Александр. Том 2

Глава 1

Карету качнуло, и мне пришлось ухватиться за край сиденья, чтобы не свалиться на пол. Сидевший напротив меня пожилой мужчина не сдержался и выругался сквозь зубы. Но как более опытному путешественнику, привыкшему путешествовать именно в экипажах, держать равновесие в качающейся карете ему удавалось куда лучше, чем мне.

— Дороги — это вечный бич нашей необъятной страны, — проговорил я, выпрямляясь. — Но ради бога, не до такой же степени! Если дорога, соединяющая две столицы, находится в таком жутком состоянии, то что можно говорить о других?

— Почему вы спрашиваете это у меня, ваше величество? — Васильев, с которым я делил сейчас карету, подтащил к себе трость и опёрся на неё обеими руками, чтобы хоть так обрести равновесие в раскачивающемся экипаже.

— Потому что, Алексей Иванович, передо мной сидите вы, — любезно пояснил я, мерзко улыбнувшись. — Если бы я ехал в одной карете, ну, к примеру, с Макаровым, то спросил бы у него.

— Мне вообще не очень понятно, почему вы решили проехаться в карете, ваше величество, — он тяжело вздохнул и положил подбородок на лежащие на трости руки. — В вашем возрасте можно всю дорогу провести в седле. Погода стоит волшебная, тепло, солнышко на небе…

— Пыль и невозможность выяснить очень важные для меня вещи, — перебил я его. — Такие, как, например, плохое состояние дорог.

— Вот только я не смогу ответить вам на этот вопрос, ваше величество, — Васильев улыбнулся краешком губ. Он меня не боялся. Похоже, считал, что уже отбоялся своё. — Дороги никогда не входили в мои компетенции.

— Да, это точно, — я задумчиво посмотрел в окно кареты. Мы ехали мимо какого-то поля, засеянного то ли рожью, то ли пшеницей, я не слишком хорошо разбираюсь во всех этих злаковых. Нет, гречиху от кукурузы точно отличу, но вот эти колосья, да ещё проезжая мимо них в карете, ой, вряд ли. — Это рожь, или пшеница? — спросил я у Васильева, который никак не мог понять, что мне от него надо.

— Это рожь, ваше величество, — взглянув в окно, ответил бывший казначей, уволенный Павлом Петровичем с должности.

— Вы уверены? — я продолжал внимательно на него смотреть, и от этого ему было явно не по себе.

— Конечно, ваше величество, — он ответил мне удивлённым взглядом. — Смотрите, какие длинные волосины на колосе, а сам колосок изящный, словно девичий стан.

— Да вы ещё и поэт, Алексей Иванович, — я снова бросил взгляд в окно. — Почему вас уволили со всех должностей? Я не знаю деталей. Отец не делился со мной мотивами многих своих поступков, — я не стал добавлять, что часть этих поступков была, мягко говоря, странной, а часть и вовсе дурацкой.

— Мы не сошлись во мнениях с графом Кутайсовым, — довольно осторожно после почти минутного молчания ответил Васильев. — А Павел Петрович был скор на выводы.

— Понятно, — я смотрел в окно. Поле закончилось, и теперь мы ехали мимо довольно живописной берёзовой рощи. — Сколько на сегодняшний день у Российской империи долгов?

— Порядка пятидесяти пяти миллионов серебра, — практически сразу ответил Васильев. — Это только долг в иностранных банках, ваше величество. Сколько сейчас составляет долг государства, я не знаю. Он постоянно рос. Павел Петрович даже хотел пойти на безумный шаг и убрать из обращения ассигнации. Заменить их серебром и выплатить долги хотя бы иностранным банкам.

— Он не смог бы сделать это безболезненно, — довольно равнодушно заметил я, пытаясь осознать размер дыры в бюджете.

— Павел Петрович и не смог, — осторожно заметил бывший казначей. — Ассигнаций было в ходу на сто пятьдесят — сто шестьдесят миллионов рублей. Точно не скажу, но примерно вот так.

— У вас был план, как погасить хотя бы внешний долг? — резко спросил я, поворачиваясь к нему лицом.

— Если только всё серебро пускать на погашение, а недостаток компенсировать выпуском новых ассигнаций, — он развёл руками.

— Этого нельзя делать, — я покачал головой. — У нас практически нечем обеспечить стоимость наших ассигнаций.

Начинала болеть голова, а тряска вызывала только одно желание: вылезти уже наконец из кареты. Не знаю, есть ли сейчас уже понятие инфляции, и совершенно не помню, было ли нечто похожее в Российской империи в это время, но проводить такой эксперимент мне не хочется. — Вот что, приготовьте мне развёрнутый доклад о налоговом бремени, пошлинах, в общем, обо всём, что приносит доход казне. А также укажите все основные статьи расходов. Мне нужно понять, как обстоят дела, но никто не может дать мне чёткого ответа.

— Вы поэтому вызвали меня, ваше величество? Да ещё и позволили ехать в вашем поезде до Москвы? — спросил Васильев. Похоже, он действительно ничего уже не боится. И ссора с Кутайсовым это только подтверждает.

— А вы против такого положения дел, Алексей Иванович? — вообще-то я не разрешал ему ехать со мной, а приказал занять место в кортеже. Но если сам Васильев так ставит вопрос, то я не против, пускай будет высочайшее позволение.

— Нет, не против, — Васильев покачал головой. — Но мне непонятно, где сейчас находятся ваши близкие друзья? Почему-то никто так и не увидел Витьку Кочубея в вашей свите, — проворчал он.

— Они все заняты, — я натянуто улыбнулся. — Мы все России верные сыны и служим ей, где бы ни находились, — добавил патетично, только руку к сердцу не прижал.

Ну не буду же я ему объяснять, что ещё до казни особо отличившихся в заговоре я начал получать письма от тех самых дружков сердешных Сашкиных. Сперанский не знал, что с ними делать и приносил нераспечатанными, чтобы я сам уже решал. Было там и письмо от упомянутого Кочубея из Дрездена. В своё время Павел очень грамотно лишил старшего сына приятелей, отослав их, в основном, по заграницам. И теперь они все начали рваться на родину. Хоть соболезнования в самом начале вписать не забыли и то хлеб.

Я долго думал, что с ними делать, но так ничего и не решил. Всё равно все, кто сейчас за границей, к коронации обязаны будут вернуться. Там и посмотрим, может, среди этих товарищей кто-то умный затесался. Что-то понять о них по Сашкиному дневнику было невозможно. Он почти никогда не оценивал людей по каким-то профессиональным навыкам. Всё было на уровне понравился — не понравился. Ну, может, ещё возможно, у некоторых с ним совпадали взгляды. В любом случае, нужно хотя бы поговорить с ними, чтобы какое-то мнение составить.

Дорога тем временем стала ровнее, и нас уже не болтало в карете, как нечто малоаппетитное в проруби. Молчание затягивалось, и тогда Васильев, тяжело вздохнув, спросил: — Я буду восстановлен в своих должностях?

— Не во всех, — покачав головой, я резко стукнул в стену кареты кулаком. Кони сразу же начали замедлять шаг. — Пока только в качестве казначея. После коронации я вернусь к этим вопросам. Но доклад о текущих проблемах я жду в ближайшие дни.

— Но я могу сообщить, как обстояли дела только до моей отставки, — напомнил мне Васильев.

— Этого будет достаточно. Я не думаю, что за то время, пока вы были отстранены, что-то существенно изменилось. — Карета остановилась, качнувшись в последний раз, и дверь начала открываться.

— Разрешите задать ещё один вопрос, ваше величество? — Я уже начал подниматься, чтобы выйти, но всё же посмотрел на него и кивнул в знак согласия.

— Задавайте, Алексей Иванович.

— Казнённые господа во главе с Петром Паленом действительно виноваты в том, в чём их обвиняли? — он спросил это на редкость спокойно, словно об урожае свеклы интересовался.

— Да, — также спокойно ответил я. — Эти мерзавцы оказались продажными шкурами и продали родину. Надо сказать, сумма была приличная, они явно не продешевили.

— Я предоставлю вам доклад, ваше величество, как только мы прибудем в Москву, — Васильев сказал это, слегка улыбнувшись. Я так и не понял, зачем он вообще задал мне этот вопрос. Что на самом деле хотел увидеть и увидел ли?

— Ваше величество, что-то случилось? — дверь кареты передо мной распахнул Бобров.

— Да, Юра, случилось. Я внезапно понял, почему предпочитаю ездить верхом. Надеюсь, мой конь под седлом? — легко выпрыгнув из кареты под ироничное хмыканье Васильева, я с трудом сдержался, чтобы не потянуться, расправляя затёкшие мышцы. На меня было устремлено слишком много взглядов, чтобы я почувствовал себя неуютно и ограничился потиранием шеи. — Так что с конём, Юра? — повторил я вопрос.

— Сейчас его подведут, ваше величество, — Бобров обернулся и показал кому-то кулак.

Потекли минуты ожидания. Я нетерпеливо посматривал на начальника охраны нашего поезда, который начал под моим взглядом слегка суетиться.

— В чём дело, Юра? Моего коня срочно понадобилось подковать, а за кузнецом в соседнюю деревню поехали? Что происходит? — спросил я Боброва, нахмурившись.

— Не знаю, — теперь уже нахмурился Бобров. — Разрешите я отлучусь, чтобы выяснить, в чём дело? — дождавшись моего кивка, он быстро отошёл, чтобы выяснить, где заблудился конюх, в обязанности которого входило ухаживать за моим Марсом.

Оставшись в относительном одиночестве, я задумался, вспоминая последние дни в Петербурге перед отъездом в Москву.

Как я и просил Макарова, дело арестованных заговорщиков закрыли довольно быстро. Все они были приговорены к смертной казни через повешение. Князь Волконский что-то пытался кричать про благородное обезглавливание, на что я ему прямо сказал, что обезглавливание надо заслужить. А продажные шкуры не стоят даже той верёвки, на которой их вздёрнут.

Правда, я пощадил их гордость и свои нервы и распорядился сделать казнь закрытой от общественности. Их повесили во дворе Петропавловской крепости, и никаких казусов с верёвками не произошло, как это, помнится, было с декабристами в той истории, которую я помню. Надеюсь, что в этой, ну пусть будет, вселенной декабристы просто не случатся. Не после того, как каждый из оставшихся в живых заговорщиков полностью расплатится за свою дурость.

Судя по докладам, предоставляемых мне ежедневно Макаровым, остальные заговорщики пока сидели тихо, как мыши под веником, и украдкой крестились, чтобы избежать подобной участи. Особенно всем понравилась конфискация имущества. И если некоторые особо горячие головы вполне могли этой самой головы лишиться во имя высоких идеалов, то вот оставить семью практически без средств к существованию способен был далеко не каждый. Хотя я не зверь и не приказывал выгрести всё подчистую. По одному дому и по паре деревушек семьям оставили, чтобы они банально с голоду не преставились. Ведь их не только имущества лишили, но и всех придворных званий, которые очень так неплохо оплачивались. А ещё семьи казнённых были отлучены от двора до отдельного распоряжения.

Как результат, — те же Муравьевы-Апостолы были вынуждены мальчиков из Парижа забрать, потому что денег для содержания их во французских пансионах попросту не было. И это я считал прекрасной профилактикой декабризма.

Вообще я морально готовил себя к тому, что в Москве ко мне пойдут паломники из этих опальных семей, чтобы я их чуть-чуть простил в честь собственной коронации. И сейчас моя голова была забита несколькими вещами: бюджетом и пустой казной, предстоящими нашествиями просителей всех мастей и прибытием Сашкиных друганов. И, как это ни странно, пересмотром придворных должностей. Потому что мне кажется, что это какая-то бездонная дыра, высасывающая из бюджета миллионы, которые вполне могут пойти на более необходимые вещи. На дороги, к примеру.

Хотя большого оглашения казни в газетах не было, так, пара сухих строк, люди Макарова разгоняли слухи по салонам до состояния шторма. Александр Семёнович оказался, как ни странно, совершенно беспринципным типом, не гнушающимся даже откровенными провокациями. И это при том, что более преданного короне человека можно было и не найти, даже если искать, приложив все усилия. Как в нём всё это уживалось, для меня оставалось загадкой. Благодаря его усилиям удалось выявить ещё парочку совершенно упоротых типов, но остальные проявили невиданную стойкость или хорошую обучаемость, тут смотря с какой стороны подходить.

— Что-то случилось, ваше величество? — из кареты вышел Васильев, а я вздрогнул, настолько внезапно прозвучал его голос. — Почему мы стоим?

— Потому что мне не могут подвести коня, — ответил я, глядя в ту сторону, куда убежал Бобров. — Не удивлюсь, если узнаю, что Марса по дороге потеряли, или что его умудрились свести цыгане.

— Ну что вы, ваше величество, разумеется, никто Марса по дороге не терял, — Васильев принялся прохаживаться вдоль кареты, разминая ноги. — И цыгане никогда не смогли бы даже приблизится к вашему скакуну. Да и не было по дороге замечено табора.

— Ага, — я усмехнулся. — Но согласитесь, Алексей Иванович, вы на мгновение задумались о подобной перспективе? На что Васильев только плечами пожал, мол, это же цыгане, с ними нельзя ничего предугадать.

Оглянувшись, я заметил, что двери многих карет распахнулись, и из них начали выходить люди, решившие воспользоваться этой внезапной обстановкой и немного размяться. Я их прекрасно понимаю, ехать куда-то в карете в такой прекрасный летний день было довольно тяжело.

Бобров, похоже, канул туда же, где исчез мой конь, поэтому я подозвал к себе гвардейца из охраны.

— Ваше величество, — он наклонил голову.

— Вот что, устроим-ка привал. Разомнёмся, перекусим, чем бог послал. В такую погоду грех не воспользоваться шансом слиться с природой. А за это время капитан Бобров успеет купить где-нибудь коня, похожего на моего Марса, и как следует его объездить, — добавил я в сердцах.

Гвардеец закусил губу, чтобы не хохотнуть, и с предельно серьёзным выражением, застывшим на лице, дал команду «привал». От стайки женщин тут же отделилась высокая фигурка, и ко мне подошла Лиза.

— С чем связана остановка? — спросила она, улыбаясь.

— Кроме того, что здесь совершенно очаровательный луг, а в карете появляется чувство, что тебя похоронили заживо? — спросил я, подхватывая её ручку, затянутую в перчатку и поднося её к губам.

— Саша, у тебя такие всё же странные сравнения, — она продолжала улыбаться.

— Что же такого странного в том, что я нахожу этот луг очаровательным? Мне никак не могут подвести коня. Я начинаю опасаться, что Марса продали проходящим мимо цыганам, — я говорил, не отпуская её руки, Лиза же тихонько засмеялась. — Но я считаю, что остановились мы довольно удачно, не находишь? Живописное многотравье, пчёлки жужжат, вон там, вдалеке, коровы пасутся. По-моему, это всё-таки коровы, — приложив руку ко лбу, я прищурился и принялся всматриваться в тёмную массу на горизонте.

— Ваше величество, позвольте мне к вам обратиться, — раздавшийся неподалёку голос заставил нас обернуться. — Да пропустите, дуболомы, — прошипел представительный вельможа, пытавшийся прорваться ко мне через гвардейцев, которые не стояли плотной стеной, но тем не менее вполне ненавязчиво опекали нас с Елизаветой, не пропуская никого без особого распоряжения. — Ваше величество, прикажите уже вашим церберам пропустить меня.

— Что вам угодно, Дмитрий Львович? — я сделал знак, и тот самый гвардеец, который объявил привал, отступил, давая дорогу Нарышкину.

— Как гофмейстер двора вашего величества я должен распорядиться всё организовать для пикника, — поклонившись, ответил Нарышкин. — И мне нужно уточнить, мы остановились здесь, чтобы организовать пикник на этом пасторальном лугу?

— Для полноты картины здесь не хватает прелестных пастушек с миленькими специально для нас вычищенными овечками, — я криво усмехнулся. — Без пастушек на пикник я не согласен.

— Так мне отдавать распоряжения? — Нарышкин посмотрел на меня недоумённо.

— В этом нет необходимости, Дмитрий Львович, — покачав головой, я добавил. — В мои планы не входит устраивать полноценный пикник. Всего лишь небольшой отдых, — последнее я проговорил с нажимом. Им дай волю, и мы весь день здесь проведём, а потом будем судорожно искать, где же остановиться на ночь. А для нашего табора это довольно проблематично, и каждая остановка планируется заранее, а вперёд выезжают люди, которые всё готовят к приёму гостей. — Уж вам-то, Дмитрий Львович, как никому другому должно быть известно, насколько важно сегодня доехать до Твери.

— Конечно — конечно, ваше величество, — он снова поклонился. — Я всё понимаю.

И тут к нему подошла весьма миловидная особа. Она так откровенно смотрела на меня, что Лиза невольно нахмурилась.

— Ваше величество, это так чудесно, что вы позволили нам насладиться небольшой прогулкой в таком живописном месте, — проворковала женщина, положив при этом руку на сгиб локтя Нарышкина.

— Вы же помните мою очаровательную супругу, ваше величество? — спросил Нарышкин, расчётливо глядя на меня. — Помнится, Мария Антоновна была представлена вам на Масленицу в Михайловском замке.

— Да-да, что-то такое припоминаю, — рассеянно проговорив, я пытался вспомнить, что писал об этой Нарышкиной Сашка. Ничего на ум не приходило. Все его последние записи были о заговоре и чудовищных метаниях наследника. О женщинах он упоминал вскользь, не заостряя на них внимания. — Такую очаровательную даму, как Мария Антоновна, сложно не запомнить.

Я благосклонно улыбнулся красавице и повернулся к жене, давая понять, что спонтанная аудиенция окончена. Нарышкина чуть заметно нахмурилась. Не понял, у них что, что-то с Александром было? Да даже если и было, по-моему, прекрасный повод дать понять, что всё кончено. Если, конечно, она не идиотка и намёки понимает. А как я уже удостоверился на практике, безголовые курицы крайне редко становились фаворитками, так что она должна понять.

Появившийся Бобров мрачно сообщил, что Марс умудрился потерять подкову, и что мне сейчас подготовят другого коня. Быстро оценив обстановку, он весьма деликатно, надо сказать, оттеснил супругов Нарышкиных, которые всё ещё стояли перед нами и явно не знали, что делать. Я же посмотрел на то тёмное пятно, что привлекло моё внимание до того момента, как Нарышкины решили меня побеспокоить. Теперь совершенно точно было видно, что это именно коровы. Стадо было большое, и пастух едва справлялся с ним, потому что отдельные животные постоянно пытались свернуть налево.

Придворные разбрелись по лугу, похоже, действительно наслаждаясь остановкой. Кто-то вылезал из близлежащих кустов, что немаловажно. В какой-то момент в голове промелькнула мысль, что они мало отличаются от стада, пасущегося неподалёку. А Бобров выступает в роли пастуха, вовремя сгоняя в кучу отбившихся особей.

И тут я почувствовал, что мне тоже желательно слиться с природой в самом примитивном смысле этого слова. Многозначительно посмотрев на Елизавету, я отпустил её руку и направился к ближайшим кустам, а в это время один из гвардейцев уже подводил ко мне коня.

— Юра, ещё десять минут и будем трогаться, — сказал я подбежавшему ко мне Боброву, прежде чем скрыться за густыми ветвями.

Выбравшись из кустиков, я сразу же наткнулся на того гвардейца, что держал под уздцы приготовленного мне коня. Время, которое я дал Боброву, ещё не истекло, поэтому я решил немного проехаться верхом, привыкая к незнакомому коню и давая ему привыкнуть ко мне.

Пустив коня шагом, выехал на поле, заметив, что многие дамы бродят по нему, периодически срывая цветы и подставляя разгорячённые лица лёгкому тёплому ветерку.

Бобров скомандовал выдвижение, и женщины поспешили к своим каретам. Мимо меня проехал Горголи. Я посмотрел на его серое от усталости лицо. С тех пор, как я нагрузил его чудовищной по своему объёму работой, он слегка похудел и осунулся. Вот наглядный пример того, как заговорщики отрабатывают свой промах. Но глаза горели энтузиазмом, особенно когда начало что-то получаться, и он видел результат своей работы.

Ничего, прорвёмся. Даже среди тех трёх сотен заговорщиков есть по-настоящему талантливые люди. Нужно только их энергию направить в нужное русло. Вон как, например, энергию Павла Васильевича Голенищева-Кутузова. Он же прямиком с коронации направится на восток. Ему поручено основать и возглавить первое русское поселение на Аляске. Судя по сжатым в тонкую линию губам, справится. Хотел славы и повышения? Пожалуйста, получи и распишись. Твоё имя, Павел Васильевич, останется в веках, если нигде не накосячишь.

Вдалеке раздался гром, а за нашими спинами небо стало очень быстро затягиваться тучами. Вот только этого мне не хватало! Нахмурившись, я невольно ускорился, пустив коня крупной рысью. Пока мы едем быстрее приближающейся грозы. Надо попробовать от неё оторваться и приехать в Тверь до того, как она нас настигнет.

Глава 2

Мы успели приехать в Тверь до того, как начался ливень. По сути, наш поезд сумел обогнать стихию, ехать впереди неё. Лошади чувствовали приближающуюся непогоду и бежали гораздо резвее обычного. Возницам даже подгонять их не приходилось. Мой Марс всё время пытался перейти в галоп, и я с трудом его сдерживал. Но лошадей понять можно. Куда лучше встречать дождь в тёплой сухой конюшне, похрустывая овсом, чем куда-то нестись под потоками воды, падающей с неба.

В Тверь въезжали вместе с тучами, ветер срывал с головы шляпу, приходилось придерживать её руками. В связи с непогодой губернатор Тверской губернии не слишком старался организовать торжественную встречу с выстроившимися вдоль тротуаров людьми. Ни нам, ни им было слегка не до этого. Нам хотелось побыстрее оказаться во дворце, а народу разбежаться по домам. В такую погоду вполне нормальное желание.

Сам же губернатор Мертенс с особо важными чиновниками и предводителем Тверского дворянства ждал, тревожно поглядывая на небо, в котором были уже видны пока ещё редкие молнии. Когда мы въехали в город, губернатор каким-то невероятным образом узнал меня и направил коня в мою сторону. У него на пути сразу же появились гвардейцы охраны. Вроде бы ехал император себе один, шляпу на голове одной рукой удерживая, и тут откуда-то с боков двое вооружённых офицеров появились.

От неожиданности Мертенс осадил коня, и тот даже попятился назад. Видимо, не такого приёма ожидал Тверской губернатор.

— Бобров, пропусти уже Василия Фёдоровича, — крикнул я, стараясь перекричать вой ветра. Бобров неохотно отъехал в сторону. — Ну что же вы, Василий Фёдорович, подъезжайте. Будете дорогу нам в императорский дворец показывать.

— Что же вы верхом, ваше величество? — губернатор приблизился, и теперь мы ехали бок о бок.

— Не люблю кареты, Василий Фёдорович, в них сильно трясёт, — совершенно честно ответил я ему. — Но если завтра мы не сможем продолжить наш путь, то, пожалуй, я воспользуюсь каретой, и мы посетим некоторые заведения. Надо иногда совмещать приятное с полезным.

— А какие именно заведения хочет посетить ваше величество? — Мертенс вытер платком лоб.

— Я пока не знаю, утром сообщу, — ответил я, сильнее наклоняя голову. Тем не менее успел заметить, как Мертенс снова начинает вытирать лоб. — Что с вами, Василий Фёдорович?

— Да что-то душно, ваше величество, — пробормотал губернатор так, что я его едва услышал.

— Ну, это не удивительно, гроза же надвигается. Перед грозой всегда духотища стоит, — сочувственно произнёс я, пригибаясь ещё больше, потому что ветер совсем уже в ураган пытался превратиться. — Ничего, дождь пойдёт, полегчает. Главное, чтобы нас этот ветер в волшебную страну не унёс, — пробормотал я себе под нос.

Молнии сверкали уже совсем близко, и мы заткнулись, стремясь побыстрее добраться до дворца. Дождь хлынул сплошной стеной, как только мы с Елизаветой вошли в Путевой дворец.

— Что за погода! — ко мне подошла Мария Фёдоровна, говорила она по-французски. Это был своеобразный демарш против моего произвола. Но, подозреваю, что происходил он оттого, что вдовствующая императрица просто-напросто не могла выучить русский язык в достаточной степени. Более того, она не хотела его учить. — Александр, посмотрите, на наших несчастных придворных вылилось столько воды за минуту! Они все ужасно мокрые, а туалеты дам превратились в нечто невообразимое, — и она злорадно посмотрела на Гагарину, которая в этот момент снимала шляпку с обвисшими полями. — Нам всем нужно задуматься, сын мой.

А ещё у неё появилась новая фишка: Мария Фёдоровна перестала обращаться ко мне «ваше величество» всячески подчёркивая, что я её сын. Особенно публично.

— О чём нам нужно задуматься, матушка? — в тон ей задал я вопрос. — О том, что после такой жары всегда идут грозы? Это законы природы, и не нам пытаться что-то в них изменить.

— Это прежде всего препятствие на нашем пути, — высокомерно заявила она.

— Бросьте, матушка, — я отвечал ей исключительно на русском языке, не без скрытого злорадства наблюдая, как иногда сбоит её внутренний переводчик. — Лично я считаю подобные задержки благословением. Они позволят мне осмотреть город и сделать это внимательнейшим образом. Чего никогда не произошло, если бы не эта гроза.

— Я надеюсь, Александр, вы позволите местному дворянскому обществу устроить для нас бал? — перебила меня мать и тут же подняла руку, чтобы прервать мои попытки возразить. — Глубокий траур уже закончился. И я считаю, что можно позволить местному провинциальному дворянству устроить для нас бал.

— Зачем? — я быстро прикусил язык. У Сашки было много различных завертонов и разворотов, но вот бал он бы никогда не отменил. Сейчас я мог списать своё нежелание вальсировать на невменяемые деньги по поводу траура, но вот что буду делать после окончания годовой скорби по покойному императору, даже не представлял.

— Что значит «зачем»? — Мария Фёдоровна приподняла брови. — Александр, я успела переговорить с господином Мертенсоном. Этот бал готовился. Неужели ты хочешь оскорбить всех дворян Тверской губернии своим отказом?

— Нет, разумеется, — вот ведь… И когда она успела поговорить с губернатором? Он же практически всё время был подле меня! Так, Саша, спокойно. Мать ты не изменишь, у неё разные интриги в крови. Она инфаркт схлопочет, если даже не попытается. Надо её чем-то занять. Причём срочно. Подготовка к коронации — это долго, нудно и сложно, и всё одновременно. И я не могу посадить её под домашний арест в Москве, не поймут-с.

— К тому же, я считаю, что нужно вывести в свет Екатерину. На таком вот провинциальном балу это будет вполне уместно, — продолжала императрица. Вокруг нас образовалось небольшое пространство. Бобров очень быстро его организовал. Ну а как же, его величество с матерью разговаривать изволят.

— Матушка, Кате тринадцать! — я с трудом заставил себя говорить тихо, потому что к нашему разговору прислушивались все, включая Лизу. Даже промокшую одежду предпочитали отряхивать тихонько. Даже лакеи, мать их, стояли в сторонке и не спешили растаскивать гостей по приготовленным им комнатам. — Она совсем дитя, — добавил я ещё тише.

— Екатерина достаточно взрослая для первого представления свету, — холодно ответила Мария Фёдоровна. — Так вы даёте разрешения на бал?

— И когда запланировано это событие? — спросил я. — Так получилось, что вы узнали о предстоящем бале гораздо раньше, чем о нём сообщили мне, матушка.

— Губернатор Мертенс очень хотел подбодрить меня в моём горе, — поджав губы, ответила Мария Фёдоровна. — Он поспешил порадовать меня, сообщив, как всё Тверское дворянство готовилось, чтобы хоть немного развеять мою чудовищную меланхолию.

— Я полагаю, вы успели ему сообщить, что причиной этой «чудовищной меланхолии» в большей степени является ваш старший сын, — я не спрашивал, а утверждал. Ещё больше выпрямив спину, я сцепил руки за спиной и оглядел заполненный людьми холл.

— Нет, Александр, я прекрасно знаю, где проходят определённые границы в отличие от… — она замолчала. Я ждал почти минуту, когда же Мария Фёдоровна продолжит, но мать молчала, не без удовольствия разглядывая вымокшую до нитки Гагарину, у которой даже тщательно уложенные локоны промокли и теперь жалко свисали, прилипая к лицу.

— Ну же, договаривайте, — подбодрил я вдовствующую императрицу. — Хорошо, я вам помогу. В отличие от меня, вы это хотели сказать?

— Вы сами всё прекрасно понимаете, Александр, — тихо произнесла Мария Фёдоровна. Кажется, она поняла, что опять договорилась, и что я ещё больше начну закручивать гайки. Мать была последней, кто пытался меня драконить. До остальных уже дошло: в своей семье я не потерплю фрондёрства. Мне хватает проблем, чтобы ещё постоянно ждать удара в спину.

— О да, я понимаю, матушка, — протянул язвительно, поворачиваясь к ней. — Мне на днях принесли расходную книгу, в которой отражены все придворные, и во сколько они обходятся казне. Я вас первую предупреждаю, что намерен уменьшить этот штат как минимум наполовину. А знаете почему? Мария Фёдоровна ошарашенно покачала головой. — Потому что в ту кошмарную ночь, — я не стал уточнять, в какую ночь, это и так было понятно, — я никак не мог найти никого, кто помог бы мне справиться с горем. Да я даже собственного камергера отыскать не сумел! Мне помогали младшие офицеры и младшие слуги, которые всё ещё не потеряли таких понятий, как честь, достоинство и преданность. И уже тогда мне в голову пришла поразительная мысль: зачем нам столько придворных, если в лихую минуту я ни одного из них даже не увидел? Так что можете всем передать, что после коронации половина из них покинет двор. Как минимум, — добавил я, отворачиваясь от неё и снова разглядывая тех самых придворных, которые под моим пристальным взглядом принялись суетиться.

— Но куда же они пойдут? — растерянно проговорила мать, лихорадочно соображая, что будет делать, если столь блестящее общество внезапно сократится.

— Понятия не имею, — равнодушно ответил я. — Может быть, делом, наконец-то займутся. Мне всё равно. Пока всё равно. Да, каждого из них проверит очень пристально Александр Семёнович Макаров, дабы не сомневаться, что кто-то из них деньги или борзых щенков прямиком из иностранных посольств не получает.

— Что? Борзых щенков⁈

Мне удалось выбить почву из-под ног вдовствующей императрицы. Сомневаюсь, что надолго, но на наш визит в Твери должно хватить.

— Ах эти борзые щенки… — протянул я, чуть ли глаза не закатывая. — Многие из них могут стоить гораздо дороже золота.

— Вы собираетесь натравить своего мерзкого Макарова на собственный двор? — Мария Фёдоровна лихорадочно переваривала столь сногсшибательную новость.

— Ну что вы такое говорите, матушка! Александр Семёнович добрейшей души человек. Он даже мне постоянно пеняет, что я настолько сурово отношусь к овцам заблудшим. Как он переживал, когда эти продажные сволочи нашлись, опорочившие честь мундира русского офицера, — а вот сейчас я намеренно начал говорить громко. — Он у меня в ногах валялся, прося позволение верёвку заменить на благородный топор. Я рыдал, матушка. Вы даже не представляете, какое это было разочарование! Граф Пален, как он мог⁈ — вопросил я патетично. А потом совершенно спокойно закончил: — Dura lex, sed lex* Ничего не поделать, такова жизнь. Кто-то всегда должен страдать.

— Ваше величество, — ко мне пробился бледный Мертенс. — Позвольте, я покажу вам ваши покои. Ваше величество, вас сейчас же проводят в ваши комнаты, — скороговоркой проговорил он, обращаясь к Марии Фёдоровне.

— Наконец-то, Василий Фёдорович, — ядовито произнёс я. — А то я уже начал подумывать, что нас оставят ночевать посреди этого холла.

Мартенс закатил глаза и быстро пошёл впереди меня, показывая дорогу. Лакеи, видя, что движение началось, тут же бросились к гостям, разводя их по комнатам.

В моих покоях меня уже ждали Сперанский, Скворцов и Степан Кириллов. Последний всё ещё не мог прийти в себя от осознания, что его повысили до моего личного слуги. Как только я вошёл в комнату, он подскочил и бросился ко мне, чтобы помочь переодеться.

— Спокойно, Стёпа, поменьше рвения, а то голову расшибёшь, — посоветовал я ему, когда он стаскивал с меня мундир.

— Да, ваше величество, конечно, — пробормотал Скворцов.

— Ваше величество, я принёс полные списки дворов императорской семьи, — как всегда серьёзно и спокойно проговорил Сперанский. — С перечислением должностей, имён и жалованья, как вы и запрашивали.

— Прекрасно, положи на стол. Я сегодня их внимательно изучу, — говорил я на ходу, подходя к тазу, чтобы ополоснуться. Весь день в седле давал о себе знать не только усталостью, но и потрясающими запахами, которые я сам ощутил, как только снял мундир.

— Вы действительно решили сократить двор, ваше величество? — спросил Сперанский.

— Да, действительно. Кириллов начал лить тёплую воду из кувшина, и я замолчал, интенсивно втирая в себя мыло. — У нас долг размером с Джомолунгму, а мы плодим непонятных камер-юнкеров, в чьих обязанностях я так и не разобрался. Фрейлины хоть глаз радуют, а эти при дворе чем занимаются?

— Хм, — Сперанский задумался. — Если как следует разобраться, то… Я не могу сказать, чем занимаются все камер-юнкеры двора, ваше величество, — наконец он сдался и положил на стол объёмную папку.

— Если уж вы, Михаил Михайлович, не можете этого сказать, то и никто не сможет, — я встряхнул головой и с изрядно отросших светлых волос во все стороны полетели брызги. — К тому же я существенно облегчил себе жизнь, да и жизнь Александру Семёновичу, если разобраться. Ему сейчас некогда будет, он новое ведомство организует. Если ещё и крамолу искать, не покладая рук, то так и перегореть можно. А мне никак нельзя допустить, чтобы Макаров перегорел, мне его заменить пока некем.

— И как же вы облегчили всем жизнь, ваше величество? — спросил Сперанский, слегка удивившись. Он редко позволял себе проявлять эмоции, но иногда это всё же случалось.

— Очень просто, — я принялся вытираться жёстким полотенцем. Слава богу, Кириллов быстро запомнил, что подобные вещи я предпочитаю делать самостоятельно, и не пытался больше помогать. — Я рассказал её величеству Марии Фёдоровне о моём плане.

— И как же это может помочь? — Сперанский всё ещё недоумевал.

— Если вы не в курсе, то дворянство Тверской губернии решило устроить бал в мою честь, а может быть, и в честь Марии Фёдоровны, раз она первой об этом узнала, чёрт их знает, — я даже задумался над этим вопросом, а потом махнул рукой. — Как вы думаете, насколько быстро все придворные узнают об этом моём решении выгнать каждого второго?

— Полагаю, что часть уже знает, — задумчиво произнёс Сперанский.

— В ближайшие полгода-год мы будем наблюдать очень увлекательную игру под названием «Выжил сам, выживи ближнего своего». Количество интриг возрастёт в разы, как и количество доносов, — я протянул полотенце Кириллову. — Это будет забавно.

— Не боитесь, что они договорятся между собой? — задал вполне логичный вопрос Сперанский.

— Нет, — я покачал головой и принялся одеваться. — И у меня есть несколько причин так думать. Во-первых, без поддержки офицеров создать полноценный заговор, направленный на свержение власти, очень проблематично. Не невозможно, заметь, а проблематично. А офицеры пока пытаются мундиры отстирать, которые так тщательно замарали дерьмом наши повешенные. Ещё одного обвинения в предательстве Отчизны, да ещё и за деньги, многие не потерпят. Как это ни странно, но для восьмидесяти процентов офицеров честь оказалась не простым набором забавных звуков.

Я задумался, вспоминая, как бледный Горголи на коленях стоял, когда просочились новости, в чём действительно его бывшего патрона обвиняют. Он так старался откреститься от Палена, что договорился в итоге до того, чтобы я его без жалованья оставил. Мне удалось его убедить, что он выполняет сейчас очень нужную работу, и что платить за неё я буду. Что он будет делать со своим жалованьем потом, меня не волнует, пускай хоть школы открывает, в которых будущих пожарных по науке готовить начнут. И я не знаю об остальных. Горголи-то доступ ко мне имеет, поэтому сумел как бы оправдаться.

— А, во-вторых? Я вздрогнул и посмотрел на Сперанского. — Вы сказали, во-первых, ваше величество, значит, есть во-вторых?

— Тебе не говорили, Миша, что ты слишком педантичный? — он пропустил моё обращение к нему на «ты» мимо ушей, только продолжал смотреть вопросительно. Я вздохнул и продолжил: — Да, во-вторых. У них нет времени на то, чтобы составить приличный заговор. Я же не назвал сроков дворцовой реформы. К тому же половина или около того останется. Так зачем мараться в заговоре против императора, когда можно попробовать гарантированно попасть в эту оставшуюся половину? Нет, Миша, или я плохо разбираюсь в людях, или уже очень скоро придворные начнут отчаянно интриговать друг против друга, надеясь заручиться моей поддержкой. Причём, заметь, моей. Ни поддержкой моей матери или Елизаветы, а именно моей. После моего назначения фрейлин её величеству вдовствующей императрице до самого тупого дошло, что во дворце не останется никого, к кому я не буду испытывать определённой симпатии.

— Это… — Сперанский запнулся, а потом закончил фразу, — довольно жестоко, ваше величество.

— Нет, Миша, — я покачал головой. — Я тут не так давно на забавную книжку наткнулся. Правда, большинство вещей нужно додумывать, но я попробую. Не так давно Францией правил Людовик четырнадцатый. Который Король-Солнце, но это ты и без меня знаешь. В детстве он пережил Фронду, и очень быстро повзрослел, придя к одному интересному выводу: вся эта братия пытается устраивать разные заговоры исключительно из-за скуки. Им нечем заняться, да и дурость в головах покоя не даёт. Тогда он придумал, на мой взгляд, исключительную вещь. Он начал торговать совершенно идиотскими титулами. И казну наполнил и аристократов занял. Они же начали друг против друга интриговать за право завязывать ленту на правой ноге его величества. Заметь, это было совершенно официальное звание в штате двора, вот только за него платили сами придворные, а не выплачивалось им жалование из несчастной казны.

— Не понимаю, ваше величество, — честно признался Сперанский.

— Я тоже не понимаю, Миша. Например, почему при такой всеобъемлющей любви ко всему французскому мы не взяли у французов такие действительно толковые вещи, как нумерация домов, например?

— Или продажу дурацких титулов при дворе? — Сперанский нахмурился, переваривая эту новость, которая, похоже, для него действительно новостью оказалась.

— Да, или продажу титулов, — я взял щётку и принялся расчёсывать вьющиеся волосы. Надо коротко их остричь к чёртовой матери! Вот только мне предложили подождать до коронации, и я принял доводы того же Сперанского и согласился. — Знаешь, я бы продал право подносить мне домашние туфли за, ну, допустим, три тысячи рублей в год, — посмотрев на ошарашенную физиономию своего секретаря, тихонько рассмеялся. — Но не буду этого делать. Поэтому мы с тобой будем составлять адекватный потребностям императорской семьи штат придворных. И приготовься к взяткам. Я даже разрешаю тебе их принимать с честным предупреждением, что сделаешь всё возможное, но желаемого результата всё равно не гарантируешь, так как решение я буду принимать лично.

— Вы шутите, ваше величество? — Сперанский пару раз моргнул.

— Какие могут быть шутки, Миша, если речь идёт о таких деньгах? Давай договоримся. Если взяток тебе в итоге хватит, чтобы открыть лицей для подготовки будущих чиновников, то я разрешу выбрать тебе десять человек из самых щедрых. Заодно покажем, что ты действительно делаешь всё, что в твоих силах, чтобы помочь этим господам. Будем считать, что продали право держать собачку её величества за значительную сумму.

— Кха-кха, — Скворцов не выдержал и закашлялся, отвернувшись и поднеся кулак ко рту.

— Ты не заболел? — заботливо спросил я Илью.

— Нет-нет, ваше величество, просто что-то горло пересохло, — тут же ответил Скворцов.

— Водички попей, — посоветовал я ему. — Да, ты тоже приготовься взятки принимать. Не в таком объёме, как Михаил, но всё же. Думаю, на открытие нескольких женских гимназий в крупных городах должно будет хватить.

Дверь открылась, и вошёл Бобров.

— Ваше величество, Чернышёв Григорий Иванович просит вас его принять, — он говорил настолько замученным голосом, что мне мгновенно стало любопытно, что это за Чернышёв, который сумел настолько довести почти непробиваемого Боброва.

— И что же хочет от меня Григорий Иванович? — спросил я, отмахиваясь от Кириллова, который хотел напялить на меня мундир. Было жарко даже в рубашке, а всё ещё бушевавшая гроза не позволяла открыть окна, чтобы всё вокруг не залило дождём. Да что уж говорить, когда свечи вынуждены были зажечь посреди дня, чтобы в потёмках не сидеть.

— Не могу знать, ваше величество, — ответил Бобров.

— Вот что, Юра, а давай его сюда, — я сел, с любопытством поглядывая на дверь.

— Слушаюсь, ваше величество, — он вышел, чеканя шаг. Даже его спина выражала неодобрение. Похоже, Бобров рассчитывал, что я пошлю Чернышёва подальше, и он лично покажет ему дорогу.

Дверь снова распахнулась, и в комнату почти вбежал человек, на ходу заламывающий руки.

— Ваше величество, ваше величество, позвольте мне поставить лёгкую французскую комедию, дабы развлечь гостей, когда мы будем гостить в Москве, — он изящно поклонился, а когда выпрямился, то столкнулся с моим удивлённым взглядом. Говорил он быстро и по-французски. Но как успел мне шепнуть Сперанский, это была вынужденная мера, потому что русский граф Чернышёв не знал русского языка от слова совсем. Даже Мария Фёдоровна говорила по-русски лучше, чем Григорий Иванович.

— Вы решили прорваться через капитана Боброва, чтобы испросить у меня разрешение поставить комедию? — спросил я, пытаясь понять, что это вообще за чудо такое ко мне ворвалось.

— Не только, — он на секунду замолчал, видимо, побольше воздуха набирал и выпалил. — Ваше величество, отмените указ его величества Павла Петровича. Состоянию Чернышёвых вовсе не нужны опекуны, я взрослый образованный человек и вполне способен сам распоряжаться своими деньгами.

— Та-а-ак, — протянул я, дотрагиваясь указательным пальцем до нижней губы. — А вот это уже интересно. Садитесь, граф, — я указал ему на стул за столом, — и рассказывайте с самого начала, как дошли до жизни такой.

* Dura lex, sed lex — Закон суров, но это закон.

Глава 3

Дверь кареты открылась, и я вышел из неё, оглядываясь по сторонам. Дождь всё ещё продолжал капать, тучи висели низко над головой, и всё вокруг казалось серым и мрачным.

— Отвратительная погода, — с чувством проговорил я, протягивая руку, чтобы помочь выйти из кареты Елизавете. При этом я был вынужден сделать шаг в сторону… — Твою ж мать, — с чувством выругался, вытаскивая ногу из ямы, наполненной дождевой водой. А ведь сразу и не скажешь, что здесь просто портал в бездну.

И за каким хреном я поддался настроению и надел короткие сапоги? Ну и что, что лето и довольно жарко, хоть и только что прошёл дождь? Хотя я понятия не имел, что мне на пути попадётся настолько глубокая яма. Да я вообще не думал, что посреди довольно крупного города мне может попасться такая яма!

— Ваше величество, — ко мне подскочил бледный Мертенс. — Да, как же так? Как это произошло? — и он со злобой посмотрел на возницу, как будто это он был виноват в том, что я ноги промочил. Не разглядел на дороге этой проклятой ямы и высадил меня возле неё.

— Ну, что я вам могу сказать, Василий Фёдорович, первый минус вы уже заработали, — процедил я сквозь стиснутые зубы, несколько раз тряхнув ногой. — Что вы такого сделали с дорогами, что они в решето превратились?

— Я сделал? — губернатор несколько раз моргнул, уставясь на меня.

— А кто, я? — раздражённо отмахнувшись от подбежавшего ко мне Кириллова, я посмотрел на Мертенса. — И хватит уже смотреть таким взглядом на возницу. Он просто не смог бы выбрать место для остановки без ям, потому что таких попросту нет.

— Ваше величество, — рядом с Мертенсом встал вице-губернатор, чьего имени я, к своему стыду, не знал. Он говорил мягко и вообще всем своим видом показывал, что не любит скандалов и пытается их избегать. — Василий Фёдорович был не так давно назначен губернатором, и, когда он прибыл в Тверь, дороги уже находились в столь плачевном состоянии.

— И у вас уже, конечно же, есть план благоустройства города? — я прищурился.

— Разумеется, ваше величество, как только вы вернётесь в Путевой дворец, так я сразу же вам его предоставлю, — вице-губернатор неглубоко поклонился.

— Да-да, мы с Александром Андреевичем как раз обсуждали этот план, когда получили известие о вашем скором визите, — тут же решил себя реабилитировать Мертенс.

— Я надеюсь, что вы не забудете про своё обещание, Александр Андреевич, а Михаил Михайлович проследит, чтобы вы принесли мне план развития в ближайшее время. — Повернувшись к Сперанскому, я кивнул ему. — Миша, ты всё запомнил?

— Конечно, ваше величество, — Сперанский наклонил голову.

— Отлично, а теперь идёмте, я хочу посмотреть, как обстоят дела на этой мануфактуре, — и я направился ко входу, откуда выскочил бледный управляющий. Он хватался за сердце и очень старался не грохнуться в обморок. Что за люди! Брали бы пример с Воронова. Вот кто рискнул появиться мне на глаза в мой первый визит в городскую управу, вызвав тем самым огонь на себя.

— Ваше величество, — промямлил Макулин, которому было поручено открытие этой мануфактуры и доведение до ума. Точнее, ему было поручено на базе уже имеющейся мануфактуры установить машину Робера. — Ну как же так, без предупреждения… — Макулин заломил руки. Я же приподнял бровь.

— А вам есть что скрывать, Пётр Кириллович? — спросил я, внимательно рассматривая его.

— Нет, разумеется, нет, — он замахал руками так, что командир нашей охраны Челищев нахмурился и сделал шаг вперёд, уже жалея про себя, что вообще пропустил этого ненормального. — Но подготовиться к встрече всё-таки было необходимо.

— Оставьте это, — прервал я его. — Лучше давайте пройдём внутрь и посмотрим, как обстоят дела.

Макулин обречённо кивнул и пошёл вперёд, показывая нам дорогу. Я покосился на жену. Когда я предложил сегодня утром посетить мануфактуру, Лиза с радостью согласилась, хотя я предупреждал, что это может быть грязно и неприятно. Но она твёрдо сказала, что будет меня сопровождать несмотря на различного рода неудобства.

Войдя во двор, я огляделся по сторонам. Слишком страшно не было, единственное, что вызывало неприятие — это запах. Ну тут ничего не поделаешь! Основным материалом, который шёл на создание бумаги, до сих пор оставались тряпки, и старьёвщики неплохо, надо сказать, зарабатывали, сдавая свой улов бумажным мануфактурам.

Оглядевшись как следует, мы направились к самому зданию мануфактуры, откуда доносился шум, прерываемый смачной руганью на двух языках. Макулин, услышав крики, припустил впереди меня с резвостью зайца, наверное, для того, чтобы прервать спорщиков.

Я притормозил, позволяя ему разнять изобретателей, доводящих машину до нормального состояния, начиная в который раз осматривать двор.

Когда пришла новость от Воронцова, что он всё сделал в лучшем виде, я даже удивился. Вот что значит мотивация! Он умудрился перекупить патент у Леже Дидо в тот самый момент, когда тот торговался с братьями Фурдринье.

Дело было в том, что братьев не устраивала машина, которую Дидо, ободравший перед этим своего компаньона Робера, как липку, привёз в Англию. Они хотели машину побольше. Я их понимаю и тоже хочу машину побольше, но вот конкретно в тот момент был им очень благодарен за то, что они проявили истинно английское упрямство и упёрлись, как два барана. Нет, если бы Воронцов не вмешался, они бы продавили француза и стали новаторами, снимающими сливки с изготовления бумажного полотна. Но получилось так, как получилось. Они слишком давили на легковозбудимого Дидо, который в это время не успевал отбиваться от Робера, проявляющего несвойственную ему настойчивость в плане получения своих денег.

Проживший половину жизни в Лондоне Воронцов уже давно приобрёл настойчивость, наглость и пронырливость англичан и сумел найти те слова, которые убедили Дидо отказаться от машины и патента за шестьдесят тысяч франков. Машину, которая была для Фурдринье слишком мала, демонтировали и на вполне законных основаниях вывезли в Россию вместе с Робером, которому пообещали компенсировать всё потерянное из-за нечистоплотного приятеля. Братья только глазами хлопали, пытаясь понять, что произошло, и каким образом какой-то там Воронцов сумел обойти их на повороте.

— Могут же, когда хотят, — пробормотал тогда я, читая письмо-отчёт от графа Воронцова.

Я честно снял арест с имущества Семёна Романовича в качестве платы за услуги. В ответ тот рассыпался в заверениях, что как только понадобится своему государю, то тот знает, где его найти.

Полноценный завод планировалось открыть в Петергофе, но по совету Сперанского обкатку и усовершенствование нового оборудования решили проводить именно в Твери. И вот на это только-только начинающееся производство я сейчас и завалился, как обычно без предупреждения. И где-то здесь должен был находиться Кулибин, которого Сперанский от моего имени направил в Тверь встретить машину с Робером и наладить производство. Но преследовал я этим совсем другие цели. Мне было нужно, чтобы знаменитый изобретатель посмотрел и, возможно, предложил какие-то усовершенствования. Просто встретить и собрать уже готовую машину смог бы любой, совсем необязательно таскать для этого в Тверь Кулибина.

— А почему используют тряпки? — наморщив носик, спросила Лиза, и я встрепенулся, повернувшись к ней. — Как-то мне нехорошо, Саша, — сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд. — Может быть, за завтраком съела что-то не то? Меня с самого утра мутит. Наверное, я зря решила тебя сопровождать. Пожалуй, я пойду отсюда и подожду тебя возле кареты, ты не против?

— Нет, я не против, — развернувшись к Челищеву, я подозвал его к себе. — Николай Александрович, её величеству нездоровится, — сообщил я подбежавшему ко мне поручику. — Проводи до кареты, а ещё лучше отправь во дворец с сопровождением. Здесь недалеко, карета вполне успеет вернуться за мной.

— Саша, — Лиза тронула меня за руку. — Не стоит этого делать. Я вполне могу подождать.

— Не спорь, — я поцеловал её ручку. — Никому лучше не станет, если ты разболеешься. Поезжай во дворец и отдохни.

— Да, хорошо, — она подняла руку ко лбу. — Наверное, я просто немного простудилась.

— Лиза, пускай Виллье тебя осмотрит, — сказал я, глядя ей в глаза.

— Хорошо, Саша, — она слегка поморщилась. Я так и не понял, что послужило тому причиной, ветер, снова донёсший до нас неприятный запах, или же тот факт, что Елизавета недолюбливала этого англичанина и не слишком хотела доверять ему своё здоровье.

Меня баронет, если честно, слегка напрягал. Нет, я не думал, что он плохой врач, вот только человек, который так запросто выдал заключение о том, что Павел Петрович скончался от удара, не вызывал у меня доверия. Ведь это могло означать только то, что его можно купить, главное — знать масть тех щенков, которых нужно предложить. Поэтому я планировал в ближайшее время заменить личного врача. Ещё бы понять, на кого его заменить, и будет совсем замечательно.

Я кивнул Челищеву, и тот с готовностью протянул руку, согнутую в локте, Елизавете, чтобы она на неё оперлась. Они вышли со двора мануфактуры, и практически сразу крики прекратились, а дождь снова принялся капать, стуча по шляпе и вызывая глухое раздражение.

Резко развернувшись ко входу в здание, я быстро направился туда. Оставшиеся со мной трое гвардейцев и Мертенс со Сперанским едва поспевали за мной. Вице-губернатор где-то потерялся по дороге, наверное, не решился зайти следом, потому что я его лично не пригласил. Так что когда наша не слишком представительная делегация вошла внутрь, то на нас никто не обратил внимания. Это была большая комната с огромными потолками. Скорее всего, мы попали в цех, в котором и собирали машину Робера вон из тех деталей, сваленных посредине.

— Ещё немного, и я начну к подобному положению дел привыкать, — проговорил я, разглядывая стоящих неподалёку людей, которые продолжали ругаться, размахивая руками. Правда, делали они это очень тихо, а вокруг них бегал Макулин и пытался призвать их к порядку.

Мертенс закатил глаза и бросился к спорящим людям. Когда он приблизился и зарычал, все разговоры прекратились, и на нас наконец-то обратили внимание.

— Ваше величество, — от группы отделился невысокий пожилой мужчина, одетый в длиннополый кафтан. — Мы вас не ждали.

— Хорошо, вы меня не ждали и поэтому решили слегка поскандалить, — скучным голосом ответил я, разглядывая ещё одну живую легенду, слегка наклонив голову набок. — О чём спор-то, Иван Петрович?

— Мы с господином Робером немного не сошлись во мнении о допустимых размерах вальцов, — Кулибин, а это был именно он, искоса посмотрел на своего оппонента. В его голосе уже слышалось старческое дребезжание, но взгляд оставался твёрд, и ни одного намёка на проблемы с головой не прослеживалось.

— Ваше величество, я прошу прощения… — в наш разговор попытался влезть Макулин.

— Пётр Кириллович, помолчите, — перебил я его, не отводя пристального взгляда от Кулибина. — Так, в чём именно вы не сошлись во мнении?

— Я говорю, что валы у машин должны быть больше, — хмуро произнёс Кулибин. — Тогда непрерывный лист бумаги станет шире, и при меньших физических затратах мы получим больше полотна, которое можно будет нарезать так, как захотелось бы. Он замолчал, а потом осторожно добавил: — Ещё бы сырьё какое другое придумать вместо тряпок.

— Господин Робер, — я повернулся к французу, который замер на месте, глядя на меня расширившимися глазами. — Я не буду спрашивать вас о том, почему вы пытаетесь отстаивать свою правоту. В конце концов размер машины как раз стал точкой преткновения для вашего теперь уже бывшего партнёра и братьев Фурдринье. Я даже в какой-то степени вас понимаю. Не слишком одобряю, потому что для меня главное — это начать выпускать как можно больше бумаги, которая будет вдобавок ко всему ещё и дешевле, чем та, что выпускается сейчас, — говорил я по-французски. Так как Сашка знал этот язык гораздо лучше, чем русский, то проблем с «воспоминанием» не возникло. — Оставим пока предмет вашего спора с господином Кулибиным. Я смотрел на Робера с весёлым любопытством: — Ответьте мне, пожалуйста, только на один вопрос, всего на один. Каким образом вы друг друга поняли?

— Что? — Робер захлопал глазами. — Простите, ваше величество, я не совсем понимаю… Я очень волнуюсь, — пробормотал он. — Ваш французский очень хорош, ваше величество, но я вас никак не могу понять.

— Вы с господином Кулибиным говорили на разных языках, каждый на своём родном, если быть точным, — я продолжал смотреть на него, не в состоянии скрыть любопытства. — Но, вы поняли друг друга, не так ли? И теперь я пытаюсь понять, каким образом это произошло. Потому что я могу допустить, что господин Кулибин знает французский язык, но вот вы вряд ли владеете русским, не так ли?

Робер молчал и продолжал хлопать глазами. Ко мне же обратился Кулибин, переводивший настороженный взгляд с меня на Николя и обратно.

— Ваше величество, о чём вы говорите? — он нахмурился, вслушиваясь во французскую речь. — Мы с Николя прекрасно поняли друг друга.

— Неважно, — я махнул рукой. — Вы сможете сделать машину большего размера, Иван Петрович?

— Я уже ничего не смогу сделать, государь, — Кулибин вздохнул. — Стар стал, черти раздери.

— Я не имел в виду, что вы сами начнёте таскать тяжести и прилаживать детали, — я скупо улыбнулся. — Объяснить, подмастерьям, что от них требуется, вы сможете?

— Да, конечно, — Кулибин нахмурился. — А…

— Если не будут слушаться, разрешаю их слегка побить. Красивый и прочный хлыст я пришлю вам с нарочным, — заверил я на мгновение опешившего изобретателя. — К тому же я точно знаю, что это возможно. Дидо уже почти приступил к созданию большой машины, чтобы продать своё изобретение англичанам. Так что да, это возможно.

Повернувшись к Роберу, я пояснил, о чём говорил Кулибину.

— Этот прохвост… — Робер сжал кулаки, а потом медленно их разжал, повернувшись ко мне. — Дидо через своего зятя давно пытался продать мою машину в Англию, — сказал он мрачно. — Не только Фурдринье, но и многим другим. Купс сказал, что не заинтересован в ней, потому что начал использовать вместо ткани солому, чтобы сделать основу для бумаги. И что он будет вкладывать деньги именно в это направление.

— Зачем вы мне это говорите, господин Робер? — я слушал его внимательно.

— Не знаю, ваше величество, — он вздохнул и развёл руками. — Я всё ещё нервничаю. Всё-таки впервые августейшая особа удостоила меня беседы.

— С кем ещё общался Дидо? — я хищно прищурился.

— С Брамом. Всё хотел приспособить его гидравлический пресс для отжима лишней воды из бумаги, — Робер стоял чуть ли не навытяжку, — но тот отказался с ним работать, так что ничего не получилось.

— В этом прессе нет ничего сложного, — скривился Кулибин. — Это даже неинтересно.

— А вот мне очень интересно, — я повернулся к изобретателю. — Но, боюсь, Брам был прав, в производстве бумаги прессу сложно будет найти применение.

— Ну почему же, — Кулибин погладил себя по короткой, но ухоженной бороде. — Не сложнее, чем этот пресс сделать.

— Займитесь этим, Пётр Иванович. После коронации я буду возвращаться в Петербург этой же дорогой. Давайте удивим друг друга? Вы порадуете меня работающей машиной для изготовления бумаги с использованием гидравлического пресса. Я же, в свою очередь, найду, чем порадовать вас всех, — и я обвёл взглядом всех находящихся в будущем цеху по производству бумаги. — Ну что же, не смею вас больше задерживать, господа. Я увидел всё, что хотел, — и, заложив руки за спину, направился к выходу. Но, сделав пару шагов, остановился и обернулся. — Солома не пойдёт, можете даже не тратить на неё время. Попробуйте древесину, — произнеся это, я быстрым шагом вышел из цеха.

Уже во дворе меня догнал Мертенс. Он встал по правую руку, и в молчании мы дошли до уже ожидающей меня кареты. Дождь на время прекратился, но у меня не было сомнений в том, что очень скоро он снова пойдёт. Развернувшись к губернатору, я почти минуту разглядывал его. Мертенс уже заметно нервничал, когда я произнёс.

— Когда я говорил, что могу всех порадовать, я не имел в виду вас, Василий Фёдорович. Вас я смогу порадовать, только если вы сделаете нормальные дороги хотя бы во вверенном вам городе, я не говорю уже про губернию.

— Ваше величество, — пробормотал губернатор. — Мы с Ушаковым Александром Андреевичем уже сегодня принесём вам план…

— Ах да, план, — я криво усмехнулся. Ну, слава богу, он догадался назвать полное имя его вице-губернатора. — А не поведаете ли вы мне, дорогой мой Василий Фёдорович, не покинул ли нас Ушаков Александр Андреевич так быстро, чтобы прямо сейчас в спешном порядке составить какой-нибудь план, якобы по улучшению города?

— Ну, что вы, ваше величество, как можно…

— Очень даже легко, — я задумчиво смотрел на него. — И тем не менее, я жду вас вместе с господином вице-губернатором и планом, в котором будет предусмотрен момент, когда император не промочит ноги, выйдя из кареты, а его лошадь не переломает ноги, проезжая по городу.

— Да, ваше величество, — Мертенс покорно склонил голову. — Мы никуда больше не поедем? Он выглядел растерянно.

— Нет, — я хотел ответить как-то более ёмко, но не стал. Тем более что ноге в мокром сапоге уже стало слишком некомфортно. — В Путевой дворец, — бросил я подскочившему ко мне Челищеву и сел в карету.

Дверь за мной захлопнулась, и карета практически сразу тронулась. Дурацкий приказ Павла о запрете офицерам передвигаться в закрытых каретах я отменил. Как и отмёл Сашкины лепетания в дневнике о том, что подданные должны видеть своего императора. Будучи цесаревичем, Санёк везде болтался без сопровождения. Как, собственно, и Костик. Может быть, поэтому брат так сильно возмущался, когда я ему приказал никуда не ездить одному. Я не знаю и не собираюсь действовать этим идиотским правилам. Кому станет легче, если командующего пристрелят на поле боя? А если на императора совершат покушение? И да, мне плевать, что обо мне в этом случае будут думать. Я ещё не оставил полностью идею сформировать несколько рот из отборных заговорщиков и швырнуть их под Аустерлиц в качестве братской помощи союзничкам. Без выделения дополнительных войск. Вот пускай там чудеса героизма показывают, а мне нужно пока более приземлёнными вещами заниматься.

Первое, что я сделал, когда попал в свои покои, это стянул мокрый сапог. Бросив его на пол гостиной, в которой расположился, и взглянув на новые сапоги, которые протягивал мне Кириллов, скривился от отвращения.

— Туфли домашние мне подай, и чаю вели заварить, а то будет обидно летом простудиться, — сказал я, вытягивая ноги и шевеля пальцами. Слуга быстро поклонился и пошёл к выходу из комнаты, когда дверь открылась, и вошла Елизавета.

— Медик тебя осмотрел? — спросил я жену, даже не пошевелившись, чтобы подняться. Мы были наедине, и Лиза уже поняла, что в таком случае она от меня чёткого соблюдения этикета не добьётся. Да она и не настаивала. Ей, похоже, это нравилось, создавало ощущение нормальной семьи.

— Нет, — она покачала головой и села на небольшой диванчик рядом с моим креслом. — Он занят, осматривает Екатерину, которая тоже чувствует себя не слишком хорошо. К тому же мне намного лучше. Скорее всего, это тот жуткий запах виноват, — она помахала рукой перед лицом.

— Да, возможно, — я внимательно посмотрел на неё. Больной Лиза не выглядела, но чёрт возьми, мы не можем в случае чего быстренько сбегать в больничку и сделать МРТ, к примеру. — И всё же, я настаиваю, чтобы ты показалась медику.

— Хорошо, Саша, я покажусь, но пусть это будет не Виллье? — она смотрела на меня умоляюще.

— Если у тебя есть какой-нибудь другой медик на примете, то я не против, — немного подумав, я кивнул. — А чем тебя не устраивает наш баронет?

— У меня от него мурашки по коже, — Лиза передёрнулась. — Я не могу сказать, мне просто неприятно даже думать, что он меня коснётся.

— Он врач, — напомнил я ей, но она только упрямо вздёрнула подбородок. — Ладно, как знаешь, я не настаиваю, чтобы тебя осмотрел именно этот врач, но хочу, чтобы тебя проверил любой хороший медик как можно скорее.

Елизавета хотела что-то сказать, но тут дверь в очередной раз приоткрылась. Я думал, что вернулся Кириллов, но нет, это был Сперанский.

— Да, Миша, что стряслось?

— Ваше величество, приехал граф Кочубей Виктор Павлович. Он просит ваше величество принять его.

Я невольно замер. Кочубей был одним из ближайших Сашкиных дружков. Если честно, то я ждал его гораздо раньше, но даже сейчас не был готов к этой встрече. Только вот встретиться было нужно.

— Пускай проходит, раз приехал, — решительно проговорил я, гипнотизируя взглядом дверь.

— Эм, ваше величество, вы не обуты, — напомнил мне Сперанский.

— А это как-то может повлиять на мою способность говорить?

— Нет, ваше величество, — и он вышел из комнаты.

Кочубей зашёл практически сразу. Он стремительно приблизился и поклонился, широко улыбаясь при этом.

— Ваше величество, я несказанно рад вас видеть, — быстро произнёс он по-французски.

— Я понимаю, ты был за границей, Витя, и не мог знать о том, что я предпочитаю говорить по-русски, — спокойно ответил я, стараясь не показывать, что немного нервничаю. — Вот только, Витя, ты не спешил выразить мне сочувствие в связи со скоропостижной кончиной моего отца, также как ты не спешил поздравить меня с короной. Я просто теряюсь в догадках и хочу знать, почему это произошло? — я пристально смотрел на него, отмечая про себя, как улыбка сползает с его красивого холёного лица.

Глава 4

Мы застряли в Твери, и никто не мог мне внятно сказать, когда сможем снова двинуться в путь. Дождь шёл, не переставая, уже третий день, заставляя нас всех на стенки лезть. Я злился особенно на состояние дорог, которые и не позволяли нам выехать из Твери. Я не претендую на автобаны, но приличную гравийку-то сделать можно, в конце концов, с насыпями и стоками воды в кюветы⁈ Не такая уж это великая инженерная мысль. С более сложными дорогами древние римляне вполне справлялись, а у нас в чём проблема? И я даже знаю ответ. Деньги. Деньги и недостаток рабочей силы. Вот основная причина, всё остальное вполне решаемо.

Кроме меня на стены лезли Мертенс и его заместитель Ушаков. В тот день они, естественно, не смогли предоставить мне никакого разумного плана по улучшению города. Я их отправил думать и пригрозил, что если они сегодня не явятся с нормальным планом, то кто-то может пострадать. Ну не один же я должен страдать, в конце-то концов!

— Этот жуткий дождь никогда не закончится, — пожаловалась Елизавета, стоя у окна и глядя, как по стеклу сползают капли. Они соединялись между собой, образуя в итоге ручейки, стекающие вниз и падающие на карниз. — У меня голова начинает болеть, когда я смотрю на эту безрадостную картину. Да ещё и мутит постоянно.

— Ты не беременна? — я подошёл к жене и, обняв её за талию, притянул к себе. Елизавета прижалась спиной к моей груди и закрыла глаза.

— Нет, и это усиливает мою меланхолию, — пожаловалась она. — Что со мной не так?

— Или со мной, — рассеянно проговорив это, я поцеловал её в пахнущую духами макушку. — Но если ты не носишь дитя, то почему тебя постоянно мутит? — я нахмурился, глядя на неё. — Лиза, тебя осмотрел врач?

— Саша, я не думаю…

— Я не прошу тебя думать по этому поводу. Если тебе будет так легче принять решение, то я тебе прикажу. Это не шутки, Лиза.

— Саша…

Я увидел, что она собирается со мной спорить.

— Чёрт возьми, Лиза! — она вздрогнула и посмотрела на меня, а я слегка сбавил тон. — Хорошо, раз ты не в состоянии принять самостоятельное решение о выборе врача, то я, пожалуй, сделаю это сам. Будь готова к тому, что сегодня в течение дня тебя осмотрят.

Она попыталась вырваться из моих рук, но я держал её крепко и не намерен был слушать возражений. Елизавета порывалась что-то сказать, но тут дверь приоткрылась, и заглянул Сперанский.

— Ваше величество, к вам гонец от Макарова Александра Семёновича, — доложил он в своей обычной невозмутимой манере.

— Та-а-а-ак, — протянул я, отпуская жену. — Меньше всего я хотел бы сейчас видеть гонца от Макарова. Самого Александра Семёновича с его ежедневными докладами мне безумно не хватает, но получать от него известия через гонца как-то не хотелось бы.

— А почему Александр Семёнович не поехал с нами, он что, не будет присутствовать на коронации? — удивлённо спросила Елизавета, мгновенно забыв про свои обиды.

— Конечно он будет присутствовать, — я вздохнул. — Ему ещё нужно проследить, как его служба начинает работать в Москве. Вот только он испросил позволение присоединиться к нам немного позже, потому что именно сейчас сильно занят.

— И чем же таким важным занят господин Макаров? — Лиза нахмурилась. — Что может быть важнее твоей коронации, Саша? Неужели какой-то мерзкий заговор?

И это говорит женщина, которая, может быть, и не принимала участия в заговоре против Павла Петровича, но которая его молчаливо поддерживала. Или же «у них шпионы, а у нас разведчики»?Этот принцип действует во все времена и применяется к любым условиям. Да, похоже на то.

— Саша, почему ты молчишь? — она приложила руки к вспыхнувшим щекам.

— Пытаюсь кое-что понять, — я криво улыбнулся. — И нет, Лизонька, не волнуйся, Александр Семёнович не расследует очередной заговор. Все заговорщики пока судорожно полируют драгоценности, чтобы блеснуть на коронации. Но господин Макаров действительно очень занят, он делит отставных лошадей, предоставленных Михаилом Илларионовичем Кутузовым с Архаровым и Вороновым. Поверь, на конюшнях, устроенных специально для нужд полиции и Службы безопасности, сейчас идёт бойня.

— Я не очень хорошо понимаю, — Лиза сжала пальцами виски.

— Я тоже не очень хорошо понимал, почему эти ведомства не были снабжены лошадьми. Но разбираться не буду иначе увязну. Главное, что конюшни начали создаваться, конюхи начали наниматься, а лошади, отслужившие своё в кавалерии, начали в эти конюшни поставляться. Большее я просто физически не успел сделать, потому что мы уезжали, — я вздохнул, прикинув объём предстоящей работы только вот по этим ведомствам.

— Ваше величество, — напомнил о себе Сперанский. — Гонец.

— Да, гонец. Ты проверил, что за послание он везёт? — спросил я, поворачиваясь к нему.

— Конечно, ваше величество, — Сперанский удивлённо посмотрел на меня. — Но вам лучше принять этого гонца лично, ваше величество, потому что я пока не понимаю, как реагировать на новости, которые он привёз.

— Впускай его. Надо же знать, что так спешно хочет мне передать Александр Семёнович.

— Слушаюсь, ваше величество, — Сперанский наклонил голову и вышел из гостиной, в которой мы с супругой с утра расположились.

Елизавета прошла к дивану и уселась на нём, с интересом поглядывая на дверь. Я её не отсылал. Если в документах, привезённых гонцом, будет что-то действительно секретное, то я просто ей об этом не расскажу. Лиза очень умная женщина и прекрасно понимает правила игры. Но на рожон не лезет и вообще пребывает почти всегда в прекрасном настроении. Всё-таки она любила Сашку, и я надеюсь, не перестала его любить.

Вот только привычка этих немецких дам, к которым относились моя жена, невестка и даже мать, писать бесконечные письма, в том числе своим немецким родственникам, заставляла меня даже в присутствии жены вести себя крайне осторожно. Я вообще поймал себя на мысли, что могу доверять не больше чем десятку человек из своего окружения, и моя семья, увы, в это число не попадает.

В комнату вошёл гонец. Шляпу он держал на согнутой руке, а волосы были влажными. Получается, что он скакал под дождём и прибежал ко мне, даже не обсохнув. Да и Сперанский, получается, долго его в приёмной не мурыжил.

— Капитан Гольдберг, ваше величество, — отчеканил гонец и сделал шаг в моём направлении, протягивая конверт.

— Ну что же, посмотрим, что мне хочет сообщить Александр Семёнович, — пробормотал я, забирая конверт из рук капитана.

Сургучная печать была вскрыта. Сперанский своё дело знал. Вскрытие писем — это не только отсеивание совсем уж ненужной для меня информации, но и определённая мера безопасности. И иногда случалось, что мой секретарь не знал, что делать с той или иной информацией. Тогда он сразу же притаскивал эти письма мне, не откладывая на утро, когда я разбирал отложенную им для меня корреспонденцию. Вот и сейчас Сперанский не знал, как поступить, и предложил мне решать самому.

Открыв письмо, я принялся читать, внимательно вдумываясь в каждое слово. Дочитав до конца, почти минуту смотрел на лист невидящим взглядом, потом встряхнулся, словно меня охватил озноб. Преувеличенно аккуратно свернул письмо и убрал его в карман. После чего посмотрел на капитана.

— Вы знаете, что здесь написано, капитан? — негромко спросил я его.

— В общих чертах, ваше величество, — очень осторожно ответил Гольдберг. — Я не так давно вернулся из Англии, и Александр Семёнович сразу же отправил меня догонять ваш поезд.

— Вот как? — я внимательно осматривал его. Высокий, подтянутый, темноволосый и темноглазый. Женщинам, скорее всего, нравится. И особенно им нравится этот едва уловимый флёр опасности, который окружает капитана. Словно передо мной стоит хищник, пока спокойный и контролируемый, но готовый сорваться в любой момент и ринуться на добычу. — Как ваше имя, капитан Гольдберг?

— Иван Савельевич, ваше величество, — он на секунду замешкался, прежде чем ответить. Словно не ожидал, что я могу спросить нечто подобное.

— Идите отдыхать, Иван Савельевич, — приказал я, продолжая его пристально разглядывать. — Полагаю, вам следует поехать в столицу в составе нашего поезда.

— Это большая честь, ваше величество, — он наклонил голову и заметно побледнел. Наверное, думает, что же сделал не так, и не стоит ли ожидать ареста. Выпрямившись, он развернулся и направился к двери.

Я проводил его взглядом и посмотрел на задумчивую Елизавету.

— Что за новости привёз этот бравый капитан? — сразу же спросила она, заметив мой взгляд.

— Александр Семёнович пишет, что бывшего английского посла, лорда Уитворта убили, представляешь? Какие-то оборванцы осмелились напасть на столь важную персону и зарезали его прямо в Лондоне. Просто кошмар! — я покачал головой. — Мне нужно срочно написать королю Георгу соболезнования и пожелать ему обратить внимание на безопасность в его столице. Шутка ли, в него самого не так давно стреляли, лорда Уитворта убили. Я начинаю беспокоиться за жизнь и благополучие своих подданных, что гостят сейчас в Туманном Альбионе. Граф Воронцов, например. Он так здорово помог своей стране с бумажным станком, не удивлюсь, если поможет с чем-то ещё и не раз.

— На короля Георга покушались? — Лиза прижала руку ко рту. — Это ужасно!

— Да, почти в то же время, как моего отца хватил удар, только год назад, — я задумчиво посмотрел на неё. — И бывают же такие совпадения!

— Это чудовищно на самом деле, — Лиза встала, набросила на обнажённые плечи шёлковую шаль и прошлась по комнате.

— Да, чудовищно, — я быстро подошёл к ней и поднёс её руки к губам. — Лизонька, мне срочно нужно уйти. Соболезнования Георгу это действительно очень важно.

Не дожидаясь ответа, я вышел из гостиной. Сидевший в приёмной Сперанский вскочил на ноги, как только меня заметил.

— За мной, — на ходу кивнул я ему, направляясь в комнату, заменившую мне кабинет. Сперанский схватил со стола свою, ставшую уже неизменной, папку и поспешил следом. Как только мы оказались в кабинете, я повернулся к нему. — Что ты слышал и знаешь о короле Георге?

— Эм, — Сперанский явно растерялся.

— Миша, мне нужно сравнить наши знания, чтобы подумать о своих дальнейших действиях, — терпеливо заметил я.

— Он болен, — осторожно произнёс Сперанский. — Король безумен, но его безумие пытаются скрыть.

— А ещё в него стреляли в театре. Я задумчиво потёр подбородок: — Что за мания у убийц стрелять в театрах?

— О чём вы говорите, ваше величество? — переспросил Сперанский.

— Так, ни о чём, просто мысли вслух. Я снова задумался, а потом задал очередной вопрос:. — В короля Георга стреляли в результате заговора?

— Нет, насколько всем известно, нет, — покачал головой Сперанский. — Какой-то сошедший с ума солдат, возомнивший себя новым мессией.

— Как удобно, — я подошёл к окну, глядя на дождь. — Только наши идиоты сами бросаются под пули, ну, или в императорские спальни. Варвары, что с нас взять. В цивилизованных странах всегда найдётся сумасшедший, слышащий голоса, нашёптывающие ему всякое. И что, принц Уэльский совсем ни при чём?

— Нет, ваше величество, — Сперанский позволил себе улыбнуться. — Принц Георг очень переживает за отца.

— Он хороший сын, — я кивнул и направился к столу. — Я так и напишу его величеству, что рад за него. У него такой заботливый сын, который никогда не воспользовался бы безумцем, чтобы освободить себе дорогу к трону. Это будет после соболезнований насчёт гибели лорда Уитворта. И напоследок пожелаю больше уделять внимание безопасности. В жизни-то всякое может произойти. Цезаря вон, в Сенате убили.

— Зачем вам это письмо, ваше величество? — нахмурился Сперанский.

— Скоро осень, — ответил я ему и улыбнулся. — И правительство возглавляет Аддингтон, а не Питт. Таким случаем грех не воспользоваться, просто грех. Я себе никогда этого не прощу, если сейчас не… не посочувствую королю Георгу. Надеюсь, Наполеон тоже воспользуется случаем, иначе я начну плохо о нём думать, — добавил я задумчиво.

— Корсиканец никогда не победит Англию, — уверенно ответил мне Сперанский, хотя я его ни о чём подобном не спрашивал. — Я не понимаю, при чём здесь осень, и каким случаем должен воспользоваться Бонапарт? Но он не победит Георга. Особенно в море.

— Конечно не победит, — я пожал плечами. — Но они могут очень серьёзно ослабить друг друга. Всё ведь зависит от точки зрения, с какой стороны смотреть на их грызню.

— И какова же ваша точка зрения? — Сперанский потёр лоб. Я его ставил иной раз в тупик, зато он быстро излечивался от своих излишне либеральных взглядов. Скоро можно будет его усаживать за проекты кое-каких реформ. Но пока рано.

— А я здесь при чём? — посмотрев на него удивлённо, я принялся доставать письменные принадлежности. Писать нужно будет по-французски. И писать королю я обязан исключительно собственноручно. Это вопрос статуса и этикета. Достав ножик, принялся затачивать перо. — Я всего лишь пришлю письмо с соболезнованиями моему царственному собрату. Лорд Уитворт… — я покачал головой. — Это такая потеря для всех нас! Да, сообщи Ольге Александровне Жеребцовой о трагической гибели её любовника, — добавил я довольно небрежно. — Можешь идти.

Сперанский ничего не сказал, только наклонил голову в поклоне и вышел из кабинета. Я же придвинул к себе лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. Главное не переборщить. Скоро осень, плюс хронический стресс… Работа короля не такая уж и лёгкая, как кажется. Лёгкая паранойя немного обострится, а там и новое покушение может произойти. Мало ли по улицам Лондона бродит сумасшедших! Лорда Уитворта, вон, как свинью прирезали. Ужас просто! Никто даже не удивится, если крыша у его величества на фоне таких потрясений снова протечёт.

Вот только сейчас у его паранойи будет вполне понятный ориентир — его старший сын, герцог Уэльский. А возглавляющий правительство Аддингтон никогда не пропустит билль о признании короля недееспособным. Потому что это будет означать конец его политической карьере. Эх, жаль, попкорн пока не придумали. Я с удовольствием понаблюдаю за этим небольшим междоусобчиком. Главное — найти сейчас правильные слова, чтобы убедить Георга в том, что сын хочет его убить.

Я поставил точку и посыпал письмо песком, когда дверь приоткрылась. Вошёл Сперанский, хмуро поглядывающий на моё письмо. Он не понимал, что это всё значит, но ему и не надо. Если уже Сперанский чего-то не понимает, то до остальных точно не дойдёт. Михаил ждал, когда я запечатаю письмо и приложу к сургучу печать.

— Можешь отослать, — я протянул ему письмо. Сперанский забрал его, но уходить не спешил. — Что у тебя, Миша?

— Вы распорядились найти и доставить к вам Гурьева Семёна Емельяновича, ваше величество, — сразу же ответил секретарь. — Он прибыл в Тверь, и я позволил себе назначить ему встречу. Всё равно идёт дождь, и…

— Гурьев, Гурьев… — проговорил я, пытаясь вспомнить, на кой ляд я требовал себе какого-то Гурьева. — А, вспомнил! Когда должен явиться наш уважаемый губернатор со своим не менее уважаемым замом?

— Через два часа, ваше величество, — спокойно ответил Сперанский.

— Очень хорошо, давай тогда поговорим с господином Гурьевым, раз он нагнал нас здесь, в Твери. Сперанский наклонил голову и уже собирался выйти, но я остановил его: — Миша, найди мне русского врача, если это вообще возможно сделать.

— Хорошо, ваше величество, я постараюсь сделать это в кратчайшие сроки, — он замялся. — Я распоряжусь приготовить вам перекусить?

— Зачем? — теперь я удивлённо смотрел на него.

— Вы очень мало едите, ваше величество. Мы все начинаем беспокоиться. И это ваше поручение насчёт врача…

— Миша, я здоров, — перебил я Сперанского. — И ем я достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо.

— Вам уже перешили все ваши мундиры, ваше величество, — выпалил Сперанский. Я же медленно окинул его пристальным взглядом, и он заткнулся. На себя бы посмотрел. Да, я похудел, и мне это нравится. Лицо слегка вытянулось, появились подбородок и скулы, и я перестал быть похожим на жертву фастфуда. Вот только мой теперешний облик с канонами красоты перестал совпадать. Дамы если и бросали на меня томные взгляды, то потому, что я император, а не потому, что такой весь из себя красавец. Ну так меня потенциальные любовницы пока не интересуют, у меня жена — весьма горячая штучка.

— Миша, иди уже выполняй поручение. И зови Гурьева.

Сперанский вышел, поджав губы. Даже его прямая спина выражала неодобрение. Ничего, привыкнет. А этому телу даже привыкать не пришлось. Жрал Сашка, похоже, гораздо больше, чем ему было необходимо. И только верховая езда да и вообще довольно высокая физическая активность не дали ему растолстеть. Но его круглое лицо мне всё равно не нравилось. И мне было плевать, что за столом все присутствующие на меня косятся, а повар рвёт на голове последние волосы. Я не буду есть и даже пробовать блюда, которые не хочу.

Открывшаяся дверь прервала мои рассуждения. В кабинет вошёл высокий мужчина, ещё не старый, но с большими залысинами на голове. А ещё он заметно нервничал.

— Семён Емельянович, не нужно так волноваться. Проходите, присаживайтесь. Я всего-то задам вам пару вопросов и не отдам Макарову, чтобы тот утащил вас в Петропавловскую крепость. Тем более что Александра Семёновича здесь нет.

— А вы можете отдать такой приказ, ваше величество? — Гурьев сел на краешек стула напротив моего.

— Есть за что? — соединил кончики пальцев, разглядывая его.

— Вроде бы не замечал за собой ничего такого, что могло бы привлечь внимание Александра Семёновича, — он криво усмехнулся. — В масонских ложах не состою, в заговорах не участвую.

— А хотелось бы? — я продолжал разглядывать его.

— Так не предлагали, ваше величество, — он развёл руками. — Наверное, слишком маленькая я сошка, чтобы и масоны, и заговорщики на меня внимание обратили. Правда, вы вот, ваше величество, обратили, но я не понимаю почему. Я всего лишь преподаватель математики, — добавил он и замолчал.

— Не только, Семён Емельянович. Вы ещё и механик, а также разбираетесь в строительстве дорог и сводов, — я смотрел на него в упор. В кабинет проскользнул Сперанский и сел чуть сбоку. Понятно, Илья пришёл, и Михаил смог оставить приёмную, чтобы присутствовать при этом разговоре. Я же смотрел только на Гурьева, давая ему понять, что в данный момент только он интересует меня в качестве собеседника.

— Да, но я не думаю…

— Граф Воронцов сделал мне неоценимый подарок: он прислал сюда, в Тверь бумажную машину и её создателя, а ещё он упомянул вас в своём письме. Просто коротко обозначил, что вы изучали в Англии гидравлику и свойства пара. И что вы учились вместе с Ричардом Тревитиком. Тем самым, что самоходную паровую повозку не так давно запустил и пару патентов получил.

— А почему граф Воронцов писал вам про меня и Тревитика? — настороженно спросил Гурьев.

— Честно? Я просил его потихоньку узнать, можно ли инженера Тревитика подкупить, чтобы он вместе со своими патентами переехал в Петербург. Но чуда не произошло, Ричард оказался патриотом. Такое тоже среди людей встречается, — я улыбнулся, увидев ошарашенный взгляд Гурьева.

— Вас интересуют паровые машины? — спросил наконец сидящий передо мной учёный.

— Да, интересуют. Но больше меня интересуют дороги. Я по городу не смог пройти, чтобы ноги не замочить. И это при том, что я был в сапогах. Но паровые машины меня тоже очень интересуют.

— Я не изучал паровых машин, — покачал головой Гурьев. — Тревитик пытался разобраться с ними сам. У него получилось, можно сказать, что он гений.

— Вы были в хороших отношениях? То есть, вы можете ему написать и попросить совета, потому что в своих изысканиях зашли в тупик? — спросил я деловито.

— Я могу ему написать, но я не уверен, что он мне ответит…

— Пишите, — я придвинул ему лист бумаги и чернильницу с пером. — Побольше лести и восхищения его гением. Я не знаю ни одного учёного, которому это было бы неприятно.

— А что потом? — Гурьев взял в руки перо и вертел его, глядя на меня.

— Потом мы увезём письмо, у нас как раз оказия случилась, и будем ждать. А пока мы будем ждать, вы поможете Кулибину модернизировать бумажную машину и поможете губернатору и его заместителю сделать дороги хотя бы в городе. Ну а дальше всё будет зависеть от ответа Тревитика. Миша, проследи, чтобы всё было оформлено, как полагается.

Я встал из-за стола и направился к выходу из кабинета.

— Ваше величество, когда прибудут господа Мертенс и Ушаков, мне оставить их ждать в приёмной? — спросил Сперанский, поднимаясь. Гурьев уже давно вскочил, когда заметил, что я ухожу.

— Нет, пригласи их в гостиную, — ответил я, выходя из кабинета. Надеюсь, скоро этот проклятый дождь закончится, и мы сможем уже поехать дальше.

Глава 5

Я стремительно вошёл в приёмную. При моём появлении вскочили Сперанский и несчастный Мертенс. Заметив, что сегодня он был без Ушакова, я только усмехнулся. Не глядя на осунувшегося губернатора, я прошёл ко входу в кабинет, кивнув на ходу Сперанскому. Михаил тут же сорвался за мной, а Мертенс сел с обречённым видом на место, приготовившись ждать столько, сколько потребуется.

— Сегодня уже второй день, как нет дождя, ваше величество, — сказал Сперанский, остановившись перед столом, хотя я не собирался пока за него садиться.

— Где Скворцов? — спросил я, пройдя по кабинету и поворачиваясь лицом к Михаилу.

— Готовит вам кофе, ваше величество, — невозмутимо ответил Сперанский. — Вам он нужен немедленно?

— Нет, я просто уточнил. Да, если сегодня погода простоит без дождя, то завтра с утра выдвигаемся, — сказал я и подошёл к окну. Мне на лицо упал солнечный лучик, который сразу начал немного припекать, падая на кожу через стекло.

— Пригласить Василия Фёдоровича? Он уже час и двадцать две минуты ожидает, когда ваше величество его примет.

— Объясни мне, Миша, в чём смысл прийти сюда ни свет ни заря и долго ждать в приёмной, если всем давно известно, что с восьми до девяти утра у меня завтрак с семьёй? — Я потёр переносицу. Где этот Скворцов с кофе? Я ничего не соображаю с утра, да ещё и настроение ни к чёрту.

— Людей порой бывает очень сложно понять, ваше величество, — ответил Сперанский. — Лично мне не жалко, пускай в приёмной ожидают, стулья, поди, не просидят. Но когда их много, это начинает создавать определённые неудобства.

— Кто сегодня ещё должен прийти? — довольно резко спросил я.

— Так Ермолов Алексей Петрович как ошпаренный прискакал, — развёл руками Сперанский.

— И почему он так долго до меня добирался аж из самой Костромы⁈ — так, Саша, возьми себя в руки. Если ты продолжишь кидаться на людей, то ничего хорошего из этого точно не выйдет.

— Я уже послал запрос Костромскому губернатору, — сразу же ответил Сперанский. — Как удалось выяснить, приказ о помиловании Алексея Петровича не сразу передали ему. Долгое время его передавали из рук в руки в канцелярии при губернаторе. И только когда пакет попал к Кочетову Николю Ивановичу, его передали уже Ермолову.

— Почему мне не доложили? — я продолжал смотреть в окно.

— Я выяснял подробности длительного отсутствия Алексея Петровича и не стал вас беспокоить заранее.

— Миша, что за бардак творится у Кочетова? — я развернулся к нему, пристально глядя в глаза.

— Разрешите говорить начистоту, ваше величество? — Сперанский спокойно выдержал мой взгляд.

— Я тебя на эту должность назначил и за твою прямолинейность в том числе, — ответил я. — Так что с Кочетовым?

— Он не годится для этой должности, — прямо ответил Сперанский. — За него хлопотала Дашкова Екатерина Романовна перед вашей августейшей бабкой. Дашкова являлась двоюродной сестрой жены Кочетова поэтому и составила протекцию. Вот только у Николая Ивановича нет порядка ни в семейной жизни, ни в губернии. В то время, как его законная жена с детьми прозябает на правах бедной родственницы у тех же Дашковых, он в открытую живёт с женой городничего и уже прижил от неё сына.

— Как же мне надоел уже этот вертеп, кто бы знал! — я закрыл глаза и с силой потёр переносицу. — Готовь приказ от отстранения Кочетова от должности. И в личном письме посоветуй ему наладить отношения с семьёй, или же я сам буду настаивать на его разводе с женой и хлопотать за отчуждение в её пользу половины его имущества.

— Слушаюсь, ваше величество, — Сперанский склонил голову. — И ещё. Я передал документы, подтверждающие халатность Костромского губернатора Александру Семёновичу. Теперь пускай Макаров разбирается, что это, действительно простая халатность или злой умысел. Полагаю, когда появятся результаты, Александр Семёнович доложит вашему величеству о них.

Ну что же, он всё сделал правильно. Если я начну вникать в каждое движение своих подчинённых, то скоро свихнусь. Так что разумную инициативу можно было и поддержать.

— Что с врачом? Ты нашёл врача? — я открыл глаза. Моё настроение было связано ещё и с тем, что Лизе с утра было нехорошо. Но не только моя жена жаловалась на колики в животе и горечь во рту. Екатерина и даже моя матушка тоже выглядели немного бледными и сказали, что им дурно. Я приказал проверить всю еду, но вроде бы никаких ядов не обнаружили. Вот только полноценно проверить на яд все продукты было невозможно, и мне оставалось только зубами скрипеть.

— Как оказалось, выполнить ваше поручение, ваше величество, невероятно сложно, — ответил Сперанский. Он уже не был невозмутим, скорее, сконфужен. — Я так понимаю, условие, что врач должен быть русским, обязательно?

— А в чём проблема? — я нахмурился. — В Российской империи нет ни одного русского врача? Вы же понимаете, что под «русский» я подразумеваю человека, который родился и вырос здесь, а не нанят на службу неизвестно из какой страны.

— Я это понимаю, ваше величество, вот только… При дворе нет никого, кто соответствовал бы этому требованию, — вздохнул Сперанский. — Все лейб-медики прибыли к нам из разных стран.

— Да вы издеваетесь! — прошипел я и снова посмотрел на Сперанского. — И что же ты сделал, чтобы выполнить поручение?

— Я отправил письмо с курьером Политковскому Фёдору Герасимовичу, ординарному профессору и декану медицинского факультета Московского университета. — немного помявшись, ответил Михаил, — с распоряжением выслать нам навстречу врача поспособнее. Мы его можем подождать здесь, если хотите, но можно встретить его по дороге.

— Нет, откладывать поездку мы не будем, — решительно проговорил я. — В любом случае в самой Москве у нас больше шансов найти грамотного врача, который сумеет определить, что с нашими дамами происходит. А сейчас зови Мертенса. Мне нужно понять, он выйдет отсюда, оставшись губернатором, или я его сниму к чёртовой матери.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл Илья, притащивший кофе. Это было то, что сейчас необходимо. Сделав глоток, я поставил чашку на стол и сел, ожидая Мертенса.

На этот раз разговор с Тверским губернатором был гораздо продуктивнее, чем абсолютно все, что происходили до этого дня. Он наконец-то принёс мне реалистичный план по улучшению города. И этот план включал в себя дороги, довольно примитивные ливнёвки в виде канав, в которые будет стекать вода, но пока хотя бы такие. Также план предусматривал несколько пожарных колодцев по одному на каждый район города. Да, Мертенс додумался где-то раздобыть Архаровскую схему градоустройства и включил её в план улучшений. Сюда входило несколько учебных заведений.

— А вы прямо революционер, Василий Фёдорович, — я откинулся на спинку стула и теперь внимательно разглядывал его. — Женская гимназия?

— Я довольно часто получал прошения от наших барышень… — начал мямлить Мертенс.

— Признайтесь, вы поговорили с её величеством Елизаветой Алексеевной? — вкрадчиво спросил я его. — Василий Фёдорович, в этом нет ничего постыдного. Но мне нужно знать, вы сами пришли к столь замечательным выводам или вам подсказали? Потому что мне нужно знать, вы представляете себе объём предстоящих расходов или же доверитесь случаю.

— Я вас не понимаю, ваше величество, — он перестал мямлить и посмотрел на меня.

— Что же здесь непонятного, Василий Фёдорович? — я чуть подался вперёд и теперь говорил жёстко. — Эпоха, когда выделяли сколько-то денег на что-то, закончилась. Я принимаю этот план. Он вполне разумен и для первичных усовершенствований вполне подойдёт. А теперь мне нужен будет точный расчёт, сколько будет стоить то или иное новшество. С обязательными договорами, заключёнными городом с теми людьми, кто возьмётся делать ту или иную работу. Это понятно? Будет точный расчёт с прикреплением всех необходимых документов, я подпишу указ после проверки, и вам выделят именно столько денег, сколько будет указано в расчётах. Ещё раз: деньги будут выделены только после проверки, чтобы исключить подлог. А потом крутитесь, как хотите, но всё должно быть выполнено точно и в срок. И вот за это я спрошу именно с вас, господин губернатор.

— Как-то это… — Мертенс потёр лоб, — странно и непривычно, ваше величество.

— Ничего, привыкнете, — отрезал я резко. — Я тут прикинул, когда сидел в одиночестве и меланхолии, вызванной дождём и хмарью, если мы исключим взяточничество и разворовывание казны больше чем на две трети, то налоги можно будет не повышать резко и бестолково. И бюджета хватит на то время, которое уйдёт, чтобы разработать наконец нормальную систему налогообложения.

— Я не беру… — Мертенс вскочил, горя от возмущения.

— Сядьте, — холодно произнёс я, хлопая ладонью по столу. — Если вы не берёте взяток, это не значит, что их не берёт кто-то другой, кому вы поручите в итоге делать дороги или закупать оборудование для женской гимназии. Если вы плохо меня расслышали, то я повторю: денег из государственной казны будет выделено ровно столько, сколько необходимо с минимальным увеличением суммы на обстоятельства непредвиденные и непреодолимые. Больше не будет так: вот вам сто тысяч рублей, постройте гимназию и откройте её через три года. Это понятно?

— Да, ваше величество, — выдохнул Мертенс и сел на свой стул, словно ему ниточки перерезали.

— Очень хорошо, Василий Фёдорович. Надеюсь увидеть вас в Москве с уже сделанными предварительными расчётами хотя бы городских дорог и канав для стока дождевых вод. — Мертенс прекрасно понял, что это означает конец аудиенции, и снова вскочил.

— Я прибуду в Москву со всеми необходимыми бумагами, — сказал губернатор напоследок и выскочил из кабинета.

Немного посидев, гипнотизируя взглядом чашку с недопитым кофе, я поднялся. Залпом допил уже остывший напиток и вышел в приёмную.

— Ваше величество, — Сперанский со Скворцовым вытянулись передо мной.

— Я хочу прогуляться. Мне нужно проветрить голову. Полагаю, небольшая поездка верхом за город подойдёт для этой цели, — сказал я, и Скворцов тут же сорвался с места, чтобы мне эту прогулку организовать.

Уже через полчаса мой небольшой отряд выехал за город. По правую руку от дороги раскинулось поле. Траву на этом поле не косили, а пасущиеся вдалеке коровы давали понять, что отдано это поле под выпас. Свернув с дороги, я немного проехал по полю, а потом соскочил с коня, вдыхая полной грудью тёплый летний воздух. Пахло разнотравьем, и возникло совершенно иррациональное желание упасть на траву и проваляться вот так с полчасика. Делать я этого не стал, а вот мундир снял, оставшись в тонкой шёлковой рубашке.

Бросив мундир сопровождающему меня Боброву, я просто подставил лицо солнечным лучам.

— Вы обгорите, ваше величество, — предупредил меня Юра.

— Плевать, — ответил я, и тут моё внимание привлекла ехавшая довольно далеко карета. Дорога после продолжительного дождя ещё не до конца высохла, но пыль под колёсами кареты уже начала подниматься. — Завтра уезжаем, — сказал я, и Бобров кивнул, показывая, что понял. — Кто это так спешит? — я указал на несущуюся по дороге карету.

— Я сейчас узнаю, ваше величество, — Юра быстро отошёл к одному из гвардейцев и отдал ему приказ. Я не расслышал, что Бобров говорит, да мне и не нужно было это делать. Что меня заставило останавливать эту злосчастную карету? Да чёрт его знает, любопытство, наверное.

А карета тем временем принялась замедлять ход уже самостоятельно до того момента, как двое гвардейцев приказали вознице тормозить. Из кареты выглянул высокий, худощавый, темноволосый мужчина. Я стоял за своим Марсом, и меня было плохо видно. К тому же мужчина, похоже, решил, что это приятели — офицеры решили размяться. Пикник захотели устроить, правда, без пастушек. Иначе как объяснить, почему он вообще решил остановиться?

— Прошу прощения, господа, можно обратиться к вам с вопросом? — он говорил по-французски.

— Вы говорите по-русски? — вперёд вышел Бобров. Он передал мой мундир одному из гвардейцев, покосившись при этом на меня.

— Очень плохо, — признался мужчина. — Да, разрешите представиться, Граф Иоанн Каподистрия. Я являюсь секретарём законодательного совета Республики Ионических островов. Мне передали, что я должен приехать в Москву на коронацию его величества императора Александра, как, впрочем, и все другие служащие посольств и государственных служб, за границей представляющие Российскую империю.

— И что же вы хотите у нас узнать, господин Каподистрия? — я вышел из-за коня и приблизился к карете.

— Я хочу узнать, кортеж императора и он сам всё ещё в Твери? Хотя, конечно, в Твери, вы же здесь, а я не думаю, что в этом городе остановился гвардейский полк, — быстро проговорил Каподистрия. Мы с Бобровым посмотрели друг на друга. В его взгляде читалось удивление.

— А… — начал он, но практически сразу замолчал, а потом осторожно произнёс. — А вам зачем знать про императора? Вы его в любом случае встретите в Москве.

— Происходят какие-то непонятные шевеления со стороны Порты. И хотя адмирал Ушаков не видит ничего особенного и не ощущает угрозы, мне так не кажется. И коль выпал случай встретиться с императором Александром, то я хочу поделиться с ним своими опасениями, — ответил Каподистрия.

— Попробуйте, — я улыбнулся. Почему-то этот странный грек меня не узнал. Не видел портретов? Или я настолько не похож на свои изображения? — Только вряд ли вам удастся встретится с его величеством сегодня. А завтра утром мы уезжаем.

— Зато я буду в непосредственной близости и смогу в конце концов переговорить с его величеством, — уверенно сообщил нам секретарь законодательного совета и захлопнул дверь кареты.

Бобров сделал знак гвардейцам, и они отошли в сторону, пропуская карету.

— А вот если бы он знал, как я выгляжу, то вполне мог поговорить со мной прямо здесь, — заметил я с философским видом.

— Полагаю, он знает, ваше величество, — ответил Бобров. — Просто граф не ожидал вас здесь увидеть, поэтому решил, что его обманывает зрение.

— Почему-то я сомневаюсь.

Никуда ехать не хотелось. Пожалуй, я ещё немного здесь погуляю. — А что у нас с Портой происходит? Вроде бы всё нормально с утра было. Или я чего-то не знаю?

— Вы меня спрашиваете, ваше величество? — Бобров посмотрел на меня удивлённо.

— Нет, Юра, это я размышляю вслух. На вопрос о турках мне, пожалуй, только Фёдор Фёдорович Ушаков сможет ответить. Скоро он прибудет в Москву, вот тогда у него и спрошу.

На дороге, ведущей из города, появился всадник. Он ехал целенаправленно в нашу сторону. Бобров заметил его приближение и нахмурился. Он сделал шаг и встал таким образом, чтобы закрывать меня собой. Сделать это было сложновато, хрупким и утончённым юношей я не был, даже несмотря на то, что немного похудел. Когда всадник приблизился ещё ближе, Бобров весьма демонстративно положил руку на рукоять пистолета, а двое гвардейцев выдвинулись навстречу.

Всадник тем временем затормозил и соскочил с коня. Бобров, всё ещё держа руку на рукояти пистолета, сделал ещё пару шагов ему навстречу, а гвардейцы перекрыли дорогу.

— Государь, может быть, вы уже прикажите вашим псам пропустить меня? — Кочубей, а это был именно он, смотрел на меня из-за плеч гвардейцев.

— Не раньше, чем вы отдадите оружие, Виктор Павлович, — спокойно ответил ему вместо меня Бобров.

— Держите, — Кочубей раздражённо сорвал с себя ремень с ножнами и пистолетом и протянул гвардейцу. — Так вы позволите мне приблизиться, ваше величество, Александр Павлович?

— Ты надел сегодня мундир, Витя? — спросил я, продолжая его разглядывать. — И что послужило причиной?

— Я всё ещё числюсь капитаном Преображенского лейб-гвардейского полка, ваше величество. С меня никто не срывал погоны. Просто те должности, кои я занимал до своей опалы, предписывали носить гражданское платье, — глухо ответил Кочубей.

— С которыми ты сросся очень сильно, Витя. Настолько сильно, что я даже уже начал забывать о том, что ты был когда-то адъютантом у Потёмкина, — наши взгляды встретились. Ты просто решил мне подыграть, Витя. Подумал, раз я сам постоянно таскаю мундир, то будет проще найти со мной общий язык, одевшись также. — Юра, пропусти графа Кочубея. Он обещает, что будет вести себя хорошо, и у него не припрятан кинжал, который граф планирует вонзить мне в спину.

На меня посмотрели оба. Кочубей пару раз моргнул, а Бобров нахмурился. На его лице явственно читался мучительный мыслительный процесс. Бобров несколько секунд раздумывал над тем, а не обыскать ли ему графа на предмет спрятанного кинжала, или я всё-таки так неудачно пошутил? Наконец он решился и сделал знак гвардейцам пропустить Кочубея.

— Вы раньше всегда предпочитали прогулки в одиночестве, ваше величество, — он подошёл ко мне, остановившись в положенных двух метрах. Бобров деликатно отошёл в сторону, но не слишком далеко. А вдруг Кочубей крышей поедет да как кинется. На хрена ему рисковать стремительно взлетевшей карьерой ради каких-то принципов? Молодец. Все они молодцы, те молодые офицеры, которые так быстро сориентировались и встали вокруг меня первыми.

— Именно поэтому ты устремился за мной, Витя? Решил составить компанию на прогулке? — я смотрел на его упрямо сжатые губы. — Всё меняется. С моим отцом, например, удар произошёл, когда он в окружении офицеров находился. Ты слышал, что Макаров выяснил? Суки они все продажные оказались. А ведь так старательно приличными и верными людьми прикидывались.

— Да, я слышал, ваше величество. Особенно за князя Волконского слышать было странно.

— Чужая душа — потёмки, — я развёл руками. — Может быть, у князя были денежные затруднения. Ты не в курсе? Мне он так и не признался.

— Зато Салтыковы сейчас воспрянут, не так ли? — ядовито спросил Кочубей.

— Оставь этот тон, Витя, — холодно оборвал я его. — Ты мне в прошлый раз так и не ответил, что же тебя задержало в Дрездене так надолго. Да ещё и руки сковало, что ты даже письмо не сумел мне составить со словами соболезнования и поддержки. Я так понимаю, ответа у тебя нет, — добавил я задумчиво.

— Я впал в немилость у Павла Петровича, когда отказался жениться на его шлюшке…

— А собственно, почему? — я прищурился. — Анька — красивая женщина. И её интрижка с императором не помешала бы насладиться её прелестями законному мужу. Зато только представь себе, какими благами ты бы оброс, если бы чуть-чуть помог своему императору. Но ты отказался, Витя. И я хочу знать, почему.

— Потому что это мне претит…

— Брось, — оборвал я его почти на полуслове. — Только не говори мне, что ты такой романтик. Веришь в возвышенную любовь и другие романтические бредни.

— Это вполне нормально, ваше величество, — Кочубей потёр лицо. Он сильно осунулся с нашей последней встречи. Тогда мы с ним недолго проговорили. Он не сумел ответить мне прямо ни на один вопрос, и я уже через десять минут сказал, что сильно занят, и что друг Витя пускай приходит, когда надумает, что отвечать.

— Нет, Витя, это нормально для простого смертного, но не для государственного мужа. И тем более не для человека, который хочет проводить реформы. Или ты уже оставил свои мечты о реформах в нашей стране?

— Нет, не оставил, ваше величество. Я долго всё обдумывал, наверное, поэтому не вернулся быстрее. — Кочубей потёр лоб. Я же пристально на него смотрел, отмечая, что на лбу у него появилась испарина.

— И обдумывал ты так же романтично, как свою женитьбу? Вроде «проведём мы реформы, и все сразу же станут счастливы»? — я усмехнулся. — Нет, Витя, так не бывает. Ещё ни разу за всё время существования людей ни одна реформа не прошла безболезненно. И пока я не стану уверен, что ты думаешь рационально и в какой-то мере цинично, как и полагается государственному деятелю, я тебя близко к управлению не подпущу. Дружба дружбой, но таких дров, как отец, я ради дружбы не наломаю. Что с тобой? Тебе плохо?

— Что-то мутит с утра. Как позавтракал, так и началось, — видимо, штормило его знатно, потому что он уже не мог скрывать своего плохого самочувствия. И, что самое главное, он не завтракал вместе с нами. Ел Витенька отдельно.

— Витя, мы продолжим наш разговор позже, а пока ты вернёшься в Путевой дворец, ляжешь отдыхать, а потом напишешь мне очень подробно, что ты ел на завтрак. Передашь Сперанскому до обеда.

— Да, ваше величество, я всё исполню, — он посмотрел немного удивлённо, но возражать не стал.

— Очень хорошо. Бобров, выдели графу человека, а то Виктор Павлович неважно себя чувствует. Ещё упадёт где-нибудь по дороге.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бобров наклонил голову. — Когда мы возвращаемся?

— Через полчаса, — немного подумав, ответил я. — Прогуляюсь уже по полю, букет Елизавете Алексеевне составлю, — и я сорвал какую-то ромашку, чтобы показать, как буду букет составлять. А заодно подумаю, что делать с Каподистрия. Последнее я не озвучил и пошёл по полю, выбирая цветы покрасивее. Надеюсь, Лизе мой букет понравится.

Глава 6

Я стоял во дворе, навалившись на колонну, и смотрел, как идут сборы. Казалось бы, мы пробыли в Твери совсем немного времени, зачем, спрашивается, нужно было распотрошить большую часть нашего багажа? Какой смысл в том, что вытащили и развесили в шкафу почти все мои мундиры? Наверняка я просто осёл, который ну ничего не понимает, но что поделать, вот такой я осёл.

— Ваше величество, — ко мне подбежал Кириллов. — Вы хотели меня видеть?

— Да, Стёпа, — я оторвал взгляд от здоровенного сундука, который трое дюжих мужиков загружали на чью-то карету. — Скажи мне, зачем вот это всё снималось и распаковывалось? Мы уже полдня почти потеряли в ожидании, когда же наконец всё вернут на места.

— Ну а как иначе, ваше величество? А ежели что-то понадобится? — Кириллов выглядел несчастным. Он почему-то всегда очень остро реагировал на моё кажущееся недовольство, часто воспринимая его на свой счёт.

— Стёпа, я не говорю, что совсем не нужно доставать никаких вещей. Но неужели сложно поместить то, что может понадобиться в дороге в отдельный небольшой сундук, чем потрошить вообще всё? — я снова посмотрел на мужиков, у которых всё ещё не получалось закинуть сундук на крышу кареты.

— Так, ваше величество, есть дорожные сундуки-то, — Кириллов немного успокоился и отвечал теперь более чётко. — Просто мы здесь, в Твери, задержались сверх меры, пришлось другие открывать.

— Ладно, принимается. Это чьё? — я указал на карету.

— Марии Антоновны Нарышкиной, — сразу же ответил Кириллов. — У Марии Антоновны весьма обширный гардероб. Несмотря на всю внешнюю простоту, платьев достаточно, чтобы сделать сундук неподъёмным.

— Я заметил, знаешь ли, — я продолжал наблюдать за попытками мужчин водрузить сундук на карету. В конце концов они плюнули на это дело и начали крепить его сзади. — Но он же не стал больше и тяжелее за то время, пока мы здесь ждали хорошую погоду? До Твери же он как-то доехал? Что могло измениться?

— Эм, — Кириллов покосился на сундук. — Мария Антоновна — очень красивая женщина и пользуется большим успехом у мужчин…

— А это как-то объясняет тот момент, что её сундук стал гораздо тяжелее? Я ударил себя по лбу: — Ну конечно же объясняет, о чём я только думал! Надеюсь, у других дам не случилось подобного конфуза?

— Как вам сказать, ваше величество, — пробормотал Кириллов. — Я не слежу за багажом всех дам из сопровождения вашего величества и её величества Елизаветы Алексеевны.

— Хорошо, иди следить за моим багажом, — я отпустил его взмахом руки, оставшись стоять возле колонны.

— Есть ли смысл в том, что ты вот так стоишь и пугаешь своим видом бедных работников?

Я покосился на подошедшую ко мне Лизу, а затем снова устремил взгляд на тех самых бедных работников. — Как оказалось, мне так лучше думается, — признался я наконец после почти минутного молчания.

— И о чём ты думаешь? — она подошла ближе и встала рядом со мной чуть в стороне. Высокая, красивая, с идеально прямой спиной. В который раз, глядя на Елизавету, я спрашивал себя, что Сашке было надо? Такую, как владелица неподъёмного сундука, Мария Антоновна, не иначе. Которая, судя по размерам этого самого сундука, уже и имена своих любовников с трудом запоминает. Хотя, возможно, я и ошибаюсь. Я же не знаю Нарышкину и не могу судить.

— Я думаю о дорогах. Если бы были нормальные, да хотя бы просто приличные дороги, то мы бы не сидели так подолгу в одном месте. И заметь, Лиза, это лето. Осенью и весной вообще путешествовать невозможно, — ответил я, снова начиная разглядывать злополучный сундук госпожи Нарышкиной.

— Путешествовать можно, но сложно. Почему ты не воспользуешься опытом Европы и не построишь эти самые дороги?

— Дело не в опыте, я примерно знаю, как нужно сделать эту проклятую дорогу. Какие слои укладывать и водостоки выводить. А где и трубы закапывать, чтобы воду сбрасывать, — я не смотрел на неё, рассуждая вслух. — Проблема не в этом. И даже не в деньгах. Если изначально поставить перед Макаровым правильную задачу, денег может вполне хватить. Проблема в объёмах. Мы не можем использовать ничей опыт, он нам не подойдёт, потому что всю Европу можно в Российской империи пару раз уместить, да ещё кусочек останется. А ещё я вот прямо здесь, в Твери, понял одну вещь: дороги — это неотъемлемая часть страны, и они должны быть исключительно на балансе государства. Так что вторым министерством, которое я учрежу, будет всё-таки министерство путей и сообщений. Ещё почтовую службу туда же, пожалуй, присоединю.

— А какую задачу ты хочешь поставить перед Александром Семёновичем? — улыбнулась Лиза.

— Как это какую? Убедить его, что все занимающиеся разворовыванием денег, выделенных конкретно на дороги, самые что ни есть заговорщики. И пытаются развалить наше Отечество изнутри.

— Саша, ты думаешь, что деньги перестанут воровать? — Лиза положила ручку на мой сжатый кулак.

— Нет, разумеется, — я даже фыркнул от такого предположения. — Но на первое время сойдёт. Самые горячие головы остудит, после того, как наиболее горячие с плеч полетят. Всё-таки угроза безопасности Отечества — это не просто пару тысяч украсть на новое ожерелье любовнице. А потом, как только Архаров с Волковым доведут до ума полицию, я их заставлю особый отдел выделить в их детище. Который будет только за торговые и все денежные преступления отвечать. Казнокрадство — это преступление, ты же не будешь спорить? И казнокрады пойдут долги отрабатывать на каторгу. Ту же дорогу строить, только теперь уже собственными ручками. Главное не запустить процесс. Хватать за руки надо с самого начала. А дальше уже попроще будет. Полностью воровство не искоренить, это невозможно, но оно войдет в итоге в разумные пределы.

— Почему ты думаешь, что невозможно ничего сделать с воровством? — Лиза искренне удивилась.

— Потому что люди никогда не меняются. И я тебя уверяю, и в Римской империи воровали на тех же дорогах, и в Европе воруют. Другое дело, что в той же Европе нечистым на руку людям развернуться негде. Нет у них таких бюджетов и сотен вёрст дорог, на которых можно неплохо нажиться. Так что, Лизонька, люди абсолютно везде одинаковые, разница лишь в объёмах.

— Ты говоришь странные вещи, Саша, — Лиза покачала головой. — Никогда не замечала у тебя тяги к подобным рассуждениям.

— Потому, что этой тяги не было, — я улыбнулся. — Скажи, неужели я действительно был таким наивным дураком и только и делал, что мечтал надеть на себя корону? Почему мне тогда никто не объяснил, что лошадям на крестьянских наделах от этого меньше работать не придётся? — спросил я, а Лиза только растерянно пожала плечами.

— Я не знаю. Наверное, никто из нас не смотрел на трон с такой точки зрения.

— И очень жаль. Потому что это адский труд. Нет, я, конечно, могу послать лесом и дороги, и вон тех офицеров, которые сейчас, похоже, подерутся, невзирая на то, что мы с тобой вот тут в тенёчке стоим, — и я указал на группу офицеров, которые уже начали говорить на повышенных тонах, и действительно того и гляди с их стороны скоро полетят вызовы на дуэль. — Я мог бы погрузиться в вечный праздник. А когда меня бы придушили. да вон Колька собственноручно и придушил, то я оставил бы им дела в жутком плачевном положении и казну с кучей долгов и повесившейся в сундуке мышью.

— Но ты не хочешь вечного праздника? — Лиза снова улыбнулась.

— Нет, не хочу, — я покачал головой. — Иначе к чему были все мои пятнадцать обмороков возле тела отца? — она задумалась, а я мгновенно сменил тему. — Как ты себя чувствуешь?

— На редкость хорошо, — Лиза замолчала, словно прислушивалась к себе. — Правда, хочется есть. Ты решил начать решать проблемы с казнокрадством экономией на нашей еде?

— Очень хорошая идея, но нет, — я покачал головой. — Лизонька, прости меня, но, похоже, там действительно назревает небольшой скандал. К тому же мне необходимо поговорить с Ермоловым, а то вчера как-то не получилось, — и, поцеловав жене руку, я направился было к привлёкшей моё внимание группе офицеров, но тут на крыльцо вышла Мария Фёдоровна.

— Александр, это возмутительно! — вдовствующая императрица решительно направилась в мою сторону. — Вы сами ничего не едите, чем вызываете беспокойство у всех своих родных, так ещё и решили нас всех начать морить голодом?

— Вы преувеличиваете, матушка, — я поморщился. Начинается.

А ведь я всего лишь запретил подавать на стол ту еду, которая совпала с той, что ел Кочубей. Вообще сегодняшний завтрак можно было назвать довольно аскетичным, если сравнивать с тем, что подавался на стол каждое утро. Собственно, я велел оставить овсяную кашу, хлеб, масло, пару сыров и мёд. Ну ещё какие-то бублики. Всё. А нет, не всё. Сашка, кроме всего прочего, обожал фрукты, и их подавали на стол всегда. Я не стал менять эту весьма полезную традицию, так что ещё на столе были разные ягоды, яблоки, груши и сливы. Вот теперь точно всё.

Я ждал, когда же мне начнут предъявлять обвинения. Всё утро ждал и наконец дождался. Долго же вдовствующая императрица в себя приходила, даже неожиданно, если честно.

— Александр, вы можете нам всем сказать, почему заставили нас сегодня практически голодать? — она заломила руки. Следом за матерью на крыльцо выскочил слегка возбуждённый Николай. — Вы оставили голодными даже не меня, я, как ваша мать, могу стойко переносить невзгоды. Вы оставили голодными ваших братьев и сестёр.

— Коля, ты сегодня остался голодным? — я тут же переключился на голодающего ребёнка.

— Нет, — Николай замотал головой. — Саша, я не доел эту противную кашу, потому что уже наелся. Я не хотел, правда-правда, — и он сделал шаг назад, метнув обеспокоенный взгляд в сторону матери.

— Я тебя не ругаю, Коля, — я улыбнулся краешком губ. — Просто хотел уточнить, наелся ли ты. Раз кашу не доел, значит, наелся, — и я повернулся в сторону матери, поджавшей губы. — Вот видите, матушка, я вовсе не морю своих братьев и сестёр голодом. И нет, я не планирую начать распродавать ваши фамильные драгоценности, чтобы Макаров смог ещё больше развернуться.

— Откуда вы… — она замолчала, прикусив язык, я же смотрел на неё теперь весьма жёстко.

— Макаров не просто так деньги получает, не правда ли? В следующий раз будьте осмотрительней, когда говорите нечто подобное.

Лиза смотрела на нас, прикрыв ладонью рот. Я совсем забыл, что она стоит здесь и ловит каждое наше слово. А моё противостояние с матерью, похоже, не закончится никогда.

— Вы разбиваете мне сердце, Александр, — она поджала губы и, резко развернувшись, ушла с крыльца. Я же потёр переносицу.

— Саша, а почему мама так говорит?

Я перевёл взгляд на взволнованного Николая: — Матушке не понравилось, что она сегодня была вынуждена завтракать так же, как и ты. Она тоже не любит кашу, — ответил я, вымученно улыбнувшись. — Ничего, разгрузка полезна для организма. А ты что здесь делаешь, да ещё и от Николая Ивановича сбежал?

— Я не сбегал, — Николай насупился, а потом вздохнул и подошёл ко мне поближе. — Мне Николай Иванович разрешил. Я хочу спросить, Саша, можно я с тобой поеду? В седле, — он скорчил умильную мордашку, глядя на меня умоляюще.

— Хм, — я задумчиво посмотрел на брата. — Ты уверен, что я поеду верхом?

— Я видел из окна, как Марсу подковы проверяют и седлают, — Николай продолжал смотреть на меня.

— Какой глазастый, надо же, — я улыбнулся. — Хорошо. Только мы поедем быстро, и если я увижу, что ты устал, то ты пойдёшь в карету без возражений.

— Хорошо, — Николай дёрнулся, чтобы уйти, но неожиданно для меня подбежал вплотную и обнял, прижавшись всем телом. И буквально через несколько секунд отскочил в сторону. При этом на его лице явно было видно смятение, словно ребёнок стеснялся этого порыва. Я же потрепал его по тёмным волосам и улыбнулся.

— Иди пока к брату и Николаю Ивановичу… — я не договорил, потому что с той стороны, где выясняли отношения офицеры, раздался возглас.

— Я же уже сказал, нет! Нет, господа! И это моё последнее слово!

— Так, беги, — обратился я к брату. — И уведи Лизу. Не хватало ей только выслушивать этих остолопов. Мне же здесь нужно кое с чем разобраться.

— Я должен увести Лизу? — Николай уставился на меня.

— Конечно. Мне некогда, а ты мужчина. Кто, кроме тебя, сейчас сможет о ней позаботиться и защитить в случае чего? — при этом я посмотрел на жену, неодобрительно посматривающую в сторону офицеров, и подмигнул ей.

Проследив, как Николай подходит к Елизавете и берёт её за руку, я развернулся в сторону спорщиков. Ко мне сразу же подскочил Челищев и пара гвардейцев.

— Кто это рядом с Кологривовым и Ермоловым? — спросил я у Челищева.

— Раевский Николай Николаевич, — тут же ответил Коля. — А второго, невысокого, я не знаю.

— Так давай познакомимся, — и я решительно направился к Кологривову. — Андрей Семёнович, что тут у вас происходит? Что вы такое делите, да так, что Елизавета Алексеевна была вынуждена уйти? — спросил я, останавливаясь в десяти шагах от спорщиков.

— Ваше величество, — Кологривов даже подпрыгнул, когда услышал мой голос. Он стоял ко мне спиной, и, похоже, моё появление стало для него неожиданностью, впрочем, как и для всех остальных, кроме того самого невысокого юноши, лет шестнадцати-семнадцати на вид.

— Так что же привело вам всех в столь волнительное состояние? — повторил я вопрос, нахмурившись, разглядывая притихших офицеров.

— Мы не знали, что нарушили покой вашего величества, — наконец выпалил Кологривов.

— Правда? — я развернулся и посмотрел на крыльцо. Действительно, с этого ракурса не было видно части крыльца. Его загораживала та самая колонна, которую я подпирал не так давно. Какая интересная слепая зона получается.

До Челищева, кажется, тоже дошло, что можно совершенно ненамеренно частично лишиться обзора охраняемой территории. Негромко выругавшись, он сделал знак, и к нам подбежал ещё один гвардеец. Бросив неприязненный взгляд на Кологривова, Челищев быстро отошёл от меня, а потом и вовсе перешёл на бег, придерживая на ходу ножны с саблей. Я проводил его задумчивым взглядом и снова повернулся к мнущимся офицерам.

— Андрей Семёнович, сейчас, когда мы выяснили, что вы не хотели побеспокоить своими воплями Елизавету Алексеевну, может быть, вы мне уже скажите, из-за чего весь этот сыр-бор? — произнёс я с нажимом.

— Ваше величество, это дело не стоит вашего внимания… — начал Кологривов, я же его прервал.

— Позвольте мне самому судить, стоит дело моего внимания или нет.

— Ваше величество, меня не хотят принимать в кавалергарды, — стоявший чуть поодаль юноша не выдержал и ответил мне вместо Кологривова.

— Ну куда ты собрался, Давыдов! — командир тех самых кавалергардов закатил глаза. — Ну не с твоим ростом ко мне идти. Ты же всех лошадей насмешишь.

Я смотрел на упрямо сжавшего губы парня. Он смотрел на Кологривова с вызовом, стискивая кулаки.

— Суворов Александр Васильевич сам наказал моему отцу, что мне дорога в кавалергарды, — проговорил Давыдов. — Он видел, как я держусь в седле, и не видел препятствия в моём росте для этой службы.

— А вы как считаете, Алексей Петрович, такое рвение заслуживает, чтобы его поощрили? — я повернулся к Ермолову, который вздрогнул и поднял на меня взгляд впервые с тех пор, как я к ним подошёл.

— Я о своей-то судьбе не осведомлён, ваше величество. Куда мне чью-то ещё решать? — проговорил он. Говорил тихо, но твёрдо. Понятно, хочет, чтобы его вернули на службу и боится отказа, но умолять не станет.

А ведь Ермолов один из тех, кто крепко попал однажды под раздачу. Уже не знаю, был он замешан в том заговоре или нет, но в ссылку отправился за компанию. И не в родное поместье, как это было в то время принято, а в Кострому на жительство. И ему почему-то даже в голову не пришло в удавшемся заговоре против Павла Петровича поучаствовать. Крепко, видать, влетело. По самые гланды впечатлений хватило.

— У меня дело есть для вас, Алексей Петрович. Очень важное и ответственное. Что скажете, если я вас назначу командиром небольшой армии, возьмёте тогда этого юношу в адъютанты? — я пристально смотрел на Ермолова, отмечая всю гамму чувств, пробежавшую по его лицу. Наконец в глазах будущего покорителя Кавказа застыла решимость.

— А что, и возьму. Почему не взять, коль ваше величество сами его рекомендуете, — сказал он теперь уже гораздо решительней.

— Ну и отлично, — я скупо улыбнулся и повернулся к Давыдову. — Кто вы, молодой человек, представьтесь хоть своему будущему командиру.

— Давыдов Денис Васильевич, — пробормотал парень. Он так сильно растерялся, что на мгновение напомнил мне Николая. — У моего отца имение небольшое и деревушка Бородино, что под Можайском.

— Вот как? — я смотрел на него, задумавшись. Правильно ли я делаю, буквально снимая Дениса Давыдова с седла? Поживём — увидим. К тому же Кавказ в его теперешнем состоянии как-то не способствует в написании памфлетов, которые, насколько я помню из истории, этому Давыдову нередко боком выходили. — Ну что же, назначение, Денис Васильевич, получите на днях. Я так понимаю, вы приехали сюда из Бородино, чтобы встретиться с Андреем Семёновичем?

— Именно за этим, — он опустил голову, а потом поднял её, и его глаза яростно сверкнули. — Вы тоже считаете, что я не подхожу в кавалергарды из-за роста?

— Да, — просто ответил я. — Кавалергардский полк выполняет в большей степени роль почётного караула и украшения парада. И в нём важно не выделяться на фоне остальных офицеров. Или вы мечтаете отвлечь внимание от меня на себя при каком-нибудь выезде? — он вспыхнул и потупился под моим насмешливым взглядом. — К тому же я уверен, что вы сможете себя проявить рядом с Алексеем Петровичем и станете ему верным и надёжным помощником. А помощь ему ой как пригодится. Так что не подведите меня, Денис Васильевич, чтобы не оказалось, что я Алексею Петровичу медвежью услугу оказал, предложив ему дать вам шанс.

— Я не подведу, ваше величество, — горячо сказал Давыдов.

— Очень хорошо, — краем глаза я заметил, что ко мне быстрым шагом направляется Сперанский. — Алексей Петрович, идёмте, нам нужно хотя бы кратко обсудить, зачем я вас выдернул на службу. Времени у нас немного есть, основные моменты успеем обговорить.

Мы с Ермоловым отошли в сторону. Он покосился на гвардейцев, которые заметно расслабились, когда поняли, что произошло недоразумение, и господа офицеры всего лишь отношения выясняли, а не бунт организовывали. Ермолов ничего не сказал по поводу охраны, тем более что охраняли меня очень ненавязчиво, создавая впечатление, что гвардейцы всего лишь прогуливаются неподалёку.

— За что вас арестовали, Алексей Петрович, — я сцепил руки за спиной, направляясь к той самой колонне, которую было плохо видно со стороны ворот. — Официальную причину я знаю, мне нужно знать то, что не писали в ходе расследования.

— Что именно вы хотите узнать? — глухо спросил он.

— Вы действительно состояли в Смоленском офицерском политическом кружке? — я остановился, а подошедший Сперанский замер неподалёку, деликатно не приближаясь к нам.

— Нет, — Ермолов покачал головой. — Но я знал о собраниях и не доложил.

— А сейчас доложили бы? — я жёстко смотрел на него. Кавказ — это всегда было сложно, и мне нужно было знать, могу я на стоящего передо мной молодого офицера положиться, или нужно подождать, пока он немного повзрослеет.

— Я не знаю, ваше величество, — он покачал головой. — В этом кружке состоял мой старший брат и я… Я не знаю, не могу сказать.

— Мой брат Константин Павлович поехал в Тифлис с весьма непростым поручением, — я принял решение. — Грядут войны, Алексей Петрович, я всеми силами постараюсь оттянуть участие нашей империи в этих войнах, но не смогу делать это вечно. И мне нужно, чтобы хотя бы на Кавказе воцарилось относительное спокойствие. Я должен быть уверен за этот тыл. Вы сможете мне его обеспечить?

— Я? — он уставился на меня так, что я даже бросил быстрый взгляд на свою одежду. Нет, всё в порядке. А Ермолов тем временем переваривал свалившуюся на него новость.

— Я не шутил, когда говорил о небольшой армии. Но я пока не знаю, какой будет эта армия. Вы участвовали в Персидском походе, вы прекрасно знаете местность и особенности этого непростого края. Подумайте. У вас есть время до того, как мы прибудем в Москву. Правда, боюсь, на коронацию вы не задержитесь, но тут уж ничего не поделаешь, — и я отвернулся от него, делая шаг в сторону Сперанского. — Что у тебя, Миша.

— Прибыл врач, как вы и просили, ваше величество. Мудров Матвей Яковлевич, — доложил Сперанский, поглядывая на Ермолова, который всё ещё не мог прийти в себя.

— Что же ты молчал, пошли быстрее, он должен осмотреть Лизу, Кочубея и кухню до нашего отъезда, — я нахмурился и быстро зашагал к дворцу. — Что-то ещё?

— Да, ваше величество, — вот сейчас Сперанский усмехнулся. — Граф Воронцов вошёл во вкус. Он узнал, что вы интересуетесь дорогами и различными новинками, и, похоже, организовал слежку за патентным бюро в Лондоне. Кажется, он кое-что нашёл.

— Откуда он знает, что я интересуюсь дорогами? — спросил я на ходу, даже не глядя на секретаря.

— Я позволил себе написать о вашем интересе в письме графу, — невозмутимо ответил Сперанский.

Вот теперь я на него посмотрел очень даже внимательно. Даже остановился, разглядывая невозмутимого секретаря.

— Так, письмом Воронцова займёмся потом. А сейчас я хочу встретиться с врачом, — и взбежал по ступенькам на крыльцо, где стоял невысокий плотный молодой человек, поклонившийся при моём появлении.

Глава 7

Я рассматривал врача. Он начал заметно нервничать под моим пристальным взглядом и всё же попытался взять себя в руки. Молодой, не больше двадцати пяти лет на вид. Учитывая, сколько лет надо убить сейчас человеку, чтобы выучиться, начинают возникать определённые вопросы.

— Вы не слишком молоды, Матвей Яковлевич, чтобы быть врачом? — наконец спросил я его.

— Мне двадцать пять лет, ваше величество, — он взял себя в руки и отвечал спокойно. — Я окончил Московский университет в прошлом году, но во время моей учёбы профессора университета часто обращались ко мне за советами. Так, например, Чеботарёв Харитон Андреевич по рекомендации Политковского Фёдора Герасимовича пригласил меня для лечения своей дочери.

— Почему Политковский сам не взялся за лечение? — я испытывающе смотрел на него. Учёные Московского университета были мне заочно знакомы в связи с делами о принадлежности к масонским ложам. Я тщательно изучил дело каждого и велел пока их не трогать. А в Москве у меня было запланировано переговорить почти с каждым, чтобы понять, что с ними делать.

— Я не знаю, ваше величество, — Мудров развёл руками. — Не могу вам ответить.

— Вы вылечили дочь Чеботарёва?

— Да, ваше величество, — он утвердительно кивнул, ещё раз подтверждая свои слова.

Я ещё с минуту смотрел на него, затем указал рукой на дверь: — Пойдёмте. Осмотрите её величество Елизавету Алексеевну, а потом пройдёте со мной на кухню. У меня есть подозрение, что недомогание близких мне людей и части двора как-то связано с едой.

— Почему вы так думаете, ваше величество? — Мудров внезапно собрался, я бы даже сказал, что он стойку сделал.

— Потому что я запретил подавать сегодня на стол многие блюда, и им стало лучше, — я поднял руку, предотвращая его вопрос. — В последнее время я весьма ограничиваю себя в еде. Кроме того, мои младшие братья и сёстры не едят тяжёлую для них пищу, и так получилось, что мы остались здоровы.

— Понятно. Мудров задумался, а затем поднял голову и спросил: — Я могу также поговорить с кухонными работниками?

— Делайте всё, что посчитаете нужным, — и я рванул дверь на себя до того момента, как подбежавший гвардеец откроет её передо мной. — Идёмте.

Шёл я, как обычно, стремительно, но невысокий и плотный Мудров не отставал от меня. Впрочем, как и Сперанский со Скворцовым. Илья уже почти полностью перестал выполнять при мне обязанности личного слуги и включился в работу личного секретаря. Сперанского же я всё чаще и чаще привлекал к сугубо государственным делам. Так он, ко всему прочему, умудрялся совмещать и практически постоянно находиться при мне в качестве секретаря. Трудоголик, что с него взять.

Елизавета уже надела дорожное платье и стояла у окна, наблюдая, как идут последние приготовления к отъезду.

— Вот, врач из Москвы выехал нам навстречу, и пока слуги укладывали багаж госпожи Нарышкиной Марии Антоновны, успел встретить нас здесь, в Твери, — я подошёл к жене. — Матвей Яковлевич тебя осмотрит. Я увидел в её светлых глазах протест и прервал бунт в зародыше: — И не возражай. Мне проще с тобой договориться, чем упрашивать матушку позволить её осмотреть этому молодому доктору. Да ещё и русскому ко всему прочему. Тем более что у нас очень мало времени, а Матвей Яковлевич должен будет ещё Кочубея осмотреть.

— Зачем? — Лиза невольно нахмурилась.

— Затем, что у него такое же недомогание было, как и у вас, — я ненадолго прервался, потом вздохнул и продолжил, — слабость, голова болела, тошнило, и он потел. Да, ещё он пожаловался на двоение в глазах после ужина, и вот тогда я запретил подавать подозрительные блюда под страхом личной встречи с Макаровым Александром Семёновичем.

— Саша, ты поэтому приказал убрать еду? — её глаза расширились, и она зажала рот рукой. — Нас хотели отравить?

— Я понятия не имею. И да, приказано было убрать те блюда, что совпадали с блюдами Кочубея. А сейчас позволь себя осмотреть, потому что мне тоже безумно интересно, хотели ли нас всех отравить, или это всего лишь жуткое совпадение. Повернувшись к Мудрову, я кивнул: — Приступайте, Матвей Яковлевич. Как только закончите осмотр её величества, Илья проводит вас к графу Кочубею, а затем на кухню. Миша, пойдём, не будем мешать доктору Мудрову работать.

Мы со Сперанским и Скворцовым вышли из комнаты. Илья остался караулить возле двери, а мы с Михаилом прошли в кабинет. Отсюда уже убрали мои личные вещи, и комната стала ещё более безликой, чем мне показалась в первый день нашего пребывания в Путевом дворце.

— Пока доктор Мудров выясняет, был ли я прав, посадив двор на голодный паёк, или слегка погорячился, мы можем с тобой обсудить пару моментов, — сказал я, присаживаясь на подоконник. Отсюда мне был виден двор, и я смотрел, как мужики в ливреях, трещащих на широких плечах, продолжали таскать многочисленные сундуки.

— Вы хотите обсудить со мной сборы, ваше величество? — спросил Сперанский, подходя ко второму окну.

— А тебе есть, что о них сказать? — я посмотрел на него с любопытством.

— Эм… Сперанский слегка завис, но потом посмотрел на меня и в своей извечной спокойной манере произнёс: — Боюсь, что нет, ваше величество. Что в простых сборах может быть интересного?

— Да не скажи, — я перевёл задумчивый взгляд на окно. — Например, мне совершенно точно понятно, что ливрея у слуг хоть и красивая, но очень непрактичная и жутко неудобная. И всё бы ничего, какое нам дело до удобства каких-то там слуг, верно? — Сперанский покосился на меня, но промолчал, ничего не ответив. — Так вот, до удобства этих мужиков никому дела обычно нет, главное, чтобы красотой своей ливреи глаз радовали. А вот когда дело доходит до сборов, мы можем видеть, что сильные мужики с каким-то сундуком справиться не могут, даже если госпожа Нарышкина время зря не теряла, и содержимое этого сундука увеличилось вдвое.

— И почему же это происходит, ваше величество? — Сперанский развернулся ко мне, уже не глядя на мужиков в ливреях.

— Потому что им неудобно. Они не могут руки поднять таким образом, чтобы закрепить изрядно потяжелевшую ношу, — я же продолжал смотреть в окно. — Но повторяю, на лакеев всем плевать. Даже им самим на себя плевать, лишь бы их хорошо кормили и красиво одевали. А не плевать мне в том числе на армию. Тебе не кажется, Миша, что форма хоть и красивая, и прекрасно демонстрирующая все мужские качества, в то же время дико неудобная?

— Это не имеет значения, ваше величество, — Сперанский вздохнул. — Ещё ваш отец пытался сделать форму более удобной и практичной, но офицеры чуть ли не бунт подняли. А ведь изменения были не столь уж значительные. Ведь господам офицерам очень важно показать все свои мужские достоинства, как вы только что выразились.

— Они поймут, как важна шинель, когда зимой воевать придётся, — я перевёл взгляд на секретаря. — Форм должно быть две, — наконец, сказал я. — Парадно-выходная — вот там пусть все с ног до головы страусовыми перьями утыкаются и аксельбантами хоть удавятся, мне плевать. И должна быть полевая форма, удобная и не сковывающая движений. Летняя и зимняя. Это обязательное условие. А попробуют хоть слово против сказать, то будут долго объяснять мне и Александру Семёновичу, зачем им понадобилась красивая форма на учениях и тем более на поле боя. На врагов впечатление производить?

— Вы очень радикально ставите вопросы, ваше величество, — улыбнулся Сперанский.

— Я внезапно понял, что иногда только так и нужно поступать, иначе увязнешь, и тебя толпой продавят, — я соскочил с подоконника. — Что думаешь, кому поручить начать разрабатывать новую форму? Кто у нас из генералов известный модник, но не лишённый здравого смысла?

— Багратион Пётр Иванович, — немного подумав, ответил Сперанский.

— Скажи мне, Миша, откуда ты всё это знаешь? — я пристально смотрел на Сперанского. Его невозмутимое лицо и практически энциклопедические знания приводили меня иногда в замешательство.

Сперанский не ответил и лишь плечами пожал, словно не понял моего вопроса. И вообще, кто же не знает таких вещей, которыми я у него иной раз интересуюсь?

— Мне сообщить Петру Ивановичу, что вы поручаете ему заняться разработкой новой формы? С вашими пожеланиями, естественно, ваше величество, — сказал он вместо ответа на мой вопрос.

— Да, пожалуй, сообщи. Посмотрим, что из этого получится. А пока расскажи мне о Раевском.

— Я практически ничего не знаю о Николае Николаевиче, — Сперанский нахмурился. Ну надо же, оказывается, он чего-то всё-таки не знает! — Он прекрасный командир и один из немногих, кто в персидском походе сумел добиться абсолютной дисциплины во вверенном ему полку. При этом солдаты его любили и уважали, значит, дисциплина не была основана на страхе. Это, пожалуй, всё, что я могу про него сказать.

— Они с Ермоловым родственники? — я прошёлся по комнате. Молодой офицер со строгим лицом произвёл на меня приятное впечатление.

— Нет, насколько я знаю, нет. Если только считать их родственниками через Давыдовых. Но это не кровное родство. А как вы узнали, что Ермолов родственник…

— Миша, Ермолов был не в том положении, чтобы вступаться за неизвестного мальчишку, — я поморщился. — Понятно, что они родичи.

— Но вы сказали…

— Мне нужна была их реакция, — я остановился. — Я её получил. Она меня пока устраивает. Что будет дальше, не могу сказать, но пока подготовь назначение и вручи Давыдову. Заложив руки за спину, снова принялся нарезать круги по кабинету. Почему Мудров осматривает Лизу так долго? Или Скворцов решил не докладывать мне о каждом шаге и уже отвёл молодого доктора к Кочубею? — Раевского уволили со службы? — спросил я, потому что не помнил этого имени. В списке заговорщиков его тоже не было.

— Да, насколько мне известно, — ответ на этот вопрос Сперанский знал и мог мне на него ответить.

— За что? — в который раз остановившись, я посмотрел на него.

— За то, что служил сначала под командованием Потёмкина, а потом Зубова, — ответил Сперанский.

— Это весомая причина, — согласился я, останавливаясь возле стола. Опершись на крышку, побарабанил по ней пальцами. Сам не знаю, почему я спрашивал про Раевского. Какое мне до него дело. Он прошение на восстановление в звании и возвращении на воинскую службу не писал. Никак себя не проявлял. Сюда приехал просто похлопотать за юного родственника. Почему же он меня заинтересовал? Скорее всего, именно поэтому. Он не старался привлечь моего внимания. Даже когда я подошёл к их весёлой компании, Николай просто отступил в тень. — Вот что, напиши распоряжение, чтобы Раевский остался с нашим поездом и сопровождал меня. Передай Боброву, чтобы он пропустил его за охраняемый периметр.

— Почему вы думаете, что Николай Раевский попытается с вами поговорить? — спросил Сперанский, тщательно записывая мои распоряжения.

— Чтобы поинтересоваться, за каким чёртом мне всё это понадобилось, конечно. Мне бы, например, было как минимум интересно, зачем меня потащили за собой, не позволив даже запасное исподнее из дома забрать.

— А если Николай Раевский не проявит подобного любопытства? — в голосе Сперанского послышался интерес.

— Значит, я буду в нём разочарован, — оторвавшись от стола, я ещё раз прошёлся по комнате. — Ты читал письмо Воронцова?

— Да, читал, — кивнул Михаил.

— Расскажи вкратце, о чём пишет Семён Романович? — я снова сел на подоконник и сложил руки на груди.

— Он пишет о некоем Джоне Макадаме, которому отказали в патенте, — ответил Сперанский. — Графу Воронцову удалось, хм, подружиться с одним из представителей патентного бюро, и этот безусловно достойный джентльмен за весьма скромную сумму по-дружески передал Семёну Романовичу документы и проекты, которые им предоставил Макадам. Граф перешлёт их с ближайшей оказией.

— И что же так сильно заинтересовало графа Воронцова, а потом и тебя? — я смотрел на Сперанского, стараясь не нервничать слишком сильно. Чёртов Мудров, почему так долго⁈

— Как я уже говорил, я написал графу Воронцову насчёт ваших планов о создании дорог, — Сперанский смотрел прямо. — Джон Макадам долгое время жил в Америке и даже сделал там себе небольшое состояние. Этот господин инженер и его услуги были весьма востребованы, так что он не бедствовал.

— Меня не интересует биография господина Макадама, — перебил я Сперанского. — Что он придумал?

— Он разработал дорожное полотно с использованием щебня. В планах есть параметры насыпи, водостоки… Я не слишком в этом разбираюсь, — добавил Сперанский. — Отдельно идут планы, в которых он предлагает делать верхнее покрытие более твёрдым.

— Каким образом? — я знаю, вашу мать, как сделать достаточно твёрдое и ровное покрытие, но я не могу бежать впереди паровоза! Потому что это будет как снежный ком, который погребёт под собой и меня самого, и тех, кто мне доверится.

— Битум. Он предлагает использовать битум, — ответил Сперанский. Я закрыл глаза. Почему же тогда…

— Почему ему отказали в патентном бюро? — быстро озвучил я свой вопрос.

— Он шотландец, — Сперанский скептически хмыкнул. — Шотландцу сложно получить патент и разрешение на работу с первого раза. Не сомневаюсь, что в конце концов ему дадут все положенные разрешения, но пройдёт не меньше года, пока он их получит.

— Какие замечательные, просто замечательные люди! — я позволил себе широко улыбнуться. — Мы можем как-то заманить Макадама в Российскую империю и осуществить его мечту о дорогах? Я могу предложить ему тысячи и тысячи вёрст. Ему на всю жизнь хватит.

— Боюсь, что нет, ваше величество, — Сперанский покачал головой. — Джон Макадам с тем же успехом мог остаться в Америке. Но он хочет, чтобы в его родной Шотландии появились по-настоящему хорошие дороги. Он из-за этого вернулся в Эдинбург. Деньги его особо не интересуют, повторюсь, господин Макадам сумел заработать приличное состояние.

— Эгоист хренов, — пробурчал я. — Мне вот совершенно не интересны прекрасные дороги в его Шотландии.

— Что? Я не расслышал, ваше величество, — Сперанский нахмурился, потому что действительно не расслышал, о чём я шептал.

— Нам нужен инженер. И кто-то, кому можно поручить начать разрабатывать проект, а потом головой за него отвечать. Кто-то, кто чувствует себя обделённым и одновременно в чём-то виноватым. И кто сможет сработаться с Макаровым, потому что красть слишком по-крупному и слишком нагло я не дам, — задумавшись, я посмотрел на дверь. — Как ты думаешь, Миша, граф Кочубей выглядит достаточно обиженным на меня из-за холодности приёма, и в то же время виноватым из-за своей слишком уж сильной задержки?

— Эм, — Сперанский поднёс палец к губам. — Я не могу сказать, ваше величество. Я плохо знаю графа.

— Все мы знаем друг друга недостаточно хорошо.

Я задумался. Что я помню о Кочубее? Да ни черта я не помню. А из Сашкиных записей знаю только, что он активно любил Англию и не вылезал из-за границы. Но это можно было сказать о половине дворян. Могу я поручить ему такое ответственное дело, как дороги? Понятия не имею. Но пока не попробую и не узнаю. Вроде бы он далеко не глупый человек. Ладно, до дела дойдёт не прямо сейчас. И на стадии подготовки можно уже многое будет сказать о человеке.

Дверь приоткрылась, и в кабинет скользнул Скворцов.

— Ну слава богу, наконец-то! — я соскочил с подоконника. — Где Мудров?

— Он на кухне, ваше величество. Он спросил, можете ли вы… В общем, наверное, лучше, если я сейчас приведу его сюда.

— Илья, идём, — вместо ответа скомандовал я, первым выходя из кабинета.

До кухни мы дошли быстро. На наш небольшой отряд из трёх человек, а Сперанский увязался за мной, смотрели с удивлением. А за спиной уже готовые продолжить путешествие люди начинали перешёптываться. На кухне никого, кроме Мудрова, не было. Он стоял перед столом и пристально смотрел на разделочную доску, буквально гипнотизируя её взглядом.

— Что с её величеством, Матвей Яковлевич? — резко спросил я, подходя к нему.

— Ничего, всё в порядке, — ответил Мудров. — Вы правильно сделали, ваше величество, что запретили подавать отдельные блюда. Граф Кочубей всё ещё болен, он съел больше этой дряни, но не настолько, чтобы погибнуть.

— Что с ними? — я нахмурился.

— Что вот это такое, ваше величество? — и Мудров указал на лежащее на разделочной доске растение с острым знакомым запахом. Кружевные листья, белый корень. Он спрашивал, поэтому я сразу заподозрил какой-то подвох.

— Петрушка? — спросил я неуверенно, не рискуя прикасаться к растению.

— Вы убрали все блюда, в которых вот это использовалось в качестве приправы. А сами вы почему их не ели раньше? — Мудров продолжал гипнотизировать взглядом доску.

— Терпеть не могу петрушку, — признался я ему. — Меня от одного запаха выворачивает. К кинзе это тоже относится. Почему вы задаёте эти вопросы? — я сложил руки на груди, продолжая хмуриться.

— Я практикую в госпитале. Вообще-то планирую съездить за границу и прослушать курсы лекций знаменитых врачей, но пока что занимаюсь в госпитале. Там я некоторое время занимался отравлениями от различных растений, которые легко спутать с привычными всем нам, — он наконец-то поднял на меня взгляд. — Когда я осмотрел её величество, то не нашёл ничего, что могло бы обратить моё внимание на какую-то болезнь. Молодая здоровая женщина, которая недавно перенесла лёгкую простуду — вот какое было у меня заключение. А потом ваш секретарь отвёл меня к графу Кочубею. Там я нашёл несколько удивительно знакомых симптомов и тут же попросил отвести меня на кухню. Один из работников заболел. У него, кроме всего прочего, появилось спутанность сознания, и ему стало трудно дышать, и тогда я вспомнил, что может вызвать такие симптомы. Я перерыл всю кухню, выгнал отсюда абсолютно всех, но нашёл, — и он указал на всё то же растение. — Это не петрушка, ваше величество, это болиголов. В Греции во времени Сократа яд этого растения применялся при казнях осуждённых преступников. Говорят, что самого Сократа отравили в том числе и болиголовом. Правда, его травили тремя разными ядами, но это к делу не относится, не так ли, ваше величество?

— Почему Кочубей пострадал больше всех? — я на мгновение прикрыл глаза.

— Скорее всего, граф любит острую пищу, а корень болиголова часто путают с хреном, — пояснил Мудров. — Его много надо съесть, чтобы отравиться до смерти. Так что те слуги, кто пробовал блюда, могли даже этого не почувствовать или списать на лёгкое недомогание.

Понятно. Значит, этот паскудный яд не накапливается в организме. И это единственная хорошая новость.

— Где Бобров? — я повернулся к нахмурившемуся Сперанскому.

— Я уже послал за ним Илью, — ответил Михаил, глядя на лежащее на доске растение с ненавистью. — Не может быть, чтобы никто не узнал эту дрянь, — выпалил он.

— Нет, не может, — я покачал головой. — Матвей Яковлевич, боюсь, вам нужно будет задержаться при мне. Каждый день проводить осмотры всей императорской семьи, начиная с меня. Проверять всех работников кухни. И всех господ и дам из нашего сопровождения, кто пожалуется на что угодно.

— Я понимаю, ваше величество, — Мудров слегка побледнел, но держался довольно стойко.

Лежащее на доске растение приковывало мой взгляд. Как бы мне хотелось тому, кто его сюда притащил и продолжал таскать, в глотку всё до крошки запихать. Только почувствовав, как дёрнулись желваки, я заставил себя несколько раз вдохнуть и выдохнуть, чтобы немного успокоиться. Заметив, как возле меня встал Илья, я процедил: — Проследи, чтобы эту доску выкинули. И ты лично будешь осматривать все продукты, которые поставляют на кухню. Чтобы ни одна крошка муки мимо твоего взгляда не прошла. Юра. Вперёд вышел бледный, как стена, Бобров. — Выдели Илье пару гвардейцев, в чьей преданности ты уверен больше, чем в своей.

— Да, ваше величество, — он коротко поклонился. — Отрядить кого-нибудь для снятия пробы?

— В этом нет необходимости, — я почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. — Матвей Яковлевич уже объяснил, что снимающие пробу не съедают столько яда, чтобы его почувствовать. Это чей-то весьма изощрённый ум придумал. Ведь ни разу та же «петрушка» не была добавлена, к примеру, в кашу. Нет, всё строго в соответствии с рецептами блюд.

— Это не случайность, ваше величество, — хмуро сказал бледный Бобров. — Случайно могли один раз что-то перепутать, но не делать это случайно всё время.

— Да, поэтому всех работников кухни под стражу. Быстро, пока они ещё не сообразили и не подались в бега. Миша, отправь гонца к Макарову. И ещё одного к Архарову. Они мне здесь нужны вместе со своими людьми.

Я замолчал, глядя в одну точку. Чёрт бы вас всех побрал! Я бы понял, если бы хотели отравить меня. Серьёзно, понял бы. Но травить весь поезд? С нами же дети! Я даже не знаю, что с ними сделаю, когда поймаю! — Илья, передай приказ: мы остаёмся до тех пор, пока я не прикажу двигаться дальше. Пускай начинают распаковывать сундуки. Её величеству я сам сообщу, — и я развернулся в сторону выхода. Мне сейчас предстоял тяжёлый разговор с женой, и нужно было успокоиться, чтобы дров не наломать.

Глава 8

До комнат Елизаветы я так и не дошёл, потому что меня догнал этот молодой доктор Мудров.

— Ваше величество, ради бога извините, но не могли бы мы поговорить с глазу на глаз? — произнёс он, сложив руки в молитвенном жесте. — Мне нужно кое-что уточнить и желательно без посторонних.

— В чём дело, Матвей Яковлевич? — я невольно нахмурился.

— Я бы хотел поговорить наедине, ваше величество, — твёрдо произнёс Мудров. — Это касается осмотра её величества Елизаветы Алексеевны и не предназначено для чужих ушей.

— Хорошо, пройдёмте в мой кабинет, — сразу же согласился я и быстро пошёл к кабинету, который не так уж давно покинул. Что-то в его словах заставило меня насторожиться. Так же, как и то, что Мудров на самом деле слишком быстро нашёл ядовитое растение. Словно он знал, что искать или, по крайней мере, догадывался.

В кабинете уже суетился Кириллов, расставляя немногочисленные вещи, которые могли мне понадобиться, по местам.

— Степан, выйди, потом доделаешь, — приказал я своему личному слуге. После того, как дверь за ним закрылась, повернулся к Мудрову, скрестив руки на груди. — Что вы мне хотели сказать, Матвей Яковлевич? Что с Елизаветой Алексеевной?

— Как я уже сказал, ваше величество, её величество удивительно здоровая молодая женщина, вот только… Он немного замялся, а потом быстро проговорил: — Вы знали, что она, скорее всего, была беременна, но недавно у её величества случился выкидыш?

— Что? — я отступил на шаг назад и опёрся рукой о стол, просто так, на всякий случай. — С чего вы это взяли? Матвей Яковлевич, такие шутки очень неуместны.

— Упаси меня бог так шутить, ваше величество, — Мудров чуть прикрыл глаза. — Основной моей научной деятельностью является разработка приёмов, которые позволят поставить верный диагноз. Я заметил, что часто пациенты могут весьма много рассказать о начале болезни и о том, как она протекает… Анамнез всегда помогает, если внимательно спрашивать и слушать. А ещё я изучаю преждевременное отхождение плаценты у женщин… Вам всё это не интересно, ваше величество, — он явно волновался, поэтому говорил слишком много, гораздо больше, чем того требовали обстоятельства. — Я осматривал многих женщин и могу распознать признаки беременности даже на самом малом сроке. У Елизаветы Алексеевны эти признаки есть, точнее, они были, — он замолчал, подбирая слова, а я тихо проговорил.

— Почему она мне ничего не сказала?

— Её величество не знала, — Мудров вздохнул. — Сначала небольшую задержку своих женских дней она списала на путешествие. Такое иногда случается, поэтому она не стала радоваться раньше времени. Потом началось недомогание, тошнота. Я не знаю, было ли это проявлением беременности, или её величество уже тогда начала есть блюда, приправленные этой дрянью. А потом женские дни пришли, то есть, это её величество думала, что они пришли, только длились дольше и были гораздо обильнее, причиняя боль больше, чем всегда. Простите ради бога за столько шокирующие подробности, но это важно, ваше величество.

— Это были не… женские дни, а выкидыш? — я пристально смотрел на него.

— Да, похоже на то, ваше величество, — Мудров снова замолчал. — Тот яд, что был в пище. Его было слишком мало, чтобы сильно повредить взрослому человеку, да даже ребёнку старше трёх лет. Но вот ещё не родившемуся…

И вот тут я почувствовал, что мне словно под дых ударили. Я пару раз моргнул, пытаясь осознать, что сейчас произошло, и никак не мог сосредоточиться.

— Это всё… — потерев лоб, чтобы разогнать начинающуюся мигрень, я снова посмотрел на Мудрова. — Вы уверены, Матвей Яковлевич? Полностью уверены, что именно так всё и произошло?

— Абсолютно уверен может быть только Создатель, — тихо проговорил Мудров. — Я лишь могу сказать, что при осмотре женщины в положении и женщины, не вынашивающей дитя, видится совершенно разная картина. Конечно, при малом сроке эти изменения незначительные, но они всё равно имеются. И достаточно внимательный клиницист способен их определить.

Я ещё пару минут переваривал то, что он мне сказал. Это не стопроцентно, но чёрт подери, я тоже умею считать! И когда Лиза стала жаловаться на тошноту по утрам, первое, что пришло мне в голову, у нас будет ребёнок. А потом она выкинула меня из спальни, заявив, что у неё женские дни и всё плохо.

— Вы хотите сказать, Матвей Яковлевич, что кто-то убил моего неродившегося ребёнка? — тихо спросил я, тщательно выговаривая каждое слово.

— Я не могу утверждать, что это было всё-таки намеренное деяние. Возможно, простая случайность, но почти уверен, что её величество потеряла дитя из-за болиголова, — твёрдо ответил Мудров.

— Вы ей… — я запнулся, а потом быстро проговорил, — вы ей сказали?

— Нет, ваше величество, — он покачал головой. — Я не решился. Тем более, что её величество даже не поняла, что произошло.

— Не говорите ей, — я смотрел на него, не мигая. — Не стоит Елизавету Алексеевну расстраивать.

— Да, ваше величество, я понимаю, — Мудров коротко поклонился.

— Я попрошу вас сейчас ежедневно осматривать её величество. Такие потрясения для организма женщины всё-таки не проходят даром.

— Разумеется, ваше величество, я всё сделаю, как нужно, — ответил доктор. — Я могу идти? Мне хотелось бы осмотреть работников кухни и поваров. Возможно, что-то удастся выяснить.

— Идите, — отпустил я его, глядя, как он уходит.

Дверь кабинета закрылась, и я долго смотрел на неё. Хотелось запустить в стену что-нибудь тяжёлое, лучше хорошо бьющееся, вот только в кабинете таких вещей не нашлось.

В комнату проскользнул Кириллов. По выражению моего лица он понял, что произошло нечто плохое.

— Ваше величество, — осторожно произнёс Степан. — Вам что-нибудь надобно?

— Кого-нибудь убить, — совершенно честно ответил я, невидящим взглядом глядя на стену. — Или вазу какую разбить. Говорят, это тоже помогает.

— Вам принести сюда вазу, государь? — Кириллов, мягко говоря, удивился.

— Нет, не стоит, — я покачал головой и подошёл к окну. Трое слуг теперь пытались стащить сундук Нарышкиной, но у них это весьма плохо получалось. — Мне даже любопытно стало, что же она туда насовала, — пробормотав это, я повернулся к мнущемуся Кириллову. — Разбирай вещи, Степан. Только бога ради не вытаскивай абсолютно всё. Надеюсь, что мы всё-таки здесь надолго не задержимся и очень скоро продолжим путь.

Отдав распоряжение, я вышел и сразу же столкнулся с Николаем. Мальчик вопросительно смотрел на меня, и я, не зная, как оправдаться перед ребёнком за обманутые ожидания, присел на корточки, чтобы быть с ним примерно одного роста.

— Коля, я внезапно почувствовал себя нехорошо, — сказал я, даже не пытаясь улыбаться. — Поэтому мы немного здесь задержимся. Но я помню, что обещал взять тебя в седло и не изменю своему слову. Немного позже, Коля, придётся подождать.

— Саша, у тебя что-то болит? — Николай нахмурился, и на его лице отразилось искреннее беспокойство за старшего брата.

— Голова. Всего лишь разболелась голова, — я демонстративно дотронулся до лба. — Но так ехать нельзя, можно из седла вывалиться и сломать себе шею. А самое главное, я в этом случае тебя могу уронить.

— Тебе сильно больно, Саша? — маленькая ручка легла поверх моей, всё ещё лежащей на лбу.

— Это пройдёт, — я очень легко улыбнулся, чтобы успокоить брата. — Иди к Мише и Николаю Ивановичу. Скажи им, что мы пока никуда не едем.

— Да Мише всё равно, он же ещё маленький, — скривился Коля. — А Николаю Ивановичу надо сказать, а то он волноваться будет.

— Правильно, ты-то в отличие от Миши уже совсем взрослый, так что иди, — поднявшись, я потрепал его по голове, и Николай убежал, чтобы сообщить новость Новикову и нашему младшему брату.

Я же собрался уже идти к Елизавете, но тут ко мне подбежал Нарышкин. Сопровождающий меня гвардеец встал у него на пути, не давая подойти слишком близко.

— Ваше величество, позвольте мне с вами поговорить? — Нарышкин заломил руки.

— Что вам угодно, Дмитрий Львович? — спросил я, чувствуя, как подступает глухое раздражение.

— Мне только что сообщил этот ваш Сперанский, что мы на какое-то время остаёмся в Твери, — Нарышкин перевёл дух.

— Да, а что в этом есть какая-то проблема? — я невольно нахмурился.

— Нет-нет, что вы, ваше величество. Просто моя жена в положении, — быстро ответил он. Я же вовремя прикусил себе язык, чтобы не ляпнуть что-то вроде: «От кого?», учитывая слухи, в которые меня посвятил сегодня Кириллов.

— Я вас поздравляю, Дмитрий Львович, если это всё, что вы хотели мне сообщить…

— Ваше величество, ради бога, простите меня, — Нарышкин снова попытался приблизиться, и снова ему не позволил сделать это гвардеец. — Я просто хотел просить вас, нет, умолять… — он на секунду замолчал, прервав самого себя на полуслове, а затем продолжил. — Мудров может осмотреть Марию Антоновну? Ей несколько дней было нехорошо, и мы рады, честно говоря, что остаёмся на некоторое время.

— Так просите об этом Мудрова, почему вы решили отвлечь меня с подобной просьбой? — я вскинул брови.

— Ну так я же… — он нахмурился, потом хлопнул себя по лбу. — Да, конечно, ваше величество, я не подумал. Разумеется, я сам обращусь с просьбой к доктору.

— Обратитесь, — довольно равнодушно заметил я. — Вот только думаю, что если до сих пор не произошло ничего непоправимого, то и не случится, и ваша супруга порадует вас сыном или очаровательной дочерью.

— Я на это тоже надеюсь, — Нарышкин поклонился, быстро развернулся и направился по коридору в сторону выделенных двору комнат.

— Надо намекнуть Мудрову, чтобы усилил наблюдение за женщинами в положении. В конце концов это его тема, и они одни из немногих, кто подвергался опасности. Ну, за исключением Кочубея, но там совершенно непонятный случай. Как он мог продолжать есть эту дрянь? Особенно после того, как ему плохо стало? Всё-таки людская душа — потёмки, — пробормотал я, глядя вслед уходящему Нарышкину. — Мне нужно чем-то заняться, чтобы не думать о том, что произошло.

Закрыв глаза, я прислонился лбом к прохладной стене. Мигрень нарастала, и даже не надо было ничего придумывать с причиной нашей задержки здесь, в Твери. Аромат розы достиг моего обоняния, и я выпрямился, стараясь контролировать себя, чтобы не ляпнуть того, о чём могу впоследствии пожалеть. Сосредоточиться получалось плохо, мешала всё усиливающаяся головная боль.

— Саша, — нежная женская ручка легла поверх моей. — Николай сказал, что у тебя болит голова, поэтому мы задержимся в Твери.

— Да, Лиза, я хотел сам тебе сообщить, но всё никак не могу до наших апартаментов дойти, постоянно что-то отвлекает, — я отлепился от стены и открыл глаза, посмотрев на Елизавету. Она была слегка бледна, но в целом выглядела здоровой, только немного встревоженной.

— Саша, ты можешь ехать в карете, — она смотрела на меня и хмурилась, отчего на гладком лбу образовалась крохотная морщинка. — Если у тебя болит голова, вовсе не обязательно совершать путешествие верхом.

— Лиза, это не обсуждается, — ответил я довольно сухо.

— Тогда ответь мне, это твоя головная боль заставила отправить гонцов за Макаровым и Архаровым, причём с наказом мчаться как можно быстрее? — она нахмурилась ещё больше.

— Ты слишком умна, — пробормотал я, глядя на жену в упор. Мы стояли очень близко друг к другу и говорили очень тихо. Так, что сами едва могли друг друга расслышать. Охрана очистила для нас небольшой участок, не пропуская посторонних, давая тем самым нам поговорить с минимальным шансом быть услышанными. — Лиза, зачем ты настолько умна? Было бы куда проще, будь ты чуточку глупее.

— Тогда ты не заинтересовался бы мной снова, — она слабо улыбнулась. — Это связано с моим осмотром? Матвей Яковлевич задавал мне очень странные вопросы. Очень много безумно странных вопросов. И некоторые из них до сих пор вгоняют меня в краску.

— Лиза, что там за шум такой во дворе, что досюда долетают отголоски? — спросил я, прислушиваясь.

— Князья Гагарины догнали наш поезд, — ответила Елизавета, продолжая пристально смотреть на меня. — Проблема у Гагариных только одна: их слишком много, и оттого так шумно. Удивительно плодовитая семья! А встреча Павла Гагарина и его супруги, статс-фрейлины её величества вдовствующей императрицы, достойна стать сюжетом начала драмы. Зато Мария Фёдоровна в полном восторге и уже не переживает по поводу того, что плохо поела и что вынуждена находиться в этой богом забытой дыре. Похоже, госпожа Гагарина с мужем не слишком ладят. И это несмотря на то, что его величество Павел Петрович практически подарил Гагарина ей, разрешив брак, пойдя на это из-за уговоров тогда ещё Лопухиной.

— Странно, — я потёр виски. — А зачем тогда милейшая Анна Петровна так сильно хотела с мужем воссоединиться? Умоляла меня её к нему отпустить?

— Саша, это был всего лишь повод, чтобы уехать. Не думаю, что Анна Петровна действительно поехала бы к мужу, — Лиза скупо улыбнулась. — Она, скорее всего, и не помнила до сегодняшней встречи, как Павел Гагарин выглядит.

— Ты не только умна, у тебя ещё и чрезвычайно острый язычок, — я осторожно покачал головой. — Это безумно возбуждает, знаешь ли.

— Саша, не уводи, пожалуйста, тему разговора, — попросила Елизавета. — Ты всегда это делал, когда не хотел, чтобы я что-то узнала. Вот только тогда речь шла о твоих мимолётных увлечениях, а сейчас обо мне.

Она сжала кулачки, а я внимательно смотрел на неё, стараясь понять, нужно рассказать, или всё-таки попытаться оградить Лизу. Но как это сделать, когда очень скоро новость об отравлении будут мусолить на каждом углу? Ладно, попробуем обойтись полумерами.

— Мудров нашёл ядовитую траву на кухне, которую по ошибке добавляли в еду как приправу, — через пару минут напряжённого молчания сказал я. — И сейчас мы ждём Макарова, чтобы понять, это действительно была случайность, или чей-то злой умысел.

— Вопросы Матвея Яковлевича не были связаны с простым отравлением, — медленно ответила Елизавета. — Они были слишком интимные, слишком сильно касающиеся моего женского естества. И тут её глаза расширились, и она прикрыла рот ладонью: — Я потеряла ребёнка?

— Не знаю, — честно ответил я, заметив, как напряглись гвардейцы, которые, в отличие от всех остальных, вполне могли слышать, о чём мы говорим. — Мудров сказал, что это не исключено. Срок был слишком мал, чтобы знать наверняка. Она молчала, глядя на меня и всё ещё закрывая ладонью рот. — Лиза, скажи что-нибудь.

Елизавета покачала головой и, молча развернувшись, пошла от меня в сторону наших комнат. Я попытался её остановить, но она вырвала руку из моей руки.

— Саша, я хочу побыть одна, — и Лиза быстро пошла дальше по коридору, почти срываясь на бег.

— Чёрт! — я саданул кулаком по стене. Облегчения не наступило, зато заболела рука. Рывком открыл дверь кабинета, от которого так и не успел далеко отойти, и вбежал внутрь. — Степан, тащи вазу: — Приказал с порога.

Кириллов удивлённо посмотрел на меня и бросился выполнять приказание. Вернулся он быстро. Я ещё даже не успел придумать, что сделаю с теми ублюдками, которые всё это затеяли. Степан протянул мне вазу, которую я взял, словно взвешивая в руке. Не самая ценная и не самая большая. Так, какой-то ширпотреб из коридора. Он сразу же понял, зачем мне понадобилась ваза, и дурацких вопросов не задавал.

Размахнувшись, я швырнул злополучную вазу о стену. Бздынь! Сотня осколков брызнула в разные стороны. Мы с Кирилловым стояли и смотрели, как они разлетаются по комнате.

— А знаешь, мне действительно немного полегчало, — сказал я, поворачиваясь к слуге. — И даже голова стала меньше болеть.

— Я здесь всё сейчас приберу, ваше величество, — ответил Кириллов и направился к двери. Но не успел он взяться за ручку, как дверь приоткрылась и заглянул Бобров.

— Ваше величество, Раевский Николай Николаевич просит вас его принять. А Сперанский мне передал, что вы сами велели не чинить ему препятствий, — сообщил Бобров, глядя при этом на осколки, поблёскивающие на полу.

— Да, Юра, я так и сказал. Получается, Михаил успел передать тебе это поручение, — голова действительно почти не болела. Я даже удивился подобному. Надо же, вот что значит вовремя пар выпустить!

— Это же Сперанский, — Бобров закатил глаза. — Я всё ещё не уверен, что он вообще спит, потому что для обычного человека невозможно успеть сделать то, что делает Михаил Михайлович. Наконец он посмотрел на меня: — Значит, пропустить Раевского?

— Да, пропускай, — я кивнул.

— Но, ваше величество, осколки… — начал Кириллов, который всё ещё не покинул кабинет, но я его прервал.

— Когда господин Раевский уйдёт, приберёшь или пришлёшь служанку, что будет более правильно. А пока, Степан, выйди отсюда. Мне с господином Раевским желательно наедине поговорить, — и я указал на дверь.

Слуга поклонился и быстро вышел. Я же присел на стол, сложив руки на груди, и принялся ждать. К счастью, ожидание не затянулось. Не прошло и минуты, как в кабинет вошёл подтянутый офицер. Молодой, но уже успевший повоевать, что отложило отпечаток на всём его облике.

— Ваше величество, могу я узнать, в чём будут состоять мои обязанности? — тихо спросил Раевский, неглубоко поклонившийся перед этим.

— Я пока не знаю, — ответил ему абсолютно честно. — Я и вас-то пока не знаю и не могу делать выводы. Поведайте мне, Николай Николаевич, за что вас выгнали из армии?

— За то, что являюсь племянником Самойлова Александра Николаевича, ближайшего сторонника князя Потёмкина-Таврического. Князь даже упомянул его в своём завещании, так что да, думаю, это основная причина.

— Вы очень откровенны, Николай Николаевич, — протянул я задумчиво.

— Просто слышал, что вы, ваше величество, в последнее время любите откровенность и лаконичность, — ответил Раевский, я же принялся разглядывать его более пристально.

— Почему вы не обратились ко мне с просьбой восстановить вас в должности? — зачем я его о чём-то спрашиваю? Что хочу выяснить? Сам не знаю ответов на эти вопросы. Мне нужно чем-то заняться. Почему бы не попробовать разобраться в этом человеке?

— Это выглядело бы не слишком красиво, ваше величество, — ответил Раевский. — Получилось бы, что вы вернули меня на службу вовсе не потому, что я такой умелый офицер, а просто в пику покойному Павлу Петровичу. Я уже ушёл из армии из-за подобных причин, не думаю, что вот так вернуться будет хорошей идеей.

— Чем вы занимаетесь, Николай Николаевич, кроме попыток вступиться за светлые мечты своего родича?

— Я занимаюсь поместьем, ваше величество, — ответил Раевский.

— И вас устраивает жизнь простого помещика? — у Николая порозовели скулы, но он продолжал твёрдо смотреть на меня.

— Вполне устраивает, ваше величество, — он замолчал. Я тоже не спешил задавать новый вопрос, и спустя минуту молчания Раевский рискнул повторить свой первый вопрос: — Зачем я вам, ваше величество? Что вы хотите мне поручить?

— А вы знаете, пожалуй, вы правы, я действительно хочу, чтобы вы кое-что сделали, — ответил я ему, на ходу принимая решение. — Вас здесь не было, вот в чём ваше самое главное преимущество. Вы приехали сегодня утром и просто не могли участвовать в злодеянии, направленном не только на меня и мою семью, но и на весь поезд. Помогите мне, Николай Николаевич, найти эту гнусь, этого злодея. Когда приедет Макаров Александр Семёнович, нужно будет дать хоть немного сведений, чтобы ему было легче разобраться.

— Я? — он уставился на меня так, что глаза сразу начали японские анимешки напоминать.

— Как я уже сказал, у вас есть огромное преимущество перед всеми. Вы приехали, когда уже всё закончилось. Или же вы хотите сохранить моё время и сейчас признаетесь в содеянном? А в Тверь спешили не затем, чтобы Давыдова пристроить, а узнать результаты заговора? — спросил я, а Раевский, открывший было рот, уже захлопнул его, пытаясь понять, как он умудрился в такую ловушку попасться. — Так вы поможете мне? Не по приказу, не из-под палки, а из христианских побуждений.

— Конечно, ваше величество, — вздохнул Раевский. — Так в чём будет заключаться моя помощь?

— Вот сейчас мы с вами всё и обсудим, — и я сделал широкий жест, приглашая пройти к моему столу.

Глава 9

— Лиза, мы можем поговорить? — я остановился в дверях гостиной и прислонился к косяку, сложив руки на груди.

Вот уже неделю мы не разговаривали. Вообще ни о чём. И меня это, если честно, слегка напрягало.

— О чём ты хочешь со мной поговорить, Саша? — спросила Елизавета, откладывая перо. Она писала письмо. Наверняка это письмо предназначалось матери. И это тоже меня напрягало, потому что в своих бесконечных письмах Лиза описывала если не всё, что происходило вокруг, то очень многое.

— О чём угодно, — я продолжал стоять в дверях, не меняя позы и вообще не шевелясь.

— Хорошо, давай поговорим о погоде, — Лиза смотрела на меня снизу вверх, и я никак не мог определить, какие чувства мелькают в её голубых глазах. — Погода сегодня совершенно прелестная. Жаль терять такие дни и сидеть здесь, вместо того, чтобы ехать в Москву. Я почти уверена, мы задержимся настолько, что будем плестись в грязи под проливными дождями, и даже дамам придётся вытаскивать тяжёлые кареты, увязнувшие в этой грязи.

— Где все твои фрейлины, горничные и… — я запнулся. Пока шёл сюда, никого в апартаментах Елизаветы не заметил.

— Я всех отпустила, — ответила она. — Нуждаюсь в тишине, а девушки всегда создают много шума.

— Лиза… — начал я, нахмурившись.

— Саша, я сейчас не в настроении разговаривать, — Елизавета опустила взгляд. — Прошу тебя, оставь меня, мне нужно побыть одной.

— Кому ты пишешь письмо? — я решил сменить тему разговора.

— Маме, — ответила Лиза. — Я часто пишу маме, ты же знаешь. У нас весьма доверительные отношения.

— Я прошу тебя не делать этого, — на этот раз я даже не пытался скрыть лёгкое раздражение. — Я не хочу, чтобы сплетни о нас бродили по Прусскому двору и прочим немецким салонам.

— Саша, — она вскинула на меня изумлённый взгляд. — Что ты такое говоришь?

— Ты умная женщина, Лиза, и всё сама прекрасно понимаешь, — резко ответил я ей. — Я не могу исключить тот факт, что за этим мерзким покушением не стоят иностранные посольства. Не после того, как англичане по уши замарались в заговоре против Павла Петровича, который, в общем-то, ничего плохого им не сделал. И я не могу исключать, что все необходимые им сведения они не получили в том числе из ваших писем.

— Я в это не верю, моя мать не могла… — Елизавета вскочила. Её руки сжались в кулаки, а глаза засверкали.

— Я и не говорю, что твоя мать сделала это нарочно, но письма обычно не держат под охраной из неподкупных людей, — холодно ответил я. — Они могут попасть в руки кому угодно. А Ганновер всё ещё расположен неподалёку от владений твоего отца.

— Это начинает переходить все границы, Саша, — она вскинула голову и сложила руки на груди.

— Возможно. Но, Лиза, мы уже понесли невосполнимую утрату, давай не будем усугублять, — я сделал шаг к ней, но она побледнела и отступила. — Да в чём дело? В чём ты меня обвиняешь⁈ — я не выдержал и заорал. Этот многодневный игнор влиял на меня не самым лучшим образом. — Я очень хочу тебе помочь, но ты не даёшь мне этого сделать! Я быстро подошёл к ней и схватил её за плечи, грубо притягивая к себе: — В чём я виноват, Лиза?

И тут её прорвало. Она пару раз дёрнулась, попытавшись вырваться, но я держал крепко, и тогда она закричала.

— Это на тебя покушались, на тебя! Зачем мы ждём Макарова и этого ужасного Архарова, если и так всё понятно⁈ Если бы тебя не стремились убить, то наш ребёнок не пострадал бы!

Я даже слегка отшатнулся. Ничего себе! Вот это Лизу коротнуло! Она так сильно хотела этого ребёнка, что теперь обвиняет меня в его гибели просто потому, что я — это я. И, скорее всего, она была права, говоря про то, что покушались именно на меня.

— Лиза… — я притянул её к себе ещё ближе. Как же хорошо, что время тех жутких платьев уже прошло, и мне вполне удалось почувствовать её тело.

— Отпусти меня, — она снова забилась, и несколько прядей выпали из довольно сложной причёски. По лицу Елизаветы текли злые слёзы, и я не знал, как ей помочь вырваться из этой непрекращающейся истерики, в которую она погрузилась.

— Нет, — я выпустил одну её руку, обхватил затылок и грубо поцеловал. К счастью, она была достаточно высокой, мне не пришлось сильно наклоняться, в противном случае я вряд ли сумел бы её удержать.

Елизавета сопротивлялась. Она так отчаянно сопротивлялась, что, изловчившись, укусила меня за нижнюю губу.

— Чёрт подери, Лиза, — я зашипел и отпустил её голову, чувствуя во рту собственную кровь.

Внезапно она перестала вырываться, и, протянув свободную руку, дотронулась до губы, которая уже слегка припухла. Я отпустил её, но Лиза не спешила отходить.

— Саша, — она посмотрела на свои пальцы и моргнула, увидев на них кровь. — Господи, что я наделала? — вот только в её голосе раскаяния я не услышал. И тут Лиза меня удивила. Она сама обхватила мою голову и поцеловала.

Нежности не было. Более того, мне показалось, что она намеренно делает мне больно, чтобы заглушить собственную боль. В какой-то момент я перестал контролировать ситуацию. Не знаю, как мы дошли до дивана, но она толкнула меня на него. От неожиданности я упал и тут же перевернулся, навалившись на неё. Задрать её юбки было просто. Стянуть с себя штаны чуть сложнее, но я справился. Вот именно сейчас ей не нужна была нежность и прелюдия. Поэтому всё было жёстко, на грани с насилием. При этом я так и не понял до конца, насилием кого над кем.

Когда тело перестало содрогаться, я поднял голову, которую уронил Лизе на плечо, и огляделся. Твою мать, что мы только что творили⁈

Дверь приоткрыта, я стою перед диваном на коленях, уже начинающих побаливать, навалившись на распростёртое тело жены. Чуть слышно выругавшись, я посмотрел на Лизу. Нет, всё правильно. Её лицо немного разгладилось, и она явно вынырнула из той раковины, в которую забилась, оставаясь наедине со своим горем.

— Их величества заняты, — от дверей раздался громкий голос Скворцова. — Николай Николаевич, сядьте вот тут в кресло и дождитесь, пока его величество не сможет уделить вам время.

— Так может быть, ты сообщишь обо мне? — раздражённый голос Раевского заставил нас с женой переглянуться. Она захихикала, а потом зажала рот рукой. Я же вскочил и принялся суетливо приводить в порядок одежду.

— Нет, я не могу сообщить ни о вас, Николай Николаевич, ни о ком-либо другом, — Скворцов, похоже, грудью встал на защиту нашей интимной жизни. — Его величество приказал не беспокоить его, если речь не идёт о жизни и смерти. И я не собираюсь нарушать, в общем-то, совсем несложный приказ его величества.

— Саша, — прошептала Лиза, вскакивая с дивана и одёргивая платье, — я поняла, что ты говорил насчёт писем. Я пока ограничу переписку и поговорю с Юлией, чтобы она тоже воздержалась от подробных посланий матери.

— Хорошо, — я почему-то ответил ей также шёпотом. — Как подростки, ей богу, — промелькнула в голове слегка истеричная мысль. — Мне нужно идти. Я шагнул к ней и притянул к себе. — Мне можно будет сегодня прийти? — я не стал уточнять, что имею в виду её спальню.

— Да, — ответила Лиза решительно. Она долго на меня смотрела, а затем дотронулась кончиками пальцев до нижней губы. — Я сделала тебе больно.

— Ничего, это пройдёт, — ответил я, всё ещё не решаясь её отпустить.

— Я хотела сделать тебе больно, — внезапно прошептала она. Я только усмехнулся. Не буду ей говорить, что прекрасно понял её намерение. — Саша, я люблю тебя.

На этот раз я ничего ей не ответил, только долго смотрел в глаза, потом легко поцеловал, заставив себя перетерпеть дискомфорт в губе, и быстро направился к двери. Потому что если бы сейчас задержался, то мы бы ещё долго отсюда не выползли. Например, этот стол такой прочный и удобный на вид… И перед ним не надо стоять на коленях.

Выбросив из головы похотливые мысли, я решительно толкнул дверь. Скворцов резво отскочил и развернулся ко мне, поклонившись. Похоже, и правда стоял в дверях. И что помешало ему захлопнуть эту проклятую дверь? Звуки-то, что из комнаты раздавались совсем недавно, он никак не мог заглушить своей широкой спиной.

— Ваше величество, — сидевший в кресле Раевский вскочил и наклонил голову в коротком поклоне.

Я же бросил быстрый взгляд на Скворцова. Илья смотрел на меня прямо, и ничего прочитать по его невозмутимой морде было невозможно.

— Кто-то ещё искал встречи со мной или с её величеством? — быстро спросил я у помощника своего секретаря.

— Да, ваше величество. Приходил врач, Мудров Матвей Яковлевич, чтобы осмотреть её величество. Он понял, что вы очень заняты, и сказал, что не будет вам мешать и придёт попозже. Я закусил губу и тут же зашипел. Больно, вашу мать! — Больше никого не было. Николай Николаевич пришёл буквально пару минут назад. Более точно не скажу, не смотрел на часы.

— Это хорошо, — пробормотал я. — Спасибо, Илья. Да, оставайся здесь на тот случай, если её величеству что-нибудь понадобится. Повернувшись к Раевскому, указал на дверь: — Пойдёмте, Николай Николаевич, здесь не самое подходящее место для разговоров. Думаю, что можно немного прогуляться по парку. Погода просто замечательная и вполне располагает к прогулкам.

— Конечно, ваше величество.

Я вышел первым, Раевский последовал за мной.

Мы прошли в парк, раскинувшийся вокруг дворца. Я заложил руки за спину и шёл не спеша по дорожке. В парке было довольно много народа. Меня приветствовали издалека, не приближаясь. Всё-таки Василий Зимин и Юрка Бобров молодцы, сумели выдрессировать особо непонятливых, вбив в бошки, что государь сильно нервничать изволит, когда к нему кто-то приближается.

Отойдя на довольно приличное расстояние от дворца, я осмотрелся по сторонам. Вроде никаких беседок поблизости нет, так что можно поговорить.

— Вам что-то удалось выяснить, Николай Николаевич? — спросил я, поворачиваясь к Раевскому.

— Что у вас с губой, ваше величество? — нахмурившись, спросил он, проигнорировав мой вопрос. Я невольно коснулся губы, почувствовав под пальцами струп. Всё-таки Лиза, похоже, прокусила её. Надо бы обработать чем-нибудь, хоть спиртом. Надеюсь, спирт уже синтезировали.

— Ничего страшного, — неужели он действительно подумал, что я расскажу ему подробности. — Заживёт.

— Когда вы направлялись к её величеству, всё было нормально, — Раевский решил испытать судьбу, потому что я по его взгляду увидел, что он не отстанет, пока не получит ответ на свой вопрос. И вот зачем тебе знать этот ответ, Коля? Ты не сплетник, я это уже выяснил. Так зачем?

— Николай Николаевич, это не ваше дело, — я предостерегающе прищурился.

— Ходят слухи, что вы с её величеством поссорились. Теперь все ждут, когда ваш взгляд упадёт на другую женщину, как это случалось не раз. Да и её величество может оказаться под ударом, — хмуро сказал Раевский. — Мне нужно знать, что происходит, потому что я и так топчусь на месте. Все кухонные слуги как один твердят, что ничего не знают и не ведают. Что растение это видят впервые и прекрасно знают, что такое хрен и петрушка, потому никогда их не перепутают. Он замолчал, а потом продолжил: — Я понял, что мне желательно узнать, а на кого всё-таки было организовано покушение.

— На меня, что тут думать, — я снова коснулся ранки на губе. Саднит, зараза.

— Я бы не был так уверен, ваше величество, — покачал головой Раевский. — Ваша венценосная бабушка как-то говорила, что вы обожаете борщ, но велите не добавлять в него петрушку. Многие знают, ваше величество, что вы не любите ни её, ни хрен. Очень сложно совершить покушение в таких условиях. Если только эти негодяи не намеревались вас к стулу привязать и кормить насильно.

— Та-а-ак, — протянул я. — Почему я об этом не подумал?

— Не могу знать, ваше величество, — ответил Раевский. — Вот только больше всех пострадал Кочубей. И это склоняет меня к мысли, что изничтожить хотели именно его. Или не его, — добавил он задумчиво. — Раз вы приказали мне выяснить, кто за этим стоит, то я должен знать… — он запнулся, а потом продолжил, — насколько сильно пострадала её величество, и откуда у вас на губе эта рана?

— Когда женщина теряет ребёнка, это всегда очень плохо отражается на её самочувствии, в том числе и душевном, — осторожно проговорил я. Рука дрогнула и потянулась к карману, где я всё ещё таскал табакерку. На этот раз мне удалось остановить её на полпути и завести за спину.

— О… — только и произнёс Раевский. — Мне так жаль, ваше величество!

Я внимательно посмотрел на него. Ему действительно было чудовищно жаль, но эта жалость не унижала меня. Более того, я был почти уверен, что на страдания Лизы ему плевать. Он сожалел о не родившемся наследнике.

— Я клянусь, что это останется только между нами.

— Надеюсь в следующий раз услышать уже более хорошие новости, — я пристально посмотрел на него. Раевский наклонил голову в знак согласия. И тут я увидел, что в нашу сторону идёт Мудров. Николай перехватил мой взгляд, и в его взгляде сразу же появился невысказанный вопрос. — Можете идти, Николай Николаевич, — ответил я на него.

Он сразу же отошёл, а я задумался над тем, правильно ли поступаю? Можно ли Раевскому так доверять. Я посмотрел ему вслед. Мне нужен друг. Я отчаянно нуждаюсь просто в друге, которому смогу довериться. Может ли им стать этот неулыбчивый, очень серьёзный молодой офицер? Не знаю, время покажет.

Мудров подошёл ко мне. Выглядел он при этом рассерженным.

— Ваше величество, — он был одним из немногих людей, кого охрана пропускала ко мне без особых проблем. Точнее, они его не задерживали.

— Что случилось, Матвей Яковлевич? — мы стояли на дорожке, и на нас уже начали оглядываться прогуливающиеся придворные.

— Её величество отказалась сегодня от осмотра… — начал он, но быстро заткнулсяи спустя полминуты спросил. — Что с вашей губой?

— Несчастный случай, — я двинулся по дорожке. — Пройдёмся, Матвей Яковлевич, нечего стоять как статуи, их здесь и без нас хватает. Он кивнул и пошёл рядом со мной. Наверное, со стороны мы смотрелись глупо: высокий стройный император и низенький врач, как говорится, в теле. — Думаю, Елизавета Алексеевна сегодня вполне может обойтись без осмотра. Тем более что ничего страшного вы за эти дни не обнаружили.

— Хорошо, ваше величество, — Мудров, подумав, согласился. — Сейчас я уже с уверенностью могу сказать, что больше никто от этой дряни не пострадал. Были сомнения насчёт госпожи Нарышкиной Марии Антоновны. Она носит дитя, и я опасался, как бы что ни случилось. Но обошлось.

— Я рад за неё, — бросил я довольно равнодушно. — Да, хотел спросить, у вас есть спирт?

— Спирт? — Мудров посмотрел на меня удивлённо. — Вы же имеете в виду винный спирт? Я довольно неуверенно кивнул в ответ. Откуда я знаю-то? Я даже не знаю, синтезировали его уже или ещё нет. — Зачем вам спирт, ваше величество? Сомневаюсь, что у вас нет прекрасного вина…

— Я не собираюсь его пить, — ответил я немного раздражённо. — Я хочу губу обработать. Болит, зараза.

— А причём здесь спирт? — осторожно заметил Мудров.

— Как это причём? — я остановился и удивлённо посмотрел на него. — Он хорошо очищает раны и прижигает их. А вы что, не используете спирт, чтобы обработать хирургические инструменты?

— Эм, — протянул Мудров, подняв голову к небу. — Нет.

— И зря, — я снова двинулся по дорожке. — Я проходил службу у отца и однажды порезался. А потом случайно пролил на рану этот винный спирт. Жгло так, что я не смог сдержать стон, зато рана очень быстро зажила. Вот я и подумал, что наверняка доктора давно уже используют его при обработке ран. Большие раны, правда, сомневаюсь, что можно так лечить, больной просто умрёт от невыносимой боли, а вот маленькие ранки вполне. Как и инструменты можно замачивать, а потом уже резать, — я ничем не рисковал, сочиняя такую историю, которая вполне могла произойти.

— Мне нужно это обдумать, — сказал Мудров. — Я не хирург, но у меня есть с кем поговорить. Тем более что Ловиц Товий Егорович не так давно предложил метод очистки многих жидкостей от примесей углём. Кто бы мог подумать, что простой уголь не даёт воде быстро портиться? И винокурни его начали вовсю использовать, чтобы очищать тот самый винный спирт, про который вы говорили, ваше величество. Вы же в курсе, что сейчас моряки воду хранят в бочках, где дно углём засыпано?

— Да, конечно, — быстро подтвердил я. Ничего подобного, конечно же, не знал, но нужно же сделать вид, что я в курсе. — Уголь вообще находка для медицины, не правда ли? Им и спирт можно очистить, и при отравлении больному дать, чтобы очистить кишки. Надеюсь, Кочубей не слишком возмущался, когда вы его уголь заставили жевать?

— Что? — Мудров затормозил и снова уставился на меня.

— А разве вы так не делаете? — я чуть по лбу себя не хлопнул. Вот же кретин! Придержи уже язык, Саша! Это меня встреча с Лизой из колеи вышибла. Никак не могу собраться. — Я подумал, что раз уголь так хорошо всё очищает, то он не ядовит. Вы же сами сказали, что моряки в воду его бросают. Вот и предположил, что он может и яд очистить.

— Это очень неплохая мысль, ваше величество, — задумчиво проговорил Мудров. — Надо её проверить. Это неопасно, точно… — он настолько глубоко задумался, что я даже невольно напрягся. Как бы он не траванул кого, проверяя эту пока что теорию.

— Матвей Яковлевич, — мой голос вырвал его из мечтаний, — я здесь.

— Да, ваше величество, — Мудров встрепенулся и вернулся на эту грешную землю. — Что касается спирта… Я его использую для спиртовой лампы, он хорошо горит, знаете ли. Товию Егоровичу удалось получить вещество, которое он назвал абсолютный спирт. Он его практически полностью дегидрировал… — поняв, что уходит в дебри, Мудров заткнулся, а потом быстро добавил. — Простите, ваше величество, вам это не интересно. Но в итоге получившееся вещество очень хорошо горит. Комитет по благоустройству Москвы даже начал рассматривать вопрос об использовании этого спирта в уличных фонарях, но потом идея заглохла.

— Да, это точно, спирт очень хорошо горит, — согласился я. — А вот в фонарях его использовать нецелесообразно, слишком дорого получится, — я покачал головой, прогоняя раздражающую мысль о том, как же сильно здесь любят разные комитеты и общества. Ещё бы толк от них был. Но лучше уж общества, чем масонские ложи всех пошибов.

— Если позволите, я хотел бы попробовать сам обработать вашу рану, ваше величество, и понаблюдать за тем, как она будет заживать. Давайте вернёмся во дворец, там нам будет удобно это сделать.

— Пошли, — и я тут же развернулся в сторону дворца. — И у меня большая просьба, вы своё горючее разведите водой, что ли. На губе кожа всё-таки очень нежная, как бы не сжечь всё к чёртовой матери. Дамы вам никогда не простят, если вы меня изуродуете, Матвей Яковлевич.

Очутившись во дворце, Мудров пригласил меня пройти в комнату, которую ему выделили под своеобразный кабинет для приёма страждущих. Как доложил мне Сперанский, Матвей Яковлевич разницы между знатными пациентами и болезными из прислуги не делал.

Кроме того он согласился проводить поверхностный осмотр слуг перед тем, как они приступали к службе. Как оказалось, ещё при Екатерине был заведён подобный обычай. Похоже, интуитивно уже начали чувствовать, что больной человек может быть опасен, и его не подпускали к здоровым. Медики так точно уже примерно представляли, что нужно делать, чтобы избежать эпидемий. Правда, пока они только с этими эпидемиями справлялись, но что мне мешает подтолкнуть того же Мудрова к проблемам профилактики? Проще же предотвратить, чем разгребать последствия.

Так, Пастер ещё не родился, но раз начали задумываться об изоляции больных, и моё предложение об обработке инструментов не нашло отторжения у Мудрова, значит, учёные от медицины начали об этом задумываться. Надо заставить Сперанского найти мне статьи, посвящённые этим теориям. А потом в категоричной форме заставить моих учёных или доказать их, или опровергнуть. Только парочку по твердолобей найти, чтобы они костьми легли, но доказали мне, в чём я не прав.

И если они докажут то, что в своё время доказал Пастер, то борьба с эпидемиями, а самое главное, с инфекциями в армии сразу побежит вперёд семимильными шагами. Ведь зная, против чего бороться, врачи быстро сообразят, как именно это делать. Начали же углём воду на кораблях сохранять, сделав такие вот примитивные угольные фильтры.

— Ш-ш-ш, — зашипел, когда корпия со спиртом коснулась моей губы. — Жжётся, зараза, — не выдержав, заявил я, а потом ругнулся более изощрённо.

— Ну что же, ваше величество, — Мудров отложил корпию. — Завтра посмотрим, насколько правильная ваша теория, — в его глазах блеснул азарт. Всё-таки учёные слегка помешанные. Вон как загорелся идеей. И то, что в качестве подопытного у него император, Мудрова совершенно не смущает.

— Да, посмотрим, — я протянул руку к губе и тут же её отдёрнул. Ты идиот, Сашка? Куда лапы грязные тянешь? Хочешь научному прогрессу помешать, смазав результаты эксперимента?

— Ваше величество, — в кабинет зашёл немного запыхавшийся Бобров.

— Что, Юра, говори, — я вопросительно посмотрел на него.

— Архаров с Макаровым прибыли, — выдохнул он.

— Слава богу, — я на мгновение закрыл глаза. — Проводи их в мой кабинет. И найди Раевского.

Отдав приказ, я поднялся и быстро вышел из комнаты, оставив Мудрова в глубочайшей задумчивости. Думаю, что очень скоро получу ответ на свои вопросы. И кто-то в итоге может очень сильно пострадать.

Глава 10

Я ехал, задумчиво глядя перед собой и размышляя на тему человеческой глупости. Занятие, надо сказать, бесперспективное, но мне позарез нужно было чем-то занять голову, чтобы не пойти вразнос. Рядом со мной ехал Раевский. Как-то так получилось, что Николаю удавалось меня уравновешивать. Очень серьёзный, я ещё ни разу не видел, чтобы он смеялся. Интересно, он всегда такой, или его можно как-то растормошить? Раевскому удалось меня удержать от очень необдуманного поступка. За что я ему был благодарен.

Ехали мы не спеша, вполне можно было переговариваться. До конца нашего путешествия оставалось не так далеко. Уже завтра после обеда должны будем въехать в Москву. До Царицына, где планировалось остановиться перед последним рывком до Москвы, оставалось совсем немного. Погода была прекрасная, и мы решили поберечь коней, не загоняя их и наслаждаясь поездкой.

Покосившись на Николая, который сам взвалил себе на плечи роль моего сторожа, я перевёл взгляд на дорогу, уходящую вдаль, в сторону Москвы.

* * *

— Ваше величество, — в кабинет вошёл Архаров и остановился возле стола, за которым я делал вид, что работаю. На самом деле я бездумно что-то рисовал, глядя на абстрактные завитушки, появляющиеся на бумаге из-под пера. Подняв взгляд, посмотрел на огромного главного полицейского. Судя по его нахмуренным бровям, он пришёл ко мне не просто так, а с новостями.

— Что, Николай Петрович? Вы выяснили, кто стоит за этим злодейством? — спросил я и нарисовал ещё одну линию.

— Выяснить-то было несложно, — Архаров вздохнул. — Сложнее понять, зачем она это сделала.

— Она? — я преувеличенно аккуратно отложил перо в сторону и теперь смотрел на Архарова, не мигая.

— Она, — он вздохнул. — До чего только дурь бабья не доводит! — и Николай Петрович покачал головой.

— Кто это сделал и как? — спросил я тихо. Архаров молчал, и я указал ему на стул. — Присаживайтесь, Николай Петрович, и рассказывайте.

— Благодарю, ваше величество, — пробасил Архаров и сел на предложенный стул, а потом, тяжело вздохнув, проговорил. — Это не было покушение на вас и венценосную семью. Всего лишь стечение обстоятельств.

— На кого покушались? На Кочубея? — я сжал руку в кулак, да так, что короткие ногти вонзились в ладонь.

— Да, на Виктора Павловича, — Архаров не смотрел на меня. Он был в курсе, что произошло с Лизой и, наверное, больше других разделял моё состояние. — Все знали, что ваше величество не ест…

— А то, что пряные растения едят другие, не только Кочубей, видимо, не пришло отравительнице в голову. — Кто она? Эта женщина имеет какое-то отношение ко двору?

— Нет, ваше величество, — Архаров покачал головой. — Это Марфа, преданная старая служанка графини Загряжской.

— Кого? — в голове шумело, и я никак не мог сообразить, о ком идёт речь. Я так долго ждал, когда мне назовут имя гадины, убившей моего ребёнка, что сейчас растерялся.

— Графини Загряжской, — терпеливо повторил Архаров.

— Где она, — я резко поднялся из-за стола, чувствуя, как по виску побежала капля пота.

— Наталья Кирилловна сейчас у Макарова на дознании. Александр Семёнович хочет выяснить, а не графиня ли надоумила старую дуру такой грех взять на душу. А если ваше величество эту ведьму имеет в виду, то она руки на себя наложила. Как чувствовала, что за ней я иду, вздёрнулась на конюшне.

— Где сейчас Макаров? — тихо спросил я. — Мне нужно присутствовать на дознании.

— Пойдёмте, ваше величество, я вас провожу, — Архаров довольно ловко поднялся со стула и быстро пошёл впереди меня. — На эту старую сумасшедшую меня ваш Раевский вывел. Он почти разобрался, я лишь подсобил ему чуток, — зачем-то сообщил мне Николай Петрович, открывая неприметную дверь совсем недалеко от моих апартаментов.

Комнатка была маленькая и без окон. Как её нашёл Макаров, оставалось загадкой, но то, что этот чулан идеально подходил для дознаний, было видно невооружённым взглядом. Посередине комнаты стоял стол. За столом расположился сам Александр Семёнович и уже пожилая дама с идеально прямой спиной. Она сидела, поджав губы и вскинув голову, всем своим видом показывая, что не прогнётся под гнётом обстоятельством и давлением на неё мерзкой отрыжки мрачных застенков.

— Наталья Кирилловна, голубушка, — Макаров говорил вполне доброжелательным тоном, — ответьте мне только на один вопросик: кто надоумил вашу Марфу сотворить такое с несчастным Виктором Павловичем? Ни за что не поверю, что она сама до такого додумалась.

— Я не буду отвечать на ваши вопросы, — она, кажется, вскинула голову ещё выше. Повернувшись ко мне, дама слегка побледнела, но потом громко и внятно произнесла: — Ваше величество, — приподнявшись, она сделала что-то весьма отдалённо напоминающее книксен. — Я никак не могу понять, в чём именно меня обвиняют. Я не отвечаю за безумные выходки Марфы. Она даже не была крепостной. Неужели это правда, и вы так сильно беспокоитесь за здоровье Марии Антоновны Нарышкиной? Настолько, что призвали этого цербера и этого ужасного Архарова, чтобы они пытали ни в чём не повинных женщин? И значит ли это, что трепетная Мария уступила вашим домогательствам, которые заставляли весь свет перешёптываться ещё год назад? И дитя, которого она вынашивает, это плод вашей любви?

— Что⁈ — я пару раз моргнул, и тут меня перемкнуло. — Что вы только что сказали⁈ — мне уже было всё равно, что она говорит. Я внезапно осознал, что передо мной находится женщина, которая виновна в гибели моего нерожденного ребёнка и в том, что Лиза до сих пор окончательно не пришла в себя. Шагнув к ней, я уже практически ощутил под пальцами дряблую кожу её шеи, но тут передо мной выросла подтянутая фигура молодого офицера. Каким-то невероятным образом Раевский понял, что я хочу сделать, и встал так, чтобы загородить собой ничего не понимающую графиню. — Уйди, Коля, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Нет, ваше величество, — он покачал головой. — Пусть я сразу из этой комнаты отправлюсь обратно в своё поместье, а то и в застенки Петропавловской крепости, но не позволю вам сделать то, о чём вы будете впоследствии жалеть.

— Уйди, — я схватил его за рукав и попытался оттолкнуть, но Раевский упёрся и не сдвинулся с места. Надо отдать ему должное, хватать меня он себе не позволил. Мы, наверное, минуты две бодались взглядами, и наконец я произнёс более спокойно: — Я придумаю, как тебя наказать, и поверь, фантазия у меня богатая.

— Как будет угодно вашему величеству, — Раевский склонил голову и отошёл в сторону, давая мне пройти.

Похоже, на моём лице всё ещё читалась жажда убийства, потому что графиня отшатнулась, я же придвинул стул и сел на него, скрестив руки на груди.

— Рассказывайте, почему ваша служанка решила избавить этот мир от Кочубея, как она это сделала, и кто распускает слухи про меня и Нарышкину. Она дёрнулась, но я очень чётко проговорил: — Живо!

Уже через час мы знали почти всё. Пока она рассказывала, я тихо офигевал от той репутации, какую Сашка заслужил при собственном дворе. Единственное, что оставалось непонятным, каким образом ядовитое растение попало в наши блюда, если всё оно предназначалось именно Витеньке.

Собственно, произошло следующее. Витьке сильно благоволил Павел Петрович. Но тут не стоит удивляться, он вообще благоволил всем, кто его жутко ненавидел и продал при первой же возможности. Настолько не разбираться в людях это надо уметь.

В общем, Анну Петровну Гагарину, в то время ещё Лопухину, нужно было срочно выдать замуж, чтобы придать шалостям императора хоть какой-то статус приличности. Ну вроде он не с незамужней девкой развлекается, а с вполне респектабельной дамой. Выбор пал на Кочубея. Но в Викторе внезапно взыграла гордость, и он отказался. А чтобы давить императору было не на что, быстро женился почти на первой встречной. Точнее, не на первой встречной, естественно, а на Марии Васильчиковой, племяннице и воспитаннице той самой графини, которую я едва не придушил собственными руками.

Вот только Виктор не оценил степень злопамятности Павла. И вроде бы какая разница, за кого Аннушку выдавать? Ан нет, разница была. Точнее, было неповиновение прямому приказу императора. Молодого мужа высвистнули со всех должностей, а потом и вовсе предложили прогуляться до родного поместья. И опять Кочубей ослушался. Вместо того, чтобы уехать в деревню, он рванул за границу. Тётка увязалась за любимой племянницей, и ему пришлось взять её с собой. Но ни одного дня не проходило без стенаний на тему разрушенной жизни как самой тётушки, так и Марии. И полусумасшедшая Марфа в итоге была буквально запрограммирована на неприязнь к мужу любимой племянницы графини.

Павел умер. Удар с государем приключился, бывает. Кочубеи почти сразу начали собираться, чтобы поприветствовать нового императора, с которым Витька был так дружен когда-то. Вот только до Дрездена начали доходить странные новости, что молодой государь слегка умом тронулся. Охраной себя окружил, бывших приятелей на пистолетный выстрел к себе не подпускает. И Витя решил немного подождать.

Когда же они всё-таки вернулись, и Виктор встретился со мной, то его ждал очень прохладный приём. То ли не нужно было ждать и всё-таки сразу ехать, то ли… что-то ещё. В общем, снова заскочить на ту вершину, где Кочубей стоял когда-то, с ходу не удалось, и тётушка завела старую песню про то, как сильно Витя испортил всем им жизнь.

Еду Кочубеям и тётушке готовили отдельно. Они повара таскали с собой как раз из-за графини, чей вздорный нрав был известен каждому. Она, видите ли, привыкла к стряпне исключительно своего Бенуа и не могла есть ничего другого. И Марфа, в чьи обязанности входило помогать повару, доведённая хозяйкой до предела, начала посыпать блюда Вити очень интересной приправой. Да только кухня в Путевом дворце была одна, и пользовались слуги Кочубея теми же столами и посудой, что и повара, готовившие еду для императорской семьи и всего двора.

Что касается Нарышкиной… Я не знал, что Сашка её домогался. В дневнике об этом не было ни слова. И понять, было между ними что-то или нет, не представлялось возможным. Если честно, выяснять я не буду. Слуги знают всё, а Кириллов даже не намекнул, а прямо мне сказал, что Мария Нарышкина очень, хм, ветреная женщина. Он ни одним жестом не намекнул, что Сашку с Нарышкиной что-то связывает, и у меня нет пока повода ему не верить. Тем более, я же вроде бы сам должен знать, спал я с этой любительницей огромных сундуков или нет.

Когда Загряжская замолчала, я встал и холодно произнёс: — Вы сегодня же уедете в своё поместье и больше никогда не появитесь при дворе.

— Но а как же моя Машенька? Она совсем недавно родила дочь…

— Мария Кочубей справится и без вашей помощи, — перебил я её. — Ну а если не справится, то я её не удерживаю, и она вполне может присоединиться к вам в вашем поместье.

— Ваше величество, — женщина вскочила со стула, заламывая руки, но тут поднялся всё это время молчавший Макаров.

— Не усугубляйте, Наталья Кирилловна, не нужно, — он говорил что-то ещё, но я уже не слушал его и вышел из этой комнаты без окон.

* * *

Конь всхрапнул, и я вздрогнул, вынырнув из воспоминаний. Некоторое время ехал молча, потом повернулся к Раевскому.

— Вы выяснили, как эта дрянь попала на наш стол? — спросил я, нарушив относительное молчание.

— Да, ваше величество, — без заминки ответил Николай. — Тот кухонный слуга, который заболел, несколько раз брал измельчённый болиголов и посыпал уже готовые блюда. Бедняга был помощником повара, в его задачу входила чистка овощей, а также их нарезка и нарезка зелени, кроме того, что он должен был воду носить.

— Дай угадаю, они резали эти свои петрушки на одном столе, — я даже глаза на мгновение закрыл, — даже не протерев его. Не удивлюсь, если одним и тем же ножом. Да и остатки растения, так похожего на петрушку, почему бы не смешать с тем, что только что нашинковал, всё вкуснее будет, — и я невесело усмехнулся.

Какие нахрен башенки на танках? Нужно срочно санпины изобретать. Или как правильно все эти нормативы гигиенические называются? Технический прогресс уже и так не остановить. Я, конечно, буду стараться загребать к себе учёных и изобретателей, чтобы хоть немного опередить тех же англичан, но главное — это научить людей разделочные доски мыть и ножи чистить. А ещё надо просто позарез снизить в армии заболеваемость разной кишечной заразой. Это просто жизненно необходимо. И для этого нужно время. И мне нужно как-то это время выкроить. Потому что медицина и гигиена, как одно из её направлений, вышли на передний план и приобрели первичный приоритет. Почти такой же, как дороги.

Я обернулся и посмотрел на карету, в которой ехал Мудров. Он мне показался вполне заинтересованным человеком. Придётся тебе, Матвей Яковлевич, ненадолго отложить своё путешествие по Европе. Потому что нам нужно прежде всего порядок внутри страны навести. Причём во всех смыслах этого слова.

— Скажи, Коля, ты изменяешь жене? — я повернулся к Раевскому, внимательно того рассматривая.

— Что? — он чуть с коня не свалился. Хотя до моего вопроса сидел в седле, как влитой. — Нет, ваше величество. Может быть, у меня и мелькали подобные мысли, всё-таки красавицы двора вашего величества слишком прелестны, чтобы не смущать мужские умы. Но мы с Софьей любим и уважаем друг друга, чтобы оскорбить неверностью.

— А ты почти вольнодумец, Коля, — задумчиво проговорил я, продолжая смотреть на него, лишь изредка поглядывая на дорогу. — Посмотри туда, — я указал рукой на вереницу карет, едущих позади нас, — вон там ты вряд ли найдёшь ещё хотя бы десяток человек, придерживающихся твоих взглядов. И я внезапно понял, что нужно это положение дел менять.

— Эм-м, — протянул Раевский, поглядывающий на меня с тревогой. — Ваше величество?

— Не бери в голову, — я перевёл взгляд на дорогу.

Не буду же я сейчас говорить, что это повальное… хм, этот повальный вертеп у меня поперёк глотки уже стоит. Хотите рога друг другу наставлять? Да ради бога! Только в спальне, не выставляя напоказ. Понимаю, что почти отбираю кусок хлеба у разных биографов, но мне на это плевать. Даже если вовсе не останется никого, кто в будущем будет спорить о том, сильно ли виновата жена Пушкина в гибели поэта, и не траванули ли кого-нибудь по причине беспутства, ну, допустим, императора.

А в то, что Раевский предан и верен жене, охотно верю. Это не его дочь одной из жён декабристов была, рванувшей за мужем в Сибирь? Что-то такое в каком-то довольно известном фильме вроде бы мелькало. Нет, не помню, да и сам Раевский пока молодой. У него дети-то есть?

— У тебя есть дети? — спросил я, даже не отдавая себе отчёта в том, что именно говорю.

— Да, ваше величество, — ответил Николай осторожно. — Сын Александр и дочь Екатерина.

— Отпиши супруге, пусть присоединится к нам в Москве вместе с детьми. Великим князьям Николаю и Михаилу нужна компания, также как и Великой княжне Анне, — я прикинул возраст, в котором могли быть его дети, и удовлетворённо кивнул.

— Но, ваше величество… — Раевский заметно растерялся. — Мы не так давно потеряли нашего младшего сына Николая, и Софья…

— Сможет составить прекрасную компанию Елизавете Алексеевне. Две женщины, пережившие одинаковое горе, всегда смогут понять друг друга, — отрезал я, а потом посмотрел на него в упор. — Коля, раз уж ты подвизался быть моей совестью, то будь добр, выполняй ту работу, которую сам на себя взвалил. К тому же я ещё не придумал тебе наказания. Это кроме того, что у меня чертовски мало адъютантов. Точнее, у меня их пока всего двое. И если я не захочу избавиться от тебя до Москвы, то, скорее всего, назначу тебя третьим. Кстати, а сколько у меня всего должно быть адъютантов? — спросил я, но Раевский не ответил. Он смотрел на меня, не мигая и пытаясь понять, о чём я сейчас говорю. Вот кто бы знал на самом деле?

— А меня не ждёт участь ваших прежних адъютантов, ваше величество? — наконец, вздохнув, спросил Раевский. Я не стал спрашивать, кем были те, предыдущие. Подозреваю, что это были господа заговорщики, которых в итоге казнили.

— А разве ты хочешь дать повод Макарову Александру Семёновичу заподозрить тебя в предательстве? — Он насупился, я же усмехнулся: — Надеюсь, что, Коля, ты также предан своей стране и императору, как и жене.

— Можете даже не сомневаться, ваше величество, — он отвернулся. Наверняка сейчас Николай Раевский проклинает Давыдовых до седьмого колена, и особенно сильно достаётся Денису. Ведь именно из-за него Коля попался мне на глаза, и теперь никак не может отвертеться от свалившейся на него службы.

— А я и не сомневаюсь, — пробормотал я. — Иначе ты не встал бы у меня на пути и позволил придушить Наталью Кирилловну.

— Ваше величество, — ко мне подъехал Бобров. — Габриель Теодор Д’Эдувиль просит разрешить ему переговорить с вами.

— А этот как здесь оказался? — я потёр лоб. Было тепло, почти жарко, и голова потела даже без почти обязательной шляпы, которую я почти никогда не надевал.

— Как и все остальные Д’Эдувиль выехал в Москву, чтобы поздравить ваше величество с коронацией, — пояснил Бобров, с трудом удерживая своего коня, который никак не хотел приноровиться к неспешному шагу моего Марса. — Мы слишком задержались. Да так, что посол Франции сумел нас догнать. Вот и решил воспользоваться оказией и попытаться походной аудиенции удостоиться.

— Сам придумал про походную аудиенцию или подсказал кто? — я смотрел на гарцующего коня Боброва и думал о том, что тот, оказывается, неплохой наездник, раз его всё ещё не скинуло это явно неадекватное животное. Бобров ничего не ответил, только смотрел вопросительно. — Ладно, давай этого посла сюда. Мне даже интересно стало, о чём таком важном он хочет со мной поговорить, что сумел к тебе пробиться.

Бобров развернул коня и поскакал туда, где гвардейцы моей охраны тормознули Д’Эдувиля. В той стороне послышалась какая-то возня и возмущённые крики на французском языке. Чтобы не замедлять движение нашего поезда я отъехал немного в сторону и остановил коня, решив всё-таки выслушать Д’Эдувиля не на ходу.

— Что там Бобров с послом делает? — Раевский, которого я так и не отпустил, вынужден был остановиться и теперь вместе со мной смотрел в ту сторону, где Д’Эдувиль пытался что-то объяснить Боброву. Юра же стоял с невозмутимой рожей, и крики француза улетали в стратосферу, минуя командира моей охраны.

— Скорее всего, оружие требует отдать, — философски ответил я, глядя, как посол довольно раздражённо отстегнул шпагу и передал её Боброву. И только после этого тот отъехал в сторону, позволяя Д’Эдувилю проехать. — Что, неужели у него только шпага и даже завалящего ножа в сапоге не припрятано?

— Ваше величество, — Раевский нахмурился, и уже даже тронул поводья, но я остановил его.

— Расслабься, Коля, гвардейцы Зимина чуют оружие похлеще той собаки. Если они с господина Д’Эдувиля сапоги не сдёрнули, значит, нет там у него ножа.

В это время посол приблизился к нам. Марс всхрапнул и ударил по земле правым передним копытом. Похоже, ему не понравился жеребец француза. Я похлопал Марса по шее, успокаивая, и обратился к послу.

— Господин Д’Эдувиль, что заставило вас пойти на столь чудовищное нарушение этикета? — спросил я, когда посол приблизился ещё ближе.

— Я решил испытать судьбу в который уже раз, ваше величество, — ответил Д’Эдувиль, умудрившись поклониться прямо в седле, — и просить о разговоре именно здесь только потому, что рядом совершенно точно нет английских и австрийских шпионов.

— Это вы погорячились, господин Д’Эдувиль, если шпион хороший, то мы можем узнать, что он был шпионом лишь из мемуаров этого негодяя. Вот вы, например, можете поставить свою жизнь на то, что Николай Николаевич не является чьим-нибудь шпионом? — и мы вместе посмотрели на опешившего Раевского.

— А Николай Николаевич, хм, — Д’Эдувиль на секунду замолчал, а потом продолжил, — является шпионом?

— Если только он совершенно безукоризненный шпион, о котором мы даже из мемуаров не узнаем, — доверительно ответил я французскому послу, чуть наклоняясь вперёд. — Так о чём вы хотели со мной поговорить?

— Ваше величество, консул Бонапарт предлагает вам заключить с Францией союз. Если вас волнуют моральные стороны вопроса, то договор может быть тайным, — выпалил Д’Эдувиль и посмотрел на меня, а в его глазах я прочитал отчаянную решимость.

Ничего не ответив, я развернул коня и тронулся шагом по дороге. Раевский и Д’Эдувиль переглянулись и поехали следом. Я же пытался лихорадочно просчитать варианты, стараясь из всех хреновых выбрать наименее стрёмный. После той свиньи, которую нам подложили англичане, предложение Наполеона нужно было как минимум обдумать. Потому что у меня нет гарантии, что следующие тридцать сребреников не пойдут на организацию заговора уже против меня самого.

Глава 11

— Что ты читаешь? — Лиза вошла в кабинет и изящно села в кресло, стоящее рядом с диваном, на котором я развалился, держа в руках книгу.

Вместо ответа я продекламировал:

— 'Ты мне верна!.. тебя я снова обнимаю!..

И сердце милое твоё

Опять, опять моё!

К твоим ногам в восторге упадаю…

Целую их!.. Ты плачешь, милый друг!..

Сладчайшие слова: души моей супруг —

Опять из уст твоих я в сердце принимаю!..'

— О, — только и смогла сказать Елизавета, а потом вскинула на меня глаза. — Кто это написал?

— Если я сейчас попытаюсь присвоить себе чужие лавры и скажу, что именно из-под моего пера вышли эти строки, ты мне поверишь? — спросил я, пристально глядя на неё.

— Боюсь, что, нет, — она покачала головой. — Я тебя знаю, Саша, ты не поэт.

— А вот сейчас было обидно. И немножко страшно оттого, насколько же ты хорошо меня знаешь, — пробормотал я, откладывая книгу в сторону. — Но ты права, это не мои стихи. Их написал Николай Михайлович Карамзин, который должен уже ждать в приёмной назначенную аудиенцию.

— В приёмной сейчас ожидает, когда же ты его примешь, один человек. Наверное, это и есть Карамзин, — мягко ответила Лиза. — Я боялась тебя побеспокоить, но твой Илья сказал, чтобы я проходила. Почему ты читаешь книги Карамзина, вместо того, чтобы пригласить уже Николая Михайловича и поговорить с ним?

— Потому что мне нужно понять для себя, кое-что очень важное, — ответил я жене, задумавшись. — Мне нужно понять, что важнее на данный момент: написание истории Российского государства, что не всегда правильно, но зато доступно и понятно абсолютно всем, или же развитие журналистики. Я сейчас сам себе того витязя на распутье напоминаю.

— Думаю, тебе лучше поговорить с Карамзиным, чтобы определиться, — Лиза улыбнулась.

— Ты права, нужно так и сделать, чтобы не мучиться сомнениями. И да, Николаю Михайловичу назначено на полдень, а время ещё и к половине двенадцатого не подошло. Он сам явился раньше срока, и кто виноват в том, что приходится ждать? А ты пришла меня навестить? — наконец спросил я, поднимаясь с дивана.

— Нет, не совсем, — она покачала головой. — Я хочу посетить Иоанно-Предтеченский монастырь.

— Зачем? — я невольно нахмурился.

— Чтобы помолиться, — серьёзно ответила Лиза. — Возможно, господь сжалится надо мной, и я всё-таки сумею подарить тебе сына.

— Лиза, — я подошёл к ней, обхватив за плечи. — Я понимаю твою потребность сделать хоть что-то, правда, понимаю. И даже не против, чтобы ты посетила какой-нибудь монастырь, если тебе от этого станет легче. Но, Лиза, почему именно этот?

— Мне посоветовала Мария Фёдоровна, — она посмотрела на меня немного испуганно.

— Ну конечно, можно было догадаться, — я встал и прошёлся по комнате. — У меня появляется всё чаще и чаще почти непреодолимое желание отправить матушку на богомолье именно в Иоанно-Предтеченский монастырь. Вот что, если ты меня подождёшь, то я, пожалуй, составлю тебе компанию.

— Саша, ты вовсе не должен…

— Я знаю, — нагнувшись, я поцеловал её в шею. — С другой стороны, это может быть даже поучительно. Полагаю, что компанию нам составят Сперанский, Макаров и Кочубей. Да, именно они. Ну и Зимин со своими гвардейцами.

— Я подожду в своих апартаментах, — Лиза встала, и я отступил на шаг, давая ей подняться. — Распоряжусь насчёт карет. Граф Кочубей всё ещё неважно себя чувствует, не думаю, что он сможет ехать верхом. Да и Александр Семёнович со Сперанским неважные наездники.

— Ну вот и отлично. Я же пока приму Карамзина, может быть, удастся его уговорить подарить мне парочку небольших сонетов, чтобы я смог выдавать их за свои.

Лиза тихонько засмеялась и вышла из кабинета. Я же подошёл к окну. До полудня оставалось ещё восемь минут, и эти восемь минут Николаю Михайловичу придётся подождать. Его никто не заставлял приезжать заранее.

* * *

К Москве мы подъехали к обеду. Погода стояла прекрасная, и Ростопчин сумел приготовить приличную встречу. Так как остановиться предполагалось в Коломенском, то обошлось без массовки в виде стоящих вдоль дороги людей. Ничего, ещё насмотрятся на императора на коронации, которая планируется быть настолько публичной, насколько это вообще возможно.

Зимин за голову хватался, пытаясь составить грамотное оцепление. Я же хватался за сердце, когда смету видел. Но тут пришёл на помощь Ростопчин. Он пожал плечами и предложил места на коронацию продавать. Чтобы те, кто хочет поближе оказаться к императорской фамилии, мошну открывали. А отсеять совсем уж нежелательных личностей предлагалось очень просто: суммой, которую следовало выложить. Ну а вырученные деньги тут же пустить в оборот, организовав на них народные гулянья. При скрупулёзном подсчёте выяснилось, что хватит и на фейерверк, и на вино. Ну а какое гулянье без чарки за государя и государыню? Да ещё и на короны останется.

Я долго просматривал бумаги с приложенной сметой, а потом преувеличенно медленно их сложил и посмотрел на Ростопчина. Фёдор Васильевич примчался лично, перехватив меня на последней нашей остановке, чтобы уточнить, когда же им ждать императорский поезд.

— У меня складывается странное чувство, что вы, Фёдор Васильевич, слегка с турками переобщались, — наконец протянул я.

— Это хорошо или плохо, ваше величество? — осторожно спросил Московский градоначальник.

— Это странно, и я пока не понял, насколько плохо или, наоборот, хорошо, — честно ответил я. — Дерзайте, — и протянул ему обратно предварительный план празднования. — Да, работать предстоит с Зиминым. На каждом этапе. Мне не нужны неприятности. А они вполне могут произойти. В местах такого скопления людей возможны различные неожиданности.

— Какие же неожиданности могут произойти в такой день, ваше величество? — удивлённо спросил Ростопчин.

— Различные, — я с задумчивым видом подошёл к окну. — Я бы, например, чтобы сделать этот торжественный день днём траура и бросить тень на только что коронованного императора и императрицу, бросил бомбу в толпу. Началась бы паника, больше народу подавило бы друг друга, чем пострадало при взрыве. Гвардия, не разобравшись, принялась бы стрелять… Я повернулся к нему: — Мне продолжать?

— Нет, ваше величество, не стоит, — Ростопчин побледнел, покачав головой. Он немного подумал и медленно произнёс: — Гвардейцев Василия Ивановича будет мало. Они не смогут за порядком в толпе следить, да ещё и ваше величество охранять.

— Точно не смогут, — согласился я с его предположением. — А кто сможет? Предложите мне, Фёдор Васильевич. Как я уже сказал, войска не подойдут, потому что станут палить, не разбираясь, если начнётся свалка. Так кто подойдёт?

— Комаровский говорил, что нужна специальная внутренняя стража, — немного подумав, ответил Ростопчин. — Такие, кто будет наравне с полицией порядок поддерживать. Я ведь был в Париже курьером, как раз когда полыхнуло, а Комаровский меня много где сопровождал и делился тем, что в голову взбредёт.

Он говорил что-то ещё, а я стоял и пытался сообразить, кто такой этот самый Комаровский. Так ничего и не придумав, ещё раз посмотрел на Ростопчина. А ведь он мне сейчас именно что на полицейский спецназ и аналог Росгвардии намекает. Времени, конечно, очень мало, но чем чёрт не шутит.

— Фёдор Васильевич, а у этого вашего Комаровского есть идеи, как организовать такую внутреннюю стражу? — вкрадчиво спросил я. — Потому что если нет, то всё-таки придётся гвардию привлекать, а это… сами понимаете.

— Да всё я понимаю, — он махнул рукой. — Не думаю, что что-то может такое жуткое произойти, как вы это только что сочинили, ваше величество, но, всякое может случиться, чем чёрт не шутит… Я сегодня же у Евграфа Федотовича спрошу, как он себе представляет то, что наговорил. Нам бы сейчас хорошую охрану празднеству организовать, а обо всём остальном потом думать будем.

— Вот поэтому я и говорю, с Зиминым начинайте советоваться. Василий Иванович примерно представляет, что нужно делать, обязательно советом поспособствует да опытом поделится. Он же сейчас в Москве.

— В Коломенском, — кивнул Ростопчин. — Вместе с Розиным и Красновым к встрече готовится.

— Вот и поезжайте прямиком туда, Фёдор Васильевич. Мы же тоже в Коломенское сразу направимся. Там и вам встречу будет легче организовать.

Он поклонился и сразу же уехал, а через три дня мы въезжали во дворец, построенный для моей бабки, не пожелавшей жить в деревянных хоромах последних русских царей.

Не успели мы разместиться и вытерпеть торжественный обед, на котором собрались все те именитые москвичи, кто удостоился присутствовать при встрече, как прибежал, потрясая кулаками, Архаров.

— Это что ещё за придумки такие у Евграфа Комаровского? Куда это он из полиции тех гвардейцев забрать пытается, коих ваше величество лично просили набрать? У нас их и так с гулькин нос, так последних забирает, ирод!

— Успокойтесь, Николай Петрович, не надо всё так близко к сердцу принимать, — попытался я немного успокоить своего главного полицейского.

— Да как мне близко к сердцу не принимать такую несправедливость⁈ Вечно что-то пытаются выкружить за счёт полиции, — его лицо так покраснело, что я даже побоялся, как бы его удар прямо вот тут не хватил.

— Николай Петрович, никто у вас никого не заберёт, — я старался говорить спокойно. — Возможно, только на время коронации. Других-то ещё учить и учить. А твои парни уже умеют и в толпе лихих людишек отлавливать, да рты не в меру ретивым затыкать. Всех, кого возьмут, вернут тебе в целости и сохранности.

— Ваше величество, так ведь сейчас как раз нельзя никого забирать, — всплеснул ручищами Архаров. — Негодяи со всей округи, почитай, слетелись в Первопрестольную. Шутка ли, коронация! Здесь столько для этих ублюдков лакомых кусков собралось. Я вон пока сюда ехал, кого только не заприметил. Даже Васька Косой, что в Архангельске промышлять любит, в подворотню нырнул, как только меня разглядел. А на самой коронации толпа соберётся. Щипачи себя королями почувствуют, — и он покачал головой. Так сильно расстроился, что даже начал забываться и жаргонными словечками бросаться.

— Двор Чудес, мать вашу! — я отошёл к окну. Прав Архаров, ой как прав! Но делать-то что-то надо. — Я подумаю над тем, как всё разрешить. Но и ты подумай, Николай Петрович. А как подумаешь, так и поговорим.

* * *

— Ваше величество, полдень. Приглашать Николая Михайловича? — я вздрогнул и обернулся, посмотрев на Скворцова. Надо же, это как нужно было задуматься, что счёт времени потерять?

— Зови, — ответил я Илье, который уже был почти готов занять место моего личного секретаря. Полагаю, как только вернёмся в Петербург, сразу же проведём ротацию. — Да, мы с её величеством Елизаветой Алексеевной решили посетить Иоанно-Предтеченский женский монастырь. В связи с этим у меня к тебе задание: предупреди Сперанского, Кочубея и Макарова, что они едут с нами.

— Слушаюсь, ваше величество, — Илья коротко поклонился.

— Илья, когда назначена встреча с этим очень деятельным Комаровским?

— Евграф Федотович приедет в Коломенское завтра в десять часов утра, ваше величество, — ответил Скворцов и вышел из кабинета.

Я не успел отойти от окна, как дверь снова открылась и вошёл Карамзин. Когда я учился в школе, то в кабинете литературы висел в том числе и его портрет, а я, как многие мои однокашники, просто ненавидел «Бедную Лизу». И вот передо мной стоит человек эту самую «Лизу» написавший.

Почему-то я думал, что он другой. Даже не знаю, одухотворённый, мечтательный, что ли. Но ещё довольно молодой человек смотрел на меня прямо. У него было тонкое строгое лицо и прямой взгляд. Глядя на него, я невольно вспоминал стихи, которые прочитал Елизавете. Ну не вязались у меня пропитанные насквозь возвышенным романтизмом строки с этим мужчиной, обладающим, судя по его виду, всеми качествами самого строгого учителя. Так и виделась у него в руке длинная линейка, которой он мог и шибануть по пальцам особо нерадивым ученикам. Ну это время такое. Здесь искренне верят, что подростковая дурь через задницу вышибается.

— Ваше величество, — он первым прервал воцарившееся молчание.

— Да, — я тряхнул головой, словно стряхивая наваждение. У меня была вполне определённая цель, с которой я его пригласил, и вполне определённые вопросы, но вместо того, чтобы начать беседу, ради которой всё затевалось, я спросил: — Почему вы её написали, Николай Михайлович? Зачем вы написали «Бедную Лизу»?

— Что? — строгое и немного чопорное выражение мгновенно слетело с его лица. — Ваше величество, я не понимаю.

— Зачем вы написали «Бедную Лизу» и другие столь же печальные вещи? — терпеливо повторил я свой вопрос. — Кроме того, чтобы заставить дам рыдать над судьбой бедняжки, которую соблазнил, обесчестил и бросил этот негодяй Эраст?

— Вы читали «Бедную Лизу», ваше величество? — он так уставился на меня, что я даже нахмурился.

— Представьте себе.

— Но она написана на русском языке… — добавил Карамзин, словно это объясняло его недоумение.

— Я заметил, Николай Михайлович, — довольно ядовито ответив, я задал встречный вопрос. — Так зачем вы её написали? При царящих ныне нравах не думаю, что несчастливая судьба девушки на кого-то сильно повлияла. Да и вообще, тема смерти… У вас с ней какие-то проблемы?

— Нет, — он внезапно успокоился. — Вы упомянули о царящих при дворе, да и не только при дворе, нравах. Они же почему-то утверждают, что романтизм и сентиментализм невозможно передать русским языком. Что только языком галлов можно полноценно описать любовь, страдания и да, смерть, как величайшую трагедию для живых. Я всего лишь хотел доказать обратное. Более того, мне хотелось упростить некоторую тяжеловесность, внести лёгкость, позволяющую читать романы с наслаждением. Если вы заметили, ваше величество, но в своих романах я даже заменил многие устойчивые выражения на более простые и доступные для понимания. Мне даже высказали некоторые… — он на секунду замолчал, стараясь не перейти на русский матерный, когда речь пошла о критиках, — что я преступно использую обычную разговорную речь в диалогах. Но ведь именно так можно достучаться до сердца читателя! — добавил он горячо. — Я создавал новый стиль от романа к роману. «Бедная Лиза» — это то, что у меня в итоге получилось.

— Николай Михайлович, вы ещё и учитель словесности вдобавок к другим своим заслугам? — я сцепил руки за спиной.

— Нет, — он покачал головой, настороженно глядя на меня. — Я прежде всего журналист и редактор. Писатель, да, не без этого. Но кто из нас не пытался брать в руки перо и выдавливать из себя вирши?

— И это возвращает нас к тому вопросу, ради которого я вас вызвал. Так и не получив ответ на вопрос, на хрена Карамзин всё-таки написал про Лизу, я сосредоточился на насущных проблемах: — Вы знаете, что скоро будет коронация?

— Об этом радостном событие знают все, ваше величество, — ответил Карамзин.

— Но не все могут на нём присутствовать, — мы стояли друг напротив друга, и вот именно сейчас наши взгляды встретились. — А это значит, что данное событие следует как следует осветить в газете.

— Вы хотите, ваше величество, чтобы я писал о коронации? — осторожно спросил Карамзин.

— Да, — ответил я и, помолчав, добавил. — И чтобы вы писали именно в том своём лёгком стиле, а самое главное, на русском языке. Чтобы любая крестьянка, которой прочитали бы статью, смогла понять, о чём в ней говорится. Кстати, а вы вообще в курсе, как выглядят крестьянки, и чем они занимаются?

— Эм-м… — Карамзин нахмурился. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что ваша Лиза кто угодно, но только не крестьянка. Это так, к слову, не берите в голову. В описании коронации вы должны быть именно журналистом, а не писателем-сентименталистом. А это значит, что должны выйти несколько статей. Основная — в меру сухая, в которой будут изложены просто факты и парочка фривольных для поднятия настроения и привлечения интереса. Что-то вроде: «Эраст Н. перебрал вина во время коронации её величества и принялся бесстыдно домогаться молоденькой горничной, расставлявшей цветы».

— Ваше величество, — Карамзин уставился на меня. — Но ведь так нельзя…

— Можно. И нужно. Людей всегда, во все времена привлекали только четыре вещи: пикантная пошлость, политика, деньги, и пороки, из которых могут вытекать преступления. Если бы ваша Лиза выжила и вышла замуж за генерала в отставке, а потом на балу отказала Эрасту даже в танце, её бы всё равно покупали и, может быть, даже охотнее. Главное — это правильно расставить приоритеты.

— Я понял, — Карамзин нахмурился, что-то просчитывая про себя. — Какой газете вы поручите «правильное» освещение коронации.

— Не знаю, — я покачал головой. — И не нужно на меня смотреть таким уничижительным взглядом. Я не прошу вас лгать, просто правильно расставить акценты.

— Я уже сказал, что понял, ваше величество, — Карамзин вздохнул. — Вы мне уже показали, как с помощью «акцента» можно было из Эраста изначально сделать не пылкого влюблённого, а редкостную скотину.

Я в ответ только развёл руками. Он чертовски умный и вполне договороспособный. Может быть, что-то и получится.

— Какую газету вы мне предложите? Или сделать что-то в виде брошюры? Чтобы в неё между статей втиснуть полный текст моего манифеста?

— Я не смогу сделать её в одиночку, ваше величество, — Карамзин покачал головой. — И нет, любое издательство не подойдёт, это точно.

— Вам нужны помощники? Он сдержанно кивнул. Я же подошёл к двери и высунулся в приёмную. — Зайди, — коротко приказал Илье, и тот сразу вскочил, подбежав к кабинету. — Кто именно вам понадобится, чтобы сделать приличную брошюру, не прибегая к запутанным отношениям с издателями? — Скворцов мгновенно сообразил, что нужно делать, и приготовился писать.

— Вы так прямо ставите задачи, — пробормотал Карамзин.

— У меня, вообще-то, очень много дел, Николай Михайлович. А когда чётко ставишь задачу, на объяснения обычно уходит гораздо меньше времени, — отвечать не требовалось, но я всё равно решил пояснить.

— Я это уже понял, ваше величество, — Карамзин бросил взгляд на сосредоточенного Илью. — Мне вы почему-то представлялись другим.

— Вы мне тоже, — я ухмыльнулся, видя его немного ошарашенную физиономию.

— Василий Степанович Сопиков, — без дальнейших словоблудий сказал Карамзин. — Он издатель и энциклопедически подкованный человек. Илья кивнул и записал имя человека, которого ему нужно будет найти и притащить сюда. — И… — Карамзин замялся, а потом твёрдо проговорил, — Панкратий Платонович Сумароков.

— А почему так неуверенно? — я скрестил руки на груди.

— Панкратий Платонович очень… интересный человек, — Карамзин вздохнул. — Он был сослан в Сибирь при вашей венценосной бабушке.

— За что? За вольнодумство? За масонство? За запрещённые книги? Смелее, Николай Михайлович, — подбодрил я его.

— За подделку ассигнаций.

— Ух ты! — теперь я уставился на него, пару раз моргнув. — А он подделывал? Ассигнации, я имею в виду?

— Не знаю, — честно признался Карамзин. — Может, и подделывал. Но чтобы написать те статьи, которыми вы хотите заманить читателей в нашу брошюру, лучшего журналиста не найти. Из тех, кто пишет на русском языке, во всяком случае.

— Понятно, — я перевёл задумчивый взгляд на Илью. — Записал? Что делать, понял?

— Да, ваше величество, — тут же ответил Скворцов.

— Ну что же, не смею вас больше задерживать, Николай Михайлович, — я посмотрел на Карамзина. — Готовьтесь. Вы с вашим фальшивомонетчиком будете присутствовать в первых рядах. Да, за три дня до коронации вас пригласят. Я отдам вам текст манифеста.

Карамзин поклонился одновременно с Ильёй, и они вместе вышли из кабинета. Я же посмотрел на часы. Ну что же, сейчас мне предстояла очень неприятная, спонтанная, но, я надеюсь, очень важная поездка. Главное — сдержаться и не запереть матушку в этот самый Иоанно-Предтеченский женский монастырь после его посещения.

Глава 12

Иоанно-Предтеченский женский монастырь расположен на Ивановской горке в Белом городе. Всю дорогу, пока ехали к монастырю, меня не оставляло ощущение, что чего-то не хватает, но я никак не мог понять, чего именно.

Меня узнавали. Люди останавливались, глядя на меня, а несколько особо ревностных почитателей даже попытались броситься ко мне. То ли за стремя подержаться, то ли доблестно под копытами императорского жеребца погибнуть, я так и не понял. В любом случае ничего из задуманного им не удалось сделать, потому что охрана, возглавляемая Зиминым, никого ко мне не подпустила.

Рядом со мной ехал хмурый юноша, гораздо младше меня на вид. Один из тех придворных, которых я очень скоро как следует прорежу. Иной раз, глядя на презрение, часто мелькавшее по некоторым мордам, хотелось поддаться веяниям средневековья и проредить свой двор в прямом смысле этого слова. Но потом я вспоминал, что являюсь как бы «просвещённым» монархом, и останавливался на версии попроще: освобождении от обязанностей при дворе. К тому же все придворные были в той или иной степени образованные люди, которых Российской империи ой как не хватало.

Когда мы выезжали, то Зимин сказал, что этот молодой мужчина — сын помощника управляющего Московской оружейной палаты Дмитрия Ивановича Киселёва. Звали его Павел, и что Зимин не мог вообще никого найти из коренных москвичей, чтобы взять с собой. Всё-таки он сам не слишком хорошо знал Первопрестольную. Так что молчаливый Киселёв был вполне разумным компромиссом между моим бзиком и его паранойей.

Ехали спокойно, благо погода позволяла. Нашей толпой по улицам не промчишься, чревато неприятностями. Так что вполне можно было и поговорить. Тем более что ехать просто так было скучновато.

— Павел Дмитриевич, — окликнул я Киселёва, и тот поднял на меня взгляд, в котором промелькнуло удивление в крайней степени. — Поближе ко мне держитесь, так разговаривать будет удобней.

Он слегка натянул поводья и подъехал ко мне, всё ещё не скрывая удивления. Возможно, его в большей степени поразил тот факт, что я знал его имя.

— Ваше величество, — пробормотал Киселёв. — О чём вы хотели поговорить?

— Не знаю, — честно ответил я. — О чём угодно. Ну, например, о вас. Вы ведь местный?

— Да, я родился и вырос здесь, в Москве, — ответил он довольно осторожно.

— И дальше? Родился, вырос, и это всё? Где вы получали образование? Ну же, смелее, я вроде бы не был замечен в применении насилия к своим собеседникам.

— Я получил домашнее образование, ваше величество, — Киселёв успокоился и теперь отвечал твёрдо. — Но сдаётся мне, что месье Жерар мало чему меня научил. Отлично говорить по-французски разве что. Но теперь даже это знание не слишком-то может пригодиться, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Я много читаю, занимаюсь самообразованием.

— Позвольте, угадаю, вы читаете французских просветителей, не так ли? — спросил я немного насмешливо.

— Да, я читаю просветителей, а также труды античных учёных… — он прервал сам себя на полуслове. — Откуда вам известно, с помощью каких книг я восполняю пробелы в своём образовании, ваше величество?

— Потому что все это делают, — я чуть глаза не закатил. — Это модно, свежо и даёт возможность блеснуть где-нибудь в литературном салоне. Это почти так же модно, как быть масоном. Особую пикантность придаёт запрет, не так ли?

— Я не совсем понимаю, ваше величество…

— Да всё вы понимаете, я по вашим глазам вижу, — я бросил на него насмешливый взгляд. — Я тут подумываю, а не запретить ли мне чтение ну, например, сеньора Макиавелли? Всё в рамках цензуры, как же без этого! Как вы думаете, насколько быстро его раскупят, да ещё тихонько, соблюдая всю возможную конспирацию, из-под полы?

— Если вы действительно так думаете, то не запрещали бы масонские ложи, — буркнул Киселёв, внезапно покраснев. Неужели я в точку попал?

— Что вы знаете про масонские ложи, Павел Дмитриевич? Ну кроме того, что это таинственно, оригинально, модно и другие прекрасные эпитеты? В чём смысл расползания вольных каменщиков по миру? — спросил я его. Вот теперь я смотрел пристально и внимательно.

— Братья проповедуют свободу и свободомыслие, — очень осторожно ответил Киселёв. — Я понимаю, куда вы клоните, ваше величество. Масоны настроены более всего против религии, и ложи являются самым большим прибежищем еретиков и вольнодумцев.

— А зачем? Чем им помешала религия? Причём заметьте, плевать, какая именно. На восток к магометанам они не сунутся, те более нетерпимы к подобным шалостям, но вот среди христиан вполне могут позволить себе резвиться. Чтобы что? Чтобы в итоге построить масонский Эдем на земле? Вот только есть небольшие препятствия: религии, многочисленные нации и самое большое препятствие — государственность.

— Они выступают за всеобщее братство, да, вы верно сказали, за масонский Эдем…

— С собой во главе, Павел Дмитриевич. Вы забыли самое главное: с собой во главе. Потому что невозможно само существование рода людского без определённых институтов власти. Так не бывает, чтобы все, как в Эдеме, тренькали на лютнях и питались манной небесной. И сеньор Макиавелли, да-да, тот самый, которого я хочу запретить, чтобы с его трудами ознакомилось как можно больше народу, это прекрасно понимал.

— Зачем вы мне это говорите, ваше величество? — Киселёв всё ещё хмурился. — Я не состою ни в какой ложе.

— Чтобы вы поняли одну вещь. Ваши любимые просветители были прекрасными людьми, я даже не сомневаюсь в этом, но они плохо понимали человеческую природу. В их иллюзорном прекрасном мире все были счастливы и довольны, но, повторюсь, так не бывает. Всегда найдётся кто-то, кому и манна небесная пресновата, и треньканье на лютне жутко раздражает. Они, скорее, романтики, чем философы. Во всяком случае, я их именно так вижу.

— А масоны? Не романтики при таком раскладе? — спросил Киселёв, немного осмелев.

— Нет. Они-то как раз прагматики до мозга костей. И их старшие отлично знают, какая конечная цель у этого движения. И поэтому оно запрещено вполне реально, и преступивших этот запрет ждёт очень суровое наказание. И это уже не просто фигура речи.

Киселёв беспомощно посмотрел на Розина, скакавшего чуть впереди. Наверняка он сейчас думает, как умудрился оказаться в подобной ситуации, и что помешало мне того же Филиппа Розина для «беседы» пригласить.

Тем временем мы подъехали к монастырю, и я наконец-то понял, что именно меня не устраивало в то время, когда мы ехали по улицам Москвы. Теперь я с нетерпением ждал, когда смогу поделиться своим открытием со Сперанским.

Соскочив с коня, я смотрел, как неподалёку останавливаются кареты. Шагнув к экипажу Елизаветы, протянул руку, помогая ей выйти. Одновременно с этим ворота открылись, и к нам вышла пожилая женщина, закутанная в чёрные одеяния. Мы с женой шагнули к ней.

— Ваше величество, двери нашей скромной обители всегда открыты для вас, — она наклонила голову, что можно было засчитать за неглубокий поклон.

— Мы счастливы здесь побывать, матушка, — за нас двоих ответила Лиза. Она же первая двинулась за игуменьей Марией, настоятельницей монастыря. Толпа же мужиков со мной во главе пошла следом.

Несчастный Киселёв шёл справа от меня, потому что я его не отпускал, а сам он не знал, может ли отступить хотя бы на шаг, чтобы дать дорогу тому же Кочубею.

— Я полагаю, вы сегодня решили обойтись без внезапного визита, ваше величество, — слева ко мне подошёл Сперанский, которого я кивком головы пригласил занять это место.

— Миша, я пока в своём уме, чтобы без уведомления заваливаться в женский монастырь, — негромко ответил я. — Скворцов послал нарочного, чтобы предупредить игуменью Марию о нашем визите.

— Зачем мы сюда приехали? — послышался за спиной слегка недовольный голос Макарова.

— А вам разве не интересно здесь побывать, Александр Семёнович? — спросил я, не оборачиваясь.

— Нет, ваше величество. У меня сейчас много гораздо более интересной работы, например, налаживание полноценной службы уже здесь, в Первопрестольной, — ответил Макаров, уже привыкший к моим закидонам.

— А вот мне очень интересно, — пробормотал я, притормаживая, потому что в этот момент остановились Лиза с матерью настоятельницей.

— Я бы хотела пройтись по монастырю, ваше величество, — сказала жена, вопросительно глядя на меня. — Матушка мне здесь всё покажет.

— Я не против, — улыбнувшись Лизе, я посмотрел на игуменью, смотревшую на меня отнюдь не кротко. Её взгляд был твёрд, в нём горел так и не потухший огонь. — Это не ревизия, матушка. Мне просто захотелось посмотреть на знаменитый монастырь. Так что покажите её величеству всё, что необходимо, а мы пока осмотримся.

— Это будет не совсем уместно, ваше величество, — возразила настоятельница.

— Ну что вы, — я продолжал смотреть ей в глаза. Она когда-то была очень красивой и, судя по правильной речи, хорошо образованной. Что заставило её постричься в монахини? — Выделите нам проводницу и просто укажите на те места, куда мы не должны соваться.

— Вы шутите, ваше величество? — настоятельница вздохнула. — В этой обители нет таких мест, куда вам был бы запрещён вход.

— Тогда я хотел бы, чтобы нас кто-нибудь проводил к заключённым, — сказал я, посмотрев при этом на удивлённую жену. — Это не то зрелище, которое я хотел бы, чтобы ты видела, душа моя, — ответив на её вопросительный взгляд, я снова посмотрел на игуменью.

— Я пришлю послушницу, — настоятельница снова наклонила голову и повернулась к Лизе. — Идёмте, ваше величество. Мы как раз к службе успеваем.

— Не надо смотреть на меня, как на законченного безбожника, матушка, — прошептал я, глядя им вслед. Стоящий рядом Киселёв только покосился на меня, но ничего не сказал. Я же повернулся к Сперанскому. — Пока мы ждём провожатую, я хочу кое-что у тебя спросить, Миша.

— Да, ваше величество, — секретарь тут же стал предельно серьёзным.

— Мы когда указ о нумерации домов принимали, обговаривали, что каждый город получит данный указ точно в срок?

— Конечно, ваше величество, — Сперанский нахмурился, пытаясь сообразить, куда я клоню.

— И указ о том, что на каждом доме обязательно должна быть табличка с указанием улицы и этого самого трижды проклятого номера, тоже передали с курьерами всем губернаторам?

— Я лично отдавал данное поручение каждому курьеру, — у Сперанского по лицу пошли красные пятна. Он вообще очень болезненно воспринимал мои придирки, особенно когда я предполагал, что он не справился с порученным ему делом. — У вас возникли сомнения, ваше величество, в том, что губернаторы получили эти указы?

— Ещё какие сомнения, Миша, — с той стороны, куда ушла моя жена с настоятельницей, выскочила девушка, в чёрном платье и чёрном же платке. Она шла к нам довольно быстро, поэтому я поспешил закончить. — И знаешь, почему они меня посетили? Он медленно покачал головой. — Потому что я не увидел ни одной таблички на домах. Так что у меня сразу же появился вопрос: это ты что-то напутал или губернаторы, как обычно, проигнорировали какой-то там указ?

— Я всё выясню, ваше величество, — сжав губы так, что они превратились в узкую полоску, ответил Сперанский.

— Выясни, Миша, уж сделай доброе дело. Тем временем девушка подошла к нам, и я полностью переключил внимание на неё: — Сестра…

— Татьяна, ваше величество, — девушка склонила голову. Она нас не боялась. Также, как и настоятельница, смотрела спокойно, соблюдая достоинство. Но тут я не удивлён, сомневаюсь, что ко мне прислали бы кого-то, кто мог бы бросить тень на обитель.

— Сестра Татьяна, матушка-игуменья передала тебе, что я хотел бы посмотреть на то, как содержат заключённых в монастыре преступниц? — спросил я, внимательно разглядывая девушку.

— Да, ваше величество, пройдёмте за мной, — и она пошла впереди нас лёгким шагом. Я же смотрел ей вслед и снова подумал о том, что заставляет этих женщин отречься от всего земного? А также я знал, что никогда не спрошу об этом у сестры Татьяны.

Высокопоставленных преступниц было здесь немного, но меня интересовала лишь одна. Я довольно равнодушно смотрел на суровые условия, в которых содержались заключённые. Излишним гуманизмом я никогда не страдал, казнённые заговорщики не дадут соврать. Из сопровождающих меня мужчин только Кочубей смотрел на всё с нескрываемым отвращением, застывшим на лице. Остальным было почти всё равно. Возможно, кроме Киселёва, но тот всё ещё шёл рядом со мной, пытаясь понять, на каком этапе его жизни Фортуна отвернулась от него.

Почти все заключённые здесь женщины были «заговорщицами», хотя, как мне кажется, половина из них попала под чужое влияние. Или же не сумевшие вовремя заткнуться, но эти просто дуры. В любом случае, совсем уж невинных овечек здесь не было.

Наконец мы подошли к одиноко стоящему домику, крошечному, состоящему из одной единственной комнаты. За решёткой окна промелькнуло лицо настоящей старой ведьмы, обрамлённое седыми нечёсаными патлами. Женщина грязно ругалась и попыталась плюнуть в меня.

— Вам лучше сюда не подходить, ваше величество, — мягко сказала сестра Татьяна останавливаясь. — Дарья Николаевна совсем скорбной умом стала. Господь покарал её за все те злодеяния, кои она совершила.

— Так значит, это и есть знаменитая Салтычиха, — медленно протянул я, разглядывая уже визжавшую женщину. — Жалкое зрелище на самом деле.

— Салтычиха? — Макаров, который всё ещё не понимал, зачем я его сюда притащил, подался вперёд. — Громкое было дело, да. Не знал, что она всё ещё жива.

— Сестра, — я повернулся к Татьяне, — ты можешь оставить нас. Я благодарю тебя за то, что пропустила службу, вызвавшись быть нашей проводницей. Но я больше не буду тебя задерживать.

— Но, ваше величество…

— Иди, сестра, — с нажимом произнёс я. — У меня к тебе будет просьба. Её величеству не нужно всего этого видеть, поэтому проследи, чтобы она в эту часть монастыря даже случайно не зашла.

— Хорошо, ваше величество, — она вздохнула и пошла назад докладывать игуменье, что мужики её отослали и остались одни. И куда их сейчас занесёт, одному Господу известно.

— Мы приехали сюда, чтобы посмотреть на Салтыкову? — осторожно спросил Кочубей.

— Не только, Витя, — я говорил, не отрывая взгляда от верещавшей «кровавой барыни». — Всё-таки удивительно, как кроткие сёстры справляются вот с такими озверелыми, — добавил я задумчиво. — Я действительно не хочу, чтобы Елизавета Алексеевна видела эту изнанку бытия. А если ты не заметил, то я тебе укажу на то, что монастырская тюрьма занимает большую часть территории монастыря. Похоже, что его создавали в том числе и для этого.

— И всё же я не совсем понимаю… — Снова начал Кочубей.

— Вы все прекрасно знаете, за что была осуждена эта женщина, — перебил я его. — И пришли мы посмотреть на неё не из праздного любопытства. Так будет гораздо проще и нагляднее донести до всех вас то, что я хочу сказать. И начнём мы с вас, Александр Семёнович, — я повернулся к Макарову, и тот невольно отступил назад.

Ещё находясь в Петербурге, я читал дело Салтычихи. Мне было интересно, и, получив доступ к бумагам, я не смог удержаться. Оттуда же и узнал, что она именно в этот монастырь помещена на пожизненное заключение.

— А какое я имею отношение к этой ведьме? — осторожно спросил Макаров.

— Прямое, — я старался не обращать внимания на раздающиеся из окошка маты. Некоторые были весьма оригинальны, надо бы запомнить. — Шесть лет, Александр Семёнович. Ровно столько длилось следствие. И это после того, как её величество лично обратила внимание на творящиеся злодеяния. У меня подобное вызывает уйму вопросов, а у вас?

— Я не расследовал этого дела, — тут же ответил Макаров. — Тайную канцелярию в то время уже распустили, а Тайная экспедиция ещё не была создана. У полиции же до сих пор очень мало авторитета в подобных разбирательствах, в которых речь заходит о настолько родовитых преступниках.

— Хорошо, принимается, — я задумчиво смотрел на него. — Вы знаете, что там были просто огромные взятки, подарки и всяческое торможение процесса?

— Конечно, знаю, — он махнул рукой. — Но какое это имеет отношение…

— Прямое, — я снова прервал его. — Или, по-вашему, Александр Семёнович, это нормально, что душегубка, которую моя венценосная бабка отказалась признавать не только дворянкой, но и женщиной, так долго выходила сухой из воды? Просто потому, что у неё много связей?

— Салтыковы — старинный род, — осторожно напомнил мне Макаров.

— И это является оправданием подобных преступлений, кои совершила эта ведьма? — я невольно приподнял брови. Он промолчал. Я же, подождав немного, но поняв, что не дождусь ответа, продолжил: — Кроме шести лет расследования преступлений, в которых не было тёмных пятен, были проигнорированы многочисленные жалобы. А если разбирательства и начинались, то факты грубо подтасовывались. Я далёк от дознаний, но даже мне было неловко читать эти подтасовки. Обратите на это внимание, Александр Семёнович.

— Я… — он запнулся, а потом посмотрел на всё ещё орущую женщину. В её руках появилась какая-то палка, которую Салтыкова просунула сквозь решётку и тыкала ею в нашу сторону. — Я обращу на этот факт самое пристальное внимание.

— Подведём небольшой итог, — я задумчиво смотрел на палку. Где она её взяла? Даже интересно стало. А монастырские тюрьмы — это жестокое наказание. Сомневаюсь, что даже на каторге у Салтычихи настолько протёк бы чердак. Хотя там, похоже, и так клиника была. — Взятки, покрывающие вопиющие преступления. Халатность, приведшая к ещё большим жертвам, и полное попрание закона. Я ничего не забыл? — и я испытывающе посмотрел на Макарова. — Заметьте, Александр Семёнович, о самих преступлениях этой, хм, дамы, я не упоминаю, они совсем к другому вопросу относятся.

— Мы об этом часто с вами говорили, ваше величество, — мрачно ответил Макаров.

— Вот только воз и ныне там, Александр Семёнович, — отрезал я. — Это как с номерами домов. Указ есть, а номеров, согласно этому указу, как не было, так и нет. Мне что, нужно брать кнут и за выполнение каждого моего указа спрашивать на конюшне? Причём с каждого губернатора? Или вам каждый раз подобные представления устраивать? — Макаров промолчал, а Сперанский уже весь пошёл пятнами. — Пошли дальше. Жалобы. Почему на них не реагировали? Только потому, что жалобы были от крестьян на столбовую дворянку?

— Мы не можем реагировать на каждую бумагу, — Макаров, видимо, решил сегодня нарваться на неприятности.

— Я не прошу вас реагировать на каждую бумажку! В конце концов сумасшедшие, любящие жалобы строчить, тоже встречаются, как и те, кто просто насолить соседу хочет! — я рявкнул так, что Салтычиха заткнулась, а в её глазах появилось вполне осмысленное выражение. — Но когда этих жалоб сто тридцать семь, и в них во всех говорилось об одном и том же преступлении, это уже повод как минимум задуматься! И это учитывая тот факт, что крестьяне в основной массе неграмотные! Они не могли написать жалобу самостоятельно, Александр Семёнович. И как же сильно их допекло, что они нашли грамотных людей, чтобы составить эти челобитные? Сто, мать вашу, тридцать семь раз! Поэтому только представьте себе, сколько преступлений на самом деле совершила эта дрянь, — и я указал пальцем на притихшую Салтычиху. — Сколько невинных душ эта продавшаяся дьяволу ведьма погубила!

— Я понял, ваше величество, — и Макаров поклонился, гораздо ниже, чем обычно. Я же перевёл дыхание. Какой-то сизифов труд. Что за век, мать его⁈ Здесь всё идёт исключительно на экспрессии. Если нет надрыва и драмы, никто не почешется. Даже лучшие представители общества. Что уж говорить о других.

— А я очень надеюсь, Александр Семёнович, что вы это поняли. Не заставляйте меня придумывать совсем уж непотребные развлечения для ваших людей. Вроде дежурств в келье несравненной Дарьи Николаевны. В назидание, так сказать. Макаров слегка побледнел, я же, на мгновение задумавшись, перевёл взгляд на Кочубея: — Что скажешь, Витя?

— Я не… — он закусил губу. — Я не знаю, о чём здесь говорить, ваше величество.

— Правда? — прищурившись, я разглядывал его. — Разве ты не помнишь, Витя, как мы мечтали о справедливости для всех, включая крестьян, кстати? Вот прямо как Киселёв, — и я указал на вздрогнувшего парня, уже затравленно оглядывающегося по сторонам. — Всё французских мечтателей читали и цитировали. Неужели я всё неправильно помню, Витя?

— Эм… — глубокомысленно протянул Кочубей.

— И прямо сейчас мы подошли к самому основному, Витя. К проблеме крепостного права. Это камень, который тянет нас на дно, который тормозит прогресс. Но я не могу просто так взять и отменить его. Надеюсь, мне не надо объяснять почему, — я снова посмотрел на Салтычиху. Она всё ещё молчала, не отводя от меня пристального взгляда. — Мне нужно знать, нам нужно знать, с чего начать реформу. А для этого необходимо знать подробности жизни крестьян. Поэтому я наделяю тебя исключительными полномочиями в этом вопросе. Даже комитет можешь создать, если душа требует. Бери столько людей, сколько понадобится. Скоро я начну императорский двор очень сильно сокращать, так что недостатка в ревизорах у тебя не будет. Чем правдивее и полней будут их доклады, тем больше шансов вернуться на тёплую должность при дворе. Я специально под это дело пятнадцать вакансий оставлю. Можешь об этом объявить всем желающим тебя слушать. Сдаётся мне, что в каждом уезде у каждого помещика свои собственные законы и видения таковых в отношении крепостных. Я просто уверен в том, что многие думают, будто могут творить всё, что захотят. Как Дарья Николаевна, к примеру. Это как с номерами домов. И надо будет нам сначала всё под единые указы подвести. И сделать так, чтобы эти указы выполнялись каждым дворянином. Потом гораздо проще будет их менять, а то и отменять вовсе.

— А почему крестьяне бунт не устроили? — в тишине голос Киселёва прозвучал очень отчётливо. Мы все, включая моего адъютанта Филиппа Розина, старающегося оставаться незаметным, чтобы и его порка ненароком не задела, посмотрели на него. Бедный Киселёв густо покраснел, но взгляда от меня не отвёл. А мне он начинает нравиться.

— Потому что, Павел Дмитриевич, крестьяне на самом деле очень редко бунтуют. Сто тридцать семь жалоб в никуда, вместо того, чтобы потихоньку придушить барыню и вздохнуть с облегчением, — ответил я ему.

— Но бунт Пугачёва…

— Павел Дмитриевич, — я даже глаза закатил. — Вы что, серьёзно думаете, что тот бунт образовался сам собой? Пришёл такой красивый Емелька, и все его дружно послушались и пошли за ним? С весьма неплохой артиллерией подмышкой, способной города брать? Вы правда так думаете? — он покраснел ещё больше, хотя куда больше-то? — Павел Дмитриевич, такие вот бунты сами собой не рождаются. Они долго и тщательно готовятся. А ещё они очень дорого стоят. Безумно дорого. Гораздо дороже, чем два миллиона фунтов стерлингов, — добавил я, а Макаров бросил при этом на меня быстрый взгляд, но, слава богу, промолчал. В это время послышался колокольный звон. — Нам пора возвращаться. Не стоит её величеству здесь задерживаться. Миша, — я повернулся к мрачно-сосредоточенному Сперанскому, — подготовь мне отчёт о распределении земель в Российской империи. Желательно с картой. Я немного запутался, и мне нужно ясное представление, что и кому принадлежит. Павел Дмитриевич, — снова посмотрел на Киселёва, — сопровождайте меня. Наша с вами беседа подействовала на меня благотворно, полагаю, нам нужно её продолжить.

— Да? — у Киселёва глаза округлились, но я не стал обращать на это внимание, направившись к выходу из монастыря. Салтычиха всё это время смотрела мне в спину. Я остро чувствовал её взгляд. Надеюсь, она не проклянёт меня напоследок. Потому что мне и так приходится лбом в стену биться по каждому самому незначительному вопросу. Ничего, у меня башка крепкая, выдержит, надо только потерпеть и сдвинуть этот воз, а там он сам покатится. Я на это очень надеюсь.

Глава 13

— Ваше величество, — ко мне пытался пробиться французский посол, но его не пропускала охрана. Гвардеец, перегородивший дорогу Эдувилю довольно мягко сдерживал его. Но это пока мягко. Судя по всему, терпение парня подходило к концу, и он мог начать действовать более жёстко.

— Господин Эдувиль, — к послу подбежал Зимин. Я дал ему генерала, а то как-то несерьёзно получалось: глава новой службы собственной безопасности императорской семьи и внезапно не генерал. Не поймут-с. Но заслужил, чего уж там. Службу с нуля создавал и сейчас каждый день что-то переделывает, пытаясь добиться идеала.

— Господин Зимин, почему меня не пропускают к его величеству? — возмущённо начал качать права посол, повернувшись к нему. Я в это время притворился глухим и слепым. Ну не вижу я его, и вообще я здесь представление пытаюсь смотреть, а не делами заниматься.

— Может быть, господин Эдувиль, вас не пускают к его величеству, потому что идёт представление? — прошипел Зимин. — Вы что, не могли дождаться хотя бы антракта, чтобы попытаться получить разрешение зайти в ложу к их величествам?

Судя по тому, что голоса отдалялись, Зимину удалось увести Эдувиля от входа в императорскую ложу. Вот же настырный тип! Я ведь ему сказал, что дам ответ после коронации. Но нет, француз завалил Сперанского просьбами об аудиенции. А сейчас вот Эдувиль пытался прорваться в ложу прямо посреди представления. Совсем уже крыша съезжает, похоже. Брал бы пример с фон Штадиона, быстренько отправленного Австрией в Российскую империю. Тот присылал прошение всего лишь раз в три дня и терпеливо ждал, когда же я всё-таки решу с ним переговорить.

Самое интересное заключалось в том, что Эдувилю и фон Штадиону нужны были от меня диаметрально противоположные действия: француз топил за союз с Францией, а австриец за укрепление союза с Австрией против Франции. На это было даже забавно смотреть, особенно когда они сталкивались в приёмной под пристальным взглядом невозмутимого Сперанского.

Я же пока не знал, кому из них отдать предпочтение. Оба эти союза я рассматривал как ненадёжные и ненужные моей стране, потому что любой из них втянет меня в войну, которая вот прямо сейчас была не нужна, и которой я хотел избежать любой ценой. К тому же меня напрягало молчание англичан. Но коронация должна была расставить всё по своим местам. Поэтому-то я и определил такой срок принятия решения как для послов, так и для самого себя.

— Саша, что нужно Эдувилю? — ко мне наклонилась Лиза, задав вопрос шёпотом.

— Союзный договор, — также тихо ответил я, не отрывая, впрочем, взгляда от сцены. — Всем от меня нужен союзный договор.

— И кто же его в итоге получит? — Лиза выглядела заинтересованной.

— Понятия не имею, душа моя, — подхватив её ручку, я поднёс её к губам. — Я не могу думать ни о каком договоре, пока у нас нумерация домов нормальная не произошла. А выходя из кареты даже я рискую сломать себе ногу, и это как минимум.

Сидящий у меня за спиной Растопчин вздохнул так тяжко, что мне даже смешно стало. Раевский, расположившийся чуть сбоку, покосился на меня, но промолчал. Он вроде бы уже освоился. Скворцов даже пару раз мне доносил, что Николай начал огрызаться, когда кто-то пытался на него давить. Краснов с Розиным уже давно освоились. Но эти делали морды тяпкой и просто уходили от ответов. Они прекрасно знали, за какие заслуги произошёл молниеносный взлёт их карьеры, в отличие от Раевского, который до сих пор этого не понимал. Он, скорее всего, проклинал своего родственничка Давыдова до десятого колена, из-за которого попался мне на глаза. Абсолютно не амбициозный тип. Такие, оказывается, тоже бывают.

— Ты шутишь, Саша? — Лиза улыбнулась.

— Ну что ты, Лизонька, — я вернул ей улыбку. — Кто же шутит такими вещами, не так ли, Фёдор Васильевич? — и я повернулся так, чтобы видеть московского губернатора.

Растопчин в очередной раз горестно вздохнул. Вот кто страдал от предстоящей коронации на полную катушку. Кроме проблем с самой коронацией на него по очереди наседали Архаров, Макаров и Зимин. Иногда они делали это вместе. А совсем недавно к ним присоединился Горголи. Растопчин отбивался, как мог, но у него не всегда получалось. Я пока что в их дела не вмешивался, мне своих хватало. Но их жалобы друг на друга уже начали слегка надоедать.

Растопчин был из этой горластой компании самым безобидным. Но этот гад в отместку всё-таки ввёл билеты на коронацию и заломил за них такую цену, что у меня глаза на лоб полезли. Каково же было моё удивление, когда он доложил, что все самые дорогие места уже раскуплены, а за оставшиеся чуть ли не драка идёт. Ну что могу сказать, с таким практичным подходом, если коронация пройдёт практически на деньги таких вот щедрых господ, и казне будет нанесён незначительный урон, то Растопчину долго придётся ещё страдать на службе.

Я снова посмотрел на сцену. В своей прошлой жизни я был ни разу не театрал, и сейчас ничего не изменилось. Лиза негромко рассмеялась, чуть подавшись вперёд, а потом повернулась ко мне.

— Аннета прелестна, — сказала она громким шёпотом, а потом слегка склонила голову, поворачиваясь к Шереметеву, устроившему для нас это представление вместе с Антонио Казасси. Второй демонстрировал своих воспитанников, молодых актёров и актрис, воспитанников Театральной школы графа Юсупова.

— Ваше величество, я польщён вашей высокой оценкой игры Татьяны Гранатовой. Могу отметить, что и её величество Екатерина Алексеевна похвалила игру Татьяны и даже велела пригласить её к себе в ложу, когда гостила в моём Кусково, — прошептал Шереметев.

В это время очередной акт завершился, и публика разразилась аплодисментами. Я тоже похлопал и встал, чтобы немного размять ноги. Из ложи выходить не собирался, чтобы меня не попытались достать особо настойчивые типы вроде Эдувиля. Лиза же решила пройтись. Растопчин тут же вызвался составить ей компанию и показать этот Останкинский театр. Два гвардейца тут же отделились от остальных и двинулись за Елизаветой на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы вовремя прийти на помощь.

— Чего только люди не сделают, лишь бы рядом со мной не остаться! — я усмехнулся. — Коля, тебе нравится представление?

— Вполне недурственно, — ответил Раевский, облокотившись на борт ограждения. — Её величество абсолютно права, Гранатова неподражаема в роли Аннеты. Мои комплименты, Николай Петрович.

Я в это время смотрел на Шереметева, который явно что-то хотел мне сказать, но почему-то не решался. Он несколько раз открывал рот и снова его закрывал, нерешительно оглядываясь по сторонам. В ложе сейчас кроме него находились я, Розин, Раевский и Сперанский. Если граф что-то хочет сказать, то должен понимать, что наедине меня с ним здесь, в театре, никто не оставит. Наконец мне надоело смотреть на его топтание на месте.

— Смелее, Николай Петрович! Что вы так сильно хотите у меня узнать, что даже такой замечательный спектакль организовали?

— Ваше величество, — он слегка побледнел. — Я вовсе не из-за своей просьбы организовал представление, а прежде всего, чтобы порадовать её величество. Но вы правы, я действительно хочу обратиться к вам с просьбой. Точнее, я хочу узнать судьбу своего прошения.

— Прошения? — я вскинул брови. — Какого проше… — И тут Сперанский протянул мне бумагу, которую, скорее всего, просто не успел передать ранее или просто-напросто не знал, что с ней делать. Но раз притащил сюда, значит, был уверен, что она может понадобиться, или предполагал это.

Я развернул лист и принялся читать прошение под пристальными взглядами присутствующих в ложе мужчин. Прочитал один раз, потом более вдумчиво второй раз, после чего сложил бумагу и посмотрел на Шереметева.

— Вы же всё для себя уже решили, Николай Петрович? — спросил я его, вернув прошение Сперанскому, сунувшему его в небольшую папку. А я-то всё думал, зачем он её взял с собой в театр? — Зачем вам моё позволение?

— Чтобы у моих детей в будущем не возникло проблем, — теперь Шереметев отвечал твёрдо, прямо глядя мне в глаза.

— У вас уже есть дети от этой женщины? — задал я очередной вопрос.

— Нет, ваше величество. Я хочу поступить как порядочный человек…

— И что, вы всё это время терпите? — вырвалось у меня. Он упрямо вскинул голову, я же только удивлённо руками развёл. — Чудеса! Зато теперь понятно, почему вас не прельщает жизнь при дворе.

Он только сжал губы, не опуская глаз. Что, правда, что ли, этот Шереметев своих актрис не портит, и с Жемчуговой у него ничего до сих пор не было? С одной стороны, поверить сложно, с другой…

У него действительно нет детей, — это подсказал мне Сперанский, отрицательно покачав головой, правильно расшифровав мой недоумённый взгляд.

Так, эта история одна из тех, что вошли в легенды. Один из самых богатых и знатных мужчин женился на актрисе своего крепостного театра. Подавал он прошение на высочайшее имя или нет? И что ему Сашка ответил? Нет, не помню, но, судя по всему, подавал. Иначе у его детей реально могли быть проблемы, всё-таки сын, рождённый от крепостной, и граф?

— Вы хотя бы ей вольную дали? Или прямо вот так, на крепостной жениться задумали? — когда я это сказал, Раевский резко обернулся и принялся удивлённо хлопать глазами, а Розин воздухом подавился и закашлялся.

— Ещё три года назад, ваше величество, — выждав небольшую паузу, ответил Шереметев. — Как только понял, что испытываю к Прасковье чувства, то сразу же её освободил. И всю её семью, — добавил он. — Думал, что они уйдут…

— А они не ушли, — прервал я его задумчиво. — Потому что им некуда уходить. И Прасковью вашу ждала бы жизнь содержанки, так или иначе. Но жениться… Вы хорошо подумали, что будет с ней? Думаете, её примут в качестве графини? — Розин снова закашлялся. Ещё бы! Его самого с трудом приняли в качестве моего адъютанта, а у Филиппа с родословной всё в полном порядке. Здесь же…

— Филипп, ты заболел? — я резко повернулся к нему.

— Нет, ваше величество, горло что-то запершило, — просипел он.

— Водички иди попей, — приказал я ему, и Розина как ветром из ложи сдуло. Я же снова повернулся к Шереметеву. — Вы же не собираетесь вести жизнь затворников?

— Нет, ваше величество, — он отрицательно покачал головой. — Я достаточно обеспеченный человек, чтобы заткнуть рот самым горластым. К тому же ни я, ни моя невеста не тяготеем к жизни при дворе…

— Вы сейчас пытаетесь найти оправдание. Себе, ей, вашим будущим детям и даже мне, — снова перебил я его. Обвёл взглядом богато украшенную ложу. А ведь этот театр он для неё делал. Лукавит граф, ой, лукавит! Давно он со своей хорошенькой актрисой если не живёт в открытую, но лямуры крутит. Вот только стоит этот подарок более чем прилично. Денег у Шереметева действительно хватает на все его придумки.

— Нет, вовсе нет, ваше величество, я… — Шереметев почему-то смотрел на Раевского, словно тот мог ему чем-то помочь. Но Николай сам выглядел обескураженным. А я принял решение. Он всё равно женится, это уже никак не исправишь, да я и не собираюсь в этом ему препятствовать. Но вот использовать данную историю для подготовки будущей реформы, да ещё и на деньги непосредственного участника… Почему бы и нет?

— Вы ведь уже получили благословение, не так ли? — я старательно обдумывал пришедшую вот так с ходу идею. Если всё выгорит, то я получу плюс сто к карме. Нет — ну что же, зато небесполезное дело сделаем.

— Митрополит Платон благословил этот брак. Он посоветовал запись в церковной книге сделать без указания статуса Прасковьи. Обозначить как девицу Ковалёву, и всё на этом, — ответил Шереметев. Всё-таки решение о таком мезальянсе давалось ему с трудом.

— Николай Петрович, я дам вам своё позволение жениться на этой девушке. Более того, я сам буду присутствовать на вашем венчании, но при одном условии, — я задумчиво смотрел на Шереметева.

— При каком, ваше величество? — он облизал внезапно пересохшие губы.

— Вы создадите несколько театров в разных городах Российской империи, оснастите их всем необходимым, включая актёров и других работников, — я задумался. — И в репертуаре этих театров обязательно должны будут присутствовать спектакли, которые я утвержу. Да, и эти театры будут гастролировать именно с одобренным мною репертуаром.

— Каким репертуаром? — Шереметев нахмурился.

— Не бойтесь, ничего непристойного. Я, например, попрошу вас найти хорошего драматурга, который поставит спектакль на основе вашей любви, — и я хищно улыбнулся. — Крепостная девушка и красавец-граф… Такие истории остаются в веках, я вас уверяю. У него даже скулы слегка покраснели. — Или, например, сошедшая с ума женщина, убивающая, причём очень жестоко своих крепостных, в основном молодых девок да красивых женщин. Чем не трагедия? — Сперанский, услышав меня, не сумел сдержать выдох.

— Вы всё-таки хотите эту мерзость вытащить на свет божий? — проговорил он.

— Конечно. Потому что у меня сложилось впечатление, что многие до сих пор не понимают, за что её наказали. Очень мягко, к слову, — я бросил на него взгляд, от которого он попятился. — Правда, в пьесе должна быть другая концовка. Точнее, такая же, но не растянутая по времени так надолго. Ну, не знаю… Парень, вольный хлебопашец, влюбился без памяти в крепостную девушку. И уже собрал необходимые деньги, чтобы её выкупить, но тут взгляд безумной барыни упал на его зазнобу. Через череду приключений парень попал к царице, та выслушала его, и очень честный и справедливый следователь Тайной канцелярии поехал выяснять подробности. В пьесе должно быть много драк. Верные боевые холопы барыни перекроют дорогу, и наши герои не смогут сразу проехать в поместье. Да, следователь обязательно должен быть мастером клинка, — я задумался, а потом продолжил под взглядами выпученных глаз Раевского и Шереметева. Даже Сперанский слушал меня, приоткрыв рот. — В общем, они успели вовремя. Барыню арестовали и сослали в Сибирь, несмотря на титулы, а парень с девушкой поженились.

— А следователь? — внезапно с азартом спросил Раевский.

— Его наградили, как без этого? — я усмехнулся. — Прямо из рук царицы награду получил. Да ещё по дороге встретил очаровательную особу, дочь соседа той барыни. Или это уже будет перебор? — все трое медленно покачали головами. — В общем, посыл понятен? Справедливость восстановлена, причём не Емелькой-разбойником, а официальными властями.

— Это… — Шереметев запнулся. — Это будет очень странная пьеса, — наконец произнёс он. — Я сомневаюсь, что она будет пользоваться успехом.

— Будет, даже не сомневайтесь, — и я жёстко усмехнулся. — О ней начнут говорить во всех салонах до премьеры. О ней напишут все газеты, и будет даже парочка восторженных статей и парочка разгромных. Я вас уверяю, уже очень скоро все будут думать, что так оно и было на самом деле, даже те, кто непосредственно занимался дознанием и видел всё собственными глазами. Главное отметить, что пьеса поставлена по событиям, произошедшим в недалёком прошлом.

— И я даже догадываюсь, зачем это вам нужно, — задумчиво проговорил Сперанский. — Но более изысканной публике подобное зрелище может показаться несколько грубоватым…

— Значит, они пойдут на спектакль инкогнито. Они пойдут, Миша, даже не сомневайся. Только вот дело в том, что эта пьеса будет написана не для них.

— А для кого? — Сперанский нахмурился, а потом его лоб разгладился. — Я понял, ваше величество. Разрешите мне найти драматурга, который возьмётся и воплотит сей замысел в жизнь?

— Разрешаю, — я снова посмотрел на Шереметева. — Ну что, Николай Петрович, договорились?

— Я, в отличие от Михаила Михайловича, не знаю, зачем вам это понадобилось, ваше величество. Тем более, что я до сих пор уверен в полном провале этого спектакля. Но считаю, что это не столь уж и высокая цена за признание моего брака, — и Шереметев поклонился. На его лице проступило облегчение, словно он до конца не верил, что всё закончится для него относительно благоприятно.

В это время антракт закончился. Вернулась Лиза, Ростопчин проскользнул на своё место, чинно сложив руки на коленях.

— Здесь всё чудесно устроено, Николай Петрович, — Лиза благосклонно улыбнулась Шереметеву.

— Я счастлив, что вашему величеству понравилось, — прошептал Шереметев, и наши взгляды устремились на сцену.

Но проникнуться и оценить игру Гранатовой мне так и не удалось, потому что в ложу проскользнул Макаров. Судя по тому, что никто в ложу не ломился ни во время антракта, ни сейчас, Зимину удалось избавить меня на сегодня от Эдувиля.

— Что-то случилось? — шёпотом спросил я у Макарова. Он кивнул и протянул мне письмо. Я пробежался по нему глазами и снова зашептал: — Это что, не могло потерпеть до завтра?

— Нет, ваше величество. Нужно решить, что делать с Куракиным прямо сейчас, — также тихо ответил Макаров.

— Чёрт! Я повернулся к жене: — Мне нужно ненадолго отлучиться.

— Да, конечно, — в её взгляде, брошенном на Макарова, промелькнула тревога.

Я встал и быстро вышел из ложи в коридор. Аванложи здесь не было. Более того, здесь даже двери не было, только тяжёлые шторы. Но Зимину сообщили заранее, куда мы сегодня направляемся, и он сумел организовать охрану. Например, в двух соседних ложах сидели он сам и Бобров, зрители в эти ложи не допускались. Вот в одну из этих лож мы и вошли с Макаровым.

— Юра, оставь нас ненадолго, — тихо приказал я.

Бобров, вскочивший, когда мы зашли, коротко поклонился и вышел. Театр построен по всем правилам, так что, если мы будем говорить тихо, нас никто не услышит.

— Зачем вы меня так срочно выдернули с представления? Неужели из-за письма Колычёва? Степан Алексеевич уже три раза мне писал с просьбой об отставке. До завтра это вполне могло подождать, — прошипел я, глядя в упор на Макарова.

— Степан Алексеевич упомянул в письме, что Талейран хочет видеть на его месте Куракина, — вздохнув, ответил Макаров. — Собственно, он поэтому это послание мне адресовал. Думал, что я похлопочу перед вами за его отставку. Не хочет Степан Алексеевич быть послом в Париже. Слишком сложно ему даются каждые даже самые незначительные шаги.

— Александр Семёнович, объясните ради всего святого, зачем вам срочно понадобилось мне всё это рассказывать? Я знаю, что с Францией всё очень непросто. Не нужно мне головной боли добавлять, — я поморщился.

— Проблема в князе Куракине, ваше величество, — Макаров посмотрел на письмо, и на его лице заиграли желваки. — Он гроссмейстер масонской ложи, и через час должен состояться его арест здесь, в Московском доме. Вот поэтому я и решился вас побеспокоить. Если ваше величество решит подыграть старому лису и пошлёт к нему князя, то любые намёки на то, что Куракина арестовывали, крайне нежелательны.

— Вот чёрт! — я вскочил и отошёл за тяжёлую штору, чтобы не привлекать внимание к своей персоне. И так многие зрители больше на нашу ложу смотрели, чем на сцену. — Почему Талейран хочет иметь дело именно с князем Куракиным? — наконец спросил я, поднимая взгляд на Макарова.

— Министр иностранных дел французского консулата любит жить на широкую ногу. Об этой его маленькой особенности уже и Бонапарт знает, но предпочитает пока закрывать глаза. Однажды Талейрану припомнят всё, но пока вот так, — и Макаров развёл руками. — А Куракин может ему помочь обеспечить вполне безбедную жизнь. И с князем Куракиным можно о чём-то договориться, в отличие от того же Моркова, к примеру. Это кроме того, что подарки от этого русского посла будут отличаться особой щедростью.

— Что же делать? — спросил я вслух, вперив взгляд в стену. — Вот какие черти потащили князя к масонам⁈ А ведь он всё ещё вице-канцлер, я пока не освобождал его с этой должности.

— Все аресты, даже таких влиятельных лиц, как князь Куракин, были согласованы с вами, ваше величество, — напомнил мне Макаров. — К тому же мои агенты донесли, что Мария Фёдоровна пытается снова наладить с ним дружеские отношения…

— Вот что, отменяйте сегодняшний арест, Александр Семёнович. А завтра в десять утра пригласите князя прибыть вместе с вами на доклад. Я задам ему несколько вопросов, и если ответы мне не понравятся, он отправится прямиком из моего кабинета в вашу вотчину. Или же он отправится после коронации в Париж, что тоже не исключено, — принял я решение. — А теперь я, пожалуй, вернусь в свою ложу и попробую всё-таки посмотреть представление.

— Очень хорошо, ваше величество. Я же, с вашего позволения, отправлю гонца и приказом об отмене задержания, и тоже посмотрю, как играет прекрасная Гранатова отсюда.

Я махнул рукой и вышел из этой ложи, чтобы вернуться в свою. Надо всё-таки выбросить все мысли из головы и постараться понять, что же люди находят в театре. С этим настроем я вернулся на своё место рядом с женой и принялся внимательно наблюдать за происходящим на сцене действом.

Глава 14

Сегодня шёл дождь. Он лил с самого раннего утра, нагоняя на меня тоску. Заниматься делами не хотелось, и я даже заставлять себя не стал. У императоров тоже должен быть выходной, в конце концов! Хорошо ещё, что я вчера назначил встречу только Куракину. Она состоится через полчаса, а вот уже сейчас должен прийти Макаров с ежедневным докладом.

Александр Семёнович будет при этой встрече присутствовать, потому что приказ об аресте князя я не отменял, а всего лишь приостановил. Всё действительно будет зависеть от нашего разговора. Потому что, как ни крути, а посол в Париже нужен. Ещё сильнее, чем в Лондоне. Про Англию я вообще стараюсь пока не думать. Нет у меня на примете никого, кто сумел бы держать удар на этом фронте.

Надо же, хотел сегодня не заниматься делами, а всё равно стою у окна, смотрю, как стекают по стеклу капли дождя, и думаю о том, кого бы назначить послом в Лондон.

— Ваше величество, — в кабинет вошёл Скворцов, прикрыв за собой дверь. Я повернул голову в его сторону, оставшись стоять у окна.

— Да, Илья, что у тебя? — спросил я у секретаря, слегка напрягаясь. Не просто так он зашёл сюда. Если бы Макаров уже пришёл, то он сразу объявил бы о нём, а не мялся у порога.

Сегодня Скворцов впервые караулил вход в мой кабинет без Сперанского. Михаил в это время полностью с головой окунулся в разбирательства, касаемые игнорирования городскими властями приказа о нумерации домов и присвоении земельным участкам постоянных адресов. Как оказалось, дело просто намертво забуксовало на этапе составления проекта, и Сперанский сейчас разбирался с тем, что здесь преобладало: халатность, общий пофигизм или намеренный саботаж. И последнее было очень даже актуально, ведь этот приказ ломал давнюю систему, к которой все давно привыкли.

Ну ничего, Михаилу полезно. Он должен на собственной шкуре испытать, что создание грамотного закона, который в теории должен пойти исключительно на пользу народу, — это всего лишь первый шаг. Точнее, даже полшага. Главное, что нужно было сделать — это заставить закон работать. И самое главное, наиглавнейшее, я бы сказал, нужно заставить закон работать правильно. Потому что есть у людей такая особенность, как трактовка законов так, как им вздумается. И это относится ко всем людям, что здесь, в Москве, что в Париже и Лондоне, что в экваториальной Африке. Такова наша природа, и тут ничего не поделаешь. Так что пускай разбирается на примере всего лишь единой нумерации домов и введения специальных адресных книг.

— Ваше величество, прибыли Ростопчин Фёдор Васильевич и Архаров Николай Петрович. Просят вас принять их, — после довольно длительного молчания сообщил Скворцов.

— И что же привело их сюда? — спросил я, отвернувшись и снова посмотрев в окно. — Они озвучили причину, по которой я должен бросить все свои дела, чтобы уделить им время?

— Сказали, что у них возникли непреодолимые разногласия в плане подготовки к коронации, — снова чуть помедлив, ответил Илья. — И что эти разногласия можете решить только вы, ваше величество. Они хотели озвучить их на ежедневных встречах, посвящённых подготовке, но вы их до конца недели отменили, а решение нужно принять прямо сейчас.

— Даже интересно стало, что они опять не поделили, да ещё в рамках подготовки к коронации, — я повернулся лицом к двери, опершись на подоконник поясницей. — Пускай зайдут. Только, Илья, предупреди их, что если они не успеют решить все проблемы до прихода Макарова, то будут их решать в его присутствии, — и я скрестил руки на груди, гипнотизируя взглядом дверь.

— Слушаюсь, ваше величество, — Скворцов поклонился и вышел, оставив тем не менее, дверь слегка приоткрытой.

Практически сразу в кабинет ввалились Архаров с Ростопчиным. Они слегка застряли в дверях, но Архаров продавил Ростопчина существенным авторитетом и вошёл первым, оставив губернатора Москвы злобно смотреть ему в спину.

— Ваше величество, — поклонились они вполне синхронно. Я тоже склонил голову в знак приветствия.

Всё ещё продолжая стоять у окна, я довольно долго разглядывал их красные морды и молчал. Под моим пристальным взглядом Ростопчин заёрзал, а Архаров покраснел ещё больше. Садиться я им не предлагал, да и сам не собирался. Вот так мы и стояли друг напротив друга и молчали. Наконец я заговорил, нарушив стоявшую в кабинете неестественную тишину.

— Вы так сильно спешили ко мне, чтобы помолчать? — как только вопрос прозвучал, они заговорили одновременно, стараясь перекричать друг друга. Я поднял руку, поморщившись при этом: — По одному. Николай Петрович, начинайте.

Архаров бросил на Ростопчина немного злорадный взгляд, кашлянул в кулак и принялся излагать суть проблемы.

— Я уже говорил, ваше величество, что в Москву сейчас прорва гостей съезжается. Все эти гости мечтают посмотреть на коронацию. Вот только среди них есть очень много тех, кто хочет воспользоваться ситуацией и лишить ближних своих денег, имущества, а то и жизни. Мне уже известно, где большинство этих татей остановилось. И я хочу вычистить эти места, чтобы хотя бы во время коронации в Москве всё спокойно было. А Фёдор Васильевич мне не даёт этого сделать!

— Вот как? — я удивлённо посмотрел на Ростопчина. — И почему же Фёдор Васильевич не даёт вам сделать это явно богоугодное дело?

— Да потому что, ваше величество, этот… кха-кха, — он закашлялся, чтобы прикрыть едва не вырвавшееся ругательство, — Николай Петрович предлагает организовать не просто полицейские облавы, а полноценные штурмы с участием войск! Мало нам того, что жители Первопрестольной об архаровщине, как о страшном сне вспоминают, так давайте ещё и войну полноценную на улицах устроим. Чтобы память в веках осталась!

— Николай Петрович, вы настолько честолюбивы? — я повернулся к Архарову. — Хотите оставить память о себе на многие века, даже если вспоминать вас будут в весьма нелестном ключе?

— Да что вы такое говорите, ваше величество⁈ — Архаров даже руками всплеснул. — Мне бы города нашей многострадальной Родины от этой пакости избавить. А как меня потомки будут поминать, не так уж и важно. Как заслужу, так и будут помнить.

— Нет, Николай Петрович, ты ошибаешься. Помнить будут так, как все твои художества преподноситься будут. Это, Николай Петрович, целое искусство, — проговорил я задумчиво. — А вот идея очень хорошая, и да, говорил ты о ней вскользь, вот только за делами она позабылась.

— В чём же хороша идея, посреди подготовки к празднеству войсками маршировать по Москве? — буркнул Ростопчин. — Народ пугать?

— Не без этого, Фёдор Васильевич, не без этого, — я задумался. Дверь приоткрылась и в кабинет зашёл Макаров. Илья правильно понял моё распоряжение и не препятствовал ему, но, похоже, забыл предупредить, какой сюрприз его ждёт в кабинете. Он остановился за спиной у Архарова и прислушался, о чём мы говорим. Ни Ростопчин, ни Архаров не заметили, что в комнате нас стало на одного больше, настолько они были поглощены беседой, мной и друг другом.

— Да не сможем мы своими силами эти притоны вычистить, — Архаров посмотрел на Ростопчина с вызовом. — В полицию и так не хотят служить идти… Сейчас условия службы улучшаться начали, хвала Господу и его величеству Александру Павловичу. Но всё равно не хватает людей. Когда в том же Париже дворы чудес выгребали, гвардию привлекали. А у нас скоро свой двор чудес посреди Москвы образуется, аккурат рядом с Кремлём! А ты мне про какое-то беспокойство народное говоришь, — Архаров сжал пудовые кулаки и шагнул к Ростопчину. Он перешёл с Фёдором Васильевичем на «ты», да и, похоже, ему уже было плевать, что я в комнате нахожусь, настолько у него подгорело.

— Ты бы, Николай Петрович, поосторожнее кулаками махал в присутствии его величества, — Макаров вышел у него из-за спины, вставая на всякий случай передо мной. — А то не ровён час ко мне попадёшь на правёж.

— А ты меня, Александр Семёнович, не пугай. Все знают, что ты только и ждёшь, как бы кого в свои застенки не утянуть, — начал Архаров и тут же прикусил язык, встретившись с моим насмешливым взглядом. — Коли провинился в чём, так и отвечу, не переживай, — добавил он тихо.

— Да я за тебя-то, старый пень, не переживаю, — ответил ему Макаров. — За государя душа болеть начинает, как только подумаю о таком. Где его величество тебе замену найдёт? Ты кого-то воспитал, кого-то подготовил, чтобы в позу вставать да самому в Петропавловскую крепость напрашиваться?

— И тут мы плавно перешли к вопросу обучения сотрудников полиции, — громко сказал я, привлекая к себе внимание. А то они все, похоже, уже забыли, что у меня в кабинете находятся, а не в своих вотчинах. — Александр Семёнович абсолютно прав, если с вами, Николай Петрович, не дай бог, что-то случится, кто будет с Фёдором Васильевичем выяснять отношения?

— Воронов, — немного подумав, ответил хмурый Архаров. — Он толковый парень.

— Воронова в Москве нет, — я развёл руками. — А вот хотя бы училища полицейские основать надобно. И это то, чем вы с Вороновым займётесь после нашего возвращения в Петербург.

— Об этом после думать будем, — махнул рукой Архаров. — Сейчас надо лихих людишек к ногтю прижать.

— Особенно сейчас, когда ворьё это, почитай, со всей Российской империи к столице подтянулось, — одобрительно добавил я, глядя на Ростопчина. Тот только губы поджал. — Верю я, что сами вы не справитесь. Вам, Николай Петрович, свои полки надобны как раз для таких вот дел.

— Да знаю я, — Архаров снова махнул рукой. — Не могу я всё успеть. Мы с Михаилом Илларионовичем уже на эту тему разговаривали. Но это когда будет? А решение прямо сейчас нужно принимать.

— Я, в отличие от тебя, Николай Петрович, уже своим полком обзавёлся, — задумчиво проговорил Макаров. — И даже здесь, в Москве у Службы Безопасности есть несколько рот.

— Так тебе они нужнее, всё-таки служба у тебя, Александр Семёнович, слишком уж… м-да… — протянул Архаров. Про Ростопчина он подзабыл, и Фёдор Васильевич сделал пару шагов к двери, стараясь не привлекать к себе особого внимания. Но, заметив, что я за ним наблюдаю, остановился с самым независимым видом, посматривая то на Архарова, то на Макарова.

— Я вот тут подумал, а может быть, пары рот да твоих орлов нам хватит, чтобы пройтись по Москве, очищая её от этой гнуси? — спросил Макаров. — Моим гвардейцам тоже нужно в деле побывать, чтобы опыта набраться.

И они посмотрели на меня. Я же, в свою очередь, рассматривал каждого из них, размышляя о том, что, кажется, процесс начал помаленьку двигаться, и мне уже не нужно даже намекать на вроде бы очевидные вещи. Моё окружение само начало генерировать идеи. Шампанское, что ли, открыть по такому поводу?

— Ваше величество, как вы смотрите на предложение Александра Семёновича? — спросил Архаров. Его голос зазвучал заискивающе. И, похоже, сам Архаров не видел в этом заискивании ничего особенного.

— Лично я смотрю на него положительно. А вы что скажете, Фёдор Васильевич? — Ростопчин после моих слов вынужден был выйти вперёд.

— Я всё ещё думаю, что устраивать облавы — это… — и он махнул рукой, словно говоря: «Да делайте, что хотите, потом только не удивляйтесь результату. И да, я вас сразу предупредил, что подобное решение не слишком хорошее».

— Как вы планируете действовать? — спросил я, переводя взгляд на Архарова.

— Днём, — немного подумав, ответил начальник полиции. Пока начальник полиции, потому что министерств ещё нет. А так быть ему первым министром внутренних дел. И да, я считаю, что это очень символично. — Ночью эти сволочи «работают», как сами говорят, — Архаров скривился. Словно хотел сплюнуть, но вовремя опомнился и продолжил: — А кто не «работает», всё равно расползаются по всему городу. Где их в одну кучу собирать? Так что днём. Пойдём несколькими группами, чтобы сразу одним махом несколько притонов накрыть. И чтобы не успели гонца пустить и предупредить остальных. Да, Александр Семёнович, как дела с моральным обликом у твоих гвардейцев?

— А почему ты спрашиваешь? — Макаров удивлённо вскинул брови.

— Потому что у меня в списке два весёлых курятника… эм, — он бросил на меня быстрый взгляд и заменил явно жаргонное словечко, — два весёлых дома находится. Там некоторые пришлые обосновались.

— Вот заодно и проверим, — с весёлой злостью ответил ему Макаров.

Дверь в который раз уже приоткрылась, и в кабинет заглянул Скворцов. Найдя меня взглядом, он кивнул. Так, понятно, прибыл князь Куракин.

— Господа, раз неразрешимый вопрос разрешился сам собой и почти без моего вмешательства, предлагаю вам обсудить детали не в моём кабинете, — прервал я их беседу. — Николай Петрович, я примерно представил себе, как всё будет происходить, и после проведения облав жду вас у себя с подробнейшим докладом. Фёдор Васильевич, вы немного успокоились? По улицам Москвы не будут гусары гоняться за преступниками с саблями наголо. И пушки никто с собой не потащит, — я усмехнулся, глядя на вытянувшееся лицо Ростопчина. — Я вас больше не задерживаю.

Архаров с Ростопчиным переглянулись и двинулись к выходу, Макаров же остался стоять на том же месте, где остановился, закрывая меня от раздухарившегося Архарова. Когда они вышли, я задал вопрос, вертящийся у меня на языке.

— Александр Семёнович, объясните мне, будьте так любезны, такие вот вопросы обязательно нужно решать в моём присутствии? Вы что же, не могли договориться с Николаем Петровичем самостоятельно? Здесь же даже санкция моя не нужна. Всего лишь в докладе бы упомянули, и всё на этом.

— Мы могли бы договориться, ваше величество, — ответил Макаров, разворачиваясь ко мне лицом. — Но вероятность того, что Николай Петрович пришёл бы ко мне со своей бедой, крайне мала. И если бы Фёдор Васильевич без разговоров оказал содействие полиции, выделив несколько рот гвардейцев, то мы бы вообще никогда не пересеклись.

Я долго смотрел на него. А ведь получается, что разные ведомства действительно редко пересекаются друг с другом. Но это и в моё время не редкость. Интересно, мне удастся заставить их взаимодействовать друг с другом? Ведь не встреться они сегодня у меня, Архаров начал бы свои облавы и вполне мог испортить какую-нибудь операцию Макарову просто потому, что не знал о ней. Я только головой покачал. Похоже, что это совершенно неразрешимая проблема, но попытаться её решить всё-таки стоит. Сразу же сама собой уйдёт куча мелких проблем, я просто уверен в этом.

— Вам есть что мне доложить, Александр Семёнович? — спросил я, чувствуя, что молчание начало затягиваться.

— Нет, ваше величество, — он покачал головой. — Всё пока идёт своим чередом. Да, я тут видел вашего Сперанского. Он вместе с помощником Фёдора Васильевича прибивал первую табличку к одному из домов. На табличке кроме номера дома написано название улицы.

— Да, так и было задумано, — ответил я задумчиво, размышляя на тему этих трижды проклятых номеров. — Что же, видимо, Миша решил личным примером показать, что это вовсе не сложно.

— У меня порой складывается впечатление, что ваш секретарь слишком старательный, — Макаров посмотрел на часы, стоящие в углу кабинета, а потом перевёл взгляд на меня.

— Вот поэтому Сперанский и является моим секретарём, — я позволил себе улыбнуться. — Пригласите князя Куракина, нужно уже определиться, куда он поедет, в Париж или в Петропавловскую крепость.

Макаров ничего не ответил, а прошёл к двери. Распахнув её, он жестом предложил ожидающему в приёмной человеку пройти.

Князь не вошёл в кабинет, он сюда вбежал. Раскланявшись, Куракин выпрямился, преданно глядя мне в глаза. Я же пару раз моргнул, пытаясь отвести взгляд от его одежды. Не придумав ничего лучшего, я перевёл взгляд на свой мундир и сравнил довольно скромные серебряные пуговицы с сияющими камнями на его сюртуке.

— Это бриллианты? — не выдержав, я указал на пуговицы и тут же мысленно обругал себя. Это ты, Саша, вместо приветствия спросил?

— Да, ваше величество, — Куракин улыбнулся. — Мой портной уверял меня, что они смотрятся очень хорошо с этими цветами.

— Ваш портной вам не солгал, — я с трудом оторвал взгляд от сияющего великолепия. — Ваши пуговицы почище артиллерийских снарядов. Валят просто наповал. — Он скромно улыбнулся, а я внезапно понял, что говорил мне Макаров по поводу слов Талейрана в адрес князя. Он же может приличную такую взятку только пуговицами дать. — Просто потрясающе! — пробормотал я, разглядывая Куракина. Впечатление слишком умного человека он не производил, но был вице-канцлером, и я до сих пор не уволил его с занимаемой должности. Правда, я не слишком понимаю, чем именно он на этом посту занимается.

— Ваше величество, вы меня позвали сюда с какой-то определённой целью? — спросил Куракин, которому становилось не по себе под моим пристальным взглядом.

— Да, Александр Борисович, — я оторвался от окна, к которому только что не прирос, подошёл к столу и взял с него бумагу, перевязанную кокетливой ленточкой. — Здесь приказ о вашей отставки с должности вице-канцлера Российской империи, — ровно проговорил я, протягивая приказ ему. Князь заметно побледнел. Он никак не мог понять, с чем связана подобная немилость.

— Но, ваше величество, что я такого сделал? — в его голосе прозвучала нерешительность. Он бросил быстрый взгляд на стоящего чуть в стороне Макарова и нахмурился. — Значит, это правда. Слухи о моём аресте — это вовсе не слухи!

— Александр Семёнович, разберитесь, откуда появляются слухи прямиком из вашей службы, — скучным голосом протянул я, даже не глядя на Макарова. — Вы же понимаете, что это неприемлемо.

— Я разберусь, — быстро ответил Макаров.

— Александр Борисович, скажите мне, ничего не утаивая, что вы делаете в масонской ложе? Разве вам не объяснили, в чём состоит суть этих сборищ? — я продолжал рассматривать Куракина, стиснувшего приказ так, что уже слегка его помял.

— Я прекрасно понимаю, в чём состоит наша миссия, — процедил князь.

Куракин не достиг своего положения каким-нибудь умением, которого нет ни у кого другого, вовсе нет. Он просто рос вместе с покойным Павлом, был его другом детства и кошельком, в то время как молодой цесаревич очень сильно нуждался в деньгах. Вот и весь секрет. Другом он был преданным и совершенно точно не участвовал ни в каких заговорах. Всё это я узнал ещё вчера после того, как мы вернулись из театра.

— Нет, не понимаете, Александр Борисович. Иначе не явились бы на аудиенцию ко мне в подобном наряде, — я покачал головой. — Поэтому мне нужно знать, что вы позабыли у масонов, кроме модной принадлежности.

— Я… эм… — он задумался. — Ну, я… — он поднял на меня взгляд.

Я так и думал. Князь Куракин сам не знает, за каким хером стал гроссмейстером. Так отправлять его в Париж или нет?

— Александр Борисович, — я прервал его мучительные раздумья. — Нам очень нужен человек ваших достоинств в Париже. Бонапарт непростой человек, я не говорю о Талейране. У меня всего лишь одна кандидатура на роль посла во Францию. Это вы. Потому что сегодня утром я удовлетворил горячую просьбу Колычёва Степана Алексеевича и отозвал его на родину из Парижа.

— А как это всё связано с моим масонством? — Куракин нахмурил лоб.

— Напрямую, Александр Борисович, — я не отрывал от него тяжёлого взгляда, стараясь не зацикливаться на этих проклятых пуговицах. — Я не могу отправить послом к первому консулу Бонапарту преступника. Уж такой опытный человек, как вы, обязан это понимать. А продолжая состоять в ложе, вы нарушаете закон, который даже не мною придуман, — я развёл руками. — Помогите мне, Александр Борисович, оправдать вас перед Александром Семёновичем. И в тот же миг я подпишу приказ о вашем назначении.

— Я… — он протёр лоб кружевным платком. — Я не могу так поступить с братьями.

— Конечно, можете, — и я улыбнулся. — Иначе не позволили бы своему портному пришить на ваш сюртук пуговицы из бриллиантов. «Те, кто позволяет видимостям или земным проявлениям стать преградой на избранном ими пути, терпит неудачу в масонстве, ибо масонство есть абстрактная наука духовного совершенствования. Материальное процветание не является мерой совершенства души», — процитировал я, а Куракин, выпучив глаза, уставился на меня. Ну не говорить же ему, что я готовился к этой встрече и даже приказал притащить мне устав вольных каменщиков. Там много чего было, но эти слова начали всплывать в памяти, как только я начал его читать. Сашка, похоже, готовился вступить в их стройные ряды. Что-то ему помешало, но готовился он очень хорошо. Как бы то ни было, устав на всякий случай выучил.

— Ваше величество, я не понимаю…

— Александр Борисович, давайте говорить начистоту, вы нарушаете почти все заповеди масонов. И дело не только в показной роскоши. Я вас не так давно в церкви видел, — сказал я, продолжая улыбаться.

— Ваше величество, — в кабинет заглянул Илья. — Вы не могли бы уделить нам немного внимания, — твёрдо произнёс он, я же невольно нахмурился.

— Сейчас я выйду, — услышав мой ответ, Скворцов закрыл дверь с той стороны, я же повернулся к Макарову. — Александр Семёнович, продолжайте. Вы так же, как и я, не хотите, чтобы Александр Борисович вместо Парижа поехал на каторгу. — Когда я закончил говорить, Куракин икнул, а Макаров расплылся в самой милой улыбке, какую я только у него видел. Словно кот, которого оставили возле ведра со сметаной. Он вопросительно посмотрел на меня, и я указал ему на столик и пару кресел, стоящих у стены: — Располагайтесь, я постараюсь скоро вернуться.

Выйдя из кабинета, я увидел растерянного и немного испуганного Николая. Мальчик стоял возле Скворцова, а Илья успокаивающе гладил его по голове.

— Коля, что случилось? — я нахмурился и опустился перед младшим братом на одно колено.

— Саша, там маменька во второй классной комнате, где девочки занимаются, жутко ругается с Юлией. Катька ревёт, а Лиза грозится их всех убить. Миша испугался, и Шарлотта Карловна увела его в детскую. А я за тобой побежал, — выпалил Коля, привалившись ко мне с таким явным облегчением, что мне стало на секунду не по себе. — Николай Иванович хотел их успокоить, но получил по голове чернильницей. Я, правда, не видел, кто его ударил, — продолжил шептать Николай, обхватив меня за шею. Я на мгновение прижал его к себе, а затем решительно поднялся, взяв брата за руку.

— Илья, проследи, чтобы здесь тоже никаких эксцессов не произошло. Коля, пошли, покажешь мне, где именно лучшая половина Романовых сошла с ума.

Глава 15

Я шёл по коридору, скрипя зубами от злости. Где-то там, в классной комнате, остались рыдающие Екатерина с Юлией, заламывающая руки Мария Фёдоровна и растерянная Лиза, не понимающая, что ей со всем этим делать. Но как же Екатерина с Юлией меня взбесили, кто бы знал! Нашли повод для скандала! Нет, с этой практикой заводить шашни направо-налево, не стесняясь никого, пора кончать. А то возвели распутство в культ и чуть ли не осуждают тех, кому такие забавы не интересны. Мне вот интересно, если провести генетическую экспертизу всего двора, много откровений можно будет узнать?

До этого момента я слегка абстрагировался от происходящего и не совершал резких телодвижений. Хотя прекрасно знал, что надо мной посмеиваются в салонах, из-за наладившихся отношений с Лизой. Любовь в собственном доме! Какой кошмар, моветон-с! Слишком уж сильно, похоже, государь головой ударился, когда «без чувств становился» у постели скончавшегося от удара Павла Петровича.

Да, зря я, похоже, не занимался этим вопросом, ой зря! А ведь он сразу казался мне важным. Но ничего, в следующий раз умнее буду. И так дошло до того, что моя тринадцатилетняя сестра такое отчудила… К счастью, дело далеко не зашло, но не поделить мужчину со своей невесткой? Я не беру во внимание тот факт, что эта самая невестка — жена моего брата, а сестра ещё дурочка малолетняя.

Коридор свернул, и возле окна я увидел знакомую фигуру. Затормозив, я остановился возле погружённого в свои мысли парня.

— Здравствуйте, Павел Дмитриевич, — Киселёв вздрогнул и обернулся.

— Ваше величество, — он запоздало отреагировал и склонил голову в поклоне. — Простите, я задумался.

— Так сильно задумались, что даже не заметили, как к вам подошли со спины? — я прищурился. — И что же послужило причиной такой глубокой задумчивости? Не обладательница ли прекрасный глаз, прогуливающаяся сейчас как раз под этими окнами?

— Что? — он моргнул. — Нет, ваше величество, — и он для наглядности покачал головой.

— Правда? — я подошёл ближе, встал подле него и посмотрел в окно. Ну и на что он так пристально пялился? За окном Краснов о чём-то спорил с Розиным. При этом Филипп Розин размахивал руками, и даже отсюда было видно, как у него покраснело лицо. — И о чём они так эмоционально разговаривают?

— Я не знаю, — тихо ответил Киселёв. — Отсюда их не слышно.

— Действительно, не слышно, — я рывком открыл окно. — Розин, Краснов! Они замолчали и очень синхронно повернулись, посмотрев на меня. — В мой кабинет, живо!

Адъютанты переглянулись и бросились ко входу во дворец, придерживая на ходу ножны. Я же закрыл окно и повернулся к Киселёву. Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке. Мой интерес его смущал, но он в конце концов сжал кулаки и гордо вскинул голову, не отводя взгляда.

— Вы женаты, Павел Дмитриевич? — спросил я, прерывая наконец наше молчание.

— Нет, ваше величество, — он покачал головой.

Я снова принялся его рассматривать. — Он моложе, чем мне показалось сначала, — промелькнуло в голове. — Совсем ещё мальчишка. Просто хорошо развит. Да и повальная мода на усы даже у совсем молодых парней сбивает с толку. Добавить к этому слишком серьёзное лицо… Хочет выглядеть старше? Возможно.

В коридор, где мы стояли возле окна, завернул молодой камер-паж. Черноволосый и черноглазый мальчишка быстро посмотрел на меня и прямо по ходу движения развернулся на сто восемьдесят градусов, намереваясь сбежать. То есть удалиться, чтобы не мешать приватной беседе императора с этим несчастным, уже второй раз попавшимся ему на глаза, конечно.

— Стоять. Подойди сюда, — негромко произнёс я, и мальчишка снова на ходу развернулся и быстро подошёл ко мне. — Имя.

— Чернышёв Александр, — представился он, склонившись в придворном поклоне. Я медленно сравнил их. Да, так и есть, Киселёв примерно того же возраста, что и этот камер-паж, только выбривший начисто юношеский пушок. Чернышов как бы не моложе Киселёва выглядит. Ну что же, Саша, вот тебе прекрасные экземпляры с ещё не замусоренными мозгами и умеренным юношеским максимализмом. Из них можно на данном этапе воспитать вообще кого угодно. Оба умны. Вон как смотрят! Да и реакция того же Киселёва мне понравилась, когда я его в монастырь таскал просто потому, что тот мне так не вовремя на глаза попался.

— Александр… А дальше? — наконец спросил я, когда парень уже начал заметно нервничать.

— Иванович, — Чернышёв покосился на Киселёва, словно ища у того поддержки, но Павел сам чуть в обморок не падал и оттого на умоляющие взгляды собрата по несчастью не обратил внимания.

— Александр Иванович, Павел Дмитриевич, я хочу обратиться к вам с просьбой, — я слегка остыл и принял решение более благоразумное, чем то, в котором подразумевалось притащить того неразумного мужчину ко мне в кандалах. — И я хочу, чтобы вы выполнили её, стараясь не привлекать внимания любопытных взглядов. Справитесь?

Парни переглянулись, и Киселёв неуверенно кивнул, а Чернышёв осторожно ответил за двоих: — Конечно, ваше величество, мы сделаем всё, что от нас зависит.

— Прекрасно. Тогда найдите Петра Ивановича Багратиона и попросите его прибыть ко мне. Василия Ивановича Зимина я предупрежу, чтобы его пропустили незамедлительно, — сказал я.

— А… — начал Киселёв, замолчал, но затем быстро добавил, — разве нельзя просто прислать приказ явиться с курьером? Или чтобы кто-то из ваших адъютантов, ваше величество, доставил Петра Ивановича к вам? — под моим взглядом он покраснел, но всё равно закончил говорить.

— Можно, почему нельзя, — медленно ответил я. — Но это нельзя сделать, не привлекая к этой встрече внимания. Уже вечером во всех салонах будут гадать, зачем я вызывал Петра Ивановича, а мне просто нужно с ним поговорить, чтобы выяснить ряд моментов.

Я спокойно отвечал на их вопросы, чтобы они как можно точнее уловили суть задания. Ну же, врубайтесь! Подумайте, как это выполнить, чтобы и Багратион не послал с порога далеко и пешим ходом, и чтобы внимание не привлечь, и чтобы всё-таки выполнить поручение императора.

— Мы сделаем, как приказывает ваше величество, — снова взял слово Чернышёв.

Ну что же, посмотрим, что из этого выйдет.

К счастью, умопомрачение у женщин семейства Романовых не вышло за пределы классной комнаты, всё-таки Зимин отлично справлялся со своей службой. Парни поклонились и быстро пошли по коридору, хмурясь и пытаясь понять, каким боком подойти к моему поручению.

— Саша, это нечестно, — с ними едва не столкнулась Екатерина. Она бежала ко мне, ничего не замечая вокруг.

Чернышёв резво отскочил в сторону, а Киселёв был вынужден придержать Великую княжну за талию, чтобы не расстелиться вместе с ней на полу. Но Катя не обращала на него никакого внимания. Вырвавшись из рук парня, даже не посмотрев на него, она снова побежала ко мне.

— Саша, — сестра остановилась и сложила руки в молитвенном жесте. — Почему ты не хочешь даже выслушать меня?

— Не устраивай сцену прямо посреди коридора, Катя, — холодно ответил я, сложив руки на груди. — Если ты так сильно хочешь высказаться, то пойдём в мой кабинет. Там даже парочка ваз найдётся, чтобы ты могла их разбить. Я же, в свою очередь, наконец-то увижу все пробелы в вашем воспитании и обучении и сумею их исправить.

— Саша…

— Идём, Катя, не нужно выставлять себя на посмешище, — и я взял её руку чуть повыше локтя и потащил за собой в кабинет. Да, Катерина сегодня показала себя целиком и полностью. Вот же что случается, когда маменькин характер и Костина упёртость падают в такую благодатную почву.

До кабинета мы дошли молча. Уже под конец мне действительно приходилось тащить сестру, потому что она начала упираться. Благо нам никто не встретился на пути и не увидел этой сцены. Сперанский ещё не явился, но Илья, увидев меня и Екатерину, вскочил, недоумённо глядя на нас.

— Куракин с Макаровым… — начал я, направляясь к дверям кабинета.

— Они ушли, как только ваше величество с его высочеством покинули приёмную, — Илья ответил до того, как я закончил задавать вопрос. — Александр Семёнович сказал, что они будут чувствовать себя намного удобнее не в кабинете вашего величества.

— Да, я тоже внезапно так подумал, — проговорил я себе под нос. — Найди Зимина и предупреди его, что сегодня на аудиенцию придёт князь Багратион. Пускай сразу его пропустит, не задерживает. Катя вздрогнула, когда услышала о Багратионе, я же вошёл в кабинет, затащив её следом. Отпустив сестру, развернулся к ней лицом и встал, сложив руки на груди: — Рассказывай, Катя, к какой справедливости ты взывала.

Она молчала, я же не спешил помогать, тщательно обдумывая то, что произошло в классной комнате. А произошла там очень неприятная сцена между Екатериной и Юлией. Как оказалось, я совершенно позабыл, что дети в этом времени взрослеют очень рано. А ведь читал в школе про Наташу Ростову. Сколько там ей лет было? Пятнадцать-шестнадцать, когда её за князя Андрея сосватали? Екатерина сейчас немного помладше будет.

В общем, Екатерина почувствовала себя взрослой девушкой и решила, что пора влюбиться. Ну а что такого? Все так делают, чем она хуже? Правильно, ничем. А вон как раз прославленный воин ко двору приехал, потому что все прославленные воины и генералы понемногу собирались в Москве на коронацию. И как по заказу, судя по гуляющим слухам, очень несчастен в браке. Красавица-жена не просто ему изменяет, этим-то никого сейчас не удивишь, она его к себе близко не подпускает, несмотря на то, что он муж и всё такое прочее. Чем не герой девичьих грёз?

Но тут случилось нечто, с точки зрения Екатерины, жуткое. Жена Кости, Анна Фёдоровна или Юлия, как мы её в тесном домашнем кругу звали, без деспотичного и слегка неуравновешенного мужа отогрелась, почистила пёрышки и тоже принялась робко оглядываться по сторонам. Тем более я обещал ей полностью изолировать Костю от её общества. Параллельно она вспомнила, что всё-таки женщина, к тому же довольно привлекательная, и тоже обратила внимание на прославленного воина. И почти по тем же причинам, что и Екатерина. Только, в отличие от сопливой девчонки, она на нём решила попробовать свои женские чары, потому что этот воин, несмотря на свою прославленность, не был утончённым кавалером и успеха у женщин не имел. Юлия весьма справедливо, надо сказать, пришла к мнению, что всё это в совокупности увеличивает её шансы найти чисто женское счастье, и начала действовать.

Позавчера я разрешил Марии Фёдоровне устроить небольшой приём, куда выпустили Катьку. Вот тут-то оно и произошло, столкновение характеров. Несчастный Багратион, охреневший от такого повышенного внимания к своей персоне со стороны настолько высокопоставленных дам, сбежал, произведя стратегическое отступление. Уж не знаю, на что он сослался. На головную боль, скорее всего. Ну а почти сёстры весь вчерашний день переваривали произошедшее и сегодня решили выяснить отношения.

Я всего этого не знал, потому что очень редко посещаю подобные приёмы, и на этом меня не было. Макаров, тщательно контролирующий эти сборища, ничего мне не докладывал, потому что тоже, мать его, посчитал, что здесь нет ничего такого. Ну, подумаешь, юная Великая княжна и Великая княгиня решили оказать внимание прославленному генералу! Не заговор же они с ним плести начали против императора и власти.

Я тоже вначале слегка охренел, когда слушал то, что на меня с порога вывалили женщины. Екатерина в этот момент рыдала, обвиняя всех присутствующих, включая меня, во всех смертных грехах. Я только и успел, что уши Колины прикрыть ладонями, чтобы он не слышал того, что они говорят друг про друга. В конце концов мне пришлось заткнуть их, рявкнув как следует. Отправив брата в детскую и клятвенно пообещав, что разберусь, я повернулся к замолчавшим спорщицам, скрестил руки на груди и коротко приказал: — Рассказывайте. По одной. Давайте начнём с вас, маменька.

Что меня больше всего поразило прямо до глубины души, это маменька, вставшая на мою сторону. Ей очень не понравилось поведение дочери и невестки, и она требовала максимально сурового наказания. Правда, затруднялась его выбрать, но вроде бы на Сибири не настаивала. Скорее всего, здесь дело было в личности мрачного и грубоватого вояки. Вот если бы на месте Багратиона был кто-то другой, то тут могли иметь место варианты.

Лиза же всё время безуспешно пыталась их всех развести по углам, а Юлия с Катериной защищались, параллельно нападая друг на друга.

Выслушав все стороны, я приказал им разойтись, сказав напоследок, что не ранее завтрашнего утра лично уведомлю каждую о своём решении. И вот Катерина меня догнала, скорее всего, избавившись от материнской опеки, и теперь стояла напротив, глядя в пол и не решаясь поднять взгляд. И зачем, спрашивается, догоняла? Мне надоело вот так стоять. Тем более, судя по звукам, доносившемся из приёмной, прибежали Краснов с Розиным, и мне нужно было выяснить, что же они так бурно обсуждали. Да и мальчишки могли справиться с заданием и притащить сюда Багратиона, а его встреча с Екатериной не входила в мои планы.

— Ты так и будешь молчать, Катя? — произнёс я с нажимом.

— Почему ты так изменился, Саша? — выпалила она. — Ты всегда позволял мне поступать так, как я считаю нужным.

— Потому что в то время, когда я был всего лишь наследником нашего отца, любое моё и твоё решение могло быть оспорено. А сейчас оспорить эти решения могу лишь я сам, — ответил я, разглядывая сестру. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы не только обращать внимание на мужчин, но и понимать одну простую истину: именно я выберу тебе мужа. И исходить я в этот момент буду из политической необходимости, причём твоё мнение в этом вопросе меня не будет слишком сильно волновать. А вот после свадьбы делай что хочешь. В конце концов это будет дело твоего мужа, а не моё.

— Но почему? — она стиснула кулачки. Горячая девчонка, её мужу повезёт или не повезёт, тут смотря с какой стороны смотреть.

— Потому что ты прежде всего Великая княжна Екатерина Павловна, а потом уже всё остальное, — ответил я, холодно.

— Да, Саша, принцессы всегда были разменными монетами и остаются ими до сих пор!Всё-таки её хорошо обучают, чего уж там.

— Если тебе приятно так думать, то да, — на этот раз я отвечал скучающе. — И да, наказание для тебя я уже придумал. Катя, тебе запрещено участвовать на любых балах и посещать даже семейные салоны до тех пор, пока мы не отметим хотя бы твоё шестнадцатилетие.

— И именно это я считаю несправедливым, — вспыхнула она, а её тёмные глаза заблестели от невыплаканных слёз. — Я ничего такого не делала. Всего лишь хотела поговорить с князем, послушать о битвах.

— Я тебе верю, Катя, — ответил я немного саркастично. — Именно поэтому ты будешь слушать о битвах исключительно в классных комнатах. Если хорошо меня попросишь, то я буду приглашать прославленных героев, и мы вместе будем внимать их занимательным историям.

— Я тебя почти ненавижу, — прошептала Катя и выбежала из кабинета.

— А я это переживу, даже не сомневайся, — проговорил я, покачав головой. — Как же мне надоели все эти мелкие склоки, кто бы знал!

— Ваше величество, — в кабинет заглянул Илья.

— Пусть Краснов с Розиным заходят, а ты проводи её высочество, чтобы она ненароком дорогу в свои апартаменты с какой-нибудь другой дорогой не перепутала, — велел я ему, сцепив руки за спиной.

— Слушаюсь, ваше величество, — Скворцов коротко поклонился и побежал выполнять приказ, а мои адъютанты зашли в кабинет.

— Ваше величество, — Розин вытянулся, а Краснов, паразит такой, спрятался у него за спиной.

— Саша, даже не пытайся, — сказал я ему, заставляя тем самым выйти вперёд. — Ты выше Филиппа и не сможешь встать так, чтобы я тебя не заметил. Что вы так бурно обсуждали?

Они переглянулись, но промолчали, принявшись разглядывать пол. Я смотрел на них, отмечая, что мундиры у обоих промокли, всё-таки дождь на улице. Наконец Краснов глубоко вздохнул и выпалил: — Я позавчера хотел вызвать на дуэль одного дальнего родственника князя Волконского. Николай Раевский и Филипп меня остановили, — добавил он тихо. — Сказали, что вам это не понравится.

— Что послужило причиной? — сухо спросил я, не отрывая от Краснова пристального взгляда.

— Этот… — Краснов запнулся, но так и не сумел найти определение своему оппоненту и продолжил, — усомнился в вашей мужественности, ваше величество. Сказал, что уже давно нет даже намёка на слухи о ваших подвигах среди дам, и что поэтому вы кидаетесь на ни в чём не повинных людей.

— Вот как? — я отошёл к окну. — Быстро они очухались, надо было всех титулов семейство лишить и конфисковать абсолютно всё, включая ночной колпак двоюродного дядюшки. Ну что же, в следующий раз буду умнее, — процедил я сквозь зубы. — Послезавтра придёшь в десять часов прямо к ежедневному докладу Александра Семёновича. Глубоко сомневаюсь, что он не в курсе подобных разговоров. И у меня возник резонный вопрос, почему не в курсе я? Повернувшись к своим адъютантам, я спросил: — Кто поддерживал этого придурка?

— Никто, — ответил на этот раз Филипп. — Это было в салоне у княгини Багратион. Она организовала вечер в честь прибытия в Москву. Но многие нас знают, и молчание может быть связано именно с этим.

— Как интересно… — я задумался. — А скажите мне, это вообще нормально: муж принял приглашение Марии Фёдоровны, а жена в этот же вечер устроила званый вечер в своём салоне?

Парни переглянулись и пожали плечами. — Всякое может быть, — осторожно ответил Краснов.

— Саша, я так понимаю, вы получаете очень много приглашений в разные салоны и чаще всего от прелестных женщин?

— Довольно много, — он кивнул. — Но мы практически всегда их отклоняем.

— Тогда предупреди меня, когда госпожа Багратион устроит свой следующий вечер. Я тоже хочу развеяться. Уже очень давно не позволял себе ничего подобного. Да и Елизавета Алексеевна вряд ли откажется немного развлечься, — медленно проговорил я. — Заодно и с хозяйкой салона познакомимся. Раз вы так резво побежали в том направлении, значит, дама способна поразить воображение?

— Екатерина Павловна — признанная красавица, — улыбнувшись, ответил Филипп.

— Вот в этом я нисколько не сомневаюсь, — ответил я ему. — Более того, я уверен, что и она об этом знает, и что ей об этом часто говорят. Кстати, а откуда у вас появилось свободное время? — спросил я как бы невзначай. — Вы же в подготовке к коронации непосредственное участие принимаете, или я что-то путаю?

— Завтра планируется что-то большое, — сразу же ответил Саша. — Ростопчин, Архаров и Макаров как на иголках. Впервые видел, чтобы Александр Семёнович ногти обкусывал. Даже Зимин взволнован. Так что нас отпустили отдыхать.

На завтра была запланирована операция по вычистке преступных притонов. Мне об этом на бегу сообщил Зимин, когда мы с Колей шли к классным комнатам. Архаров с Макаровым решили не ждать, чтобы не допустить утечки информации. Тем более что все необходимые данные у Архарова уже были. Именно поэтому я назначил Краснову явиться к докладу Макарова на послезавтра. А завтра я, как и они, буду ждать, чем же эта операция закончится, потому что, исходя из её результатов, будет планироваться дальнейшая полицейская реформа. Как бы тоже ногти грызть не начать, ожидая доклада.

— Ладно, идите отдыхайте, это тоже иногда нужно делать, — я махнул рукой, и Краснов с Розиным, коротко поклонившись, вышли из кабинета.

— Ваше величество, — дверь не успела закрыться, когда в неё проскользнул Илья. — Князь Багратион. С ним камер-паж Чернышёв.

— А Киселёв сбежал, что ли? — я усмехнулся. — Передай Чернышёву, что я благодарю его за проделанную работу, и отпусти. А Петра Ивановича пригласи зайти.

Багратион вошёл в кабинет стремительно. Остановившись, не дойдя до меня пары метров, он склонил голову, и практически сразу поднял её, глядя прямо, не отводя взгляда. Я, в свою очередь, рассматривал его.

— Ваше величество, меня разоружили…

— Вам вернут оружие на выходе, Пётр Иванович, — перебил я его, успокаивая.

— Или не вернут, если меня по каким-то причинам арестуют, — возразил он.

— А вас есть за что арестовывать? — я удивлённо поднял бровь. Багратион не ответил. Тогда я продолжил: — На вечере, устроенном её величеством вдовствующей императрицей, её высочество Екатерина Павловна и её высочество Анна Фёдоровна оказывали вам много внимания.

— И это было весьма неожиданно, ваше величество, — он смутился и теперь выглядел немного сконфуженно. — Хотя я не могу исключать, что их высочества выполняли задания проигрыша в дружеских фантах.

— Вы ушли. Почему? — я продолжал его разглядывать.

— Потому что я не предмет для насмешек, — у него порозовели скулы, а руки сжались в кулаки, но князь стоял прямо с гордо поднятой головой. — И не неприятное задание для фантов, даже если дело касается их высочеств.

— Это всё, что я хотел узнать об инциденте, — и я указал рукой на кресло. — Присаживайтесь, Пётр Иванович.

— Что? — Багратион явно растерялся. Похоже, он уже успел себе навоображать невесть что.

— Присаживайтесь, — повторил я с нажимом. — Я вас сюда позвал вовсе не о женских глупостях говорить. Вас называют учеником Суворова Александра Васильевича. Вот давайте и поговорим, чему именно вас научил Суворов, и что вы хотели бы переделать в нашей армии. Подойдя к двери, я приоткрыл её и сказал вскочившему Илье: — Приготовь нам кофе. Наш разговор может затянуться, и было бы неплохо слегка подкрепиться.

Глава 16

Фрол Кузнецов покосился на вход в дом, напротив которого стоял его экипаж, и потянулся.

— Эй, до Мещанской слободы довезёшь? — к нему подбежал молодой ещё совсем мужчина, одетый как мелкий чиновник.

— Отчего же не довезти, довезу, — добродушно ответил Фрол и поднял вожжи.

— Давай тогда немного подождём. Приятель мой должен подойти. Вот как подойдёт, так и поедем, — и он забрался в экипаж, пока возница не передумал. Мало ли, вдруг за то время, пока этого приятеля ждать придётся, выгодного клиента возница упустит.

— Недолго ждать-то? — Фрол повернулся и посмотрел на мужчину.

— Нет, скоро должен появиться, — ответил клиент и внимательно посмотрел прямо в глаза извозчику. — Через десять минут должен уже подойти.

Фрол чуть вздрогнул и повёл плечами, словно ему стало холодно. Отвернувшись от клиента, он принялся перебирать вожжи, бормоча себе под нос: — Это хорошо, что ждать недолго осталось. Это очень хорошо.

В то же самое время в окне дома, стоящего неподалёку, дрогнула тяжёлая штора, занавешивающая окно. Но даже очень внимательный взгляд не сумел бы разглядеть подзорную трубу, высунувшуюся в небольшую щель между шторой и стеклом.

— Ну что скажешь, Николай Петрович? — сидящий за массивным столом Макаров принялся раскладывать пасьянс. Он сильно нервничал, как и все, задействованные в операции люди, и ему нужно было чем-то занять руки и голову.

— Тут они, голубчики, — Архаров внимательно осматривал пустую улицу. Здесь никогда не было многолюдно, сейчас же только один извозчик стоял на бирже, ждал кого-то, скорее всего, загулявшего клиента. — Все три группы марвихеров и сам Лёнька-граф здесь отдыхать изволят. У-у-у, ворьё проклятущее! — у Архарова даже шея побагровела, когда он говорил про элитных карманников. — Я только не пойму, что у тебя, Александр Семёнович, за печаль здесь самолично присутствовать, да ещё и лучших своих людей именно для марвихеров отрядить?

— Есть у меня пара идей, — уклончиво ответил Макаров. — Но тут смотреть надобно. Слишком уж идея в голову интересная пришла. Я вот что тебе скажу, Николай Петрович, треть этих татей я у тебя заберу. Они мне как бы не нужнее твоего будут.

— Хочешь попытаться на службу привлечь? — Архаров, несмотря на некоторую неповоротливость, глупым никогда не был. И теперь он смотрел на начальника Службы безопасности, даже не скрывая удивления. — Только я скажу так, ничего у тебя не получится, Александр Семёнович. Это же такой паскудный люд, что таких только виселица сможет исправить. Но попробуй, чего уж там. Из-за десятка воров я с тобой бодаться точно не буду.

— И не надо, — Макаров улыбнулся и положил на стол очередную карту. — Пустое это из-за пустяков таких ругаться. Нам бы сейчас Москву немного безопасней сделать надобно, чтобы о коронации у всех гостей только самые светлые воспоминания остались. А твоя задача, Николай Петрович, сделать так, чтобы эта безопасность сохранилась.

— Вот этим мы с Вороновым и занимаемся, — проворчал Архаров и снова приник к трубе. — Молодой Пашка ещё, горячий. Но службу эту любит почти как я. Ты, Александр Семёнович, близок к его величеству, скажи мне только правду, как на духу, он собирается до ума полицейскую реформу доводить?

— Она у него на втором месте вместе с моей службой стоит. А на третьем — армия, — Макаров полюбовался сошедшимся пасьянсом. Даже разбирать жалко стало, так хорошо всё сошлось.

— Вот оно что, — Архаров на него покосился. — А что на первом, если не секрет?

— Да какой же в этом секрет, — Макаров вздохнул и собрал карты в колоду. — Об этом уже двор, почитай, недели две жужжит, не прекращая. Потому что на первом месте у Александра Павловича стоит пересмотр дворцовых должностей и сокращение их как бы не на две трети.

— Да ну? — Архаров покачал головой. — Дела… Но мы-то с тобой ко двору никакого отношения не имеем, у нас своей головной боли хватает.

— Ну что же, пора сигнал нашим людям, да… Макаров поднялся из-за стола, но тут Архаров его перебил, вскрикнув: — Какого лысого чёрта ты здесь делаешь⁈

— Что случилось, Николай Петрович? — Александр Семёнович нахмурился и подбежал к окну. Уже не заботясь о скрытности, он отодвинул штору и едва сдержался, чтобы не начать выражаться куда забористее, чем это сейчас делал Архаров.

К дому, где разместились марвихеры или по-другому карманники высшего пошиба, подкатил экипаж, и оттуда выскочил взъерошенный Сперанский. Вслед за ним вышел чиновник, отвечающий за эту проклятую нумерацию, которая стала для Михаила Михайловича делом принципа. Чиновник тащил с собой огромную книгу. Открыв её, он принялся что-то говорить Сперанскому. Секретарь императора его внимательно выслушал, кивнул и принялся кулаком стучать в дверь.

Сидевший на козлах извозчик смотрел на Михаила широко открытыми глазами. Эти глаза Макаров отсюда без подзорной трубы видел. Его пассажир высунулся из экипажа и, не скрываясь, посмотрел прямо на Александра Семёновича. Тот резким движением дал отмашку. Нужно было что-то решать, но решать быстро, и Макаров понадеялся на одного из лучших своих людей, которого прочил в начальники Московского отделения Службы безопасности.

Клим Щедров лихорадочно соображал, что же ему предпринять. Появление Сперанского запланировано не было, и Клим почти физически чувствовал, как тщательно подготовленная операция летит в тартарары. К нему обернулся сидящий на козлах Фрол, один из гвардейцев, прикреплённый указом императора Александра к новой Службе безопасности. Во взгляде Кузнецова был только один вопрос: — Что делать-то будем?

Из того дома, где на третьем этаже расположились Макаров и Архаров, выглянул гвардеец, а Клим смотрел на Сперанского, не решаясь принять какое-либо решение. Вообще-то это он должен был начать стучать в дверь и делать вид, что уже заждался приятеля и что ошибся адресом. Никаких облав в последнее время не было, и обитателя дома не должны были насторожиться.

А дверь Сперанскому тем временем открыли. Михаил Михайлович стоял таким образом, что загораживал весь обзор от двери, а мнущийся рядом чиновник с огромной книгой завершал картину. И Клим принял решение. Он снова высунулся из экипажа, махнул рукой гвардейцу, обозначая начало операции, и тут же прошептал, обращаясь к Фролу: — Ждём.

Сперанский тем временем смотрел на открывшего ему дверь молодого мужчину, не старше его самого, и никак не мог определить, к какому сословию тот относится.

— Что вам угодно, господа хорошие? — наконец спросил открывший мужчина, слегка растягивая слова.

— Секретарь его величества императора Александра Павловича, Сперанский, — представился Михаил. — Вы господин… — и он повернулся к чиновнику.

— Дом записан как собственность господина Красикова, — тут же ответил чиновник, что-то вычитав в книге.

— Вы господин Красиков? — Сперанский снова посмотрел на своего собеседника.

— Нет, — он покачал головой. — Я его друг, да, друг. А в чём, собственно, дело?

— Дело в том, что господин Красиков обязан был повесить на дом табличку с названием улицы и номером дома, — сквозь зубы ответил Сперанский. — И ему должно было прийти об этом уведомление.

— Я обязательно передам ему, если он запамятовал, — и мужчина принялся закрывать дверь, но Сперанский не дал ему это сделать.

— Вы должны также передать вашему другу, что срок исполнения — до завтра. А послезавтра сюда с проверкой придут уже гвардейцы. И да, номер этого дома тринадцать. Никаких самоуправств с номерами быть не должно. Это приказ императора.

— Какой номер? — мужчина перестал пытаться закрыть дверь. — Тринадцать? Нас что, в чёртовой дюжине поселили? — на его лице застыло такое зверское выражение, что Михаил невольно попятился.

В этот самый момент стоящий на бирже экипаж сорвался с места и развернулся прямо около Сперанского. Дверь в экипаже резко открылась, Михаила с чиновником и его книгой втащили внутрь, и экипаж сразу же сорвался с места. А на месте секретаря императора тут же вырос рослый гвардеец и ударом приклада отправил всё ещё стоящего в дверях мужчину внутрь дома.

— Облава! — успел заорать мужчина и тут же получил ещё один удар теперь уже в живот. Рухнув на пол, он схватился за живот и согнулся в три погибели, но стиснул зубы и даже не застонал.

— Зря орал, болезный, — весело сказал ему гвардеец, заходя внутрь, и из-за его спины тут же в коридор заскочили человек пять, а потом ещё несколько. — Дом-то окружён давно, чтобы ни одна ваша гнида сбежать не удумала, — и он, отправив лежащего на полу вора в глубокий нокаут, переступил через него и прошёл дальше.

Потерявший сознание вор, которого знали в криминальном мире как Лёньку-графа, ещё не знал, что в это же самое время в другие дома ворвались гвардейцы, полицейские-архаровцы и какие-то странные личности, одетые как мелкие чиновники. Не знал он о том, что в тех, других домах уголовников никто щадить был не намерен. Потому что приказ обязательно взять кого-то живым и без особых увечий поступил от начальника бывшей Тайной экспедиции только тем гвардейцам и полицейским, что брали обитателей только этого дома.

* * *

Сегодня с утра никаких дел запланировано не было, и чтобы чем-то занять время ожидания я просматривал сметы, подготовленные Ростопчиным. Это были фейерверки. Фейерверки и иллюминация. Всё было расписано красиво и роскошно, и портило это великолепие только одно: сумма. Я всё понимаю, коронация — это прежде всего политическое событие, но почти триста тысяч только на фейерверки⁈

Так, оставлю за собой иллюминацию, заодно проверим, как пожарные расчёты работают в режиме готовности. Горголи доложил, что благодаря делению Москвы на участки, предпринятые ещё Архаровым во время царствования Екатерины, им достаточно быстро удалось наладить первичную работу. Вот и посмотрим, как он её наладил.

А что с фейерверком-то делать? Конкурс какой-нибудь устроить, что ли? Ну вроде, кто круче всех бабахнет, тот получит портрет императрицы в алмазной оправе и коронационном одеянии. Неплохая, кстати, мысль. Такие мы портретики ещё в Петербурге наделали. Хороший подарок, довольно дорого и прилично. И не двести тысяч. Всё, решено, так и сделаем. Надо Ростопчина озадачить, чтобы донёс новость до богатых поданных, таких, как Шереметев, к примеру. Мы слабость к понтам пронесли сквозь века ещё со времён первобытных людей, так что…

Сделав пометку на бумагах, я отложил перо и посмотрел на часы. Как же долго тянется время, когда чего-то ждёшь!

— Ваше величество, — я посмотрел на Илью, как обычно неслышно прошедшего в кабинет.

— Какие-то известия от Макарова и Архарова? — спросил я.

— Нет, ваше величество, пока нет, — он покачал головой. — Также как нет вестей от Михаила Михайловича. Он сегодня решил посетить выборочно двадцать домов, разбросанных по всей столице…

— Он предупреждал меня, и я дал согласие на эту поездку, — прервал я Илью. — Ну пускай ещё раз убедится, что воз и ныне там. Но он молодец, что уж говорить, во всяком случае на бумаге всё уже привели в соответствие, за каждой улицей утвердили постоянное название, номера присвоили участкам, а не домам, что стоят на этих участках в настоящее время. И на каждую улицу завели специальную книгу, — я задумчиво смотрел на Скворцова. — Но ты всё это и так знаешь. Илья ничего не ответил, только поклонился. — Так что ты хотел сказать?

— Новиков Николай Иванович просит вас принять его, ваше величество, — ответил Илья.

— Просит принять? — я невольно нахмурился. — Он может входить ко мне без доклада, что-то с мальчиками?

— Нет, ваше величество, — ответил Илья. — Насколько я знаю, нет. И Николай Иванович простит вас принять его именно потому, что его дело не связано с их высочествами. Если я правильно его понял, то он хочет похлопотать о своём знакомом. Но о ком идёт речь, Николай Иванович умолчал.

— Интересно, — я задумался. — Вот что. Я, пожалуй, приму его, а потом хочу прогуляться. Найди Краснова и Раевского, они будут меня сопровождать, и вели седлать коня.

— Слушаюсь, ваше величество, — Илья поклонился и направился из кабинета. Я же, задумчиво глядя ему вслед, не удержался и, усмехаясь, проговорил: — Я на днях сделал потрясающее открытие.– Скворцов остановился у двери и посмотрел на меня с вежливым любопытством. — Как только ты был официально переведён в помощники моего личного секретаря, в тебе сразу увеличилась почтительность. Не поделишься, с чем это может быть связано?

— Сейчас мне есть что терять, — ответил Илья и улыбнулся.

— Понятно, — я только покачал головой. — Зови Николая Ивановича, не следует Колю и Мишу оставлять без присмотра слишком надолго.

Новиков зашёл в кабинет практически сразу, как только Илья вышел, словно под дверью ждал, когда его позовут или же пошлют подальше, прямиком к детским.

— Доброе утро, ваше величество, — Новиков поклонился и не слишком уверенно подошёл ко мне.

Я же в это время поднялся из-за стола и указал на два кресла, стоящие возле стены.

— Присаживайтесь, Николай Иванович, о ком вы хотите похлопотать? — спросил я, усаживаясь в кресло напротив Новикова.

— Я бы не назвал это хлопотами, ваше величество, — Новиков прямо посмотрел на меня. — У меня был свободный день вчера. Мы с графиней Ливен договорились присматривать за детьми раз в месяц и давать друг другу небольшой отдых.

— Я рад, что вы так ответственно подошли к вашим обязанностям, — я знаю об этой их договорённости и не возражаю. В конце концов, всем необходимо отдыхать.

— Вчера я провёл хороший вечер в компании старых друзей, в основном литераторов. С нами только Николая Карамзина не было. Он в последнее время чем-то чрезвычайно занят. Вроде бы хочет газету начать выпускать или альманах, я его не понял, а сам Николай Михайлович не вдавался в подробности, когда мимо меня пробегал. — Новиков на мгновение задумался, а потом вздохнул и продолжил: — Собрались мы в доме Дмитриева Ивана Ивановича, поговорили прежде всего о литературе, конечно. Многие весьма уважаемые поэты уже подготовили оды в честь вашей коронации.

— Да? — я задумчиво провёл пальцами по губам. — Думаю, что будет лучше, если вы соберёте все эти оды и передадите Николаю Михайловичу Карамзину. Полагаю, для них найдутся места в его альманахе.

— Это замечательная мысль, ваше величество, — Новиков улыбнулся. — Простите меня, но я немного волнуюсь, поэтому не перехожу непосредственно к делу, хотя мы уже поняли, что вы любите решать все проблемы сразу, не тратя время на светскую болтовню.

— Это не совсем так, — я смотрел на этого побитого жизнью человека, который нашёл в себе силы справиться с такими ударами. — Из светской беседы всегда можно почерпнуть нечто интересное и весьма полезное. Например, я узнал про оды разных писателей на коронацию. Ну а теперь, когда часть, отведённая под светскую беседу, пройдена, давайте вернёмся к делам. Что вы мне хотели рассказать, прося о встрече, Николай Иванович?

— Видите ли, ваше величество, Иван Иванович Дмитриев, тот самый, у которого мы все вчера собрались, посетовал на то, что наши чиновники, коих направляют на службу в Малороссию, Польский край, Лифляндию, Эстляндию и Курляндию, плохо подготовлены для этой службы. В том плане, что они не на должном уровне владеют немецким и латинским языками, — сообщил Новиков. — Иван Иванович прекрасно понимает, что связано это с острой нехваткой людей, способных выполнять чиновничьи обязанности в этих непростых губерниях. Но он ещё Павлу Петровичу неоднократно писал, что можно же в таком случае сделать хорошие переводы Литовского Статута и сборника законов магдебургского права, коими чиновники обязаны пользоваться в своей работе. Те переводы, что имеются, крайне неудовлетворительные и…

— Так, стоп, — я поднял руку и помотал головой. — Остановитесь, Николай Иванович. А я попытаюсь разобраться в том, что вы мне уже сказали. Иван Иванович кем служил, когда Павлу Петровичу столько хорошего писал? Я что-то запамятовал.

— Обер-прокурором третьего департамента Сената, — ответил Новиков, посматривая на меня с настороженностью. — Он как раз был направлен в Малороссию, чтобы проверить, как там обстоят дела. В том числе как судебные дела ведутся.

— Отлично. Значит, Иван Иванович знает, о чём говорит, и самое главное, разбирается в вопросе, — я мысленно прокрутил то, что сказал мне Новиков изначально.

— Иван Иванович Дмитриев чрезвычайно образованный человек. Он получил великолепное образование и изучал юриспруденцию в Европе, — ещё более осторожно ответил Новиков.

— Ну-да, ну-да, — я прищурился. — Я многое могу понять, Николай Иванович. Я вообще считаю самого себя довольно понятливым малым. Но вот сейчас я никак не могу сообразить, а зачем чиновникам в провинциях Российской империи знать или хоть как-то разбираться в положениях права, никоим образом Российскую империю не затрагивающих? Также я не понимаю, для чего этим чиновникам иметь перевод этого самого Латвийского Статута. Или вы вслед за Иваном Ивановичем хотите сказать, что в провинциях Российской империи существует какой-то ещё закон, кроме законов нашей с вами Отчизны? Я правильно понял то, что вы попытались до меня донести?

— Я как-то не задумывался над этим, — внезапно произнёс Новиков, а я вскочил с кресла и прошёлся по кабинету.

— А должны были задуматься, Николай Иванович. В конце концов, вы являетесь воспитателем Великих князей, и именно вы в конечном счёте повлияете на их знания этого мира, — я резко развернулся и посмотрел на Новикова в упор. — Как это получилось, и почему никто не позаботился о том, чтобы на всей территории Российской империи все чиновники опирались на единый закон? Нет, я мог бы понять претензию Ивана Ивановича к тому, что нашим чиновникам, кои сейчас несут службу в Малороссии, никто не потрудился перевести законы Российской империи на французский язык, и из-за этого многие дела тормозятся. Это я действительно мог бы понять. Но бога ради, зачем им нужно знать Литовский Статут или магдебургское право, если они не дипломаты, или знание этих законов не нужно лично им для общего развития?

— Я не могу ответить на этот вопрос, ваше величество, — Новиков выглядел несчастным. Похоже, он рассчитывал на немного другую реакцию, но что поделать… А вот то, что он открыл мне на очень многое глаза, это не поддаётся сомнению. — Данные регионы всегда пользовались особым расположением.

— И зря, — грубо оборвал я его. — Из-за этого особого положения очень легко почувствовать себя особенным. Я глубоко задумался. Если дела действительно так обстоят, и в той же части Польши, что сейчас принадлежит Российской империи, плевать хотели на законы и продолжают использовать свои, то вполне понятно, почему от той же Польши всегда шли какие-то проблемы. Этакая вседозволенность, а, скорее всего, просто наплевательское отношение со стороны центра, никогда и никого до добра не доводило.

— Но так всегда было, ваше величество, я про особый статус говорю, — напомнил мне ещё раз Новиков.

— Скажите, Николай Иванович, а что внезапно случится, если этот особый статус исчезнет? — спросил я, опустив руку и коснувшись кармана, в котором лежала табакерка.

— Я не могу знать, ваше величество. Бунт?

— Им не нужен повод, чтобы бунтовать, — ответил я, подходя к окну. — Именно поэтому мы так много войск там держим. И тогда возникает другой вопрос, а зачем мы в таком случае столько войск там держим, если никакие «особые статусы» не помогают, и в этих провинциях вечно кто-то чем-то недоволен? Особенно среди знати. Вот что, Николай Иванович, — я повернулся к нему, — передайте по-дружески Ивану Ивановичу, чтобы он составил мне точный перечень тех губерний и областей Российской империи, где действует «особый статус». С перечислением «особенностей» и тех законов, которые там действуют. Как только Михаил Михайлович Сперанский разберётся с нумерацией домов здесь, в Москве, он сразу же напишет приказ об этом, а пока пускай Иван Иванович доброе дело сделает. А то, как оказалось, я в этом вопросе мало что понимаю. И, скорее всего, именно потому, что «всегда так было», и зачем в связи с этим что-то менять, — сказал я мрачно и посмотрел на улицу. Этот бесконечный клубок каких-то мелких проблем, казалось, никогда не закончится.

— Я могу идти, ваше величество? — тихо спросил Новиков, и я вздрогнул, настолько глубоко погрузился в свои мысли.

— Да, Николай Иванович, идите, — я его отпустил и снова повернулся к окну. Надо бы намекнуть Макарову, чтобы усилил работу именно в этих губерниях. Пора заканчивать с этой вольницей. Но прежде хорошо бы самых горластых и непримиримых выявить и, если понадобится, изолировать. Мне ещё к войне готовиться. Я не должен беспокоиться и в каждом бароне или шляхтиче Мазепу пытаться разглядеть. Зачем мне это нужно? У меня для этого Макаров есть.

— Ваше величество, — в кабинет заглянул Илья. — Конь осёдлан.

Я ему не ответил, ещё раз посмотрел в окно и вышел из кабинета. Во дворе меня уже ждал отряд сопровождения и адъютанты. Привычку Сашки болтаться где-то в одиночестве или с минимальным количеством сопровождающих я не только не перенял, но даже думать запретил себе о таком. Ничего с людьми не случится, если они не смогут за моё стремя подержаться. А вот кучу совершенно ненужных неприятностей можно будет избежать.

Вскочив в седло, я принял поводья из рук конюха, державшего Марса. Развернув коня в направлении ворот, кивнул Краснову и Раевскому, подъехавшим в этот момент ко мне.

— Куда поедем, ваше величество? — спросил Раевский, в то время как Краснов мялся и не решался мне что-то сказать.

— Поехали до Кремля, — подумав, ответил я. — Успенский собор одновременно посмотрим, да я попытаюсь представить себе, как будет выглядеть иллюминация. Саша! — Краснов вздрогнул и посмотрел на меня. — Говори.

— Вы просили напомнить, ваше величество, завтра у княгини Багратион будет вечер. Она назвала его литературным, говорит, что будет присутствовать много поэтов, — ответил Краснов и замолчал. Я продолжал на него смотреть, и он добавил: — Я не знаю, что мне делать, ваше величество. И Филипп не знает. К нам уж дважды подходили некие придворные и намекали на какие-то услуги, а то и вознаграждение, если мы шепнём вашему величеству, что они идеально подходят для занимаемых должностей.

— Да что ты⁈ — я внезапно почувствовал, как у меня поднимается настроение. — А тебе, Николай, неприличных предложений не делали?

— Господь миловал, — и Раевский перекрестился, глядя на Краснова шальным взглядом.

— Ничего, скоро сделают, — хохотнул я. — Поехали до Кремля, а по дороге обсудим, как вы будете реагировать. Потому что на дуэль этих господ вызывать не рекомендуется, я этого не одобрю, — и я направил коня к воротам, чувствуя, как понемногу отступает напряжение. Если бы что-то пошло не так, Архаров или Макаров уже доложили бы, так что можно пока немного расслабиться.

Глава 17

Лёнька-граф поднял голову и посмотрел правым глазом на зашедшего в камеру гвардейца. Смотрел он только правым глазом, потому что левый заплыл и совсем не открывался. Это тот, самый первый удар, что вырубил его, оставил ещё и такой вот сюрприз на долгую память. Когда Лёнька очнулся в том проклятом доме, то уже почти всё закончилось. Здесь проживали практически одни карманники и парочка мошенников, а они мало что могли противопоставить вооружённым гвардейцам. Сам же Лёнька в драку не полез, только отполз тихонько к стеночке, чтобы не затоптали да не сломали чего просто так, по ходу. А Архаровцы могли, недаром про них слава такая нехорошая ходила.

— Вставай, чего сидишь? — рявкнул гвардеец, останавливаясь в двух шагах от Лёньки. Бить, правда, не спешил, но чёрт его знает, может, у него настроение хорошее?

Лёнька начал подниматься со своего соломенного тюфяка, стараясь не раздражать гвардейца, чтобы не отхватить сапогом в качестве ускорения, но всё-таки не удержался и спросил: — А что, сейчас гвардия преступников охраняет?

— Вот ещё! — гвардеец усмехнулся. — Много чести будет. В полицейских околотках свои люди имеются. Это вас Александр Семёнович зачем-то забрал, тебя и ещё шестерых таких же. Ну у нас-то татей почти и не встречается, а заговоры в основном благородные плетут. Так что тут да, тут гвардия.

— Зачем нас Александр Семёнович забрал? — тихо спросил Лёнька, у которого волосы на затылке зашевелились от этих слов. Если от Архарова и его следователей он знал, что ждать, то вот за каким лядом они понадобились Макарову, оставалось загадкой. Богатое воображение тут же принялось рисовать картины, одна страшнее другой. Лёнька даже покосился на своего охранника. А может, сейчас рвануть в дверь? Пусть лучше пристрелит, всё мучений меньше на его, Лёнькину долю выпадет.

— Ты даже не смотри в ту сторону, — довольно добродушно улыбнулся гвардеец. — Сбежать всё одно не сможешь, а по шее получишь. Оно тебе надо? И пошевеливайся уже, я тебя тоже долго ждать не намерен.

— Куда меня? — Лёнька облизал пересохшие губы, настороженно поглядывая на охранника.

— Как это куда? В дознавательскую, — гвардеец даже удивился, словно спросить хотел, а куда ещё его можно было девать? Сразу на виселицу тащить? Молодой-то император от казней не шарахается, вон скольких предателей не пожалел. Но совсем уж без суда не стали бы вешать. Тогда бы просто в живых при облаве не оставили, чтобы не возиться.

Сам Лёнька в это время, когда предателей казнили, в Берлине промышлял, но даже там слышал перешёптывания, когда на прогулки выходил по паркам, где аристократы любили променад совершать. Но ему тогда не до сплетен было, он «работал». А сейчас внезапно пожалел, что мало тех разговоров послушал. С другой стороны, зачем-то их всё-таки забрали и притащили сюда? Правда, он так и не понял, куда именно привезли. Везли-то в закрытой карете, а вытащили во внутреннем дворе. Но по отдельным признакам Лёнька пришёл к выводу, что это вотчина Макарова и его людей на Большой Лубянке. А слова гвардейца, что Александр Семёнович забрал их у Архарова, подтверждали догадки вора.

Приятелей своих Лёнька больше не видел. Их бросили в одиночные камеры, и больше никто к нему не приходил до этого момента. Правда, накормили. Да ещё и довольно сытно. И вода в камере в небольшой бочке стояла, и кружка имелась. Вода была свежая, не тухлая, и Лёньку больше всего поразило именно это почти человеческое отношение к заключённым. Ну, тут такое, гвардеец же говорил, что они в основном с благородными людьми дело имеют, а для дворян и такая камера просто ужас-ужас, наверное.

Его провели по длинному коридору, но из подвала, где и находилась тюрьма бывшей Тайной экспедиции, они не выходили. Возле одной из дверей стояли ещё несколько гвардейцев, но они как-то неуловимо отличались от того, кто привёл сюда Лёньку. То ли выправка у них была лучше, то ли ещё что. А может, быть порода, что на мордах читалась на раз и выделяла этих молодцов от остальных.

— Ого! — негромко произнёс гвардеец и покосился на Лёньку. — Это чего же ты натворил такого, парень, что к тебе такие люди пожаловали?

Один из гвардейцев, что стоял, прислонившись спиной к стене и поигрывал длинным кинжалом, резко развернулся к ним.

— Оставайся здесь, я сам заключённого в дознавательскую проведу, — сказал он, выпрямляясь неуловимым движением и подходя к Лёньке и его конвоиру.

— Да что он такого натворил-то? — охранник посмотрел на своего подопечного с любопытством.

— Нам не докладывали, — этот слишком холёный гвардеец скупо улыбнулся и кивнул Лёньке. — Иди впереди и без глупостей. Соколов, дверь открой, — негромко приказал он, и стоящий у двери гвардеец толкнул её, а когда мимо него проходил Лёнька, демонстративно положил руку на рукоять пистолета.

Вор входил в дознавательскую, ощущая, как предательски дрожат руки. Он печёнкой чувствовал, что его в этой комнате не ждёт ничего хорошего.

— Я сделал сегодня удивительное наблюдение, Александр Семёнович, — донёсся до Лёньки глубокий мужской голос. — О предназначении некоторых мест и даже зданий.

— И что же это за наблюдение? — задал вопрос второй мужчина. Прямо в лицо вору бил свет, идущий от свечей, и Лёнькины глаза пока не привыкли к этому яркому свету после тёмной камеры и коридора, поэтому говорящих он не видел.

— Есть такие здания, которые предназначены для чего-то одного, словно их кто-то свыше назначил быть, к примеру, храмом или тюрьмой. Вот взять это место. Как Пётр Великий отдал его Тайной канцелярии, так оно постоянно возвращается к вам, Александр Семёнович. Уж что только с ним ни делали, даже грузинскому царевичу отдавали для проживания, ан нет, снова вы с вашими головорезами здесь хозяйничаете. — Мужчина замолчал, а потом добавил: — Я готов поспорить, и спор свой переадресовать потомкам, что и через двести лет и даже более это место на Лубянке всё равно будет принадлежать Службе Безопасности. Такая вот у него судьба.

— Не буду спорить, ваше величество, тем более что наш гость уже скоро заскучает, — Лёнька в это время проморгался и сумел разглядеть говоривших. И если один из них, невысокий, плотный мужчина, которому на вид было уже далеко за сорок лет, не произвёл на него сильного впечатления, то вот второй, молодой, чуть больше двадцати, высокий, подтянутый блондин заставил попятиться. Потому что император был императором даже для лихих людей.

Сердце сделало кульбит и забилось где-то в горле, и вор с ужасом почувствовал, что становится тяжело дышать. Внезапно он осознал, что имел в виду гвардеец, доставивший его сюда, когда спрашивал, что же он такого страшного натворил, если сам император приехал, чтобы посмотреть на него.

— Александр Семёнович, этот ваш вор сейчас упадёт в обморок, — в голосе императора появилась лёгкая досада. — И чтобы привести его в себя, нужно будет приложить массу усилий. И самое главное — времени. А у меня его нет, я и так выкроил пару часов на эту встречу. Из вашего доклада, кстати, выкроил.

— Я понимаю, ваше величество, но не переживайте, эти господа чрезвычайно живучи и крайне редко не справляются с волнением до такой степени, что делаются без чувств, — ответил ему, по всей видимости, Макаров. Но, несмотря на заверения, сам Александр Семёнович не был уверен в Лёнькиной крепости, потому что шагнул к нему, схватил за шиворот и без малейших сантиментов швырнул на стул, стоящий чуть в стороне от стола.

— Красавец, — император вышел из тени, и теперь Лёнька смог рассмотреть его более внимательно. — Это его так при задержании отделали? — спросил он, жёстко ухватил Лёньку за подбородок и повернул его голову к свету так, чтобы видеть подбитый глаз.

— Это он дверь открыл Михаилу Михайловичу, — любезно пояснил Макаров.

— Вот оно что, — Александр отпустил его лицо и сел неподалёку.

— Я не… — Лёнька с ужасом осознал, что горло так сильно пересохло, что он не может вымолвить ни слова.

Макаров взял со стола стакан, плеснул в неё воды и протянул вору.

— Пей, и начнём, пожалуй. Ты же слышал, у его величества очень много дел и крайне мало времени, — сказал глава Тайной экспедиции, или как там сейчас звалась эта страшная служба. При этом, в отличие от императора, садиться он явно не собирался, а стоял напротив Лёньки, скрестив руки на груди.

* * *

Прогулка до Кремля и обратно не заняла много времени. Я только глянул на кипевшую работу по подготовке к торжеству, одно строительство трибун чего стоило, и практически сразу развернулся обратно. Нужно будет осмотру целый день посвятить и Ростопчина с собой взять, чтобы он пояснения давал по ходу, потому что я практически сразу потерялся и не смог с ходу сообразить, для чего это делается. Но осматривать всё придётся, да и репетицию в обрезанном виде провести, чтобы на углы не натыкаться, а идти именно туда, куда нужно твёрдым шагом, как и подобает императору. Приняв решение, я развернулся в сторону Коломино.

Уже подъезжая к воротам дворца, мы догнали карету, шустро отъехавшую в сторону и остановившуюся, давая дорогу моему небольшому отряду. Карета была мне незнакома, но раздававшиеся из неё вопли заставили меня затормозить, потому что в одном из голосов я узнал своего секретаря. При этом всегда спокойный и малоэмоциональный Сперанский чуть ли не матом крыл своего собеседника. А тот, надо отдать ему должное, почти спокойно пытался Михаила Михайловича утихомирить. Это было что-то новенькое и не могла меня не заинтересовать. Натянув поводья, я остановил коня и повернулся к Краснову.

— Саша, что там происходит? — и указал ему на карету.

Краснов быстро спешился и, подбежав к карете, рванул дверь на себя. Шум голосов мгновенно стих, а мой адъютант заглянул внутрь и быстро проговорил: — Я совершенно не понимаю, что здесь творится, и почему, Михаил Михайлович, вы такой потрёпанный, словно из окна спальни сигали, когда муж прелестницы не вовремя домой заявился. И потому, думаю, что вы его величеству сами доложитесь, коль скоро умудрились его внимание криками бесноватыми привлечь.

Краснов вынырнул из кареты, а следом оттуда вылез действительно изрядно растрёпанный Сперанский. Он раздражённо одёрнул полы своего тёмного сюртука и злобно глянул в карету.

— И если вы думаете, Клим Олегович, что я не пожалуюсь его величеству, то вы глубоко заблуждаетесь! О таких вещах нужно предупреждать заранее, а не хватать и не засовывать в карету государственных служащих, всего лишь выполняющих свою, надо сказать, совсем нелёгкую работу!

— Ну уж нет, Михаил Михайлович, я не позволю вам выставлять нас с Александром Семёновичем в неприглядном свете перед его величеством только потому, что вы, как особа, приближённая к императору, можете сделать это. Его величество должен услышать обе стороны, и это как минимум! — из кареты выскочил молодой человек моего возраста. Он был одет почти также, как и Сперанский. Красивое лицо с тонкими чертами, шатен, наверняка пользуется успехом у женщин. Кто он такой, что у него произошло со Сперанским, и как во всём этом замешан Макаров?

— Мне интересно только одно, — Раевский подъехал ко мне чуть ближе и наклонился в седле так, чтобы я его слышал, говоря вполголоса. — Они вообще поняли, что сказал Краснов? И осознают ли, что вы, ваше величество, сейчас смотрите на них?

— Думаю, что это очень легко выяснить, — ответил я также тихо, а потом слегка повысил голос. — Миша, в мой кабинет, быстро. И своего приятеля с собой захвати. Я не собираюсь выслушивать ваши вопли на улице под взглядами сотен глаз.

Тронув коня пятками, я практически рысью преодолел оставшиеся пару десятков метров, даже слегка опередив свою охрану. Когда мы спешивались во дворе, на меня всё это время бросал быстрые взгляды недовольно сопящий Бобров.

— Юра, не смотри так, эти двое меня слегка вывели из себя. В своё оправдание могу сказать, что не думаю, будто мне здесь что-то угрожает. И обещаю, что впредь никогда больше так не поступлю, — сказал я ему, прекрасно понимая причины его недовольства.

— Не нужно так делать, ваше величество, — ответил Бобров. — Мы все здесь жизни не пожалеем, чтобы защитить ваше величество, но не нужно усложнять нашу задачу, — он коротко поклонился и быстро отошёл в сторону.

Вообще Бобров прав, Зимин выстраивает работу собственной службы безопасности императорской семьи с нуля. И я ничем не мог ему помочь, потому что ни черта не силовик и плохо представляю, как всё должно крутиться на самом деле. Зимин вместе с Бобровым постоянно экспериментировали и наилучшие результаты фиксировали в уставе службы, который всё ещё формировался и пока не был утверждён окончательно. И единственное, что на данном этапе от меня требовалось — не мешать. Конечно, особое рвение я сразу пресекал на корню, и к некоторым вопросам мы не возвращались, но в основном они действовали довольно деликатно и вполне грамотно. И пока это была единственная служба, к которой у меня не было претензий.

Именно поэтому я только головой покачал, но даже не подумал одёрнуть Боброва и не счёл ниже своего достоинства извиниться за то, что нарушил ему строй. Но Сперанский действительно немного выбил меня из колеи. Что у них произошло, в конце концов⁈

Решив не ломать голову раньше времени, я быстро пошёл в кабинет, чтобы там дождаться Сперанского и того Клима Олеговича, с которым Миша выяснял отношения.

Зайдя в приёмную, я столкнулся с выходившей оттуда Лизой. Она слегка хмурилась, но когда увидела меня, то облегчённо улыбнулась.

— Только не говори мне, что что-то случилось, — сказал я с ходу, поднеся её руку к губам.

— Нет, просто Илья сказал, что ты уехал в Кремль посмотреть на приготовления, и я немного расстроилась, потому что тоже хотела в этом случае поехать с тобой, — ответила Елизавета. — Коронация уже скоро, и я так волнуюсь, что ничего не могу делать, — пожаловалась она.

— Я тебя понимаю, — ненадолго задумавшись, быстро прикинул варианты. — Вот что, а давай ты взвалишь на себя контроль за подготовкой. Будешь каждый день ездить в Успенский собор, в Кремль и везде, куда нужно, и стоять у Ростопчина над душой. А когда всё будет относительно готово, тогда и проведём небольшую репетицию хотя бы в соборе, чтобы в ногах и мантиях не путаться. Это кроме того, что каждый из нас должен знать, куда пойти, где колени преклонить и тому подобные мелочи.

— Да, думаю, что так будет хорошо, — она провела пальцем по лбу. — И тебе не придётся отвлекаться от дел. Лиза слабо улыбнулась, а потом, вздохнув, добавила: — Но я не только тебя навестить пришла. У нас возникла проблема, о которой почему-то никто из нас не подумал. За всеми заботами она просто вылетела из головы.

— И что же за проблема?

В приёмную ввалились Сперанский и тот самый Клим Олегович. Они так злобно смотрели друг на друга, что Елизавета закусила губу и быстро ответила: — Короны. Мария Фёдоровна сегодня очень злорадно напомнила мне, что, судя по всему, нам придётся короноваться в их коронах. То есть, это, конечно, не проблема, но обычно у каждого императора и императрицы была своя. В любом случае времени что-то сделать уже нет, так что…

— М-да, — вот теперь я нахмурился.

Если одеждой на это мероприятие мы озаботились, то про короны нам никто не напомнил, а у меня голова уже не способна хранить абсолютно все мелочи. И так пришлось буквально с боем выбить себе парадный мундир на коронацию. Скромно и со вкусом. А то Сашка, как оказалось, мечтал короноваться в самой первой форме Преображенского полка. Мол, ближе к народу и господам офицерам. И мне с трудом удалось переубедить портного, что я передумал. Потому что мантия вот конкретно с той формой смотрелась, мягко говоря, не очень.

Дверь распахнулась, и в приёмную быстрым шагом вошёл Макаров. Он перевёл дыхание и остановился, глядя тяжёлым взглядом на Сперанского. Ага, всё-таки Александр Семёнович к этим двум имеет отношение!

— Лизонька, расскажи Ростопчину Фёдору Васильевичу про наш конфуз. Он человек шустрый, может быть, сумеет что-нибудь придумать за оставшееся время, — быстро проговорил я.

— Да, я так и сделаю, — Лиза наклонила голову, чтобы уйти, но я её остановил.

— Завтра княгиня Багратион даёт вечер, поговаривают, что на нём будет много литераторов. Не хочешь посетить его? Всегда интересно познакомиться с людьми, которые могут поспособствовать появлению в Российской империи хорошего образования.

— Это будет чудесно, — и она радостно улыбнулась. Мы настолько редко выделяли себе время для различных вечеринок, что даже вот такие незначительные стали уже Елизаветой восприниматься как праздник. Надо себе установку дать, что ли, хотя бы раз в неделю в люди выбираться. Главное, время на это где-то выкроить.

Елизавета выпорхнула из приёмной, а я кивком указал переминающимся с ноги на ногу мужчинам на кабинет.

— Ну что же, пойдёмте послушаем, что же привело Михаила Михайловича в столь нервное состояние.

* * *

— Знакомьтесь, ваше величество, Леонид Крюков. Архарову Николаю Петровичу известен больше как Лёнька-граф. Как по отчеству, если честно, не знаю, — Макаров развёл руками. Я же в это время разглядывал лицо Крюкова, стараясь не обращать внимания на заплывший глаз. Тонкие черты, тёмные волосы хорошо подстрижены, не заплывший карий глаз смотрит настороженно. Он явно не знает, что его ожидает, и именно это незнание заставляет вора нервничать. Ну что же, его действительно можно принять за графа, кем он и представляется за границей. Надо ещё послушать, как он говорит. Если речь правильная, то не зря он кличку свою получил.

— Ты отчество своё знаешь? — спросил я у Лёньки. Тот вскинулся и так уставился на меня, что, кажется, даже заплывший глаз приоткрылся.

— Иванович, — когда я уже думал, что он мне не ответит, прохрипел Лёнька. Он, похоже, кричал, горло сорвал, потому что другого объяснения его хрипу я не нахожу. Но так ведь именно он дверь открыл Мише, а заодно гвардейцам и архаровцам. Скорее всего, корешей предупредить хотел. — Я не приблудный, — внезапно добавил Лёнька. — Отец мой, Иван Григорьевич Крюков, младшим коллежским асессором был, при экспедиции иностранных дел служил секретарём и переводчиком. Его уже даже на присвоение потомственного дворянства подали, но тут мать померла от чахотки, и…

— И папа спился, — задумчиво ответил я за него. Лёнька только кивнул, недоумённо глядя на меня. — Сколько тебе было лет, когда на улицу попал?

— Тринадцать, — немного подумав, ответил Лёнька. — Меня сразу Маркиз приметил. Я же иностранные языки знаю, грамоте обучен. Да и морда, говорят, смазливая. Он меня в обучение взял.

— Понятно, — я повернулся к Макарову. — Именно поэтому вы на марвихеров настроились, Александр Семёнович?

— Среди них нет неграмотных, ваше величество. Чтобы в высшем обществе промышлять нужно хотя бы отдалённо напоминать дворянина. Или, на худой конец, чиновника с личным дворянством, — ответил Макаров.

— Н-да, такие кадры пропадают, — я задумчиво потёр подбородок. — Но как быть с их страстью к воровской романтике? Опять же «свобода» и подобные бредни, которые им сызмальства вбивают в головы… Ладно этот, с ним ещё можно поработать, он уже в таком возрасте к ним попал, что… — я замолчал и снова осмотрел настороженно следящего за каждым моим движением вором.

— Нужно просто сделать такое предложение, от которого они не смогут отказаться. Если к полевой работе не будут годны, то хотя бы как учителя в моей школе сгодятся, — и Макаров расплылся в блаженной улыбке. Вот же помешанный человек! Но это он, конечно, хорошо придумал, знать бы только, как на этих людей можно повлиять. — Собственно, поэтому я и попросил вас прийти и с Леонидом Ивановичем познакомиться. Возможно, именно вы, ваше величество, подскажете те самые слова, что заставят его отринуть воровскую жизнь и посвятить себя служению Родине.

— И всё-таки почему именно они? — я смотрел на Макарова вопросительно, стараясь понять его логику.

— Как показал пример Горголи Ивана Саввича, у наших дворян есть один маленький недостаток, — проговорил Александр Семёнович, не отводя пристального взгляда от нервничающего всё больше Лёньки. — Они частенько начинают ощущать неуместную щепетильность, коя способна навредить тщательно продуманному делу. Я ведь половину писем у мадемуазель Шевалье не нашёл; она успела их сжечь, пока я прибежал к ней в дом, терзаемый странными предчувствиями. А вот у Крюкова таких проблем не возникнет, он уже давно со своей совестью договорился. Да и навыки незаметно забирать нужные им вещи у марвихеров развиты на небывалом уровне. Они ведь не простые карманники. Если надо будет поближе к спальне оказаться, где дама в сейфе хранит драгоценности, то наш Лёнька и обольстить эту даму сумеет, и разговорить, если понадобится. Да, Лёня? Я всё правильно о тебе и твоих приятелях говорю? А то ведь могу ошибаться, мне так про вашу братию Архаров Николай Петрович поведал.

— О чём вы таком говорите? — прохрипел Лёнька.

— Александр Семёнович считает, что ты обладаешь нужными качествами, чтобы выполнять деликатные поручения на службе в его ведомстве, — я поднялся со стула и встал так, чтобы он видел только меня. Это вор почему-то странно на меня реагировал, смотрел, как кролик на удава, когда я к нему обращался. — Это странно, не слишком понятно, но возможно, чего уж тут. Наш Николай Петрович Архаров пользуется большим авторитетом у французского министра полиции Фуше. Они даже переписываются, советы друг у друга спрашивают по своей нелёгкой работе. Именно пример господина Фуше подсказал Александру Семёновичу идею попробовать взять вас к себе. — Я задумался. О своей гениальной идее мне Макаров вчера рассказал во время разборок со Сперанским, ставшим жертвой полицейского произвола и несогласованности в работе разных служб. — Николай Петрович нам эту историю как анекдот, конечно, рассказал, но Александр Семёнович всё же разглядел в ней некое зерно. Года два назад в полицию Парижа обратился некий господин Видок. Этого господина долго искали, чтобы на виселицу отправить за все его художества, но тот явился сам и, заявив, что хорошо с преступниками может бороться только преступник, потребовал себе работу. Он именно потребовал работу, представляешь? Жуткий нахал! Но Фуше почему-то решил принять его предложение. И неожиданно получил весьма неплохие результаты.

— Вы хотите, чтобы я помогал искать преступников? — Лёнька недоверчиво смотрел на меня.

— Нет, конечно, — я даже фыркнул. — У Александра Семёновича преступники очень интересные, и их искать не надо, они обычно не скрываются. Работать тебе предстоит, если согласишься, почти по специальности: обольщать дам, втираться в доверие господам, только вместо драгоценностей воровать секреты, особенно написанные в разных документах. А также слухи и разговоры. Да, работать предстоит в большинстве своём за границей. И получать за это жалование.

— Это невозможно, — прохрипел Лёнька.

— И я думаю, что это невозможно. Мы даже с Александром Семёновичем небольшое пари заключили. Лично я считаю, что проще переломать тебе все пальцы по одному, чтобы воровать больше не мог, и выкинуть на улицу. Мы же не душегубы какие, чтобы жизни всех подряд лишать, — сказал я насмешливо.

Вот теперь в его глазу плескался самый настоящий ужас. Нет, он не боялся умереть. Воры прекрасно знали, что могут закончить свой век на виселице. Но вот то, что я предложил сделать с его руками, это было для вора гораздо хуже смерти. Не зря раньше ворам кисть рубили и отпускали восвояси. Руки — это их рабочий инструмент, без них они никому не нужны, и участь у таких воров очень незавидная.

— Ну что вы, ваше величество, я думаю, что всё же смогу найти те слова, что заставят Лёню подумать над моим предложением, — мягко прервал меня Макаров. — Время у меня есть, всё равно с таким лицом его пока в люди выпускать нельзя.

— Что же, попытайтесь, Александр Семёнович, попытайтесь, — я с сомнением покачал головой. — Я первый принесу вам извинения, если у вас всё получится. Вытащив часы, я демонстративно посмотрел на них: — Я бы с удовольствием побыл здесь ещё, но время поджимает. Александр Семёнович, жду вас с докладом завтра. — Повернувшись к Лёньке, всё ещё смотревшему на меня, я снова обратился к нему: — Переубеди меня, Леонид Иванович. Докажи, что мы с Архаровым не правы, и вор — это не навсегда, не до самой смерти.

Я резко развернулся и вышел в коридор, Макаров вышел следом, оставив Крюкова подумать в одиночестве.

— Надеюсь, вы не думаете, Александр Семёнович, что они все могут измениться в одночасье? — спросил я Макарова, натягивая перчатки.

— Нет, разумеется, ваше величество, — он улыбнулся. — Николай Петрович прекрасно знал, кто именно находится в доме. Я отобрал шестерых из всего этого сброда. Только таких, как Крюков. Кто не родился среди воров, а пришёл туда и всё ещё помнит ту прежнюю жизнь.

— Ну что же, я могу пожелать вам только удачи. Вроде бы мне удалось его заинтересовать, теперь дело только за вами.

Макаров коротко поклонился и зашёл в дознавательскую, я же повернулся к Краснову.

— Саша, будешь с Филиппом сопровождать нас с Елизаветой Алексеевной к княгине Багратион. Да, найди князя Петра Ивановича и передай ему, что я буду ужасно разочарован, если не увижу его на вечере, устроенном его супругой.

И я стремительно направился по коридору прочь из этих застенков, которые, если память мне не изменяет, всегда принадлежали Службе безопасности, как бы она в какой промежуток времени ни называлась.

Глава 18

Княгиня Багратион оглядела гостиную, постепенно заполняющуюся гостями. Она не любила Москву, да и оставаться в России после коронации была не намерена. Хорошо хоть сейчас в старой столице собрался весь свет. Да и иностранных гостей много, есть кого пригласить в качестве почётного гостя и «основного блюда».

— Арман, я так рада вас видеть, — в свете множества свечей платье из индийского муслина казалось полупрозрачным. И хотя его покрой вовсе не был вульгарным, но все присутствующие в зале мужчины тем не менее вполне могли полюбоваться прекрасными формами княгини, признанной красавицы.

— Вы прекрасны, впрочем, как всегда, — герцог Ришелье поднёс ручку княгини к губам и не обозначил поцелуй, как было принято, а припал губами к надушенной коже. — Вы как белоснежный обнажённый ангел, спустившийся на землю, чтобы смущать мужчин своей красотой и очарованием.

— А вы дамский угодник, — княгиня рассмеялась и легко ударила Ришелье по руке сложенным веером.

— Ну что вы, я говорю исключительно правду. Бедняга Ланжерон потерял аппетит, вон он стоит у стены и судорожно вспоминает свои дурные стихи. Ведь сегодня литературный вечер, и стихи будут декламироваться? — спросил герцог восторженным тоном, вот только глаза у него оставались серьёзными, а взгляд холодным и цепким.

— Разумеется, — княгиня Багратион, казалось, не замечала этого изучающего взгляда. — Но вы наконец-то приняли моё приглашение вовсе не из-за стихов, не так ли?

— Вы чудовищно проницательны, Екатерина Павловна, — он слегка запнулся перед тем, как произнести её имя. Но Ришелье уже начало казаться, что он почти сросся со страной, приютившей его в самые первые, самые страшные годы террора, поэтому особых проблем в произношении русских имён уже не испытывал. — Я услышал, что у вас часто бывают новые адъютанты императора Александра. Уже пару месяцев я никак не могу получить аудиенцию, и уже готов умолять этих молодых людей посодействовать моей встрече с его величеством, — вздохнул он. — Видите, в каком я отчаянии, даже не скрываю, что принял ваше приглашение не только ради вашего общества, и тем более не ради тошнотворных виршей Ланжерона. Возможно, ваш супруг сможет войти в моё положение и поговорить с его величеством? Говорят, что князь был удостоен приглашения вдовствующей императрицы и длительного разговора с его величеством.

Екатерина проследила за его взглядом и с трудом сдержалась, чтобы не скривиться. Потому что смотрел Ришелье как раз на князя Багратиона, вошедшего в этот момент в гостиную. Пётр был, как обычно, мрачен и задумчив и смотрел на собравшихся гостей с явным неодобрением.

— Прошу прощения, Арман, я вас оставлю. Мне нужно уделить внимание другим гостям, — прощебетала княгиня и отошла от герцога, направляясь прямиком к мужу.

— Если я попрошу вас одеваться скромнее, вы меня, разумеется, не послушаете, — сказал князь тихо, окидывая супругу пристальным взглядом.

— Разумеется, — также тихо ответила княгиня. — Зачем вы здесь, Пётр? Обычно вы не проявляете интереса к моим вечерам.

— Обычно меня не просит его величество обязательно присутствовать на них, — процедил Багратион. — И поверьте, дорогая моя, когда его величество кого-то «просит», здравомыслящие люди весьма правильно понимают такую «просьбу», как приказ.

— Зачем вы мне это говорите? — Екатерина натянуто улыбнулась прошедшему неподалёку Краснову. Александр в этот момент наклонил голову, приветствуя и её саму, и князя. При этом он очень внимательно посмотрел на князя, словно удостоверился, что это действительно он, и можно будет донести его величеству, что князь Багратион выполнил его «просьбу».

— Чтобы вы поняли, что это вовсе был не мой выбор оказаться здесь. Или вас сейчас оскорбили мои слова? Тогда прошу прощения, мадам, что забылся и назвал вас здравомыслящей. Обещаю, впредь это не повторится, — и он издевательски поклонился, а Екатерина вспыхнула от ярости и так сильно сжала в руке веер, что послышался хруст. — Я бы на вашем месте был аккуратнее, мадам. Все прекрасно знают, что вы были неравнодушны к Петру Палену. Но именно сейчас лучше будет, если все забудут это увлечение, а его величество не увидит в вашем поведении вызова в ответ на смерть этого предателя. Не усложняйте мне жизнь ещё больше, потому что я могу однажды перестать быть настолько снисходительным, — добавил Багратион и отошёл от жены.

Тресь! Одна из планок веера всё-таки сломалась, и Екатерина недоумённо посмотрела на свои руки, всё ещё сжимающие злосчастный веер. Багратион ещё ни разу не позволял себе говорить с ней в таком тоне. Пётр не любил конфликтов в семейной жизни, но в последние дни служанки докладывали ей, что князь не в духе. Сама она его не видела и не горела желанием встречаться с мужем, поэтому не потрудилась узнать, что же с ним происходит. И вот теперь начинала пожинать плоды своей недальновидности.

— Что с вашим мужем, дорогая моя Екатерина Павловна? — княгиня вздрогнула и повернулась к подошедшему к ней пожилому человеку, смотрящему на неё с отеческой улыбкой.

— Он, кажется, сошёл с ума, — Екатерина смотрела в спину удаляющемуся князю с неприязнью. Но уже через несколько секунд княгиня взяла себя в руки и повернулась к собеседнику с самой обаятельной улыбкой. — Если честно, Иван Васильевич, отправляя вам приглашение, я не думала, что вы придёте. Или вы любите дразнить этого мерзкого Макарова?

— К нашему всеобщему счастью, Александр Семёнович всеми силами показывает прежде всего молодому государю, насколько сильно он занят делами, — ядовито ответил Иван Васильевич. — А юным адъютантам его величества явно не до этих игрищ. Они на такие вечера не выслуживаться приходят, а чтобы за прелестницами поволочиться.

— А вы тоже хотите поволочиться за прелестницами? — Екатерина вежливо посмеялась. — Странно это слышать от великого наместника-надзирателя Великой английской провинциальной ложи здесь, в России. Или вы думаете, что ваша личная преданность покойному Павлу Петровичу отведёт от вас пристальный взгляд Макарова? Хоть он, по-вашему, всего лишь пускает пыль в глаза его величеству, делая вид, что работает в поте лица?

— Нет, разумеется. Я хотел воспользоваться вашим чудным гостеприимством, чтобы переброситься несколькими словами со старыми знакомыми и послушать стихи. Вы же знаете, Екатерина Павловна, как я люблю поэзию, — и Иван Васильевич Несвицкий, являющийся кроме всего прочего досточтимым мастером Петербургской масонской ложи «Беллона», отошёл от княгини Багратион и направился прямиком к Карамзину, решившему немного отдохнуть и посетить этот вечер.

— Половина присутствующих решила воспользоваться моим домом, чтобы наконец встретиться друг с другом, — задумчиво проговорила Екатерина, оглядывая гостиную. — И кто после этого скажет, что я не играю важную политическую роль в Российской империи?

И тут её взгляд снова упал на мужа, к которому в это время подошёл Ришелье. Герцог что-то говорил князю, жестикулируя при этом и хмуря лоб. Багратион же смотрел на него недоумённо, словно не мог понять, что французу от него нужно. Княгиня почувствовала глухое раздражение. Тупой солдафон! И так одним своим видом портит ей приём, так ещё и её гостей огорчает! Она резко развернулась, чтобы не видеть князя, но тут в гостиную ворвался дворецкий. При этом глаза у него были выпучены, а сам он явно находился в смятении.

— Его императорское величество, император Российской империи Александр Павлович, — дворецкий собрался и громко объявил о прибытии гостя, хотя по правилам вечера это не требовалось. — Её императорское величество, императрица Российской империи Елизавета Алексеевна.

В комнате воцарилась тишина. Все замерли в той позе, в которой их застало сообщение. Разве что адъютанты переглянулись и расплылись в улыбках. Они тут же попытались принять серьёзный вид, но у них плохо получалось. Эти мальчишки знали, что императорская чета собиралась посетить вечер княгини. Знали и даже не попытались её предупредить! И муж, скорее всего, знал и пришёл, чтобы увидеть её унижение. Ну уж нет, она не доставит всем им такого удовольствия! И Екатерина бросилась к двери. Она успела подбежать как раз в тот момент, когда в гостиную вошёл молодой император с женой, положившей пальчики на его согнутый локоть.

— Ваше величество, это такое большое счастье видеть вас в нашем доме! — проговорила Екатерина с придыханием, склонившись в глубоком реверансе. При этом она слегка раскраснелась, а муслин колыхался в такт учащённому дыханию, выгодно подчёркивая её грудь.

— Я просто уверен, что мы прекрасно проведём время. — Княгиня подняла голову и столкнулась с насмешливым взглядом голубых глаз. — Я не вижу вашего мужа. Полагаю, он составит нам компанию на этот вечер? Екатерина закусила губу и сдержанно кивнула, показывая, что поняла «просьбу» его величества. — Ну вот и отлично. Дорогая, тебе будут вряд ли интересны наши скучные разговоры, — Александр повернулся к Елизавете и поднёс её руку к губам.

— Я найду, чем развлечься, — улыбнулась её величество. — Тем более что вон там пытается спрятаться от меня Карамзин Николай Михайлович. А я весь день хотела с ним поговорить.

— Развлекайся, — и Александр снова поцеловал её руку, прежде чем отпустить. После чего повернулся к хозяйке вечера и, ловко согнув руку в локте, предложил её княгине. — Ведите меня к своему мужу, мадам. Ведь женщины обладают завидной интуицией всегда угадывать, где именно пытается от них скрыться супруг, не так ли?

* * *

Перед тем как вернуться в Коломино, я решил ещё раз посетить Кремль, чтобы в Успенском соборе встретиться с митрополитом Платоном. Платон стоял перед огромным иконостасом и разглядывал его.

— Доброго дня, владыко, — я склонил голову в коротком поклоне.

— И вам не хворать, государь, — он перекрестил меня, не отреагировав на мою запоздалую ответную реакцию. Но Платона это не смущало. Он вообще очень лояльно относился даже к масонам, глядя на них, как на детей с тяжёлым умственным расстройством, мол, юродивых жалеть надо, а не анафеме предавать. — Вот смотрю, в третьем ряду оклады поменять надобно. А то эти обтрепались совсем. Ну так лет-то сколько им, прости Господи, — и он перекрестился.

— Какого века эти иконы? — спросил я, разглядывая суровые лики православных святых.

— Пятнадцатого, государь, — Платон подошёл к стене вплотную и провёл рукой по окладу нижнего ряда. — Те, что из третьего ряда, из рук Андрея Рублёва вышли. Я всё время думаю, какой же святости был этот человек, что свет веры через века сумел пронести и увековечить? — он покачал головой. — Сейчас уже нет таких людей, и я сомневаюсь, что уже будут.

— Ну вы-то делаете всё, чтобы хотя бы приблизиться и молодёжь приблизить, — я грустно улыбнулся. В чём-то он был прав, как бы ни печально это звучало. — Сколько уже семинарий открыли?

— Я всего лишь грамоте хочу как можно больше отроков обучить. То, что они семинарии закончат, вовсе не значит, что в служение Господу нашему окунутся с головой. Вон Сперанский ваш чем не пример? Платон снова покачал головой, проведя рукой по окладу: — И этому скоро время подойдёт, да что ж такое-то⁈

— Время не щадит ничего, — тихо ответил я ему, обдумывая промелькнувшую внезапно мысль.

— Я полагаю, что чинопоследование при коронации должно быть тем же, что и при коронации вашего батюшки, упокой Господь душу грешную Павла Петровича, — Платон, наконец-то посмотрел на меня. — Елизавета Алексеевна будет опускаться перед мужем своим и императором на колени, чтобы принять корону из его рук?

— Не стоит, — я покачал головой. — Нужно всем показать, что она тоже может принимать определённые решения, и что я ей в этом препятствия чинить не буду.

— Может быть, это и правильно, — Платон снова посмотрел на иконостас. — Примете мою отставку из этого сборища крикливых петухов, что Священным Синодом называется, государь?

Я покосился на него. Ещё полгода не прошло с тех пор, как я очнулся в теле стукнувшегося башкой Сашки, а митрополит Московский уже третий раз эту шарманку заводит.

— Что вы думаете о возрождении церковного патриархата? — внезапно спросил я его, проигнорировав вопрос о его отставке.

— Что? — он уставился на меня, не мигая. — Почему эти мысли вообще пришли вам в голову?

— Даже и не знаю, как ответить, — я задумался, пытаясь сформулировать свою мысль. — По-моему, время пришло. Причин много, и с той точки зрения можно посмотреть, что сейчас много земель новых открывается, на коих язычники живут. А Синод что-то не спешит на эти земли с проповедями, дабы души заблудшие в православную веру обратить. Но это всего лишь одна из причин. Но даже в этом случае власть патриарха будет ограничена. Российская империя — это светское государство, — напомнил я ему.

— И кого вы видите патриархом, ваше величество? — тихо спросил Платон.

— Так ведь вас, кого же ещё? — я развёл руками. — Давайте поговорим начистоту, — я указал на иконостас. — У нас весьма хорошие свидетели образовались, не находите? Он только кивнул, подтверждая мои слова. — Насколько я знаю, именно вы предложили проект примирения со староверцами и даже открыли здесь, в Москве, единую церковь. А сколько семинарий открыли? И мне неважно, что именно заставило вас это сделать, а важно, на какие деньги вы это сделали. Потому что я не помню, чтобы от вас шли запросы на выделение средств на эти богоугодные дела. Вы помогаете монастырям и даже не обматерили Дидро в личной беседе. Мне рассказали, как этот французский вольнодумец рвался к вам, чтобы высказаться.

— Он всего лишь овца заблудшая, — вздохнул Платон.

— Да-да, баран он добрый, но речь не об этом, — я снова посмотрел на иконостас. — Вы оклад на какие шиши менять собрались? — спросил я грубо.

— Свой кошт растрясу, — Платон пожал плечами. — Не впервой.

— М-да, не впервой, точно, — я покачал головой. — Смету приготовьте, я из личных средств оплачу. Не из казны, а из личных средств Романовых.

— Но…

— Не нужно спорить, — я поднял руку. — Романовы тоже должны благотворительностью заниматься. Бобров я спасать точно не буду, а вот оклады на иконостасе поменять — совсем другое дело.

— Если так, то да, дело это благое и нужное, — после минутного молчания ответил Платон.

— Да, мне тут птичка на хвосте принесла, что вы планируете большое путешествие по стране совершить. Посмотреть не только на состояние тех же семинарий, монастырей и приходов, но и как люди живут разузнать, — а сказал мне об этом Сперанский. У него всё ещё сохранились кое-какие связи со своими семинарскими приятелями.

— Богоугодное это дело, — Платон провёл рукой по бороде.

— Да я и не спорю. Я хочу, чтобы вы свой визит с Кочубеем согласовали. Он тоже после коронации большую ревизию отправляет по стране. Вот пускай кто-то из его ревизоров с вами и поедет. А когда вернётесь, мы снова поговорим о Патриархате, — и я снова склонил голову, которую Платон перекрестил на автомате, пребывая при этом в глубочайшей задумчивости.

А когда я уже подходил к двери, то услышал голос Платона, полный недоумения.

— Зачем кому-то спасать бобров? — великолепная акустика собора разнесла по собору вопрос, заданный густым, прекрасно поставленным голосом.

Я закрыл рот рукой, чтобы не хохотнуть, потому что в храме это точно было неуместно, выскочил на улицу и только потом позволил себе засмеяться. Похоже, я митрополита слишком сильно выбил из колеи, и ему необходимо прийти в себя и всё тщательно обдумать. В любом случае это дело даже не ближайших пяти лет. За раз по щелчку пальцев такие реформы не проводятся. Но мы к этой теме обязательно вернёмся, как только все ревизоры обратно приедут, и Кочубей предоставит мне доклад.

К началу вечера у княгини Багратион мы опаздывали совершенно намеренно. Нужно же дать гостям собраться и расслабиться как следует. Видя, как оживилась Лиза, я понял, что нам нужно всё-таки чаще куда-то выбираться. Сам-то я не намеревался бесконечные балы устраивать. Какие тут балы, когда двор больше чем на две трети планируется сокращать! Но другим-то я не запрещаю веселья организовывать, а преимущество императора заключается в том, что мне не нужно приглашение.

А вообще мне, считай, повезло с Макаровым и Жеребцовой. Александр Семёнович сработал так оперативно, и весь десяток предателей так быстро казнили, что сейчас и речи не шло о том, чтобы кто-то в открытую вякнул, выказывая своё недовольство снижением уровня веселья. Да что уж там, никто даже не заикнулся о том, чтобы я послабления дворянам начал делать. Ответ-то я приготовил универсальный: дорасслаблялись уже почти до поноса. Деньги вон от англичан взять не побрезговали. И кто? Цвет общества, так сказать. Правда, мне ещё ни разу не удалось толкнуть эту проникновенную речь, потому что все всё и так прекрасно понимали.

Когда мы вошли в дом Багратиона, его дворецкий чуть в обморок не упал, но взял себя в руки и побежал докладывать о гостях хозяевам. Так что хозяйка успела добежать до двери и присела в глубоком реверансе. По-моему, она таким образом дыхание переводила. Ну и продемонстрировала мне свою весьма соблазнительную грудь. Я даже благосклонно улыбнулся, и тут же убрал улыбку, перехватив недовольный взгляд Елизаветы, направленный на княгиню Багратион.

Мы разошлись с Лизой в разные стороны, и я целенаправленно направился к Багратиону, находившемуся, как оказалось, неподалёку. Рядом с князем стоял невысокий мужчина, в котором я узнал Ришелье. Нет, вживую я его пока ни разу не видел, но видел памятник дюку. И что могу сказать? Похож.

— О, ваше величество, сам Господь прислал меня сегодня сюда, — Ришелье ринулся ко мне, сложив руки в молитвенном жесте, да так, что я с трудом удержался, чтобы не попятиться. Почему-то на такие мероприятия заходить с охраной считалось дурным тоном, а выдвинувшийся в нашу сторону Краснов не успевал перехватить слишком эмоционального француза.

— Господин Ришелье, — к счастью, рядом стоял князь Багратион, и он-то весьма ловко вклинился между нами. — Вы так страстно просили меня похлопотать за вас перед его величеством, что я проникся всей душой. Так что позвольте, я представлю вас его величеству на правах хозяина дома.

— Да-да, конечно, — Ришелье, похоже, сильно волновался, поэтому едва не совершил оплошность.

— Пётр Иванович, — обратился я к Багратиону. — Я всё услышал и не думаю, что нужно делать вид, будто я внезапно оглох. Подождите меня вместе с вашей очаровательной супругой, пока я уделю некоторое время герцогу.

Багратион тут же подставил руку Екатерине, и она с явной неохотой положила пальчики ему на локоть. Я же сделал приглашающий жест Ришелье и отошёл к стене. Добравшиеся до меня Краснов с Розиным остановились чуть в стороне, не пропуская к нам посторонних.

— Зачем вы так сильно хотели со мной встретиться, месье, что пошли на такие ухищрения? — Ришелье не знал русского языка, и хотя для самого герцога это незнание неудобств не вызывало, мне говорить с ним на его родном языке было некомфортно.

— Я хочу вернуться в Одессу, ваше величество, — твёрдо сказал он, глядя мне в глаза.

— Я никому не запрещаю посещать Одессу, — я невольно нахмурился, глядя на него недоумённо.

— Вы не поняли меня, ваше величество. Одесса — это, можно сказать, моё детище, и я хочу вернуться в неё в качестве градоначальника, чтобы продолжить усовершенствование этой жемчужины, — пояснил Ришелье.

— Вот оно что! — я внимательно на него смотрел. — Почему вы оттуда уехали?

— У императора Павла были некоторые разногласия с де Рибасом. А его величество не любил тех, кто близок с людьми, с которыми у него были разногласия, — весьма дипломатично ответил Ришелье, не сказав, что Павел его попросту послал, причём, похоже, весьма жёстко. Я некоторое время смотрел на бледного Ришелье. А ведь он действительно, как говорится, прикипел к Одессе. Ну ещё бы! Этот город был в какой-то степени именно его детищем, как он сам выразился.

— Мы вернёмся к этому разговору после коронации, — наконец ответил я, чувствуя, что молчание начало затягиваться. — Но не раньше, чем вы сможете повторить своё прошение на русском языке. Прошение на бумаге, так уж и быть, разрешаю составить с помощью переводчиков.

— Ваше величество, — пробормотал Ришелье, а потом вскинул голову. — Я буду готов к нашей следующей встрече.

— И я в вас верю, — ответив, я позволил себе легонько похлопать его по плечу и отошёл к ожидающим меня князю и княгине Багратион. — Наконец-то я могу уделить вам внимание, — сказал я, радостно улыбаясь.

— Само ваше присутствие в нашем доме — это уже большая честь, — Багратион вымученно улыбнулся. Похоже, всё это время прекрасная Екатерина не молчала и сумела-таки ему нервы поднять.

— Ну что вы, мы с Елизаветой Алексеевной просто гости, — и я посмотрел в ту сторону, где Лиза стояла в окружении дам и кавалеров и благосклонно улыбалась. — Но прежде, чем мы пойдём слушать наших сочинителей… Сегодня же литературный вечер? — всё же решил уточнить я.

— Да, и среди гостей много поэтов, ваше величество, — тут же ответила княгиня.

— Так вот, прежде, чем мы послушаем наших замечательных сочинителей, — повторил я и повернулся к Багратиону, — мне хотелось бы сказать вам, Пётр Иванович, что я хорошо обдумал то, о чём мы с вами говорили. Приказ о вашем назначении главным интендантом нашей доблестной армии готов и завтра вам его доставят. Понимаю, возможно, это не та должность, на которую вы рассчитывали, но я не смог придумать другую, которая подошла бы лучше для проведения тщательной инспекции в войсках. Как вы и просили, сейчас готовится план вашей годичной поездки. Вам нужно будет согласовать его с Кутузовым Михаилом Илларионовичем непосредственно перед отправлением. Всё равно все изменения в армии вы будете проводить вместе с ним, учитывая результаты проверки.

— Благодарю вас, ваше величество, — на этот раз Багратион улыбался совершенно искренне. А вокруг нас потихоньку начала собираться толпа. На этот раз ни Краснов, ни Розин не сдерживали любопытных, потому что получили приказ не делать этого ещё до того, как мы сюда приехали.

— Да, полагаю, Екатерина Павловна будет рада узнать, что я приготовил и для неё небольшое поручение, чтобы оправдать присутствие жены рядом с мужем, — я перевёл взгляд на побледневшую княгиню. — Расставание с супругом так надолго… Это ужасно, я понимаю. Поэтому высочайшим указом разрешаю вам сопровождать Петра Ивановича. Заодно поручаю вам оценить возможность создания женских школ и гимназий в губернских городах нашей большой страны. Ведь на столице Российская империя не заканчивается, и девочкам из благородных семей, и не только им, необходимо получать образование.

— Ваше величество, — пролепетала бледная княгиня. — Я не…

— Ну что вы, дорогая Екатерина Павловна, не благодарите меня, это такая малость на самом деле, не стоит даже упоминания, — я похлопал её по тылу кисти и отпустил холодную ручку. — А теперь давайте уже наконец послушаем стихи, мы же все здесь за этим собрались, не так ли?

Глава 19

— Чтобы жить в Кремле, его нужно капитально переделывать, — сказал я, вытирая остатки мыльной пены с лица после бритья. — И я пока не вижу в этом никакой необходимости. Тем более что мы уже через неделю двинемся обратно в Петербург.

— Вы пытаетесь меня убедить, ваше величество, что Кремль не годится для жилья? — Илья стряхнул несуществующую пылинку с парадного мундира и подошёл ко мне, чтобы помочь одеть его.

— Я пытаюсь успокоиться, — подойдя к зеркалу, посмотрел на себя. М-да, что-то бледноват слегка. И хорошо, что я настоял на тёмном мундире. Иначе был бы похож на моль белую. — Сколько приёмов нам с Елизаветой придётся сегодня посетить?

— Пять, — мне ответил Сперанский. — Закончить нужно будет в Останкине у графа Шереметьева. Говорят, что граф готовит нечто грандиозное. Там же её величество должна будет выбрать победителя в шуточной битве фейерверков и наградить его своим портретом.

— Ну что же, считаю, что это вполне приемлемо, учитывая, сколько сэкономила казна на этих балах. — Я ещё раз посмотрел на себя в зеркало. Никогда не думал, что буду так нервничать. Вдобавок ко всему меня слегка пошатывало после всенощного бдения.

— Ваше величество, — в комнату вошёл Ростопчин. Главному распорядителю сегодняшних торжеств было позволено входить в последнюю неделю перед коронацией без доклада. — Строганов Павел Александрович и Демидов Николай Никитич просят принять их.

— Сейчас? — я развернулся и так посмотрел на Ростопчина, что, он даже попятился. — Они в своём уме? А вы?

— Ваше величество, умоляю вас, примите их. Речь идёт о коронах. — И Ростопчин сложил руки в молитвенном жесте.

— А что не так с коронами? — я продолжал разглядывать Ростопчина. — Решили же всё уже. Мне прекрасно подойдёт корона Петра второго. Всё равно мало кто знает, как она выглядит. А Елизавета Алексеевна вовсе не против короны Екатерины Алексеевны. Их всё равно один раз надо надеть. Да и времени нет что-то своё изготовить.

— Да, но, кажется, найден выход из положения. — Ростопчин вздохнул. — У Строгановых прекрасные художники имеются среди крепостных и даже ювелиры. Их обучали лучшие мастера Франции и Италии. А у Демидовых прекрасная коллекция драгоценных камней…

— Так, понятно, они сумели за довольно ограниченное время сделать две короны, мне и Елизавете Алексеевне, — я задумался. — Что они хотят получить взамен?

— Заветная мечта Демидовых — это титул. Любой, главное, чтобы наследный. И что уж тут говорить, ваше величество, уж кто-кто, а Демидовы его заслужили. — Ответил мне Сперанский.

— В том-то и дело, что Николай Никитич сейчас не за себя радеет. Он же зятем Павлу Александровичу приходится. А граф Строганов уже сон потерял, в догадках теряется, что сделал не так чтобы в немилость впасть. Я как раз при нём сетовал, что горе от потери родителя так повлияло на вас, ваше величество, что мысль о коронах вылетела из головы. Да и не подсказал почему-то никто. А когда схватились, то поздно уже было. — Ростопчин всплеснул руками.

Я же смотрел на него, не понимая, что сейчас делать. Да не знал я про эти проклятые короны. Стереотип в башке сидел про корону Российской империи. Даже сразу Ростопчину не поверил, пока меня даже не в сами короны, а в журнал с эскизами корон всех императоров и императриц носом не ткнули. Их же рисовали сначала, потом показывали, утверждали, и только после этого делать начинали. Обмерив голову перед этим, чтобы на уши не съезжала, или на макушке не шаталась.

— Откуда у них наши мерки? — наконец, спросил я, просто чтобы хоть что-то спросить.

— Так, шляпы и вам и Елизавете Алексеевне шьют, — пожал плечами Ростопчин.

— Хорошо, что хочет Строганов? — он не впадал в немилость. Я вообще его не видел ни разу.

Сашка в своём дневнике вскользь упомянул, что Паша его чем-то расстроил. О чём речь шла, в дневнике не упоминалось, и я не мог знать, в чём была причина размолвки закадычных дружков. Но судя по всему, Сашка уже остыл к моменту убийства Павла, и должен был приблизить Пашу к себе. Но это Сашка, а я до сегодняшнего дня знать не знал о Строганове. Слышать, слышал, конечно, но знаком не был. А бедняга уже, похоже, навоображал себе всякого.

— Поговорить с вашим величеством. Он просил об аудиенции, но ответа не получил, и ничего более не придумал, как сделать подарок на коронацию и лично вам в руки вручить, — пояснил Ростопчин. Я же перевёл задумчивый взгляд на Сперанского. Тот только руками развёл. Понятно, через него запрос на аудиенцию не проходил. Скорее всего, Павел Строганов по привычке через Марию Фёдоровну решил действовать, но это был плохой вариант, один из самых худших.

— Сколько у нас времени? — спросил я, быстро просчитывая в уме варианты.

— Через час выезжаем. — Ответил Ростопчин, знающий по секундам, что, когда и как будет проходить.

— Пригласите Строганова и оставьте нас наедине. — Я принял решение. В принципе, мне всё равно нужно этот час куда-то деть, потому что я уже собрался. Лучше уж поговорить и решить что-то насчёт корон, чем круги по комнате нарезать, накручивая себя ещё больше.

Сперанский с Ильёй сразу же потянулись на выход. Мой личный слуга Кириллов немного задержался, притащив откуда-то из боковой двери кофе, после чего выскочил из комнаты. Последним вышел Ростопчин. Он постоянно оглядывался на меня, но я был непреклонен и не предложил ему остаться. Дверь за ним ещё не закрылась, когда в комнату вошёл Строганов.

Павел слегка недоумённо огляделся по сторонам. Он вообще недоумевал, почему я готовлюсь к коронации именно здесь, в старом дворце. Я же не отказал себе в удовольствии наблюдать, как из-за низкой притолоки каждый входящий в комнату вынужден был кланяться.

— Почему вы остановились именно здесь, ваше величество? — Строганов не удержался от вопроса, когда все положенные приветствия уже прозвучали.

— Захотелось, — ответил я, разглядывая его.

— Почему-то я так и подумал, — он вздохнул. — Вы позволите мне и Демидову Николаю Никитичу преподнести вам и её величеству короны?

— О чём вы хотели поговорить? — я не ответил ему, задав интересующий меня вопрос.

— Я хотел узнать, в чём причина вашей немилости. — Ответил Павел, поджав губы. — Мне казалось, что вы, в конце концов, поняли, что я вам пытался донести. Или вам настолько не понравилось, что я призвал к себе на помощь Новосильцева? Но я просто не знал, как можно убедить вас в том, что опыт французской революции и последующих во Франции преобразований, не подходят для Российской империи! — добавил он запальчиво.

— Вам не кажется, граф, что вы слишком откровенны? — я разглядывал его с любопытством. Саша не испытывал негативных чувств к родственнику Строганова — Новосильцеву. Да и к самому Строганову, если разобраться тоже. Как Павел умудрился так себя накрутить? Но Строганов молчал, тогда я добавил. — Почему вы так уверены в своей правоте?

— Вы же знаете, что моим гувернёром был Жильбер Ромм? Он был ярым якобинцем и часто брал меня на все эти встречи… Я видел Робеспьера, Дантона… Они могли быть очень убедительны. Да что уж там, разве вы не помните, как мы оба называли себя якобинцами?

— Мы были детьми, — прервал я его спокойным голосом. — Отроками, которые, кем только себя не называли. У нас просто не было мозгов в то время. Уверяю вас, Павел Александрович, до определённого возраста мозгов нет ни у кого, так что это в какой-то мере нас извиняет.

— Значит, вы оставили безумную идею брать за основу будущих реформ те, что использовали французы? — Строганов тихонько выдохнул. Я же смотрел на него с весёлым изумлением. Интересный тип. Называет себя якобинцем и совершенно это не скрывает, и в то же время категорически против чего-то подобного в России. Или боится потерять Строгановские миллионы? Причина на самом деле весьма уважительная, что уж там.

— Я сегодня коронуюсь, — мне с трудом удалось не закатить глаза. — Как вы думаете, наши детские мечты каким-то образом могут сочетаться с венчанием на престол? — Он снова молчал. Видимо, не знал, что ответить. — Почему вы не приехали в Петербург и не убедились, что я оставил свои опасные заблуждения?

— Вы же знаете, что отец приказал мне жить в Братцево, — устало проговорил он. — Мне запрещено было появляться в Петербурге, после того как его величество Павел Петрович счёл наше с вами общение неуместным. Я мог бы вернуться, если бы вы меня призвали к себе, ваше величество. Вот только вы так и не призвали.

— В последнее время меня интересует только одно: среди нашей знати есть хоть кто-то, кто не является масоном, якобинцем, рыцарем какого-нибудь ордена, или просто меча, кинжала и подвесок? Ну или в самом крайнем случае членом какого-нибудь комитета. Обязательно тайного, а как же, — я покачал головой. — Хотя я знаю одного, это Раевский. Николай ещё более странный тип, чем вы, Павел Александрович. Идите за вашим зятем и показывайте мне свой совсем нескромный подарок. Будем считать, что места в моём кортеже вы себе купили. Надеюсь, у вас приличные лошади.

Он пару раз моргнул и бросился к двери, чтобы притащить сюда Демидова и короны. Я же размышлял о том, что у меня набирается самая странная команда из всех возможных. А то, что я, пожалуй, привлеку Строганова к разработке реформ, было для меня сейчас очевидно. Скорее всего, он и принимал участие в создание тех же Министерств в несостоявшейся истории. Но мне он нужен именно как знаток Франции. Надо же, встречался с Робеспьером. Тогда он точно знает, как не надо делать, и это может мне существенно помочь.

С Новосильцевым сложнее. Он масон и не из простых. И его имя есть в списке тех, кого Макаров планирует арестовать. И он не князь Куракин, который ради поездки в Париж в качестве посла очень быстро и радостно отказался от всех своих убеждений. Правда, в том случае, полагаю, никаких убеждений не было. Быть масоном — это было модно и престижно, не более. Новосильцев же, похоже, действительно верил в то, что проповедовали масоны.

Ладно, это всё будет, когда мы вернёмся в Петербург. А пока коронация. Сосредоточься на коронации, Саша. Тебе ещё после выматывающей службы пять балов нужно будет посетить и лучший фейерверк помочь Лизе выбрать. И манифест зачитать. Он может кое-кому не понравиться, но тут уж ничего не поделать, пускай терпят. Тем более что около сотни весьма уважаемых господ сейчас жутко заняты, чтобы какие-то манифесты внимательно слушать, они жалобы на Макарова и Архарова строчат, не покладая… хм… пера. Конечно же, пера, чего же ещё.

А с этими господами весело получилось. Я себе губы искусал, чтобы не заржать, когда слушал доклад Архарова. Как оказалось, облава проходила в том числе и в весьма весёлых домах определённого толка. И хоть проводилась она днём, в этих домах в комнатах девиц очень лёгкого поведения и были обнаружены весьма родовитые господа. Они там заснули после весьма бурной ночи, и их никто не решился их побеспокоить. А вот полицейские, усиленные гвардией, вполне решились.

Как следовало из объяснительных, господа были без портков, а по голой… в общем, понять было трудно, кем они являются. Врут, конечно, собаки. Многие гвардейцы просто не могли не узнать господ офицеров, но сделали вид, что не поняли и сгребли всех вместе с теми уголовничками, кои сопротивления не оказывали. Хорошо хоть штаны позволили натянуть, а то мне пришлось бы кого-то из них наказать за попрание чести и достоинства. А так, я велел слишком ретивых сотрудников оштрафовать на полкопейки и отправить улицы патрулировать, чтобы их блестящая работа не пошла коту под хвост.

Были, конечно, и другие господа, коим мог не понравиться манифест, но эти ещё казнь заговорщиков до конца не переварили. Ещё одна часть была плотно связана с масонами, и теперь старательно пряталась от Макарова. И несколько групп разрывались в своих попытках выразить сочувствие всем остальным.

Масоны сидели очень тихо после показательного ареста Ивана Васильевича Несвицкого. Этот не слишком умный господин попытался через Карамзина выйти на Новикова, чтобы возобновить знакомство с воспитателем цесаревича по просьбе магистров лож, в которых он состоял. Карамзин его и сдал Александру Семёновичу практически сразу. Николаю Михайловичу было некогда, он никак не мог издателя найти, а тут этот с какими-то странными намёками. Всё-таки я прав, многим из них просто заняться нечем, вот и страдают ерундой. А Карамзин, в конце концов, плюнул на всё и решил сам издать и альманах, и пару газет. Уж с разрешениями у него никаких проблем не было.

— Ваше величество, — Строганов и ещё один молодой невысокий господин с простоватым лицом очень синхронно поклонились и протянули ларцы, в которых на красном бархате лежали короны. Они были похожи на все остальные, если я правильно понял, основные отличия были в наборе камней.

— Они великолепны, — я слабо улыбнулся. И тут в комнату вбежал Ростопчин, чуть не стукнувшись лбом о притолоку.

— Время, ваше величество.

— Передайте их в собор, — я указал на короны. — И покажите господам Строганову и Демидову их места в кортеже. Миша, — я повернулся к Сперанскому. — Послезавтра я хочу сидеть и господина Строганова и господина Демидова на аудиенции.

— Хорошо, ваше величество, — Сперанский наклонил голову, показывая, что понял.

Выдохнувший с облегчением Ростопчин уволок богатейших людей Российской империи, а ко мне подскочил Кириллов, чтобы ещё раз пройтись щёткой по мундиру.

— Княгиня Багратион грозилась надеть траурные одежды сегодня, чтобы тем самым выразить протест против вашего деспотизма, — сказал Скворцов, поправляя перья на моей шляпе.

— Можешь шепнуть той птичке, что принесла эту новость тебе на хвосте, что если она это сделает, то я сочту, что она таким образом скорбит по тем неудобствам, что придётся испытывать её мужу, когда они прибудут в отдалённые гарнизоны. И что я в честь коронации позволю ей уезжать чуть раньше князя, дабы в Сибири подготовить ему достойное проживание, как и положено преданной жене. — Скучающим тоном произнёс я. — Пугать она меня протестами вздумала. — Не удержавшись, я усмехнулся. — В любом случае в Европу она не поедет. Если только разведётся. Но развод я ей разрешу только в том случае, если она две трети своего личного состояния отпишет безутешному мужу в качестве компансации. Мужчина жены лишается, как-никак. Так что, если княгиня уверена, что она такая красивая нужна будет Европе без денег, то я хоть завтра подпишу её прошение о расторжении брака. А Багратиону мы подберём более достойную партию.

— Жестоко, но справедливо, — резюмировал Сперанский. — А вообще, вы правы, с этим развратом при дворе пора заканчивать. Иначе нас ждёт судьба французов.

— Это точно, — пробормотал я, в последний раз бросая взгляд на своё отражение.

— Пора, ваше величество, — и Сперанский распахнул передо мной дверь. Я посмотрел на шляпу, повертел её в руках и сунул под мышку. Всё равно часто останавливаться и снимать, лучше вообще не надевать. Почувствовав, что снова начинаю мандражировать, глубоко вдохнул и шагнул из комнаты, наклонив голову, чтобы лбом не стукнуться. Ничего, Саша, держись. Этот день нужно просто пережить. И не такое переживали.

Дальнейшее проходило как в тумане. Больше половины я просто не запомнил. Проезд к Успенскому собору в памяти вообще не сохранился. Погода стояла отвратительная. Было пасмурно, и то и дело начинал капать дождь. Но народу по пути нашего следования всё равно собралось немерено.

Лиза ехала в экипаже, который можно было назвать открытым. Мария Фёдоровна с младшими детьми в другом. У них была одна задача: улыбаемся и машем. Пару раз мимо меня промелькнуло серое от усталости лицо Зимина. Ничего, завтра все отоспимся.

Служба казалась бесконечной. Короны успели доставить вовремя и поменяли с теми, что из сокровищницы вытащили. Мантия была неподъёмной, и я плохо понимал, как буду в ней двигаться. Благо, это нужно было делать недолго. Корону на голову Елизавете я опускал сам. Хоть она и не стояла передо мной на коленях, но я был выше, и она всё равно запрокинула голову, чтобы меня видеть. Лиза в этот момент выглядела такой испуганной и беспомощной, и одновременно сильной, чертовски привлекательной, что я долго смотрел на неё, прежде чем надеть эту проклятую корону. Митрополит Платон даже тихонько кашлянул, привлекая моё внимание и призывая не тормозить слишком уж сильно.

Всё! Осталось выйти к народу, прочитать Манифест и можно было слегка расслабиться. Когда я вышел из собора на крыльцо, ведя за руку императрицу Елизавету, тучи разошлись, и на нас упал солнечный луч, отразившись от многочисленных драгоценных камней сотнями мелких искр и лучиков. По площади перед собором прокатился потрясённый вздох, а потом раздались крики, и толпа качнулась в нашем направлении. Вот тут-то и стало понятно, что Зимин не просто так выглядит, как не самый свежий зомби из второсортного ужастика. Потому что грамотно расставленная охрана сумела удержать толпу, а люди Зимина и Комаровского в самой толпе сумели погасить возникшее безумие.

Внезапно в голове промелькнула мысль, что в этой проклятой церемонии каждый жест был реально рассчитан по секундам. Но на погоду устроители коронации влиять никак не могли, это не в их силах. Получается, что этот луч и на Сашку вот так же… М-да, так и рождаются легенды. С другой стороны, это ему сильно помогло в его очень непростое правление. Ну, и мне пригодится, чего уж там.

На площади воцарилась тишина, и я вытащил Манифест. Он не был большим. В нём говорилось, что реформы будут, и коснутся они почти всех сфер жизни империи. Но будут делаться, исключительно чтобы нам всем стало лучше. В этом Манифесте я закрепил трёхдневную барщину, объявленную ранее Павлом Петровичем. Дальше в крестьянский вопрос не лез, это пока ни к чему. Тем более что я пока сам не знаю, как уйти от крепостного права безболезненно. Пусть пока будет вот так.

Дворяне получили хрен, а не возвращение послаблений. Это они ещё не знают, что это только начало. Дальше шло много слов о необходимости образования. Причём образования всеобщего. Равенство перед законом стояло отдельным пунктом.

И напоследок много пунктов посвящено армии. То, что армию ждут очередные реформы, ни на кого не произвело впечатления. Любой император всегда проводил реформу в армии и флоте. А вот то, что я сократил срок службы до восемнадцати лет, уже вызвало реакцию. После окончания службы полагалась небольшая пенсия и выбор: остаться ещё служить или получить надел земли. Где эти наделы находятся, не уточнялось, но солдаты совсем уж дураками не были, и всё прекрасно поняли. Можно было вернуться домой, откуда молодого парня в своё время забрали, тут уж неволить никто ветерана не будет.

В целом Манифест был встречен благосклонно. Ну а дворяне пока ничего не поняли, им было некогда. Ничего, в газете полный текст прочитают и начнут потихоньку вой поднимать. Ведь не может же быть такого, чтобы не выли.

— Это очень хорошие проекты, Саша, — тихо сказала Лиза, пожимая мне руку.

— Я надеюсь, что мне их удастся воплотить в жизнь. — Также тихо ответил я, поворачиваясь к ней. — Ну что, поехали веселиться? Фёдор Васильевич, объявляйте начало гуляний.

Последний пятый бал из тех, что нам обязательно нужно было посетить, давал Шереметьев. Граф действительно сам себя превзошёл. Всё, начиная от убранства больного зала до закусок, можно было охарактеризовать всего лишь одним словом «роскошно». Было уже темно, когда мы вышли в сад, чтобы оценить фейерверк. Всё-таки страсть ко всему, что делает большой Бум! у нас в крови.

— Ну что, определила победителя? — спросил я, поднимая руку Лизы и поднося её к губам.

— Граф Шереметьев, конечно. Посмотри на это великолепие! — петарды продолжали взрываться, раскрашивая небо яркими красками. Лиза как девочка несколько раз хлопнула в ладоши и рассмеялась, а затем повернулась ко мне, обняла за талию и прижалась всем телом, наплевав на этикет и на то, что на нас сейчас смотрит огромное количество глаз. — Саша, я хочу тебе кое-что сказать, — зашептала она, и мне пришлось наклониться, чтобы расслышать её в царящем вокруг грохоте. — Я беременна. У нас будет ребёнок. Мне было нехорошо с утра, и я попросила доктора Мудрова осмотреть меня. Он подтвердил.

— Господи, Лиза, — немного приподняв жену, я сжал её так крепко, что она пискнула. Вот теперь я и сам начинаю верить, что всё у нас в итоге будет хорошо.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Александр. Том 2

Content

Александр. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene