетботы. Разведка сообщала, что основные силы японцев находятся в Сасебо, а их небольшие крейсерские группы по два-три корабля если и заходят в Желтое море, то держатся ближе к Корее. Бохайский пролив пересекли быстро. На параллели Сеула, когда на правом траверзе в пяти милях виднелся мыс Шантунг, далеко в море показались три дыма. Тотчас сыграли «дробь» боевой тревоги. Взбежавшие на мостик Храбров и Харитонов около минуты изучали обстановку, прежде чем капитан скомандовал полный ход. Крейсер начал медленно наращивать скорость и вскоре вышел на двадцать один узел. Японцы, которых удалось опознать как «Асаму», «Мацусиму» и «Такасаго» некоторое время держались позади, стараясь угнаться. Они успели сделать около десятка выстрелов, но снаряды ложились далеко и серьезного вреда от них ожидать не приходилось.

«Наследник» шёл легко, словно играя, позволяя самураям надеяться на успех. Более быстрые «Асама» и «Такасаго» оставили позади «Мацусиму», держась за кормой российского крейсера на расстоянии шестидесяти кабельтовых.

— Мы, конечно, можем принять бой, но у нас другая задача! — весело объявил Храбров, оглядывая офицеров. — Эх, жаль, но три готовых к бою крейсера даже для нас перебор. А вот если у врагов не будет «Мацусимы» мы посмотрим, что можно сделать.

— Что, примем бой? — взволнованно спросил Рощин.

— Поглядим. Думаю, самураи скоро отстанут, да и у нас иные цели. После боя, даже самого благоприятного, вряд ли мы сможем продолжить путь во Владивосток. Хотя, искушение велико…

Как Храбров предполагал, так оно и случилось. Японцы достаточно быстро сообразили, что с ними просто играют, а отрыв от «Мацусимы» может принести и некоторые проблемы. Еще минут через двадцать враг понял, что русских ему не догнать и закончил преследование. «Асама» напоследок отстрелялась главным калибром, но снаряды упали так далеко, что вызвали одни лишь усмешки. Сам же «Наследник» за время преследования не произвел ни одного ответного выстрела.

Убедившись, что опасность миновала, капитан еще некоторое время постоял на мостике, полюбовался на красоты Желтого моря и приказал снизить ход до шестнадцати узлов, перейдя в более экономный режим.

На этом все разнообразие закончилось. Ночь прошла спокойно, Колчак отстоял свою вахту и завалился спать.

До Шанхая крейсер дошел за тридцать часов. Море было ласковым, а температура поднялась до двенадцати градусов выше нуля. В бинокли было видно великое множество внушительных пароходов, грузовозов и барж, буквально заполонивших гавань. Устье реки Янцзы казалось внушительными воротами, открывающим дорогу вглубь континента. Тут и там скользили джонки и легкие рыбацкие лодки. В самом порту стояла японская канонерка, но в нейтральных водах опасаться ей было нечего.

Колчак не отказался бы пройти по древним улочкам китайского города, за копейки сшить приличный костюм и прикупить какую-нибудь безделушку для мёрзнувшей в Иркутске Софьи, но сейчас было не до этого. Как и планировалось, «Наследник» показал себя, подымил трубами, да и пошел дальше, строго на зюйд[31].

Дождавшись очередной ночи, крейсер круто изменил курс, взяв направление ровно на восток. Пользуясь темнотой, он всю ночь шел в хорошем темпе. Утро 13 апреля выдалось чудесным — спокойным, теплым, ласковым. Поднимающее солнце било прямо в глаза, в крейсер продолжал резать мелкую волну.

Вытянувшийся длинной цепочкой архипелаг Рюкю принадлежал Японии и насчитывал около ста островов. Не все они были обитаемы, но на некоторых люди проживали. Редкие рыбаки имели возможность увидеть чужой крейсер. Дым из труб, который могли заметить за несколько миль, выдавал любой военный корабль. С этим ничего нельзя было проделать, но курс проложили между покрытых лесом Тосимой и Ямами, в проливе, шириной восемьдесят две мили. К тому же телеграф на острова еще не провели, так что быстрого разоблачения «Наследнику» не грозило. Наблюдатели на мачтах видели вдали несколько рыбацкий джонок, но ни пароходов, ни тем более военных судов на глаза им не попалось.

— Будем надеяться, что даже если нас и опознают, то Того узнает об этом не быстро, — резюмировал Храбров. Большего сделать они ничего не могли, а топить нищих рыбаков не имело смысла.

После архипелага начался переход в пятьсот восемьдесят миль к острову Хатидзё, во время которого из-за мелких неполадок по ходовой части пришлось потратить сутки на ремонт. Крейсер огибал Японию с юга, причем далеко от берега и шёл по пустынным водам, в которые редко кто забредал. Они пересекли основные торговые маршруты, а тех, кто двигался в Японию из Австралии или Новой Зеландии замечали издалека и уходили в сторону. Безусловно, их видели, но поди опознай непонятно кому принадлежащий крейсер с расстояния в восемьдесят кабельтовых.

Обогнув Хатидзё с юга, «Наследник» снова изменил курс и теперь пошел на норд. Начался самый важный момент всей операции. Японцы имели военные корабли на своем восточном побережье, но их было мало и особой опасности они не представляли.

На параллели Токио, находясь в двух сотнях миль от берега, крейсер наконец-то начал досматривать попадающиеся навстречу суда, идущие из США. Первый опыт оказался неудачным — они остановили сухогруз «Вирджиния». Досмотровая партия обнаружила на нем лишь пшеницу да рожь. Перепугавшийся капитан клятвенно заверял, что торговые дела нанявшей его фирмы никакого отношения к войне не имеют, и ничего запрещенного на борту нет. Возможно, он говорил правду, но мог и лгать. В любом случае, его пришлось отпустить. Еще один транспортник вез кожу и лен, тоже вполне себе мирные грузы. Пришлось отпустить и этих.

Удача улыбнулась им в третий раз, когда на горизонте появился небольшой транспортный пароход, и вновь под вымпелом США. Увидев русский Андреевский флаг, незнакомец попытался увеличить ход и оторваться.

Офицеры находились на ходовом мостике и обменивались мнениями, наблюдая, как гражданское судно, несмотря на тщетные попытки затеряться в океане, становится все ближе и ближе.

— Похоже, им есть что скрывать, раз они бегут, — Харитонов довольно потер руки.

— Обидно только, если мы вновь ничего толкового не обнаружим, лишь уголь пожжем, — поморщился Бахирев.

— Один выстрел по левому борту парохода, на дистанции два кабельтова, — приказал Храбров. Крейсер к тому времени настолько приблизился к беглецу, что офицеры смогли прочитать название на корме — «Трики», что значило хитрый.

Рявкнула 76-мм пушка, недалеко от американца поднялся белоснежный столб воды, но транспортник с первого раза не понял.

— Повторить, по возможности поближе, — приказал капитан. — Хитрец думает, что он самый умный? Что ж, приятно будет его разочаровать

Второй раз комендоры едва не перестарались. Новый выстрел практически зацепил корму парохода и окатил нескольких человек на юте брызгами. Наконец-то американцы сообразили, что дело приобретает опасный оборот, застопорили машину и легли в дрейф. Свыше двух десятков человек высыпали на палубу, часть из их подняла руки, кто-то испуганно кричал, но бинокль позволял видеть и злые, недовольные лица.

Во главе досмотровой команды из дюжины вооруженных матросов отправили Колчака.

— Переройте там все вверх дном, Александр Васильевич, но выясните, по какой причине американец убегал от нас, — напутствовал его Храбров.

На воде уже покачивался четырнадцати весельный катер, который быстро доставил их к «Трики»'. Придерживая кортик, Колчак первым поднялся на борт. За ним последовали вооруженные винтовками матросы. На палубе досмотровую группу встречал капитан, пузатый, краснолицый и наглый, с сигарой во рту. Говорил он на английском.

— Я капитан Джон Смит, сэр, мой «Трики» везет груз бразильского кофе и галет, вот документы. На каких основаниях вы меня остановили?

— Я лейтенант Колчак, представляющий русский крейсер «Наследник». У нас есть основания полагать, что вы перевозите военную контрабанду. Почему вы бежали от нас?

— Я испугался, сэр, испугался как ребенок, думал вы собрались нас топить без суда и следствия, — американец врал с такой наглой уверенностью, будто верил, что ему ничего не грозит. Он вынул сигару изо рта и выдохнул клуб дыма. — Мы с моей крошкой десять последних лет возим грузы к этим узкоглазым макакам. Как люди они полная дрянь, но зато платят хорошо, и я не жалуюсь. Я честный гражданин США, моя страна с вами не воюет! — добавил он с немалой гордостью.

— Документы у вас в порядке, — констатировал Колчак, внимательно просмотрев бумаги. — Но все же я вынужден досмотреть ваши трюмы. Приготовьтесь к осмотру! — он повысил голос. Матросы перехватили оружие, показывая, что ничем хорошим сопротивление для задержанных не закончится.

Вот тут американец впервые побледнел, его глазки задергались, он занервничал.

— Сэр, это против всяких правил! Чтобы честного капитана обыскивали, словно поганого жулика… У меня нет слов, я буду жаловаться!

— Сколько угодно, но не вздумайте мне мешать. Матросы, оружие к бою! — он вновь повысил голос.

— Есть! — откликнулись подчиненные, сразу же переводя винтовки в боевое положение. На американца и его экипаж уставились дюжина винтовок. Что они могли сделать? Сопротивление вооруженной досмотровой команде под прицелом пушек крейсера выглядело паршивой затеей, все это понимали.

— Черт с вами, смотрите, — выругался американец и растоптал окурок каблуком. Военного моряка, каким являлся Колчак, покоробило от подобного неуважения к собственному кораблю.

В трюме было темно и душно. Оказавшись внутри, Колчак поначалу увидел лишь ящики, маркированные бразильским кофе. У него даже на миг закралось сомнение, что они вновь впустую теряют время. Но он махнул рукой, матросы принялись вскрывать ящики и у Колчака невольно перехватило дыхание. Лейтенант с первого раза узнал их содержимое — находящиеся в смазке и обернутые промасленной бумагой, в ящиках лежали пулеметы Гочкисса образца 1900 года. Отдельно находились станки на ножках и деревянные коробки с комплектующими.

Моряк не удержался и крякнув, вытащив из ящика один из пулеметов. Тот был тяжелым, прохладным на ощупь, внушающим какое-то иррациональное чувство надежности. Стараясь унять радостное сердцебиение, Колчак глубоко вздохнул и продолжил досмотр. Пулеметов насчитывалось ровно восемьдесят штук, а оставшуюся часть трюма занимали боеприпасы под них. Это была удача, удача несомненная, внушительная и приятная. Сто пулеметов не могли выиграть войну, но зато в отдельно взятом сражении их наличие могло оказать самое существенное значение. Лейтенант не представлял, как изготовленные во Франции пулеметы пытались переправить в Японию через США, да это было и не важно, такими вещами должна заниматься разведка, а у них иная задача.

— Экипаж взять под стражу и собрать на юте! — распорядился Колчак. Выйдя на палубу, он через мегафон сообщил на «Наследник», о том, что именно они обнаружили.

Каперанг так обрадовался, что не поленился погонять гребцов на веслах и самолично осмотреть трофеи. Один из пулеметов с десятком ящиков боеприпасов он распорядился переправить на крейсер. Американцы не сопротивлялись, да и возражать не пытались — выдавать французские пулеметы за бразильский кофе больше было невозможно. Угрюмые, злые и испуганные, они молча стояли на юте, покуривали, ругались сквозь зубы, сплевывали за борт, но более никаких активных действий не предпринимали.

— Прекрасный результат, — одобрил Храбров. — Но топить пароход я не вижу смысла, не только оружие может пригодиться нашей армии. Так что вам, Александр, я поручаю новое задание — вы остаетесь на «Трики» и ведете его во Владивосток. Я вас не брошу, но нам необходимо попытаться сохранить пароход. Все это стоит немалых денег, и мне бы не хотелось пускать их на дно.

— Не сомневайтесь, Евгений Петрович, справимся, — заверил Колчак. Капитан впервые назвал его по имени, что свидетельствовало не только о несомненной симпатии, но и полном доверии. После такого Колчак был готов довести «Хитреца» куда угодно, хоть на Северный полюс.

— А я и не сомневаюсь, — капитан пожал ему руку. Подумав, он решил перевести к себе на крейсер всех американцев, оставив на пароходе лишь кочегаров.

— Ну, вот и стал ты капитаном, пусть и временным, — усмехнулся мичман Желиховский, которого Храбров перевел на пароход для помощи Колчаку. Он происходил из дворян Минской губернии и отличался независимостью суждений и неизменной насмешливостью. — А я, стало быть, теперь старший офицер. Приказывайте, ваше благородие!

Колчак улыбнулся и приказал вновь развести пары. Корабли набрали ход и двинулись на север.

В душе Колчака звучал победный марш. Первый трофей — капля в море, так, мелочь, но даже он показал, что при правильном руководстве любой крейсер может доставить неприятелю массу хлопот. Особенно, при умелом командире. Интересно, сколько стоит груз пулеметов Гочкисса и патронов для них? Какой вред они нанесли Стране Восходящего Солнца?

Лейтенант знал, что впереди их ждет долгий, в две с половиной тысячи миль переход до Владивостока. Да и Храбров на этом не остановится, он наверняка продолжит досматривать грузы, может им и в бой придется вступить.

Колчак понимал, что устанет, как собака, что всем им придется нелегко, и что не так-то просто будет проскочить мимо японцев, но в успехе все равно не сомневался. В том, что человек способен преодолеть практически любые трудности его убедила еще северная экспедиция и все то, с чем они там столкнулись. Столкнулись и выполнили задачу. Так что и на нынешней войне все будет непросто, но и здесь они справятся.

Глава 16

Храбров, Харитонов и еще несколько офицеров находились на ходовом мостике и с немалой радостью наблюдали в бинокли, как впереди наконец-то проступает узкая темная полоска острова Русский. Тяжелый и даже рискованный в финальной своей стадии переход наконец-то подошел к концу. Крейсер резал волну на двадцати двух узлах, а где-то там, позади, позволив себя обмануть и не догоняя, их тщетно преследовал отряд адмирала Камимуры.

С Хиконодзё Камимурой, которого простые матросы по обычной привычке прозвали Кикиморой, Храбров был знаком еще с первого своего визита в Японию. Тогда тот не был адмиралом, и в отличии от Того, произвел смешанное впечатление. В Того, пусть тот и казался человеком закрытым, непонятным, чувствовался характер, честь самурая и стальной стержень. Камимура хорошо знал корабль и матчасть, но при этом в глаза бросались его амбиции и самоуверенность. Хотя, это могли быть лишь маски, которые носили и Того, и Камимура, в Азии подобное считалось в порядке вещей.

Последние двое суток непросто дались «Наследнику» и его экипажу. После приза в виде пулеметов Гочкисса корабль вместе с трофейным пароходом отправились дальше на норд, держась в сотне миль от побережья Японии и ведя так называемую крейсерскую войну. Сильный шторм порядочно потрепал крейсер и «Трики», но затем погода наладилась, а ситуация вновь стала штатной, рабочей. За короткие сроки были потоплены две неприятельские шхуны, три рыбацких джонки и транспорт с железнодорожным оборудованием — шпалами и рельсами. Еще раз удача улыбнулась, когда они захватили «Магнолию», следующую из Сан-Франциско и перевозящую внушительную партию солдатских сапог.

В своих восточных водах японцы не предполагали вражеских нападений и вели себя на удивление беспечно. Война здесь словно и не начиналась. «Наследнику» удалось воспользоваться фактором неожиданности. Успешные действия и стали тем, чего ждали от любого крейсера. Наконец-то он начал выполнять свою задачу. Являясь островным государством, Япония сильно зависела от морской торговли и потому всегда крайне щепетильно относилась к нападению на собственные транспортники. Три-четыре потопленных или захваченных парохода не могли обеспечить победу в войне. Данного результата не принесли бы и три десятка судов, но вот пятьдесят-шестьдесят потерянных кораблей точно бы заставили самураев крепко запаниковать. В те дни Храбров сильно пожалел, что повел себя великодушно и не стал трогать два первых судна, которые они задержали до встречи с везущим пулеметы «Трики». Их так же стоило потопить, высадив экипаж в шлюпки и отправив к ближайшему побережью. Но он не стал так делать, хотя зерно, кожа и лен вполне подпадали под параграфы морской контрабанды. Какое-то время каперанг сокрушался о допущенной ошибке, а затем махнул рукой и решил, что ничего уже не изменить, а трофеев на их век еще хватит. Больше он миндальничать не станет и заставит неприятеля пожалеть о развязывании войны.

Хотя, японцы занервничали и сейчас, уж очень сильно им не понравилось, что на восточном побережье безнаказанно действует наглый русский крейсер. «Наследника» заметили, опознали и передали по телеграфу все необходимые сведения. Хуже всего то, что эскадра адмирала Камимуры выдвинулась на охрану пролива Лаперуза — того самого, через который Храбров планировал проскочить к Владивостоку. Теперь данная задача стала невозможной, во всяком случае, с двумя тихоходными транспортниками.

Сангарским проливом идти было нельзя, тамошние берега усеивали многочисленные батареи, да и японцы могли подтянуть крейсер-другой в качестве прикрытия. Подобный риск мог выйти слишком дорого. Пришлось подниматься еще выше на север, огибая Хоккайдо и действуя по первоначальному, составленному еще в Порт-Артуре, плану.

Оставив остров Кунашир с левого борта и дойдя до северной точки Японии, моряки столкнулись с тем, что тащить за собой транспортники и дальше стало невозможно. Они существенно замедляли ход и висели тяжким грузом, превращая любой возможный бой в безынициативную охрану захваченных трофеев. Пришлось перетаскивать грузы с «Трики» и «Магнолии» на крейсер, благо большую часть угля уже благополучно сожгли и свободное место нашлось. Торговые экипажи посадили на шлюпки и отправили к берегу, а сами посудины потопили. Ночью 19 апреля «Наследник» на всех парах прошел пролив Лаперуза. Японская эскадра заметила его и попыталась остановить, но отстреливающийся крейсер проскочил мимо врагов, благо расстояние между берегами равнялось двадцати семи милям.

Японцы сумели пару раз попасть, поразив борт и вдребезги разбив одну из цистерн питьевой воды. Они азартно устремились в погоню, но хорошая скорость и полная уверенность в собственном крейсере и экипаже позволили Храброву уйти, реализовав преимущество в скорости. Обогнув остров Ребун, крейсер изменил курс, взяв направление на Находку.

Английский крейсер не подвел, а указанный запас хода в восемь тысяч миль был действительно достижим. Только подобное предполагало экономичный, на десяти-одиннадцати узлах, поход, а никак не форсированный марш. Так что теперь они шли на последних запасах кардифа, надеясь, что машины и котлы не подведут, что ничего страшного не случится, а позади держалась эскадра адмирала Камимуры в количестве пяти крейсеров и нескольких миноносцев. Похоже, японцы чувствовали себя униженными и постарались сделать хоть что-то. Их злость была так велика, что они прошли пролив Аскольда и выбрались вслед за «Наследником» в Уссурийский залив. Правда, уже всем стало понятно, что ускользнувшую добычу им уже не догнать, а Камимура просто пытался сохранить лицо.

— Вижу остров Русский, справа остров Скрыплева, — бодро доложил наблюдатель с марса на фок-мачте.

— Как бы свои по нам стрелять не начали, — обеспокоился Харитонов.

— Не начнут, наши флаги они обязательно заметят, — ответил Храбров, но все же приказал снизить ход до десяти узлов, благо, теперь им ничего не угрожало. — Что-то я не слышал, чтобы в наблюдатели брали тех, у кого слабое зрение.

На баке подняли гюйс — красное полотнище с синим Андреевским крестом, вымпел на фок-мачте, а на корме полоскался на ветру полноценный Андреевский флаг.

На батареях Русского и Скрыплева начались какие-то телодвижения, там так же подняли несколько сигналов.

— Похоже, требуют назвать себя, — заметил Храбров. Проблема заключалась в том, что армия и флот имели каждый свою систему команд и сигналов. Никто не хотел учить чужую, а оттого иной раз возникали курьезные ситуации. Макаров по прибытию в Артур озаботился данным вопросом, там начали понимать друг друга, но сюда подобные начинания еще не дошли.

— Стоп машина! Подождем, — все же решил Храбров, прислушиваясь к мнению старшего офицера. — Не хочется получить снаряд от своих же, наверняка они передадут и из порта к нам выбежит «собачка».

Так и произошло. Через двадцать минут к ним бодро подошел «211-й» номерной миноносец под командованием капитана второго ранга барона Радена.

— Добро пожаловать во Владивосток! — прокричал тот в мегафон, прикладывая два пальца к козырьку фуражки. Корабли отделяло меньше кабельтова, они покачивались на волнах друг напротив друга. — Мы вас еще вчера ждали, вице-адмирал Макаров телеграфировал свежие инструкции двое суток назад. Боялись, что погибли или вас потопили. Что случилось, Евгений Петрович?

— Пришлось задержаться, все вопросы — после. Проводите нас, не хотелось бы поймать собственную шальную мину.

— Так точно! — козырнул Раден.

Миноносец вспенил волну, развернулся и повел крейсер в порт. Пройдя мимо поросших невысоким лесом островов Русского и Скрыплева, «Наследник» вошел в хорошо охраняемые воды. На левом траверзе возвышался стоящий на холме форт имени князя Дмитрия Донского. С двух сторон на них смотрели пушки нескольких батарей, а на трех объектах продолжали возводить новые укрепления. За полуостровом Назимова во всю ширь открылся пролив Босфор Восточный. Фарватер, не считая нескольких лодок и одного пакетбота, был свободен, да и лед уже окончательно сошел. Храбров прекрасно знал, что Владивосток расположен на широте французского Марселя, даже южнее итальянской Флоренции, но климат здесь совсем иной, океанический и куда более суровый. Замерзающая зимой бухта стала главной проблемой города — прекрасная и удобная, она могла бы приобрести еще большее значение, если бы не сковывающие ее льды. Сейчас, в середине весны, погода начала улучшаться, вновь открыв полноценное судоходство. И хотя свежий ветер выдувал из-под шинели последние остатки тепла, с небес накрапывал мелкий холодный дождь, а температура поднялась лишь до семи градусов, все равно чувствовалось, что скоро придут теплые деньки.

Следом за миноносцем «Наследник» вошел в бухту Золотой Рог. Храбров ранее уже был здесь, посетив порт на «Витязе» вместе с Макаровым в 1887 году. Но с тех пор прошло немало лет, и он с немалым любопытством наблюдал за открывающимися видами. На сопках и Орлином Гнезде все еще лежал сырой грязный снег. Сам Владивосток за минувшее время сильно преобразился, превращаясь во вполне приличный порт с большим количеством двух, трех и четырехэтажных каменных зданий, служащих различными государственными учреждениями, штабами, казармами, доками, складами, ресторациями, гимназиями и прочими, необходимыми в каждом городе, сооружениями. Особо выделялся величественный красавец Успенский собор.

В гавани сразу же обращали на себя внимание гордые силуэты крейсеров Владивостокского отряда в окружении десятка миноносцев и большой транспортной лохани «Лена». С батареи раздались холостые выстрелы, приветствующие приход крейсера. На Адмиральской и Светланской пристанях начали появляться праздные зеваки.

— Вот и добрались, слава Богу! — повернувшись в сторону храма, Харитонов троекратно перекрестился. Его примеру последовали Налётов и Верещагин. Во время перехода художник времени зря не терял, сделав десяток набросков морских видов, а также офицеров и моряков «Наследника». Надо полагать, когда он закончит свои работы, они станут неплохой памятью о нынешних событиях. — Какие будут приказы?

— Обычные, Эраст Модестович. Я на осмотр отряда, потом на берег, а на вас крейсер. Осмотрите все внимательно и выясните, где и что требует ремонта. Откладывать с этим делом нельзя. А вы, Сергей Сергеевич, выдайте всем без исключения нижним чинам сапоги из наших японских трофеев. Матросов следует поощрить, а другого у меня под рукой ничего нет. После отправляйтесь в Штаб и проясните вопрос, кому и как следует передать пулеметы Гочкисса и все прочее.

— Удобно ли поощрять матросов? Могут возникнуть трудности, — засомневался ревизор Зубов. — Может, лучше сдать все трофеи полностью, а уже затем получить свой процент и премировать, кого следует?

— Ничего, беру ответственность на себя, тысяча пар сапог флот не обанкротят, — возразил Храбров. Вопросы к нему и в самом деле могли возникнуть, но он решил не обращать внимания на всю эту бюрократию. Подумаешь, определили для дела часть трофеев! Так они же своим пойдут, а не в личный карман. А сапоги и в самом деле были хороши, такие стоили не менее пяти-шести рублей, нижние чины будут довольны.

Едва зайдя в Золотой Рог, действуя по примеру Макарова, Храбров приказал просемафорить на крейсера Владивостокского отряда «Ожидайте прибытия командующего». Он не желал окладывать важное дело и решил сразу же осмотреть все корабли, благо, их насчитывалось не так уж и много.

Дождавшись, когда спустили катер, Храбров приказал доставить себя на «Россию», с капитаном которой Андреевым был хорошо знаком еще со времен плавания на «Памяти Азова».

Катер подошел к высокому борту крейсера, на котором ранее держал флаг контр-адмирал Иссен. Именно здесь он и получил ранение, но сам корабль на удивление выглядел не особенно пострадавшим, не считая развороченной ходовой рубки, приметной даже с воды. Храброва неприятно поразило, что ее толком никто и не ремонтирует, но усилием воли он сдержал раздражение.

— Приветствую на борту «России», Евгений Петрович, — Андреев встречал его в окружении большей части офицеров и выстроившихся на шканцах матросов. Естественно, он сам, да и весь Владивосток знал, в каком статусе Храбров сюда прибыл.

— И я вас рад видеть, Андрей Парфенович, — Храбров протянул руку. Назначение на должность командира отряда, фактически адмиральский пост, принесло ему определенного рода дискомфорт. В силу относительно молодого возраста и того, что опыт подобного рода у него оказался первым, ему было некомфортно руководить каперангами, многие из которых отходили на море по сорок, и более, лет. В частности, Андрееву в следующем году исполнялось шестьдесят, а службу он начал молоденьким семнадцатилетним гардемарином. И все же Храбров собрался, подавив зарождающееся смущение. Надо делать дело и не его вина, что Андреев дожил до таких лет, но так и не получил адмирала. Просто в молодости не стоило столь близко общаться с революционерами из кружка «Народная Воля». Капитан давно открестился от сомнительных связей, но память-то осталась, вот его и задвигали. — Как ваше самочувствие?

— Средней паршивости, Евгений Петрович, но к делу это не относится, — капитан дернул подбородком. Ему сложившееся положение так же не доставляло радости.

Храбров поздоровался со всеми офицерами, а затем прошел вдоль строя, осматривая экипаж. Матросы вызвали двоякое впечатление. Вроде румяные, сытые, но в глазах проскальзывала какая-то неуверенность или апатия. На флоте у Андреева сложилась репутация командира нервного, импульсивного, вспыльчивого, часто третирующего свою команду по пустякам, так что удивляться увиденному не стоило.

Около получаса он осматривал крейсер и ознакомился с повреждениями ходовой рубки, которые тот получил. Не став озвучивать свои мысли, просто сообщив Андрееву, что ждет его к себе на борт в семь вечера на общее совещание, Храбров отправился дальше.

Следом он осмотрел «Громобоя». С его капитаном, сорока семилетним Дабичем, Храбров был знаком, но близко они никогда не общались. Крейсер и экипаж произвели хорошее впечатление, тем более, он имел на него определенные планы.

Следом был «Рюрик» и каперанг Трусов, человек деликатный и вежливый. Сам корабль заслуживал отдельного разговора. В 1892 году, на момент рождения, «Рюрик» признавался одним из лучших крейсеров мира. Проект считался удачным и весьма перспективным. К сожалению, двенадцать лет в нынешней эпохе значили многое, и крейсер начал устаревать, с трудом выдавая восемнадцать узлов хода. Зато здесь служил замечательный старший офицер Хлодовский, прирожденный тактик эскадренного боя, автор нескольких статей в «Морском сборнике». Он читал лекции, выступал с различными новаторскими идеями, пытаясь пробить лбом каменную стену российской бюрократии, в тщетных усилиях поднять РИФ на более внушительную высоту, но особой поддержки не снискал. Его задвигали и за ум, который не нравился многим адмиралам, и за прошлые свободолюбивые идеи. Несмотря на руководство Особым отделом и проистекающей из подобного рода деятельности всеобщей подозрительности, Храбров серьезно к подобному не относился. Он вообще считал, что у того, кто в молодости не был революционером — нет сердца. А кто в старости не стал консерватором — у того нет мозгов. Данная мысль принадлежала Черчилю, но англичанин озвучить ее еще не успел, так что имелся шанс приписать авторство себе. Осталось лишь дождаться подходящего случая.

Кают-компания «Рюрика», куда Храбров заглянул по приглашению Хлодовского на чай, заставила его улыбнуться. У иллюминаторов стояла огромная клетка с десятком певчих птиц, ведущих себя шумно и нагло. Особенно выделялся здоровенный попугай Кочубей, никакого отношения к певчим птицам не имеющий, зато знающий огромное количество морских команд и не стесняющийся их громогласно озвучивать. Посмеявшись и пригласив Трусова на вечернее совещание, Храбров отправился дальше.

«Богатырем» командовал каперанг Александр Стемман, невысокий моряк с густыми усами, аккуратной бородкой и умными глазами. Насколько Храбров помнил, главным недостатком сам Стемман считал свое простое недворянское происхождение — он родился в семье какого-то чиновника, пусть и получившего впоследствии звание почетного гражданина Санкт-Петербурга. Стемман имел репутацию надежного, проверенного моряка, умеющего хорошо играть в бридж и не любящего музыку. Жена его жила во Владивостоке. «Богатырь» же считался самым быстрым крейсером отряда, способным выдавать двадцать четыре узла хода. Построили его на немецкой верфи «Вулкан» и спустили на воду в 1901 г.

Храбров не стал знакомиться с миноносцами, отложив их посещение на следующий день. Последним кораблем, на борт которого он поднялся, стал транспорт «Лена», по случаю войны повышенный в статусе и отныне проходящий по документам как крейсер 2-го ранга. Командовал «Леной» кавторанг Павел Тундерман, выглядевший плохо, болезненно, с мешками под глазами и бледным лицом.

День выдался насыщенным, но это было лишь начало. Обговорив все, что требовалось, Храбров убыл на берег, в Морской Штаб, на встречу с адмиралом Гауптом, комендантом Владивостокского порта.

Как и в Порт-Артуре, да и в любом другом Морском Штабе, во Владивостокском служил определенный тип моряков. Те, кто бы влюблен в море, пытались всеми силами выбраться отсюда и попасть на корабли. Сюда же стремились «кузнецы своего счастья», мечтающие быть поближе к начальству, всяческим льготам и береговому теплу, подальше от ночных зимних вахт, жуткой качки в семь баллов и блевотины по углам. Такие мечтали о службе без кошмарных аварий и дерьма из разорванных кишок во время боя. Их можно было понять, не все же проявлять удаль, но заставить уважать подобный береговой балласт Храброва не могло ни что на свете. Именно такой, высокий, статный и видный адъютант Павлов встретил его в адмиральской приемной и проводил к своему покровителю.

Гаупт принял Храброва в собственном, просторном и хорошо обставленном кабинете. Комендант порта сильно напоминал Макарова высоким ростом, хорошим телосложением, короткой, с залысинами, стрижкой и шикарной, расчесанной надвое «верноподданнической» бородой.

— Наконец-то вы прибыли, Евгений Петрович, — контр-адмирал подал ему руку. — Очень рад, значит, теперь будем служить вместе. Степан Осипович ознакомил меня с общими вопросами, но, полагаю, вам найдется что рассказать более детально.

— Безусловно, хотя ничего принципиально нового я вам не скажу. Командующий Тихоокеанской эскадрой ждет от нас лишь выполнения своих обязанностей, вы на своем месте, а я — на своем.

— Да-да, послужим России, — кивнул Гаупт. По его знаку подали горячий чай. Завязалась неторопливая беседа. Храбров не мог ничего требовать от адмирала, ему лишь требовалось, чтобы все те вопросы, которые неизбежно возникнут, решались как можно быстрее и эффективнее. Макаров в приватной беседе характеризовал Гаупта, как моряка, который «медленно разводит пары, но быстро ходит». То есть, тот не торопился браться за что-то новое, не спешил с решениями, но, когда начинал, задачу выполнял хорошо. Подобное отношение Храброва полностью устраивало. Оставалось проверить, действительно ли Гаупт такой, как о нем говорили.

Ближе к четырем часам Храбров покинул Гаупта и нанес визит двум пехотным командующим, постоянно находящимся во Владивостоке. Первый, генерал-майор Дмитрий Николаевич Воронец служил комендантом крепости. Именно он предпринимал все доступные способы для усиления обороны Владивостока от возможного нападения противника. По итогам его руководства обороноспособность недостроенной к началу войны крепости даже за первые месяцы 1904 год увеличилась в несколько раз.

Вторым был генерал-майор Алексей Михайлович Колюбакин, военный губернатор Приморской области. Ничего конкретного про него Храбров не знал, тут следовало разбираться. Сами визиты он сделал из вежливости, как более младший офицер. Если все пойдет хорошо, то во Владивостоке ему предстоит служить несколько месяцев, а значит, надо налаживать контакты со всеми теми, кто может принимать различные решения и влиять на ход войны.

Беседа с генералами заняла около часа и в целом, для первого раза, получилась продуктивной. Обоим, Воронцу и Колюбакину, было за пятьдесят лет. На тридцати восьмилетнего Храброва они посматривали с любопытством, но без всякого пренебрежения или спеси, чего он опасался. А подобного уже хватало для построения нормальных деловых отношений.

Храбров сильно устал, но вернувшись на «Наследника» быстро принял душ, перекусил и принялся готовиться к совещанию капитанов Владивостокского отряда.

Глава 17

— Итак, господа, задача перед нами поставлена самая простая — Владивостокскому отряду требуется как можно чаще выходить в море и тревожить коммуникации японцев, — Храбров оглядел собравшихся в каюте капитанов: Андреева с «России», Дабича с «Громобоя», Трусова с «Рюрика», Стеммана с «Богатыря» и Тундермана с «Лены». Так же здесь присутствовали старший офицер Харитонов и командир отряда миноносцев Подъяпольский. Во Владивостоке находился и десяток других кораблей, навроде транспортников «Алеут», «Якут», «Камчадал», ледохода «Надёжный» и парохода Добровольного флота «Москва», но их командиров на совещание приглашать не стали, так как будущий план напрямую касался лишь боевых вымпелов. По уму следовало позвать Гаупта, но Храбров расценил, что при адмирале не сможет проводить полностью независимую линию, авторитета и возраста ему все еще не хватало.

— А Камимуру, значит, побоку, — дернул губой Андреев. — Незадача-с.

Собравшиеся расположились за капитанским столом на «Наследнике». В каюте разливалось благодатное тепло, а сквозь приоткрытый иллюминатор ветер тянул свежий, отдающий весной, воздух. Слышалось, как где-то ближе к грот-мачте раздаются удары молотком, там ставили новые заклепки. Снизу же что-то булькало и переливалось — как всегда вовремя трюмные механики решили продуть трубы гальюнов.

— У нас полностью отсутствует боевое слаживание, я не знаю, как ваши крейсера покажут себя в сражении, так что пока рандеву с Камимурой искать не станем. Для начала нами с Эрастом Модестовичем запланирована акция в заливе Броутона[32], — спокойно возразил Храбров. — А раз вы начали, Андрей Парфёнович, то вам и продолжать — в каком состоянии ваша «Россия» и в какой срок она готова выйти из гавани?

— У «России» разбита ходовая рубка, вы сами её видели, Евгений Петрович. И котлы у меня плохо держат давление, приходится долго разводить пары.

— Сколько времени потребуется для подготовки корабля?

— Ориентировочно восемь дней, — Андреев не скрывал, что ему не нравится сухой деловой тон, заданный Храбровым.

— Пять, Андрей Парфёнович. За пять дней рубку ваши матросики восстановят лучше, чем была. Да и с котлами что-то придумают, если проблема в принципе решаема. Теперь вы, Александр Федорович. Что с «Богатырём»?

— «Богатырь» в порядке, — уверенно заверил Стемман, положив руки на стол и неторопливо вращая обручальное кольцо на пальце.

— Через пять дней выйти сможете?

— Смогу хоть завтра.

— Двадцать два узла хода дадите?

— Дам двадцать три, но на полтора часа. На двадцати двух смогу идти часа три.

— Прекрасно, — Храбров удовлетворенно сжал кулак. — Николай Дмитриевич, что с «Громобоем»?

— Небольшая течь по правому борту, справимся с ней за пару дней. В остальном полный порядок, есть лишь мелкие несущественные трудности, — Дабич говорил четко, спокойно.

— Сможет «Громобой» выдавать стабильный ход в двадцать узлов?

— Нет, я и девятнадцать больше часа поддерживать не смогу, — Дабич сразу же ухватил невысказанную мысль. — Если вы хотите идти эскадрой на полных парах, то в отношении меня рассчитывайте лишь на восемнадцать узлов. И дело тут не в моем желании или нежелании, а в конструктивных особенностях «Громобоя». Заявленные двадцать узлов хода были достигнуты в 1900 году. С тех поры машины и котлы моложе не стали.

— Чертовски жаль… — протянул Храбров. Услышанное его совершенно не обрадовало. В планируемой операции он рассчитывал на «Громобоя», но только на соответствующем ходу, иначе и смысла его брать не имелось. И вроде пустяк, погрешность между девятнадцатью и восемнадцатью узлами совершенна не критична, но так лишь казалось на якоре в гавани, да на бумаге. В походе один узел мог означать разницу между успешным отходом или тем, что самураи догонят и навяжут невыгодный бой. — Евгений Александрович, что «Рюрик»?

— Можете рассчитывать на семнадцать узлов.Но у меня сложности с холодильниками, да и покраску нескольких отсеков стоит закончить, — отчитался Трусов.

— Заканчивайте в пять суток, — Храбров переглянулся с Харитоновым. Все было ясно, для той операции, что они подготовили, подходил один лишь «Богатырь». «Громобоя», как они рассчитывали изначально, пришлось исключать.

Следом он задал несколько вопросов Тундерману, а Подъяпольский подробно отчитался по миноносцам. Их во Владивостоке насчитывалось десять вымпелов, поделенных на два отделения, все номерные, а не эскадренные. Благодаря своим характеристикам, они больше подходили для охраны побережья, чем, собственно, и занимались, а не для использования в морских операциях.

— Может, нам стоит все же искать шансы в бою против эскадры Камимуры? — осторожно поинтересовался Дабич. — С вашим «Наследником», который пойдет первым в роли флагмана, у нас появилась внушительная огневая мощь и хорошая броня, так что теперь и о победе имеет смысл задуматься.

— Вы, безусловно, правы, — одобрил Храбров. — Но тут есть два дополнительных фактора. Во-первых, мы еще не научились чувствовать друг друга и не можем понимать скорость, маневренность и огневую возможность всех крейсеров, сведенных в один отряд. Каковы наши возможности, недостатки, что нам по силам? Насколько можно рисковать, а? Да что говорить, если мы ни разу не выходили в море все вместе? Вы не знаете, каков в деле «Наследник», а я не видел ни ваших комендоров, ни штурманов.

— С контр-адмиралом Иссеном в море мы выходили, — напомнил Трусов.

— Да, но не со мной. Вам надо узнать меня, а мне — вас, это я говорю без всяких нелицеприятных намеков, имея в виду простое боевое слаживание. А во-вторых, японцы знают, что «Наследник» перешел во Владивосток и не стоит сомневаться в том, что они усилят эскадру Камимуры. Так что наш с Эрастом Модестовичем замысел такой — после сегодняшнего совещания по отряду объявляется приказ, что через пять дней мы идем проливом Лаперуза на восточное побережье Японии. Там много беззащитных и вкусных целей, мне там понравилось, так что подобное решение никого не удивит. Во Владивостоке полно шпионов, пусть они услышат нашу задачу и передадут по инстанции полученную информацию.

— Мы уверены, что они ухватятся за ложную цель, она вполне укладывается в логику наших возможных действий, — добавил Харитонов. — У японцев на восточном побережье ежедневно проходит добрая сотня различных транспортников и рыбацких шхун, всех их требуется защищать. Адмирал Того не сможет не отреагировать и обязательно кого-нибудь туда отправит.

— А что на самом деле? — Андреев снял и протер пенсне.

— А на самом деле отряд идет до Находки и прячется в заливе Америка[33]. В пути мы заодно посмотрим, как наши крейсера умеют ходить эскадрой в кильватерном строю. В бухте отряд встанет на якорь, а «Наследник» и «Богатырь» на всех порах отправятся на юг, в залив Броутона. До него двести двадцать миль, так что дойдем быстро. На тамошнем побережье полно удобных мест, где японцы высаживают пехоту. Вот её-то мы и попробуем подловить, заодно постараемся потопить или взять в качестве приза какие-нибудь транспортники.

— Таковы указания Степана Осиповича? — уточнил Андреев.

— Командующий Тихоокеанской эскадрой предоставил мне полную свободу действий в рамках оперативно-тактической ситуации. Вас подобное устраивает?

— Вполне, — каперанг «России» взгляда не выдержал и опустил глаза на стол.

— Толково придумано, — одобрил Стемман. — У двух быстрых крейсеров может многое получиться.

— Именно на это мы и рассчитываем, — согласился Храбров. — Только от вас, господа, я требую строжайшей тайны об наших истинных планах. Пусть весь город и все вражеские шпионы знают, что мы пойдем проливом Лаперуза. Уверен, именно там нас и будет ждать адмирал Камимура.

— Но в планы стоит посвятить хотя бы старших офицеров и штурманов, — деликатно заметил Трусов.

— Нет, больше никого посвящать не будем. Посвятите в Находке, Евгений Александрович. Мы подойдем туда к вечеру, чтобы ночью незаметно уйти, так что время у вас будет в избытке. Утром Андрей Парфёнович поведет вас обратно во Владивосток.

— Хорошо, — согласился Андреев.

— И привыкайте хранить разумное молчание, господа. К слову, это не моя инициатива, таковы требования Степана Осиповича, — акцентировал Храбров. Вновь началась старая песня о том, что между офицерами секретов быть не должно. В Порт-Артуре моряки начали медленно привыкать к новым порядкам, здесь же все приходилось организовывать с нуля. Но эта была не самая серьезная и важная задача.

Обсуждая будущий план, Храбров целенаправленно хотел проверить, насколько капитаны могут хранить секреты. Особого отдела во Владивостоке пока не было, но прибывшие на борту «Наследника» Дитц и Колчак уже получили задания начать работу в данном направлении. Естественно, за пять дней они никого выявить не смогут, и каких-то прорывов от них ждать не следовало, но уж найти осведомителей на всех крейсерах и в порту им трудностей не составит. А значит, они будут знать о всех тех разговорах, что циркулируют среди нижних чинов, докеров, рабочих и прочего, связанного с портом, ремонтного люда. В итоге, они поймут, произошла ли утечка о том, куда пойдет отряд — на восток Японии через пролив Лаперуза, либо на юг, в залив Броутона.

Теперь, когда основные вопросы прояснились, перешли к более мелким деталям, обсудив роль миноносцев и прочих транспортников, на которые по случаю войны поставили сколько-то пушек. Сейчас они теоретически могли ловить японских рыбаков и вносить хоть какой-то вклад в общее дело.

Совещание заняло больше двух часов. В окончании Храбров многих удивил, предложив выпить за успех будущего рейда. Он самолично достал из бара две пузатые бутылки и вызвал Егория Афанасьева. Заранее предупрежденный вестовой мигом расставил на столе все необходимое — бокалы, легкую закуску, шоколад и орехи с пряностями.

— И откуда у вас такой необычный виски? — Дабич ловко подхватил бутылку и прочитал надпись на этикетке. — «Банзай», надо же, интересное название.

— Собственно, виски у японцев пока так себе, ничего особенного. Они лишь налаживают его производство. Конкретно этот мы в количестве нескольких ящиков взяли на одном из пароходов в качестве приза. Для всех собравшихся я приготовил презент по паре бутылок. Но тут главное символизм! — Храбров дождался, когда Харитонов всем разлил и поднял бокал. — Банзай, господа!

— Банзай! — дружно откликнулись капитаны. Даже на лице вечно недовольного Андреева появился намек на подобие улыбки.

Следующие пять дней прошли в рабочем деловом режиме. Крейсера и миноносцы штатно готовились к выходу в море, исправляли мелкие недочеты, бункеровались, проверяли боекомплекты, провиант, запасы свежей воды и все прочее, что полагалось в подобных случаях. По инициативе Храброва с них сняли треть деревянных шлюпок и баркасов, которые во время сражения давали прекрасную пищу для разгорания огня. Кроме того, с «Богатыря» удалили две 37-мм и четыре 47-мм пушки, поставив на освободившееся место самодельные броневые щиты.

Тем временем, в городе под большим секретом передавалась служебная информация о том, куда и зачем идет отряд. Везде фигурировали пролив Лаперуза и восточное побережье, про Корею никто и ничего не говорил. Как бы Храбров не относился к части капитанов, их профессиональным и личным способностям, подобное молчание свидетельствовало о том, что хранить секреты они умели. Прямо сейчас большего и не требовалось.

Колчак и Дитц занимались тем, что с помощью наблюдателей пытались выявить различные подозрительные элементы. В силу дефицита времени особых успехов от них ждать не приходились, но телеграф и телефон они взяли под контроль уже на второй день. На данном поприще наметились первые разногласия как со своим адмиралом Гауптом, так и с генерал-майором Колюбакиным. Различные доброхоты и крикуны уже успели пожаловаться на «драконовские» методы, которые ущемляют честь и свободы порядочных поданных Российской Империи. Если бы Храбров заранее не провентилировал данный вопрос, все могло бы приобрести более неприятный вид и привести к конфликту. А так он еще раз посетил Гаупта и Колюбакина, более подробно рассказав им о том, каких именно масштабов достигает шпионская активность японцев. Причем достигает под боком, на самом виду, а никто и ничего не делает.

Пока отряд готовился, выходившие на разведку миноносцы принесли известие, что в море были замечены два новых японских крейсера. Один удалось опознать как «Асаму», второй же остался неузнанным. Все это свидетельствовало о том, что самураи осознали исходящую от «Наследника» опасность и передали Камимуре дополнительные вымпелы. Данные меры работали против Владивостокского отряда, у противника вновь появился перевес в водоизмещении и орудиях, но зато теперь Макарову в Порт-Артуре стало малость посвободнее. Храбров не сомневался, что Степан Осипович сумеет этим воспользоваться, тем более, соответствующая шифровка в его Штаб ушла.

С сухопутного фронта новостей пока не поступало. На реке Ялу стоял Восточный отряд Манчжурской армии под командованием генерала Засулича. По отзывам, человеком тот был неуступчивым, смелым, и так просто с Ялы его не сковырнуть, но над ним находился Куропаткин, а с таким командующим и врагов не нужно. Так что японцы наращивали силы, а Засулич готовился их отразить.

Благодаря тому, что в новой истории Макаров выжил и флот действовал более активно, ход войны начал меняться даже на суше. Поначалу эти изменения не казались столь заметны, но постепенно их число все увеличивалось и увеличивалось. Уже сейчас было видно, что японцы отстают от того графика развития события, который Храбров помнил по прошлой жизни и который записал в своей конторской книге.

И все же он понимал, что ему желательно каким-то образом если и не встретиться с Императором, то хотя бы донести до него определенного рода информацию. Настало время вновь обратиться к «чудесным видениям» о том, что Куропаткина надо снимать, иначе страну ждет крах. В любом случае следовало менять ситуацию, а то Куропаткин вновь умудрится в одиночку проиграть войну, несмотря на успехи флота.

Броненосцы в Порт-Артуре продолжали ремонтироваться, а так как дело продвигалось не быстро, то и говорить о нем не приходилось. Так что особых новостей больше не было. Поэтому во Владивостоке поводом для всяческих пересуд и обсуждений на время стали три темы. Первая заключалась в том, что в январе во Владивостоке сгорел городской театр, а общий ущерб оценили в сто тысяч рублей. Объявили сбор средств на новый, так как в условиях войны культурный город никак не мог без подобного обойтись. Вторая тема касалась самого Храброва и того, как он себя покажет в новом качестве, что от него ждать, к чему готовиться и долго ли он продержится на месте, а то прецеденты в лице Рейценштейна и Иссена ясно показывали, что командующие здесь надолго не задерживались. Третья тема так же была невероятна важна и занимала все общественное внимание: 19 апреля в Торонто произошел «великий» пожар, уничтоживший большую часть города. Газеты в красках пересказывали случившийся ужас, смакуя детали и давя на жалость. Естественно, нашлись небезразличные люди, которые сразу же объявили сбор денег для помощи несчастным канадцам. На помощь российскому отряду крейсеров жертвовать они не хотели, а вот заморским друзьям — пожалуйста.

Удивительно, но общественный резонанс оказался столь велик, что Храбров был вынужден подписать отдельный приказ, в котором указал, что во время войны не только моряки, но и все без исключения честные граждане и служащие порта должны прежде всего думать о своем флоте, а не о чем-то другом.

— У нас здесь свой пожар, пожар войны с Японией, господа, — говорил он во время встреч с корреспондентами газет. — Так что предлагаю для начала выиграть войну, а уже затем помогать несчастным жителям Торонто.

Подобные взгляды не добавили ему популярности среди части граждан Владивостока. В газете «Дальний Восток» даже появилась карикатура, где огромного роста Храбров с треуголкой на голове стоит на земном шаре, и не обращая внимания, что за океаном полыхает пожар, чиркает спичками, пытаясь поджечь Японию с севера.

С автором статьи, пустоголовым репортером по фамилии Блюмкин, побеседовал Колчак, а в редакцию газеты заглянул сам Храбров. В результате пишущая братия прониклась важностью момента и в следующем номере выпустила новую статью, в которой извинилась за карикатуру и вообще, призывала всех на борьбу с «японской военщиной».

Благополучно решился вопрос с военными трофеями. Их надлежало передавать специальному Владивостокскому призовому суду, который будет определять правомерность действий российских моряков и дальнейшую судьбу грузов. Особенно радовало, что процент с приза шел тому, кто его непосредственно захватил. Данное известие мигом заставило предприимчивую публику проникнуться патриотическими идеями и понять, как сильно они, оказывается, любят Родину. К Храброву зачастили различные ходоки, интересующиеся, каким образом можно поучаствовать в поиске на море вражеской контрабанды.

Так что трофейные сапоги с «Магнолии» вручили матросам на полностью законных основаниях. Правда, подбирая подходящую обувь, ревизору Зубову пришлось повозиться. Средний размер стопы бесстрашных, но мелковатых островных самураев и русских богатырей, которых часто набирали во флот, отличался разительно. Зато матросы были довольны даже такому, относительно скромному, подарку. Щеголяя новыми сапогами по кабакам, они всем говорили, что «Храбров наш добёр».

Во Владивостоке имелось четыре превосходных заведения с хорошей кухней и неплохой культурной программой. «Тихий океан» представлял собой гостиницу с рестораном, тропическим садом и хором. «Европейская» радовала страстным цыганским пением, а в «Гамартели» до утра играл румынский ансамбль со скрипками. Самым престижным считался «Шато-де-Флер». Кроме превосходной кухни, там имелось кабаре с канканом и шансонетками, а официанты укомплектовывались вежливыми китайцами. Один из них, некто Ван Сю, щеголял в белоснежном фраке, умел поддержать разговор на любую тему, владел десятком языков и считался местной достопримечательностью.

Храброва он заинтересовал тем, что через него ежедневно проходил невероятный объём всевозможной информации. В перспективе китаец мог бы стать ценным активом Особого отдела. Так что к Ван Сю следовало присмотреться повнимательней.

А еще «Шато-де-Флер» посещало множество утонченных и красивейших дам. С Юстысей Олех Храбров разошелся, так как прекрасно понимал, что прекрасная полька не станет ждать его несколько месяцев. Куда проще было сразу отрубить концы и разойтись, как в море корабли. Так он и поступил, и теперь, как опытный охотник, высматривал во Владивостоке беззащитных курочек, готовых скрасить суровые будни простого каперанга Российского флота.

Несколько подходящих кандидатур нашлось, часть из них вполне благосклонно отнеслась к тем знакам внимания, что Храбров успел сделать, но все откладывалось до момента возвращения из похода. Пока же отвлекаться было нельзя, целиком сосредоточившись на служебных делах.

На пятнадцать часов 25 апреля он объявил выход Владивостокского отряда крейсеров, а сам в последний вечер написал письма жене и детям. Особо геройствовать Храбров не собирался, но в море могло случиться всякое, так что весточка родным точно не выглядела лишней.

С женой он особо не откровенничал, лишь вложил в письмо денег, а вот с детьми, особенно Ромкой, общался серьезно, интересуясь успехами сына и давая ему различные советы.

Закончив, он принял душ, умылся и постарался уснуть. «Наследник» тихо покачивался на волнах, убаюкивая своего капитана, но сон к Храброву не шел. В голове крутилось множество планов, что он успел сделать, а что только предстоит, и как вообще можно еще значительней повлиять на ход войны.

Со дня на день во Владик должны были прибыть подводные лодки «Дельфин» и «Сом», на которые у него имелись определенные резоны. В планах важное место занимал Особый отдел и множество других проектов, включая возможный обстрел с моря парочки японских портов, но главнейшую роль играло будущее сражение с эскадрой адмирала Камимуры. В настоящий момент было совершенно непонятно, где, когда и при каких условиях оно состоится, но то, что подобное неизбежно, Храбров не сомневался. Собственно, именно за этим Макаров его сюда и отправил.

Пока же для генерального сражения время еще не настало, отряд просто не был к нему готов. Следовало собрать крейсера в единый кулак, донести до капитанов свою энергию и мотивацию, проверив их в небольшом деле. Рейценштейн и Иссен их сильно разбаловали, научив служить в спокойном и неторопливом режиме без лишних нервов и спешки. Подобное следовало менять как можно быстрее, желательно, в деле.

Именно таким небольшим делом служил подготовленный поход. Плохо то, что их не сможет поддержать «Громобой», как Храбров рассчитывал изначально. Но операция планировалась быстрой, скорость здесь имела определяющее значение. «Громобой», не говоря про более медленные «Россию» и «Рюрика» могли помешать всему отряду, дав японцам себя догнать.

Храбров решил начать руководство отрядом с быстрого кинжального удара. Неожиданного и успешного, который поднимет морякам дух и заложит первый камень в фундамент будущего успеха. Позволяя себе помечтать, он представлял стремительные морские операции, когда противник начинал паниковать, не имея возможности предугадать, когда и откуда на горизонте появятся быстрые силуэты гордых российских крейсеров. Именно об этом он и размышлял до самого утра, пока сон наконец-то не сморил его.

Глава 18

Как и запланировал Храбров, Владивостокский отряд крейсеров покинул гавань в пятнадцать часов. В отличие от Порт-Артура, где каждый выход эскадры в море сопровождался бравыми звуками марша и чуть ли не крестным ходом, здесь все было куда проще. Собравшаяся на Адмиральском причале публика, очищенный от гражданских судов фарватер Золотого Рога, да холостые выстрелы со стороны Тигровой береговой батареи, вот и все проводы. Ни молебнов тебе, ни музыки…

Колчак молча провожал взглядом Успенский собор, Гнилой Угол, речку Объяснений и здание железнодорожного вокзала, прикрытое зеленеющими деревьями. Очередной выход в море обещал новые возможности, хотя и на берегу дел было много. Храбров своих офицеров всячески привечал, не позволял затирать их в отношении наград, но и спрашивал соответственно, заставляя выкладываться по максимуму. Так что Колчаку и Дитцу кроме своих прямых корабельных обязанностей теперь приходилось и во Владивостоке заниматься вопросами Особого отдела, а успехами в данном направлении похвастаться они не могли. Пока не могли, как твердо верил Колчак, так как у них просто не хватало времени, в городе они пробыли всего пять суток и вот, пожалуйста, новый поход. Не всем нравилась подобная «торопливость», особенно это касалось заслуженных пожилых каперангов, но молодые офицеры прекрасно понимали, что в условиях войны иначе действовать нельзя.

Уссурийский залив был относительно спокойным, дул твердый зюйд-вест. С неба моросил мелкий противный дождь. «Наследник» шел во главе эскадры на четырнадцати узлах. В кильватере за ним держался «Богатырь», затем «Громобой», «Россия», а концевым — «Рюрик». Миноносцы из отряда Подъяпольского рыскали по сторонам. «Лена» и прочие корабли остались дома.

Офицеры негромко переговаривались, изредка оглядывая пустынное море. В проливе Аскольд появилось хоть какое-то разнообразие — безрадостные берега с двух сторон, сопки, чайки да бакланы.

До бухты Америка дошли меньше чем за четыре часа. Сама бухта представляла собой тихое безрадостное место. Раньше тут находилась торговая фактория, но ее уже лет двадцать, как закрыли, а чиновники разъехались. Теперь здесь стоял крошечный военный пост и проживало менее шести сотен жителей, в основном крестьян, рыбаков и охотников. С началом войны японцы сюда заходили, даже вроде постреляли и сожгли военный пост, но в связи с полнейшей незначительностью Находки быстро убрались домой. Весь их рейд оказался совершенно бесполезным, они больше угля пожгли, чем принесли вреда. Пост мигом отстроили, благо само здание было деревянным, а люди продолжили жить, словно ничего и не случилось. Саму же военную службу, которую приравнивали к каторге, здесь нёс десяток уссурийских казаков во главе с урядником. По слухам, от тоски и полной безнадежности они чуть ли не в петлю лезли.

Увидев корабли под Андреевский флагом, местные моментально высыпали на берег. Тем более, у них и весомый повод для радости имелся — по инициативе старшего офицера Харитонова для них во Владивостоке на добровольных началах собрали больше трех тонн груза из провианта, всякой необходимой в хозяйстве мелочевки, одежды и всего прочего.

В восемь вечера, как и предполагалось, «Наследник» и «Богатырь» попрощались с товарищами и выдвинулись на юг, держа курс на залив Броутона и расположенный там же порт Лазарева[34]. Японцы называли его Гензан и он выступал крупнейшей гаванью на восточном побережье Корейского полуострова для приема пехоты, всевозможного вооружения и амуниции, которые затем непрерывным потоком переправляли в Первую армию генерала Куроки. Там же находились склады с запасами медикаментов, провианта, топлива и всего прочего. До Лазарева насчитывалось порядка трехсот тридцати миль и данное расстояние планировалось пройти за двадцать часов. Экономя уголь, шли на шестнадцати узлах.

Переход до залива Броутона ничем интересным не запомнился, Колчак лишь ощущал, как от часа к часу все сильнее в сердце заползает азарт и нетерпение. Ночью экипаж спал плохо, да и утром все разговоры касались лишь того, встретится ли им адмирал Камимура со своей эскадрой или нет. В случае первого варианта пришлось бы отходить, поставив крест на перспективной возможности, от которой ждали немалого.

В пути несколько раз попадались транспортники, но они были далеко и гоняться за ними никому не хотелось — впереди ждала более привлекательная цель.

К Гензану крейсера подошли не вдоль побережья, а с моря, подняв ход до двадцати узлов. Мин в местных водах можно было не опасаться. В нынешней войне бухта являлась крупнейшими воротами на континент, так что японцы непрерывным потоком перекидывали сюда свои суда с пехотой и оружием. Они шли мощным потоком, а взрываться на собственных минах никому не хотелось.

Первыми на горизонте показались два маленьких островка, Йодо и Ундо, предваряющие вход в залив. Джонки и прочая рыбацкая мелочь разбегалась при виде российских крейсеров, словно тюлени при появлении касаток. Офицеры заняли места в боевой рубке, раздавались спокойные команды, работал машинный телеграф, все проходило в штатном режиме. Колчак буквально чувствовал, как паника стремительно распространяется по местным водам, японцы оказались совершенно не готовы к тому сюрпризу, что для них подготовили.

Форштевни вспенивали волну, острова прошли бодро. За ними открылись еще несколько клочков суши и широкая, в восемь миль, гавань Гензана. Справа ее ограничивал полуостров Нахимова, а слева находился непосредственно японский порт.

— Вижу множество транспортников и один миноносец, эскадры Камимуры не наблюдаю, — бодро доложил наблюдатель с фок-марса. До Гензана оставалось чуть более пяти миль, берег уже можно было рассматривать в бинокль и Колчак увидел, как к ним бесстрашно устремился единственный оставшийся в гавани защитник — юркий миноносец.

— Сорок девять кабельтовых до миноносца! — отрапортовали на дальномере.

— Уничтожить цель! — приказал Храбров. Орудия были готовы, сразу же раздался пристрелочный выстрел, затем еще один. Оба они поразили лишь воду, а между тем дистанция между идущими навстречу друг другу военными кораблями стремительно сокращалась.

Раздались выстрелы «Богатыря». Некоторое время японскому миноносцу удавалось оставаться невредимым, он сам пытался вести ответный огонь, но затем пошли попадания. Комендоры наконец-то нащупали верную дистанцию, пристрелялись и снаряд 152-мм пушки «Наследника» с грохотом разорвался о носовую пушку неприятеля. Одновременно с этим сам миноносец выпустил торпеду, а выстрел «Богатыря» пришелся во вражеский борт.

— Четыре румба вправо! — приказал Храбров, уходя от торпедной атаки. «Богатырь» синхронно выполнил маневр, в то время как орудия левых бортов азартно поливали японца стальным шквалом.

— Это вам за Артур! За «Полтаву» и «Палладу»! За великого князя и адмирала Моласа! — слышались азартные выкрики матросов, пока боцманы не заставили их замолчать.

Отважный, но одинокий японский миноносец свалился в неуправляемую циркуляцию, но сдаваться не собирался и продолжал отстреливаться. Его 76-мм пушка успела два раза попасть по «Наследнику», но броня крейсера приняла на себя весь урон без всяких последствий. Сам же миноносец окончательно потерял ход и теперь представлял легкую цель. Главный калибр «Наследника» в бою каперанг не использовал, сберегая ресурс стволов, но стрельбу деловито продолжали 152-мм и неснятые 76-мм орудия.

Минут через пять дымящийся миноносец перестал оказывать сопротивление и начал медленно тонуть. Храбров приказал спустить спасательные шлюпки, а сам выдвинулся еще дальше, встав в непосредственной близости Гензана.

Из гавани открывался прекрасный вид на все устройство японского порта. Основными сооружениями здесь выступали причалы, казармы, конюшни, различные склады и какие-то неустановленные сооружения явно служебного назначения. Из высокой трубы котельной поднималась тонкая струйка дыма. Для защиты неприятель успел соорудить слабенькую артиллерийскую батарею. Именно на её подавление крейсера и сосредоточились.

Определив дистанцию, слово взял главный калибр «Наследника», которому вторили орудия «Богатыря». Крейсера прошлись вдоль побережья, затем развернулись и отстрелялись другим бортом, после чего сопротивлении батареи начало снижаться. Несколько раз самураи праздновали небольшой успех, изуродовав на крейсере одну из труб и зацепив грот-мачту. По «Богатырю» так же попали, там даже успел вспыхнуть пожар, который быстро потушили, но больше повреждений российские корабли не получили.

А затем началось избиение, крейсера стали походить на двух забравшихся в курятник лисиц. И здесь не нашлось того, кто мог бы дать им отпор. Все указывало, что адмирал Камимура поверил сведениям о том, что русский флот идет к проливу Лаперуза и отвел туда всю свою эскадру.

Колчак видел, как маленькие фигурки облаченных в пехотную форму японцев выбегают из казарм и пытаются бежать куда-то вглубь города и еще дальше, в горы, лишь бы подальше от русских пушек. Среди них попадались матросики и гражданский люд. Обезумевшие лошади метались по улочкам, усиливая всеобщую панику. Несколько особо умных транспортников развели пары и попытались под шумок ускользнуть из гавани. Два выстрела перед форштевнем и один, пришедшийся в борт, мигом заставили их прийти в себя и вернуться обратно к причалам. Четыре мирных парохода, два под английским флагом, одного под американским и французским, никто, естественно не трогал, дав спокойно выйти в море.

Подавив остатки сопротивления, крейсера принялись «утюжить», как метко выразился Храбров, Гензан — все его казармы, склады и постройки. Корабли окутывались дымом пороховых газов и содрогались от отдачи пушек. Через некоторое время пожар вспыхнул в одном месте, затем в другом, а обстрел лишь набирал обороты.

И все же, каперанг приказал вести огонь с умом, во возможности щадя гражданские постройки. Ни один снаряд не упал в крупный рыбацкий поселок, находящийся севернее Гензана, хотя там и суетились, словно перед Вторым Пришествием. Да и здание госпиталя пощадили.

Мичман Жилин безвылазно находился в радиорубке и слушал эфир на предмет возвращения Камимуры, а наблюдатели на фок-марсе не спускали глаз с моря, высматривая возможные дымы и оберегая крейсера от непредвиденных обстоятельств.

— Но ведь так нельзя! — Колчак обходил несколько постов и когда вернулся в боевую рубку стал свидетелем неприятного разговора. Возмущался старший штурманский офицер Сергей Януковский и обращался он к командиру. — Одно дело воевать с вражескими броненосцами, но совсем другое — разрушать мирный город. Это же варварство какое-то, натуральный геноцид!

— Неужели? — Храбров опустил бинокль и недобро усмехнулся. — А обстрел японцами Артура и Владивостока? Это не геноцид? Почему мы должны терпеть их наглые выходки и действовать иначе?

— За время этих обстрелов никто не пострадал, — смело возразил Януковский. Он попеременно то бледнел, то краснел и выглядел возбужденным, нервным, понимая, что ничем хорошим подобное поведение в условиях боя для него не закончится. Еще ранее, во время обхода Японии и охоты за транспортниками Сережка уже начал высказываться в том духе, что подобная война ниже достоинства русского моряка. Он страстно убеждал товарищей, что цели следует выбирать исключительно военные. Колчак не поддерживал столь мирные взгляды, с его точки зрения они выглядели недопустимым позерством. К счастью, аналогичных суждений придерживалась большая часть кают-компании. И все же Януковский не смог смолчать при виде нынешнего зрелища. Видно, его пылкую и впечатлительную натуру подобное окончательно расстроило.

— Нет, русские люди пострадали. И пусть их насчитывается немного, но факт никуда не денешь. Как видите, японцам плевать на мирных подданых Российской Империи! Но дело в другом, японцы воюют решительно, во всю силу, а вы предлагаете делать им какие-то скидки, давать фору, так? Для чего и почему? И потом — здесь нет мирных жителей, детей или стариков. Гензан целиком военный объект, тут стоит лишь пехота да армейская обслуга.

— Но в бинокль я видел бегущих женщин! — чуть ли не выкрикнул Януковский.

— Верно, женщин видел и я, — согласился Харитонов. Прочие находившиеся в рубки офицеры стояли, широко раскрыв глаза и не зная, что делать — подобные сцены происходили нечасто и от того, как повернулось дело, от разлада среди своих же, Колчак чувствовал какое-то смутное неприятное неудовольствие. Тягучий осадок, который словно бы принизил радость от удачного рейда. — Но все были в военной форме. А если и нет, они в любом случае служат в армии, а не приехали сюда на отдых поправить здоровье.

— Общественность нас осудит! — пылко произнес Януковский. — Я отказываюсь принимать участие в подобных акциях!

— Сергей Янович, что с вами? — потрясенный Харитонов повысил голос.

— Я вас понял, — Храбров глубоко вздохнул и некоторое время молчал рассматривал своего старшего штурманского офицера, словно видел его впервые. — Думаю, по возвращению во Владивосток вам следует искать для дальнейшей службы другой, более мирный корабль, соответствующей вашим воззрениям. А пока требую покинуть боевую рубку — здесь вам больше не место. Отправляйтесь в собственную каюту под арест!

— Есть! — Януковский четко козырнул и с гордо поднятой головой удалился. Правда, Колчак заметил, что руки его подрагивают мелкой дрожью.

— Сегодня проведем общее совещание, — Храбров пробежался взглядом по офицерам. — А пока у меня единственный вопрос — здесь есть те, ко поддерживает пацифистские взгляды лейтенанта Януковского? Нет? Прекрасно! Продолжаем обстрел. Эраст Модестович, сообщите мичману Ростоцкому, что с этой минуты от исполняет обязанности старшего штурманского офицера.

Колчак промолчал. Он никому и никогда не боялся говорить правду. И если бы совесть подсказала, молчать бы не стал и сейчас. Но совесть никак себя не проявляла, крейсера пришли не в мирный город, а на важнейшую базу японской армии. Здесь у них сосредоточились огромные людские резервы, множество оружия, обмундирования и продовольствия. Мирные жители если и присутствовали, то их общая численность стремилась к минимальному проценту на фоне тех сил, что японцы непрерывным потоком вливали в Корейскую армию через Гензан. Это были главные их ворота, разведка неоднократно докладывала о важности данного объекта.

Отработав по порту, казармам, котельной и внушительным запасам угля, на «Наследнике» подняли сигнал экипажам всех транспортников покинуть суда. Либо японцы прекрасно понимали общую морскую терминологию, либо и сами догадались, чем все закончится, но их шлюпки потянулись к берегу. Выждав полчаса, крейсера принялись расстреливать стоящие на якорях транспортники. Их насчитывалось свыше двадцати единиц, как внушительных, способных перевезти целый кавалерийский полк, так и куда более скромных в размерах. Досматривать никого не стали — все это было лишним, да и времени на подобное тратить совершенно не хотелось.

С погибшего миноносца сняли японских пленных, разместив их на «Наследнике». Храбров не пожелал возиться с ранеными и позволил им всем отправиться на берег.

Через час два российских крейсера покинули гавань. Позади таял в дымке превращенный в горящий ад Гензан. Языки пламени продолжали жадно тянуться ко всему, что могло гореть. Ветер разгонял черные клубы дыма. В двух местах еще долго что-то взрывалось и сверкало, наподобие фейерверка, похоже, крейсера сумели уничтожить внушительные запасы боеприпасов. Горы угля дымили на полгоризонта, обещая гореть еще несколько суток.

Колчак кинул последний взгляд на некогда крупный японский порт. Ныне от него остались одни головешки, пепел да развалины. Лейтенант даже представить не мог, какой материальный ущерб они нанесли противнику. Вероятно, рассыпавшихся по городу и горам пехоты и войсковой обслуги погибло не так уж и много, вряд ли больше тысячи. Зато финансовые потери выглядели просто фантастическим. Потопленный миноносец, два десятка перевозивших войска транспортников, пяток подвернувшихся под руку рыбацких шхун, несколько казарм, склады с провиантом, формой и боеприпасами, лошади и упряжки, сожжённые причалы и государственные учреждения… Сколько это в рублях? Миллион? Два? Больше? Меньше? Масштаб подобного плохо укладывался в голове, во всяком случае, прямо сейчас все это было трудно свести в единую систему и подвести к общему знаменателю.

Вероятно, плачевный итог подведут сами японцы. По своему обыкновению они его существенно занизят. Да заодно поднимут в прессе вой о нападении на мирный беззащитный город, но это было и так ясно.

И все же Колчак чувствовал, что это победа. Пусть и локальная, но невероятно важная. Крейсера показали, для чего они нужны флоту и стране. И показали, что на такие корабли каперангами стоит ставить людей исключительно смелых, решительных, не боящихся брать на себя ответственность.

— Вот так, брат, дали прикурить япошкам! А Кикимора нас у Лаперуза ищет, ну пусть и дальше ищет! Хорошо вдарили супостату, теперь одумаются! — тут и там слышались разговоры матросов. То, что они полностью поддерживали Храброва, помогло и Колчаку окончательно убедиться, что все сделано правильно. И законов, Божественных и человеческих, моряки не нарушали.

Прямо в море провели небольшие ремонтные работы, а заодно прочистили оружейные стволы, для чего использовали банники — щетки на длинном деревянном древке. После работ экипажу раздали сытный ужин и по полной чарке водки, а затем всем, за исключением ходовой вахты, позволили отдыхать.

Ближе к полуночи, когда крейсера отошли от Гензано на полторы сотни миль и легли в дрейф, Храбров провел общее совещание офицеров, на котором присутствовал и прибывший с «Богатыря» Стемман. На нем каперанг не оправдывался и ясно показал, что никакой вины за собой не чувствует.

— Привыкайте действовать смело и дерзко, господа, — говорил он. — Именно такую линию я и буду продвигать дальше. Тех же, кто не согласен, держать у себя не стану. Пожалуйста, переводитесь на другие корабли, рекомендации я вам дам самые лучшие.

Никто не возражал и не противоречил Храброву. Януковскому не позволялось выходить из каюты, а прочие целиком поддерживали своего капитана. Еще ранее офицеры успели переговорить и прийти к общей, устроивших всех мысли: Храбров действует жёстко, но не жестоко.

После того, как главный вопрос благополучно разрешился, командир пригласил Стеммана и часть офицеров, включая самого Колчака, на поздний ужин к себе в каюту.

Стол выглядел обильным, кроме блюд подали коньяк и шампанское. Храбров и Харитонов явно показывали, что отмечают успех.

— За победу России в нынешней войне! — провозгласил Храбров первый тост, поднимая бокал. Офицеры выпили и приступили к еде. Некоторое время слышалось лишь позвякивание столовых приборов, да негромкие переговоры. После второго тоста «За Российский флот» алкоголь начал действовать, располагая к теплой душевной беседе.

— А что, господа, может нам не стоит торопиться во Владивосток? — Храбров хитро прищурился.

— Евгений Петрович, вы предлагаете продолжить рейдерскую операцию? — первым догадался Колчак.

— В точку, Александр Васильевич, — одобрил каперанг. — Угля мы взяли с избытком, нам его еще на шесть тысяч миль хватит. Смертельно раненых нет, крейсера наши в полном порядке, особых повреждений не получено, а механизмы работают удовлетворительно. Так зачем идти домой, если перед нами все западное японской побережье?

— А эскадра Камимуры? — напомнил Стемман.

— Ход в двадцать три узла позволит нам уйти от японцев, — сразу же возразил Харитонов. — Самые быстрые у них «Токива» да «Асама», остальные с трудом дадут двадцать узлов. И как вы думаете, что будет делать Камимура, когда поймет, что нас у Лаперуза нет, а Гензана сгорел дотла?

— Бросится к Владивостоку, перехватывать нас в Уссурийском заливе, — предположил Бахирев.

— Верно, но там он ни для кого не опасен, — улыбнулся Храбров. — Каперанг Андреев по моему приказу уже возвратился из Находки в гавань, а батареи генерала Воронца не дадут японцам провернуть аналогичный номер во Владивостоке. Так что пусть стоит и ждет.

— А мы? — за всех поинтересовался Дитц.

— Знаете, что господа… — задумчиво протянул Храбров, откладывая вилку и вытирая салфеткой губы. — Мне кажется, Владивостокский отряд обладает невероятным преимуществом. Нам не надо защищать собственные коммуникации или города на Дальнем Востоке. Они либо сами могут о себе позаботится, как Владивосток, либо вовсе не представляют никакой ценности для врага, как та же Находка. Теоретически, самураи могут обстрелять Николаевск[35] или даже Магадан, но идти туда долго, да и обратно не меньше, так что овчинка выделки не стоит. Тем более, у них другая, куда более важная стратегическая задача — охрана собственного побережья и пароходов, без поставок продукции из США они быстро проиграют войну. Так что Камимура будет ловить нас, но океан большой, да и Япония не такая уж маленькая. Сегодня мы ударим здесь, завтра там — пусть мечется и гоняется за нами себе на здоровье.

— Значит, будем крейсировать, — согласился Зубов. — Похоже, мне вновь придется как-то оприходовать наши будущие призы.

— Как будто ты этому не рад, — хохотнул Рощин. — Положенный-то процент нам всем будут платить исправно!

— Да, и это тоже, — согласился Храбров и замолчал, обдумывая какую-то мысль. — Я не считаю себя выдающимся командиром, но, по-моему, уровень возможной угрозы, исходящей от мобильного крейсерского отряда, никто до настоящего момента толком и не понимал. А для Японии, с ее-то целиком морскими границами и путями снабжения, такая угроза вообще возрастает десятикратно. Если мы будем действовать с умом, примерно так же, как и в Гензана, они взвоют! Так что предлагаю тост — за наши крейсера!

— За крейсера! — дружно откликнулись офицеры.

Глава 19

После рейда на Гензан два российских крейсера больше недели курсировали вдоль западного побережья Японии, от острова Окиносима на юге до Сунгарского пролива на севере. И время это не прошло впустую.

Поначалу корабли лишь пережигали уголь да расходовали ресурс машин, задержав всего десяток рыбацких джонок. Отправляя экипаж на берег, они топили невзрачные лохани и двигались дальше, рыская, словно касатки в поисках достойной добычи.

Удача улыбнулось 1 мая, они остановили для досмотра пароход, перевозивший триста человек пехоты под командованием пяти офицеров. В условиях, когда каждый узел хода имел значение, таскать за собой тихоходный борт выглядело не лучшей затеей. Так что японцев взяли в плен, а судно потопили.

Затем был крупный транспортник с грузом вяленой рыбы и риса. Провианта, который предназначался для сухопутной армии генерала Куроки, оказалось столь много, что на крейсера взяли лишь часть, остальное же пустили ко дну. Теперь было чем кормить военнопленных, да и собственное меню разнообразить не помешало.

Японцы понимали, чем чреваты подобные плавания и на время задержали отправку новых грузов, но «Наследник» и «Богатырь» никуда не уходили, часы тикали, война продолжалась, армия хотела есть каждый день и что-то делать следовало.

Эскадра Камимуры вернулась в Гензан, после чего принялась курсировать между тридцать девятой и сороковой параллелью, пытаясь поймать русских. Храбров и Стемман несколько раз наблюдали японские дымы и неизменно уходили в любом удобном для себя направлении, не давая врагу того, что тот так жаждал — честного сражения.

Камимура очутился в крайне непростом положении. Его эскадру усилили до восьми крейсеров, кроме «Асамы» передав еще и «Касугу», но он в любом случае не мог пускать свои вымпелы по одному или два, учитывая огневую мощь «Наследника». Даже группа в три единицы выглядела спорной, так как при таком соотношении Храбров вероятно бы не отказался принять бой. Так что Камимура разделил эскадру на два отряда по четыре крейсера, придал им по нескольку миноносцев и продолжал бороздить Восточное море, надеясь на удачу. Но удача ему не благоволила, русские крейсера не собирались сражаться, продолжая появляться то тут, то там, ночью изменяя курс и с рассветом выходя к совершенно неожиданной точке.

В один из дней удалось остановить транспортник с углем и проведя бункеровку в море, частично пополнить собственные запасы. Довести дело до конца помешали появившиеся на горизонте дымы Камимуры. Храбров приказал отходить, посадив экипаж на шлюпки и отправив на дно десятки тонн неплохого топлива. Затем каперанг рискнул и приблизился к Сангарскому проливу, который служил японцам одной из главных морских магистралей. В сам пролив, который начинался с узкого, в одиннадцать миль, прохода между двумя берегами, входить выглядело делом рискованным, тем более добыча и так нашлась. Крейсера задержали шхуну с армейским обмундированием, гимнастерками, брюками и кепи, все цвета хаки. Естественно, ее потопили, взяв часть груза, но теперь два красавца крейсера стали походить не на строгие военные корабли, а на заурядных торговцев, заваленных товаром от киля до клотика.

В планы существенную корректировку внес неожиданно налетевший весенний шторм, который крейсера встретили в открытом море. Шторм ревел, корабли на огромных волнах мотало, подобно щепкам, а от дикой качки слегла треть экипажа, хотя все вроде как давно позабыли, что такое морская болезнь. Валяло так, что двух матросов смыло за борт. Стихия гневалась и словно требовало жертв. Кроме людей, пострадали и сами крейсера. У «Богатыря» открылась течь, а кормовую башню главного калибра «Наследника» вновь заклинило от многочасовой тряски. Похоже, данная неполадка становилось традицией или конструктивной особенностью, неким просчетом, допущенном англичанами при строительстве.

К тому же, запасы угля начинали подходить к концу, механизмы, особенно ходовая часть, нуждались в осмотре и частичном ремонте, да и люди начали уставать. Долго в подобном режиме находиться было сложно, так можно было пережечь не только корабли, но и подчиненных. Храбров вынужденно приказал взять курс на Владивосток.

В очередной раз увидев дымы Камимуры, крейсера демонстративно отошли на юг, но с наступлением сумерек изменили направление и отправились домой. Шли всю ночь, ориентируясь по счислениям, так как небо заволокли тучи. Волнение усилилось, корабли раскачивались и скрипели железом, как живые.

Во Владивосток «Наследник» и «Богатырь» возвратились ранним утром 5 мая. Денёк обещал выйти на загляденье теплым и приветливым. Под стань ему было и настроение Храброва, внутренний барометр твердо показывал «ясно».

Семафор отработал положенные сигналы, ориентируясь на береговые батареи. Дождавшись очередной «собачки», крейсера неторопливо зашли в Золотой Рог.

— Ага, вижу «Россию» и всех прочих, значит, никаких неприятностей не случилось, — удовлетворенно констатировал Харитонов, оглядывая гавань.

— А с чего быть неприятностям? — возразил Храбров. — Андреев не из тех, кто рискнет просто так выходить в море, да и приказ я ему оставил ясный — оставаться здесь и ожидать нас.

— Все же не стоит недооценивать японцев, какую-нибудь гадость придумать они могли, — возразил старший офицер.

— Конечно, могли, и никто их не недооценивает. Но меня сейчас другое волнует — что Степан Осипович думает о нашем рейде.

— И интересно, что пишет пресса, — добавил друг. В пути они имели возможность брать с захваченных судов свежие газеты, преимущественно японские, но не все они успели описать сожжение Гензана и то, что последовало дальше.

Было так рано, что на причалах не наблюдалось и намека на зевак или встречающих. «Наследник» и «Богатырь» тихо прошли вглубь Золотого Рога и встали на якоря, после чего Храбров вызвал к себе Андреева.

Тот явился не сразу, пока его разбудили, пока он оделся и сел в катер, прошло больше двадцати минут. Да и никаких важных новостей у него не оказалось.

— Эскадра Камимуры появлялась у Владивостока, — отчитался он. — Но близко из-за наших батарей и мин японцы не подходили, постреливали и курсировали на отдалении, а через сутки так и вовсе ушли, вероятно, получив известия о вашей активности на своем побережье.

Сведения оказались примерно такими, каких Храбров и ожидал. Дав указание Януковскому отправляться на берег, но Владивосток не покидать ни при каких обстоятельствах и быть готовым в любой момент предстать перед офицерским судом за отказ исполнять приказ в условиях боя, каперанг и сам отбыл в Морской Штаб.

В тот момент, когда во время боя Януковский вздумал встать в позу, Храброву пришлось сильно постараться, чтобы сдержать себя. Хорошо, что сдержался, иначе бы жалел, потеряв лицо, как говорили японцы. Теперь же лейтенанта ждал суд, увольнение с флота, а может, что и похуже. Но проблема заключалась не в нем одном, а в самом РИФе, где многие офицеры так же страдали избытком рыцарского человеколюбия. Сами по себе подобные качества внушали лишь уважение, но люди не понимали, когда они уместны, а когда и нет. С его точки зрения нынешнюю войну проиграли не только тупоголовые сановники, трусливые некомпетентные генералы с адмиралами, но и такие вот чистюли, оторванные от реальной жизни.

Оказавшись в сопровождении Дитца на Адмиральской пристани, Храбров прошелся и размял ноги, ожидая, когда подкатит извозчик. Порт наконец-то просыпался. Начали появляться зеваки, да и улицы, по которым они ехали, медленно заполнялись людьми.

В Штабе у Храброва имелся собственный кабинет, куда он приказал вестовому подать чай и принести свежую прессу.

Пока выполняли указание, он ознакомился с последними телеграммами. Послания от Макарова, Наместника Алексеева, адмирала Вирениуса, а также Григоровича, Руднева и еще ряда каперангов были радостными и одобряющими. Коллеги радовались за то, как успешно он действовал. Эссен, который любил крейсера всем сердцем, не скупился на восторженные отзывы и предрекал, что данный рейд войдет в учебники, как пример идеального использования данного вида кораблей. Вдобавок Степан Осипович и Наместник намекали на очередную награду. Император и генерал-адмирал пока ничего не прислали, но что-то подсказывало, что когда они во всем разберутся, то обязательно как-то отметят успешный поход. Хотя, могли и не отметить, если находящиеся при Дворе многочисленные англичане преподнесут Царю историю в совсем ином свете.

Попивая сладкий чай с лимоном, Храбров начал просматривать газеты. Обзор прессы занял больше получаса. В отсутствие иных крупных новостей все первые страницы занимали действия «Наследника» и «Богатыря». Голос отечественных изданий различался от восторженного одобрения до суровой критики столь жестоких мер по отношению к мирным жителям. А вот японцы, что выглядело вполне естественно, преподносили происшествие в выгодном для себя свете. Во-первых, они постарались показать, что ничего страшного не произошло, рейд на Гензан оказался, в общем-то, пустяковым и большего вреда им не принес. Во-вторых, они делали акцент на том, что пострадало множество мирных подданных, которых «кровожадный пират Храбров и его дикая шайка головорезов» буквально расстреливали из всех своих орудий. На подобные эмоции обижаться не стоило. Наоборот, им стоило радоваться, Храбров ясно понял, что за лживыми словами скрывается едва ли не паника. Японцы пока не истерили, но были близки к такому состоянию. Весь их план на войну, все сроки и расчёты рушились, как карточный домик. Сначала в одиночку, а затем с помощью «Богатыря», «Наследник» нанес им серию сокрушающих ударов, показа полную беззащитность перед крейсерами. Неудивительно, что они не сдерживались, тут можно было уже бегать, размахивать руками и вопить о том, что всё пропало.

Тем более, морские страховки на Дальнем Востоке выросли в три раза, а курс иены уже как неделю показывал пусть и небольшое, но стабильное, падение. Простых людей обмануть легко, но экономика и биржи разбирались в истинных причинах и ясно показывали, что ситуация для Японии складывается отнюдь не радужно.

Номера прочих иностранных газет доставляли во Владивосток с задержкой. Поэтому они освещали лишь события в Гензане и пока никак не касались того, что случилось позже.

Американцы и англичане негодовали. Причем нагло, с немалым апломбом, словно Храбров наступил им на любимую мозоль. Учитывая, что в политике они вели себя как элитные проститутки, именно так все и было. Любой успех российского флота или армии в их глазах выглядел страшной трагедией, ведь в отношении нынешней войны у них имелось четкое и ясное мнение — Россия должна проиграть и пойти на ряд уступок.

Немцы и австрийцы в целом ограничивались общими фразами, наподобие того, что вообще-то на войне всякое возможно, хотя мы подобного и не одобряем. Зато одобряли французы и их пресса, так что, какая никакая, а поддержка у России имелась.

Понимая, что становится популярной и даже в чем-то знаковой фигурой, Храбров пригласил в Штаб всех без исключения корреспондентов Владивостока, среди которых было больше десятка иностранцев.

— Порт Лазарева, который японцы называют Гензан, никогда не являлся мирным объектом, — говорил Храбров, обращаясь сразу ко всем гостям. За его спиной находилось около десятка офицеров, обеспечивая моральную поддержку. Хотя, тут впору и о физической безопасности призадуматься. Англичанам, да и японцам, хотя за последними вроде бы подобного пока не водилось, вполне могла прийти в голову идея устроить какой-нибудь неприятный инцидент, так что теперь следовало забыть про перемещение в одиночку, да и с едой стоило быть поаккуратней. — И огонь мы вели исключительно по военным целям. Можете уточнить эти данные у моих офицеров, привезенных нами пленных японцев, а также тех иностранных судов, что на тот момент находились в гавани Гензана.

— И все же вы не можете гарантировать, что отдельные снаряды не попадали по гражданским домам и не убивали мирных граждан, — с важным видом заявил некто Генри Кларксон, представляющий всемирно известную «Таймс».

— Верно, не могу, но в условиях войны ни одна из воюющих стран не может дать подобных гарантий, — Храбров посмотрел на лощеного и самоуверенного англичанина, как на идиота. Хотя, это был не идиот, а скорее провокатор. — Вы знаете, мистер Кларксон, будучи на Англо-Бурской войне в качестве наблюдателя, я неоднократно видел картины, как ваши соотечественники взрывали деревни буров, травили их колодцы и сгоняли чуть ли не в резервации. Почему-то в те дни «Таймс» подобные вопросы не сильно беспокоили.

Англичанин несколько стушевался, а прочие репортеры ясно поняли, что Храбров оправдываться не собирается, после чего общение продолжилось в более конструктивном русле.

Тем же днем с крейсеров потянулись баркасы с захваченными трофеями, которые передали в призовые суды. Добычи было много, и все причастные радостно прикидывали, когда и сколько они получат виде честного процента. Одновременно на берег высадили пленных японцев. На следующий день подали поезд, для доставки в специальный лагерь под Иркутском, где им надлежало находиться до конца войны.

Во время проводов пленных собралась огромная толпа, многие удивлялись, откуда во Владивостоке вообще нашлось столько жителей. Японцев провожали в высшей степени приветливо, снабжая, у кого не было, шляпами, сапогами и теплыми вещами. Никто не злословил, наоборот, многие сочувствовали. Захваченному майору Такано позволили произнести короткую речь, в которой он благодарил русских за гостеприимство и тёплый прием. Когда на перрон подали состав, сострадание публики проявилось сверх всякой меры — в вагоны к японцам совали бутылки с вином, жареных цыплят, шпроты, колбасу, шоколад, папиросы и даже деньги.

Пехота, матросы из выставленного караула и офицеры смотрели на подобное с отчетливым неодобрением. Одно дело — вежливое обращение с пленными, и совсем другое — воспринимать их в качестве заслуживающих всеобщей любви героев. Их, родных моряков, ругали за жестокость в Гензане, а сами делали черти что.

— А нашим-то как в плену живется? — рассуждали матросики. — Здесь япошат чуть ли не целуют, а братки наши небось на одной воде и рисе сидят.

Наконец состав с пленными японцами укатил в Иркутск, в городе вновь наступили спокойные дни. Храбров занимался делами отряда, следил за устранением различных неполадок и готовился к новому выходу. А еще он подготавливал встречу подлодок, которые должны были прибыть в город со дня на день. Вопросы их размещения, режим секретности и грамотное использование в будущем значили многое в продолжающейся войне.

Деятельность Владивостокского филиала Особого отдела медленно набирала ход. Руками жандармерии совершили первые аресты. Со знаменитым Ван Сю побеседовал Колчак, после чего китаец согласился на сотрудничество. В плане полезности он оказался настоящим кладезем всевозможных слухов, новостей и различных веяний. Вдобавок из Восточного института выделили двух студентов-лингвистов.

Наконец и Император прислал поздравительную телеграмму. Благодаря настойчивости Макарова, Храброву, Стемману и двум старшим офицерам обоих крейсеров вручили ордена. Естественно, контр-адмирала Храброву не дали. Для подобного следовало вновь перешагивать через Морской ценз, а следовательно, требовалось как минимум одержать победу в крупном сражении. Простой рейд, пусть и невероятно успешный, помочь тут не мог.

До окончания войны было еще далеко, но многие моменты постепенно налаживались, пусть и весьма неторопливо. Особую активность проявлял генерал-майор Воронец, который ударными темпами продолжал наращивать обороноспособность города, гавани и острова Русский. Теперь по внешнему виду Владивостока становилось видно, что страна воюет, а не занимается непонятно чем.

* * *

Хиконодзё Камимура в последний раз прошелся по своей адмиральской каюте на «Идзумо». Здесь все было устроено согласно его вкусам и привычкам: деревянная мебель, перегородки, занавески на иллюминаторах, напольные циновки, картина с одиноким журавлем на стене, самурайские мечи на подставках и объёмный аквариум с рыбками.

Взяв горсть корма, адмирал принялся неторопливо кормить своих любимец — трех мятных ангелов, двух золотых басслетов, клариона и робкого, постоянно прячущегося, австралийского окуня.

Камимура вспоминал свою жизнь, с самого первого, отложившегося в памяти момента и до нынешнего дня. Больше ему ничего не оставалось. С эскадры его сняли, он сдал все дела и документы, а Император позволил провести ритуал харакири.

Иного адмиралу и не оставалось. Ниппону за последнею неделю нанесли страшный удар. Сгоревший Гензан и сопутствующие материальные потери не поддавались исчисление в иенах, но болезненней всего оказались потери в сфере боевого духа и авторитета страны. Теперь всему миру стало ясно, что Япония не настолько грозная сила, как пытается себя преподнести, а ее якобы непобедимый флот — дутая химера. Да и безопасность морских границ оказалось настолько хрупкой, что даже один вражеских каперанг, действующий бесстрашно и решительно, смог ее пошатнуть.

Теперь Ниппону следовало бороться за свое будущее и восстанавливать авторитет флота. Но этим займутся новые люди. В частности, только что получивший контр-адмирала Ясиро Рокуро с «Асамы». После боя у Чемульпо тот поклялся отомстить русскому капитану Храброву. Что ж, пусть мстит, если сможет! Теперь в его распоряжении целая эскадра.

Камимуре было горько уходить вот так, на волне всеобщего презрения и ненависти. Его особняк в Токио разнесли в щепки, разъярённая толпа сжигала фотографии адмирала, а газеты писали, что если у него еще осталась честь, то он обязан совершить самоубийство.

Во многом он и сам был виноват, раз не смог отстоять собственного мнения. Он не хотел уводить эскадру далеко от Гензана, подозревая, что русские готовят какую-то хитрость. Но донесения шпионов выглядели однозначными, и адмирал Того приказал ему идти в пролив Лаперуза, обнаружить неприятеля и навязать тому бой. Так он и поступил, в результате оказавшись в дураках.

На эту неудачу наложился провал с операцией во Владивостоке, полнейшее отсутствие хоть каких-то значимых успехов за последние два месяца, да и прошлые проступки ему припомнили. А у кого их нет? Кто без греха?

Камимуру сделали крайним, Того сумел вывернуться, перекинув на него всю вину. Пусть так, Небеса их когда-нибудь рассудят.

Все уже было подготовлено. Все письма написаны, все прощальные слова сказаны. Неторопливо, с достоинством, Хиконодзё Камимура облачился в белое кимоно, сел на колени в позу сейдза на плетеном татами и несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая разум.

Император был милостив, даровав такую честь, красивая смерть сама по себе награда для воина.

Старый верный слуга принес деревянный столик с ножом и чашкой саке. Камимура выпил ее в четыре глотка, ибо число четыре символизировало смерть. Он не стал писать прощальный стих, а просто сбросил верхнюю часть кимоно и заправил рукава под ноги. Взяв в руки нож кодзука, он слегка наклонился вперед и плавно выдохнув, резко ударил себя в левую часть живота. Острая боль едва не заставила его закричать, но он сдержался и в последнем усилии потянул нож к груди, совершая восходящий дугообразный порез, после чего повалился на бок, дернулся и затих.

* * *

Степан Осипович Макаров неторопливо прошелся по просторному адмиральскому салону «Цесаревича» от иллюминаторов к двери. Кроме него, здесь присутствовал лишь начальник Штаба, контр-адмирал Лощинский.

— Похоже, в войне наступил окончательный перелом. Бой в Желтом море на шестьдесят процентов сложился в нашу пользу, а рейд Храброва вокруг Японии и акция в Гензане окончательно закрепили успех, — по давней привычке Макаров рассуждал вслух, ожидая продуманных возражений. — Твердо полагаю, что сейчас у нас с японцами паритет, нам удалось добиться примерного равенства на море. Теперь все зависит от наших дальнейших ходов. А вы что думаете, Михаил Федорович?

— Пожалуй, я соглашусь с вашей оценкой, хотя вы любите, чтобы с вами не соглашались, а аргументированно спорили, — Лощинский постучал карандашом по разложенным на столе картам. — Храбров знатно расшевелил это осиновое гнездо. Японцы забегали, как ошпаренные, англичане засыпали нотами протеста Витте, а американцы грозятся ухудшением отношений. Следовательно, мы на верном пути.

— А успех надо развивать. Инициатива — ключ к победе.

— Прямо сейчас мы ограничены в ресурсах. Разведка докладывает, что в Сасебо японцы практически восстановили свои броненосцы. Нам как воздух нужна эскадра Вирениуса, а она впустую тратит время в Сингапуре.

— Ничего, пусть еще постоит. Лучше подождать, чем позволить Того ее потопить.

— Так каковы наши дальнейшие шаги? — задал вопрос Лощинский.

— Тут все ясно: как можно быстрее заканчиваем свой собственный ремонт, идем навстречу Вирениусу и объединяем силы в один кулак.

— А Того?

— Того, даже со всеми отремонтированными броненосцами нам не особо опасен. Храбров заставил его передать в бывший отряд Камимуры два броненосных крейсера и что осталось у него самого? Нет, если он решится на бой, мы ему только спасибо скажем, — Макаров решительно огладил бороду. — Полагаю, к концу мая мы вернем себе полный контроль над всем западным побережьем Кореи вплоть до острова Согвипхо. Японцы сюда больше не сунутся.

— А затем?

— А затем, если нам никто не помешает, мы полностью выиграем войну на море и приберем к рукам весь Тихий океан в нашем регионе.

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/312043

Примечания

1

Стационер* — военное судно, стоящее на якоре в чужом порте с целью охраны или наблюдения за порядком.

2

Стационер — военное судно, стоящее на якоре в чужом порте с целью охраны или наблюдения за порядком.

3

Брейд-вымпел — вымпел на корабле, обозначающий командира соединения.

4

Гичка — легкая, длинная и узкая шлюпка с тупой кормой.

5

Шампунька — китайская двухвесельная лодка, флотский жаргон от китайского слова «сампани».

6

Лихтер — мелкосидящее вспомогательное судно, служит для подвоза и отвоза груза стоящим на якорях кораблям.

7

РИФ — Российский Императорский Флот.

8

Адвокат — на флотском жаргоне крепкий чай с лимоном и коньяком.

9

Минный офицер — в описываемое время минные офицеры считались наиболее образованными в техническом и научном плане, именно им поручались различные новаторские направления.

10

Баталер — лицо, ведающее на военном судне продовольственным и вещевым снабжением.

11

Узел — единица скорости, равная одной морской мили в час, 1852 метра.

12

Кабельтов — 185,2 метра.

13

Комендор — матрос-артиллерист, командир орудия, оружейной башни или расчета.

14

Миля морская — 1852 метра.

15

Идольми — совр. Пхальмидо.

16

Брандвахта — судно, поставленное в гавани на рейде за наблюдением движения других кораблей.

17

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога.

18

Вест — запад.

19

Фишбалка — деревянная или металлическая балка, служащая для приведения веретена якоря при его уборке в горизонтальное положение.

20

Фок-марс — марс (площадка) на фок-мачте.

21

Хараэ — ритуал в синтоизме, чьи истоки лежат в наказании, налагаемом на провинившегося.

22

Бак — передняя часть палубы.

23

Гюйс — носовой флаг корабля.

24

Сангарский пролив — совр. пролив Цугару.

25

Хокку — жанр традиционной японской лирической поэзии вака, известный с XIV века.

26

Спардек — облегченная верхняя палуба.

27

Небесный государь — один из титулов Императора Японии.

28

Кардиф — одна из лучших разновидностей угля, названа так в честь английского города Кардиффа, откуда вывозилась по всему миру.

29

Чистяки — специально подобранные вестовые, выполняющие обязанности официантов, они так же мыли посуду и поддерживали в помещении чистоту.

30

Серая крупа — флотский жаргон для обозначения пехотных офицеров.

31

Зюйд — юг.

32

Залив Броутона — современный Восточно-Корейский залив.

33

Залив Америка — так до 1972 г. называлась бухта Находки.

34

Порт Лазарева — он же Гензан, современный Вонсан, порт КНДР.

35

Николаевск — нынешний Николаевск-на-Амуре.

Content

Капитан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания