Б. Олшеври

Вампиры и другие фантастические истории

* * *

Рассказ «Жрица богини Гатор» публикуется впервые.

С целью переиздания произведения необходимо обращаться за разрешением к публикатору Д. Р. Кобозеву.

Рассказы «Наследство Варвары Сидоровны. Что было и что казалось», «Где правда? Из вопросов о вампиризме», «„Дело Ивана“, или Было ли это?», «Две или одна?» публикуются впервые; их рукописи принадлежат коллекции Федерального государственного бюджетного учреждения науки Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук. С целью переиздания текстов необходимо обращаться за разрешением в архив ИРЛИ РАН.

Публикуемая фотография М. А. Молчановой работы М. А. Шапиро (ок. 1918) печатается с разрешения Краевого государственного автономного учреждения культуры «Красноярский краевой краеведческий музей»

© В. В. Еклерис, иллюстрации, 2024

© Публикатор Д. Р. Кобозев, 2024

© Д. Р. Кобозев, составление, статья, примечания, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Благодарим всех, кто оказал помощь в работе над книгой, и выражаем особую признательность А. В. Хомзе, А. М. Еремееву, И. О. Собенниковой, Г. Н. Родюковой, А. В. Бродневой, Е. В. Беднягиной, М. В. и Ю. В. Шилко

У всякого барона своя фантазия…

Необычайно смелая попытка проникнуть в область таинственного.

Аннотация на титульной странице русского издания «Дракулы» 1904 года

Роман «Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди» увидел свет в 1912 году в Московской типографии Владимира Михайловича Саблина (1872–1916) и был отпечатан в количестве 2000 экземпляров. Согласно «Книжной Летописи», издание поступило в Главное Управление по делам печати Российской империи в апреле того же года[1].

Это знаменитая литературная мистификация, классический русский роман о вампирах, стилизованный под западные источники – в первую очередь, роман Брэма Стокера (1847–1912) «Дракула» (1897). В книге представлена альтернативная история похождений самого известного вампира и обращенных им жертв. Однако, в отличие от персонажей Стокера, вампиры, созданные фантазией автора, скрывшегося под псевдонимом барон Олшеври, – герои страдающие, втянутые в кровавый круговорот кошмарных событий во многом против своей воли. Они вынуждены прибегать к убийствам лишь ради собственного существования: «Чтоб на свете жить, должна кровь людей пить», – гласит эпиграф ко второй части романа. Члены семейства Дракула-Карди предстают перед читателем не столько кровавыми чудовищами, сколько жертвами ужасного стечения обстоятельств. Еще в год первого появления «Вампиров» рецензенты отмечали, что произведение это «читается с интересом», что, «несмотря на немного наивный демонизм содержания (ужасные вампиры, привидения, мертвецы и т. п.), в фабуле много свежести и богатого вымысла, а иные „ужасы“ трактованы психологически верно»[2].

Между прочим, на титульном листе издания 1912 года было указано, что вторичен именно роман Стокера, переведенный с английского: он-де является продолжением «Вампиров» барона Олшеври. Конечно же, данное заявление (вероятно, нацеленное на привлечение покупателей) вызывает улыбку, однако оно приводится и в предлагаемой книге, являясь элементом литературной игры и неотъемлемой частью литературного памятника, коим, бесспорно, являются «Вампиры».

Справедливости ради следует заметить, что роман барона Олшеври отчасти выполняет функцию предыстории событий, развертывающихся в произведении Стокера. Т а к, на его страницах раскрываются об стоятельства появления в карпатском замке по крайней мере двух из трех кровожадных «невест» Дракулы (надо полагать, третья вампирша была обра щена Дракулой уже после событий, описанных в сочинении барона Олшеври), граф Карло и его духовник предрекают смерть старого «не мертвого» от руки «истребителя», который «уже рожден, и скоро его детская рука сделается рукою мужа», а также что гибель графа-вампира «зависит от мужественной женщины» (намек на персонажей Стокера – Джонатана и Мину Харкер). Но связь этих романов условна. При чтении «Вампиров» не раз ловишь себя на мысли, что «американскому дедушке» подошла бы совсем иная фамилия. Орлок, к примеру (как в шедевре немого кинематографа «Носферату: симфония ужаса» 1922 года). Да и время действия – XX век – никак не может предшествовать событиям «Дракулы» ирландского пи сателя.

Можно предположить, что барон Олшеври был знаком с романом Стокера по переводу княгини Елизаветы Федоровны Крапоткиной, напечатанному в 1902 году в типолитографии Виссариона Виссарионовича Комарова (1838–1907) под именем другого автора – англичанки Марии Корелли (1855–1924), хорошо известной русским читателям как автор мистико-приключенческих романов. На это указывает и встречающаяся в переводе Крапоткиной русификация имен некоторых персонажей (Андрей Гаркер, Петр Гаукинс), которую намеренно или невольно перенял в своем произведении барон Олшеври. Роман «Вампир – граф Дракула» был выпущен отдельной книгой (в количестве 200 экземпляров)[3] и вместе с произведениями других авторов в составе 9-го тома ежемесячного сборника романов и повестей «Свет». В 1904 году русским читателям представилась возможность познакомить ся еще с одним вариантом перевода «Дракулы». Он вышел из печати в типолитографии «Энергия» и носил витиеватое название «Вампир. Изумительный роман Брэм-Стукера». Примечательно, что этот перевод был анонимным, в нем были опущены несколько абзацев из начала оригинального романа, а фамилия кровожадного графа и вовсе не упоминалась. По-видимому, сделано это было во избежание конфликта со здравствовавшим на тот момент заграничным автором-правообладателем. Следующая публикация «Дракулы» (в переводе Нины Сандровой) появилась только в 1912–1913 годах.

Уже сам псевдоним сочинителя «Вампиров», который с учетом принятой в те времена формы сокращения титула (Б. Олшеври) можно прочитать как «больше ври», и эпиграф романа «Не любо – не слушай, а врать не мешай» указывают на принадлежность этой щекочущей нервы книги не столько к оккультной, сколько к развлекательной литературе. А скрупулезность в описании деталей, психологическая проработка нюансов, наблюдательность и понимание не только характеров персонажей, но и их амбиций наводят на мысль, что «барон» должен был носить дамское платье. Что впоследствии и подтвердилось.

…

Роман, не соответствовавший установкам социалистического реализма, в советское время не переиздавался и пережил свое «второе рождение» в начале 1990-х годов, возымев невероятный успех у читателей. Однако личность автора, заявленного как «барон Олшеври», оставалась загадкой, издатели указывали лишь, что роман переведен с английского (!) и публикуется по книге, увидевшей свет в типографии В. М. Саблина в 1912 году.

Возможно, барон так и остался бы анонимным англичанином, если бы в 1993 году в редакцию газеты «Книжное обозрение» не пришло письмо из библиотеки Уральского политехнического института города Екатеринбурга. Основываясь на воспоминаниях давней читательницы библиотеки, профессора Натальи Павловны Беднягиной (1913–2016), авторы письма сообщали, что роман был знаком Беднягиной еще в 1920-е годы благодаря ее учительнице Маргарите Альбертовне Хомзе, утверждавшей, будто книгу написала ее мать – Молчанова-Хомзе. Из этого же послания следовало, что актриса МХАТа Елена (Нелли) Давидовна Стругач-Строева (1909–1989), имевшая успех на сцене в 1940-1950-х годах, приходилась внучкой упомянутой Молчановой-Хомзе, а другой потомок предполагаемого автора – Вальтер Альбертович Хомзе – умер в начале 1970-х годов.

Письмо было напечатано в «Книжном обозрении» 30 апреля 1993 года в виде заметки под названием «„Вампиров“ написал „Больше ври“» (рубрика «Расследует читатель»)[4], и эта публикация явилась первым шагом на пути выяснения личности истинного автора романа.

Профессор Беднягина, обладавшая несомненным литературным даром, впоследствии изложила на бумаге наиболее значимые эпизоды своего долгого жизненного пути. Среди ее мемуарных заметок, опубликованных в микротиражном (30 экземпляров) издании «Мгновения жизни», адресованном близкому окружению, особое место занимают воспоминания о дружбе с Маргаритой Альбертовной Хомзе-Беклешовой.

«Я была очарована и влюблена в Маргариту Альбертовну, – признается мемуаристка. – Эта замечательная женщина имела огромное влияние на меня и так много для меня сделала. Счастливые годы НЭПа[5], с 1923-го по 1929-й, наши семьи жили рядом в Каслях и дружили. Беклешов Евгений Константинович, муж Маргариты Альбертовны, был главным инженером Каслинского чугунолитейного завода, а мой отчим Беднягин Павел Андреевич был там в то время еще молодым инженером.

Маргарита Альбертовна – любимая добровольная учительница и мой лучший друг, рассказчик, которого заслушаешься, – была высокообразованным человеком: училась в Смольном, окончила Сорбонну (бакалавр изящных искусств), владела несколькими языками. Она любила меня и много занималась со мной. Учила я с ней английский и немецкий. Уже неплохо говорила по-английски, а в немецком пленилась стихами – баллады и книга песен Гейне[6]. Я учила их наизусть и рассказывала ей (как все это пригодилось мне в дальнейшем!). А сколько книг я перечитала из ее обширной библиотеки!

С Беклешовыми встречались семейно за столом с домашней стряпней по два-три раза в неделю. К ним приезжали иногда из Москвы веселые компании молодежи: племянница Нелли – юная красавица, подающая надежды артистка МХАТа, и сын Вальтер, тогда студент и поэт. Устраивались интересные вечера и красочные костюмированные праздники с играми.

В Каслях, в счастливые годы своего отрочества, я прочитала у Маргариты Альбертовны роман, созданный ее матерью еще в начале века. Ее мать болела и проводила время в инвалидном кресле. И вот она увлеклась сочинительством. Богатая женщина, она напечатала один роман где-то в Москве или в Германии в 1912 году. Назывался он „Вампиры“. Был написан ею в первом десятилетии XX века и, очевидно, навеян вышедшим незадолго до этого „Графом Дракулой“ Стокера.

Надо сказать, роман произвел на меня – мечтательную девочку – огромное впечатление. Будучи фантазеркой, верившей в мистику, я долго потом боялась всякой сверхъестественной чепухи. В романе описана страшная и очень романтичная история: замок в Карпатах, графы, обворожительные дамы, вампиры и призраки. Как сейчас помню прекрасно изданную книгу в матерчатом переплете. Потом эта книга была у Вальтера»[7].

Окончательная же точка в спорах об авторстве «семейной хроники графов Дракула-Карди» (а в числе предполагаемых авторов называли Нину Сандрову, Сергея Соломина, Владислава Реймонта) была поставлена Андреем Михайловичем Еремеевым, внуком Елены Давидовны Стругач-Строевой. Он подтвердил, что его прабабушка Алевтина (Лина) Альбертовна Стругач (1886–1966) в девичестве носила фамилию Хомзе, а в семье заботливо хранят экземпляр «Вампиров» 1912 года издания.

По счастливой случайности Алевтина Альбертовна Хомзе-Стругач (далее по тексту Алевтина Альбертовна Стругач) оставила прекрасные машинописные мемуары, которые до сих пор не опубликованы. На страницах этого ценного документа она подробно рассказывает и о своей матери, Екатерине Николаевне Молчановой-Хомзе, и о том, что та взяла себе псевдоним барон Олшеври (Б. Олшеври).

Более того, автору настоящей статьи удалось связаться с внуком Вальтера Альбертовича Хомзе (1907–1973) – Алексеем Владимировичем Хомзе. Оказалось, что в его семейном архиве, наряду с экземпляром романа «Вампиры» 1912 года (тем самым, что в 1920-х годах держала в своих руках Наталья Павловна Беднягина), сохранились рукописи других литературных произведений Екатерины Николаевны Молчановой-Хомзе, лучшее из которых – «Жрица богини Гатор» – впервые появляется в печати в предлагаемом сборнике.

С любезного разрешения Андрея Михайловича Еремеева последующее повествование будет сопровождаться впервые публикуемыми выдержками из так называемых «Воспоминаний о прошлой жизни» Алевтины Альбертовны Стругач (произведение автором не озаглавлено)[8].

При подготовке этой статьи автору пригодились и уникальные сведения, почерпнутые из автобиографических очерков старшей сестры Алевтины Альбертовны Стругач – Маргариты Альбертовны Беклешовой (1882–1960). Работа с ними (как и с рукописями ее матери) стала возможной только благодаря стараниям Алексея Владимировича Хомзе, без неоценимой помощи которого читатели не смогли бы увидеть и большую часть фотографий, напечатанных на страницах сборника.

…

Екатерина Николаевна Хомзе (в девичестве Молчанова) родилась 7/19 октября 1861 года[9] в семье кяхтинского купца-первогильдейца Николая Лукича Молчанова (1829–1904), заработавшего миллионы на чаеторговле с Китаем. Этому способствовало то, что в XIX веке торговая слобода Кяхта, расположенная на российско-монгольской границе, являлась важнейшим пунктом русско-китайской торговли. Редактор газеты «Восточное обозрение», зять купца Алексея Михайловича Лушникова (1831–1901) Иван Иванович Попов (1862–1942), хорошо знавший Кяхту и ее обитателей, писал, что «в слободе были дома только миллионеров или тех, кто служил им». Он особо подчеркивал соседство и переплетение в Кяхте различных культур и эпох: «А рядом великолепный собор, комфортабельно обставленные апартаменты, картины, гобелены, прекрасные библиотеки, платье от Ворта[10] из Парижа, из окон льется пение, рояль, скрипка – Моцарт, Бетховен, Чайковский. Культура европейца, быт кочевника-номада, тысячелетняя застывшая цивилизация Серединного царства, шаманизм, даосизм, ламаизм, магометанство, христианство, иудейство. Все религии мира слились здесь. (…) Женская гимназия и каменная баба перед ней, с таинственными надписями, шампанское высокой марки и кислое кобылье молоко, трюфеля и деликатесы и вяленое мясо из-под потника седла, где оно согревалось на спине мохнатой лошадки…»[11].

Алевтина Альбертовна Стругач сообщает о предках своей матери следующее:

«Предки Молчановых, как говорят, были какие-то бежавшие или выехавшие в Сибирь во времена Грозного бояре[12]. Женились они и на монголках, и на бурятках – оттого и мы широкоскулые, с далеко расставленными глазами.

Дед, Николай Лукич, был умным, энергичным и властным человеком. До самой смерти вел регулярные метеорологические записи, интересовался общественной и политической жизнью и особенно „случайно“ попадавшей в Кяхту нелегальной литературой. После его смерти остались очень интересные, как говорят, записки о старой Кяхте, но, к сожалению, они пропали во время революции 1917 г. (…) Больше всего меня интересовала история так называемого „Молчановского толка“ – секты, в которой дед мой в молодости был Иисусом Христом, а его сестра, красавица Ларисса, – Божьей матерью[13]. Царское правительство жестоко преследовало эту, как и все другие, секту, пересекло всех ее участников, часть засекло до смерти и разорило всех дотла. Начав все сначала – с ничего, – дед к старости был миллионером и лишь к концу своей жизни потерял значительную часть имущества, вероятно, в связи с тем, что значительная часть торговли с Китаем пошла мимо Кяхты. (…) Собственная честность не позволяла ему верить в возможность чужой нечестности. Не раз ему указывали на то, что управляющий его золотым прииском его обманывает, показывая нерентабельность работ и скупая золото. Дед говорил: „Подозревать другого может только тот, кто сам способен на обман“. Кончилось дело тем, что, поверив в истощенность прииска, он за бесценок отдал его тому же управляющему и – глядь! – прииск, унесший значительную часть миллионов дедушки, стал давать большую прибыль».

Муж будущей писательницы Альберт Александрович Хомзе (1852–1912) – потомок остзейского баронского рода, верхоленский мещанин, чьи родители первоначально прибыли из Белостока в Вятку. Вот что писала Маргарита Альбертовна Беклешова о предках своего отца:

«Когда я была в институте[14], у нас был эконом фон Гернет, который интересовался геральдикой. И он, заинтересованный нашей фамилией Хомзе, которая пишется по-немецки Chomse, т. е. против всех правил языка, разыскал, что она образовалась из фамилии Hochomse, а эта – из von der Hohen See и что эта фамилия теряется в Средних веках, где наши дальние предки были свободными имперскими разбойничьими графами. Как все такие фамилии, она мельчала и падала, пока наконец в конце XVIII века Михаил Chomse von Orley опять получил дворянство – т. е. сделался von Chomse. Старший его сын Александр, видимо, вступил в неравный брак и, видимо, с еврейкой или девицей еврейского происхождения Анной Иогансен и был изгнан своим отцом и лишен майората[15] Orley. Переселился он в Россию, где его дворянства при переходе в русское подданство не признали. Это был мой дед».

O жизни Альберта Александровича Хомзе до знакомства с Екатериной Николаевной Молчановой известно очень немногое. В 1863–1866 годах он учился в Петербурге в немецком Петропавловском училище, а потом, по свидетельству Маргариты Альбертовны Беклешовой, рано лишившись родителей и будучи обкраден опекуном, с восемнадцати лет начал скитальческую жизнь по Сибири, работал приказчиком на приисках. «Видимо, это время было либо тяжелое, либо темное, так как о нем никогда у нас в семье не упоминалось», – сообщает в своем автобиографическом очерке Маргарита Альбертовна Беклешова[16].

Наконец Альберт Александрович Хомзе каким-то образом завоевал симпатию богатых троицкосавских купцов Коковина и Басова и с приисков перешел к ним на службу в Троицкосавск – небольшой городок, соседствовавший со слободой Кяхта. Здесь он и познакомился с Катей Молчановой – «лучшей кяхтинской невестой». Маргарита Альбертовна Беклешова, излагая на бумаге свои впечатления о Кяхте, вспоминала о трех старых соснах, возвышавшихся на голой каменистой горе в окрестностях слободы: «Я раз забралась туда и видела в коре одной из сосен вырезанные инициалы А. X. (Альберт Хомзе) и Е. М. (Екатерина Молчанова) – память молодости моих отца и матери».

Алевтина Альбертовна Стругач пишет:

«Как она говорила впоследствии нам, своим дочерям, больше всего к отцу ее привлекло то, что он был много образованнее и начитаннее окружающих, бывал в России (так в Сибири называли то, что лежит за Уралом) и даже говорил по-немецки. Они поженились[17] почти против воли и, во всяком случае, при молчаливом неодобрении стариков Молчановых. (…) Глубоко не одобрявший выбора своей старшей любимой дочери дед, уважая чужую свободу, препятствовать ей не стал, не проклинал ее, как это делали другие отцы, и приданого не лишил. Напротив, он построил для молодых хороший дом со службами, меблировал его, купил посуду, белье, нанял прислугу, но… предусмотрительно приданого на руки не выдал, а лишь обеспечил ежегодный доход с него, сказав: „Таких процентов с капитала, как я, никто платить вам не будет“. Мой отец был страшно оскорблен, а быть может, и просто обманут в своих ожиданиях и расчетах. Мать, влюбленная в него и сильно романтически настроенная, негодовала на отца. Лишь много-много лет спустя она поняла мудрость своего отца, поняла, что этим поступком он спас и ее, и детей, и самого мужа от нищеты. Отец, несомненно, все бы спустил очень быстро, так как любил „баронствовать“ и фанфаронить».

И далее Алевтина Альбертовна Стругач сообщает:

«Всего детей у моих родителей было семь. Старший сын. Николай, умер еще ребенком. Потом дочери Маргарита и Ларисса, сын Борис, я, дочь Конкордия, умершая тоже ребенком, и дочь Екатерина, „поскребыш“, родившаяся через десять лет после меня.

Уже с первых лет брака между отцом и мамой начались нелады. Отец предпочитал общество, дам и клуб и совершенно забрасывал мать. Были попытки примирения; в ознаменование одной из них умершая сестра и была названа Конкордией (согласие), – но увы! – прожила всего несколько месяцев. Так же недолго держалось и согласие между моими родителями. Отец – эгоцентрик, влюбленный в себя, деспот в домашней обстановке и очаровательный с чужими, особенно женщинами. Мать – влюбленная в него и страшно страдавшая от всех его выходок. Все это создавало дома очень тяжелую обстановку.

В Кяхте моему отцу показалось тесно, и вся семья выехала в Россию весной 1888 или 1889 г.[18] Мне было в это время около двух лет. Поездку я знаю только по рассказам мамы. До Нижнего[19] (теперь Горький) ехали на лошадях и пароходах. (…) Много натерпелась мама с четырьмя сорванцами, особенно когда отец бросил ее среди дороги и уехал один вперед, якобы устраивать квартиру, которую, однако, не устроил, так как мы долго жили в Петербурге в гостинице „Дагмар“. На пароходе мама просто привязывала нас на четыре веревочки, другой конец которых укрепляла у себя на кисти руки. Сидит на палубе и читает, а мы бегаем, можем подойти к борту и заглянуть вниз, но чуть побольше наклонишься, веревка натянется и мама поднимает голову. Часто веревки так запутывались, что начиналась драка. С горем и со смехом добрались до Петербурга.

Из гостиницы переехали в прекрасную квартиру на Невском, 5, около Александровского сада. В том же доме помещался чайный магазин отца „Цзинь-Лун“ („Золотой дракон“). Весь фасад был художественно отделан резным под черным лаком деревом в китайском стиле. На окнах красовалась надпись золотыми буквами: „Высочайше утвержденное товарищество „Цзинь-Лун““. Это „высочайшее утверждение“ стоило отцу немало денег. Впоследствии его все же отняли, ссылаясь на профанацию высочайшего имени. Вероятно, кто-то что-то „недополучил“.

Нас, детей, отец обратил в живую рекламу. Наряженные в расшитые шелковые китайские курмы[20], мы должны были со своими двумя няньками гулять в таком виде по Невскому. Маргарита до сих пор с дрожью вспоминает эти гулянья, когда за нами ходили толпы народа, указывавшие на нас пальцами и щупавшие наши необычные одеяния.

Внутри магазин был роскошно отделан настоящим черным деревом с бронзой. Но ни небывалая до сих пор роскошь отделки, ни живая реклама не помогли. Из года в год дела отца шли все хуже и хуже – до полного разорения[21]. Не клеилось отчасти потому, что к дорогим чаям петербуржцы не привыкли и вовсе не ценили, что они доставлены караваном на верблюдах, а не морем, где чай теряет свой аромат; оптовые покупатели – учреждения – всегда покупали дешевку, а на одной рознице, да и то ограниченной, с чаем далеко не уедешь.

Отчасти вина лежала и на самом отце. Он оказался больше барон, чем коммерсант. Чуждался своего брата, купца, предпочитая более аристократические связи. Дни и вечера проводил не в магазине или конторе, а в гостях, театрах, клубе, ресторанах, где имел „свой“ столик и „свою“ марку вина. Много тратил на женщин, предпочитая шикарных кокоток».

Не обделял он вниманием и молоденьких гувернанток своих детей. «Гувернантки у нас менялись калейдоскопически», – вспоминала Алевтина Альбертовна Стругач.

Падкий до женского пола глава семейства, принимавший весьма деятельное участие в общественной жизни, выступил и в роли благотворителя (субсидировал строительство храма Святой Мученицы Татияны на 6-й линии Васильевского острова в Санкт-Петербурге, был почетным попечителем Ларинской гимназии, с 1884 по 1900 год помогал Русскому обществу охранения народного здоровья, существовавшему под покровительством великого князя Павла Александровича), а также состоял действительным членом Императорского Русского географического общества и Общества востоковедения в Санкт-Петербурге (казначеем которого он являлся с момента основания до 1906 года). Вероятно, увлечение Востоком, сподвигшее коммерсанта профинансировать ряд экспедиций, нашло отражение и в романе про вампиров, позже созданном его женой.

Дети между тем учились сначала в Петропавловском училище (Петришуле), а потом две старшие дочери (Маргарита и Ларисса) поступили в Санкт-Петербургский Александровский институт.

Алевтина Альбертовна Стругач, позже (в 1904 году) с отличием окончившая это же учебное заведение и получившая «шифр»[22] из рук императрицы Марии Федоровны, вспоминала:

«На лето мои сестры приезжали из института домой. Уже когда их собирали туда, я завидовала им. (…) В институт я хотела не только из зависти к сестрам, но и из-за тяжелой домашней атмосферы, от вечных неладов между отцом и мамой.

Отец не желал себе ни в чем отказывать. Пропадал из дому целыми днями и ночами, но, будучи умным человеком, знал, что от скуки женщина тоже может „закрутить“, всегда придумывал маме какое-нибудь занятие, предварительно разрекламировав его. Мама то целыми месяцами сидела, раскрашивая фарфоровые чашки, блюдца и блюда, то вся квартира наполнялась запахом химикалий – это мама занимается фотографией или гальванопластикой. Но отец не оставлял в покое и хорошеньких горничных и гувернанток. Когда это открывалось, очередное увлечение мамы красками, монетами, марками летело к черту и над домом нависала туча. Все это дети, конечно, чувствовали, если и не все понимали. Только отец напрасно боялся, что мама „закрутит“. До тех пор, пока сама жизнь не научила маму смотреть на многое другими глазами, она была страшно, до жестокости, строга к себе и другим. Насколько я знаю, было у нее в жизни одно увлечение, и все, что она позволила себе, – это послать „ему“ чистый листок бумаги, надписав конверт собственной рукой. И это она считала чуть ли не преступлением перед мужем! Неумолима она была только к женщинам – они всегда были виноваты, и им ничего не прощалось».

Кончилось тем, что в 1907 году, после почти тридцатилетнего брака, Альберт Хомзе бросил жену, ликвидировал чайную фирму и уехал заграницу с опереточной или фарсовой актрисой Зике. Жене предприимчивый ловелас солгал, что так нужно для установления новых деловых отношений.

Екатерина Николаевна очень тяжело переживала разрыв с мужем. Обманутая женщина слепо верила каждому слову «дорогого Альберта» и не теряла надежды на его скорое возвращение. Она с негодованием отвергала любые открыто высказанные родственниками подозрения и всячески заступалась за своего супруга. Алевтина Альбертовна Стругач описывает состояние матери так:

«Маму мы застали в большом мягком зеленом кресле. Ее уже начинал сильно мучить унесший ее затем в могилу обезображивающий артрит. Она двигалась уже с трудом. На столике перед ней стоял портрет папы. Со слезами на глазах она считала – вот столько-то недель и дней, как Альберт уехал, бросив ее. Эти исчисления она повторяла довольно часто, пока мы, дети, не взялись за дело энергичнее и, причинив ей сразу сильное страдание, не избавили ее от смешных сожалений и слез о покинувшем ее муже, который не стоил и одной ее слезинки».

Дочери, заручившись авторитетом старого друга семьи, рассказали матери горькую правду об отце, «развенчав ее идеал», и постепенно она перестала из-водить себя, «в ней все переболело».

Альберт Александрович Хомзе умер 3 января 1912 года в Южном Тироле (Меран), где и был погребен. О его внезапной кончине россияне узнали из некрологов популярной петербургской газеты «Новое Время» от 6/19 и 14/27 января 1912 года, причем во втором номере газета уведомляла о панихиде в Казанском соборе 15 января в час дня.

Разносторонне одаренная, необычайно образованная[23] и начитанная купеческая жена, располагавшая большим количеством свободного времени и средств, умела себя развлечь. Она неоднократно бывала в Европе (по крайней мере, до 1907 года, когда обезображивающий артрит буквально приковал ее к инвалидному креслу), ее петербургский салон посещали люди искусства, в числе которых был и молодой Федор Иванович Шаляпин (1873–1938). Екатерина Николаевна запросто могла устроить домашний праздник. Однажды посреди года «институтку» Лину Хомзе пришлось даже специально освободить от учебы на два дня – для участия в организованном ее матерью балумаскараде, яркими красками запечатленном на страницах «Воспоминаний» Алевтины Альбертовны Стругач:

«Меня уже ждал дома белый костюм Пьеретты[24] с остроконечной шапкой, красными помпонами и красными чулками. Маргарита была средневековой германкой, Мильда [Ларисса Хомзе, примеч. Д. К] – очень красивой русской боярышней. Были и маркизы, и неизбежная „Ночь“, и капуцин[25], и валкирия[26], и еще много всего. Но больше всего мне понравился и до сих пор запомнился костюм „Письмо“. Припрыгивая, вбегает в залу громадный конверт. Видны только ножки. На конверте есть и адрес, и, склеенная из маленьких, громадная марка, и штемпели. Вдруг марка откидывается, и из отверстия сыплются письма всем участникам вечера… Вот было смеха!»

Среди увлечений, помогавших Екатерине Николаевне скрасить досуг, следует упомянуть об игре в шахматы. Успешное участие в первом и втором шахматных турнирах по переписке, проводившихся петербургским «Шахматным журналом» в 1892–1894 годах[27], наглядно свидетельствует о незаурядном уме этой женщины. Дочерям она также помогала раскрыть свои таланты.

Алевтина Альбертовна Стругач вспоминала: «Мама очень поощряла наше желание рисовать и, чтобы поддержать его в нас и не отбивать охоты уборкой, мытьем кистей и т. п., взяла на себя всю эту грязную работу. Целыми днями читала нам вслух, лишь бы мы рисовали».

Готовила она дочерей и к замужеству, «желая, чтобы они обладали различными салонными достоинствами – умели поиграть на рояле, попеть, потанцевать и вести легкую беседу». С подачи Екатерины Николаевны дочери продолжили свое образование в лондонском Ройял Холлоуэй Колледже, в Сорбонне и Лейпциге. Правда, по словам Алевтины Альбертовны Стругач, «мамино представление о деятельности женщины (…) исчерпывалось педагогикой – учительница, гувернантка, классная дама – то есть заработком в 40–60 рублей. А за одно платье дочери платили дороже. Обе старшие сестры вырваться из-под этого влияния мамы так и не могли и обе занимались нелюбимым делом».

«Дамским рукоделием», un passe temps[28], развлечением для себя и близких считала Екатерина Николаевна и свою литературную деятельность, по-видимому сделавшуюся предметом ее постоянных занятий в начале 1910-х годов.

Алевтина Альбертовна Стругач вспоминала:

«Мама с семьей переехали в Москву – там для мамы лучше климат[29]. Мама уже не может двигаться и сидит целыми днями в кресле на колесах[30]. Голова у нее ясная. Она пишет детские сказки с естественно-научным уклоном. Такие, какие вошли в моду после революции 1917 г. Сказки выходят интересные. Но мной мама недовольна. Когда она их начинала, она за всякими сведениями обращалась ко мне. Я живо помнила всякие ботанические, зоологические и прочие премудрости и могла дать ей ответ на любой вопрос. Но потом мама сама перечитала много источников, приобрела много солидных сведений, а я за это время успела много позабыть. Вопросы мамы к тому же усложнялись и углублялись, и мне все чаще и чаще приходилось отвечать: „Не знаю“. „Учишься, учишься и ничего не знаешь“, – ворчала мама, так недавно говорившая: „Ну и дочь у меня, что ни спросишь, все-то она знает!“. Помимо сказок, мама пишет книгу, предназначенную быть началом „Графа Дракулы“. Псевдоним мамы – Барон Ольшеври – Б. Ольшеври („Больше ври“). Один экземпляр этой книжки сохранился у Кэт [Екатерины Альбертовны Хомзе, примеч. Д. К]. Курьезно. Сидя в 1919 г. в тюрьме[31], мы познакомились с одной заключенной и разговорились о книгах. Она рассказала, что у ее мужа есть любимая книга, переплетенная им в черный бархат и хранимая пуще зеницы ока. Книга эта – „Вампиры“. Вот была бы рада мама, если бы она была жива и это услыхала. Мои же экземпляры, а их было несколько, как-то необъяснимо пропали все до одного. Были – и не стало. Книги имеют свою судьбу».

Родственники и знакомые Екатерины Николаевны с интересом восприняли ее сочинение. В письме Ору Васильевичу Собенникову (1898–1968), троюродному брату Алевтины Альбертовны Стругач, которое было отправлено из Берлина в Москву 13 апреля 1914 года его сестрой Александрой Васильевной Собенниковой-Шлехтер (1887 г. р.), есть следующие строки: «Дорогой Орик! Спасибо за книгу „Вампиры“, давно получила и прочла. Когда увидишь Ек(атерину) Ник(олаевну), поблагодари ее за меня»[32].

Алевтина Альбертовна Стругач сообщает любопытные сведения о впечатлении, которое роман Брэма Стокера «Дракула» произвел на нее и близких ей людей. Так, причиной ухудшения самочувствия Эмилии Яковлевны, няньки малолетней дочери Алевтины Альбертовны, стало следующее:

«Оказалось, что ни одной ночи она не спала спокойно. Виновата была оставленная ей мною книжка „Граф Дракула“. Глупая книжонка о вампирах, но очень интересная и жуткая. Недаром такой трезвый человек, как Вадим Собенников[33], прочтя ее, говорил: „Черт знает что такое! Читаешь и злишься – как все глупо, а потом в коридор выйти страшно“. Эмилия Яковлевна прочла „Дракулу“, а затем целыми ночами до самого рассвета стояла полураздетая у темного, выходившего в открытое поле окна, судорожно сжимая в руке пустую бутылку. Какое прекрасное оружие против вампира! Я очень люблю такие глупые „нервотрепательные“ книжки и очень дорожила с трудом добытым „Дракулой“. С большим колебанием я дала его после переворота 1917 г. одному из своих знакомых – Надеждину. Он обещал ее вернуть „в конце недели“, а в начале ее был вместе с женой убит какими-то хулиганами выстрелом в рот на улице».

Теперь вернемся к «фантастическому» творению Б. Олшеври.

Совершенно очевидно, что загадочные инициалы Е. А. X. в посвящении к роману указывают на имя самой младшей из дочерей автора, Екатерины (Кэт) Альбертовны Хомзе (1897–1955), учившейся в 1912–1913 годах в VII классе московской частной женской гимназии Любови Федоровны Ржевской, а впоследствии выбравшей профессию художника-иллюстратора. Сестра же ее, Маргарита Альбертовна Хомзе-Молчанова (во втором браке Беклешова), жившая во время написания романа под одним кровом с матерью и Кэт, возможно, послужила прообразом прекрасной черноглазой итальянки Риты, волею судьбы оказавшейся в зловещем замке Дракулы.

В правом верхнем углу титульной страницы экземпляра «Вампиров» 1912 года, принадлежащего Андрею Михайловичу Еремееву, частично сохранилась надпись чернилами:

‹Больше›

ври. Ма‹ма›

А на странице с посвящением Е. А. X. можно различить полустертую дату: «19 марта 1912 г.». Вероятно, в этот день Екатерина Николаевна вручила книгу той, кому ее посвятила, ибо реликвия эта прежде хранилась у Кэт Хомзе, перейдя после ее смерти к сестре Лине.

По-видимому, первоначально «страшная сказка про вампиров» складывалась из отдельных историй: автор бесконечно переносит читателя из одного временного измерения в другое, повествование ведется от лица нескольких персонажей, оставлены заголовки ряда сцен («Охотничий дом», «Осмотр замка» и так далее). Результат литературных занятий настолько впечатлил Екатерину Николаевну и ее окружение, что имеющиеся материалы объединили и переработали в произведение для печати – правда, не объяснив при этом, в чем состояла таинственная сила рокового ожерелья с застежкой в виде головы змеи, каково значение загадочных татуировок лотоса у капитана Райта и Джемса и что за экзотические женщины неоднократно спасали Гарри от клыков карпатских вампиров (уж не ацтекские ли они кровопийцы?). Однако некоторая недосказанность (к чести автора, будоражащая фантазию читателя) меркнет перед общей широтой и грандиозностью образов, поэтичностью повествования, драматизмом нагнетаемых событий, атмосферой нарастающего отчаяния, ужаса, безысходности и интригующей развязкой. Финал романа оставлен открытым – вряд ли на другом континенте жизнь неразлучных друзей обойдется без приключений, ведь Гарри (якобы потомок Монтесумы, а значит, наследственный жрец древних богов, коим подчинены вампиры) нашел ожерелье и везет его обратно в Америку, как того и хотели призрачные девы с медно-красными обнаженными телами, взывавшие: «Найди талисман, верни нам жизнь, будь нашим повелителем».

Уже в первой половине XIX века начали появляться литературные произведения, в которых нашли свое отражение страхи и опасения, связанные с египетскими мумиями и смертоносными древними силами, таящимися в полузасыпанных песком ритуальных сооружениях страны пирамид. Впоследствии исследователи причислили подобные сочинения к жанру «египетская готика», пережившему настоящий расцвет в конце позапрошлого столетия. Свой посильный вклад в становление «египетской готики» внесли такие знаменитые писатели, как Теофиль Готье (1811–1872), Эдгар По (1809–1849), Луиза Олкотт (1832–1888), Генри Райдер Хаггард (1856–1925) и Артур Конан Дойл (1859–1930).

В ноябре 1903 года в Лондоне был опубликован роман Брэма Стокера «Сокровище Семи Звезд», повествующий о тайных магических ритуалах Древнего Египта и секретах бальзамирования, о расхищении гробниц и странствиях души после смерти. В этом произведении соединились элементы фантастического, «готического» и оккультного. Подобно ирландскому писателю-неомифологу и мистику, чей кровожадный граф вдохновил Екатерину Николаевну Хомзе на создание «Вампиров», пробовала она свои силы и в жанре «египетская готика», результатом чего явился рассказ о проклятии египетской жрицы.

Беловой автограф фрагмента этого произведения (вернее, второй его половины), самим автором никак не озаглавленного, но подписанного «Б. Олшеври», находится на страницах рабочей тетради писательницы, хранящейся в семейном архиве Алексея Владимировича Хомзе. Рассказу мы дали условное название «Жрица богини Гатор».

Автограф этот наглядно подтверждает слова Антона Павловича Чехова (1860–1904), сказанные однажды начинающему беллетристу: «Обыкновенно начинающие стараются, как говорят, „вводить в рассказ“ и половину напишут лишнего. А надо писать, чтобы читатель без пояснений автора, из хода рассказа, из разговоров действующих лиц, из их поступков понял, в чем дело. Попробуйте оторвать первую половину вашего рассказа; вам придется только немного изменить начало второй, и рассказ будет совершенно понятен. И вообще, не надо ничего лишнего! Все, что не имеет прямого отношения к рассказу, все надо беспощадно выбрасывать. Если вы говорите в первой главе, что на стене висит ружье, во второй или третьей главе оно должно непременно выстрелить. А если не будет стрелять, не должно и висеть»[34].

Действительно, предысторию событий, описанных в сохранившейся второй части рассказа Б. Олшеври, понять несложно: молодой служащий Павел Иванович Меншуткин, неплохой рисовальщик, человек с лицом, на котором невзгоды оставили неизгладимый отпечаток, встречает в Петербурге (предположительно, в Летнем саду) близкого друга – доктора Кази – и излагает ему историю своих злоключений. Совсем недавно Меншуткин женился на очаровательной девушке по имени Вера. Египтолог «дядя Фра», по-видимому состоявший в родстве с кем-то из новобрачных (скорее всего, с Верой), подарил невесте на свадьбу египетскую золотую корону урей – несомненно, древний артефакт. После чего, надо полагать, стали происходить загадочные события, а настроение Веры резко переменилось: она сделалась задумчивой и меланхоличной, стала тосковать по Египту. Вероятно, Павел Иванович, обеспокоенный состоянием жены, обратился к доктору Кази, который посоветовал «ни о чем не спрашивать» Веру и посетить страну пирамид. Во время отпуска Меншуткина супруги отправились в Египет, где присоединились к экспедиции «дяди Фра», безуспешно пытавшегося определить местонахождение старинного египетского храма, посвященного богине Гатор (Хатхор). Внимательная и догадливая Вера помогла старому ученому отыскать это сооружение, верно истолковав текст имевшегося в их распоряжении древнего папируса.

К сожалению, никаких документально подтвержденных сведений об истории создания этого вполне самодостаточного фрагмента не сохранилось. Однако характер оформления рукописи и карандашные пометы на последней ее странице дают основания полагать, что Екатерина Николаевна Хомзе писала произведение для участия в литературном конкурсе, объявленном журналом «Мир Приключений» в ноябре 1911 года[35]. Задача конкурсантов состояла в том, чтобы сочинить рассказ к четырем предложенным иллюстрациям. Редакция не закрепляла порядка расположения рисунков в тексте и разрешала участникам конкурса переставлять их по своему усмотрению. Объем произведения не должен был превышать 25 000 букв. В этой же книжке журнала давался совет, как учесть число букв в рукописи, листы которой следовало четко и аккуратно заполнять только с одной стороны. Срок приема рукописей истекал 1 марта 1912 года[36].

Не лишенная азарта Екатерина Николаевна, ранее участвовавшая в шахматных турнирах по переписке, не преминула воспользоваться возможностью помериться своими литературными способностями с другими малоизвестными сочинителями. Рассказ был написан, все условия конкурса соблюдены… кроме одного. Когда на последней странице беловой рукописи автор принялась при помощи карандаша высчитывать количество букв, выяснилось, что произведение превысило объявленную редакцией норму более чем в два раза: вместо 25 000 букв их количество составило 58 960.

Вероятно, четыре предложенные журналом иллюстрации соответствовали тексту первых четырех (из девяти) глав рассказа, и Екатерине Николаевне пришлось переработать первую половину своего сочинения, занимавшую отдельную тетрадь, в новое произведение с более или менее убедительной развязкой. Его она и отправила на конкурс.

Согласно заявлению редакции, из 156 рассказов, подлежавших рассмотрению конкурсной комиссией, ни один «не мог быть признан безусловно заслуживающим первой премии», поэтому решено было назначить две вторые премии (по 75 рублей каждая) авторам двух лучших рассказов. Премировали Ф. Зарина из Санкт-Петербурга и Е. Лохтина из Киева, а Б. Олшеври не был упомянут даже в числе авторов рассказов, отмеченных как «выдающиеся по своим литературным достоинствам или по оригинальности сюжета»[37].

По всей видимости, результаты конкурса расстроили Екатерину Николаевну она посчитала свое сочинение неудачным, утратила к нему интерес и не стала обращаться в редакцию для возвращения рукописи, которая после 1 августа 1912 года была уничтожена в числе прочих невытребованных рукописей. Вторую же часть рассказа писательница оставила в своем литературном архиве. Так и появилась тетрадь с «безымянным» рассказом, начинающимся не с первой, а с тридцать пятой страницы. Однако тема мумий и древнеегипетского культа мертвых продолжала занимать Екатерину Николаевну, и она вновь обратилась к ней в своих естественно-научных сказках «Пчелы» (1914) и «История золотого зернышка» (издана посмертно в 1924 году).

А рассказ «Жрица богини Гатор», ни в чем не уступающий знаменитому фантастическому роману Б. Олшеври «Вампиры», впервые появляется в печати, и читатели могут по достоинству оценить его.

…

Сочинения подобного рода отнюдь не редки в творчестве Екатерины Николаевны Хомзе. Свои фантастические опусы, снабженные неизменным «Посвящается Е. А. X.» и подписанные как «Б. Олшеври, автор „Вампиров“», она предлагала для публикации в известные периодические издания той поры. Так, в архиве редакции иллюстрированного художественно-литературного ежемесячника «Аргус» сохранились беловые рукописи четырех «фантастических рассказов» 1914–1915 годов: «Наследство Варвары Сидоровны. Что было и что казалось», «Где правда? Из вопросов о вампиризме», «„Дело Ивана“, или Было ли это?», «Две или одна?»[38].

Куда только не устремляла сочинительницу ее безудержная фантазия! Вместе с Б. Олшеври читатель отправляется в мрачную карпатскую обитель, населенную монахами-вампирами; в заброшенный барский дом, в котором ненастной ночью прародительница главного героя, сошедшая с парадного портрета, сулит ему драгоценный перстень в награду за спасение ее души и избавление от вечных мук; в монастырское подземелье, где девушку, заслужившую в родной деревне дурную репутацию колдуньи, подвергают пытке, дабы заставить ее сознаться в убийстве сестры-близнеца. Только существовала ли эта сестра? На полях сражений Первой мировой войны разворачиваются события фантастического рассказа «Дело Ивана», в котором автор предоставляет читателю самому решить, чем же в действительности был описанный случай – вмешательством высших сил или следствием безумия немецкого офицера? В рассказах Б. Олшеври сосуществуют быль и небыль, реальное и чудесное, обыденное и сверхъестественное, разделенные зыбкой, постоянно нарушаемой границей.

Не все эти произведения равнозначны по своему идейному содержанию и художественному своеобразию, однако, судя по тому, что редактор журнала «Аргус» Василий Александрович Регинин (настоящая фамилия Раппопорт, 1883–1952) оставил рукописи среди архивных материалов, можно думать, что авторитетный литератор придавал им некоторую цену.

К сожалению, рассказы так и не стали достоянием читательской аудитории при жизни их автора. Теперь же, спустя 110 лет забвения, они обретают «второе рождение», будучи впервые опубликованы на страницах нашей книги.

…

Естественно-научные сказки Екатерина Николаевна Хомзе сочиняла в основном для малолетнего внука Вальтика (Вальтера Альбертовича Хомзе), будущего инженерагидролога и поэта, оставленного ей на попечение дочерью Лариссой, соратницей Гапона[39], 19 сентября / 2 октября 1910 года покончившей жизнь самоубийством. До 1916 года мальчик, по сути, воспитывался бабушкой и тремя сестрами покойной Лариссы. Всех четверых он называл своими «мамами», хотя настоящей матерью для него стала Маргарита Альбертовна Беклешова, усыновившая Вальтера.

В семейном архиве Алексея Владимировича Хомзе сохранились подписанные псевдонимом Ек. Т. Рина тетради с рукописями «Сказок для Вальтика»: «Пчелы» (поздняя редакция), «Дятел», «Воробьи», «Лягушки», «Рыба Лосось», «Смерть мухам!», «Мыши и крысы» и четырехстраничный отрывок произведения аналогичного жанра без начала и конца, условно названный автором статьи «Извержение вулкана».

Научные сведения для создания своих сказок Екатерина Николаевна черпала в трудах Альфреда Брэма (1829–1884), Жюля Мишле (1798–1874), Лоренца Лангстрота (1810–1895), Лиланда Говарда (1857–1950), в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона» (издавался с 1890 по 1907 год). По всей видимости, Екатерина Николаевна Хомзе готовила эти произведения к публикации. Однако нам известны только три ее сказки, напечатанные под псевдонимом Ек. Т. Рина: «Пчелы. Рассказ для детей» (1914)[40], «Чижи и кукушка» (1916)[41] и «История золотого зернышка» (1924)[42]. Сказка «Рыба Лосось» в сокращенном виде без указания автора появилась на страницах детского журнала «Мирок» в 1916 году[43].

Пресса того времени не оставила без внимания научно-просветительскую деятельность Екатерины Николаевны Хомзе. Так, рецензент «Пермских губернских ведомостей» восторженно сообщал читателям, что «книжка под заглавием „Пчелы“ заслуживает самого благожелательного к ней отношения. Написана она для всех ясным и понятным языком. В виде живого увлекательного рассказа в сжатом виде представлена вся жизнь пчелы со дня ее рождения, все привычки и анатомическое строение пчелы, матки, трутней.

Довольно подробно описывается уход за пчелами, устройство улья, говорится и о добывании меда и воска. Даются указания относительно выбора места для пасеки, описываются лучшие сорта медоносных цветов, трав и деревьев.

Следя с большим интересом за фигурирующими в рассказе лицами (пчелинец Алексеич, девочка, сосед-пасечник, с одной стороны, и пчелы Абель, Бинна и Би – с другой), читатель легко, как бы мимоходом, незаметно для себя глубоко впитывает в память необходимые практические сведения по пчеловодству. „Пчелы“ не только интересная и занимательная книжка для детей школьного возраста, но и взрослый прочтет ее с удовольствием и пользой.

Все эти умело и популярно изложенные в рассказе сведения по пчеловодству принесут особенно большую пользу в деревнях, где пчеловодство у нас начинает с каждым годом развиваться, но, так сказать, само собой, в большинстве случаев без всяких знаний и указанья, книжка же эта не только даст самые необходимые сведения, но и настолько заинтересует, благодаря своему особенно умелому изложению, что прочитавший ее возьмется и за другую пчеловодную книгу…»[44].

Вероятно, опубликованный вариант «Пчел» следует считать самой ранней из дошедших до нас сказок Екатерины Николаевны. На это указывает описание фигурирующей в произведении девочки Кути: «Поедет наш мед с широкой Волги-матушки в город. А там живет твоя знакомая девочка, Кутя. У нее такие же светлые волосы, как и у тебя, ровно белый лен, только коса у нее толстая и банты большие. А, знаю я, медок лизать Кутя любит не меньше тебя». Кутей или Кэт в семье Хомзе называли младшую дочь Екатерину, следовательно, на момент написания сказки она была еще подростком и носила банты. Вышесказанное позволяет предположить, что «Пчелы» были созданы раньше обессмертившего Б. Олшеври романа «Вампиры», посвященного «повзрослевшей» Куте (Е. А. X.).

В сказке «Лягушки» мы вновь встречаем ненюфар и… кровопийцу. Правда, здесь это не вампир, встающий из гроба, а обыкновенный комар, который сетует, что у кувшинки нет ничего хорошего, даже душистого запаха, в отличие от деревенских ребятишек с алой, теплой кровью.

Екатерина Альбертовна Хомзе, сотрудничавшая с издателем Гавриилом Фомичом Миримановым (1870 – после 1930) как художник-иллюстратор (в частности, ею были созданы две забавные детские книжки о приключениях «мишуков-шалунов»)[45], в 1924 году под уже известным нам псевдонимом Ек. Т. Рина посмертно опубликовала сказку матери «История золотого зернышка». Произведение было отредактировано согласно реалиям НЭПа, когда широкое развитие получили различные виды кооперации и появилось понятие «продналог». К сожалению, подобное бесцеремонное обхождение с текстами «старых» авторов являлось характерной чертой фирмы Г. Ф. Мириманова, старавшейся шагать в ногу со временем.

…

В рукописном архиве Екатерины Николаевны Хомзе сохранились и образцы автобиографической прозы, объединенные общим заголовком «Давно прошедшее время». На страницах этих набросков, созданных около 1915 года, автор выступает в роли бытописателя, повествуя о традициях празднования Николина дня[46] в семье Молчановых; в духе «натуральной школы», но с большой долей юмора в изображении не массового, а исключительного, курьезного в жизни, рассказывает о чудаковатом троицкосавском старике «дедушке Макарьине», страдавшем болезненной страстью смешивать разные крепкие напитки и проверявшем «безвредность» полученных смесей на учителе местного уездного училища, «наигорчайшем пьянице»; вспоминает мельчайшие подробности далекого, многотрудного и опасного в те времена путешествия из Петербурга в Кяхту и обратно, пришедшегося на зиму и весну 1895 года. Маргарита Альбертовна Беклешова, сопровождавшая мать в памятной поездке, много лет спустя написала следующие строки: «Я была еще достаточно мала, чтобы сознавать различные опасности, но теперь считаю, что мама была исключительно храбрый человек, так как шла иногда на такой риск, на который не решился бы и мужчина».

По словам Алексея Владимировича Хомзе, эти произведения передают живые исторические картины, повседневную ткань той жизни и раскрывают стойкий характер писательницы, ее поучительное самообладание и стремление думать, а не действовать по эмоциональному порыву.

…

Помимо прозаических сочинений до наших дней дошли также гранки созданной Екатериной Николаевной злободневной песенки о благодушном китайском мандарине (напоминающем гоголевского Манилова), которую царская цензура запретила печатать «как заключающую в себе намек на злоупотребления административной власти в России»[47].

Считаем уместным познакомить читателей с полным текстом песенки, тем более что публикуется она впервые.

ЧУН-ЧИН

Жил-был в Китае мандарин

По имени Чун-Чин.

Он назначал секретарей

Над областью своей,

А сам ел пряники с вином

И спал на ложе золотом.

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

Он области своей не знал,

Да знать и не желал;

Не выходил он никогда

Из своего дворца;

Весь день, раскинувшись, лежал.

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

К народу он не выходил:

Он шуму не любил;

Но знал обязанность свою

И два раза в году

К царю с подарками езжал

И пятки царские лобзал.

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

Так жил невинный мандарин,

Ловя за чином чин,

И мира сладкого его

Не нарушал никто.

Сын Неба говорил: «Чун-Чин —

Великолепный мандарин!»

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

Но не дремали уж зато

Секретари его.

Народ вздыхал, народ стонал

Правитель не слыхал.

Любя покой и тишину,

Он не мешался в их возню.

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

Народ терпенье потерял,

Народ забушевал.

Валит народная волна

К палатам Чун-Чина.

Царь о восстанье узнает,

Царь Чун-Чина на суд зовет.

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

«О, милосердный властелин!

Заговорил Чун-Чин. —

Неблагодарная толпа

Клевещет на меня.

Я никого не обижал,

Я никого не притеснял».

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

«Я мог их грабить и казнить,

Мог резать и душить,

А я по доброте души

Не поднял и руки:

Все поручив секретарям,

Я тихо спал по целым дням».

Пой, лира, пой ему хвалу,

Пой славу Чун-Чину!

Остается поведать о последних годах Екатерины Николаевны Хомзе. Обратимся для этого к воспоминаниям Алевтины Альбертовны Стругач:

«Впрочем, я забыла еще про лето 1913 г., которого забыть не могу[48]. В это лето Маргарита и Кэт поехали в Париж. Я потом поняла, что мама нарочно отправила их подальше, чтобы развязать себе руки. Я осталась с ней одна в Москве.

Уже много лет мама неподвижно сидела в кресле и очень страдала от обезображивающего артрита. Почти все суставы потеряли свою подвижность. Ноги не действовали совсем, плечевые суставы тоже. Держалась она только морфием. Иногда я целыми днями сидела около нее и раскладывала ей пасьянсы. Уходить из дому я избегала, так как видела, что мама что-то нервничает. Заметила также, что вместо сказок она пишет что-то другое. И хотя не знала что, все же почему-то беспокоилась. Однажды мама особенно сильно уговаривала меня пойти пройтись – нельзя же целое лето просидеть без воздуха. Очень мне не хотелось уходить, но, чтобы мама не нервничала из-за меня, я согласилась на полчаса сходить к моей троюродной сестре и приятельнице Нине Швецовой [Нина Васильевна Собенникова-Швецова, 1889 г. р., примеч. Д. К.]. Мы жили в Сущевском тупике[49], а она – на Малой Дмитриевке, у Страстного монастыря. Ходьбы было минут 15–20. Не успела я войти к Нине, как позвонил телефон. Эмилия Яковлевна зовет меня срочно домой. Я сразу поняла, что что-то с мамой.

Оказалось, мама приняла морфий. Несмотря на страшные боли, она в течение нескольких дней копила приносимые ей порошки и приняла их сразу, как только я ушла. Началась рвота. Услыхала Эмилия Яковлевна и вызвала меня. У меня было странное состояние: спасать ли маму или дать ей умереть? Она так давно и так страшно страдает, надежды не только на спасение, но и даже просто на облегчение никакой нет. Напротив, чем дальше, тем будет хуже. Решиться на самоубийство нелегко, еще труднее привести это решение в исполнение. Имею ли я право насиловать мамину волю и заставлять ее и дальше страдать? Может быть, если бы мы были с ней одни на свете, я оставила бы все как есть. Ну а тут решила посоветоваться с кем-либо. Первый, кто пришел на ум, был дядя Андрюша[50]. Позвонила ему. Он сказал, что я сошла с ума и что он немедленно приедет с врачом. (…) Через несколько минут они приехали. Началась очень тяжелая сцена. Мама не хотела никакой помощи, плакала и говорила, что мы пользуемся ее беспомощностью. И я знала, что она права: защищаться она не могла. Ее насильно раздели и делали ей впрыскивания в спину. Много дней после этого она плакала и горько упрекала меня, говоря, что именно на меня и на мою выдержку она и надеялась, что нарочно отправила сестер в Париж, написала завещание и отослала меня к Нине. Мне было жаль ее, и я дала слово, страшное слово. Я обещала ей, что если она когда-нибудь еще раз захочет покончить с собой, я не только не буду ей мешать, но сама дам более эффективный яд и что сделаю это даже сама, тайно от нее, если она не будет больше в состоянии переносить свои страдания. Мама мне поверила и успокоилась. Через два года она это мое обещание еще помнила, но отнеслась к нему совсем иначе. Мы были с Маргаритой в Евпатории, когда получили телеграмму от Кэт, что маме плохо. Маргарита выехала тотчас же, а я должна была задержаться на 1–2 дня, чтобы найти заместителя врача в Мойнакскую грязелечебницу, где я работала. Получаю телеграмму от Маргариты, чтобы я не торопилась с выездом, что все благополучно. Дней через десять новая телеграмма – о смерти мамы. Спрашиваю у Маргариты объяснений ее поступка. Оказывается, мама страшно мучилась, у нее началась гангрена мягких тканей, так что обнажились кости таза. Но еще больше она мучалась страхом, что ее отравят. И, помня мое обещание, боялась меня. Да и не только меня. Каждое лекарство, каждую ложку еды она заставляла при себе пробовать, прежде чем проглотить. В момент смерти проснулся сильнейший инстинкт жизни и боязнь смерти. (…) Конечно, Маргарита была права, что меня не вызвала. После смерти мамы мы исполнили ее желание – вызвали врача, и она проколола маме сердце длинной иглой. Мама страшно боялась летаргии».

Фобия Екатерины Николаевны нашла отражение и в романе «Вампиры», где летаргический сон явился предвестником зловещих событий – превращения Риты в кровожадного упыря.

На первой странице своих «Воспоминаний» Алевтина Альбертовна Стругач предупреждает читателя: «Я не обещаю точных хронологических дат – не помню их». Это объясняет несоответствие указанной ею даты смерти матери (1915 год) фактической.

Согласно записи в метрической книге[51], Екатерина Николаевна Хомзе, вдова потомственного почетного гражданина, скончалась 12/25 августа 1916 года от «воспаления суставов». Ее похоронили в Москве на Лазаревском кладбище. В 1916 году историк Москвы Алексей Тимофеевич Саладин (1876–1918) писал, что Лазаревское кладбище «далеко не ласкает взгляда… Спрятавшись от всякого шума за прочными стенами, кладбище покрылось буйной растительностью. Трава – выше пояса – скрывает даже высокие гробницы, и к некоторым могилам можно подойти только с трудом, обжигаясь о крапиву»[52]. В 1934 году кладбище было закрыто, а с 1937 года началась его ликвидация, закончившаяся уже в послевоенные годы. Тысячи не эксгумированных тел остались лежать под лужайками разбитого на этом месте парка и проезжей дорогой (участок Третьего транспортного кольца Москвы).

Камни сорной порастут травой,

Прахом станет тело…

И могила очутится под тропой,

Где потомки зашагают смело![53]

Образным воплощением судьбы и творчества Екатерины Николаевны Хомзе может послужить случай, описанный ею на страницах воспоминаний «Давно прошедшее время».

При переезде всей семьи из Кяхты в Санкт-Петербург в 1889 году Екатерина Николаевна и трое детей помещались в большом крытом экипаже дормез, и однажды ночью ей, матери, приснилось, будто от стеариновой свечки, зажженной перед отходом ко сну для успокоения напуганного грозой ребенка, начался пожар и все сгорели… Екатерина Николаевна очнулась от сильной боли в пальцах руки и поняла, что сон превращается в действительность: перед ее глазами пылал яркий огонь – горело толстое меховое одеяло, в которое были завернуты дети. Посреди охватившего ее смятения Екатерина Николаевна осознала, что если поддастся порыву ужаса и закричит, то ямщики бросятся на помощь, быстро откинут фартук экипажа, от притока свежего воздуха пламя взметнется и огонь вспыхнет сильнее, напугав детей и причинив им страшные ожоги…

Воля нашей героини позволила разуму взять верх над чувствами: она молча своими руками потушила горевшее одеяло и только потом позвала на помощь. Дети не пострадали, сама же она, благодаря теплым толстым перчаткам, отделалась незначительными ожогами.

В последнее десятилетие своей жизни Екатерина Николаевна оказалась в еще более сложной ситуации, когда усилившаяся болезнь приковала ее к инвалидному креслу, а сердцу была нанесена неизлечимая рана безответной любви к бросившему ее мужу Альберту – ее «символу веры», усугубленная затем его кончиной.

В 1910 году эту «летопись несчастий» дополнило переживание вины за самоубийство любимой дочери Лариссы, которую Екатерина Николаевна сама отправила в Швейцарию к «бабушке русской революции» Екатерине Константиновне Брешко-Брешковской (1844–1934), думая, что так будет лучше и дочь, увлеченная революционной романтикой, окажется под присмотром. Вышло иначе. Наивная девушка только глубже погрузилась в грязную мясорубку подпольной деятельности, запуталась в сетях кровавой борьбы революционеров и провокаторов и не нашла выхода.

В чем теперь могла Екатерина Николаевна отыскать смысл жизни и мотивацию к ней? Литературное творчество сделалось для нее спасительным выражением воли к жизни, родом медитации. Она стала сочинять развлекательные и научно-сказочные тексты для младшей дочери и внука, не заботясь при этом об указании своего авторства в книгах, появившихся в печати. Объем рукописей, сохранившихся в литературном архиве Екатерины Николаевны, свидетельствует о том, что первую половину 1910-х годов она посвятила практически только их написанию.

Ее произведения увлекательны, наполнены фантазией, светом разума и добрым юмором. Это мир, созданный ею самой. Это сказочная реальность, сотворенная ею вопреки всему. Это пример реализации стоического убеждения в том, что мы, люди, не властны над внешними обстоятельствами своей жизни, но свободны в выборе того, что нам делать в этих обстоятельствах…

Такова удивительная история мудрой и талантливой женщины из далекого прошлого, по сути совершившей личный человеческий подвиг: несмотря на выпавшие ей испытания, она «играючи», для узкого круга близких людей, в числе прочих своих произведений сотворила одну из самых ярких литературных мистификаций XX века – роман «Вампиры», анонимно прославивший ее уже в наши дни.

Да, у всякого барона своя фантазия, а уж у купеческой жены, представившейся читающей публике бароном, – и подавно!

При подготовке предлагаемого сборника редактор неизменно стремился к тому, чтобы по возможности точнее передать все намерения писателя и тем самым очистить авторский текст романа «Вампиры» от накопившихся с годами опечаток и купюр. Взятая за основу оригинальная публикация 1912 года страдала типографскими, смысловыми и орфографическими погрешностями, неточной передачей иноязычных выражений. В связи с этим потребовалось проделать значительную работу по подготовке текста, куда были внесены обоснованные исправления, сделавшие его более удобочитаемым как в отношении разбивки на главы, так и в плане замены устаревших слов и выражений, представляющихся в наши дни нелитературными и разговорными (напр., лавенда, вдолге, способы отваживания, зало, понаблюди, вырешили).

Подобным же образом были подготовлены к печати и рукописи фантастических рассказов.

Орфография и пунктуация печатного и рукописных подлинников в настоящем издании приведены в соответствие с современными грамматическими нормами, однако в целом особенности языковой и литературной манеры автора тщательно сохранены.

Д. Р. Кобозев

Вампиры

Из семейной хроники графов Дракула-Карди

Фантастический роман барона Олшеври

Продолжение этого романа – перевод с английского «Граф Дракула (Вампир)»

Посвящается Е. А. Х.

Пролог

Не любо – не слушай, а врать не мешай[54].

Сегодня большая комната деревенской гостиницы ярко освещена и убрана по-праздничному.

Там собралось большое и богатое общество.

Вот уже неделя, как вся гостиница снята под приезд американского миллионера мистера Гарри Карди.

Его приезду предшествовали целые легенды. Говорили, что он несметно богат, что его хлопчатобумажные плантации – целое королевство. Что в его происхождении много таинственного, что он потомок мексиканского короля Монтесумы[55] и что он тайно поклоняется Вицли-Пуцли[56].

Вымысла в рассказах, конечно, было больше, чем правды. Одно оставалось неоспоримо: мистер Гарри богат, молод, страстный охотник и что страсть эта заставила его побывать и в Африке, и в Индии.

В Европу его привело дело и любопытство путешественника.

В деревне говорили, что приезд этого сказочного принца в Карпатские горы был сопряжен с вводом во владение древним замком графов Дракула.

Замок этот лет сорок, если не больше, стоял покинутым. Все владельцы вымерли, а последний, как говорят, бросил мир и отрекся от жизни, похоронив себя в монастыре, где и умер.

Одни уверяли, что мистер Гарри купил замок ради титула, другие – что замок перешел ему по наследству. Что один граф Дракула уехал в Индию и изучал там черную магию под наблюдением браминов[57] и что уже оттуда его наследники попали в Америку.

Мистера Гарри сопровождал целый штат служащих, друзей и прихлебателей. Самыми близкими людьми к миллионеру были: доктор Вейс – небольшого роста полный господин, весельчак и милый собеседник; капитан Райт – англичанин, доведший свое хладнокровие до апогея. Про него говорили, что, находясь в плену у тугов[58], в подземельях кровожадной Бовами, где его ожидала неминуемая смерть, он не изменил своему обычаю и не выпускал сигары изо рта, а при почти чудесном освобождении спросил стакан рому и выпил его так же спокойно, как и на дружеской пирушке. К этому неразлучному трио присоединялся еще Джемс Уат, также американец, но в жилы которого, несомненно, попала живая кровь француза. Он был подвижен и всегда желал до всего допытаться, ко всему, его занимающему, прикоснуться руками. За желание потрогать золотой лотос на груди какого-то индийского истукана он чуть не заплатил всей рукой. И посейчас красный шрам, как змея, обвивает его руку. Этот шрам – память от удара одного фанатика. За страсть Джемса к наблюдениям и выводам доктор называл его Шерлоком Холмсом.

Затем шли: управляющий Смит; личный камердинер Гарри – Сабо; слуга и помощник доктора Джо. Он же заведовал аптекой и всеми перевязочными средствами, так нужными при опасных охотах; повар и лакей.

Остальной штат нанимался из местных жителей и при отъезде распускался.

Общество друзей-прихлебателей тоже менялось по месту жительства.

Теперь Гарри сопровождала больше молодежь – любители охоты или же люди, любившие вообще пожить на чужой счет.

Надо отдать справедливость, Смит умел занять гостей хозяина. В настоящее время охота сменяла охоту, одна лучше другой, равно как и устраиваемые по вечерам обильные ужины с массою лучшего вина.

Вино развязывало языки. После ужина шли разговоры. Вначале говорили о скачках и женщинах, но чем дальше в горы забирались охотники, тем чаще прежние разговоры сменялись охотничьими рассказами и рассказами о приключениях в лесах Америки и джунглях Индии.

Сегодня хозяин изобрел новую забаву: чтение. Недавно он принял к себе на службу старика-библиотекаря, Карла Ивановича Шмидта, для разборки нужных бумаг, а главным образом для отыскания в местном церковном архиве документа о смерти или погребении одного из графов Дракула. Каждый вечер библиотекарь давал отчет, что им найдено за день, и вот сегодня он принес хозяину бумаги, вернее – дневники, или записки, взятые им из церковного архива. Записки эти показались Гарри интересными, и он попросил Карла Ивановича прочесть их вслух после ужина, для развлечения гостей.

Часть I

I

Дневник учителя

С этой ночи никто из жителей не видел его… Что это, случайность или новая жертва?

Я сказал «жертва», но жертва чего?..

Вот уже полгода, как я не брал в руки эту тетрадь. Все было спокойно. Мое подозрение, что между «случайностями» есть связь, что-то роковое, что заставило меня вести эту летопись несчастий, – улег лось. Мне даже было стыдно, что я поддался такому суеверию…

Вчера мои сомнения вспыхнули вновь. Пропал Генрих-охотник.

Генрих – это предмет тайных мечтаний всех деревенских невест.

Молод, красив, всегда весел. Первый танцор и первый храбрец. Про него говорили, что он не знает страха, черта не боится, а перед Божьей Матерью, покровительницей нашей деревни, склоняется почтительно и даже носит ее изображение и образок на груди, на зеленом шнурочке.

В пятницу утром Генрих ушел на охоту обещав вернуться ко времени службы в костеле.

Но ни в воскресенье, ни в понедельник его не было.

Сестра его, Мария, очень беспокоится: не случилось ли с ним несчастья. Она пришла к нам на кухню, плакала и просила совета.

Среда – Генриха нет. По деревне уже идет слух, что он погиб и искать его надо не иначе как в Долине ведьм…

Но зачем он туда попадет?

Если кузнец Михель и нашелся в Долине ведьм, то он был пьян…

Генрих не пьет, да и промысел его лежит не близ проезжей дороги, а по другую сторону, в горах…

– Здесь, видимо, вырвано несколько листов, – сказал библиотекарь, сдвигая очки на лоб.

– Вот и отлично, перерыв, мы можем выпить по стакану вина! Эй, Сабо… – вскричал веселый хозяин. – Кстати, господа, – продолжал Гарри, – по расписанию мы завтра после охоты ночуем в Охотничьем доме. Он как раз лежит на холме, при входе в Долину ведьм. Вот, капитан Райт, тебе случай показать свою храбрость.

– Пока я еще ничего не понимаю, – пробурчал Райт.

– Поймешь, когда ведьма завладеет тобой.

– Да объясни лучше, что это за знаменитая Долина ведьм?

– Долина ведьм – прескверное место, – вмешался один из гостей, местный уроженец. – Говорят, туда собирается нечистая сила и ведьмы справляют там свои мерзкие праздники. Кто дорожит спасением своей души, не должен на них смотреть.

– Видите ли, друзья мои, – вновь начал Гарри, – Долина ведьм – это небольшая прелестная долина, лежит она у подножия скалы, на которой стоит замок. Но скала настолько крута, что из долины подъема на нее нет. С другой же стороны лежит цепь лесистых гор. В одном конце долины стоит наш Охотничий дом, а недалеко от другого конца проходит проезжая дорога. На дне долины лежит небольшое озеро, сплошь заросшее мертвыми розами-ненюфарами[59]. Берега его болотисты, и на закате солнца на нем клубится туман.

– Вот этот-то туман, конечно, и подал, по моему мнению, мысль к созданию всех легенд о долине, – вставил свои слова доктор.

– Не слушайте его, у него нет ни капельки поэзии в душе, – перебил хозяин. – Туман, особенно при свете месяца, принимает образы прекрасных молодых женщин. На голове у них венок из мертвых роз, а по плечам вьется белое легкое покрывало… Глаза их горят, как звезды, а тело светится розоватым оттенком…

– Недурно, – промычал Райт.

– Да, но немного найдется желающих испытать эту любовь. Всякого, кто волей или неволей попадал в полнолуние в Долину ведьм, находили мертвым, а если он и приходил оттуда, то умирал через месяц – в следующее полнолуние. Женщины с озера вместе с поцелуями выпивают его жизнь. Он слабеет, бледнеет и умирает.

– Еще бы не умереть, когда вода в озере стоячая, гнилая и туман несет бог знает какие ядовитые испарения, – прибавил доктор.

– Смотри, доктор, поплатишься за свое неверие, – смеясь, сказал Гарри.

– Напротив, я вполне верю, что если пьяный зайдет на болото, то он или утонет, или, проспав на сырой земле, схватит лихорадку, а болотные лихорадки шутить не любят!

– А что ты скажешь о ранах, находимых на теле тех, кто умер в долине? Положим, ранки крошечны, едва заметны.

– Ну, это очень просто, укус змеи или пиявки. Ведь ты сам говоришь, что ранки едва заметны.

– Впрочем, что, господа, говорить о том, что было да прошло, – с печальной миной продолжал хозяин. – Вот уже больше тридцати лет никто не погибал в Долине ведьм, и храброму капитану Райту не придется отличиться. Нам остается только жалеть, что мы живем в век, когда нет ни спящих красавиц, ни драконов, ни даже самых простых упырей. И нам остается слушать только чужие подвиги. Еще по стакану вина и внимание! – закончил Гарри.

Библиотекарь надвинул очки и начал снова:

Только когда он пришел в себя, нам удалось разжать судорожно сведенные пальцы. В них оказался образок Божьей Матери, что он всегда носил на себе.

15-ое

Сегодня Генрих заговорил. Он говорит сбивчиво, неясно, но если хорошо обдумать, то, видимо, дело было так: он заблудился, что довольно странно для Генриха, и к ночи попал к озеру Долины ведьм. Чувствуя, как и все простолюдины, страх к озеру, он решил бежать и взобрался на высокую скалу, куда не достигает туман, и решил не спать. Сев на выступ скалы, недалеко от куста боярышника, он, как хороший католик, прочел «Ave Maria»[60] и задумался.

Луна ярко сияла. На озере клубился туман, воздух был прорезан серебристыми нитями, и цветы боярышника странно благоухали. «Точно вонзались мне в голову», – говорит Генрих. Было жарко. Небывалая, приятная истома напала на него… Вдруг порыв ветра качнул куст боярышника, и ветка ударила его в грудь, в ту же минуту он был осыпан белыми цветами боярышника. «Точно белое покрывало окружило меня», – говорит он. Луна померкла. Покрывало засветилось, и ясно было видно прекрасное женское лицо, бледное и чудное, с большими зеленоватыми глазами и розовыми губами. «Оно все приближалось – я не мог от него оторвать глаз, – говорит Генрих. – Хотел молиться, но слова путались в голове. Хотел схватить свой образок, но представьте себе мой ужас, – с дрожью прибавляет Генрих, – образка и шнурка не было на мне.

„Оно“ сорвало его покрывалом!

Наконец „оно“ прильнуло к моим губам… все зашаталось и пошло кругом… Я потерял сознание», – добавляет он.

Очнулся он от сильной боли в шее. Не успел открыть глаз, как в голову ударил пряный, одуряющий запах свежей крови…

«У меня вновь закружилась голова, и я упал, – говорит Генрих. – Падая, рукою я захватился за что-то…» – и дальше он не помнит ничего.

Генрих убежден, что сама Божья Матерь спустилась, чтобы спасти его от вампира. Он уверяет, что видел сияние вокруг ее лица и слышал злобный хохот побежденного дьявола. Ведь то, что, падая, он схватил рукою, – был его заветный образок!

16-ое

Мне, сельскому учителю, представителю просвещения, не подобает верить в вампиров.

Да, если спокойно разобрать историю Генриха, то все выйдет очень просто.

Он заблудился; ночь на воскресенье была очень темная. Увидав себя в Долине ведьм, он, как всякий крестьянин нашей деревни, испугался и, вместо того чтобы быстро пересечь долину и идти в деревню, бросился в горы.

Ведь, пересекая долину, надо пройти мимо озера, ну а это было выше его храбрости.

Усевшись на камень, он задремал и все остальное видел во сне. Со сна упал и ударился головой – отчего и потерял сознание: да, это так.

Почему только он слаб?

Фельдшер говорит, что такая слабость бывает от сильной потери крови.

Ран на теле у него нет, и фельдшер предполагает, что просто от жары и волнения у него пошла носом кровь, так как рубашка спереди была в кровавых пятнах. Фельдшера удивляет только то, что, судя по пятнам, крови вышло не очень много, а Генрих, такой молодой и здоровый, настолько сильно ослабел от подобного пустяка.

17-ое

Сегодня я был в Долине ведьм и нашел место, где заснул Генрих. Это было нетрудно: ружье его все еще стояло прислоненным к скале и шляпа валялась рядом.

Сев на камень, я отлично понял, как порывом ветра наклонило боярышник, и тот колючкой сорвал шнурок с образка и ею же уколол и шею Генриха. Кстати, и шнурок висел тут же на ветке. Осмотрев подножие камня, я нашел следы колен и рук Генриха. Падая, он ладонью нечаянно уперся в оборванный образок и стиснул его пальцами. Если б я нашел признаки, куда впиталась кровь из носа, то все было бы ясно. К сожалению, этого я не нашел.

Кругом все тихо.

Решив возвращаться домой, я увидел под ногами цветок ненюфара. Откуда он? Немного завядший, но все еще прекрасный. Генрих не говорил, чтобы он срывал его, да он и не подходил к озеру.

Я поднял цветок и принес его домой.

Сейчас он стоит передо мной в стакане воды. Как прекрасен! Завялости нет и следа, лепестки прозрачно-белы и точно дышат, а внутри сверкают капли воды, как дорогие камни, нет, как милые глазки… Что это, аромат? Нет, игра воображения… ненюфар, мертвый розан, ничем не пахнет.

Пора спать. Слава богу, дело с вампирами окончено: все так просто и естественно.

21-ое

Три дня я не брал пера в руки… такая творилась со мной чепуха.

Обдумав хладнокровно все приключение Генриха, я успокоился и лег спать. По-видимому, тотчас же заснул…

Сколько прошло времени – не знаю, но мне показалось, что я не сплю.

Комнату наполнял серебристый свет: он переливался и мерцал. Это не был холодный свет луны, а, напротив, полный желаний и трепета… Откуда он?.. Он точно родился в моей комнате. Следя за волнами, я увидел, что он исходит от моего письменного стола.

Смотрю- ненюфар уже не плавает беспомощно в стакане воды, а гордо качается на высоком стебле, да это уже и не стебель, а стройное женское тело, а на месте цветка чудная головка. Бледное лицо с большими печальными глазами и чуть-чуть розовыми губами, золотистые волосы падают красивыми волнами на грудь.

Фигура тихо качается и с каждым движением растет и становится нормальной женщиной, только тело ее прозрачно, точно соткано из серебряных нитей.

Вот она двинулась от стола, и комната наполнилась ароматом и неуловимыми звуками. Движения я не улавливаю; фигура точно плывет в воздухе…

Все ближе и ближе; она уже качается около моей кровати, что-то шепчет, но я не могу разобрать слов…

Она склоняется ко мне, я холодею; она хочет припасть ко мне на грудь, но страх придает мне силы; дико вскрикнув, отталкиваю видение…

…ясно было видно прекрасное женское лицо, бледное и чудное, с большими зеленоватыми глазами и розовыми губами

Раздается грохот и звон разбитого стекла…

В комнату вбегает испуганная Мина, и я вскоре могу разобрать ее ворчание:

– Кричат, столы со сна роняют… Вон и графин разбили, а купили-то его всего как два года, новенький.

Итак, это сон!

Недоверчиво кошусь на письменный стол: там беспомощно увядает бедный ненюфар… Только сон!

Мне стало смешно и стыдно.

22-го

День прошел как всегда.

К ночи мне показалось, что ненюфар ожил.

Улегшись в постель, я взял книгу и начал читать, невольно время от времени посматривая на цветок.

Положительно я не ошибаюсь: он становится нежнее и светлее. Еще немного, и он закачался на высоком стебле.

Я сел на кровать. Я не сплю.

И это уже не цветок, а женщина… Опять звенит воздух, опять наполняется ароматом…

Но она не подходит ко мне, а смотрит, смотрит… точно молит о чем-то…

Чего она хочет?

Мне пришло на ум, не душа ли это какой-либо самоубийцы, просящей молитв за себя.

Призрак застонал и исчез…

Как я заснул – не помню.

23-е

Утро. Ненюфар почти завял.

Что же, опять был сон? Нет и нет!

Целый день меня преследует мысль: что она хотела, о чем просила?

Сегодня я ее спрошу.

Вечером после ужина я хотел взглянуть на ненюфар, но его не оказалось на столе. Мина на мой вопрос ответила, что выбросила завядший цветок. Жаль, я привык к нему.

Ночью сон бежал от меня. Я ждал.

Но все было тихо. Стол стоял пустой и темный. Воздух был спертый. Я ждал.

Но все напрасно…

Наконец больше не мог выдержать, встал и открыл окно.

Луна сияла. Далеко по направлению Долины ведьм вился туман, принимая различные очертания. Мне казалось, она там, она ждет меня.

Чего она хочет?

Как я ни всматривался в туман, ее не было. А между тем я ясно чувствовал, что она там и ждет.

Не пойти ли? А если правда, что говорят о Долине ведьм?

Пока я колебался, выглянуло солнце и туман рассеялся, вместе с ним ушли и мои желания и сомнения.

Все-таки спрошу у фельдшера нервных капель.

24-ое

Был в деревне, сказал, что болит голова, и просил капель.

Фельдшер смеется: «Уж и вам, как Генриху, не снятся ли девы, сотканные из тумана, с ненюфарами в волосах?»

Кстати, Генрих поступает в помощники к церковному сторожу. Он говорит, что не может видеть свежей крови и что он должен отмолить свою душу. Его сильно подстрекал старик-сторож, да и немудрено, старик страшно дряхл, говорят, ему больше ста лет, и он нуждается в молодом помощнике.

Он уверил Генриха, что если вампир попробовал крови человека, то тому очень трудно от него спастись. А в церкви, кроме защиты Божьей Матери, старик предлагает и свою помощь.

– Я умею возиться с этими паскудами! – утверждает он.

25-ое

Пью капли и сплю отлично, не лучшее ли это доказательство, что дело не в вампирах, а в нервах?

И чего я струсил? Надо было посмотреть, что было бы дальше. Все идет своим порядком, только Генрих с усердием кладет поклоны и звонит на колокольне.

Пробовал расспрашивать его. Молчит. Сознался только, что ранка на шее плохо заживает.

– И не заживет, пока «она» не укусит кого другого, – буркнул старик-сторож, слышавший наш разговор.

У старика, видимо, «не все дома», как говорится. Над окнами, над дверями, на подоконниках – всюду нарисованы кресты. Щелки, замочные скважины забиты чесноком; около кровати Генриха висят венки из омелы и цветов чеснока. Сад полон этим же вонючим растением.

На мой вопрос:

– Что это?

Старик ответил:

– «Она» не любит!

Когда же я стал объяснять ему, что наука не признает существование вампиров и что мертвые не встают из гробов, он только покосился на меня и прошамкал:

– Молод еще, поживи с мое!

Мина говорит, что старик знал лучшую жизнь. Он был дядькой одного из молодых графов Дракула и жил в замке. Но семью постигло какое-то несчастье, которое и свело в могилу почти всех ее членов. Замок забросили, и он пришел в упадок. Говорят, есть дальние родственники, где-то в Америке, но никто не знает, где они…

II

– Стойте, – прервал чтение один из молодых людей. – Гарри, да не вы ли этот американский наследник? Я, кажется, слышал что-то подобное.

– Пожалуй, вы и правы, – сказал молодой хозяин, – что дело идет обо мне, вернее, о моем дяде. Дядя, со стороны матери, оставил мне, умирая, свои хлопчатобумажные плантации и какие-то права на замок и титул. Первое время мне было недосуг думать о замке и титуле: наступил кризис в торговле хлопком – надо было спасать доллары.

И вот только полгода назад я решил ехать в Европу. Оказалось, что замок и земли существуют, но все страшно запущено.

Замок с виду представляет руину, и я даже не был в нем, тем более что не могу получить ввода во владение – не хватает акта похорон двоюродного деда или указания места, где находится его могила.

Вот я и просил Карла Ивановича разобрать школьно-церковный архив. Нужной бумаги нет, а он выудил какие-то записки и рассказы о здешних вампирах. По правде говоря, мне некогда было его выслушать, тем более что местный священник все объясняет старинными легендами, а деревенский староста уверяет, что вот уже тридцать лет, как у них в деревне не было ни одного убийства или загадочной смерти. Раз только и случилось, что пьяный столяр зарубил свою жену, да и та после этого жила целый год.

Зиму, как вы знаете, я провел в Париже. А весною меня потянуло на охоту. Вот я и предложил вам поехать в мое, хотя еще и не утвержденное, поместье в Карпатских горах.

Замок выглядит сумрачно, и я велел пока отделать Охотничий дом.

Карл Иванович забрался сюда раньше и глотает архивную пыль.

– Если б мистер Гарри разрешил посмотреть архив замка… – заявил старый библиотекарь.

– Хорошо, хорошо. Это от вас не уйдет, мы все пойдем осматривать замок. Друзья, по последней сигаре, – предложил хозяин. – Продолжайте, Карл Иванович.

27-ое

Ночи стали темнее, сплю хорошо, и нервы совершенно успокоились.

Вчера заходил к Генриху. Он бледен, но, видимо, тоже успокоился. Старик усердно подмалевывает крестики и разводит чеснок.

На мои насмешки по поводу чеснока ответил:

– Эх, связываться с тобой только не хочу, а уж порассказал бы!

Надо подпоить старика, авось развяжет язычок.

28-ое

Все идет спокойно и скучно. По ночам запах чеснока из церковного сада проникает даже и в мою комнату.

29- ое

Сегодня зашел к нам церковный сторож, принес Мине в чистку какие-то церковные вещи.

Я его зазвал в кабинет и угостил чаем, куда успел влить ложки две рому. Старика живо развезло, и он начал ораторствовать: говорил о замке, о порядках в нем, о гончих, о прекрасной бедной графине.

– А вот поди ж ты, – развел он руками, – чуть она меня не загрызла!

– Кто, гончая сука? – спрашиваю я.

– Какая там сука, графиня! Умерла это она, а как полнолуние, так и пойдет бродить. Пристанет к кому – известно, погиб человек! Иной тянет месяц-два, а иной и сразу ноги протянет. Выпьет у человека жизнь. Много тогда народу из замка разбежалось… А вот единожды идем это мы опушкой, а матерый-то волк и прысь на меня… повалил; я уже Богу душу предоставил! А она-то, моя голубушка Нетти, красавица, как разъярится да ему, паскуде, в загривок впилась…

– Кто, графиня мертвая? – удивился я.

– Ну тебя, путаешь все только! Гончая Нетти, я сам ее вынянчил; и ни за что пропала собака! В ту ночь и погибла, когда змея укусила молодую графиню. Знаешь, та, с зелеными глазами…

Чем дальше, тем рассказ его путался все больше и больше, и окончательно нельзя было уже отличить, о ком идет речь: о суке Нетти, о графине или о змее. Кто кого укусил, и у кого были зеленые глаза.

– Я ее утопил в старом колодце! – с гордостью закончил старик.

Он пошел домой, я его не удерживал. На пороге он оглянулся и, смеясь, спросил:

– Что, помогает?

III

5-ое

Наступило полнолуние. Я тоскую, меня гнетет неведомое желание, кругом какая-то пустота.

Что она хотела, о чем просила?

Каждую ночь помимо своей воли я жду ее и прислушиваюсь…

Тихо.

Только противный чесночный запах стоит в комнате. При открытом окне он легче, несмотря на свободный доступ воздуха.

Чего я жду? Сна… видения?..

Днем я совершенно покоен, но к ночи становлюсь раздражительным, не могу найти себе места. Меня тянет куда-то, что-то надо сделать, но все неясно, неопределенно, а потому еще мучительнее. Состояние становится невыносимым.

Завтра пойду и принесу ненюфар.

6-ое

День я был сам не свой, к вечеру пробрался за деревню, сбежал в долину, к озеру, и сорвал прекрасный ненюфар. При этом по колено попал в болото. Крадучись, точно вор, принес цветок в свою комнату.

Сижу у стола и жду. Ничего! Надо лечь.

7-ое

Всю ночь не мог спать, ждал и ждал – ничего!

Ненюфар недвижим, и только запах чеснока царит в комнате.

Что делать? Как добиться ее возвращения?

Чувствую, она страдает, но как и что?!

11-ое

Был на озере несколько раз, но, кроме промоченных ног и испачканных сапог, ничего не добился.

Тоска моя нарастает… она для меня не видение, не призрак, а любимая, желанная…

13-ое

Был у Генриха. Старик хитро улыбается. На мой вопрос о суке Нетти довольно обстоятельно объяснил, что у графов в замке была отличная стая гончих, а Нетти была любимицей самой графини и имела привилегию лежать у ее ног.

Уж не иначе как старый американский дьявол уходил ее, – говорит старик. – С первого же дня она его невзлюбила! Чуяла. Как завидит, ощетинится, оскалит зубы… а в ночь, как захворала графиня, на Нетти смотреть было страшно.

Когда я вбежал в комнату, Нетти стоит и трясется, шерсть на ней вся дыбом, изо рта пена, а глаза дикие, зубы щелкают. Некогда было тогда заняться ею, а помню, это я хорошо помню, как открыл я дверь на террасу, Нетти как сумасшедшая бросилась вон и скрылась по направлению старой капеллы… Больше ее и не видели…

Ты думаешь, что змея укусила Нетти? – спросил я.

– Нет, змея укусила графиню.

– Откуда же взялась змея в замке? – удивился я.

– Из футляра, старый дьявол привез…

Когда я уходил, старик спросил меня: хорошо ли я сплю и перестал ли ходить на озеро.

– Кто тебе сказал, что я был на озере?

– Да где же вы сапоги-то пачкаете, ведь все в тине, не ототрешь. Ничего, будете спать хорошо, – прибавил он и засмеялся.

Придя домой, я все раздумывал, почему старик интересуется, хожу ли я на озеро, и почему он уверен, что я буду спать хорошо.

Раздумывая, я ходил по комнате и нечаянно задел занавес у окна: из-под него что-то скользнуло и упало на пол, поднимаю – и что же!.. Гирлянда из засохших цветов и луковиц чеснока! Так вот откуда этот противный запах, а я думал – из церковного сада. Не иначе как сумасшедший старик подкинул мне ее.

– Здесь опять перерыв, – сказал старик-библиотекарь.

– И отлично. Пора спать, и то половина наших гостей дремлет, а капитан Райт так и похрапывает, – заявил хозяин. – Доброй ночи и побольше прекрасных сновидений.

Все охотно разошлись по комнатам деревенской гостиницы – усталость охотничьего дня давала себя знать.

IV

Утром за чаем веселый хозяин спросил:

– Господа, кого посетили ночью здешние девы? Неужели никого?

– Меня, – робко заявил один молодой человек, скорее мальчик – лет шестнадцати, болезненный, нервный.

Что, как, расскажите? – посыпались вопросы.

– Она пришла и просила открыть дверь, где она давно томится, и сказала, что берет меня в свои рыцари, – конфузясь, сообщил мальчик.

– Какую дверь, где? – спросил Гарри.

– Не знаю. Она сказала: «Ищи».

– Ну и конечно, она была с распущенными волосами и с ненюфарами? – смеясь, сказал доктор.

– Совсем нет, – ответил юноша, – я рассмотрел ее хорошо и узнаю из тысячи. У нее темные волосы, и большой черепаховый гребень держит их на затылке.

– Галлюцинация, – пробормотал доктор.

– Лошади готовы! – доложил слуга.

Все бросились к ружьям, сумкам, патронташам, и все женщины и вампиры мира – были забыты.

Охота!

V

Вечером охотники собрались вместе. Результат охоты был великолепен, а потому и состояние духа у всех повышенное. После хорошего ужина и многих стаканов вина разговор с охотничьих приключений снова перешел на вурдалаков. Вытребовали старика-библиотекаря и приступили к нему с вопросами, не нашел ли он продолжения дневника учителя.

– Нет, господа, в церкви идут приготовления к празднику Богородицы, а потому ризница и архив подле нее замкнуты. Но если мистер Гарри позволит, то я могу прочесть письма, найденные сегодня в Охотничьем доме.

Мы были там с управляющим, и дом, как уже известно, не успели приготовить к сегодняшнему вечеру. Он очень запущен. Даже к завтрашнему будет готова только часть дома: столовая и несколько спален, – говорил библиотекарь.

Убирая одну из спален, управляющий нашел в столе пачку писем и передал ее мне. Я просмотрел их, и мне кажется, что письма эти имеют связь с дневником учителя, и вот, если господа пожелают, я их прочту, – предложил Карл Иванович.

– Просим, просим!

– Я предполагаю, – продолжал Карл Иванович, – что это пишет один товарищ другому; место отправления, судя по пометке, Венеция, Италия.

Письма к Альфу

Письмо первое

Милый Альф!

Ты не можешь себе представить, как я счастлив. Мне разрешено, вернее, я могу вернуться на родину, которую оставил семилетним мальчиком. До сих пор для меня тайна, почему я был отослан из родительского дома.

Я много раз тебе рассказывал, как богато и весело жилось в родовом замке отца, но я как-то стеснялся рассказать тебе последние мои впечатления. Сегодня мне хочется это сделать. Не знаю сам, что побуждает меня к тому.

Начинаю.

Был прекрасный весенний вечер, солнышко еще не закатилось, сад благоухал ароматом цветов; все собрались на террасе. Я и малютка Люси, моя сестренка, также присутствовали. Любимая собака мамы лежала около нас.

Вдруг входит слуга и докладывает, что старый чужой господин просит разрешения переговорить с отцом.

На разрешение отца ввести его на террасу явился старый седой господин, одетый в длинное полумонашеское платье. Я заметил, что у него были красноватые глаза и пунцовые губы на бледном лице.

При первых звуках его голоса Нетти, любимая собака матери, вскочила и, ощетинившись, бросилась на него. Она точно хотела вцепиться в его ноги, но страх перед палкой, которую держал незнакомец, заставил ее отступить.

– Поразительно, что с Нетти, – сказала моя мать. – Извините, – обратилась она к незнакомцу, – это первый раз, что Нетти бросается на чужих.

– Петро, выведи собаку, – приказал отец.

Незнакомец, казалось, не обратил никакого внимания на выходку собаки и с низким поклоном подал отцу большой запечатанный конверт.

Пробежав несколько строк, отец обратился к матери и начал сообщать ей содержание письма. Я, конечно, не понял, да и не все слышал. Дело кончилось тем, что отец и мать предложили посланному сесть и изъявили свое согласие на его просьбу.

Пропустив первое мимо ушей, незнакомец спросил:

– Когда же позволите привезти гроб?

– Завтра, если хотите, – ответила мать.

Поклонившись, незнакомец удалился.

O чем говорили отец с матерью, я не разобрал; поминали капеллу, деда, старый портрет, но какую все это имело связь, я тогда не понял.

Вчера мне не удалось кончить письма: пришел Сильвио и уговорил меня ехать прокатиться на Лидо[61]. Вечер был чудесный. Гондола наша тихо скользила по воде. Отблеск заходившего солнца золотил облака. Кругом нас раздавались пение и музыка с соседних гондол.

Я, настроенный на воспоминание о прошлом, думал о моей милой матери и ее преждевременной кончине. Она умерла, когда я уже был в Нюрнберге. Как прекрасна она была и как быстро увяла! До сих пор я не знаю болезни, что свела ее в могилу. На мои вопросы отец не отвечал, так же как не объяснил мне причины, почему я был отослан из замка.

– Это желание твоей матери, – был его ответ.

Но почему? Она так любила меня!

Я ясно представлял себе мою мать: высокая, стройная, с тяжелыми русыми косами. Голубые глаза любовно и нежно смотрят на меня… Я точно чувствую их… и что же… два глаза смотрят на меня, но это не голубые глаза матери, а жгучие, черные.

Они промелькнули и исчезли… а я не могу их забыть!.. Мне необходимо еще раз увидеть их!..

Пока прощай.

Твой Д.

Письмо второе

Милый Альф!

Вот уже две недели, как я не писал тебе. Представь, я даже не заметил, что прошло так много времени!.. Ты простишь мне, если я скажу, что счастлив, безмерно счастлив!

Я нашел ее, т. е. нашел обладательницу тех черных глаз, что смотрели на меня на Лидо. Глаза эти при свете солнца еще прекраснее. Да и вся она хороша! Возьми описание красавиц Венеции, и ты будешь иметь понятие, но не думай – не о ней, а только о ее тени…

Она знатного рода, но сирота и небогата. Живет под присмотром своей кормилицы; вот все, что пока я о ней знаю.

Я уже тебе сообщал, что мое невольное изгнание с родины кончилось, и я могу вернуться в родительский дом. Возвращение мое невесело, так как возможность вернуться я получил только благодаря смерти отца.

Много лет я уже не имел известий из родного дома. Отец, под угрозой его проклятия, запретил мне самовольно явиться в замок: «Когда придет время, я позову тебя».

И вот старый слуга пишет, что отец скоропостижно скончался от разрыва сердца, как определил врач.

Петро был моим дядькой и отвозил меня в Нюрнберг. Он просит прислать нотариуса для продажи замка и прибавляет, что это желание отца. О моем возвращении он не говорит ни слова. Точно этого и быть не может…

Нет и нет! Я еду домой, хотя бы это стоило мне жизни! Я хочу наконец знать тайну, что окружает смерть моей матери.

Да и сказать ли тебе, я мечтаю, что поеду туда не один…

Прощай!

Твой Д.

Письмо третье

Милый Альф!

Может ли быть кто-либо несчастнее меня? С семи лет у меня не было матери, и я не знал ее забот и ласк; не было родины; никто меня не любил; ты скажешь, что я жил в довольстве, окруженный достатком. Да, но это не то! Я все же чужой; вот и она прошла вчера мимо меня и даже не взглянула! А я знаю, знаю, что она видела, знала, что я стою за колонной и жду ее взгляда. А прошла мимо. Несчастный я, ты можешь плакать на могиле матери, а я… Еду, еду домой!

Ты спрашиваешь, о каком гробе я писал тебе. Да о гробе дедушки, что его слуга привез из Америки. Отчего дед был в Америке и что с ним там было – сказать тебе не сумею. Есть какое-то предание, но детская моя память его не удержала. Знаю одно, что дед завещал перевезти себя в родовой замок из страны ацтеков…

– Как ацтеков? – вскричал молодой хозяин. – Ведь и я из страны ацтеков, я потомок их.

– Быть может, это и есть тот самый родственник, документов о погребении которого и недостает, чтобы быть введенным в права наследства, – сказал доктор.

– Жаль, что нет здесь нашего нотариуса. Но дальше, дальше, – торопил Гарри.

На другой день – опять читал Карл Иванович – после посещения старика с красными глазами, перед вечером, в ворота нашего замка въехали дроги, а на них большой черный гроб.

Отец и мать весь день были заняты хлопотами к его принятию.

Открыли двери склепа, что ведут из капеллы. Капеллу всю убрали зеленью и свечами, решили пригласить священника. Склеп также очистили от пыли и паутины, и на одном из запасных каменных гробов отец приказал высечь надпись с пометкой: «Привезен из Америки».

Долго ожидали старика, и только к вечеру он явился со своей печальной кладью.

Гроб оказался страшно тяжел.

Старик с красными глазами выразил сомнение, пройдет ли гроб по узкой и крутой лестнице, что вела из капеллы в склеп.

– Не лучше ли открыть западные двери склепа, выходящие в сад, – сказал он.

– Откуда вы можете все это знать? – удивился отец.

– По рассказам графа, – сумрачно ответил старик.

Пришлось отказаться от внесения тела в капеллу и от похоронной службы, что очень огорчило мою мать.

Наскоро открыли западные двери склепа и через них внесли гроб и опустили в назначенное место.

Когда хотели снова замкнуть двери замком, который изображал крест и, по словам стариков-слуг, был прислан самим папою из Рима, не оказалось ключа. Поднялись суматоха и спор – кто последний держал ключ, но ключ не находился.

Красноглазый старик попросил у отца разрешение поселиться в развалившейся сторожке, близ дверей склепа, обещая их охранять, как собака.

– Да ведь сторожка непригодна для жилья, – сказал отец.

– Ничего, я ее поправлю, а для меня только и осталось на свете, что посещать могилу моего господина.

– В таком случае – хорошо.

Старик низко поклонился и, вынув из кармана большой темный футляр, подошел к моей матери.

– По словесному приказанию моего умершего господина, графа, на память о нем, – сказал он, передавая футляр.

На нежно-голубом бархате лежало чудное колье из жемчуга. Застежкой к нему служила голова змеи художественной работы, с двумя крупными зелеными глазами. Изумруды, их изображавшие, были большой стоимости и как-то загадочно мерцали.

Все колье было особенное и стоило немало денег, конечно…

Вдруг Гарри прервал чтение.

– Не знаю, известно ли вам, что на груди у Вицли-Пуцли было ожерелье из жемчуга, вернее, из жемчужной змеи с зелеными глазами, и оно имело какую-то таинственную силу. Ожерелье пропало, когда испанцы разорили храм Вицли-Пуцли.

Подождав минуту, но видя, что Гарри молчит, Карл Иванович продолжал:

Мать взглянула на отца, тот утвердительно кивнул головою.

Мать приняла подарок. Лучше бы она отказалась от него!..

Но прощай, «она» послала за мной… о, я счастливейший из людей!

Д.

Письмо четвертое

Альф, милый Альф, дорогой Альф, она меня любит, любит… мы объяснились! «Она» меня любит. Это нарочно «она» прошла мимо. Ей хотелось, чтобы я пошел за ней. Как я счастлив! «Она» и родина, что нужно еще человеку?

Прощай. Бегу за розами.

Д.

Письмо пятое

…

Письмо шестое

Как я уже писал тебе, все шло по-старому, и если смерть дочери садовника и огорчила мать, то все же она была совершенно здорова…

– Какая смерть, когда? – раздались вопросы.

– Видимо, пропущено одно письмо, – ответил Карл Иванович.

– Ну, дальше, – сказал хозяин.

… совершенно здорова, вплоть до роковой ночи.

Происшествия этой ночи крепко врезались мне в память, хотя до сих пор во многом они для меня загадочны.

Люси и я, мы спали через комнату от нашей матери, под надзором Катерины.

Среди ночи меня разбудил страшный крик: откуда он, я не знал. Сев на кровати, я стал слушать: в доме была суматоха, хлопали двери, слышались шаги и голоса.

Окликнув Катерину, я убедился, что ее нет в комнате. На меня напал страх. Босиком, в одной рубашке, я бросился в спальню матери. Там было много народа.

Мать лежала без чувств на высоко приподнятых подушках, бледная, как ее белые наволочки и ночная кофта. На груди, на белом полотне, я заметил кровавые пятна. Отец наклонился над больной, а старый наш доктор вливал ей лекарство в рот.

Кругом толпились испуганные слуги.

Через несколько минут мать очнулась и боязливо осмотрела комнату.

– Фредди, это ты? Фредди, ты прогнал его?

– Кого «его», моя дорогая?

– Его, дедушку, не пускай его, не пускай!

– Успокойся, милая, никого нет, дедушка умер, а ты видела сон.

– Сон, да, сон, но как ясно, – пробормотала мать. – Нет, это не сон!.. – снова заговорила она. – Правда, я уснула, но вдруг почувствовала, что кто-то вошел в комнату, лампада перед образом зашипела и погасла.

Нет. Быть может, она и раньше погасла, а это шипела змея. Не знаю… В комнате был полумрак, – продолжала больная после короткого перерыва, – но я ясно узнала его, деда. То же бархатное платье и золотая цепь, а главное – те же злые глаза, чуть-чуть отливающие кровью. Горбатый нос и сухие губы. Это был он и не он!

– Полно, успокойся, – прервал ее отец.

– Нет, слушай. Он наклонился ко мне. «Почему ты не хочешь носить моего подарка? – тихо спросил он. – Попробуй». В руках его было ожерелье с головою змеи. Он надел его на меня, целуя в губы, – при этих словах мать вытерла рот, – губы его были холодные, точно лягушки, и от него скверно пахло: гнилью, сыростью…

Вместо ожерелья на моей шее висела змея, которая тотчас же меня и укусила…

Тут я потеряла сознание и ничего не помню… – закончила мать.

– Где же змея, мама? – не вытерпел я.

Тотчас же две хорошо мне знакомых руки подхватили меня и быстро унесли из комнаты.

– Где это видано, бегать ночью босиком, – ворчала Катерина.

– Да где же змея, няня? – не унимался я.

– Какая там змея, барыня видела сон и закричала.

– А кровь на кофте, ведь я видел кровь!

– Ну, это не знаю. Надо спросить доктора. Да спи ты, спи, – ворчала няня, укрывая меня.

На другое утро солнце так ярко светило в нашу комнату, Люси так звонко смеялась и болтала, что я совершенно забыл и о ночном страхе, и о змее.

Когда мы были готовы, Катерина, как и всегда, повела нас здороваться с родителями. При входе в столовую она просила нас не очень шуметь, так как матушка не совсем здорова.

На кушетке, обложенная подушками, полулежала наша мать. Даже мой детский взгляд заметил, как она побледнела и осунулась за ночь.

Почти не обратив на нас внимания, она обратилась к лакею:

– Где же Нетти, почему вы не приведете ее сюда? Вот уже полчаса, как я ее жду.

– Нетти нет дома, – отвечал, заикаясь, лакей, – все утро мы ее ищем и не знаем, куда она делась.

– Но где же она, что это значит? – волновалась мать.

Лакей молчал.

– Разыщите, узнайте, кто видел ее последний, – распорядилась мать.

Лакей вышел.

Отсутствие собаки удивило и меня; я так привык ее видеть у ног матери, но все же судьба змеи интересовала меня больше, и с несдержанностью избалованного ребенка я спросил:

– Мама, ты нашла змею?

В ту же минуту отец сердито дернул меня за руку и прошептал:

– Молчи!

С недоумением я посмотрел на него и на мать. Брови отца были грозно сдвинуты, а мать с легким стоном откинулась на подушки.

Прежде чем я опомнился, отец спокойным тоном спросил меня, не хочу ли я верхом съездить в деревню, что давно уже было мне обещано.

Удовольствие верховой поездки заслонило все. С криком радости я бросился на шею отца.

– Прикажи оседлать тебе Карего и пусть едет провожать Петро. Когда лошади будут готовы, зайдите сказать, я дам Петро поручение.

Да, только поезжай осторожно, не скачи особенно под гору, – окончил отец.

Через час мы уже выезжали из ворот замка. Пропуская нас, привратник просил Петро узнать, не в деревне ли Нетти.

– До сих пор мы не можем ее найти, а барыня изволят сердиться.

Петро проворчал что-то вроде «старого дьявола», и мы осторожно начали спускаться под гору.

Я устал, Альф, до завтра.

Твой Д.

Письмо седьмое

Воспоминания, как рой потревоженных пчел, осаждают меня, и мне остается одно – писать и писать.

Итак, мы отправились с Петро в деревню.

Петро, старый слуга нашего дома, обожал отца и меня, да и вообще любил всю нашу семью. Это был добрый, веселый старик, всегда готовый помогать мне во всех шалостях: достать ли птичье гнездо, смастерить ли удочку, принести ли живого зайца… В Петро я всегда находил усердного помощника.

Но за последнее время Петро очень переменился: его уже не интересовали больше ни наши зайцы, ни ловля рыбы, ни даже молодой ворон с перебитым крылом, что подарил мне кучер.

Петро молчал по целым часам, и только глаза его странно бегали и как-то загорались злобой, когда он хотя издали видел проходившего старого слугу графа, привезшего гроб.

Он что-то бормотал, и «старый дьявол» частенько срывалось с его губ.

Вся дворня знала ненависть старика к приезжему американцу, и всех это удивляло, так как человека добрее и обходительнее, чем Петро, в замке не было.

Чем вызвал американец к себе ненависть – трудно сказать. Он был так тих и так непритязателен. Все время он проводил или в своей сторожке, которую исправил, или в склепе, у гроба своего господина. Реже он тихо бродил в той части сада, где было его жилье.

Ни в людской, ни в кухне он никогда не появлялся. От общего содержания он тоже отказался.

– Мой господин оставил мне достаточно, чтобы не умереть с голода, – объяснил он отцу.

Кое-кто из наших привилегированных слуг думали свести знакомство с новым жильцом; но живо отстали, обиженные его гордыми и холодными ответами.

Отказ от общего стола тоже многих задел за самолюбие, а над выражением «не умру с голоду» слышались шутки.

– Ишь ты, приехал сухой да серый, а теперь так растолстел, что в дверь не войдет, да и губы красные, что твоя кровь! – смеялась Марина, молодая веселая поломойка.

– Не верещи! – прикрикнул на нее Петро. – Вот заест тебя – не так еще потолстеет.

– Подавится, – заливалась смехом Марина.

Пока довольно, Альф.

Ты спросишь, как дела с Ритой? Великолепно. Бросая перо, я сбрасываю и все прошлое и принадлежу только моей чудной невесте.

Иногда мне приходит на ум – время ли теперь заниматься воспоминаниями, не лучше ли наслаждаться настоящим?

Но в тиши ночи, после горячих поцелуев, меня тянет к воспоминаниям, а следовательно, и к перу. Что это? Видимо, за долгую жизнь изгнанника назрела потребность высказаться… и даже сама любовь не в силах заглушить ее.

Итак, до следующего раза. Завтра иду отыскивать подарок, достойный моей милой.

Д.

– Господа, я вотирую[62] вопрос насчет сна! – вскричал хозяин, как только Карл Иванович прервал чтение.

– Что! Спать! Рано еще, – раздались голоса.

– Ну, кто как, а я ухожу, – встал первый капитан Райт.

– А также и я, – прибавил доктор, – ведь охота завтра назначена на два часа раньше, чтобы засветло попасть в Охотничий дом. Сегодня так до него и не добрались, а все это ваши чтения. А по правде говоря, и разобрать-то в них ничего нельзя.

Молодежи ничего не осталось, как только покориться решению старших.

Библиотекарь аккуратно сложил старые, пожелтевшие листки и, поклонившись, вышел из комнаты.

– Завтра в Охотничьем доме! кричали ему вслед.

– Хорошо.

Охотничий дом

Назавтра за час до захода солнца вся компания собралась к Охотничьему дому.

На высокой башне развевался флаг свободной Америки – голубое поле с серебряными звездами: это была своего рода лесть управляющего перед владетелем-американцем.

Дом был невелик, но странной архитектуры; видимо, его построили не сразу, а надстраивали и пристраивали понемногу.

Стены из серого камня облупились, выветрились, но все это скрадывалось сильно разросшимся диким хмелем и вьющимися розами. Окна нижнего этажа до половины были закрыты боярышником и жасмином.

Да и вообще растительность, никем не задерживаемая, развилась во всей красе и часто являлась почти непроходимой.

У крыльца общество было встречено управляющим Смитом и его помощником, местным уроженцем, Миллером.

Из довольно темной прихожей с допотопными колоннами гости прошли в ярко освещенную столовую.

Комната большая, но узкая, видимо, всегда имела это назначение: внушительный камин, несколько вделанных в стену шкафов, украшения из рогов и голов убитых зверей подтверждали это предположение. Охотничьи картины своей аляповатостью ясно говорили о местном происхождении и невольно наводили на мысль, что изображенные на них сцены взяты из жизни владельцев.

Вот седой старик наступил на голову убитого медведя.

Рядом висит картина, изображающая прекрасную породистую собаку, впившуюся зубами в загривок волка. Лапы хищного животного попирают лежащего на земле человека: судя по одежде – егеря. Молодой человек в бархатном плаще держит наготове ружье, чтобы прийти на помощь своей собаке.

А вот у ног прекрасной охотницы лежит благородный олень.

Когда-то дорогие, тисненные золотом обои отстали и потемнели, но хитрый янки уж в очень плохих местах повесил флаги в честь гостей, а так как гости были разной национальности, то и флаги своим разнообразием напоминали ярмарку. На стене против камина висел красивый бархатный ковер и еще больше усиливал пестроту комнаты.

Мебель была тяжелая, орехового дерева.

Слуги торопливо бегали, приготовляя ужин.

В ожидании его хозяин предложил осмотреть дом.

Все охотно согласились.

Из столовой шел узкий с несколькими поворотами коридор. В конце его было круглое окно с разноцветными стеклами, часть стекол была выбита и заменена белыми. При таком скудном освещении даже днем коридор был темен.

По коридору шли небольшие комнаты, видимо спальни. Каждая из них имела одну или две кровати. Кровати все были старинные, деревянные, но с новыми тюфяками, набитыми свежим сеном.

На одном из поворотов коридора управляющий открыл дверь, ведущую в противоположную от расположения спален сторону.

Общество весело вошло в открытую дверь. Новая комната была большая, с широкими окнами, выходившими к озеру.

Обстановка ее отличалась богатством и роскошью. Высокая резная кровать под парчовым балдахином, с золотыми амурами в головах, конечно, не могла служить ложем для мужчины; да и вся остальная меблировка напоминала о прекрасной, избалованной женщине.

Изящный туалет с дорогим венецианским стеклом, шкапики, этажерки, столики – все это могло удовлетворить самую прихотливую красавицу.

– Э, Гарри, да мы никак попали в замок феи! – вскричал всегда спокойный Райт.

Все с интересом принялись осматривать комнату.

– Да, несомненно, это жилище женщины, смотрите, – сказал доктор, открывая один из столиков.

Там, прикрытые легким слоем пыли, лежали принадлежности дамского рукоделия: шелка, еще сохранившие свой яркий цвет, шерсть, немного истлевшая, а особенно много – бисера и мелкого жемчуга. Крошечный золотой наперсток с вставленным опалом, красивые ножницы, иголки и все прочее, без чего не может обойтись женщина.

– Мы ничего здесь не трогали, – как бы извиняясь, сказал управляющий, посматривая на пыль.

– Отлично сделали, – ответил хозяин. – Осмотр жилища феи доставит удовольствие мне и моим друзьям.

И в подтверждение своих слов он открыл дверцу одной из шифоньерок.

Тонкая ароматная струя лаванды наполнила комнату. На полках лежало прекрасное белье, отделанное настоящими кружевами; вороха лент, бантов, цветов. Тут же стояли изящные маленькие туфельки.

– А вот и ларец с драгоценностями, – указал доктор на довольно большую шкатулку. Шкатулка неоспоримо японской работы была богато украшена золотом и перламутром.

Посмотрим, что прятала в нем красавица, – прибавил Гарри, беря ящик в руки.

Но все старания открыть крышку ни к чему не привели. Ларец имел свой секрет! А что он не был пуст, доказывала его тяжесть.

– Придется оставить до другого раза, – сказал Гарри, ставя ларец на прежнее место и закрывая шкаф.

– Идите сюда, это стоит посмотреть! – раздался голос Райта.

Он стоял на балконе, колонны и перила которого заплел хмель, спелые шишки с сильным запахом свешивались целыми гирляндами.

Все столпились на балконе. Зрелище в самом деле было чудесное!

Последние лучи солнца скользили по долине. От озера поднимался туман и, пронизанный лучами, отливал то нежно-розовым, то золотистым цветом. А там, где туман несколько расходился, проглядывала голубая вода и зеленый берег. Слева была рамка из темной зелени сосен, а справа поднималась мрачная скала, увенчанная угрюмым замком.

– Недурно, чудесно, восхитительно, – слышалось со всех сторон.

– Ну, теперь еще больше, чем прежде, я отказываюсь здесь видеть злых дев с гусиными лапами[63], – громко заявил доктор.

– Это и понятно, все вампиры при заходе и восходе солнца прикованы к своим гробам, – сказал старик-немец, староста деревни, приглашенный хозяином на ужин в виде любезности за разрешение осмотреть школьно-церковный архив.

Вдруг в комнате раздался раздраженный голос хозяина:

– Вы с ума сошли, Смит, если воображаете, будто я соглашусь спать на старых тюфяках, да еще под пыльными занавесями. Нет и нет. Свежее сено и отсутствие тряпок.

– Извините, мистер, но я полагал, что это лучшая комната в доме, – отвечал сконфуженный управляющий.

– Ну а теперь прикажите отнести мои вещи в одну из маленьких спален.

Управляющий и его помощник Миллер начали быстро переговариваться и, видимо, были в большом затруднении.

– В чем еще дело? – спросил хозяин.

– Мы не знаем, как быть, кому из господ предложить эту комнату, так как число кроватей заготовлено по числу гостей, – с низким поклоном сказал Миллер.

– В наказание за вашу непредусмотрительность ложитесь сами в это пыльное гнездо, – смеясь, ответил Гарри.

– Я, мне… спать… остаться… – бормотал бледный как полотно, растерявшийся помощник. – Нет, я не могу… Пощадите!..

– Да что с вами? Говорите толком.

– Да ведь здесь жила невеста, здесь она и умерла, и люди в деревне говорят, что она ходит здесь, стонет и плачет но ночам, – говорил, боязливо оглядываясь, Миллер.

– Ну, господа, дело дошло уже до привидений. Жаль, я не знал этого раньше, непременно бы поселился в этой комнате. Но мое правило – не брать назад раз отданного приказания. Кто желает свести знакомство с невестой с того света? Не ты ли, Райт? – предложил, улыбаясь, Гарри.

Что же, я не прочь, если мне дадут стакан рома и десяток сигар.

– При десятке сигар, да еще с примесью опиума, как ты любишь, ручаюсь, ты увидишь не только невесту-привидение, но и белого слона с зеленым змеем, – пробормотал доктор.

– Итак, решено, капитан Райт ночует здесь. Показывайте дальше, Смит.

– Но, мистер, это все.

– Как все? Дом выглядит гораздо больше.

– Я хочу сказать: это все, нами приготовленное; другую половину, быть может даже большую, мы почти и не осматривали.

– Все равно, проведите нас туда.

– Вам придется идти через сад, так как два хода из этой половины мы заколотили и завесили коврами.

Все шумно прошли через столовую, прихожую и вышли на крыльцо.

VI

Солнце закатилось, и начало быстро темнеть.

Пройдя густо разросшийся сад, подошли к большой крытой веранде.

Управляющий открыл дверь, из нее пахнуло плесенью и затхлостью, как из нежилого помещения.

Было темно. Пришлось позвать лакеев со свечами.

Первая комната не представляла интереса, да и трудно было определить ее назначение: в нее поставили лишние вещи и мебель из приготовленных уже комнат, и она походила на лавку старьевщика.

Тут же, прислоненный к окну, стоял большой письменный стол с подогнувшейся ножкой.

– Карл Иванович из этого стола взял пачку писем, – указал на стол управляющий, – но там еще есть бумаги.

– Не трогайте их до Карла Ивановича, – приказал Гарри.

Пошли дальше.

Комнаты не представляли собой ничего особенного, но были довольно выдержаны. Там, где мебель была черная, и рамы картин были черные. Комнаты, отделанные дубом, имели и мебель дубовую. Все массивное и мрачное.

В одной из комнат обратил на себя общее внимание портрет. При темной обстановке богатая золотая рама невольно бросалась в глаза. Казалось, что портрет этот попал сюда случайно, тем более и висел-то он как-то сбоку, около двери. Так и чувствовалось, что его повесили наскоро, на первое попавшееся место.

По желанию Гарри портрет хорошо осветили.

Высокий сухой старик в богатом бархатном платье, с золотою цепью на шее и в высокой по моде того времени шляпе гордо глядел из рамы. Большой нос и тонкие губы говорили о породе и злом характере, глаза…

– Э, да он в самом деле смотрит! – вскричал один из юношей.

При неверном, мигающем свете свечей глаза блестели злобным красноватым отливом.

Все согласились, что живопись великолепна.

Глаза жили.

Доктор, большой любитель старинной живописи, заходил то с одной, то с другой стороны, весьма живо выражая свое восхищение.

При одном из поворотов он нечаянно толкнул неловкого старосту деревни, а тот, чтобы не упасть, сильно оперся рукою о стену. В ту же минуту он с криком полетел в темное пространство…

Портрет был забыт. Все бросились на помощь старику.

Оказалось, что староста, думая опереться на крепкую стену, оперся на потайную дверь. Дверь сдала, и старик упал.

К счастью, он отделался одним только испугом.

Все с большим интересом вошли в новую комнату, так неожиданно открытую.

Управляющий и его помощник уверяли, что не видели этой комнаты при осмотре дома.

Им можно было легко поверить, так как комната имела совершенно иной характер и не заметить ее было невозможно.

По своим большим венецианским окнам, по изяществу и дороговизне обстановки она подходила к спальне невесты-привидения.

Если б не слой пыли, то можно было бы думать, что комната не так давно оставлена своей обитательницей.

На столах лежали книги, гравюры, какое-то женское рукоделие.

Около кушетки, стоявшей почти посредине комнаты, на изящном столике, в дорогой серебряной вазе – увядший букет полевых цветов.

В головах кушетки – шелковая подушка, еще сохранившая следы женской головки, покоившейся на ней.

Рядом – стул с брошенной на него лютней.

Подойдя ближе, доктор на что-то наступил. Этот предмет оказался небольшой книгой в черном переплете и с золотым обрезом.

– Католический молитвенник! На заглавном листе красивым женским почерком, но, видимо, слабеющей рукой написано: «Помолитесь о несчастной!»

В ногах кушетки – прекрасная плюшевая дамская накидка ярко-пунцового цвета и несколько засохших розанов.

После того как доктор прочел просьбу умершей: «Помолитесь о несчастной!» – смех и разговоры смолкли, все сдерживались, точно труп был тут же в комнате. Этому чувству способствовала никем не нарушенная обстановка помещения.

Даже стакан и графин с открытой пробкой свидетельствовали, что комнату оставили неожиданно.

Видимо, какое-то большое несчастье выгнало ее обитателей, а раз ушедши, никто уже не вернулся.

Такое предположение еще более подтвердилось видом птичьей клетки.

На дне раззолоченной клетки лежал полуистлевший скелет птички. Бедняга погибла от голода: в кормушке в виде раковины не было ни одного зерна.

Было тихо, свечи тускло горели, а белые кружевные занавесы на окнах, выглядывая из-под тяжелых шелковых портьер, казались крыльями улетевших ангелов.

Черт возьми, Гарри, да это точь-в-точь из «Спящей красавицы»[64]! Только где она сама, чтобы ты мог разбудить ее поцелуем? – не выдержал наконец Райт.

Очарование было снято: зашумели, заговорили; посыпались догадки, предположения.

Управляющий, подойдя к последнему окну и раздвинув портьеры, увидел, что это дверь. Она оказалась запертой, но ключ торчал в замке.

С неприятным скрипом, точно со стоном, замок поддался, и дверь открылась. Ночной свежий воздух ворвался в комнату. Свечи замигали, занавесы и сухой букет задвигались, точно дух усопшей ворвался в комнату, озлобленный нарушением покоя.

Так я и думал, эта комната примыкает к большой дамской спальне, – заявил Смит. – Отсюда это нетрудно определить: эта сторона дома выходит к замковой горе и далекого вида на озеро отсюда нет, а за углом будет большой балкон.

Гарри убедился, что Смит прав. Балкон, на который он сейчас вышел, был крошечный, точно гнездо ласточки.

Тотчас же нашли и дверь, ведущую в спальню; ее не заметили сразу только потому, что она представляла художественное произведение и могла быть принята за картину. Дверь не была заперта, но тем не менее открыть ее не могли.

– Да это потому, что с той стороны стоит тяжелый шифоньер, тот самый, в котором мы видели столько вещей. Недаром мне показалось, что он стоит как-то не у места: занимает лучший простенок, тогда как его место скорее в углу, – сказал Гарри. – Завтра это разберем, а теперь ужинать. Все эти открытия прибавили мне аппетита.

Все повиновались хозяину дома и пошли обратно. Возвращаться пришлось опять через сад.

VII

После усталости охотничьего дня и новых впечатлений от осмотра старинных комнат компания весело и охотно принялась за роскошный ужин и дорогие вина.

Вначале все были заняты закусками, заливными, паштетами и так далее, и только утолив голод, а тем более жажду, начали разговаривать. Против обычая, об охоте не было и речи, а весь разговор вертелся около таинственных комнат и их обитателей. Слышались разные мнения: одни предполагали, что обитательница комнат умерла, вернее, погибла внезапно; другие, что она была похищена, но все сходились на том, что в таинственных комнатах произошла трагедия.

Также присутствующих очень занимал вопрос, почему в таком специальном здании, как Охотничий дом, оказались жилые покои, да еще прекрасной молодой женщины. В том, что она была молода и прекрасна, как-то никто даже не сомневался. Это казалось очевидным!

– Эта дама была из чужой земли, – вмешался староста.

– А вы откуда это знаете? Кто вам сказал?

– Моя бабушка говорила, что заморская красавица умерла от тоски по родине. Что она была очень красива, но не нашей веры и умерла без покаяния, оттого ее душа и бродит по дому, не знает покоя и просит молитв своему богу.

– Но отчего же она жила здесь, а не в городе или не в замке?

– Этого бабушка не говорила.

– Карл Иванович, быть может, вы можете что-либо сказать на этот счет? Вы разбирали сегодня церковный архив?

Оба управляющих и Карл Иванович сидели на дальнем конце стола и не вмешивались в разговоры почетных гостей.

– Нет, мистер Гарри, ризница еще закрыта, и только завтра я получу от нее ключ.

– Это верно, – подтвердил и староста.

– Вот, если вам угодно, я приготовил к чтению письма, – предложил Карл Иванович.

– Да, да, пожалуйста! – вскричала молодежь.

– Вина и сигар, – распорядился лакеям хозяин.

Когда приказание было исполнено, слушатели разместились поудобнее и закурили. Карл Иванович начал.

Письмо восьмое

Извини, Альф, что после последнего письма я сделал такой большой перерыв. Все эти дни я был сильно занят, так как искал подарок, достойный моей милой невесты. Ты, конечно, думаешь, что это нетрудно сделать в таком городе, как Венеция. Да, найти возможно, и я нашел.

Один старый еврей, торговец старинными вещами, предложил мне шкатулку, по его словам принадлежавшую какой-то римской императрице. Он клянется богом Адонаем[65] в верности своих слов. Это, понятно, не важно, но вещь и правда из ряда вон выходящая…

Уже сама шкатулка – чудо искусства. Ее перламутровые цветы и золотые птицы напоминают что-то сказочное. Наружного замка нет, а внутренние застежки делают честь своему изобретателю.

На крышке с левой стороны есть птица, готовая схватить яблоко. Нужно вдвинуть это яблоко ей в клюв, и застежки откроются.

В шкатулке несколько отделений, и все они заполнены дамскими украшениями. Почти все великолепной старинной работы, но главную красоту представляет большой черепаховый гребень, украшенный золотом и желтым жемчугом. Как бы он был красив в черных кудрях Риты!

Хороша еще булавка из розового сердолика с острым золотым концом, но что рассказывать! Купить этого сокровища я не мог… Средства, посылаемые мне из дома, казались большими для одинокого студента, а теперь я чувствую всю их мизерность.

Вместо шкатулки императрицы пришлось купить в подарок тряпки: кружева, материи, ленты и т. д.

Рита, когда открыли сундуки, была в неописуемом восторге. Она то разбирала вещи, то примеряла на себя, то бросалась мне на шею, мечтала сшить себе такие платья, как видала на старинных портретах в галерее.

Радость Риты радовала и меня, но все же я был забыт для атласа и бархата!

«О женщины, ничтожество вам имя!» – сказал поэт[66].

Мне ничего не оставалось, как проститься и пораньше идти домой.

А потому займусь окончанием моих воспоминаний.

Итак, до сих пор, если не считать ночного припадка матери и исчезновения собаки, все было просто и естественно.

Теперь же наступает какой-то сумбур. Но слушай.

Жизнь в замке течет мирно. Мать почти совершенно оправилась, только боится еще оставаться одна. Первые ночи после припадка в ногах ее кровати всю ночь сидел отец, теперь его место заняла наша старая Пепа. Пепа с давних пор занимает должность экономки в нашем замке.

Днем мать также не остается одна: отец, мы – дети, старик-доктор и посетители не дают ей время задумываться. После обеда она выходит на площадку в саду и там ложится на кушетку.

Площадка – это лучшее место в нашем саду. Она раскинулась над обрывом, и вид с нее превосходный, от людских глаз и заходящего солнца она защищена непроницаемой стеной зеленого душистого хмеля.

Тут же мы играем с Люси в разбойников и строим песчаные пирамиды. Мать порозовела, но прежняя живость все еще к ней не вернулась. Она по большей части лежит тихо, устремив глаза вдаль.

Первые дни она скучала о Нетти, судьба которой так и осталась неизвестна, но взять другую собаку мать наотрез отказалась.

Играя с Люси в разбойники, я спрятался в хмеле и слышал часть разговора отца с доктором, конечно относившуюся к ночному приключению.

– … У малокровных, а тем более нервных людей это часто бывает, – говорил доктор. – Наверное, положила футляр на ночной столик и ночью, не отдавая себе отчета, вздумала надеть ожерелье и, конечно, со сна сильно уколола шею острой застежкой, а уже от боли явилась галлюцинация змеи и все прочее. Единственное, что меня беспокоит в этом случае, – это то, что ранки заживают с большим трудом, – прибавил задумчиво доктор.

– Все это так, доктор, но как попало ожерелье в постель? Мы нашли его в складках одеяла.

– Да говорю вам, она сама его надела!

Так-то оно так, только странно, футляр оказался на туалете в соседней комнате…

Доктор молчал.

Теперь я принял меры, – продолжал отец, – она не увидит больше ожерелья, я запер его к себе в бюро.

– Поймала, поймала, – лепетала Люси, вытаскивая меня из хмеля.

Насколько у нас на горе было тихо, настолько в долине, в деревне, нарастала тревога. Там появилась какая-то невиданная эпидемия, которая уносила молодых девушек и девочек.

Не проходило недели, чтобы смерть не брала одну или даже две жертвы.

Все они умирали скоропостижно. Накануне веселые, жизнерадостные – наутро были холодными трупами.

Наружных следов насилия не было, и трупы не вскрывали.

Вначале на случаи смерти не обращали особого внимания, но частая их повторяемость при одинаковых условиях взволновала умы.

Всюду затеплились лампадки и зажглись ночники, а те, у кого были девочки-подростки, ложились спать в их комнатах или же девочек клали с собою в кровать.

Болезнь приутихла, точно испугалась.

Но вот пропала дочка старосты, девочка лет тринадцати, поднялась тревога. Подруги сказали, что она пошла в соседнее поле за васильками. Бросились туда и у самой межи нашли труп ребенка. Васильки были еще зажаты в ее ручке. Лицо было испуганное, а на шее заметили две небольшие ранки.

По просьбе отца труп также не вскрывали.

Дня через три погибла дочь зажиточного крестьянина – веселая восьмилетняя девочка, общая любимица семьи. Она находилась всегда вблизи матери, а с наступлением неведомой опасности мать, что называется, не спускала с нее глаз.

В роковой день мать работала на огороде, а рядом, в кустах смородины, резвился ребенок, перекликаясь с нею. Не слыша некоторое время смеха ребенка, женщина его окликнула и, не получив ответа, бросилась в кусты. Там все было тихо. Побежав в сад, который сейчас же примыкал к огороду, несчастная мать наткнулась на свою девочку.

Ребенок был бездыханным. Ручки были еще теплые, и глазки два раза широко открылись и затем сомкнулись навеки. На шее ребенка виднелись две ранки, и кровь обильно залила платье.

На этот раз вмешались уже власти. Труп вскрывали, но ничего не нашли, кроме ранок на шее, но ведь эти ранки могли появиться от укола о сук или шип, когда ребенок падал.

Опросы и допросы ни к чему не привели, разве только затемнили дело.

Обнаружились свидетели, говорившие, что видели большую черную кошку, которая шмыгнула в рожь, когда поднимали с поля дочь старосты.

Находились и такие, что уверяли, будто это была не кошка, а большая зеленая ящерица.

Но общее мнение было то, что кто-то скрылся во ржи.

При последнем же случае даже этого не могли сказать. Домик был крайний с конца деревни, и сбежавшиеся люди не видели ни одного живого существа.

Только старуха-нищенка, сидевшая у ворот деревенской околицы, видела какого-то пожилого, хорошо одетого господина, который прошел из деревни по направлению замка.

Загадка осталась загадкой.

Тревога все росла; девочек-подростков оберегали; но, несмотря на это, ужас охватывал даже самых спокойных и уравновешенных, так как в то же время не знали, откуда может прийти беда. А все это еще усугублялось тем, что время в деревне было рабочее, тяжелое.

Понемногу тревога перешла и в замок. Среди дворни были люди, имевшие в деревне и родню, и знакомства.

По приказу отца от матери скрывали появление эпидемии.

Иногда, когда ветер был со стороны деревни, к нам ясно доносились удары погребального колокола.

Мать вздрагивала и бледнела. Всем, даже нам, детям, становилось жутко. Все крестились. Разговоры на минуту смолкали.

Но тотчас же отец, доктор и другие старались отвлечь внимание матери от печальных звуков.

Многие заметили, что при первом же ударе колокола старый американец как-то съеживался и не шел, а прямо бежал в свою сторожку.

Прошла неделя, и разразилась новая беда.

У одной вдовы-крестьянки была дочь восемнадцати лет. Красавица, хохотунья, кумир всех деревенских женихов.

Домик их был окружен садом, одна сторона которого выходила на большую дорогу.

По приказу матери девушка и молодая работница собирали в саду крыжовник.

Со стороны дороги подошел пожилой высокий господин и попросил чего-либо напиться. Просьбу свою он сопровождал серебряной монетой в руку служанки.

Ничего не подозревая, та бросилась в ледник[67] за квасом.

Возвратившись через четверть часа, она нашла свою госпожу лежавшей без чувств на садовой дорожке. Незнакомца нигде не было.

Служанка подняла страшный крик. Сбежались соседи, мать, работники, а когда приподняли новую жертву, то на песке дорожки осталось темное кровавое пятно.

С большими усилиями девушку привели в чувство, но она была так слаба, что доктор запретил всякие расспросы.

О появлении незнакомца и о его исчезновении сообщила, заикаясь и путая, испуганная служанка. Одно, на чем она крепко стояла, – это что при ее возвращении с ледника на дороге никого не было, а дорога прямая и открытая.

– Когда я подходила, мне было видно всю дорогу, и я подумала, что «он» вошел в сад, – твердила она.

Обыскали дом и сад. Никого и ничего.

Все-таки рассказу служанки пришлось поверить: на заборе на солнышке нежился большой черный кот, и, конечно, пройди здесь чужой человек, кот неминуемо бы убежал.

Известие о новом несчастье дошло до замка и стало известно моей матери. Она заволновалась и послала нашего старика-доктора на помощь молодому деревенскому врачу.

Целую ночь провели доктора у постели больной, и к утру она начала говорить. Но рассказ ее был так фантастичен, что его приписали бреду.

Она бормотала, что черный господин прыгнул на забор, а потом в сад, запрокинул ей голову руками и впился в шею, но это уже был не господин, а большая черная кошка… Все это она говорила несвязно и со стонами, все время боязливо озираясь по сторонам.

Молодой врач рассказы объяснил нервностью, галлюцинациями, а слабость – малокровием.

Наш старый эскулап молчал у постели больной.

– Не могу же я у молодой деревенской красавицы допустить нервы и малокровие! – признался он отцу.

Больше всего его занимали ранки на шее.

– Несомненно, укус! – бормотал он. – Но чей?

Опять прошло несколько дней.

Девушка оправилась, но была слаба и бледна.

На расспросы матери о состоянии больной доктор отвечал:

– Должен признаться, правда, что у ней малокровие, и в сильной степени. Нужно хорошее питание, молоко, вино, – добавил он.

Мать распорядилась все это послать в дом вдовы.

Наконец беда разразилась и над нашим замком.

Умерла одна из служанок, веселая хохотунья Марина, та самая, которую Петро пугал американцем.

Накануне она, по обыкновению, работала за троих и шутила, и хохотала при каждом удобном случае.

Утром, не видя ее на работе, пошли в ее комнату. Комната, где она жила, была под самой крышей, и туда вела маленькая крутая лесенка.

Дверь оказалась незапертой.

На кровати лежала Марина, поза и лицо были совершенно спокойны, никакого беспорядка в комнате также не было, и только ветер, врываясь в открытое окно, путал волосы покойницы.

В первую минуту думали, что она спит, но потом убедились, что, несомненно, она была мертва, мертва и даже начала уже застывать.

На шее зловеще алело пятно ранки с белыми, как бы обсосанными краями.

Весть об этой смерти поразила всех как громом.

Страшное, неведомое чудовище вошло в наш дом!..

На женщин напала паника, мужчины угрюмо молчали.

Покойницу обрядили и положили в притвор капеллы. В этот притвор-прихожую был ход не только из зал замка, но и со двора.

Старые слуги замка взялись по очереди читать положенные молитвы.

Ночь от двенадцати часов до утра досталась конюху. И он уверял, что покойница не иначе как самоубийца, так как ее душа всю ночь билась за окном, скреблась, выла и мяукала. Одни верили, другие смеялись, потому что в кармане рассказчика нашли пустой штоф из-под водки.

Марину похоронили. Колокол капеллы печально вторил колоколу в деревне.

Родители и мы, дети, проводили гроб до ворот замка, большинство же дворни отправилось на деревенское кладбище.

Ни на прощаньи, ни на похоронах не было американца, а когда проходили мимо его сторожки, ставни и дверь ее были плотно заперты.

– А старик-то боится смерти, – заметил отец.

Смерть Марины открыла дверь для несчастья в замке.

Вскоре умерла девочка лет трех, круглая сиротка, жившая в замке из милости. Ее нашли на краю обрыва между камнями. Плакать о ней было некому, и ее живо похоронили.

Но так как труп нашли недалеко от площадки, где моя мать проводила время после обеда, то отец вздумал переменить место отдыха хотя бы на несколько дней.

Он выбрал большой балкон, с которого был прекрасный вид на долину и на заходящее солнце.

Балкон примыкал к парадным, вернее, к нежилым комнатам замка и был во втором этаже. Комнаты эти служили прежним владельцам для шумных пиров, при отце они совсем не открывались, но сохраняли всю свою богатую и старинную обстановку.

Балкон очистили и убрали цветущими растениями, коврами и легкой мебелью.

Несколько прекрасных дней мы провели на нем.

Из-за глупой случайности опять все пошло вверх дном.

Как-то раз, кончив беседу, мать встала, чтобы под руку с отцом идти вниз в свои комнаты. Мы и гости двинулись следом.

Лакей распахнул дверь.

Мать сделала два или три шага по зале, вдруг страшно, дико вскрикнула и, протягивая руки в соседний зал, проговорила:

– Он смотрит, смотрит… это смерть моя! – и упала в обморок на руки отца.

Все невольно взглянули по указанному ею направлению, и у многих мороз пробежал по коже.

В соседней комнате, как раз против двери, висел портрет одного из предков нашего рода.

Высокий сухощавый старик в бархатном колете[68] и в большой шляпе, точно живой, смотрел из рамы. Тонкие губы сжаты, а злые, с красными белками глаза прямо наводили ужас своей реальностью. Они жили.

Общество было поражено. Царствовало молчание.

К счастью, один из молодых гостей сообразил, в чем дело; он бросился к большому готическому окну и силою открыл его. Сразу же глаза портрета потухли.

Перед нами висел простой, заурядный портрет – правда, мастерской кисти, но и только. Теперь в лучах заходящего солнца блестела и сверкала дорогая золоченая рама.

Весь эффект произошел оттого, что луч солнца, падая на разноцветное готическое окно, прошел как раз через красную мантию изображенного на нем короля и придал адскую жизнь глазам портрета.

Чей это портрет? – спросил один из гостей.

– Предполагают, что это портрет того самого родственника, чей труп недавно привезли в гробу из Америки, – ответил доктор.

Чтобы он провалился в преисподнюю! – сказал Петро, грозя портрету кулаком. – Ну, чего рты разинули, убирайте все! – крикнул он на лакеев. – Больше сюда не придем!

Мать, против всякого ожидания, скоро успокоилась, когда ей объяснили причину.

Несмотря на видимое спокойствие матери, с этого дня ей часто казалось, что злые, с красным оттенком глаза смотрят на нее. В комнатах они не появлялись, но все чаще и чаще преследовали ее в саду; то они смотрели из-за выступа обрыва, то сверкали между листьями хмеля.

Когда она сообщила это отцу, он засмеялся и сказал:

– Полно, милая, даже портрета-то, тебя напугавшего, нет больше в замке; я отправил его в ссылку.

А все же, милый Альф, мать была права: глаза на нее смотрели, и смотрели с жадностью… Я сам видел их, но не одни – между листьями хмеля мелькали и нос, и губы, а все вместе напоминало американского слугу.

Я не догадался тотчас же броситься к стене хмеля, а когда сообразил, то там никого уже не было. Американец сидел на крыльце своей сторожки.

Теперь мне предстоит перейти к заключительным ужасным дням, но я прямо чувствую себя не в силах сделать это сегодня. Итак, до завтра или, вернее, до следующего раза.

Твой Д.

Письмо девятое

Вот видишь, милый Альф, я делаюсь аккуратным и пишу тебе на другой же день. Это оттого, что радость моя так велика, что один я не могу ее вместить в себя!

Представь, я богат, несметно богат!

Сегодня утром ко мне явился Петро, старый слуга отца и бывший мой дядька; он передал мне книгу вкладов в банки. Оказывается, отец жил последние годы совсем отшельником, и вклады сильно возросли. Более миллиона флоринов лежит в Венеции! Как это тебе покажется!

Кроме того, он принес шкатулку с драгоценностями моей матери. Если не считать особенного гребня, то вещи по красоте и стоимости не уступают знаменитой шкатулке римской императрицы.

Жемчуга и камни наилучшего качества.

Перебирая их, я вспомнил об ожерелье со змеиной головой и спросил о нем у Петро.

Он сильно побледнел, странно покосился на меня и ответил, что такого ожерелья не было.

Когда я стал настаивать и вспоминать, он резко меня оборвал и спросил:

– Что же вы думаете, что я его украл?

Пришлось замолчать.

Сам Петро сильно состарился, хотя лет ему не так много; выглядит угрюмо и страшно молчалив. Часто делает вид, что не слышит вопроса, а на настоятельные повторения отвечает «да» и «нет».

Где можно добиться от него толку, так это только насчет наследства.

Деньги и драгоценности он привез сам; замок и принадлежащую к нему лесную дачу запер и оставил караульных. Земли и другие доходные статьи сданы на прежних условиях арендаторам. Деньги и отчеты будут присылаться, куда я прикажу.

Сам он просится отпустить его на поклонение какому-то святому для замаливания грехов. Обещает через полгода вернуться обратно в замок.

Я ему сказал, что в память о матери назначаю ему приличную пенсию и право жить в замке. От паломничества не отговариваю, а даю деньги на путевые расходы.

– Не надо, пойду пешком! – сурово оборвал он меня.

Когда же я сказал ему, что женюсь и поеду в свой замок, старик точно сошел с ума. Он вскочил, как молодой, глаза его засверкали; он замахал руками и закричал:

Туда, туда… нет и нет… никогда… ты не смеешь! – (Раньше он почтительно говорил мне «вы».) Лицо его горело, а волосы беспорядочно разметались.

На мои вопросы и заявление, что я так решил, он понес такую чушь, что и не разберешь: тут было и обещание, и клятва, и проклятие, смерть и любовь – одним словом, бред сумасшедшего.

Я напоил его вином, дал ему успокоиться и тогда хотел обстоятельно все выспросить. Но это было невозможно.

При первых же словах старик бросился передо мной на колени, целовал мои руки и умолял не ездить в замок.

Тут я понял, что есть какая-то тайна, но он под страхом проклятия не смеет мне ее открыть.

– Ваша мать отослала вас, вы должны ее слушаться, – кончил он с усилием.

Я говорил ему, как всю жизнь рвался на родину, как тосковал и что теперь я должен, прямо должен поклониться могилам отца и матери. Если даже для этого мне придется загубить и свою, и его душу.

Конечно, это я говорил для красоты слога, но с Петро снова сделался припадок исступления: он катался по полу и рвал свои седые волосы; пена шла у него изо рта…

Наконец он ослаб и притих.

Тогда подождите меня, мы вместе поедем туда, – попросил он.

Желая его успокоить да и отвязаться от сумасшедшего, я пообещал:

– Поторопись вернуться в замок, а к полугоду и я приеду туда.

Он поклонился и вышел.

Вечером, когда я спросил о нем, то мне сказали, что, придя от меня, он живо собрал свою котомку и, никому не отвечая на вопросы и не говоря ни слова, ушел из дому.

Видимо, он торопился.

Ясное дело, ждать его я не буду, выясню все дела и поеду.

Но странно, Альф, после старика у меня точно камень на сердце… нервы натянулись, как струны. Прощай.

Твой Д.

Карл Иванович замолчал. Он аккуратно сложил письма и перевязал их старым шнурком.

– Это все, – сказал он.

– Как все? А где же конец?

– Где разгадка тайны?

Читайте дальше, – слышались голоса.

– Я говорю: это все, – повторил Карл Иванович. – В пачке нет больше писем.

– Какая жалость!

– Это так интересно, неужели нет конца?

По-видимому, больше всех был опечален сам хозяин.

– Карл Иванович, господин Смит говорит, что в столе есть еще бумаги. Разберите их, нет ли там окончания, – сказал Гарри.

– Хорошо, мистер, завтра я посмотрю.

– Ну а сегодня нам ничего не остается, как идти спать, – сказал доктор.

Все распрощались и разбрелись по спальням.

VIII

Ночь прошла спокойно.

Утром за кофе хозяин обратился к капитану Райту, к которому, видимо, чувствовал симпатию, и спросил, смеясь:

– Ну что, милый капитан, как ты почивал, не беспокоила тебя хозяйка комнаты?

Капитан Райт угрюмо сосал свою сигару и не сказал еще никому ни слова.

Что же, ты полагаешь, что и я верю всем этим бредням… и трясусь от страха по ночам? – пробурчал он сердито.

– Не бойся, никто не заподозрит тебя ни в суеверии, ни в трусости, – поспешил успокоить его Гарри.

– Ну а я бы не решился лечь в той комнате, – с дрожью в голосе заговорил Жорж К., молодой мальчик, тот самый, что один раз уже видел привидение.

– Лечь на ее постель, под ее занавесы, – продолжал он, – а вдруг ночью она вздумает их открыть! Бр-р-р!.. Благодарю…

Что за чушь вы городите! – вскричал Райт, с треском отодвигая стул.

Все изумленно на него взглянули: спокойный, холодный Райт так сердится на безобидную болтовню мальчика. Это что-то новое.

Наступило неловкое молчание.

– Господа, – поспешил на помощь хозяин, – охоты сегодня нет, и я предлагаю отправиться в замок. Ввода во владение я все никак не дождусь, но местные власти в лице деревенского старосты, нашего милого гостя, – говорил Гарри, кланяясь в сторону старосты, – ничего не имеют против осмотра. Конечно, ни один камень не будет оттуда взят.

От любезного поклона будущего владельца замка лицо старосты просияло, и он предложил себя в проводники.

– Итак, после завтрака, – решил Гарри, – а вы, Карл Иванович, займитесь бумагами и постарайтесь найти нам что-либо для вечернего чтения.

Осмотр замка

За завтраком ни Карла Ивановича, ни старосты не было. Они оба ушли в деревню. Один – разбирать архив, а другой – взять ключи от замковых ворот из церковной ризницы.

Место встречи было назначено у ворот замка, куда общество из Охотничьего дома, а староста из деревни должны были прийти разными дорогами.

Замок лежал недалеко от Охотничьего дома, он как бы царил над ним, но подняться на скалу со стороны долины было невозможно. Крутая и отвесная скала не привлекала пешехода.

Пришлось идти через лес с противоположной стороны от деревни. Здесь подъем был не крут и почти незаметен. Выйдя из кустов, которыми кончался вековой лес, тотчас же очутились под стенами замка.

Серые мрачные стены, без украшений, без бойниц и даже без щелей – они производили тяжелое впечатление.

Обогнув угол замка, дошли до ворот. Здесь пришлось немного обождать.

Ворота были массивные, дубовые, обитые железными полосами. Как на них, так и на маленькой калитке висели замки и печати.

Вскоре на дороге из деревни в замок показался староста. Он быстро шел. Дорога эта была короче, но много круче и страшно запущена.

По знаку Гарри староста, сняв печати, толкнул калитку; с тяжелым скрипом она открылась.

Все вошли во двор.

Когда-то этот двор был мощен, но теперь зарос бурьяном; всюду по углам валялся мусор, снесенный туда ветром; стояли лужи бывшего ночью дождя, – одним словом, картина запустения была полная.

Сад тоже заглох. Здесь рука времени сказалась еще сильнее: все перемешалось, перепуталось, дорожки исчезли. О цветочных куртинах[69] не было и помину, бассейны предстали в виде заглохших мусорных ям. Площадки сохранились лучше. Так, с одной из них, с самого обрыва, открывался чудный вид на долину. В глубине виднелось голубое озеро, а направо вдали белела деревенская колокольня. По ясному воздуху долетали удары вечернего колокола.

– А эта площадка походит на ту, что описана в письмах к Альфу, – заявил молодой охотник Джемс, приехавший с Гарри из Америки. Несмотря на свойственную ему подвижность и впечатлительность, он был серьезен не по годам, любил до всего додуматься и все знать. Это был самый внимательный слушатель Карла Ивановича.

– Вот и обрыв с камнями по краю, здесь, вероятно, была стена из хмеля – ведь это западная сторона, и отсюда виден заход солнца, – продолжал он, – тут же неподалеку найдем и сторожку американца.

– А пожалуй, ты, Джемми, и прав! – вскричал Гарри. – Если сторожка найдется, то и место действия определено. Ура, наш Шерлок Холмс!

Все начали оглядываться, а потом и искать; думали, что разросшиеся деревья скрывают сторожку. Но все было тщетно – нигде ни признака постройки.

– Господа, пожалуйте, подъезд открыт! – торжественно крикнул староста.

Он до сих пор возился с замком, в чем помогал ему его рабочий.

Прекрасные входные двери из темного дуба были открыты, и ветер, врываясь в мрачную и холодную переднюю, поднял такую массу пыли, что ничего не было видно, особенно после яркого дневного света.

Поэтому общество поспешило в соседнюю залу. По знаку Гарри открыли окно. Повторилась та же история: с солнечным лучом ворвался и ветер, пыль поднялась, как туман, охватывая всех и каждого.

Точно серое покрывало привидения! – уверял Жорж К.

Окно поспешили закрыть и второй раз решили этого не делать.

Пришлось осматривать в полутьме.

Окна до того были запылены и загрязнены, что пропускали только сероватый свет, а иные при этом были еще сделаны из цветных стекол.

Все же можно было разглядеть, что комнаты полны мебелью, картинами и всем прочим. Большинство вещей было закрыто чехлами. Ни книг, ни других мелких обиходных предметов не валялось. Все было прибрано. Видимо, жильцы ушли спокойно, а не бежали, как из Охотничьего дома.

Комнат было много, и, судя по мебели, тут были спальни, гостиные и прочие помещения, но при тусклом освещении они ничем не привлекали внимания общества.

Поднялись во второй этаж. Здесь обстановка была более жилой; этот этаж был покинут позднее, чем нижний. Здесь можно было натолкнуться на много неубранных, обыденных вещей. Вот лежит забытый хлыст и пара перчаток, вот на полу роскошный голубой бант: несомненно, от дамского туалета, а вот и раскрытая книга.

Джемс не преминул в нее заглянуть:

– Латынь. «Сказание о ламиях[70] и выходцах с того света», – объявил он. – Гарри, когда ты получишь замок, позволь мне прочесть эту книгу.

– Конечно, Джемми, тогда ты сможешь взять ее совсем.

– Что это, разбитое зеркало?

И правда, гладкая черная рама была пуста.

Прошли еще несколько комнат. Вот большая зала, стены которой сплошь завешаны портретами: семейная портретная галерея.

Гарри и Джемс, отделившись от общества, были в соседней комнате.

– Смотри, Гарри, это дверь, и она, ясное дело, ведет на балкон. Значит, отсюда через дверь висел страшный портрет. Теперь его место должно быть пусто.

– Да будет тебе, неудачный сыщик, – смеялся все слышавший доктор. – Как ни смотри, а пустого места на стенах нет. Не эту ли красавицу ты считаешь за «страшный портрет»? Да и рассуди логично: если место действия – здешний замок, то письма писал его владелец. Каким же образом они попали обратно сюда, не писал же он их сам себе? А раз они здесь, то, значит, он их не писал, а получал.

– Но замок стоит на горе, и в народе рассказывают о нем разные чудеса, – не унимался Джемс.

– Замков на горах много, а легенд про них еще того больше! – отрезал доктор.

Говоря так, они подошли к портрету красавицы. Высокая, стройная, с чудным цветом лица и лучистыми, черными глазами – она заслуживала вполне название красавицы. Черные волосы были высоко подобраны под жемчужную сетку и красивый большой гребень удерживал их на макушке. Его резной край, тоже с жемчугом, как корона, поднимался над передними волнами волос. Белое шелковое, затканное серебром платье фасона Екатерины Медичи[71] выказывало стройность фигуры, а большой воротник настоящих кружев, с драгоценными камнями, был хорошей оправой для белоснежной шеи. В руках ее были розы.

Ей в pendant[72] висел портрет мужчины. Белокурый, прекрасно одетый, он, казалось, даже с портрета любовался своей соседкой и обожал ее.

– Какая дивная, прекрасная пара! – восхищался доктор. – Но поспешим, нас ждут.

Тем временем все общество остановилось у запертых дверей.

Двери были массивные, чугунные, но покрыты золоченым орнаментом такого тонкого и изящного рисунка, что казались легкими. Главным украшением были кресты на обеих половинках.

Это украшение прямо указывало, что двери ведут в капеллу.

Попробовали их открыть и убедились, что они не только замкнуты, но заделаны. Как щели, так и замочная скважина были залиты каким-то металлом.

На ручке дверей висел венок из каких-то однородных цветов, но что за цветы составляли этот венок, сказать было нельзя, до того он истлел. От одного прикосновения венок разлетелся прахом.

IX

Пошли дальше.

В третьем этаже были помещения для прислуги. Из них по наружной веранде можно было спуститься прямо в сад, что и сделали.

Восточная сторона сада представляла ту же картину запустения, как и западная.

Прошли в самый его конец.

Оказалось, что общий массив скалы здесь еще приподнимается и образует высокий красивый выступ, по гребню которого и проходит замковая стена.

Скала под стеною, видимо, была отделана рукою человека. Оставив красивую площадку у подножия стены, она отвесно опускалась в сад и вся сплошь была закрыта вьющимися растениями – точно завешана дорогой портьерой.

Скоро между растениями рассмотрели две пары колонн; они были из темного порфира и поддерживали небольшой фриз[73]. Когда отодвинули лишние ветки, то образовался как бы вход в маленький храм. К нему вели несколько совершенно расшатанных ступеней. Двери не оказалось, а была ниша и в ней недюжинной работы мраморная статуя.

Доктор, поклонник искусства, рискуя свернуть себе шею, взобрался по шатким ступеням и принялся осматривать статую.

– Великолепный мрамор, итальянская работа, – сообщал он. – Постойте, да тут что-то написано: «Покойся твое тело, а мятежный дух…» – читал доктор.

Вдруг он вскрикнул и полетел со ступеней. Желая лучше разобрать полустертую надпись, он оперся о статую, а та – точно только и ждала этого – рухнула с пьедестала и, падая, ударила Смита по голове, да так сильно, что и он, в свою очередь, упал, а статуя разбилась на куски. Только мраморная, чудной работы голова упала на мох и не очень пострадала. С сильным ругательством Смит поднялся и грубо ногой толкнул прекрасную голову богини.

Гарри остался недоволен этим инцидентом и приказал ему отнести голову в Охотничий дом. Незаметно это распоряжение Смит передал рабочему.

На доктора посыпались насмешки и шутки. Раздосадованный падением и зная по опыту, что не так-то скоро отделается от насмешек, он решил до известной степени восстановить свое реноме[74] и прочесть надпись, которая стоила ему синяков.

Снова взобравшись на ступени, он наклонился к пьедесталу и через минуту торжественно объявил:

– Не смейтесь, я открыл тайну. Пьедестал пуст, а в нем плита с кольцом. Ясное дело, подъемная дверь. Смотри же, Гарри, третья часть найденного клада моя. Посмотрю, как-то вы засмеетесь, господа, когда я получу мешок золота или пригоршню бриллиантов, – шутил доктор.

Двое рабочих довольно легко подняли плиту.

– Конечно, ход в подземелье, – сообщал доктор стоявшим внизу. – Дайте веревку, я спущу сначала Джо, он посмотрит, крепка ли лестница.

– А, ха, боитесь, доктор, синяков! – кричали голоса снизу, но веревку все-таки подали.

Джо, молодой и ловкий слуга и помощник доктора, обвязался веревкой и охотно начал спускаться по лестнице.

– Лестница превосходная, – сообщал Джо, – здесь целая комната, только темно, плохо видать. Подождите, у меня есть спички, – продолжал он.

Через мгновение раздался крик ужаса, и Джо одним прыжком очутился не только наверху лестницы, но и спрыгнул в сад.

Он был бледен, и губы его дрожали.

– Что, что такое, что там? – засыпали его вопросами.

– Там… я не пойду туда больше! Там сидит мертвец!

– Какой мертвец, что ты мелешь, трус, говори толком.

– Господин доктор, я и говорю толком, там сидит мертвец. Мне ли не узнать человеческого черепа, – прибавил он.

– Так я и думал, – проворчал доктор, – скелет, а не мертвец. Дурья ты голова. Скажи-ка лучше – ступени крепкие?

– Да, господин доктор, такие крепкие, что не только вас, а самого слона выдержат.

– Ну, помолчи. – И доктор, кряхтя и охая, полез по узкой лесенке.

Наступило молчание. Было жутко.

Гарри не выдержал и, поднявшись на ступени, крикнул в отверстие:

– Жив ли ты, доктор?

– Ну конечно жив. Сейчас вернусь и расскажу.

Немного погодя он и сам показался из люка, и Гарри помог ему выбраться.

– Прикажите закрыть люк, ничего особенного там нет, то есть я хочу сказать, там нет ни золота, ни бриллиантов, и от своей трети находки я отказываюсь в пользу деревенского кладбища.

Потом доктор не торопясь принялся готовить себе сигару.

– Да говорите, что там?

– Правда ли есть скелет?

– Где он лежит? – спрашивала любопытная молодежь.

– Подождете; вам бы только смеяться над пожилыми людьми, а небось к мертвецу никто не пошел, струсили поди, – бурчал доктор.

– Не будем больше, не будем, вы доказали свою храбрость, падайте теперь хоть вверх тормашками, не будем смеяться, – уверяли молодые люди.

– Ну то-то! – сказал, наконец, удовлетворенный доктор. – Слушайте же. Там небольшая комната, ну, скажем, сажень[75] в квадрате; пустая. На стене, что упирается в гору, мраморная плита с надписью: «Здесь покоятся Фредерик и Мария из древнего и знаменитого рода графов Дракула».

– Ну а где же мертвец? – не унимались любопытные.

– Погодите, будет и мертвец! – отвечал доктор. – С той стороны, что, по моему расчету, выходит на озеро, на обрыв, в стене есть щель; через нее проникает свет. Щель или расщелина настолько широка, что через нее может протиснуться человек – конечно, не такой, как я или капитан Райт. Вот возле этой-то щели на полу и сидит мертвец – точнее, скелет, приложив голову к выступу скалы. Кожа на лице почти не сохранилась, а судя по зубам, покойник не старый человек.

Волос на голове тоже нет, они или обриты, или же их съела какая-нибудь порода моли. Одежда настолько истлела, что определить материал или покрой невозможно. Какой-то плащ или халат. Вот и все! – закончил доктор, затягиваясь приготовленной сигарой.

– Но как он туда попал? – спросил Жорж К.

– Это вопрос трудный. Быть может, добровольно, быть может, и нет. Мог сойти через люк, и тот по чьей-то злой воле или неожиданно закрылся. Наконец, мог пролезть через расщелину и не имел сил выйти обратно, но последнее предположение трудно. Расщелина должна прийтись как раз в середине утеса, на котором стоит замок. Так что добраться до нее нелегко. Но если предположить даже, что кто-либо ради любопытства и проник в нее, то почему он не пошел обратно и уже на дороге не завяз и не умер, а остался ждать смерти у входа, на пороге спасения, так сказать. Все это очень темно.

Вот возле этой-то щели на полу и сидит мертвец – точнее, скелет, приложив голову к выступу скалы

Одно несомненно: расщелина образовалась уже после постройки склепа, не мог же строитель оставить незаделанной такую огромную щель. Какой был смысл? – закончил свой рассказ доктор.

Предположения, догадки сыпались градом. Но ни одна не выдерживала логических возражений.

– Странно, что склеп сделан не под капеллой, как принято, а в стороне, – заметил Джемс.

– Да это скорее не склеп, а одиночная могила, так как других надписей нет, – добавил доктор.

Находка трупа удручающе подействовала на общество, и было решено дальнейший осмотр прекратить.

Вышли во двор. Прошли мимо конюшен, людских, кухонь и прочих построек прямо к воротам.

Староста аккуратно замкнул калитку и повесил новую печать.

До заката солнца оставалось еще часа два, а потому решили идти по новой дороге в деревню, навестить Карла Ивановича в его архиве.

Дорога была крутая и очень испорчена временем. Шли тихо.

Никто не заметил, что староста исчез.

При входе в деревню он встретил Гарри низкими поклонами, прося удостоить чести его дом.

– У меня в саду приготовлено пиво, его варили мои дочери, – говорил он.

Ничего не оставалось, как зайти, да и после жаркой и пыльной дороги глоток пива был не лишним.

Когда общество разместилось под тенью цветущей липы да холодное вкусное пиво принесли две хорошенькие дочери хозяина, то стаканы начали быстро пустеть и вновь наполняться.

Один доктор отказался от пива и попросил стакан колодезной воды.

А на насмешки товарищей ответил:

– Не люблю я деревенского пива, в нем всегда есть примесь дурмана. Вы, Жорж, не очень налегайте, вам и без дурмана снятся красавицы.

Жорж К. в ответ выпил огромную кружку пива.

– За здоровье здешних красавиц! – воскликнул он задорно, кланяясь дочкам старосты.

– За здоровье наших милых хозяек! – подхватила молодежь, весело смеясь.

Дочки старосты даже вспыхнули от удовольствия и стыдливости.

Это были девушки шестнадцати-восемнадцати лет, здоровые, свежие, а при опрятности костюма и роскошных косах даже привлекательные и не для таких скучающих шалопаев, как наши охотники.

Так что, когда Гарри в сопровождении доктора и старосты вышел из сада, компания и не двинулась с места.

– Оставьте их! – сказал Гарри доктор.

Пошли к церкви.

Ризница была открыта, и сторож беспрекословно пропустил старосту и его спутников.

В ризнице хранилось запасное облачение священника, хоругви[76], кресты и прочая церковная утварь.

Гарри обратил внимание на большой крест, весь точно сделанный из мозаики.

– Что это за дерево? – спросил он сторожа.

– Это омела, – отвечал сторож. – Крест сделал один из моих предшественников.

– Мне бабушка говорила, что этот сторож был древний старик и имел много странностей, – добавил староста.

Он целые дни делал кресты разных размеров и дарил их всем жителям деревни. У меня в доме тоже есть. Сторожка, где он жил, была наполнена крестами, но главное то, что он делал их только из омелы. Летом еще старик разводил чеснок, до которого был большой охотник, и остролист. Когда его спрашивали, почему он не сделает креста из дуба или березы, а все из омелы, он хитро улыбался и шамкал: «Не любит, боится!» – рассказывал староста, польщенный вниманием Гарри.

Прошли в архив.

На полу небольшой полутемной комнаты с крошечным пыльным окном сидел Карл Иванович. Кругом лежали целые вороха бумаг. Карл Иванович только тогда заметил гостей, когда его окликнули.

Увидав Гарри, он быстро вскочил, точно ему было не шестьдесят пять, а двадцать пять лет, и с сияющим лицом подал ему церковную выпись.

Там значилось, что родоначальник линии графов Дракула-Карди был привезен в гробу и спущен в семейный склеп такого-то числа и года. В чем и свидетельствуют такие-то.

Теперь вас можно поздравить владельцем замка, – сказал Карл Иванович, увидев, что Гарри кончил чтение.

Посыпались поздравления.

Гарри снял дорогой перстень и, подавая Карлу Ивановичу, сказал:

– В память о сегодняшнем дне!

Когда кончились поздравления и пожелания и случайный свидетель, церковный сторож, получил золотой на чай, Гарри спросил Карла Ивановича, не нашел ли он что-либо об учителе?

– Дневника я еще не нашел, но не теряю надежды, – ответил старик, – вот все эти связки еще мною не просмотрены, – и он указал на целый ворох бумаг.

Затем, подавая Гарри толстую синюю тетрадь, он добавил:

– Посмотрите, это так называемые «скорбные листы»[77] из больницы. Тут есть записи о больном, вернее, о сумасшедшем, записанном под именем Петра Дорича, сельского учителя. У меня есть предположение, что автор дневника и Петр Дорич – одно и то же лицо. На эту мысль наводят много раз встречающиеся в дневнике сплетенные монограммы из букв П и Д, затем звание сельского учителя, да и другие мелочи.

Гарри отошел к окну и прочел.

Скорбные листы N больницы

Такого-то числа и месяца, по приказу доктора, открывается запись для сельского учителя Петра Дорича, несмотря на то что в больницу он не поступал.

Третьего дня доктор Брасе и я были приглашены госпожой Дорич, сестрой учителя, для осмотра ее брата Петра, которого она считает сумасшедшим.

По ее словам, она уже давно замечала странности в поведении брата, но не придавала им значения. Тем более что порядок дня ничем не нарушался, и только к заходу солнца и по вечерам, в особенности когда светит луна, он становится беспокойным, не слышит, что ему говорят, и запирается в своей комнате.

Она также заметила, что он стал часто уходить гулять вечерами, чего прежде никогда не делал.

За последние дни странности усилились, но все же большею частью они проявляются по ночам.

При закате солнца учитель запирается в своей комнате и не выходит до следующего утра.

Сестра пробовала смотреть в замочную скважину и видела, что он ходит по комнате, раскинув руки, точно летит; на голове что-то вроде короны, а на плечах дамская распущенная шаль.

Затем все смолкает, точно его нет больше в комнате.

Часто сапоги его бывают в грязи, но когда он уходит – она не может уследить. Дверь все время закрыта.

Ее больше всего заботит то, что брат худеет и бледнеет не по дням, а по часам. Ничего не ест и превратился в скелет.

Все это она сообщила доктору в больнице и просила его зайти к ним как бы случайно, посмотреть и поговорить с братом.

По приказу доктора я сопровождал его в этом визите и должен вести «скорбный листок».

27-го

Мы зашли к Доричам перед вечером. Учитель был дома и принял нас радушно, он и правда худ, а главное, как-то истощен.

Нас угощали чаем в саду. Все шло мило.

К закату солнца хозяином овладело беспокойство: он вставал, ходил, не отвечал на вопросы, точно их и не слышал, глаза как-то бегали по сторонам. Наконец схватил шляпу и палку и, что-то пробормотав, ушел из сада.

Доктор прописал бром и посоветовал выследить, куда ходит больной.

28-го

Бром больной пьет беспрекословно, не спрашивая, что и зачем ему дают.

1-го

Он день ото дня становится все апатичнее.

Где он бывает, узнать не удалось, но установлено, что он вылезает из окна.

3-го

Сегодня его доставили в больницу. Сестра хотела его задержать при выходе из сада, но он набросился на нее в исступлении, и бог знает, чем бы это кончилось, но, к счастью, больной запутался в распущенной шали, накинутой на его плечи, и упал.

Его связали и привезли к нам. Дан морфий.

Днем состояние спокойное, полное отсутствие аппетита и слабый пульс.

Вечером припадок бешенства и опять морфий.

4-го

Утром – спокойно. Стащил чернила и бумагу что-то пишет и прячет. Приказано не трогать.

Вечером заблаговременно морфий.

Спит.

Неделя под тем же режимом.

Прибавил в весе.

22-го

Начал становиться беспокойнее. Доктор предполагает влияние наступающего полнолуния, хотя окна хорошо закрыты.

Приемы морфия увеличены.

Беспокойство усиливается, и морфий уже действует не сразу, а с промежутком времени после приема.

28-го

Начинается бурный период. Обрили голову и надели смирительную рубашку.

При борьбе нечаянно оцарапали шею, не знаю только чем; ранка небольшая, но сочится кровь. Приказано мазать цинковой мазью. Больной дает, не сопротивляясь, но при этом хитро улыбается.

Припадки по-прежнему приходятся на вечер и первую половину ночи.

Дни спокоен.

Кормим почти силой.

Сестра и доктор хлопочут о перевозе больного в город. Здесь нет никаких приспособлений, даже удобной комнаты. А на действие морфия все меньше и меньше надежды.

20-го

Полнолуние.

Большой прием морфия.

Спит.

21-го

Наутро больной исчез. Окно открыто, а железный крест, наколоченный на него по приказу доктора, отогнут с одной стороны. Гвозди вытащены.

Поиски всей деревни не привели ни к чему.

Следы, которые видны благодаря выпавшему с вечера дождю, ведут к озеру.

Озеро обыскали. Оно мелко, и трупа нет.

С восходом солнца начнут поиски в лесу.

22-го

Ничего, ни малейших признаков.

Дали знать по окрестностям.

При очистке палаты нашли в печной трубе листки, писанные рукой учителя. От сажи и небрежного письма многое прочесть нельзя; вот лишь несколько отрывков, которые я сумел восстановить:

Записки учителя

… Темные силы на меня ополчаются… бороться… дракон силою своих чар опутал меня, и я упал… Но, будь покойна, я приду. Приду… говорят мне: вы в больнице, вот это господин доктор; ладно, я понимаю отлично обман… Это твой муж заключил меня, он думает, можно заключить дух! Ха-ха-ха, ведь я дух, дух… и… я чувствую, наступает час, золотые нити тянутся ко мне, впиваются в голову, в сердце… тяжело. Боже, как тяжело… Приду, при…

Место на шее, куда ты любишь меня целовать, горит, а они мажут его мазью, думают обмануть меня!.. Твой принц, твой милый скоро придет…

46-ое

Я был прав, что сижу в тюрьме. Теперь это больше не скрывают, приколотили железную решетку на окно… Ха-ха… я все понял… это не твой муж, а Вельзевул[78]. Он колет меня жалом, а потом уносит мой ум и сердце. И я их должен всюду искать…

70-ое

… Сегодня нашел в трубе.

… Ну да ладно, все рыцари страдали за своих дам…

… Меня хотят купить. Надели тогу римского императора и остригли волосы для короны.

… Глупые, не видят, что гвозди уже вынуты… Ни корона, ни порфира[79] меня не удержат… Я знаю путь к тебе и приду…

20-го

… Вчера он опять воровал мое сердце… Но я догадался и спрячу его сегодня под подушку, а сам прикинусь спящим!.. Жди.

… Близко счастье… Тихо… все спят…

Конец.

Учителя не нашли. Доктор предполагает, что он зашел далеко в лес и под влиянием морфия уснул. А затем погиб от волков или лисиц.

Одежды его тоже не нашли.

24-го Сегодня панихида. Мир его праху.

Фельдшер Фриц руку приложил.

– Странно, все очень странно, – пробормотал Гарри, передавая тетрадь доктору.

Когда доктор кончил чтение, Карл Иванович сказал:

– В церковной книге тоже есть запись о смерти сельского учителя Петра Дорича с пометкой: «Причина неизвестна».

– Вообще, некоторые здешние церковные книги в своем роде раритет, – продолжал Карл Иванович. – Так, в том году, когда был похоронен ваш родственник, значится много умерших, все больше молодежь и все с пометкою «причина неизвестна» или «от сердца», что, собственно, означает то же самое, то есть причина неизвестна.

Видимо, была эпидемия, но так и не определено – какая.

Через пятнадцать лет эта эпидемия повторилась и опять не была определена, – докончил Карл Иванович, снимая очки.

X

Вечером, по обычаю, все собрались вместе. Известие, что документ найден и препятствий ко вводу во владение больше нет, на всех подействовало возбуждающе.

Поздравляли, пили за здоровье Гарри, строили планы новоселья и прочих торжеств и празднеств по этому случаю.

Молодежь уже справлялась о красоте и именах молодых девушек и женщин из ближайших окрестностей.

– Господин Смит, вы прежде всего позаботитесь о похоронах того несчастного, что мы нашли сегодня в склепе, – сказал Гарри. – Прикажите также исследовать трещину в скале и заделать ее.

Мне этот труп, найденный в первый день моего владения замком, является грустным предзнаменованием, – закончил хозяин.

На минуту всем стало не по себе.

– Похороните беднягу под именем Петра Дорича, – прибавил Гарри.

Все удивленно переглянулись; только доктор и Карл Иванович поняли желание Гарри, но оба промолчали.

…

Скоро вновь воцарилось веселое настроение.

Когда шумные порывы стихли и количество пустых бутылок было достаточно, Гарри попросил библиотекаря дочитывать дневник учителя, если он его разыскал.

Карл Иванович тотчас приступил к выполнению желания хозяина, надел очки и развернул старую тетрадь.

Дневник учителя

Сознаюсь, это мучительно, но составляет сущность моей жизни. Целый день я не живу, а жду, страстно жду ночи, а день тянется такой бесконечный… Сеcтpa и Мина стряпают пироги с морковью и уверяют, что я их люблю. Не знаю. Не помню. Должно быть, правда.

Но вот наступает ночь, желанная, долгожданная; всходит луна! Воздух делается ароматным, от луны бегут серебристые волны.

Тихо-тихо. Лист не шелохнется… Но слушайте, слушайте… вот шелестит, звенит… Это она, моя милая. Как ты хороша, как прекрасна! Ты надела сегодня ненюфары, они идут тебе. Но входи же, входи… Окно открыто, я убрал чеснок, его нет больше.

Но все напрасно.

Она протягивает руки, покрывало бьется около нее, как крылья; глаза горят желаньем, но она не входит, точно невидимая сетка протянута через окно и не пускает ее.

Со стоном она исчезает… и так каждый вечер… С голубого неба по серебряным волнам месяца спускается она ко мне…

20-го

Я решил. Сегодня я сяду на окно и схвачу ее.

Ах, эта сестра, как она мне надоедает!..

«Ты бледен, что с тобой, покушай то того, то этого». Прямо несносно, ходит по пятам. А старик, церковный сторож, кажется, вместо своей церкви сторожит меня.

Придется замыкать комнату.

Да что они, наконец, за сумасшедшего, что ли, меня считают!

Я просто ради науки хочу исследовать это явление природы.

Скоро ночь.

21-го

Вчера я исполнил свое намерение, сел на окно, схватил ее за руку и привлек к себе. Она не сопротивлялась, прильнула ко мне, покрывало обвилось вокруг меня, я потерял равновесие и через окно упал в сад.

К счастью, падать было невысоко и я отделался пустяками: порядком только оцарапал щеку и шею.

Все-таки от падения я потерял сознание, а когда очнулся, то ее уже не было и луна померкла.

Был сегодня в деревне. Старик на меня косится, а Генрих совсем оправился, даже ранка на шее затянулась.

Что делать сегодня? Падать с окна мне вовсе не хочется, а видеть ее я должен. Вывод прост – вылезу в окно и буду ждать в саду.

25-ое

Провел несколько чудесных ночей! Сидел на скамейке, и она припадала ко мне… Закинет голову и так целует, что больно делается.

Но проклятый старикашка тут как тут. Пришел, и милая моя исчезла. От злости я так ослабел, что только с его помощью дотащился до кровати.

Три дня я вылежал. За это время старик навесил чесноку, наставил крестов.

Смех и только. Уверяет, что иначе я погиб, что вампир уже присосался ко мне.

Конечно, это вздор. Но что со мной было? Сон или видение? Для сна слишком ясно. А видение? Ну, оно не целуется и не кусается. Значит, действительность? Вампир. Пустяки, что я, старая баба разве?!

Темнеет, скоро вечер, взойдет луна. Засветится и зазвенит воздух, цветы раскроют чашечки, ночные бабочки полетят высоко-высоко… Почему бы и мне не полететь? Стоит только захотеть, и я буду царем бабочек, их принцем. Глупая Мина закрывает мне ноги и думает, это шаль. Как бы не так, я отлично вижу, что это царская мантия, даже больше – волшебный плащ.

Сегодня я отправляюсь на озеро…

26-ое

Ловко я провел вчера старого дурака церковного сторожа. Он уселся на «нашу» скамью не то с колом, не то с крестом, а я потихоньку прополз сзади него, плащ-невидимка помог мне, а может быть, и глухота старика, да и был таков.

Сегодня опять проделаю то же…

27-го

Вчера выбрался на озеро рано, в саду у нас развели чай, угощали доктора и фельдшера, я их приветствовал, а потом и исчез незаметно.

Маленькое разочарование: я думал, что моя милая спускается с луны по серебряной лестнице и ступеньки звенят, звенят под нею, а вчера видел, что она выходит из замка, даже правильнее – из горы, на которой стоит замок. Должно быть, там есть подземный ход – во всех замках бывают подземные ходы.

Надо посмотреть днем. Иду…

Ну конечно, я прав. В половине горы есть коридор, только такой узкий, как щель, и я едва ли в него пролезу.

Слаб я страшно. Это, конечно, усталость. Шутка ли – подняться почти по отвесной скале. Поднимаясь, я не замечал ни трудности, ни опасности, а только спустившись обратно к озеру, сообразил, что это нелегко.

И вот она спускается каждый вечер, и это для меня, для простого учителя… Да что я говорю, какой я учитель, я принц. Недаром же она любит меня…

И как она хорошеет! Не только губы, но и щеки у нее стали розовые.

Одно я не люблю: она целует меня в шею и так крепко, что не дает зажить моим царапинам… они горят и саднивеют…

Сегодня я опять пойду на озеро…

– Дальше идут чистые страницы, – сказал Карл Иванович, – и продолжения, наверное, нет, – прибавил он, смотря на Гарри.

– Жаль, что не выяснилось, был это в самом деле вампир или мы имеем дело только с сумасшедшим, – заметил Джемс.

– А вы верите в существование вампиров? – спросил Жорж К.

– Я не имею обычая отрицать то, чего не знаю вполне, – ответил Джемс. – Наука говорит: «их нет», а народное верование: «да»… Кто прав?

– На свете так много еще нерешенных истин, – подтвердил Гарри. – Что такое наши сны, наши предчувствия? Наконец, даже галлюцинации?

– Но это ужасно, если «они» существуют, – прошептал, бледнея, Жорж К.

– Не бойтесь, у нас в горах их больше нет. Бабушка говорила, что прежде и правда «они» шлялись, но стоит забить им в спину осиновый кол, тогда «они» уже не встанут. Моя бабушка сама видела, как забивали… – болтал подвыпивший староста.

– А я слышал, что «их» можно удержать заклинанием, – скромно вмешался помощник управляющего Миллер.

– Я это тоже знаю, – перебил староста, – но бабушка говорит, что кол лучше. Заклинание или случайно, или нарочно можно снять…

Гарри и еще несколько человек вышли на террасу освежиться. Остальные же продолжали свой спор о вампирах.

Ночь была чудная, тихая, яркий свет луны делал ее еще фантастичнее. Тумана в долине не было, озеро блестело, как металл, а за ним белела деревенская колокольня.

Для полноты картины налево чернел лес, а направо стояла мрачная скала с точно заколдованным замком.

Мечтательный Жорж К. залюбовался им, и вот ему кажется, что из замкового сада по горе тихо спускается облако. Странно, откуда оно? Высокая ель загораживает вид; недолго думая, Жорж спускается с террасы и идет к калитке сада.

Ничего. Облако исчезло. Постояв немного, он внезапно почувствовал холод и точно присутствие кого-то рядом… Жорж оглянулся и обмер.

Около него стояла прозрачная женская фигура, золотистые волосы распущены, лицо бледное-бледное, и в руках ненюфар.

С криком ужаса в три прыжка Жорж был на террасе и, влетев в столовую, со стоном упал на кушетку.

Все вскочили.

Жорж молча указывал на сад. Доктор налил стакан воды и поднес Жоржу. Тот послушно выпил.

– Ну, говорите теперь, что вы видели? – сказал доктор.

– Чары сняты, она в саду.

– Что за черт, кто «она»?

– Женщина-вампир! С золотыми волосами, – заявил Жорж.

Доктор в ответ только присвистнул.

– Обыщите сад, – приказал Гарри слугам.

– Напрасно, Гарри, – остановил его доктор.

– Скажите-ка лучше, молодой человек, сколько кружек пива вы выпили в деревне? – спросил он.

Жорж с недоумением смотрел на доктора.

– Много? – допрашивал тот.

– Да.

– А потом шампанское?

– Да, – виновато прошептал Жорж.

– Если вы сейчас наденете простыни и, вообразив себя царем бабочек, вздумаете полетать, я нисколько не буду удивлен. Знаю я это деревенское пиво! Дурман! – продолжал доктор. – Вообще, господа, я советовал бы лечь спать. Тем более что едва ли ночь пройдет тихо. Я боюсь, что наши храбрые молодые люди будут под влиянием дурмана сражаться если не с вампирами, то с волками или другими чудовищами, – закончил доктор.

Совет его был принят, и, распрощавшись, все разошлись по спальням.

Последним оставил столовую капитан Райт.

XI

Предсказание доктора сбылось.

Среди ночи раздался дикий крик ужаса.

Все выскочили в коридор.

Что случилось, кто кричал? – задавали друг другу вопросы испуганные, полуодетые гости. И никто не получал ответа. Никто ничего не знал.

Нельзя даже было решить, из какой именно спальни раздался крик.

– Я предполагаю, что из спальни номер второй, если считать от окна, – сказал Джемс. – Я первый был в коридоре и видел, что из этой спальни вышла фигура и направилась к окну, а потом повернула налево по коридору. Пойдемте туда.

Вошли в спальню номер второй.

На кровати лежал виконт Рено, тихий и обыкновенно незаметный член компании. Руки его были вытянуты, а на лице застыл ужас. Он был без чувств.

После растираний и приема лекарства он очнулся, но на все расспросы конфузливо отвечал, что ничего не помнит, ничего не видел и не кричал.

– Ну а твоя фигура, конечно, была с золотистыми волосами и ненюфарами? – насмешливо спрашивал доктор у Джемса.

– Это был лунный свет, что падает прямо на пестрое окно, а остальное дополнила тень от рамы, – спокойно ответил Джемс на насмешку.

Понемногу все успокоились и вновь разошлись по спальням.

…

До утра тишина ничем не нарушалась.

Утром Смит сообщил Гарри, что ночью случилось несчастье:

– Внезапно умер один из молодых рабочих.

– Что с ним?

– Неизвестно еще. Доктор со слугою находятся у трупа, – отвечал почтительно Смит.

– Как звали рабочего?

– Блено.

– Блено? Я что-то не помню такого имени, – сказал Гарри.

– Это не тот ли молодой парень, которому вы, Смит, отдали нести отломленную голову статуи? – спросил Джемс.

– Да, сударь, это он. Голова и посейчас лежит на окне в ногах его кровати.

– Где же он умер?

– Во время сна в постели. Он спал в общей людской, налево по коридору. В комнате спало пять человек, и никто ничего не слыхал ночью. Он умер тихо, – докладывал почтительно Смит.

В это время вошел доктор и на общий немой вопрос ответил:

– Ну конечно, паралич сердца[80].

– Похороните, как следует, да справьтесь, есть ли у него родня в деревне, – приказал Гарри.

У Блено старая тетка, – почтительно сообщил один из лакеев.

– Выдайте ей сто долларов, – прибавил Гарри.

Кругом начались похвалы его доброму сердцу и отзывчивости.

Желая их поскорее прекратить, Гарри обратился к Джо, слуге доктора, и спросил:

– Что с вами, вы хромаете?

– Пустяки, мистер, поскользнулся и растянул связку. И угораздило же этого Блено бросить ненюфар около своей кровати, а я впопыхах недосмотрел и поскользнулся.

День обещал быть скучным.

Гарри получил большую почту из Америки и заперся в своем кабинете.

Управляющий занялся похоронами, и гости были предоставлены самим себе.

Положим, лошади, собаки, слуги и все – было в их распоряжении.

Одни поехали в город, другие занялись письмами и книгами. Многие болтали.

Только капитан Райт угрюмо молчал: он забрался в угол террасы и курил сигару за сигарой.

На вопросы и предложения товарищей он только сопел и мычал.

Его оставили в покое.

– Это на него действует воздух Европы, – смеялся Джемс.

– Ну нет, отсутствие женщин, – заспорил Жорж К.

То или другое, но капитан Райт сильно изменился за эти последние три дня. Он осунулся, похудел. Сейчас он напоминает мне то время, когда нам пришлось выдержать осаду диких индейцев, – рассказывал доктор. – Тогда приходилось не спать по три-четыре ночи кряду; да это бы еще ничего, но надо было быть все время начеку и ждать опасности, не зная, с которой стороны и в каком виде она придет. Это страшно действует на нервы.

– Доктор, и вы сами испытали это? – посыпались вопросы любопытной молодежи.

– Ну конечно! Райт, Гарри, Джемс и я в числе других охотников попали в ловушку, ну и досталось нам! До смерти не забудем. Зато с тех пор мы почти не расстаемся. Опасность сдружила нас, – закончил он.

К доктору пристали с расспросами, и он долго рассказывал свои охотничьи приключения не только в Америке, но и в Индии.

XII

Вечером все собрались в столовую. Последними пришли доктор и капитан Райт.

Райт хмурился, а доктор озабоченно на него поглядывал. Ужин прошел оживленно.

За пуншем приступили к Карлу Ивановичу прося что-либо почитать.

– Очень рад, я нашел между бумагами и книгами вторую пачку писем. Несомненно, это продолжение, хотя и с большим перерывом во времени, – говорил Карл Иванович, видимо довольный, что может услужить обществу.

Читайте, читайте! – заторопила молодежь.

– Тише. Я начинаю.

Письмо десятое

Ты, наверное, считаешь меня изменившим нашей дружбе, милый Альф, считаешь, что я наслаждаюсь семейным счастьем и оттого не пишу тебе.

Ошибаешься.

Семейное мое счастье еще в далеком будущем, а сейчас, кроме работы и забот, ничего.

Как видишь, пишу тебе с нового места жительства.

Я на родине.

По милости затеи старого дядьки идти на богомолье, мне пришлось изменить весь план жизни.

Раньше я предполагал, обвенчавшись с Ритой, ехать в замок, старый Петро должен был его к тому приготовить, а теперь готовить замок пришлось мне самому.

Не мог же я тащить Риту неведомо куда. Пришлось на время расстаться.

Я здесь, а Рита приедет на днях со старой кормилицей и двумя служанками. Наряды ее готовы, и она ими довольна. Каюсь, не утерпел и купил шкатулку императрицы.

Замок запущен гораздо более, чем я ожидал. По словам сторожа, отец уже давно не жил в замке, даже не входил в него. Он ютился в комнатах, предназначенных для прислуги, что лежат близ конюшен и кухонь.

Прислуга частью сама разошлась, частью была уволена отцом.

Ни лошадей, ни коров, ни даже собак я в замке не нашел.

Отец жил вполне отшельником. В лице одного Петро совмещалось и общество, и весь штат прислуги.

Из-за такого порядка вещей даже сад страшно запущен: он весь зарос чесноком. Противный запах так и стоит в воздухе.

Чистим и жжем чеснок, не покладая рук.

Старый колодезь пришлось бросить: решил выкопать новый.

Ни куртин, ни цветов еще нет. И куда все это делось? Прежде, при матери, сад тонул в цветах.

Старой сторожки, где жил американец, тоже нет, на ее месте стоит большой крест.

Надо думать, старик умер.

Пришли работники с расчетом, пока прощай.

Твой Д.

Письмо одиннадцатое

Уф! И устал же я!

Встаю в шесть часов утра, прямо на лошадь и в замок на работу.

Впрочем, я забыл сказать тебе, что живу в лесном доме, недалеко от замка. Мне здесь очень нравится, и я охотно привез бы сюда Риту.

Даже, признаюсь, эта мысль так меня занимала одно время, что я почти приготовил для нее здесь две комнаты.

Пришлось кое-что переменить и пристроить, но меня постигло разочарование. Рита непременно хочет въехать прямо в замок «как владелица», пишет она.

Прощай, мечты и несколько тысяч дукатов!

Работы в замке идут тихо; все приходится выписывать из города.

Сегодня весь день жарился на солнце; распланировывали с садовником куртины и клумбы.

Безобразный крест мы уничтожили и предполагаем сделать тут маленький розариум.

Ведь Рита обожает розы.

Оранжерея для роз уже готова. Сад представляет много работы. Все дубы заражены омелой, точно кто нарочно разводил этого паразита.

Несколько лучше сохранилась восточная часть сада. Там, в скале, стоит мраморная богиня – при мне ее еще не было. Не поставил ли ее отец в память о матери; на эту мысль наводит то, что кругом лежит много старых засохших венков. За неимением других цветов они сделаны из цветов чеснока.

Приказал сжечь.

Еще странность: в склепе не нашел гробов ни отца, ни матери.

Впрочем, я очень спешил. До завтра, засыпаю от усталости.

Твой Д.

Письмо двенадцатое

Сегодня ко мне явился молодой человек в каком-то фантастическом костюме и с церемонными поклонами передал мне сверток, сопровождая его вычурными приветствиями – от моей невесты.

Моя малютка вошла в роль владетельницы замка.

Первое мое желание было спустить с лестницы средневекового посла, но, развернув сверток, я все забыл… передо мной была Рита! Моя умница прислала мне свой портрет для семейной галереи.

Она одета в тот наряд, что готовит ко дню венчания. Знаменитый гребень украшает ее волосы.

Милая-милая! Я так засмотрелся на дорогие черты, что забыл и о посланном. И только при его вопросе: «Когда же могу начать?» – я очнулся.

Оказывается, он художник. Недаром отрастил такую гриву и оделся чучелой – и по желанию Риты должен написать и мой портрет. Пришлось согласиться.

Твой Д.

Письмо тринадцатое

И надоел же мне этот художник! Изволь надевать рыцарский костюм – Рита же его и прислала. Видите ли, иначе не будет ансамбля с ее портретом! Оденешься каким-то попугаем и сиди, как истукан.

Пишу урывками. Дел куча, а тут сиди, позируй.

Утешаюсь тем, что повешу наши портреты в зале, там, как нарочно, есть пустое место.

Сад почти готов.

Сегодня чуть не вздул «косматого».

– Не делайте хмурых глаз, я их рисую! – говорит он.

О, чтоб тебя!

Догадался, велел повесить портрет Риты и смотрю на мою голубку, любуюсь ею.

Молчит чучело, – значит, «мрачных глаз» нет.

Твой Д.

Письмо четырнадцатое

Ура! Рита завтра будет.

Почти все готово. Только мой портрет запоздал. Художник уверяет, что я так мало и так плохо позирую, что это не его вина, и что принчипесса[81] (это Рита-то принчипесса) не может на него сердиться.

Как жаль, милый Альф, что ты далеко и не можешь радоваться со мной.

Твой Д.

Письмо пятнадцатое

Вот уже неделя, как Рита здесь. Как и было условлено, Рита приехала в сопровождении своей кормилицы, старой Цецилии, и двух молодых девушек. Только девушки эти не наемные служанки, а бедные дальние родственницы Риты.

Моя голубка очень извинялась, что привезла их без моего разрешения. А я, напротив, очень доволен: у Риты будет женское общество и она не будет оставаться одна в те часы, когда мне по делу придется отлучаться из замка.

Да и при этом Франческа и Лючия милые, здоровые девушки, и их веселая болтовня оживляет наши обеды и вечера.

Кроме того, Рита говорит, что они так ее любят, что отдадут свою жизнь за нее.

Общество наше совсем маленькое. Кроме нас с Ритой и двух кузин, его составляют: косматый художник, архитектор и его помощник.

Утро, хочешь не хочешь, мне приходится посвящать работе. В это время Рита и кузины усердно вышивают. Я это знаю, но что вышивается, от меня тщательно скрывают. Это мне подарок.

– Потерпи, – говорит Рита, – а за то мы весь бордюр сделаем из настоящего жемчуга.

За обедом нам служат два лакея-итальянца, также привезенные Ритой.

Вечер проходит в болтовне и шутках. Лючия превосходно играет на лютне; впрочем, и Рита, и Франческа также играют и поют. У Риты лучше всего выходит «Quella fiamma che m'accende, piace tanto all'alma mia che giammai…»[82].

И ей приходится ежедневно повторять этот романс для меня.

Через две недели наша свадьба; мне бы так хотелось, чтобы ты приехал… Приезжай! Когда я сообщил Рите это свое желание, она пришла в восторг и от себя очень и очень просит тебя приехать.

Постарайся, Альф, доставь нам обоим это удовольствие.

Твой Д.

Письмо шестнадцатое

Эх, милый Альф, твой отказ сильно огорчил меня, но еще больше он опечалил Риту. Она даже выразилась:

– Нет на свете истинной дружбы.

И как я ей ни доказывал, что отказ приехать на свадьбу – не мерило дружбы, что, если б нас постигло горе и мы позвали тебя на помощь, ты немедленно бы явился. Она только покачивает в ответ своей хорошенькой головкой.

Ты этим не огорчайся; Рита в последние дни мрачно настроена. Она побледнела и все зябнет, уверяет, что «немецкое солнце» не так греет, как итальянское.

А не только дни, но и ночи стоят небывало жаркие.

Этот «нервный озноб», иначе я его и назвать не могу, начался с того дня, как я по своей глупости сводил ее в склеп.

Склеп, конечно, вычищен и проветрен.

Кстати, знаешь ли, я так и не нашел гробов ни отца, ни матери! Странно, и даже очень.

Рита с любопытством осматривала гробницы и читала надписи: одни прекрасны своей наивностью, другие дышат тщеславием и гордостью.

Уставши, она оперлась об огромную каменную гробницу, ту самую, в которую был поставлен гроб деда, привезенного из Америки.

– Как холодно! – с дрожью в голосе сказала Рита, отходя от гробницы.

На ней было легкое кружевное платье с открытой шеей и руками. Только при восклицании Риты: «Как холодно!» – я сообразил, какую глупость я наделал. В жаркий день, в одних кружевах, позволил ей спуститься в склеп, где и холодно, и сыро.

Осел я, дурак!

Вечер прошел по обыкновению. Рита играла на лютне и пела «Quella fiamma che m'accende».

Она, видимо, забыла о неприятном ощущении. Когда все разошлись, я еще долго стоял в саду под открытым окном Риты, беседуя с ней.

Назавтра она встала бледная и утомленная, отказалась от работы и все грелась на солнышке.

На другой день то же самое.

Я хотел послать за доктором в деревню, но она прямо запретила мне это делать.

Даже кормилица, советов которой она обыкновенно слушается, на этот раз не могла ее убедить.

– Вот синьорина отказывается от доктора, а сегодня ночью я сама слышала из соседней комнаты, как она жалобно стонала, – докончила старуха.

Что тут особенного, – с неудовольствием ответила Рита, – я ночью уколола себя булавкой и от боли застонала.

И она показала мне небольшую ранку под подбородком, на шее.

Ранка была пустячная, но на меня подействовала как удар грома. В первые минуты я даже не мог понять, почему вид этого красного пятнышка так взволновал меня.

Потом уже я сообразил причину: такое пятнышко я видел на шее моей матери!

Умерла она не от него, конечно, но тем не менее вид его на белоснежной шейке Риты пронзил мне сердце.

Я стал расспрашивать.

– Все очень просто, – ответила Рита, – заснула я с открытым окном и ночью почувствовала, как из него дует холодом и сыростью.

– Рита, помилуй, ночь была жаркая и душная! – вскричала Лючия.

– А я тебе говорю, подуло холодом, могильным холодом, – упрямо ответила моя невеста.

– Я закуталась в теплый платок, – продолжала она, – и чтобы не разогнать сна, не открывая глаз, взяла с ночного столика булавку. На мое несчастье, попалась розовая, сердоликовая, та, которую ты мне подарил; я ее так люблю! А у ней, ты сам заметил, какая длинная и острая игла.

– Во всяком случае это сущие пустяки, и завтра ничего не будет, – закончила Рита.

Сам отлично понимаю пустячность этой ранки, а все же мне не по себе: вспоминается умершая мать… и все с этим связанное…

Я почти забыл, что не досказал тебе своей истории; извини, и сегодня этого не сделаю. Нет времени: решил тотчас же отправиться в город и завтра к утру привезти оттуда врача.

Рита наотрез отказалась от медицинской помощи; придется прибегнуть к хитрости.

Я уже знаю, что в городе живет старый домашний доктор моего отца и матери. Он очень стар, но не дряхл. Практику он совсем оставил, а живет на ренту, полученную от отца, и весь погрузился в науку.

Попрошу его приехать в замок не как доктора, а как старого друга.

Пока прощай; письмо в одну сторону, а я в другую.

Д.

XIII

– Не довольно ли на сегодня? – сказал Гарри. – Я вижу, у Карла Ивановича такая толстая пачка, что хватит еще на целый вечер.

Гости не могли не согласиться с желанием хозяина и, прощаясь, один за другим стали выходить из столовой.

Скоро остались только Джемс и капитан Райт.

Райт молча курил; он точно тянул время пребывания в столовой.

Джемс, весь вечер за ним наблюдавший, был поражен его серым цветом лица.

– Райт, что с тобой? Ты болен? – спросил озабоченно Джемс.

Капитан вздрогнул и сердито взглянул на говорившего, но, увидав дружеское лицо Джемса, он тяжело вздохнул и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Джемми, ты, кажется, прав; я болен, я схожу с ума.

– Райт, что за идея, что с тобой? вскричал Джемс.

– Хорошо, Джемми, я скажу тебе, но ты никому ничего не должен говорить. Согласен?

– Ну конечно же, говори.

Капитан закурил новую сигару и после небольшого молчания начал:

– Это началось недавно. Вернее, с той ночи, как я согласился лечь в комнату привидений. Нечего тебе и говорить, что в привидения я не верил и ничего не боялся.

– Ну еще бы, – искренне вставил Джемс.

– В комнате было душно; я открыл окно и вскоре задремал. Сколько прошло времени – не знаю, но внезапно, точно от толчка, я очнулся: в комнате слышался шелест, ну точь-в-точь как от женского шелкового платья; пряный запах лаванды ударил в нос.

«А это из шифоньера, что открывал давеча Гарри, и шелестят от ветра занавесы на окне», – подумал я и совершенно спокойно взял сигару и зажег спичку.

При свете спички между складок кроватных занавесей я ясно увидел прекрасную женскую ручку, на пальце которой сверкал дорогой бриллиант.

Занавесы тихо шелохнулись, и в образовавшуюся щель заглянуло женское личико. Страшно бледное, с большими черными глазами. Черные локоны были украшены чем-то вроде короны, а на шее лежала нитка розовых кораллов.

Я остолбенел.

Догоревшая спичка обожгла мне пальцы и заставила очнуться.

Все погрузилось во мрак.

Вскочить, зажечь свечу было делом одной минуты.

Все было тихо и пусто. Я осветил и обыскал все! Занавесы на окне тихо колебались, хотя на воздухе не было ни малейшего ветерка; в этом я вполне убедился, поднеся зажженную свечу к открытому окну.

Осмотрев еще раз двери и замки, я снова лег. Сон бежал от меня.

С сигарой во рту, вспоминая все мелочи, я старался дать себе отчет в виденном, невольно, время от времени, посматривая на то место, где явилось видение.

Ты, конечно, знаешь свойство лучших бриллиантов Индии быть мертвыми при хорошем освещении и, напротив, в темноте, при малейшем луче света, играть и блестеть, как звезды.

Ты вспоминаешь об ожерелье индийской богини Дурги?[83] – спросил Джемс.

– Ну да. Такой же точно свет, вернее, игру света я видел при вспышках моей сигары между складок постельных занавесей.

Докурив сигару, я снова встал, снова все осмотрел – и опять тщетно.

Больше я уже не ложился.

На другой день Гарри приказал сдвинуть шифоньер в угол, и за ним, как и предполагали, оказалась дверь в таинственную комнату.

Воспользовавшись присутствием слуг, я распорядился подобрать занавесы у кровати, объясняя это невыносимой жарой.

За день я совершенно забыл о ночном приключении и, ложась спать, даже не вспомнил о нем.

Среди ночи чувствую струю холодного затхлого воздуха. Открываю глаза.

Широкая полоса лунного света тянется от окна, где осталась щель между занавесами, через мою кровать, прямо к тому месту на стене, где стоял шифоньер.

Смотрю. Дверь в таинственную комнату открыта, и на пороге ее стоит женская фигура.

То же самое лицо, что я видел накануне; только теперь я ее вижу всю.

Чудная, сказочная красавица: высокая, стройная фигура, голубое шелковое платье не скрывает роскошных форм, его складки в лучах месяца как-то особенно мерцают и переливаются. Розовые кораллы покачиваются от дыхания груди. То, что я принял за корону на голове, – край красивой высокой гребенки.

Через минуту она тихо приблизилась к моей кровати и остановилась.

Ощущение холода стало сильнее, также и смешанный запах лаванды и затхлости. Большие черные глаза были устремлены на меня; я не выдержал и поднялся.

В тот же миг она исчезла.

Ушла ли она назад в комнату, скрылась ли за оконными занавесами – не знаю. Она точно растаяла.

Целую ночь я не спал, снова поджидая ее. Что это, Джемми? – закончил Райт.

– Галлюцинация.

– Помилуй, Джемми, у меня, капитана Райта, и галлюцинация! Но слушай, я жду ночи, как любовник свидания и… и боюсь, ведь это путь в сумасшедший дом.

– Почему ты ничего не сказал доктору?

– Что доктор, я или сам должен с этим справиться, или погибнуть.

– Хочешь, Райт, я посижу сегодня с тобой, – предложил Джемс.

– Хорошо, Джемми.

Приказали подать рому и сигар в спальню Райта и отпустили слуг.

Долго беседовали друзья.

В открытое окно лился лунный свет и аромат сада.

Вспоминали прошлое, говорили о будущем, но мало-помалу разговор становился вялым, одолевала дремота…

В полной тишине вдруг раздался нежный звук, точно кто тихо-тихо коснулся струн лютни, еще и еще аккорд…

Друзья насторожились… и вот таинственная дверь плавно открылась, и в ней показалась женщина.

Джемс должен был сознаться, что Райт, не преувеличивая, назвал ее сказочной красавицей. Но в то же время ему показалось, что где-то когда-то он уже видел ее. Быть может, наяву, быть может, во сне, но видел, видел.

Царственная, но в то же время нежная осанка, черные локоны, мраморная шея, и как красиво покоятся на ней розовые кораллы. А глаза, эти черные звезды?!.

– Ты видишь? – тихо спросил Райт.

– Да, – прошептал Джемс.

Но как ни тихо они говорили, призрак точно испугался и мгновенно пропал.

До утра молодые люди просидели, не проронив ни слова.

XIV

Утром за кофе Гарри опять извинился перед гостями: охоты сегодня не будет.

– Ввод во владение окончен, – сказал он, – и Смит приготовил рабочих, чтобы открыть капеллу.

Представьте, он говорит, что дверь в нее из сада не только заперта и замкнута, но так же заделана, как и та, что ведет из второго этажа замка. Меня это интригует, и я сам хочу все видеть.

Некоторые из гостей попросили у Гарри разрешения сопровождать его.

Доктор, Райт и Джемс также отправились.

Райт свирепо молчал. Всегда веселый Джемс также был не в духе.

Дорога от Охотничьего дома к замку была уже очищена, и обществу подали охотничьи экипажи. Поездка через густой зеленый лес, пересекаемый кое-где веселыми солнечными лужайками, была прелестна. Вскоре все общество прибыло к большим воротам замка.

Ворота сегодня были широко открыты для приема владельца. Ни печатей, ни замков больше не было.

Двор уже успели очистить от мусора и сорной травы. Когда-то он был прекрасно вымощен, но неумолимое время и на камни наложило свою печать.

В углу двора близ замка лежали крест-накрест две доски, и на вопрос Гарри: «Что это?» – Смит ответил:

– Тут старый колодец, каменная стенка обвалилась, и я боюсь, чтобы кто-нибудь не оступился.

– А сколько у нас колодцев? – осведомился хозяин.

– Не считая тех, что близ конюшен, два. Этот и второй, более новый, в саду, – ответил Миллер.

– Приведите оба в порядок, – кончил Гарри.

Пока шли разговоры о колодцах, рабочие усердно трудились над большими чугунными дверями капеллы. Отпаять олово, которым были залиты створки и притвор, было не так просто.

Наконец все щели и замок очищены. Но двери замкнуты. Из всех ключей, что были переданы старостой управляющему Смиту, не подошел ни один.

Пришлось слесарю, приглашенному предусмотрительным Смитом, приняться за отмычки.

Долго он возился, но вот замок щелкнул, и в ту же минуту двери сами собой распахнулись, точно кто силою изнутри толкнул их.

Слесарь с порядочной шишкой на лбу отлетел прочь.

Из раскрытой двери вылетело огромное облако пыли, и на минуту все невольно закрыли глаза.

Райт и Джемс, все еще находившиеся под впечатлением ночного приключения, стояли в стороне. Они видели, что с клубом пыли вылетело какое-то живое существо.

Этим существом была большая серая летучая мышь.

Она, против обычая своих сородичей, которые любят ночь и не видят ничего при дневном свете, весело и радостно поднялась в воздух и «потянула», как говорят охотники, к лесу, по направлению Охотничьего дома, и скоро пропала из виду, утонув в синеве ясного неба.

– Можно подумать, что она вылетела из капеллы, – сказал Райт.

– Ну, этого быть не может, – возразил Джемс, – капелла давно закрыта, а просто у ней гнездо за карнизом двери, и напор воздуха заставил ее покинуть свое убежище.

– Знаешь, Джемми, – сказал Райт, – я ненавижу мышей; представь, я их боюсь, не смешно ли это? Как многие не могут видеть змей, так я не могу без содрогания видеть мышей.

Осмотр Капеллы

Пыль улеглась. Все вошли в капеллу… и были поражены видом разрушения.

Стены, когда-то покрытые черным сукном, были оголены, сукно висело печальными лохмотьями, серебряные подсвечники и кадки с засохшими лавровыми деревьями лежали на полу.

Барельефы из жизни Авраама и Исаака[84], покрывавшие кое-где простенки, разбиты и исцарапаны: тут не хватает носа, а здесь – благословляющей руки.

В окна вставлены деревянные решетки.

Над окнами и с хоров, куда выходила дверь из второго этажа замка, висели венки и гирлянды, видимо, из цветов. Странно было видеть, что ни то ни другое не тронуто рукою времени.

Посредине капеллы, на возвышении, стоял белый парчовый гроб. Три ступени, ведущие к нему, прямо были засыпаны высохшими розами, а гроб в ногах прикрыт вышитым покровом. Темный бархат почти сплошь был зашит цветными шелками и бисером. По краю шла широкая кайма.

– Художественная работа, – сказал Жорж К.

– И настоящий жемчуг, – прибавил доктор, рассматривая покров. Под его пальцами истлевшая ткань лопнула, и жемчужинки посыпались на пол.

– Интересно, для кого приготовлен был этот гроб или, вернее, кто в нем лежит, – продолжал он.

Слесарь по знаку Гарри попробовал приподнять крышку гроба, и она тотчас же соскользнула со своего места.

Гроб был пуст.

Белый атлас, тонкие кружева и ленты придавали ему вид дорогой, красивой бонбоньерки[85].

Вся внутренность гроба прекрасно сохранилась, только чуть-чуть пожелтела.

Являлся странный контраст: полное разрушение снаружи и уютный уголок внутри.

Что тут произошло? Какая драма разыгралась? Легкие венки и гирлянды висят нетронутые, кружева и ленты даже не помяты, а тяжелые подсвечники, кадки с цветами лежат опрокинуты, сукно висит лохмотьями, штукатурка отбита. Что за загадка?

Все молчали, пораженные и удивленные.

– Ну, Шерлок Холмс, объясняй, – прервал наконец Гарри тяжелое молчание, обращаясь к Джемсу.

– Не знаю! – отрезал тот сурово.

– В деревне есть предание, – вмешался староста, – что давно, очень давно была страшная гроза. Казалось, вся нечистая сила спустилась на землю и напала на замок. Чуть его совсем не снесло тогда с горы!.. Земля тряслась, как живая… Только молитвы старого капеллана и спасли жителей… Если б замок снесло ветром, то засыпало бы всю деревню… Бабушка говорила, что даже крестный ход был учрежден по этому случаю. Вскоре после грозы замок и бросили… – закончил староста.

Все молчали, пораженные и удивленные

Что же, очень вероятно, что землетрясением повалило тяжелые предметы, а легкие остались нетронутыми, это обычное явление, – сказал доктор.

– По вашему объяснению выходит, что нигде в замке, кроме капеллы, не было тяжелых предметов. Ведь погрома нигде больше нет, – сказал один старик.

Что тут особенного, там привели все в порядок, – заметил доктор.

– Странно, почему же капеллу оставили в беспорядке? – не отставал старик.

– Ну, потому что она была заделана, – не сдавался доктор.

– Кстати, чем ты объясняешь этот факт? – обратился Гарри к доктору.

– Ну, это, знаешь: «У всякого барона своя фантазия»[86], а у графов – и подавно, – развел тот руками.

Сколько ни говорили и ни спорили, так и не пришли ни к какому выводу.

Разгром капеллы, заделанные двери, пустой гроб так и остались загадками, да и молодежь, занятая радостью жизни, скоро и забыла об этом.

– А вот и еще дверь, – обратил внимание Гарри все видящий и все знающий Смит.

И правда, из капеллы крутая лестница вела в самый склеп. Оттуда пахло затхлостью и гнилью, и охотников спуститься не нашлось.

– Очистите капеллу, снимите решетки с окон, а гроб спустите в склеп, – отдал распоряжение хозяин.

Замок наполнился движением и шумом. Двери и окна были открыты, и десятки рабочих чистили, мыли, снимали паутину.

Смит как ветер носился из комнаты в комнату, из одного этажа в другой. Грозным окриком, обещанием хорошей платы он умело подгонял рабочих.

То же самое проделывал Миллер в отделении служб. Конюшни, сараи быстро приготовлялись к приему новых постояльцев: лошадей, коров, собак…

Гарри, довольный деятельностью своих ставленников, не вмешивался в их распоряжения.

Он с частью общества прошел в дом, в комнату, которую выбрал себе для рабочего кабинета.

По-видимому, и при прежнем владельце она имела то же назначение. Большой рабочий стол стоял прямо против окна; несколько шкафов с книгами ютилось по углам, удобные кресла, курительные столики и так далее – все говорило о назначении этой комнаты.

Она настолько была в порядке, что стоило ее вычистить, хорошо проветрить и протопить, и она была бы готова принять нового хозяина.

Все дело портило разбитое зеркало: пустая рама некрасиво обращала на себя внимание.

– Позаботьтесь вставить другое, – заметил Гарри, указывая на раму тут же вертевшемуся Смиту.

Уже выписано, мистер. Здесь, в городе, не нашлось подходящего, – ответил тот.

– Джемс, – снова заговорил хозяин, внимательно рассматривая старую книгу в кожаном переплете, – ты хотел иметь эту старинную книгу. Она твоя, только едва ли ты найдешь в ней что-либо интересное; это, кажется, страшное старье. Вот кожаный переплет – иное дело: если я не ошибаюсь, он сделан из человеческой кожи.

Со словами благодарности Джемс взял книгу и на первой же странице прочел: «По приказу высокочтимого барона Фредерика Зупа сия книга переплетена в кожу конюха Андрея».

Ты прав, Гарри, это человеческая кожа и принадлежит какому-то конюху Андрею и, наверное, снята с него с живого.

Староста набожно перекрестился.

– И несмотря на это, вы, мистер Джемс, берете книгу, – не утерпел Жорж К. – А если конюх придет за своей собственностью?

– Да, милый Жорж, несмотря ни на что, беру, и уж, конечно, конюх не получит обратно своей собственности. А вот это для вас, – добавил Джемс, подавая Жоржу пышный голубой шелковый бант.

Что же, я не прочь быть рыцарем этой дамы, – смеялся Жорж, стараясь приколоть бант к груди.

– Даже если эта дама – привидение? – заметил доктор.

Бант выпал из рук Жоржа, и он побледнел как полотно.

– Полно шутить, доктор, – вмешался Гарри, – наш молодой товарищ и так стонет по ночам.

Побродив по саду, общество разошлось по своим делам, и только уже вечером все были опять в сборе.

XV

Весело сели за стол. Один прибор был никем не занят.

– Где же виконт Рено? – спросил внимательный хозяин.

– Они изволили уехать верхом в город и еще не возвращались, – доложил почтительно лакей.

– Позаботьтесь, чтобы к приезду господина виконта ужин был горячий, – тихонько отдал приказание Смит.

– Слушаю-с!

По обыкновению, за ужином много ели, а еще больше пили. Разговоры не смолкали: капелла и ее загадки были неистощимой темой. Да и правда, было над чем поломать голову. Находка гроба не подействовала удручающе на общество, напротив, присутствие его придавало больше романтичности и пикантности случаю. Так что в связи с таинственными комнатами Охотничьего дома гипотезы сыпались со всех сторон. Но все они рушились одна за другой при холодном рассуждении и логических выводах.

Доктор являлся самым рьяным скептиком и разрушителем фантазий.

Ни до чего не договорились, зато шум и веселье были полные.

Лакеи не успевали наполнять осушаемые бокалы.

Уже к концу ужина дверь со стороны террасы шумно открылась, и в нее быстро вошел, скорее даже вбежал один из слуг.

Он был бледен, без шапки, нижняя губа отвисла и комически дрожала; чтобы не упасть, он прислонился к двери.

Видно было, что бедный парень пережил страшный испуг.

В комнате воцарилась тишина.

– Да говорите же, черт вас возьми! – не выдержал наконец Смит.

– Я не виноват, право, не виноват, что господин виконт умерли!

– Как умер?

– Кто умер?

– Виконт Рено умер? – раздались голоса. Все шумно поднялись из-за стола.

– Выпейте и расскажите толком, – сказал доктор, подавая испуганному слуге стакан крепкого вина.

Тот с жадностью его выпил и, судя по виду, сразу оправился.

– Сегодня, при заходе солнца, – начал он, – господин Смит велели мне съездить в город и заказать на завтра бочку пива. Я оседлал Ленивого и поехал. Справив поручение, я… я…

– Ну конечно, заехал в трактир и напился, – подсказал Смит.

– Виноват, господин Смит, я заехал, но только, вот вам бог, не напивался.

– Знаю, знаю.

– Уверяю, господин Смит, только одну кружку, да и то…

– Довольно! – крикнул Джемс.

– К делу, – строго потребовал Гарри.

– Ну, я отправился домой, луна хорошо светила. Ехал я шагом, ведь кучер, сами знаете, не позволяет нам гонять лошадей, да и Ленивого трудно заставить скакать. Благополучно проехал мимо озера и поднялся на горку. Самая прямая дорога идет около ограды сада. Не доезжая до калитки, что выходит на озеро, Ленивый вдруг остановился, уперся передними ногами и весь затрясся.

Я взглянул и обмер. В калитке стояла белая женщина, длинные золотые волосы были распущены, зеленые глаза горели, и адский дым клубился вокруг нее.

Ленивый встал на дыбы и бросился в сторону. Я, мистер, не кавалерист и не учился ездить верхом, да еще на лошади, которая встает на дыбы… ну, я и упал, а Ленивый убежал.

– Дальше, – коротко сказал Гарри.

– Шляпа с меня слетела, да и шишку на голову я посадил хорошую, – продолжал парень, щупая голову. – Пока я еще лежал, «оно» прошло мимо меня. От страха и холода зубы мои начали стучать. Как я вскочил, как бросился в калитку – не помню. У меня на ногах точно крылья выросли!

Пробегая по площадке, мне показалось, что «оно» стоит в кустах. Я бросился к дому. Подбежав к террасе, я увидел, что господин виконт сидит на перилах. Я его сразу узнал, да и как было не узнать, когда я сам помогал ему одеваться утром.

«Господин виконт, господин виконт!» – кричал я, но он оставался неподвижен…

Поднявшись на террасу, я притронулся к его плечу, вижу: глаза стеклянные, руки холодные… Тут я понял, что он мертв.

Гарри, а за ним и другие, не слушая больше рассказчика, высыпали на террасу.

Там на перилах, прислонив голову к колонне, сидел виконт Рено, он точно отдыхал. Поза его выражала полное спокойствие. Шляпа, сдвинутая на затылок, открывала молодое страшно бледное лицо с остановившимися холодными глазами. На нем были рейт-фрак[87] и высокие сапоги. За пуговицу фрака был прикреплен цветок ненюфара.

Сомнения в смерти быть не могло, и все грустно молчали.

Слуга, первый увидавший мертвеца, все еще был страшно возбужден и продолжал рассказывать своим товарищам лакеям, как он испугался русалки. Теперь он уже прибавлял, что видел у ней гусиные лапы из-под платья, а вместо адского дыма ее окружало покрывало из тумана.

Что она вся белая и легкая и даже летела с ним рядом, когда он бежал, и только не посмела выйти на освещенную площадку перед террасой, а осталась там, в тени, в кустах, и он показал вглубь сада.

– Да смотрите, смотрите, она еще там белеет в кустах! – взвизгнул он не своим голосом. Толпа шарахнулась.

В кустах и правда что-то белело.

В минуту Гарри и капитан Райт были там.

– Опомнитесь, глупые, это белая лошадь, наш Павлин, – раздался властный голос Гарри, и тотчас же он вывел из кустов на площадку прекрасную белую верховую лошадь.

Страх прошел. Все ободрились, Павлина знали и гости, и слуги, это была одна из лучших лошадей конюшни миллионера.

Лошадь была под мужским седлом и тяжело дышала, белая пена клочьями покрывала удила и потник[88].

– Хорошо же тебя отделал господин виконт, – ворчал старик-кучер, лаская лошадь, – а еще обещал поберечь!

Теперь это не уместно, Матвей, – строго прервал кучера Гарри.

– Вот если б бедный Рено поберег Павлина, то и сам бы он был цел и невредим. Разве можно с пороком сердца скакать сломя голову? – закончил доктор.

– Откуда он достал ненюфар? Он свеж, как только что сорванный, – заметил Джемс.

– Ну, этого добра на озере сколько хочешь, – ответил Жорж К.

– Но для этого надо останавливаться, а не скакать, – не унимался Джемс. Но ответа ни от кого не получил.

По знаку хозяина слуги взяли труп и отнесли в дом.

Об окончании ужина, конечно, не было и речи.

Все рано разошлись по комнатам, с условием утром отправиться в город дня на три, чтобы отдать последний долг усопшему.

…

Капитан Райт и Джемс, не уговариваясь, отправились в комнату Райта.

Молча закурив сигары, уселись в кресла. Часы шли.

В комнате был полумрак. К полуночи луна высоко поднялась на небо, и комната наполнилась волнами света. Еще немного, и волны начали мерцать и переливаться.

Молодые люди ждали, но дверь оставалась закрытой. Там, за дверью, слышались легкие шаги, шуршало шелковое платье, звякали струны лютни, точно от нечаянного прикосновения… Вот скрипнула дверь балкона, и все стихло.

Часы шли.

Райт и Джемс очнулись от стука.

Ясный день. Комната ярко освещена солнцем, лучи его играют на гранях туалетных вещиц и бегают «зайчиками» по потолку и стенам. Они оба сидят в креслах, сигары давно потухли. Без всякого сомнения, спали, и крепко спали.

Стук повторился.

– Войдите.

Вошел молодой лакей и доложил:

– Господ ожидают к утреннему кофе, и похоронный кортеж уже готов. Пожалуйте.

Джемс и Райт не сразу поняли, в чем дело, но все же поспешили привести себя в порядок и отравились в столовую.

XVI

Прошло три дня.

Гарри вернулся в свой Охотничий дом, с ним вернулись и его верные друзья: Джемс, доктор и капитан Райт.

Из гостей вернулись очень немногие. Смерть виконта Рено, молодого и полного сил, повлияла неприятно на нервных и впечатлительных, и многие из них уехали: кто совсем, а кто с обещанием вернуться в замок к праздникам новоселья.

Райт и Джемс хорошо выспались в городе, нервы опали, и они подсмеивались друг над другом, и Джемс свое приключение с привидением называл «галлюцинацией скопом».

– Что нового? – спросил Гарри по возвращении из города.

– Все, слава богу, хорошо! – ответил помощник управляющего Миллер. За отъездом в город Гарри и Смита Миллер оставался полновластным и ответственным лицом. – Замок совершенно очищен; с садом дело идет тише, но все же та часть сада, которая примыкает к замку, уже в порядке, и садовый колодец вычищен. На днях очистят и тот, что на дворе, но, кажется, в нем не будет воды, – докладывал он. – Извините, мистер, вы, быть может, будете мною недовольны, – продолжал Миллер нерешительно, – я не знаю, но я был в затруднении, жена его плакала, а бедность и правда очень большая, ну я и дал от вашего имени двадцать пять талеров на похороны, – закончил он свой доклад.

– Опять похороны, чьи похороны? – вскричал нетерпеливо Гарри.

– Конечно, мистер, он не был нашим постоянным рабочим, ему платили за каждый раз отдельно, но очень большая бедность, – бормотал сильно смутившийся Миллер.

– Постойте, вы меня не поняли, дело не в деньгах, а я хочу знать, кто умер, – сказал Гарри.

– Слесарь, мистер, тот самый, что открывал нашу капеллу.

– Он казался не старым и здоровым.

– Да он и заболел в тот же день, нет, вернее, в ту же ночь. С ним случился обморок; долго ли он продолжался – никому неизвестно, так как жена заметила это только утром.

Недуг одолели. Целый день больной работал, но молчал и был невеселый, как она говорит. Ночью обморок повторился. Жена спала в соседней комнате и, заслышав шорох и стоны, прошла к больному. Он опять был без памяти.

Утром он уже встать не мог и весь день пролежал в постели.

Ночью он тихо скончался. Жена страшно плачет, она потеряла своего единственного кормильца. Но глупая крестьянка утешается тем, что ангел взял душу ее мужа, – рассказывал Миллер.

– При чем тут ангел? – спросил Джемс.

– Видите ли, – продолжал Миллер, – жена слесаря решила последнюю ночь не спать, а стеречь больного мужа. Ну и, ясное дело, после тяжелого рабочего дня уснула и видела сон.

– Где же тут ангел, какой сон? – допытывался Джемс.

– Глупая баба, сударь, уверяет, что она не спала, а нашел на нее столбняк, по-ихнему это, если человек не может пошевелиться, а все видит и слышит.

И вот явилась прекрасная женщина в небесном платье и с короной на голове. Наклонилась над больным и поцеловала его. Потом в луче месяца она улетела на небо и унесла его душу, – кончил Миллер.

– А чем объяснил смерть деревенский доктор? – спросил Гарри.

– Доктора, мистер, и не было. Его и не звали. Я уже вам докладывал, что у них страшная бедность. Недавно они погорели и теперь ютятся как попало.

– Смит, завтра вы позаботитесь о вдове, а на сегодня довольно, – решил Гарри.

Потом он откланялся гостям и друзьям и пошел со Смитом работать в кабинет. Он даже отказался от ужина, прося доктора занять председательское место.

Ужин прошел вяло, несмотря на шутки и анекдоты доктора. Сказывалось отсутствие хозяина.

Чтения тоже не было. От пунша отказались и рано разошлись по своим спальням.

XVII

К утреннему кофе Райт вышел последним. Он был страшно зол, и губы его нервно подергивались.

Подойдя к столу, вместо обычного поклона он бросил на пол большую пунцовую розу и, наступив на нее, сказал:

– Господа, я не женщина, и бросать мне розы в окно по меньшей мере глупо. Считаю это себе оскорблением и на будущий раз отвечу острием моей шпаги.

Все удивленно смотрели на Райта и переглядывались между собою.

Хорошо вышколенный лакей быстро подобрал бедную растоптанную розу.

– Откуда он ее взял? В саду нет таких, – сказал он, показывая розу камердинеру Сабо.

– На горе в замке уже есть, вчера привезли, – заметил Миллер.

День тянулся скучно и бесконечно.

Вечером в столовую собралось все оставшееся общество, оно сильно убавилось. Все хмурились.

Хозяин, желая развлечь гостей, да и сам отдохнуть от пережитых неприятностей, попросил Карла Ивановича дочитать письма.

Карл Иванович заметно поколебался, замялся, хотел что-то сказать, но потом махнул рукой и надел очки.

– Итак, я начинаю, – сказал он.

Письмо семнадцатое

Альф, между моим последним письмом и сегодняшним прошли только сутки, но в эти сутки я пережил целую жизнь, и она сломала во мне все светлое и дорогое. Личное счастье погибло. А Рита? Чем же она виновата? Нет, с камнем на душе я должен если не быть, то казаться счастливым! Это для Риты.

Но слушай по порядку.

Поручив Риту заботам кормилицы и кузин, сделав распоряжение по хозяйству, я отправился в город искать старого доктора.

Искать, собственно, мне не пришлось, так как в гостинице, где я остановился, на первый же мой вопрос ответили, что знают, и указали его адрес.

Только напрасно вы к нему поедете, – прибавил коридорный, – доктор давно никого не лечит да и редко кого пускает к себе.

Он чудной. Позвольте, сударь, я лучше проведу вас к другому доктору- Фришу. Он отличный доктор и стоит в нашей гостинице.

Я поблагодарил и отказался от Фриша.

– А почему вы зовете старика чудным? – поинтересовался я.

– Да как же, сударь, все его так зовут. Говорят, он не в своем уме.

Я отправился.

Извозчик свез меня на окраину города, к небольшому деревянному дому. Во дворе меня встретила пожилая женщина и угрюмо сказала, что доктор не лечит и никого не принимает.

– Проводите меня к нему, – сказал я, и в ее руке очутился «золотой пропуск».

Меня тотчас же провели в сени, а затем и в комнаты.

Первая комната ничего собой не представляла – самая обыденная, мещанская обстановка. Но зато следующая была совершенно иного характера.

Это какой-то кабинет алхимика или ученого: темные шкафы, полные книг, банки, реторты, несколько чучел и, в конце концов, человеческий скелет.

У окна в большом кресле сидел старик. В первую минуту я думал, что ошибся и попал не по адресу. Так трудно было узнать в высохшем, худом человеке когда-то полного и веселого доктора. Он был совершенно лыс и в огромных очках.

Если я, зная, к кому иду, с трудом уловил знакомые черты, то он, конечно, совершенно меня не узнал.

– Что вам нужно? Я не практикую! – сказал он резко, вставая с кресла.

Я назвал себя.

Минуту он стоял неподвижно, точно не понимая меня, потом странно вытянул шею и спросил – голос его дрожал:

– Кто вы?

Я повторил.

Альф, нужно было видеть его ужас, он побелел, как бумага, очки упали на пол, и он этого даже не заметил. Протянув вперед руки, точно защищаясь, он бормотал:

– Нет, не может быть! – Ноги его тряслись, и, не выдержав, он со стоном сел в кресло.

Я подал ему стакан воды и, взяв за руку, стал говорить:

– Доктор, милый доктор, разве вы забыли своего любимца, маленького Карло?

Я старался припомнить из детства разные мелочи, его шутки, подарки…

Понемногу старик успокоился и начал улыбаться:

– Так это в самом деле ты, Карло, ты живой и здоровый. Как же ты вырос и какой красавец! Эх, не судил Бог моему другу, твоему отцу, и полюбоваться тобой.

– Да, доктор, с семи лет я был лишен и отца, и матери, а почему – и до сих пор не знаю.

Старик как-то отодвинулся от меня и замолчал.

– Зачем и надолго ли ты приехал в наш город?

– Приехал я сегодня, а сколько проживу, зависит от вас, доктор. Если вы согласитесь на мою просьбу, то завтра же утром мы выедем в замок.

Старик снова весь затрясся:

– Что? Ехать в замок, в твой родовой замок, зачем? Что тебе в нем? – закричал он сердито.

– Как зачем? Вот уже два месяца, как я живу в нем, – смеясь, заявил я.

– Ты… в замке… рядом… два месяца… – бормотал он, стуча зубами, поскольку нижняя челюсть старика дрожала. – И ты жив, здоров, совершенно здоров? Поклянись Божьей Матерью, что ты говоришь правду. – И он повелительно указал на угол.

Весь угол был занят образами, большими и маленькими; перед ними горела лампада, стоял аналой с открытой книгой. Войдя в комнату, я не заметил этого угла, и теперь меня поразил диссонанс: лампада и человеческий скелет!

– Клянись, говорю тебе, крестись! – настаивал грозно старик.

Думая, что имею дело с сумасшедшим, и не желая его сердить, я перекрестился и сказал торжественно:

– Клянусь Божьей Матерью, я жив и вполне здоров.

Старик заплакал, вернее, как-то захныкал и, вытаскивая из кармана огромный красный фуляр[89], все повторял:

– Зачем ты приехал, зачем ты приехал? Чего ты хочешь?

Когда он совершенно успокоился, я ему рассказал, что с детства скучал по родине, но не смел ослушаться приказания отца и жил в чужих краях. Внезапная его смерть сняла с меня запрет, и я явился поклониться гробам отца и матери.

– И представьте, доктор, я не нашел их в склепе, – закончил я.

– Не нашел. В склепе не нашел! – радостно шептал старик. – А новый склеп ты не трогал?

– А разве есть новый склеп? Где же он?

– Хорошо, очень хорошо, – потирал свои руки старикашка.

Я ничего не понимал и страшно раскаивался, что связался с полоумным. Соображая, как бы поудобнее выбраться из глупого положения, я молчал.

Молчал и старик.

– Когда же ты едешь обратно в чужие края? – наконец спросил он.

– Обратно? И не собираюсь! – возразил я с удивлением. – Замок вычищен, отремонтирован заново, и через две недели моя свадьба.

Глаза старика опять выразили ужас.

– Ты намерен навсегда поселиться в замке и хочешь жениться, быть может, уже наметил невесту. Безумец, безумец, разве старый Петро не был у тебя, разве он не сказал тебе, что по завету отца ты не должен был приезжать в замок, а не то что жить тут, да еще с молодой женой! – кричал, весь трясясь, старик.

Все эти глупые охи и крики окончательно мне надоели, и я резко сказал:

– Отец ни разу не писал мне ничего подобного, да теперь и поздно об этом говорить: невеста моя уже приехала и находится сейчас в замке.

– Пресвятая Матерь Божья, помилуй ее и спаси! – горестно прошептал старик. – Ну, Карло, не думал я, что судьба заставит меня выпить и эту горькую чашу. А видно, ничего не поделаешь! Мы оберегали тебя от этого ужаса, но ты, ты сам дерзко срываешь благодетельный покров.

Твой отец взял с меня и Петро страшную клятву что тайна эта умрет с нами… но теперь я должен, я обязан открыть ее тебе… Да простит меня Пресвятая Заступница… дорогой друг, ты говорил: «Смотри, ни на духу, ни во сне ты не должен говорить, из могилы я буду следить за тобой», – а сейчас, если ты можешь слышать, пойми и прости; но ведь Карло надо спасти, избавить, хотя бы ценой моей души- души клятвопреступника! – печально и торжественно проговорил старик.

Он замолчал и скорбно поник головою.

Хотя все его слова представляли какой-то бред, но я не считал его больше сумасшедшим; что-то говорило мне об их правде и об ужасе, что ждет меня.

Я молчал, боясь нарушить думы доктора, и в то же время старался догадаться, что за тайну должен он мне открыть. Первая моя мысль была насчет моего большого состояния: честно ли оно нажито, нет ли крови на нем? И я давал себе слово исправить что можно.

Нет, невероятно.

Смерть матери, не повинен ли в ней отец?

Тоже нет. Он обожал ее и пятнадцать лет хранил верность ей и чтил ее память.

Что же, наконец?

Доктор все молчал… потом спросил меня:

– Карло, что помнишь ты из своего детства?

Я стал рассказывать, вспоминая то одно, то другое.

– Ну а что ты думаешь о смерти своей матери?

Холод пробежал по мне – неужели?

Я рассказал то, что ты уже знаешь, т. е. что мать видела во сне змею, которая ее укусила, закричала ночью и от страха заболела. Потом ей было лучше, но после обморока в зале болезнь ее усилилась.

Затем, этого ты еще не знаешь, она начала сильно слабеть день ото дня и все жаловалась, что по ночам чувствует тяжесть на груди и не может ни сбросить ее, ни крикнуть.

Отец начал вновь дежурить у ее постели, и ей опять стало легче. Устав за несколько ночей, отец решил выспаться и передал дежурство Пепе.

В ту же ночь матери сделалось много хуже.

Утром, когда стали спрашивать Пепу, в котором часу начался припадок, она ответила, что не знает, так как ее в комнате не было.

– Господин граф пришел, и я не смела остаться, – сказала она.

– Я пришел? Что ты выдумываешь, Пепа? – засмеялся отец.

– Да как же, господин, вы открыли дверь на террасу, оттуда так и подуло холодом, и хоть вы и укутались в плащ, но я сразу вас узнала, – настаивала служанка.

– Ну, дальше, – сказал, бледнея, отец.

– Вы встали на колени возле кровати графини, ну я и ушла, – кончила Пепа.

– Хорошо, можете идти, – сказал отец и, поворачивая к доктору свое бледное лицо, прошептал:

– Меня там не было!

Я замолчал на минуту.

– Так, – качнул старик головою, – так.

– Чем кончилось это дело, кто входил в комнату матери, я не знаю и до сих пор, – закончил я.

– Дальше, дальше, – бормотал старик.

– Дальше, дня через три, Люси, мою маленькую сестренку Люси, – продолжал я свой рассказ, – нашли мертвою в кроватке. С вечера она была здорова, щебетала как птичка и просила разбудить ее рано-рано – смотреть солнышко.

Утром, удивленная долгим сном ребенка, Катерина подошла к кроватке, но Люси была не только мертва, но и застыла уже.

– Так! – снова подтвердил доктор.

– Люси похоронили, и в тот же день мать подозвала меня к своей кушетке и, благословляя, сказала: «Завтра рано утром ты едешь с Петро в Нюрнберг учиться. Прощай». И она крепко, со слезами на глазах меня расцеловала. Ни мои просьбы, ни слезы, ни отчаяние – ничего не помогло… меня увезли.

Даже через столько лет старое горе охватило меня; голос дрогнул, и я замолчал.

– Так, – опять качнул головою старик, – так. А не помнишь ли ты еще чьей-нибудь смерти, кроме Люси? – спросил он.

– Еще бы, тогда умирало так много народу: все больше дети и молодежь, – ответил я, – а похоронный звон из деревни хорошо было слышно у нас в саду, и я отлично его помню. Да и у нас на горе было несколько случаев смерти, – закончил я.

Опять длинное молчание. Точно старик собирал все свои силы. Он тяжело дышал, вытащил свой фуляр и отер лысину.

– Ну, теперь слушай, Карло.

После твоего отъезда смертность не прекращалась. Она то вспыхивала, то затихала. Я с ума сходил, доискиваясь причины. Перечитал свои медицинские книги, осматривал покойников, расспрашивал окружающих…

Ни одна из болезней не подходила к данному случаю.

Одно только сходство мне удалось уловить: это в тех трупах, которые мне разрешили вскрыть, был недостаток крови. Да часто на шее, реже на груди, у сердца, я находил маленькие красные ранки, даже, вернее, пятнышки. Вот и все.

Странная эпидемия в народе меня очень занимала, но я не мог вполне ей отдаться, так как болезнь твоей матери выбивала меня из колеи.

Она чахла и увядала у меня на руках. Вся моя латинская кухня была бессильна вернуть ей румянец на щеки и губы.

Она явно умирала, но глаза ее блестели и жили усиленно, точно все жизненные силы ушли в них.

Эпизод с господином в плаще пока остался не разъясненным.

Только с тех пор ни одной ночи она не проводила одна: отец или я – мы чередовались у ее постели.

Лекарства ей я тоже давал сам… но все было тщетно… Она слабела и слабела.

Однажды днем меня позвали к новому покойнику; твой отец был занят с управляющим. Графиня, которая лежала в саду, осталась на попечении Катерины.

Через два часа я вернулся и заметил страшную перемену к худшему.

«Что случилось?» – шепнул я Катерине.

«Ровным счетом ничего, доктор, – отвечала Катерина, – графиня лежит спокойно, так спокойно, что к ней на грудь села какая-то черная, невиданная птица. Ну, я хотела ее согнать, но графиня махнула рукой – не трогать. Вот и все».

Что за птица? Не выдумывает ли чего Катерина?

Расспрашивать больную я не решился: боялся взволновать.

Прошло три дня.

Мы, то есть твой отец и я, сидели на площадке; графиня, по обыкновению, лежала на кушетке, лицом к деревне.

Солнце закатилось. Но она просила дать ей еще немного полежать на воздухе.

Вечер был чудный. Мы курили и тихо разговаривали.

От замка через площадку тихо-тихо пролетела огромная летучая мышь. Совершенно черная; я таких раньше не видывал.

Вдруг больная приподнялась и с криком: «Ко мне, ко мне!» – протянула руки. Через минуту она упала на подушки.

Мы бросились к ней – она была мертва.

Как ни готовы мы были к такому исходу но, когда наступил конец, мы стояли как громом пораженные. Первым опомнился твой отец.

«Надо позвать людей», – сказал он глухо и пошел прочь. Он шел, покачиваясь, точно под непосильной тяжестью.

Я опустился на колени в ногах покойницы. Сколько прошло времени – не знаю, не отдаю себе отчета. Но вот послышались голоса, замелькали огни, и в ту же минуту с груди графини поднялась черная летучая мышь, та самая, что мы видели несколько минут назад.

Описав круг над площадкой, она пропала в темноте.

О вскрытии трупа графини я и не думал; твой отец никогда бы этого не допустил.

Меня как врача поражало то, что члены трупа, холодные как лед, оставались достаточно гибкими.

Покойницу поставили в капеллу.

Читать над нею явился монах соседнего монастыря.

Мне он сразу не понравился: толстый, с заплывшими глазками и красным носом. Хриплый голос и пунцовый нос с первого же раза выдавали его как поклонника Бахуса[90].

После первой же ночи он потребовал прибавления платы и вино, так как «покойница – неспокойная». Его удовлетворили.

На другую ночь мне не спалось: какая-то небывалая тяжесть давила мне сердце. Я решил встать и пройти к гробу.

Попасть в капеллу можно было через хоры; так я и сделал. Подойдя к перилам, взглянул вниз. Там царил полумрак. Свечи в высоких подсвечниках, окружавшие гроб, едва мерцали и давали мало света. А свеча у аналоя, где читал монах, оплыла и трещала.

Хорошо всмотревшись, я увидел, что сам монах лежит на полу, раскинув руки и ноги, и на груди его была накинута точно белая простыня.

Нечаянно взглянув на гроб, я остолбенел…

Гроб был пуст!.. Дорогой покров, свесившись, лежал на ступенях катафалка.

Я старался очнуться, думая, что сплю; протер глаза – нет, как ни неверен свет свечей, как ни перебегают тени… но все же гроб пуст и пуст…

Не помня себя от радости, я бросился к маленькой темной лесенке, что вела с хоров в капеллу.

«Недаром я заметил подвижность членов; это только сон, летаргический сон… – мелькало у меня в уме. – Слава богу, богу!»

Кое-как в полной темноте я скорее скатился, чем спустился, с лестницы.

Врываюсь в капеллу, бросаюсь к гробу…

Боже… что же это!.. Покойница лежит на месте, руки скрещены, и глаза плотно закрыты. Даже розаны, которые я вечером положил на подушку, тут же, только скатились набок.

Снова протираю глаза, снова стараюсь очнуться от сна…

Обхожу гроб. На полу лежит монах; руки и ноги раскинуты, голова запрокинулась.

Мелькает мысль: где же простыня? и… исчезает.

Не доверяю своим глазам… в висках стучит…

Нет, это стучат во входные двери со двора. Машинально подхожу, снимаю крючок. Свежий ночной воздух сразу освежает мне голову.

«Что случилось?» – спрашиваю я.

Входит ночной сторож в сопровождении двух рабочих.

«Ах, это вы, доктор! – говорит сторож и облегченно вздыхает. – А я-то напугался. Иду это по двору, а за окнами капеллы точно кто движется; ну, думаю, не воры ли? Боже избави, долго ли до греха. На графине бриллиантов этих самых много-много; люди говорят, на сто тысяч крон!

Подхожу. Шелестит, ходит, да как заохает, застонет… Ну, я бежать, позвал парней, одному-то жутко», – закончил сторож.

«Вы пришли кстати, с монахом дурно, надо его вынести на воздух», – приказываю я.

«Ишь, как накурил ладаном, прямо голова идет кругом, – сказал один из парней, поднимая чтеца. – Ну и тяжел же старик!» – прибавил он.

В это время из рукава монаха выпала пустая винная бутылка и покатилась по полу. Парни засмеялись.

«Отче-то упился, да и начадил без меры. Недаром же он и стонал, ребятушки, страсть страшно!» – ораторствовал сторож.

Вынеся монаха во двор и положив на скамью, мы стали приводить его в чувство.

Это удалось не сразу. Угар и опьянение тяжело подействовали на полного человека.

Наконец он открыл глаза; они дико бегали по сторонам.

Я приказал дать ему стакан крепкого вина. Он жадно выпил, крякнул и прошептал:

«Неспокойная, неспокойная».

Начало рассветать; послышался звон церковного колокола к ранней службе.

Я пошел к себе, желая все обдумать, но едва сунулся на кровать, как моментально заснул.

День прошел обычно.

Монах совершенно оправился и просил только двойную порцию вина «за беспокойство».

Я видел, как экономка Пепа подавала ему жбан с вином, и, шутя, сказал ей:

«Смотрите, Пепа, возьмете грех на душу, обопьется ваш монах».

«Что вы, доктор, да разве они по стольку выпивают в монастыре! А, небось только жира нагуливают», – ответила Пепа.

Ночью я часто просыпался, но решил не вставать.

Рано поутру слышу нетерпеливый стук в мою дверь.

«Несчастье!» – сразу пришло мне в голову.

В один момент я готов. Отворяю.

Передо мной Пепа; на ней, что говорится, лица нет.

«Доктор, доктор, монах… монах умер…» – наконец произносит она, заикаясь, и тяжело опускается на стул.

Спешу.

На той же лавке, что и вчера, лежит монах.

Он мертв. Глаза его широко открыты, и все лицо выражает смертельный ужас.

Кругом вся дворня.

«Кто и где его нашел?» – спрашиваю я.

Выдвигается комнатный лакей:

«Господин граф приказали вставить новые свечи ко гробу графини, я и вошел в капеллу, а он лежит у самых дверей».

«Верно, выйти хотел, смерть почуял!» – раздаются голоса.

«Да не иначе как почуял, через всю капеллу притащился к дверям».

«В руке у него было два цветка, мертвые розы. Вчера ребята из деревни целую корзину их принесли, весь катафалк засыпали».

«Верно, беднягу покачивало; он и оперся, и зацепил их».

«Хорошо еще, что покойницу графинюшку не столкнул», – рассказывают мне один перед другим слуги.

Я слушал, и в голове у меня гудело, и в первый раз в душе проснулся какой-то неопределенный ужас.

Смерть была налицо, и делать мне, собственно говоря, было нечего.

Но все-таки я велел перенести труп в комнату и раздеть.

Первое, что я осмотрел, была шея, и на ней я без труда нашел маленькие кровяные пятнышки-ранки.

Тут впервые у меня зародилась мысль, что ранки эти имеют связь со смертью. До сих пор не придавая им значения, я их почти не осматривал. Теперь дело другое. Ранки были небольшие, но глубокие, до самой жилы.

Кто же и чем наносил их?

Пока я решил молчать.

Монаха похоронили.

Графиню спустили в склеп. Для большей торжественности ее спустили не по маленькой внутренней лестнице, а пронесли через двор и сад.

И в день похорон члены ее оставались мягкими, и мне казалось, что щеки и губы у ней порозовели.

Не было ли это влияние разноцветных окон капеллы или яркого солнца?

На выносе тела было много народа.

После погребения, как полагается, большое угощение как в замке, так и в людских.

Когда прислуга подпила «за упокой графини», начали шуметь и выражать неудовольствие на старого американца. Он ни разу не пришел поклониться покойнице. И утром, на выносе тела, его также никто не видел. Напротив, многие заметили, что дверь и окно сторожки были плотно заперты.

Под влиянием вина посыпались упреки, а затем и угрозы по адресу американца.

Смельчаки тут же решили избить его. Толпа под предводительством крикунов направилась в сад к сторожке.

Американец, по обыкновению, сидел на крылечке.

С ругательствами, потрясая кулаками, толпа окружила его.

Он вскочил, глаза злобно загорелись, и, прежде чем наступающие опомнились, он заскочил в сторожку и захлопнул дверь.

«А, так-то ты, американская морда!» – кричал молодой конюх Герман. Он вскочил на крылечко и могучим ударом ноги вышиб дверь.

Ворвались в сторожку но она была пуста. Даже искать было негде, так как в единственной комнате только и было, что кровать, стол и два стула.

«Наваждение», – сказал Герман, пугливо оглядываясь.

Всем стало жутко; все так и шарахнулись от сторожки.

Выбитую дверь поставили на место и молча один за другим выбрались из сада.

В людской шум возобновился.

Обсуждали вопрос, куда мог деться старик. Предположениям и догадкам не было конца.

Многие заметили, что комната в сторожке имела нежилой вид. Стол и стулья покрыты толстым слоем пыли, кровать не оправлена. Где же жил американец, и как, и куда он исчез?

И опять слово «наваждение» раздалось в толпе. Чем больше говорили, промачивая в то же время горло вином и пивом, тем запутаннее становился вопрос.

И скоро слово «оборотень» пошло гулять из уст в уста.

Прошла неделя.

Отец твой почти безвыходно находился в склепе, часто даже в часы обеда не выходил оттуда.

Смертность как в замке, так и в окрестностях прекратилась.

Дверь сторожки стояла по-прежнему прислоненной, – видимо, жилец ее назад не явился.

Из города поступило какое-то заявление, и отец твой должен был, хочешь не хочешь, уехать туда дня на три, на четыре.

На другой день после его отъезда снова разразилась беда.

После опросов дело выяснилось в таком виде: после людского завтрака кучер прилег на солнышке отдохнуть и приказал конюху Герману напоить и почистить лошадей.

К обеду конюх не пришел в людскую; на это не обратили внимания. К концу обеда одна из служанок сказала, что, проходя мимо конюшен, слышала топот и ржание лошадей.

«Чего он там балует, черт», – проворчал кучер и пошел в конюшню.

Вскоре оттуда раздался его крик о помощи. Слуги бросились в конюшню.

Во втором стойле с краю стоял кучер с бичом в руках, а в ногах его ничком лежал Герман.

Кучер рассказал, что, придя в конюшню, он увидел, что Герман развалился на куче соломы и спит.

«Ну я его и вдарил, а он упал мне в ноги да, кажись, мертвый!»

Германа вынесли.

С приходом людей лошади успокоились; только та, в стойле которой нашли покойника, дрожала всеми членами, точно от сильного испуга.

Позвали меня. Я тотчас отворотил ворот рубашки и осмотрел шею. Красные свежие ранки были налицо!

Что Герман был мертв, я был уверен; но ради прислуги проделал все способы оживления. Затем приказал раздеть и внимательно осмотрел труп.

Ничего. Здоровые формы Геркулеса! Так как никто не заявлял претензии – я сделал вскрытие трупа.

Прежние мои наблюдения подтвердились: крови у здоровенного «Геркулеса» было очень мало.

Не успел я покончить возню с мертвецом, как из деревни пришла весть, что и там опять неблагополучно.

Умерла девочка, пасшая стадо гусей. Мать принесла ей обедать и нашла ее лежащей под кустом уже без признаков жизни.

Тут в определении смерти не сомневались, так как мать ясно видела на груди ребенка зеленую змею. При криках матери гадина быстро исчезла в кустах.

Все-таки я пошел взглянуть на покойницу под благовидным предлогом – помочь семье деньгами.

Покойница, уже убранная, лежала на столе. Выслав мать, я быстро откинул шейную косынку и приподнял голову.

Зловещие ранки были на шее!

Ужас холодной дрожью прошел по моей спине… Не схожу ли я с ума?! Или это и впрямь «наваждение»!

Всю ночь я проходил из угла в угол. Сон и аппетит меня оставили. При звуке шагов или голосов я ждал известия о новой беде…

И она не замедлила.

Умер мальчишка-поваренок. Его послали в сад за яблоками, да назад и не дождались…

Опять я проделал с трупом все, что полагалось, проделал, как манекен[91], видя только одни ранки на шее.

Наконец вернулся твой отец. Ему рассказали о случившемся; он, к моему удивлению, отнесся ко всему совершенно холодно и безразлично.

Тогда я осторожно рассказал ему мои наблюдения о роковых ранках на шее покойников. Он только ответил:

«А, так же, как у покойницы жены», – и ушел на свое дежурство в склеп.

Я опять остался один перед ужасной загадкой.

Вероятно, я недолго бы выдержал, но, на мое счастье, вернулся Петро; хотя ранее и предполагалось, что он останется с тобою в Нюрнберге.

За недолгое время отсутствия он сильно постарел с виду, а еще больше переменился нравственно: из веселого и добродушного он стал угрюм и нелюдим.

В людской ему сообщили все наши злоключения и радостно прибавили, что американец исчез и что он был совсем и не американец, а оборотень.

Один говорил, что видел собственными глазами, как старик исчез перед дверью склепа, а двери и не открывались.

Другой тоже собственными глазами видел, как американец, подобно летучей мыши, полз по отвесной скале, а третий уверял, что на его глазах на месте американца сидела черная кошка.

Были и такие, что видели дракона. Только тут возник спор.

По мнению одних, у дракона хвост, по мнению других – большие уши; кто говорил, что это змея, кто – что это птица. И после многих споров и криков решили: «Дракон, так дракон и есть!..»

Петро, обозвав всех дураками, ушел в свою комнату.

XVIII

На другое утро Петро долго разговаривал с твоим отцом, о чем – никто не знает. Только после разговора он вышел из кабинета, кликнул двух рабочих и именем графа приказал разбирать сторожку американца.

Люди повиновались неохотно.

Сняли крышу и начали разбирать стены. При ярком дневном свете еще яснее выступило, что сторожка была необитаема.

Скоро от сторожки остались небольшая печь и труба.

Доски и бревна, достаточно еще крепкие, Петро распорядился пилить на дрова и укладывать на телеги.

Печь и трубу он приказал каменщику ломать, не жалея кирпича. Когда повалили трубу, мы с твоим отцом стояли в дверях склепа.

Из трубы вылетела большая черная летучая мышь и метнулась к нам. Я замахнулся палкой, тогда она, круто повернув, исчезла за стеной замка.

«Ишь, паскуда, гнездо завела», – проворчал каменщик.

Теперь мне стало ясно, откуда взялась черная летучая мышь на груди твоей матери в день ее смерти. Всем известно, что летучие мыши любят садиться на белое; вот ее и привлекло белое платье покойницы.

А что мышь была черная, а не серая, как обыкновенно, что бросилось мне тогда же в глаза, объяснялось теперь тем, что она пачкалась об сажу в трубе.

Телеги с дровами Петро отправил в церковный двор для отопления церкви, как дар от графа. Кирпич вывезли далеко в поле.

Площадку Петро сам вычистил и сровнял, ходя как-то по кругу и все что-то шепча.

На другой день из деревни привезли большой крест, сделанный из осины, конец его был заострен колом.

Крест вколотили посредине площадки. Петро кругом старательно разбил цветник, но, к удивлению и смеху слуг, засадил его чесноком.

На мой вопрос, что все это значит, твой отец махнул рукой и сказал: «Оставьте его».

В один из следующих дней отец твой, спускаясь по лестнице, оступился и зашиб ногу. Повреждение было пустячное, но постоянное сиденье в затхлом, сыром склепе и неправильное питание привели к тому, что пришлось его уложить в постель на несколько дней.

В тот же день, после обеда, когда я читал ему газеты, прибежал посыльный мальчик и просил меня спуститься вниз.

Сдав больного на руки Пепе, я спустился в сад. Там был полный переполох!

Подняли без памяти молодого садовника Павла.

Он тихо и жалобно стонал, и казалось, вот-вот замолкнет навек.

Приказав перенести его в мою аптеку, я принялся действовать. Все слуги, кроме моего помощника, были удалены.

Смотрю, роковые ранки еще сочатся свежей кровью! Тут для оживления умирающего, хотя бы на час, я решил употребить такие средства, какие обыкновенно не дозволены ни наукой, ни законом. Я хотел во что бы то ни стало приподнять завесу тайны.

Влив в рот больного сильное возбуждающее средство, я посадил его, прислонив к подушкам. Наконец он открыл глаза. При первых же проблесках сознания я начал его расспрашивать.

Вначале невнятно, а потом все яснее и последовательнее он сообщил мне следующее.

По раз заведенному обычаю после обеда все рабочие имеют час отдыха.

Он лег под акацию, спать ему не хотелось, и он стал смотреть на облака, вспоминая свою деревню. Ему показалось, что одно облако, легкое и белое, прикрыло ему солнце. Повеяло приятным холодком… смотрит, а это не облако уже, а женщина в белом платье, точь-в-точь умершая графиня! И волосы распущены, и цветы на голове.

Парень хотел вскочить. Но она сделала знак рукою не шевелиться и сама к нему наклонилась, да так близко-близко, стала на колени возле, одну руку положила на голову, а другую на шею… «И так-то мне стало чудно, хорошо! – улыбнулся больной. – Ручки-то маленькие да холодненькие! А сама так и смотрит прямо в глаза… глазища-то – что твое озеро, пучина без дна… Потом стало тяжело. Шея заболела, а глаз открыть не могу, – рассказывал больной, – потом все завертелось и куда-то поплыло. Только слышу голос старшого: „Павел, Павел!“ Хочу проснуться – и не могу, – продолжал Павел. – На груди, что доска гробовая, давит, не вздохнуть! И опять слышу: „Рассчитаю, лентяй!“ Тут я уже открыл глаза. А графиня-то тут, надо мной, только не такая добрая и ласковая, как бывало, а злая, глаза что уголья, губы красные. Смотрит, глаз не спускает, а сама все пятится, пятится и… исчезла… а…» – голос его все слабел, выражения путались, и тут он снова впал в беспамятство.

Употребить второй раз наркотик я не решился, да и зачем, я знал достаточно.

Сдав больного помощнику, я поспешил в сад, к обрыву: мне нужен был воздух и простор…

Немного погодя туда же пришел Петро.

Помолчали.

«Это не иначе как опять „его“ дело!» – сказал Петро как бы в пространство.

«Кого „его“, о ком ты говоришь?» – обрадовался я, чувствуя себе в Петро помощника.

«Известно, об этом дьяволе, об американце».

«Слушай, Петро, дело нешуточное, расскажи, что думаешь?»

«Ага, небось сами тоже думаете… А ранки-то у Павла на шее есть?» – спросил он меня.

«Есть».

«Ладно, расскажу, слушайте.

Как приехал американец в первый-то раз, да Нетти, бедняга, на него бросилась, – начал Петро, – так и у меня сердце екнуло: не быть добру, что это, с покойником приехал, а лба, прости Господи, не перекрестит, глаза все бегают, да и красные такие. И стал я за ним следить… и все что-то не ладно. Ни он в церковь, ни он в капеллу. Не заглянет, значит.

Живет в сторожке один, ни с кем не знается, а свету никогда там не бывает. Да и дым оттуда не идет: не топит, значит. Как будто и не ест ничего, а сам полнеет да краснеет. Что за оказия?

А тут все смерти да смерти… докторá, вот и вы тоже, говорят, крови в покойниках мало.

Тут мне и пришло на ум – оборотень он, по-нашему вурдалак. Это значит мертвец, который из могилы выходит да кровь у живых людей сосет. Принялся я следить пуще прежнего…» Петро замолчал.

«Ну и что же ты нашел?»

«Да тут-то и беда, батюшка доктор. Ничего больше-то не нашел, на месте, с поличным ни разу не поймал. Хитер он! А так всяких мелочей много, да что толку, сунься расскажи, не поверили бы, – горестно говорил Петро. – Одна графинюшка, покойница, смекала коечто, недаром же она просила и потребовала, чтобы увезли Карло, да подальше. Какое такое ученье в семь-то годков!» – закончил он.

Снова молчание.

«Вернулся я, а графини уже и в живых нет! Может, и тут без „него“ не обошлось? Вы, доктор, не уезжали, так как думаете?»

Я предпочел промолчать.

«Знаю я от старух, – продолжал Петро, – что „он“ не любит осинового кола и чесночного запаха. Колом можно его к земле прибить, не будет вставать и ходить. А чесночный запах, что ладан, гонит нечистую силу назад, в свое место. Говорят еще старухи, что каждый вурдалак имеет свое укромное место, где и должен каждый день полежать мертвецом, – это ему так от Бога положено, вроде как запрет. А остальное время он может прикинуться, чем хочет, животным ли, птицей ли. На то он и оборотень, – ораторствовал Петро. – Сторожку я уничтожил, свез на дрова, в церковь; кол забил, чеснок скоро зацветет, а „он“… все озорничает…» – печально окончил старик.

«Что делать? Привез дьявол из Америки старого графа да проклятое ожерелье, с которого и болезнь к нашей графинюшке перекинулась; нет ли тут закорюки? Как, по-вашему, доктор?» И Петро пытливо посмотрел на меня.

«Не знаю!» – пожал я плечами.

«Вот что я надумал, – продолжал Петро. – На каменный гроб старого графа положу крест из омелы, говорят, это хорошо, да кругом навешу чесноку, а вот вы, от имени графа, скажите всем слугам, что склеп будет убирать один Петро и ходить туда запрещено-де, а то озорники все поснимут, да и разговоров не оберешься. А надо все в тайне, чтобы „он“ не догадался да не улизнул».

Я обещал.

Петро усиленно принялся за изготовление креста.

За те дни, пока он возился, в деревне умерло двое детей и у нас на горе мужик-поденщик.

Наконец все готово. На закате солнца, когда все слуги замка сильнее заняты уборкою на ночь, мы с Петро спустились в склеп, и он все сделал, как говорил: положил крест, навесил чеснок. Сверху же гроб мы закрыли черным сукном, чтоб не обратить на него внимания графа.

«А слышите, как воет и стонет?» – обратился ко мне Петро.

Я прислушался: и правда что-то выло, но трудно было определить, что и где. Скорее всего, это был ветер в трубе или в одной из отдушин склепа.

Петро был весел, он верил в успех! А у меня были основания очень и очень бояться за будущее.

И что же, в эту же ночь погиб личный лакей графа. Его нашли умирающим в постели, и он мог только прошептать: «Графиня, гра…»

Пока слуги судили и рядили, подошел Петро, поднял голову покойника и со стоном опустился на пол. Он был бледен как мел.

Испуг и обморок Петро были последней каплей в неспокойном настроении наших слуг.

Большинство, вместо того чтобы помочь старику, бросились вон из комнаты, и уже через час несколько человек попросили расчета. К вечеру ушли поденщики.

Смех и песни замолкли. Слуги шептались и сговаривались о чем-то, ясно чувствовалось: еще один смертельный случай, и мы останемся одни. К вечеру…

– Господа, – прервал доктор, – как ни интересны все эти чудеса в решете, а все же спать надо. Скоро два часа ночи. Я полагаю, что все ваши вампиры и оборотни уже нагулялись и завалились спать. Итак, я ухожу. – И доктор решительно встал с места.

– Делать нечего, подождем до завтра, – сказал один из гостей.

– Не бойтесь, ни Карл Иванович, ни его «сказки» не сбегут, – шутил доктор.

– А разве вы думаете, что все это сказки? – спросил удивленно Жорж К.

– Какое вы еще дитя, Жорж, если могли в этом сомневаться, – заметил один старик.

XIX

День прошел очень оживленно. Катались верхами, много гуляли по лесу, молодежь занималась гимнастикой и борьбой. Никто ни разу и не вспомнил о вчерашнем чтении.

Вечером, усталые, голодные, но в хорошем расположении духа, все были в сборе.

Сытно поужинав, приступили к Карлу Ивановичу с просьбой дочитать «сказки».

Тот, против обыкновения, очень неохотно взял свой портфель и долго в нем разбирался.

– Ну-с, какой-то ерундой вы нас сегодня угостите? – спросил доктор.

– Быть может, обойдемся сегодня без чтения? – точно обрадовался Карл Иванович, закрывая портфель.

– О, нет, нет, мы хотим знать конец! – запротестовала молодежь.

– Вы кончили на том, Карл Иванович, что все слуги из замка убежали от страха, – напомнил Жорж К.

Карл Иванович вздохнул и начал:

Продолжение письма к Альфу

К вечеру Петро объявил, что не отойдет от двери склепа, пока не выследит «проклятого дьявола»…

Ночь прошла тихо. Даже утром и днем Петро отказался сойти со своего поста. Он взял у меня только кусочек хлеба.

И день прошел хорошо.

Минули еще сутки.

Что делать с добровольным сторожем? Он ест один хлеб и совсем не спит. Долго ли он выдержит?

Еще сутки.

Никакие уговоры, никакие доводы не помогают.

Я решился оставить упрямца еще на ночь, а утром подсыпать сонного порошка в вино и заставить его выпить.

Приготовив покрепче снотворное, я сидел у себя в комнате. Пробило два часа.

Вдруг в комнату, пошатываясь, входит Петро. Он иссиня-бледен, точно мертвец, волосы всклокочены, сам весь дрожит. Беспомощно опустившись на стул, он залился слезами.

Первых его слов разобрать было невозможно, до того стучали его зубы. Наконец я уловил:

«Графинюшка… ужас… наша графинюшка ходит… мертвец…»

«Успокойся, Петро, расскажи все по порядку, я и сам думаю, что виноват не американец, а графиня», – сказал я, стараясь казаться спокойным.

«Наша графинюшка, это ангел-то во плоти, и вурдалак, вампир…» – И он снова зарыдал.

Когда припадок прошел, Петро сообщил мне следующее.

И в эту ночь, как и ранее, он сидел на скамейке против входа в склеп и не спускал глаз с двери. Ключ от нее лежал у него в кармане.

Ночь лунная, и все видно отчетливо.

«Смотрю, – говорил он, – перед дверью стоит графиня. Белое нарядное платье, локоны по плечам, и на голове цветы и бриллианты. Ну точь-в-точь как она наряжалась, когда ехала на бал.

На минуту я забыл, что она умерла, и бросился к ней:

„Графинюшка, милая!“

Она ласково посмотрела да и говорит:

„Петро, за что ты меня преследуешь?“

Тут я вспомнил, что она мертвая, отскочил, а она за мной:

„Оставь меня в покое, и я тебя не трону“. И голосок у ней такой нежный.

„Бог с вами, – говорю, – графиня, ведь вы же умерли… и похоронены“.

„Умерла… и все-таки живу. Не мешай же мне“. И сама отстраняет это меня с дороги рукой.

Я хотел перекрестить ее, а она как бросится да схватит меня за плечи! Сильная такая, глаза злые, и лицо совсем как чужое. Хочу вырваться и не могу, вот-вот повалит… Так мы все пятились, пятились и дошли до грядки с чесноком.

Я запнулся и упал к подножию креста. Она тоже повалилась.

Ну думаю, загрызет!.. Да Бог помиловал.

Почуяла чеснок, соскочила, застонала тяжко-тяжко и исчезла.

Долго я лежал: боялся пошевелиться. Ну а потом и к вам, доктор.

Что нам делать? Ведь графинюшку-то я не могу колом, рука не выдержит…» – прошептал верный слуга и опять заплакал.

Я хотел перекрестить ее, а она как бросится да схватит меня за плечи!

До утра мы сидели с Петро, обдумывая, как поступить. Надо обезопасить замок и деревню от вампира, а в то же время, ради Карло и старого графа, пощадить имя графини в народе.

Мы еще ничего не решили, как пришли мне сказать, что умер сынишка кучера, мальчик лет десяти.

А затем потянулись один за другим слуги, прося расчета. Причина была одна: «У нас в замке нечисто».

Пришлось всех отпустить. Осталось два-три человека, которым абсолютно некуда и не к кому было идти.

Надо было волей-неволей посвятить в дело и твоего отца.

С большими предосторожностями и понемногу я сообщил ему все.

К моему удивлению, и на этот раз он остался почти спокоен. И только спросил, кто, кроме меня и Петро, знает про «то». И когда услышал в ответ, что никто, остался очень доволен.

Видимо, он уже знал страшную тайну покойницы. Не оттого ли он и сидел целые дни в склепе?

Немедленно граф распорядился продать лошадей, коров и прочую живность – одним словом, все, что требовало ухода, запереть почти все комнаты замка и отпустить слуг с наградою.

Затем по его приказу поденщики из города живо приготовили новый склеп в скале, на два гроба.

Не решаясь пригласить священника, на восходе солнца, когда по чистому воздуху так хорошо доносится колокольный звон из деревни, перенесли мы сами гроб с графиней из старого склепа в новое помещение и с разными предосторожностями заделали его в стену.

После того отец твой взял с меня и Петро страшную клятву молчать обо всем случившемся.

Он щедро обеспечил нас.

Петро, как милости, выпросил позволения остаться с ним в замке, где и прожил пятнадцать лет.

Как твой отец намерен был поступить с тобой и замком – он нас не посвятил.

Смерть унесла его неожиданно для него самого.

Мы похоронили его в новом склепе, в том месте, которое он себе приготовил.

Петро, по обещанию, пошел пешком в Рим, а я вернулся домой.

Теперь, Карло, уходи. Я нарушил ради тебя клятву, оставь меня, дай отдохнуть.

И старик скорбно, тяжело поник головою. Я вышел.

Где и как я провел эту ночь – не могу вспомнить… ходил и ходил… и вот на заре пишу тебе, Альф. Это последнее средство хоть немного разобраться в своих ощущениях и попробовать успокоиться и обсудить. Что это?

Не сошел ли я с ума? А все слышанное, да и сам старик-доктор в придачу – не что иное, как один бред больного мозга.

Или доктор существует, и он сошел с ума, быть может, от старости?.. Или же… или это все страшная правда?

Какая правда?.. Правда… что я – сын вампира!

Нет, я сумасшедший…

Впрочем, что лучше? Реши сам.

Ах, почему ты не здесь, ты бы со стороны вернее это определил. Альф, спаси меня!

Сознаю все безумие верить рассказам старика и… верю. Почему? Как опровергнуть его слова? Где кончается действительность и начинается вымысел? Все так логично и так неправдоподобно!.. Господи, а Рита! Я забыл о ней!

Что же с ней будет? Могу ли я жениться теперь? Имею ли я право вовлечь ее в свое несчастье?

Нет, надо отослать ее на родину. Но как? Что я ей скажу, что объясню?.. Это убьет, обесславит ее! Нет, это невозможно… но что же делать… где выход… Альф! Помоги, приезжай!

Д.

Письмо восемнадцатое

Уже три дня, как я отослал тебе роковое письмо, Альф.

А я все еще в городе – нет сил вернуться и взглянуть на Риту.

Если б ты был рядом, мне было бы легче… Знаешь ли, у меня есть лесной дом, он далеко от деревни и хоть лежит у подножия замка, но попасть в него можно, только сделав порядочный крюк.

Не кажется ли тебе, что это хорошее место для такого ученого, как ты?

Никто мешать не будет. Я строго запрещу слугам ходить в лесной дом, а для тебя там будет смирная, хорошая верховая лошадь.

Что ты на это скажешь?

Ты можешь целыми днями рыться в своих книгах; я даже сам не буду к тебе ходить, а только писать. Но сознание, что ты близко, для меня уже утешение и большая поддержка… Альф, Альф, сжалься надо мной. Кроме тебя, у меня нет никого.

Приезжай.

Д.

Письмо девятнадцатое

Весть, сообщенная мне доктором, так страшна и так меня выбила из колеи, что я даже забыл, зачем сюда приехал.

Сейчас я опять был у него и вот теперь-то я знаю, что значит ужас, невыносимый ужас. Все прежнее – пустяки в сравнении с этим! Но слушай.

Сегодня, придя к старику, я сказал ему первоначальную причину моего приезда сюда, т. е. что невеста моя, Рита, не то что хворает, а бледнеет и скучает.

Он вскочил, как укушенный.

– Твоя невеста хворает, она слабеет, бледнеет; есть у ней рана на шее? – вскричал он.

Ноги у меня подкосились… Я не мог выговорить ни слова…

– Отвечай, есть рана? Как же ты мне сказал, что не нашел гробов отца и матери, ты солгал мне, ты выпустил «его»! – кричал старик, бешено тряся меня за плечи. Откуда у него сила взялась.

Тут я очнулся.

– Доктор, погодите, с моего приезда никто не только не умер в замке, но и не хворал, – наконец, мог я выговорить.

– А в деревне?

– И там не было покойников. Повторяю, клянусь, я не видел нового склепа, – сказал я серьезно и веско.

Доктор несколько успокоился и пробормотал:

– Слава богу, я ошибся. Быть может, и правда, что здешний горный воздух не годится для здоровья такой южанки, как твоя Рита. Поезжай. Через день я наведаюсь в замок как друг твоего отца. И ты только устрой, чтобы я мог видеть шею твоей невесты.

– Это не трудно, доктор; Рита любит и всегда носит открытые платья. Она отлично знает, что шея ее прелестна.

И вот, только придя домой, я вспомнил эпизод с розовой сердоликовой булавкой…

А что, если?!. Господи, спаси и помилуй! Альф, а если… боюсь выговорить… если все правда… если Рита… Альф, ради всего святого, приезжай.

Спешу домой, что-то там? Ах я дурень, сидел здесь, а что там, что…

Жду тебя.

Д.

Письмо двадцатое

Не нахожу слов благодарить тебя, ты приедешь, да! Теперь мне не страшно, ты будешь со мной.

Спешу тебя порадовать, у нас все спокойно. Правда, Рита слаба и бледна, но она ни на что не жалуется.

Доктор сдержал слово и приехал.

Рита приняла его ласково и дружественно.

Он ловко выспрашивает Риту, как она проводит ночи, не чувствует ли тяжести, удушья и т. д. Какие видит сны.

На все получаются самые спокойные ответы. Единственное, что до сих пор мне не удалось, – это показать доктору шею Риты.

Она выдумала носить кружевные косыночки, на шею навязываются какие-то фантастические банты и ленты.

А когда я стал просить снять это и позволить любоваться ее шеей, она грустно проговорила:

– У меня до сих пор не было кружев и лент; позволь мне их поносить…

Ну как тут не отступиться!

А когда я спросил, зажил ли укол булавкой, она нервно передернула плечами и нехотя ответила:

– Ну конечно, что об этом говорить.

Свадьбу Рита отложила.

Лесной дом готов для приема дорогого гостя. До свиданья, и скорого.

Твой Д.

Чтение кончено.

Все молчат, всем не по себе, у многих залегла тяжелая дума: что это?

– И больше ничего нет, Карл Иванович, – спрашивает хозяин, – никаких объяснений?

– В связке нет больше писем, – отвечает не сразу Карл Иванович.

– Господа, что же это, пo-вашему сказка, бред сумасшедшего? Или, наконец, истинное происшествие? – спрашивает один из гостей. – По некоторым мелочам можно предположить, что место действия – твой замок, Гарри. Неужели у тебя водились вампиры? – продолжает он.

Гарри молчит.

– А почему бы им и не водиться здесь даже и теперь, раз вы признаете возможность и верите в их существование, – насмешливо, вместо Гарри, отвечает другой гость.

– Хватили, «даже и теперь»! За кого вы меня считаете, сударь?

И ссора готова вспыхнуть.

Зная вспыльчивый характер заспоривших, капитан Райт быстро вмешивается и говорит:

– Постойте, сам я не был в склепе, но ты, Джемс, спускался, и ты, Гарри, тоже. Есть там большой каменный гроб графа, привезенного из Америки?

– Его там нет, – отвечает Гарри. – У нас есть только церковная запись, что старый граф привезен из Америки и похоронен в фамильном склепе.

– Мало ли графов привезено и похоронено в фамильных склепах, нынче это не редкость, – вмешивается доктор. – И что за идея предполагать, будто все эти россказни приурочены к здешнему замку. Во всех письмах ни разу не говорится, что дело идет именно о замке Дракулы. Подпись Д. может означать и «Друг», и первую букву от имени Джеронимо, а это имя часто уменьшают в Карло. Да наконец, отсутствие в склепе «знаменитого гроба» не лучшее ли доказательство вашей ошибки? – продолжал доктор.

– Жаль, нет больше писем, а то, быть может, мы бы и нашли ключ ко всей этой загадке, – промолвил Гарри.

– Вот пустяки, какая там загадка, я скорее склонен думать, что все эти письма – просто ловкая шутка заманить друга к себе на свадьбу, – не унимался доктор.

– Что-то не похоже на шутку, – заметил Джемс.

– А пo-твоему надо верить, хотя бы и в давно прошедшее время, в существование вампиров? Нет, слуга покорный, – раскланялся доктор перед Джемсом. – А теперь прощайте, желаю каждому из вас видеть графиню-вампира. Я иду спать. – И доктор, забрав сегодня привезенные газеты, ушел в свою комнату.

Конец первой части

Часть II

И, покончив с ним,

Я пойду к другим:

Чтоб на свете жить,

Должна кровь людей пить.

Невеста-вампир[92]

I

Время шло.

Наступили темные вечера. Гарри со своими друзьями и гостями давно перебрался из Охотничьего дома в свой замок.

Там все было в порядке. Деньги миллионера преобразили запущенное графское жилище. На дверях и окнах вместо пыли и паутины повисли дорогие кружевные занавесы и шелковые портьеры.

Паркет в зале и картинной галерее блестел, как зеркало, и молодые ноги уже не раз кружились в вихре вальса с воображаемой дамой в объятиях. В других комнатах пол исчез под мягкими восточными коврами.

На столах, столиках, этажерках появилась масса дорогих и красивых вещей, в большинстве случаев совершенно бесполезных, но как необходимая принадлежность богатой обстановки.

Появились растения, цветы.

Зажглось электричество с подвала до чердаков. Всюду было светло, уютно, весело.

Даже старинные фамильные портреты, покрытые свежим лаком, ожили и смотрели приветливее из своих старых рам.

Красавица в платье с воротником фасона Екатерины Медичи, казалось, была готова не отставать от молодежи в упражнении в танцах. Она, как живая, улыбалась со стены.

Прекрасный рояль, отличный биллиард, масса самых разнообразных игр и занятий наполняли день.

Книги и журналы всего мира не успевались и просматриваться.

Жизнь веселая и беззаботная била ключом. Каждый вечер замок горел огнями, вина лились рекою.

Разбежавшиеся было гости вновь начали съезжаться.

Смерть виконта Рено была забыта.

Неприятное впечатление от чтения писем неизвестного Д. отошло в область сказок, и никто о них не вспоминал.

Все оживились.

Даже капитан Райт, перебравшись в замок, перестал хмуриться и молчать. Напротив, он показал себя как интересного собеседника и отличного рассказчика. Его охотничьи и любовные приключения могли заинтересовать кого угодно.

Хозяин был весел и обещал все новые и новые удовольствия.

Всем очень понравилась мысль устроить бал-маскарад.

Надо было только заручиться согласием соседей и представителей города.

Это оказалось совсем нетрудно, тем более что Гарри обещал после бала сделать визиты и просить на настоящее новоселье.

Балу-маскараду придавался вид шутки. Новая затея внесла и новое оживление в общество. Обсуждались проекты костюмов, выписали портных, материалы. Ежедневно почта и телеграф несли все новые и новые приказания.

Балу предполагали придать индийский колорит. Конечно, раджою[93], индийским набобом, должен был быть сам Гарри.

Доктор хотел быть брамином, «дважды рожденным». И как знак своего достоинства требовал толстый золотой шнур.

Джемс соглашался изображать одного из сказочных героев «Рамаяны»[94].

– А кем будет капитан Райт? – спросил Жорж К.

– Да ему больше всего подходит быть служителем богини Бовами, – сказал доктор.

Большинство в первый раз слышало имя богини Бовами.

Начались расспросы.

– Бовами, или Кали, считается супругой бога Шивы. Шива – это третье лицо индуистской троицы (тримурти). Шива – бог-разрушитель, и на алтарях, посвященных его супруге, всегда должна быть свежая человеческая кровь. Поставкой жертв занимается секта тугов, или душителей.

– Что, как! Богиня, на алтаре которой никогда не высыхает человеческая кровь? Да это сказки. Вы смеетесь над нами! – слышались голоса.

– Да, но эти сказки многим стоили головы, – ответил серьезно доктор. – Спросите Райта; они с Джемми могут кое-что рассказать.

– Как, капитан Райт, у вас было приключение, которое чуть не стоило вам жизни, и вы молчите… Просим, просим! – кричали подвыпившие гости.

– Что же, я не прочь, – отозвался Райт. – Только одно условие: не просите объяснения, что это было… сон, гипноз, галлюцинация… Я сам не знаю.

– Что тут не знать! Это правда, – вмешался Джемс.

Райт начал:

Рассказ капитана Райта

В начале 18… года наш полк стоял недалеко от Дели; как видите, дело происходит в Индии. Нам для постоя отвели заброшенный храм и сад какого-то местного бога.

Сад был чудесный, полный тени и роскошных цветов. Тропические деревья: пальмы, музы, чинары – все это переплеталось вьющимися лианами и представляло густую чащу, где змеи и обезьяны спокойно от нас укрывались.

Полковник жил в небольшом бунгало[95], а нам, офицерам, отвели для помещения самый храм. Что же, это было недурно.

Толстые каменные стены умеряли жар, а узкие окна давали достаточный приток свежего воздуха.

Мягкие маты и кисейные полога обещали спокойные ночи.

Изысканный стол с обилием дорогого вина дополнял наше благополучие.

Но мы были недовольны; скука, томящая скука пожирала нас. Полное отсутствие общества, книг, а главное – женщин.

Дели с его городскими удовольствиями хотя и был близко, но ездить туда ввиду неспокойного времени было почти невозможно: требовалось разрешение командира, и отпуск давался неохотно и на срок.

Мы сильно скучали.

Крупная картежная игра, излишество в вине, соединенные с непривычной жарой, расстраивали наши нервы и воображение.

Рассказы достигли такой фантастичности, что оставалось только молчать и верить.

В самый разгар скуки нас посетил один из старожилов Индии, бывший офицер, теперь богатый плантатор и зять одного из раджей.

Он приехал по делу к командиру полка, но общество офицеров так его просило остаться на сутки и принять от него товарищеский ужин, что он наконец согласился.

К вечеру главный зал храма был приспособлен для пиршества.

Если стол и не ломился под тяжестью хрусталя и серебра, зато вся окружающая обстановка имела сказочно-поэтический характер.

Стены помещения были разрисованы фантастическими чудовищами: огромные слоны, пестрые тигры, зеленые змеи и между ними прелестные женщины в самых сладострастных позах. А кругом всех фигур тропическая растительность, где первое место занимали цветы лотоса.

Краски были яркие, свежие, так что при мерцающем, неровном свете свечей весь сказочный мир жил и двигался.

Впечатление жизни еще усиливалось тем, что изображения были нарисованы не на гладких стенах. Одни прятались в глубокие ниши, другие ярко выступали на огромных колоннах, поддерживающих потолок храма.

У северной стены находился мраморный пьедестал – тут когда-то стояла статуя бога; теперь пьедестал был пуст.

Пиршество началось обильной выпивкой. Ужин подходил к концу.

Гость наш, до сих пор занятый паштетами, маринадами и вином, в первый раз внимательно взглянул на стены. Он вдруг побледнел и замолчал.

– А у вас, полковник, не пропадают люди? – спросил он внезапно.

Вопрос показался странным.

– За все время мы потеряли трех человек. Двух унесли тигры, а один, как думают, утонул, – ответил полковник.

– Ну, это еще милостиво! – как бы про себя сказал гость.

Ужин, или, вернее, попойка, продолжался дальше.

Скоро языки окончательно развязались.

– Господа, знаете ли вы, где мы пируем? – неожиданно сказал гость. – Это храм богини Бовами, – продолжал он, – самой кровожадной богини Индии. Она – самая прекрасная из женщин, но алтарь ее должен всегда дымиться свежей человеческой кровью: будь то кровь иноземца или своего фанатического поклонника. Не так давно здесь происходили чудовищные оргии. В то время, когда у ног богини, истекая кровью, лежала принесенная жертва, баядерки, служительницы храма, прикрытые только собственными волосами да цветами лотоса, образовывали живой венок вокруг пьедестала. Они тихо двигались, принимая различные позы; то свивали, то развивали живую гирлянду голых тел. Тихая, страстная музыка неслась откуда-то из пространства… Она не заглушала стонов умирающего, а, напротив, аккомпанировала им. Одуряющий запах курений обволакивал все сизыми облаками.

Наконец страдалец испускает последний вздох, музыка гремит торжественно и победно. Танец баядерок переходит в беснование.

Огни гаснут. Все смешивается в хаос.

Все это приезжий говорил почти беззвучно, смотря в одну точку, точно в забытьи.

Он замолк.

Наступила тишина. Точно кровавые тени жертв, здесь замученных, пронеслись над пирующими…

Затем посыпались вопросы:

– Откуда вы знаете, что этот храм был посвящен Бовами?

– Разве вы присутствовали на ее мистериях?

И так далее.

Гость выпил стакан сельтерской воды и как-то сразу отрезвел. Натянуто улыбаясь, он ответил всем одновременно:

– Господа, не забывайте, что после вашего прекрасного вина остается только пропеть:

Ври, ври, да знай же меру![96]

В ответ раздался дружный хохот.

Разговор перешел на культ Бовами. Нашелся еще старожил Индии, подтвердивший существование кровавого культа.

– Я только слыхал, – сказал он, что главное служение происходит в подземельях храмов, а жертв доставляет секта тугов, или душителей. Говорят еще, что в подземельях есть особые помещения, в которых держат живыми запасные жертвы и по мере надобности закалывают их у ног идола.

– Да, в Индии все храмы имеют свои подземелья, известные только жрецам, и нет ничего удивительного, если там существуют и тюрьмы, – сказал кто-то из офицеров.

Что подземелья, что кровавая богиня… вот бы сюда десяток-другой молодых баядерок, да еще в костюмах из лотоса! – мечтал молодой прапорщик.

– Ну, этого-то добра всегда довольно, было бы золото, – возразил старожил.

– Вот капитан Райт у нас самый богатый, за деньгами бы он не постоял! – кричал прапорщик.

Я вынул полный кошелек золота и, помахивая им, смеясь, проговорил:

– За пару баядерок; кто больше!

Вид золота напомнил о картах. Живо составились партии, и игра началась.

Мы с Джемсом отказались и вышли под колоннаду храма в сад. Бронзовый слуга-индус принес нам сигары. Курим.

– Знаете, Райт, в этих сигарах что-то примешано, – говорит Джемс.

Я и сам чувствую какой-то особенно приятный вкус. А главное, после каждой затяжки в голове шумит и кудато тянет; хочется, а чего – и сам не знаешь. Любви, страсти, приключений. Кровь толчками приливает к сердцу.

Мы сидим в глубоких креслах. В двух шагах от нас начинается непролазная стена деревьев. В темноте блестят два глаза… Они смотрят на меня… «Не тигр ли?» – проносится в мыслях.

Нет. Это человек. Вернее, скелет, обтянутый темно-бронзовой кожей, вся одежда которого состоит из лоскута бумажной материи вокруг бедер. Лицо окаменелое, только глаза блестят и живут.

– Кошелек, баядерки, тайна, – шепчет он, наклоняясь близко ко мне.

Тем не менее Джемс слышит, соскакивает, хватает меня за руку и говорит:

– Идем, идем!..

Кошелек в ту же минуту оказывается в руках соблазнителя. Он прикладывает палец к губам и делает знак следовать за ним.

Мы ныряем в узкий проход между стеною храма и кустарником. Затем входим в храм по боковому входу. Отсюда нам слышны голоса наших друзей и при плохом освещении можно разобрать, что мы позади внутренней колоннады.

Таинственный спутник нажимает невидимую пружину, и большой хобот слона тихо-тихо поднимается, а под ним – узкая дверь и крутая лестница вниз. Лестница вьется все ниже и ниже… Мы в темном коридоре. Где-то вдали мерцает светлая точка.

– Тише, – шепчет проводник, и мы скользим, как привидения. – Ждите, – вновь шепчет он, и мы остаемся одни.

Воздух подземелья, пропитанный запахом пряностей, еще больше кружит нам головы.

Время идет, мы теряем терпение.

А свет впереди так заманчиво мерцает.

– Вперед, вперед. – Коридор тянется бесконечно, но вот и зала. Огромная, темная, сколько ни всматриваешься направо и налево – видишь только лес колонн, стройных, из черного гранита, украшенных золотым рисунком.

Проходим.

Перед нами занавес, тяжелая золотая парча стоит, как стена. Наверху круглое отверстие, из которого и идет свет, видимый из коридора, и который чуть-чуть освещает залу.

– Вперед!

Мы за занавесом и стоим, ослепленные. Стены из розового, прозрачного сердолика. Из них или через них льются волны розовато-желтого света; с потолка идут голубые волны эфира и, смешиваясь с розовыми, дают небывалый эффект.

Что-то волшебное!

На полу пушистый шелковый ковер, усыпанный белыми свежими цветами лотоса.

Перед нами небольшое возвышение, пьедестал, и на нем стоит женщина неземной красоты.

Она совершенно голая.

Черные густые волосы подобраны сначала кверху, а потом заплетены в четыре толстых косы. На голове корона в виде сияния из самоцветных камней. Две косы висят по обе стороны лица, как рама, и спускаются на пышную грудь; две другие косы висят вдоль спины. Ожерелье и пояс на бедрах также из самоцветных камней. Лодыжки ног обвивают изумрудно-сапфировые змейки, положив головы на ступни.

В руке у ней бесценный голубой лотос.

Драгоценные камни ее наряда блестят и переливаются, но лучше их блестят черные большие глаза. Это чудные, огромные звезды! Коралловые губки плотно сжаты. Линии лица и тела так чисты, так безукоризненны, так прекрасны, что все сокровища Голконды[97] не стоят их!

– Кто ты, прекрасная из прекрасных? Будь ты небожительница или исчадие ада – мы твои верные рабы. – И под влиянием опьянения становимся на колени.

Чудное видение улыбнулось и, тихо скользя, приблизилось к нам. Белая ручка поднялась, и голубой лотос прикоснулся к левому плечу каждого из нас. В ту же минуту мы потеряли сознание.

Нас привел в себя адский шум, визг, стоны, завывания. Мы лежим связанными посреди зала с черными колоннами, и вокруг нас беснуются желтые дьяволы. В них мы без труда узнали индийских фанатиков, факиров: нечесаные, всклокоченные волосы, испитые лица, тела, покрытые ранами и струпьями. При красноватом свете факелов, в клубах черного дыма, они были истинными представителями ада.

– Богиня оскорблена! Жертву, жертву, да прольется кровь нечестивцев! – можно было разобрать среди визга и стона.

Нас повлекли куда-то; наступила полная тьма.

Опять замелькали факелы, и скоро свет их позволил разглядеть другую картину.

Ужас сковал нас! Перед нами – страшная богиня Бовами… Сомневаться мы не могли.

Грубо высеченный из темного мрамора истукан женщины. На черной шее у ней ожерелье из белых человеческих черепов; пояс состоит из бахромы ног и рук – тут есть черные, желтые и белые, большие и маленькие – видимо, руки детей и женщин. И все это свежие, не успевшие еще разложиться!

Огромная ступня богини попирает человеческую голову, и в этой голове мы узнаем голову нашего солдатика, якобы унесенного тигром; из израненного тела бегут струйки крови, омывая подножие кровожадного идола. Тело еще содрогается последними судорогами.

– Жертву, жертву! – кричат кругом, и через мгновение мы совершенно обнажены.

Смерть неизбежна.

Но какая смерть! Бесславная, постыдная, у ног омерзительного истукана, от ножа фанатика!

Судьба.

Мы лежим рядом: я грызу потухшую сигару, Джемми молчит.

К нам подходит высокий худой брамин. На голове золотой обруч, белая одежда в виде хитона подпоясана шнурком, в руках широкий жертвенный нож.

Закрываю глаза.

Вдруг наступает мертвая тишина. Жрец, с высоко поднятой рукой, где зажат страшный нож, откинулся назад, на лице изумление и страх. Еще минута – и нож со звоном катится по полу.

Жрец, а за ним и все остальные падают на колени с криком: «Избранники, избранники!»

Нас осторожно поднимают, развязывают, завертывают в мягкие шелковые одежды и несут прочь.

Вот мы на ложе из душистых лепестков роз; вокруг носятся волны курений. Музыка сладостно звучит.

Перед нами прежняя красавица, но при блеске огней это не живая женщина, а статуя.

Вокруг нее целый хоровод прекрасных молодых женщин: это баядерки храма. Ноги и руки украшены браслетами, звон которых мелодично звучит в ушах. Одежда их, только из одних тонких цветных покрывал, еще больше усиливает впечатление наготы.

Они пляшут, они подходят к нам и подают янтарные кубки с питьем. Как вкусно, как освежительно оно! Это напиток богов.

Нас окружают, ласкают, увлекают в танцы. Нам вновь подают вино, дарят поцелуями…

Жрец, с высоко поднятой рукой, где зажат страшный нож, откинулся назад, на лице изумление и страх

– Господин капитан, господин капитан!

Открываю глаза. Передо мной вестовой.

– Господин капитан, приказ от командира. – И он подает мне пакет.

Не могу опомниться, сажусь.

День. Моя спальня. Вот и гамак Джемса: он спит спокойно.

Открываю пакет: приказ о выступлении через несколько часов.

Наконец соображаю. Сон.

– Джемс, Джемс, выступление, вставайте, пора, – бужу я товарища.

Джемс вскакивает и изумленно смотрит на меня.

– Фу ты, черт, ведь это сон! – наконец произносит он. – Наверное, сигары вчера были с опиумом, ну и сыграли они со мной шутку!

Я начинаю расспрашивать.

Джемс рассказывает «мой» сон.

И когда в середине я его перебиваю и продолжаю рассказ, он стоит с открытым ртом от удивления и спрашивает, откуда я знаю «его» сон. Дело мало-помалу выясняется: мы видели один и тот же сон до мельчайших подробностей.

Вопрос: возможно ли это?

Наскоро отдав приказание готовиться к походу, мы бросились осматривать стену храма, ища бокового хода. Но стена была совершенно гладкая, не только хода, даже трещины не было.

Осмотрели храм изнутри за колоннами.

Ничего. Много колонн с хоботами слонов, но ни малейшего признака лестницы…

– Ну а ваш кошелек? – вспомнил Джемс.

Ищу в карманах, на столе, всюду: нет. Спросили денщика, и он подал пустой кошелек, поднятый в зале пиршества одним из слуг.

Вскоре забил барабан, и пришлось оставить храм, сделавшийся для нас очень интересным.

Капитан Райт замолчал.

– И это все? – спросил кто-то из гостей разочарованно.

– Все или почти все, – ответил Райт. – Только через месяц, купаясь в море, мы с Джемсом увидели друг у друга вот это. – И он, сбросив тужурку, отворотил рукав рубашки.

Все присутствующие увидели на белом плече татуированный рисунок лотоса.

Рисунок безукоризненно изящен и прекрасного голубого цвета.

– Вы нас мистифицируете, капитан! – сказал старый гость.

– Помните условие: не просить объяснений, – сухо отрезал Райт и этим прекратил всякие расспросы.

II

Наступил день маскарада.

С утра все, и гости, и слуги, в хлопотах и волнении.

Хотя ночь предвидится светлая, так как наступило полнолуние, но все же в саду развешаны фонари и расставлены плошки.

Залы, и без того блестящие и нарядные, украшены зелеными гирляндами. Темная зелень дубов и елей еще ярче оттеняет белое электрическое освещение.

Во многих комнатах под тенью тропических муз, пальм и магнолий устроены укромные поэтические уголки.

Буфеты ломятся под тяжестью изысканных закусок и вин.

Маленькие киоски в виде индийских пагод[98], с шампанским, фруктами и прохладительными напитками, разбросаны всюду.

Над главным дамским буфетом красиво спускается флаг Америки. Голубое шелковое поле заткано настоящими золотыми звездами.

Зимний сад по приказу Гарри только полуосвещен, и для прохлады в нем открыты окна.

Смит и Миллер летают вверх и вниз, устраивая и отдавая последние приказания прислуге и музыкантам.

Кухни полны поваров и их помощников.

Гости тоже в волнении; каждый занят своим нарядом. Выясняется, что у одного все еще не доставлен костюм из города; у другого оказались узкими сапоги; доктор ворчит, что золотой шнурок «дважды рожденного» недостаточно толст. Парикмахер и портной завалены просьбами; их рвут на части…

Гарри тоже озабочен: он примеряет костюм набоба. Райт сидит перед ним в кресле с сигарой, а Джемс с усердием хлопочет возле Гарри.

– Отлично, отлично, ты настоящий раджа! Теперь бы вокруг тебя штук десять «нотчей», индусских танцовщиц! – восклицает он.

– А по-моему, не мешало бы побольше бриллиантов и вообще камней на тюрбан и на грудь, – говорит Райт.

– Это правда, – соглашается Гарри, – но где взять теперь?

– Постой, ты, Гарри, не открывал шкатулку, что стояла в шифоньере в комнате умершей невесты, помнишь, ту, что мы видели в первый день приезда в Охотничий дом? – спросил Джемс. – Она была тяжела, и в ней, вероятно, дамские украшения.

– А ведь ты, пожалуй, прав, Джемми, пошли сейчас же за ней Смита.

Сказано – сделано.

Смит отряжен; через полчаса шкатулка привезена. Что за чудная, тонкая работа!

Но молодым людям не до красот шкатулки; они спешат открыть ее. Но открыть нельзя: крышка крепко сидит на своем месте, нет и признаков замка.

Гарри вертит ее из стороны в сторону.

– Какая досада, что я раньше не подумал о ней и не призвал мастера! – сожалеет он.

– Ну, мастер-то едва ли бы что тут сделал: замка ведь нет, – говорит Райт и в свою очередь вертит шкатулку.

– Постой, постой, дай мне! – перебивает Джемс и берет ящик.

Он нажимает что-то, и крышка с мелодичным звоном открывается. Ура!

Увлеченные костюмом, ни Гарри, ни Райт не обратили внимания на то, что Джемс так легко открыл шкатулку. Им не пришло на ум спросить его, откуда он знает секрет замка.

Сам же Джемс только слегка сдвинул брови, что у него было признаком запавшей думы.

В шкатулке несколько отделений-этажей, и все они наполнены дамскими украшениями старинной художественной работы: тут кольца, браслеты, серьги, ожерелья и прочее, и все лежит на своих местах-выемках.

Порядок образцовый.

В одном из средних отделений не хватает ожерелья из каких-то коральков или бус. Осталась пустая ложбинка с ямочками. Да в нижнем этаже также большая пустота. Трудно определить, что тут лежало… Скорее всего, большой дамский гребень.

На месте его лежит тоненькая тетрадка, исписанная женским почерком.

Друзья ее рассматривают и не знают, на каком языке она написана.

– Должно быть, по-итальянски, – решает Джемс.

– Это дадим перевести Карлу Ивановичу, а теперь пора выбирать подходящие украшения, – спешит Гарри и кладет тетрадку на место.

Украшения выбраны, и наряд набоба сразу выиграл вдвое.

– Это в самом деле набоб, богач, увешанный драгоценностями, как индусский идол.

III

Вечер. Близко полночь. Бал удался на славу! Залы переполнены гостями.

Множество дорогих и интересных костюмов. Шелк и бархат всех цветов и оттенков. Кружева, ленты, бриллианты…

Вот гордая венецианская догаресса[99] в жемчужной шапочке и с длинным парадным шлейфом, который несет голубой паж.

Вот благородная испанка в черных кружевах и с огромным красным веером.

А вот и маленькая японская мусмэ[100] в расшитом цветами и птицами халатике.

Здесь турчанка в шелковых шальварах[101] и белой воздушной чадре[102].

А сколько боярынь, боярышень, полек, румынок и даже китаянок!

Кажется, все нации мира прислали своих лучших представительниц на этот пир.

Между костюмами мужчин преобладают домино.

Музыка гремит. Танец сменяет танец.

Хозяин, хотя и под маской, но всеми узнанный по богатству костюма раджи, внимателен и приветлив со всеми.

Всюду разбросанные буфеты-пагоды с шампанским, дорогими винами и фруктами не успевают удовлетворять желающих.

Уютные уголки под тенью пальм и муз, где розоватый или голубоватый свет фонарика располагает к излияниям любви, скрывают счастливые парочки.

Джемс, Райт и даже сам доктор ухаживают вовсю. Каждый выбрал даму по своему вкусу.

Вскоре после полуночи хозяин входит в главный зал под руку с новой гостьей.

Между публикой пробегает шепот одобрения. И правда, более красивую пару трудно найти.

Но кто она?

Раньше ее не видели, не заметить же ее было невозможно. Она так хороша!

Высокая стройная фигура, маленькая головка с пышными черными локонами, подобранными под большой гребень. Тонкое венецианское кружево заложено за гребень и прикрывает собою лицо вместо маски до самых глаз.

Глаза не скрыты от взоров окружающих. Они большие, черные, полные неги и страсти. Под кружевом можно рассмотреть правильные черты лица, коралловый ротик с белыми острыми зубками.

Незнакомка одета в голубое шелковое платье; материя старинная и фасон средних веков. На шее у ней нитка розовых кораллов. У корсажа пучок пунцовых роз. На пальцах дорогие кольца.

Она идет по залу с видом владелицы замка, едва отвечая на поклоны.

В глазах ее властная, притягательная сила.

Гарри совершенно очарован своей дамой. Он проходит с нею все бальные залы и подходит к главному буфету.

Но на все предложения любезного хозяина незнакомка отрицательно качает головкой.

Умоляя ее отпить из бокала шампанского, Гарри берет ее за руку.

– Боже, какая холодная ручка. Вам холодно! – И он торопливо отдает приказание затопить камин у себя в кабинете.

Кабинет, спальня и уборная хозяина – почти единственные комнаты в этом этаже, закрытые для гостей.

Музыка играет веселый вальс.

Гарри делает несколько туров со своей дамой. Она танцует превосходно, точно скользит по полу, отдаваясь в объятия своего кавалера.

– Довольно, – шепчет она, и Гарри тотчас же останавливается.

Джемс на другом конце зала занят усиленным флиртом с маленькой испанкой в желтой шелковой юбке; он в это время поднимает голову, и взгляд его падает на красавицу рядом с Гарри.

Он слегка вскрикивает, и веер, который он выпросил у своей дамы, со стуком падает к ее ногам.

Кое-как проговорив «извините», Джемс бросается через зал к Гарри, но, пока он пробирается между танцующими, пара исчезла.

Он хочет бежать дальше… рука Райта его останавливает.

– Джемми, что с тобою? Ты бледен, как мертвец! – говорит капитан.

– Но это она, она, я узнал ее, пусти меня, – вырывается Джемс.

– Нет. Кто «она», говори, – властно приказывает Райт.

Та, в голубом платье, из Охотничьего дома.

Райт вздрагивает и бледнеет в свою очередь.

– Где она? – тревожно спрашивает он.

– С Гарри под руку, с Гарри, надо предупредить; я чувствую сердцем, Гарри грозит опасность, – взволнованно твердит Джемс, порываясь бежать.

– Да, ты прав; надо искать, надо узнать, кто она! – решает Райт.

Они обегают все залы, невежливо толкая танцующих, нахально заглядывают в уютные уголки, прерывая жаркие признания. И уже готовы спуститься в сад, как Райту приходит на ум спросить камердинера: «Где господин хозяин?»

– Мистер приказал затопить камин в кабинете; вероятно, он там, – отвечает Сабо.

– Идем туда!

IV

Между тем Гарри, окончив вальс, повел свою даму к двери кабинета.

– Я сейчас вас согрею, – шептал он, – там топится камин, и никто туда не войдет.

Его тешила мысль остаться наедине с красавицей и упросить ее снять кружево с лица.

Лакей распахнул перед ними двери кабинета.

«Сейчас я увижу ее рядом с собою, – подумал Гарри, – зеркало висит как раз против двери».

Они входят. Что за странность: Гарри видит себя в зеркале, но одного; рядом нет ничего; видно только, как лакей закрывает дверь.

Прежде чем ошеломленный Гарри мог что-либо сообразить, спутница увлекает его на низенький диван, кладет себе под руку мягкую подушку. Она это делает с таким видом, точно бывала не раз в этой комнате.

Грациозным движением вытаскивает розовую сердоликовую булавку и откидывает кружево.

Если через кружево она казалась красавицей, то теперь она была еще лучше.

Гарри позабыл весь мир: он соскальзывает с дивана на ковер, к ногам красавицы, и кладет голову на ручку дивана.

Дама наклоняется низко-низко; Гарри чувствует одуряющий запах лаванды и неизъяснимую сладкую истому. Глаза сами собой закрываются.

Он сознает, как сквозь сон, что холодные пальчики с острыми ногтями ищут расстегнуть ворот его костюма…

«Сейчас я увижу ее рядом с собою, – подумал Гарри, – зеркало висит как раз против двери»

Вдруг дверь с шумом открывается: это Райт и Джемс, вопреки настоянию лакея, входят в кабинет.

Женщина поднимает голову, и взгляд, полный злости и ненависти, на минуту останавливает молодых людей.

Она встает, а Гарри безжизненно падает на ковер. Он в глубоком обмороке.

Райт бросается к незнакомке, чтобы задержать ее; но уже поздно. Она у двери, портьера скрывает ее.

Друзья, не зовя слуг, освещают и обыскивают все: спальню, уборную – никого. Все двери заперты и заложены изнутри.

Гарри кладут на диван и приводят в чувство. Первое его слово о красавице.

Райт старается уверить его, что он ошибся, что душный воздух зал был причиною его обморока.

– Полноте, я отлично все помню. Она была здесь; вот и подушка, на которую она опиралась; вот и ямка от локтя.

Затем он быстро нагибается, что-то поднимает и с торжеством, показывая розовую сердоликовую булавку, восклицает:

– А это что? Вы и теперь будете отрицать ее существование! И какая у вас цель? – И ревность, горячая ревность загорелась у него во взгляде.

– Полно, Гарри, только не это! – вскрикивает Райт.

– Мне одно странно, – продолжает Гарри, – когда мы вошли, я не видел ее в зеркале, хотя она и была рядом со мною.

При этих словах Джемс вздрагивает и испуганно смотрит на Райта.

– Все это мы разберем после, а теперь нельзя оставлять гостей одних, – благоразумно замечает капитан.

Гарри послушно поднимается, и все выходят из кабинета.

Джемс берет капитана под руку и шепчет ему:

– А мне эта история не нравится; тут что-то неладно… И скажи ты мне, где я ее до этого видел? А то, что я уже однажды видел ее, это несомненно… А заметил ты странность, – продолжал Джемс. – В спальне Гарри, на обеих стенках его кровати, есть знак пентаграммы? Видел ты его?

– Пентаграммы? Ты хочешь сказать о том каббалистическом знаке пятигранной звезды, что, по преданию, в Средние века употребляли как заклинание против злых духов?

– Ну да, – подтвердил Джемс. – Неужели Гарри сам велел их приделать к спинкам? Я ясно рассмотрел: они не входят в рисунок кровати, а помещены сверху.

– Не вижу тут ничего особенного, – сказал спокойно Райт. – Знак пентаграммы, видимо, почему-то был любим бывшим владельцем замка. В вещах, перешедших к Гарри по наследству, он часто встречается, и я видел золотую цепь, на которой висит знак пентаграммы из чистого золота, усыпанный бриллиантами. Вещь в высшей степени художественная, и Гарри сказал, что она нравится ему больше всех остальных вещей и что носить ее он будет охотно.

– Райт, мне необходимо сегодня же говорить с тобою, – заявляет Джемс.

– Хорошо, когда проводим гостей. Смотри, к тебе идет твоя испанка.

– А ну ее к черту, не до того теперь! – ворчит Джемс.

Веселье, ничем не нарушаемое, царит в залах; гости по-прежнему танцуют, пьют, любезничают. Только хозяин стал холоднее; он не замечает ни страстных взглядов, ни вздохов, ни милых улыбок, которыми щедро дарят его красивые и некрасивые особы женского пола.

Он молча бродит по комнатам.

Красавица в голубом платье как внезапно появилась, так внезапно и исчезла, унеся с собою и веселье хозяина.

Джемс тоже потерял охоту к флирту. Он хотя и ходит под руку со своей дамой и говорит любезности, но, видимо, думает о другом и сильно озабочен.

Испанка, не зная, как вернуть к себе внимание своего кавалера, предлагает пройтись по саду.

Они спускаются. Сад красиво освещен, но довольно свежо, и публики немного.

Подходят к обрыву. Долина залита лунным светом, под ногами блестит озеро.

– Как странно, – говорит испанка, – погода ясная, а по скале тянется полоса тумана.

И правда: с середины горы, кверху, поднимается столб белого светящегося тумана; он ползет выше и выше и пропадает в соседних кустах.

– Если б я не была с вами, – шепчет нежно испанка, прижимаясь к Джемсу, – я бы боялась этого тумана: в нем точно кто-то есть.

Как будто в подтверждение ее слов, из кустов выходит женщина в белом платье и легкой поступью направляется в замок.

Джемс и слегка упирающаяся испанка следуют за ней.

«Кажется, я не видел еще этой маски, – думает Джемс, – и она хороша, не хуже „той“».

В зале белую фигуру тотчас же окружает рой кавалеров и увлекает в танцы.

Белое легкое платье, как облачко, носится по залу. Золотистые локоны рассыпались по плечам, и их едва сдерживает венок из мертвых роз. Лицо плотно укутано газом, только большие голубые глаза ясно и ласково осматривают всех.

Маска имеет большой успех.

Но больше всех за ней ухаживает молодой корнет Визе, одетый словаком; он, как тень, следует за ней всюду. Да и она сама, видимо, выказывает ему предпочтение.

Так что понемногу кавалеры отстают, и словака с белой дамой предоставляют друг другу.

V

Начинается разъезд.

Гарри стоит наверху лестницы, откланиваясь и благодаря. Он уже без маски.

Залы мало-помалу пустеют; огни гаснут.

По комнатам быстро проходит молодой человек в костюме пажа и спрашивает лакеев, не видели ли его товарища, корнета Визе, в костюме словака – белая, широкая, с открытым воротом рубашка.

Одни не видели, другие заметили, как он проходил с дамой в белом платье, с цветами в волосах, но где сейчас – не знают.

Паж еще раз пробегает темные уже залы. Визе нет.

«Амурничает в зимнем саду!» – проносится в голове товарища, и он спешит туда.

В саду все погашено, и он освещен только светом луны через огромные зеркальные стекла.

При изменчивом и неверном свете предметы принимают какие-то неясные и сказочные очертания. Листья пальмы образуют хитрый узор; темный кактус выглядит чудовищем; филодендрон протягивает свои лапы-листья и точно хочет схватить; вот там в углу, под тенью большой музы, точно раскинулось белое легкое платье; а здесь от окна по песку тянется белая полоса, точно вода.

– Визе, тут ли ты? – окликает паж.

Тихо.

«Фу, как тут сыро», – думает паж, и в самом деле, из темного угла к дальнему открытому окну плывет полоса тумана. Она колеблется и от ветра и лунного света странно меняет очертания; в ней чудятся то золотистые локоны, то голубые глаза… Туман уплывает в окно.

– Визе! – еще раз окликает паж.

Из-под листьев большой музы раздается стон. И то, что паж принял за белое дамское платье, оказывается белым костюмом словака.

Визе лежит на полу и болезненно стонет.

– Что с тобой? – Ответа нет.

Испуганный паж бросается в комнаты за помощью и возвращается в сопровождении доктора, Райта и слуг. Приносят свечи.

Визе поднимают и усаживают на садовую скамейку. Он бледен и слаб.

На участливые расспросы товарища вначале он молчал, а потом рассказал какую-то сказку. Он много танцевал, много пил, затем устал и пошел отдохнуть в зимний сад вместе с дамой в белом платье.

Тут он объяснился ей в любви, и она дала согласие на поцелуй.

Газовый шарф был снят. Но когда он наклонился к ее лицу, она так пристально смотрела ему в глаза, что он растерялся и не мог двинуться с места.

Дама закинула назад его голову и укусила его в горло.

Но ему не было больно, а напротив, такого наслаждения он никогда не испытывал!

С помощью товарища Визе поднялся и, раскланявшись, уехал в город.

– Натянулся-то паренек изрядно! пошутил доктор.

Когда отъехал последний экипаж, на востоке уже показались первые лучи солнца.

Все были так утомлены, что через час замок спал так же крепко и повсюду, как и в «Спящей красавице».

Джемс, желавший немедленно говорить с Райтом, похрапывал так же исправно, как и сам Райт.

VI

На другой день вечером все общество собралось в столовой.

Гарри был угрюм, несмотря на целую кучу писем и визитных карточек, выражавших благодарность и восхищение за вчерашний роскошный праздник.

Несколько более знакомых лиц явилось лично благодарить его.

– А слышали новость? – спросил вновь вошедший аптекарь, не успев даже и поздороваться. – Умер скоропостижно корнет Визе. Я был у него.

– Как, что, расскажите! – послышались вопросы.

Довольный общим вниманием, аптекарь начал:

– Вчера на балу с Визе приключился обморок.

– Обморок? А я и не знал, – сказал Гарри.

– Да, его товарищ, корнет Давинсон, нашел его без чувств в зимнем саду, – продолжал аптекарь. – Визе был выпивши и бормотал какую-то чушь. Но потом он оправился, и они прямо с бала поехали в лагерь, в офицерскую столовую. Там обильно позавтракали. Визе был здоров, хотя и очень бледен.

Собирались к часу ехать в город с визитами, но вдруг в двенадцать часов Визе объявил, что он так устал и так хочет спать, что не в силах держаться на ногах.

И правда, он очень ослабел, так что только с помощью Давинсона добрался до своей палатки и упал на постель.

Больше не суждено ему было с нее встать.

Перед вечером денщик нашел его мертвым. Лицо спокойное, даже радостное, а в кулаке зажата поблекшая мертвая роза-ненюфар. Надо думать, дорогое воcпоминание прошедшего бала, – с азартом ораторствовал аптекарь.

Все сожалели о покойном: корнет Визе был еще так молод!

Многие, в том числе и Гарри, спрашивали, когда похороны, и тут же условились поехать отдать последний долг усопшему.

Только Джемс и Райт угрюмо молчали…

Закурив сигары, они откланялись обществу и вышли в сад на обрыв.

– Ну что? – первый прервал молчание Джемс.

Райт молчал.

– Не прав ли я – дело неладно. Я едва ли ошибусь, если скажу, что участь Визе грозила вчера и Гарри.

Райт все молчал.

– Что ты молчишь, как истукан? – вспылил Джемс.

– А что ты пристал ко мне? Разве я что-нибудь понимаю в этой чертовщине? – огрызнулся Райт.

– Не сердись, голубчик, лучше подумай, что нам теперь делать, – просил взволнованно Джемс.

– Если б это были команчи[103] или туги – дело другое; а тут я ничего не понимаю, – хмурясь, ответил Райт.

– Но я ведь помню, что видел ее, но где, когда? А ведь видел, видел… – не унимался Джемс.

– Ты говоришь «она», а кто она? Дама в голубом платье, а что мы можем о ней сказать?.. Видение в Охотничьем доме и вчерашняя маска. Да, быть может, это совпадение! А если предположить, что мы видели ее призрак прежде, чем увидели ее самое? Разве ты не знаешь: «Есть много, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам!»[104] – задумчиво говорил Райт. – Но где тут опасность? – как бы про себя продолжал он.

– Где опасность? Вот в том-то и вопрос! А что опасность есть, это я чувствую, чувствую, – горячо убеждал Джемс.

– Да еще бы тебе не чувствовать опасности или преступления, на то ты и Шерлок Холмс, – засмеялся Райт.

– Ладно, посмотрим, кто будет смеяться последним! – сердито проворчал Джемс и, круто повернувшись, ушел в дом.

Райт еще долго сидел на краю обрыва, куря сигару за сигарой, машинально следя за колечками дыма, и тяжелое предчувствие томило его сердце.

VII

После бала прошла неделя. Веселая жизнь в замке плохо налаживалась.

Гарри с утра до вечера делал обещанные визиты, что очень утомляло и раздражало его.

Райт молчал, как истукан, а Джемс, всегда веселый и живой Джемс, просто переродился. Целые дни он сидел у себя в комнате, обложенный книгами и словарями. Причем он тщательно скрывал свою работу.

Только один Карл Иванович имел доступ в его комнату. Да и вообще за последнее время Джемс очень сдружился со стариком и много ему помогал в разборке архива и библиотеки.

Таким образом, на доктора и Смита легла вся забота о веселье замковых гостей. Они усердно устраивали облавы на коз и зайцев; ездили с гостями на вечерние перелеты уток; травили лисиц… и все, по обыкновению, кончалось обильными ужинами и вином, но все это было не то, не прежнее.

Рассеянность и какая-то нервность хозяина давали себя чувствовать.

Доктор часто ворчал себе под нос:

– И что это с Гарри, влюбился, что ли, он на балу? Да в кого? Говорят, была какая-то красавица в голубом платье. Не она ли? – соображал толстяк.

Был у доктора и пациент – молодой поденщик, но он не доставил доктору много хлопот: захворал ночью, а к закату солнца и умер.

На вопрос Гарри о причине смерти доктор ответил:

– А черт его знает, точно угас!

В деревне также было два случая смерти и также почти внезапной.

Но так как умирали люди бедные, то никто на это и не обратил внимания.

В обоих случаях Джемс и Карл Иванович лично вызвались отнести помощь, пожертвованную Гарри.

Угнетенное состояние духа хозяина замка заразило наконец и гостей. От охот и поездок понемногу начали отказываться или уклоняться.

Доктор выходил из себя, не зная, как развлечь общество. Он предлагал то одно, то другое; устраивал кавалькады[105], карты, игру на биллиарде и так далее.

Он зорко следил за малейшими желаниями и нуждами гостей.

Что с вами? – обратился он однажды к молоденькому мальчику Жоржу К. – Вам что-то нужно? Не стесняйтесь.

– Я бы хотел другую спальню, – стыдливо сказал мальчик.

– Почему? – осведомился доктор.

– Видите ли, моя… моя очень холодна, – сказал, краснея, Жорж.

– Холодна летом? – удивился доктор, но, видя, что Жорж покраснел еще более, проговорил: – Хорошо!

Вечером он увел Жоржа к себе в комнаты и начал расспрашивать:

– Вы не стыдитесь, мой милый, доктору, что духовнику, все можно сказать.

– Ах, доктор, как я вам благодарен, но мне, право, неловко, – бормотал мальчик.

– Смелее, смелее, видите, я курю и на вас не смотрю, – шутил доктор.

– Еще там, в деревне, в гостинице, она приходила ко мне, – начал Жорж.

– Кто «она»?

– Она, красавица с черными локонами и большим гребнем…

– Ну, дальше, – поощрял доктор.

– В Охотничьем доме она опять была у меня и оставила голубой бант, вот этот. – И Жорж вынул из кармана голубой шелковый бант.

Доктор взял его и, рассмотрев, весело захохотал:

– Жорж, милый, да ведь это тот самый бант, который наш повеса Джемми преподнес вам в день осмотра замка. Припомните.

– Но я же бросил его, – пробормотал мальчик.

– Что из этого, кто-нибудь из слуг видел шутку Джемми и отнес бант в вашу комнату. У нас очень строго следят за чужими вещами, – проговорил доктор, – мистер Гарри в этих случаях неумолим.

– Не знаю… быть может… вы и правы, доктор, но… – И Жорж замолчал.

– Ну а еще видели вы ее?

– Да, видел.

– Как, где, когда? – торопил доктор.

– Вчера, в моей спальне. Она еще похорошела и говорит, что любит меня и даст мне счастье, – совсем застыдившись, проговорил Жорж.

Доктор молчал.

– Она даже обняла меня и хотела поцеловать, но потом раздумала и спросила, зачем я ношу вот это, – и при этих словах Жорж показал черные мелкие четки с крестиком. – Это благословение бабушки: она привезла их из Рима, – пояснил он. – А еще она обещала подарить мне розу.

– А потом что было? – спросил заинтересованный доктор.

– А потом… потом я уснул, – сказал конфузливо Жорж. – Мы так много играли в этот день в лаун-теннис[106], и я был очень уставшим, – прибавил он.

– Знаете, Жорж, ложитесь сегодня у меня в кабинете на кушетку, на которой сидите. Спальня у меня рядом, и дверей нет, а только одна портьера. Так что мы, не стесняя один другого, будем спать как бы в одной комнате.

Жорж, судя по его виду, с радостью согласился.

Приготовили постель.

Доктор, по обыкновению, запер дверь на ключ и ушел в свою спальню.

Он, благодаря кочевой, полной приключений жизни, привык спать чутко, и вот среди ночи ему послышались шаги и подергивание двери, ключ от которой лежал на его письменном столе.

Доктор живо встал и заглянул за портьеру.

Жорж стоял у двери и старался ее открыть. Глаза его были плотно закрыты.

– Э, да ты, голубчик, лунатик, – прошептал доктор. – Это интересно.

Жорж между тем вернулся к кушетке и лег на нее.

Доктор подошел к окну, отдернул занавесы и открыл одну половинку. Лунный свет наполнил комнату.

– Понаблюдаем! – решил доктор и уселся в кресло в своей комнате так, чтобы видеть кушетку и окно.

Жорж спал спокойно. Незаметно для себя уснул и доктор.

Рассвет застал доктора в кресле. Протерев глаза, он вспомнил приключения ночи и первым делом подошел к кушетке.

Жорж спал тихо и спокойно, на груди у него лежала свежая пунцовая роза.

Доктор взял ее, повертел и поставил в вазочку на свой письменный стол.

– Досадно, что я не видел, как он ухитрился вылезть в окно и спуститься в сад, а что он лунатик и ходит ночью – доказательство налицо, – бормотал доктор.

Доктор оделся и тогда уже начал будить Жоржа.

– А, это вы, доктор, как я рад!

Потом, поискав вокруг себя, Жорж спросил:

– А где же роза?

– Какая роза?.. – Доктор притворился непонимающим.

– Она была здесь, дала мне розу, вот такую же, как стоит на вашем столе, и велела снять вот их. – Он указал на четки.

– Полноте, Жорж, ни розы, ни красавицы не было. А дам я вам сегодня перед сном прием морфия.

«Не говорить же ему, что он лунатик!» – подумал доктор.

– А теперь нас с вами ждут к кофе. Торопитесь.

VIII

День прошел как всегда.

Вечером доктор уговорил Жоржа выпить снотворное, а сам все же решил караулить.

– Интересный субъект!

Жорж быстро заснул. Отворив окно и отдернув занавесы, доктор занял свой наблюдательный пост.

Чтобы не заснуть, как вчера, он начал курить. Дремота его одолевала, а потому клубы дыма становились все гуще и гуще.

И вот ему чудится через сизый дым, что в соседней комнате стоит женщина с темными волосами и розами на груди.

Хорошо рассмотреть он не может, дым клубится и перемещается, закрывая фигуру.

Что это? Она у кровати Жоржа, становится на колени, целует его…

На доктора напала слабость…

Наконец он очнулся. В комнате темно, луна уже зашла.

– Черт знает до чего докурился! До обморока, вот дурак, – шепчет он и в то же время слышит стон Жоржа. – Вот и парня, должно быть, закурил! – И он берет спички и зажигает свечу.

Жорж лежит на кушетке и по временам тихо стонет.

Доктор наклоняется и видит на груди, на рубашке, несколько капель крови. Тут же лежит судорожно сжатая рука, в которой крепко стиснут стебель алой, свежей розы.

Доктор стоит в недоумении… «Опять, значит, ходил, значит, обморок мой был продолжителен! – соображает он. – А кровь на рубашке, откуда она? Ну, это просто, ведь розы имеют шипы», – решает он.

Отобрав цветок, доктор запер окно и завалился спать.

Утром Жорж встал первым. Он был бледен, слаб и как-то рассеян. На вопросы доктора отвечал нехотя и уверял, что он вполне здоров.

Во время кофе из деревни принесли известие, что ночью опять скончался один рабочий.

Джемс и Карл Иванович всполошились и тотчас же собрались идти в деревню отнести помощь. Они просили Смита выдать ту сумму, какую назначает мистер Гарри в таких случаях.

Жорж К. попросил взять его с собою. Хотя и неохотно, но Джемс дал свое согласие.

Пошли. Дорогой не говорили, шли молча, каждый занятый своей думой.

В деревне им указали, где был покойник. Старая, покосившаяся избушка, беднота была страшная и глядела из всех углов. Усопший лежал на лавке.

– Отчего он умер? – спросил Джемс, передавая денежную помощь от владельца замка.

– Не знаю, сударь, лег здоровехонек, а не встал больше! Божья воля, – отвечала, заливаясь слезами, сестра покойного.

У вас, конечно, есть колодец, – принесите мне, пожалуйста, воды, – сказал Карл Иванович.

Женщина вышла.

В ту же минуту Джемс и Карл Иванович бросились к покойнику и приподняли ему голову.

Они оба ничего не сказали, а Жорж, о присутствии которого они забыли, заметил:

– Да у него на шее такие же ранки, как и у меня.

– Что? У вас ранки на шее? Покажите! – властно сказал Джемс, подходя к Жоржу.

Жорж поднял голову и показал две небольшие ранки с белыми краями.

Джемс и Карл Иванович побледнели хуже мертвеца, лежащего на лавке, они стояли молча, как пораженные громом.

Их заставил очнуться приход хозяйки с водой.

Даже не прикоснувшись к кувшину, они заспешили домой.

На обратном пути в замок они ловко выспросили Жоржа об его снах и о том, что он спит в комнате доктора.

O ранках он сообщил, что заметил их сегодня утром, что они не болят, а откуда появились – он и сам не знает.

Доктора дома уже не было, он уехал с большой компанией на рыбную ловлю, и довольно далеко, верст[107] за пятнадцать.

– Вернутся не раньше ужина, – докладывал слуга.

Карл Иванович и Джемс не запирались сегодня в библиотеке, а целый день провели с Жоржем К., не оставляя его одного ни на минуту.

Вечером к обществу неожиданно присоединился и сам хозяин дома, благодаря этому ужин прошел много веселее обыкновенного.

– Когда же вы, Карл Иванович, побалуете нас продолжением сказки о вампирах? – спросил Гарри.

Карл Иванович молчал.

– Неужели так-таки и нет никакой разгадки этой истории? – продолжал хозяин.

– И охота тебе, Гарри, вспоминать всю эту чепуху? – перебил Джемс. – Устроил бы ты, пока лето не прошло, Венецию на озере или сельский праздник, – добавил он, желая замять разговор о вампирах.

– А потом я опять должен буду делать визиты, – благодарю тебя, – сморщился Гарри.

– А кто тебе велит приглашать знать? Ты собери деревенских красавиц – это, пожалуй, будет еще интереснее, – сказал Райт.

– Вот идея так идея! – зашумела молодежь.

Посыпались проекты, предложения… Джемс не участвовал в их обсуждении – он был доволен, что отвлек внимание общества от разговоров о вампирах.

Устройство праздника решено было не откладывать в долгий ящик, а воспользоваться последними лунными ночами.

Когда все расходились по спальням, Джемс попросил у доктора разрешения зайти к нему выкурить сигару.

– Мне привезли новые, и я жду твоего мнения о них, – сказал он.

– Заходи, голубчик, я даже очень рад, но курить, извини, не буду. Вчера я докурился до обморока, а это доктору совсем не пристало.

– Как до обморока? – удивился Джемс.

– Хуже, до видений! – ответил доктор. – Надень халат и приходи, я расскажу тебе.

– Хорошо, сейчас.

IX

Жорж К. мирно спит на кушетке. Доктор и Джемс тихо беседуют в соседней комнате. Огня нет.

Комната Жоржа освещена луною, так как занавесы подняты и окно открыто. У доктора же совершенно темно, и только огонек сигары, которую курит Джемс, блестит крошечной звездочкой.

Доктор, тихонько смеясь, уже успел рассказать свое «видение» и сообщить товарищу и о лунатизме Жоржа, в котором он вполне убедился.

Джемс слушал молча, не спуская глаз с Жоржа.

– Ну, что же ты скажешь? – наконец спросил доктор.

– Тише, молчи, – чуть слышно прошептал Джемс.

Наступила жуткая тишина. Не прошло и пяти минут, как Джемс притронулся к руке доктора, точно приглашая быть внимательным.

На окне, ногами в сад, сидит женщина. «Кто из служанок замка смеет быть такой нахальной?» – думает доктор.

Красивая головка с высоко подобранными локонами не напоминает ни одной из них. Женщина оборачивается – положительно такое лицо не может принадлежать служанке. Как-то легко и незаметно ноги женщины оказываются уже в комнате.

Она встает. Пышное платье облегает стройную фигуру на высокой груди букет алых роз.

Вот она скользнула к кушетке, положила руку на голову Жоржа, склонилась к нему – он тихо, болезненно застонал.

Джемс вскочил и бросился в кабинет с явным намерением схватить незнакомку.

Она поднялась и пошла к нему навстречу, раскрыв объятия.

Она была ослепительно прекрасна. Впечатление портили только губы, красные, как свежая человеческая кровь.

Джемс остолбенел. Он рассчитывал преследовать, а она сама шла к нему! Еще минута – и она обнимет его и прильнет к нему этими красными кровавыми губами…

Жутко, и нет сил тронуться с места.

Она положила руки на плечи Джемса, но вдруг отдернула и с удивлением и с почтением на прекрасном лице прошептала:

– Простите, я не знала… я бы не осмелилась…

И она, как облако, качнулась в сторону, еще мгновение – и за окном мелькнуло ее платье, и все растаяло в лучах месяца.

Жалобный стон Жоржа привел в себя доктора и Джемса. Они оба подошли к кушетке.

Бедный мальчик лежал, раскинув руки и запрокинув назад голову. На шее ясно виднелись кровавые ранки, из которых еще и сейчас сочилась кровь.

Доктор хотел его разбудить, но Джемс остановил его:

– Зачем? Теперь он будет спать спокойно и безопасно.

Потом он повернул Жоржа на бок и укрыл его одеялом.

– А теперь каково твое мнение, доктор?

– Из твоего поведения я заключаю, что и у тебя была та же галлюцинация, что и у меня, – сказал доктор. – Это очень интересное явление. Видение…

– А это тоже видение, а не действительность? – спросил насмешливо Джемс, подымая и подавая доктору измятую и сломанную под самый корешок алую розу!

X

Назавтра Джемс собрал, как он выражался, военный совет.

Совет состоял из доктора, капитана Райта, Карла Ивановича и самого Джемса.

Заранее Джемс познакомил Райта с приключениями прошедшей ночи, а от него взял разрешение рассказать о видениях в Охотничьем доме.

Совет заседал в комнатах доктора, и после небольшого вступления Джемс торжественно произнес:

– Теперь вопрос: что мы должны делать? Опасность грозит каждому из нас, а главное – она грозит Гарри, нашему любимому товарищу, человеку, которому мы все так много обязаны.

– Джемми, ты хватил через край! Какая опасность может грозить Гарри? Он ведь не нервная женщина, чтобы испугаться привидения из тумана, – запротестовал доктор.

– Какая опасность? Да самая простая, – ответил Джемс, – опасность умереть.

– Что за чепуха! – пробормотал доктор.

– А ты исследовал ранки на шее Жоржа К.? От чего они, по-твоему? И опасны ли? – сыпал вопросами Джемс.

– Должен сознаться, ранки довольно странные, но отнести их к области болезней, а тем более опасных, уж извини, я не могу, – сказал доктор.

– А что ты скажешь, если у умершего на балу корнета Визе, нашего работника в замке и у трех поденщиков, умерших в деревне, были такие же ранки на шее? – продолжал Джемс.

– А кто их смотрел и кто тебе об этом сказал? – спросил доктор.

– Видели эти ранки мы сами, с Карлом Ивановичем, за тем мы и в деревню ходили, чтобы проверить свои наблюдения.

– Да, мистер Джемс говорит правду, – подтвердил Карл Иванович.

– Ну а какой вывод? – спросил доктор.

– А тот, что во всех пяти случаях смерти ранки были ее причиною, и не подоспей мы вовремя, бедный Жорж К. был бы также мертв.

– Помилуй, Джемми, что ты говоришь! – вскочил доктор со своего места. – Твои предположения…

– Я не предполагаю, а утверждаю, понимаешь, ут-вер-ждаю! Более того, виконт Рено, каменщик и слесарь погибли от той же причины, – серьезно сказал Джемс, – к сожалению, я не осматривал их шеи, но уверен, что ранки были и там…

Доктор озабоченно подошел к Джемсу и положил ему руку на голову.

– Жару нет, – прошептал он, – и пульс нормальный.

– Не бойся, голубчик, я с ума еще не сошел и не хвораю белой горячкой, – улыбнулся Джемс.

– Ну а если ты нормален, так говори же, черт тебя возьми, в чем тут дело, не строй из нас дураков! – разозлился доктор.

– Сиди и слушай, – приказал Джемс. – Итак, господа, у нас и в окрестности появилась смертность, и очень странная: люди умирают, заметьте, молодые и здоровые, почти внезапно, и единственный признак – две маленькие ранки на шее. Ранки эти, мы с Карлом Ивановичем их осматривали, кровоточивы и с белыми краями, можно сказать, точно обсосанные. Кто-то или что-то их наносит и выпивает кровь.

Доктор сердито передернул плечами.

– Теперь вопрос: кто это? – продолжал невозмутимо Джемс. – Объяснения надо искать в тех письмах и дневниках, что читал нам Карл Иванович в Охотничьем доме как сказки и о которых все уже давно забыли.

– Джемми, я не могу, – не выдержал доктор, – ведь знаменитый дневник учителя – не что иное, как бред сумасшедшего, он даже сам пишет, что на него надевали смирительную рубашку.

– Хорошо, ты прав, это сумасшедший, оставим его в стороне. Обратимся к письмам, – согласился Джемс. – Если ты их так же внимательно перечтешь, как это сделали мы с Карлом Ивановичем, то убедишься, что подобная смертность посетила уже здешний замок. И владелец замка прямо называет, что причиной были вампиры.

Доктор опять не выдержал:

– Джемми, Джемми, помилосердствуй, в наш двадцатый век – вампиры, эти средневековые сказки!

– Да, – прервал Джемс со строгим и холодным лицом. – Я утверждаю существование вампиров в наш двадцатый век. И эти письма – не средневековые сказки, а страшная, роковая действительность.

– Один раз уже поднимался вопрос, что письма эти писаны из здешнего замка, и был отвергнут уже по одному тому, что тогда они физически не могли бы быть в замке, – все еще защищался доктор.

– А разве ты не помнишь, что в последнем письме говорится о приезде друга в замок? – спросил Джемс. – Что для его приезда готовится лесной дом, лежащий у подножия замковой горы, и, наконец, что письма найдены Карлом Ивановичем в нашем Охотничьем доме. Не прост ли вывод, что адресат привез их с собой?

Доктор был сбит с позиции и молчал.

– Я думаю, вернее, я убежден, – продолжал Джемс, – что подпись Д. означает не Джеронимо, не друга, а просто Дракулу, то есть графа Дракулу, владельца замка.

– Но ведь у нас нет каменного гроба из Америки, ты сам говорил это, – опять возразил доктор.

– Ну и дался тебе этот гроб! А второй склеп, где похоронены только отец и мать, так называемый «новый склеп», разве он не стоит американского гроба? А обрыв, откуда видно озеро и куда доносится вечерний звон из деревни? А дамские комнаты в Охотничьем доме, приготовленные для невесты-итальянки? Помнишь: «Прощай, мечта и несколько тысяч дукатов»? А, наконец, японская шкатулка, разве это не та самая шкатулка римской императрицы, что Дракула купил для своей Риты? Ведь яблоко, вдвинутое в клюв птицы, открывает крышку. Это тебе может и Райт подтвердить, – торопливо сыпал фразами Джемс.

Райт усиленно молчал и курил.

Доктор, не находя поддержки, беспомощно смотрел на всех.

Молчание прервал Карл Иванович.

– В церковном архиве, – сказал он, – в книгах о похоронах эту местность два раза постигла эпидемия с большим процентом смертности, эпидемия в свое время не была определена врачами. Первый раз это было в год смерти молодой графини Дракула, а другой раз – много позднее.

– Ну а теперь эта эпидемия наступила в третий раз, как и почему – вопрос другой, но она наступила, опасность налицо, и мы должны, мы обязаны бороться с ней, мы должны спасти Гарри, себя, да и окрестное население вправе ждать от нас помощи! – пылко говорил Джемс.

– Все это прекрасно, Джемс, но кто же враг? – спросил доктор.

– Да говорю же вам – вампиры.

– А что такое вампир? Где он? И как с ним бороться, воля твоя, Джемми, я не понимаю, – печально произнес доктор.

Перевод книги

Что такое вампир, дает объяснение, до некоторой степени конечно, вот эта книга о ламиях, или живых мертвецах, – сказал Джемс, указывая на книгу в старинном кожаном переплете.

– А, да, это та книга, что подарил тебе Гарри, я знаю ее, – перебил Райт.

– Да, та самая. Мы с Карлом Ивановичем, по возможности, перевели ее. Говорю «по возможности», так как, надо сознаться, это чертовски трудно. Она написана старым латинским языком, с кучей специальных выражений, да и толкует о предмете для нас и так непонятном.

«Не мертвые», как она зовет их, для нас что-то необъяснимое, ненормальное. Но самое присутствие подобной книги на письменном столе владельца замка наводит на много мыслей и говорит само за себя.

– Ну а что ты почерпнул из этой книги? – нетерпеливо перебил доктор.

– А вот, сейчас, – сказал Джемс, – только повторяю, тут много нами еще не выяснено и даже не понято.

– К делу, к делу, – торопил доктор.

– Древние ламии – это такие существа, – начал Джемс, – вернее, это умершие люди, которые могут выходить из могил, являться живым и принимать участие в жизни. В большинстве случаев вмешательство это злобное и приносит несчастье.

«Не мертвые», вампиры, – это разновидность ламий. Они также встают из гробов и сосут живых людей.

Они могут жить века и чем дольше живут, тем становятся могущественнее. С каждой засосанной жертвой сила их растет, также растут и знания.

Они могут обращаться в некоторых животных: в кошек, в летучих мышей, в змей и так далее, могут окружать себя туманом или даже обращаться в туман. Любят лунные ночи и по лунному лучу плывут, как по реке.

Зубы у них длинные, острые, пальцы тоже длинные, с острыми ногтями, дающие им возможность ползти по отвесным стенам.

Чем сильнее вампир, тем он легче усыпляет жертву своим взглядом или прикосновением. Самый сильный человек под взглядом такого вампира делается совершенно беспомощным, никакая храбрость тут не поможет – человек засыпает против своей воли, и тогда он верная жертва вампира.

Вампир засасывает в один, в два приема, реже в три, четыре. Первый раз самый трудный: жертва боится и сопротивляется. Зато потом это легче, больной ждет и желает прихода мучителя…

Иногда вампир влюбляется, и тогда засасывание идет очень тихо, он наслаждается понемногу, сберегая дольше жизнь любимого существа.

В таких случаях жертва сама становится вампиром, в других же случаях – это редкость. Любовь всегда бывает между мужчиной и женщиной; засасывать же могут без различия пола и возраста. Но замечено, что предпочтение отдается детям и молодым людям.

Вампиры предпочитают ночи, особенно лунные, но могут ходить и даже сосать и днем, но это уже более сильные или же живущие давно.

Многие животные им подчиняются, но все их чуют и боятся, особенно их ненавидят лошади и собаки, эти друзья человека. Они точно угадывают в них врагов.

Самые могущественные вампиры могут управлять, до известной степени, конечно, явлениями природы, как то: ветром, тучами, туманом и так далее.

Слабая сторона всех вампиров – это та, что каждый из них должен иметь свой приют и лежать в нем в виде мертвеца в продолжение известных часов.

В эти часы они, то есть вампиры, в свою очередь, совершенно беспомощны, а потому и стараются тщательно скрывать свое убежище и даже иметь их по нескольку.

Убежище должно быть вблизи района похождений вампира, иначе он рискует, что роковой час застигнет его вдали от убежища. Заснуть же не в своем месте крайне опасно.

Старые, опытные вампиры могут вселяться в свои портреты, но это ненадолго.

При успехе в похождениях, то есть когда жертв достаточно, вампир молодеет и хорошеет. Только красноватый отблеск глаз и яркие, алые губы портят впечатление.

Если почему-либо вампиру приходится скрываться, как бы говоря, голодать, он бледнеет, сереет, делается малоподвижен и страшно зол.

Но все-таки он может по нескольку лет лежать прикованным к месту – благодаря заговору и разным заклинаниям – и все же оставаться, так сказать, живым. При первом же случае он ускользнет и вновь набросится на живых людей.

Время, когда вампир проводит в своем гробу, или, как это называется, «вампирический сон», определить трудно. Или сам автор книги не знает этого вполне, или мы с Карлом Ивановичем неправильно толкуем.

Только в этом вопросе много разноречий.

Быть может, для разных местностей и для разных субъектов, то есть для субъектов разной вампирической силы, оно различно.

Во всяком случае, оно вертится около восхода и захода солнца. Любимый же час вампиров – это двенадцать часов ночи.

У вампиров есть что-то вроде иерархии, они преклоняются перед сильнейшими. Но кто эти сильнейшие – опять не разберешь. В одном месте выходит даже так, что это древние боги, которым приносились человеческие кровавые жертвы.

Одно место можно перевести так: «Неповиновение или отбитие намеченной жертвы наказуется». Но как и кем – понять невозможно.

Есть, вернее, были в древние времена великие кровопожиратели, перед ними склоняются все вампиры, ламии и прочие живые покойники.

Узнать вампира легче ночью, чем днем. Ночью несвоевременность и неуместность появления часто указывает на его существование. Так, например, появление молодой женщины в спальне мужчины или наоборот.

Днем умных вампиров отличить очень трудно, они отлично имитируют живых людей.

Их главный признак: они ничего не едят и не пьют. Более внимательный наблюдатель может заметить, что ни при солнечном, ни при лунном свете они не отбрасывают тени. Кроме того, вампиры – большие враги зеркал. Они всегда стремятся их уничтожить. Это потому, что в зеркале не видно отражения вампира, и это выдает его.

Вот все или почти все, что нам удалось разобрать в этой книге.

Тут много рассуждений автора, примеров, но все это несущественно.

Главные же вопросы: когда вампиры более всего беспомощны и кому подчинены, – самые неясные, самые запутанные.

XI

Джемс кончил и замолчал. Молчали и все остальные.

Что же мы должны делать? – спросил доктор.

– Ясное дело, раз мы убедились в существовании вампира, мы должны найти его убежище и в часы его «вампирического сна», когда он беспомощен, уничтожить его. Это наш священный долг, – горячо проговорил Джемс.

– Ты прав, но как это сделать? – сказал Райт.

– Тут нам помогут письма графа Дракулы и еще кое-какие бумаги, мною найденные, – вмешался Карл Иванович.

– Джемми, ты уже признанный Шерлок Холмс, так подумай и скажи, что нам делать, мы будем тебя слушаться, – покорно предложил доктор.

– Спасибо за доверие, – поклонился Джемс. – Итак, я начинаю, – сказал он, немного подумав. – Из письма Карло, или графа Дракулы, мы знаем, что мать его была вампиром, а следовательно, и умерла от вампира.

Кто погубил ее – сказать нелегко. Быть может, это старый слуга из Америки, исчезнувший так таинственно; быть может, покойник, привезенный под именем дедушки графа; недаром же в ночь заболевания она видела старика-графа во сне – кто знает, быть может, это и не был сон. Можно предположить, что и змея имела тут свое значение. Я, по крайней мере, склонен думать, что слуга-американец и покойник в гробу – одно и то же лицо.

Меня самого очень сбивает то, что гроба, о котором так много говорится в письмах, не существует больше. Мы с Карлом Ивановичем внимательно обыскали весь склеп, и ничего подходящего там нет, – печально сказал Джемс. – Во втором склепе, открытием которого мы обязаны тебе, доктор, его тоже нет.

– Ты называешь «вторым склепом» тот, где я нашел мертвеца?

– Конечно, ведь в письме он прямо назван новым склепом, где похоронили графиню, и что он находится в горе.

Мне даже кажется, ты уж прости меня, – проговорил Джемс, протягивая доктору руку, – что ты явился невольным виновником нового появления вампира.

– Что за чушь! – вскричал доктор.

– Нет, ты последи за ходом моей мысли, – не унимался Джемс, – ведь до твоего несчастного приключения все было спокойно, мы не слышали о смерти кого-либо, а тем более о внезапной и ничем не объяснимой, а после твоего падения они посыпались как из рога изобилия: первым умер каменщик, унесший голову разбитой богини, а…

– Постой, постой, – перебил доктор, – ты хочешь сказать, что я открыл вход, быть может и заговоренный («Вот чушь-то я несу!» – пробормотал он про себя), и выпустил вампира, но ты забываешь, мой милый, что в склепе был другой путь через скалу. Через нее мог пройти не только твой вампир, но даже пролез целый человек, скелет которого мы и нашли.

В дневнике учителя говорится о девах с озера, а так как мы, – доктор принял комическое выражение, – не верим в дев с озера, а верим в вампиров, то, значит, они были свободны и до нас.

– Не смейся, доктор, – сказал Джемс, – в дневнике сумасшедшего много ценных указаний.

Я сопоставлял письма с дневником и пришел к такому выводу: мы читали вначале дневник учителя, а затем письма, тогда как хронологический их порядок как раз наоборот. Вначале явилась графиня-вампир, а затем уже погиб учитель. Такой порядок событий подтверждается еще слугою Петро.

Молодой граф Дракула часто в своих письмах упоминает о старом Петро, из них же мы знаем, что он ушел на богомолье.

Если предположить, что он вернулся в то время, когда молодой граф с женою или невестой покинул замок, хотя бы из страха перед вампирами…

Карл Иванович хотел вмешаться в разговор, но Джемс не дал ему и рта разинуть, а с азартом продолжал:

– Замок был заброшен и остался пустым, а Петро поступил в церковь звонарем, делал кресты и сажал чеснок. Это вполне логично.

Я думаю, что не ошибусь, если предположу, что скелет, найденный нами в новом склепе, принадлежит не кому иному, как бедному сумасшедшему учителю, Петру Доричу.

Его дневник обрывается на том месте, что он идет куда-то в гору на свидание, а больничная запись подтверждает исчезновение сумасшедшего и бесплодные поиски его трупа.

Скелет был одет, как сам ты, доктор, сказал, в какую-то хламиду или халат – теперь ясно, это был больничный халат.

Про волосы ты тоже сам говорил: или обриты, или съела моль – теперь нет сомнения, были обриты, как и у всех сумасшедших.

– Гарри твоего же мнения, – перебил доктор, – он приказал похоронить скелет под именем Петра Дорича.

– Ну, вот видите, это только подтверждает, что я на правильной дороге, – сказал довольный Джемс. – Теперь дальше…

– Ты хочешь сказать, – опять перебил доктор, – что бедняк в припадке сумасшествия забрался через расщелину в склеп, там уснул под влиянием опиума, а затем от слабости, истощения, а быть может, и от голода и умер.

– Нет, я предполагаю несколько иначе: учитель в припадке забрался в склеп, и там наступила минута ясного сознания. Он понял не только ужас своего положения, но и ужас, который грозил всей его родной деревне. Он пожертвовал собой вампиру, но в то же время употребил какие-либо меры, которые легко мог знать от старого Петро, чтобы не выпустить больше вампира из склепа, и сам, как верный сторож, остался у входа в расщелину.

– Фу, как это поэтично! – не утерпел доктор.

– Я это только предполагаю, а не утверждаю, – немного сконфузился Джемс. – Может быть, было и так: Петро проследил учителя и заговорил выход из горы сам. Я не сомневаюсь, что он мог это сделать. Результат один: выход был заговорен, а вот мы своей неосторожностью открыли другой.

– Ну а теперь выводы, – продолжал Джемс, – мы установили, что вампир существует, мы знаем его убежище, знаем приблизительно часы его «вампирического сна», вернее говоря, его беспомощности, и мы должны его уничтожить!

– Да, уничтожить! – повторили все.

В ту же минуту раздался сильный стук и звон разбитого стекла.

Присутствующие невольно вскочили на ноги.

– Что это?

Оказалось, стукнула одна из створок открытого в сад окна и от сильного удара вылетели все стекла.

– Верно, от ветра, – сказал Карл Иванович.

– Помилуйте, Карл Иванович, да ни один лист в саду не шелохнется! – вскричал Джемс. – А мы попались, как глупые мальчишки, нас подслушали. Итак, надо спешить!

Сегодня же я еду в город, – заявил Джемс, – и привезу что надо, а завтра в час заката солнца спустимся в склеп, откроем гроб и мы с Райтом вобьем осиновый кол в сердце прекрасной графини.

Пока же мы должны охранять жизнь Гарри и маленького Жоржа К. Первого передадим капитану и в помощь ему предоставим доктора, а второго буду караулить я сам. Посидеть на окне в летнюю ночь очень приятно, а два-три часа сна после восхода солнца для меня совершенно достаточно. Сегодня же во время моего отсутствия за Жоржем понаблюдает Карл Иванович. Итак, на борьбу, господа! – закончил торжественно Джемс.

– Мы с тобой, – ответили остальные.

– Мужайтесь, мы будем победителями, – продолжал Джемс.

– Почему ты так уверен? – спросил Райт.

– Среди ночи серебристый голосок мне твердит: «Боритесь, я вам помогу», – ответил Джемс.

– Ну а мне тайный голосок твердит: «Есть хочу!» – серьезно добавил доктор.

Все засмеялись, и настроение сразу переменилось.

XII

На другой день, отказавшись под каким-то предлогом от увеселительной прогулки, Джемс с друзьями отправился к склепу. Время было за час до захода солнца.

На ступенях, у ног статуи, нашли приготовленные Джемсом инструменты: лом, кирки для отбивания кирпичей, щипцы для отвинчивания гробовой крышки, осиновый кол, фонари. Статуя была отремонтирована и стояла на своем месте, с большим трудом ее сняли, с еще большим трудом открыли подъемную дверь. Джемс с фонарем спустился первый, за ним остальные.

В склепе была полная темнота, так как расщелина в скале была тщательно заделана. Когда осветили стену, где, по словам доктора, надеялись увидеть белую мраморную доску с надписью «Здесь покоятся Фредерик и Мария из древнего и знаменитого рода графов Дракула», то остановились, пораженные.

Вместо белой мраморной доски чернело два углубления. Гробы же исчезли!

Доктор протер глаза. До сих пор на все затеянное он смотрел как на шалость школьников, теперь впервые он почувствовал холодок в сердце. Разве не сам он, своими собственными глазами, видел мраморную доску, да вот она и стоит в углу. Где же гробы? Кто и зачем мог их взять?

– Опоздали! – проговорил Джемс, и голос его сорвался.

Молча выбрались из склепа и всё привели в порядок.

Все как-то почувствовали нешуточность предприятия и невольно молчали.

Первым очнулся Джемс:

– Вперед наука: не говорить в таких местах, где легко могут подслушать. Лучше всего говорить на закате солнца, как сейчас. Дело осложнилось, приходится искать.

– Странно, однако, то, что без ведома Гарри такие вещи не делаются, а прежде он не имел от нас секретов, все его распоряжения были нам известны, – задумчиво прошептал доктор.

– А главное то, что если он умолчал, то спрашивать его нетактично, да и чем объяснить, что мы спускались в склеп, – прибавил Джемс.

– Стойте, тут без Смита не обошлось, а я его приструню, – оживился Джемс.

Но Джемс ошибся; на этот раз дело оказалось не так просто.

Смит был занят устройством ночного праздника на озере и пропадал по целым дням.

Наконец Джемс поймал его. Но на окольные вопросы управляющий отвечал или уклончиво, или шутливо, а на прямой запрос серьезно сказал:

– Обратитесь к мистеру Гарри, я же ничего сказать не могу.

Джемс сообщил о своей неудаче товарищам, и было решено пока молчать.

XIII

Карл Иванович принес Джемсу пачку бумаг: тут были большие листы в виде писем, были небрежно оторванные полулистики и клочки, сложенные треугольником, как складывают маленькие записочки.

– Это я собрал по столам в Охотничьем доме, – сказал старик. – Как по почерку, так и по подписи на некоторых, они писаны молодым графом Дракулой и, видимо, посылались его другу в лесной дом. Тут много пустых, вроде приглашения к чаю или завтраку, но, как кажется, есть и интересные. Вот, мистер Джемс, посмотрите их, вот хотя бы этот.

Библиотекарь обратил внимание Джемса на большой, кругом исписанный лист, даты на нем не было.

Джемс начал читать про себя:

«Прежде всего, я должен благодарить и извиниться перед тобой, мой дорогой: вместо отдыха и спокойных занятий я втянул тебя в наши печали и заботы. Но что поделаешь? Трагическая смерть Франчески выбила нас из колеи, и Рита совсем не спит по ночам.

Мой старик посоветовал перемену места. Вот и пригодились отделанные комнаты! Надо прислать только, так сказать, „текущий инвентарь“ из кружев, лент, цветов и т. п. Лючия обещала все это устроить. Уж извини, знаю, что вашему брату, ученым, бабы одна помеха.

Надеюсь, „переселение народов“ будет недолгим, как только Рита оправится, я переведу ее обратно в замок и при этом переменю помещение, чтобы ничего не напоминало ей об ужасах, которые она пережила.

Мне до сих пор не удалось тебя спросить, что ты думаешь об этом случае и как ты объясняешь все происшествие?

Старик мой все, конечно, толкует в духе вампиризма, но с тех пор, как ты меня образумил и доказал ненормальность его умственных способностей, я с ним согласиться не могу, а все же во всей истории есть что-то ненормальное, нелогичное, так сказать…

Почему, например, умершую Франческу нашли у кровати Риты на полу, при этом волосы ее и весь ночной туалет были в полном беспорядке, точно она выдержала перед смертью какую-то страшно тяжелую борьбу? На лице и груди ее виднелись ссадины и синяки.

Можно подумать, что кто-то нечеловечески сильный раздавил или задушил ее, как муху. Заметил ты, что в ее мертвых, широко открытых глазах застыл ужас, а губы были сжаты с какой-то страшной решимостью?

С нее можно бы написать мученицу первых веков христианства или портрет человека, „положившего жизнь свою за други своя“[108].

Если она погибла в борьбе, то с кем и за кого? Эту тайну она унесла с собою в могилу.

Я забыл попросить тебя не расспрашивать Риту об этой ужасной ночи. Ясно, она пережила что-то страшное, но не хочет или не может сказать. При малейшем намеке она бледнеет и трясется.

Представь, если Франческа была больна и в припадке билась у ее постели. Тут и более крепкий человек, чем Рита, мог бы упасть в обморок.

Да я, кажется, никогда в жизни не забуду того ужасного крика, когда она очнулась и увидела труп у своих ног.

Старик убежден, несмотря на то что в окрестности все спокойно, что смерть Франчески – дело рук вампира.

Дескать, он убил ее, буквально убил, а не засосал за то, что она помешала ему наслаждаться кровью, а быть может, и любовью Риты.

По мнению моего старика, бедная девушка погибла, защищая свою подругу.

Конечно, Рита многое могла бы тут прояснить, но я еще раз убедительно прошу тебя не расспрашивать ее. Пусть она сначала успокоится. А твое личное мнение я бы очень и очень хотел знать.

Распорядись, голубчик, поставить кушетку посредине комнаты, около – столик или этажерку для цветов и книг.

Букет розанов каждое утро я уже распорядился доставлять к вам.

Любимая канарейка Риты также прибудет в лесной дом, и я боюсь, что эта певунья обеспокоит тебя больше, чем моя бедная, бледная голубка. Она стала такая молчаливая и печальная! О свадьбе я не смею и заикнуться.

И скучно же мне будет одному!

Утешусь тем, что большую часть дня буду проводить у вас.

Сегодня свежо. Распорядись протопить печи и даже камин. До вечера.

Д.»

– А вот и еще, – протянул Карл Иванович другой листок.

«Конечно, – снова читал Джемс, – я далек от мысли считать свою беседу такою же интересною, как твоя. Ты ведь великий ученый! А все же, говоря правду, мне неприятно видеть, что Рита, моя невеста, отдает тебе такое предпочтение. Как-никак, а мое положение становится смешным.

Пока Рита жила в лесном доме, мне ваши отношения в глаза не бросались, все было как-то естественно.

Не замечал, что ли, я их… или их правда не было. После своей летаргии или обморока, как хочешь назови, Рита страшно переменилась.

У ней каждый день новые капризы: три или четыре часа во время заката солнца она сидит одна, да притом еще тщательно запирается.

Обедать и завтракать со всеми она также отказалась. Ей подают отдельно, в ее комнате, и я часто вижу, что блюда уносят почти нетронутыми. Она наотрез отказалась, чтобы Лючия жила около нее. „Будет с меня и одной Цецилии“, – говорит она, не соображая, как обижает этим бедную девочку.

Несмотря на эти ненормальности, Рита заметно поправилась: бледность и вялость исчезли, она так же свежа и розова, как розы на ее груди.

Даже смерть одного за другим обоих итальянских лакеев, что сама же она привезла из Венеции, не произвела на нее никакого впечатления. И в том и в другом случае она только пожала плечами и отказалась сопровождать гробы на кладбище.

Ожидая тебя или собираясь в лесной дом, она еще больше оживляется, глаза ее сияют.

Со мной она холодно-вежлива, несмотря на то что я исполняю все ее желания.

Даже исполнил такое безрассудство, как оставить гроб посредине капеллы. Она к нему питает какую-то болезненную нежность и навещает его по нескольку раз в день.

Когда она очнулась после летаргии и я сообщил ей, что мы, считая ее умершей, заперли ее кабинет-салон и решили никогда туда не входить… и что в горе мы забыли взять оттуда канарейку и что теперь, когда все кончилось так хорошо, надо спешить спасти птичку, – она холодно отвечала: „К чему, оставь все по-старому“.

Вообще, я перестал ее понимать. Да и будь на твоем месте другой мужчина, дело много бы обострилось, и не ручаюсь, чем бы кончилось. Тебе же я верю и думаю…»

– Конца нет, – сказал Карл Иванович, видя, что Джемс вертит листок в разные стороны.

Затем Джемс взял первый попавшийся листик и прочел:

«Мне несказанно жаль, но я никак не могу быть сегодня у вас, мои милые. Альф, прошу тебя, проследи, чтобы хорошо натопили комнаты Риты и чтобы она сама не снимала теплой шали.

Она такая бледная и слабая, что у меня сердце обливается кровью.

Вчера я даже не решился попросить ее спеть.

На все мои вопросы твердит одно, что здорова, а „только очень холодно у вас в горах“. Доктора по-прежнему не хочет видеть.

Вот счастливая неожиданность, только что хотел отправить эту записку, как получил посылку из Парижа: прекрасную теплую накидку.

Закутай в нее Риту… Ну, право, хоть поздно, и на четверть часа, а я приеду, мне кажется, что красный плюш выгодно оттенит ее черные волосы и оживит бледное лицо. Кланяюсь.

Д.»

Прочитав письма, Джемс обратился к Карлу Ивановичу и спросил:

– А что вы сами думаете об этих письмах?

– Мне кажется, мистер, что вы ошиблись, предполагая, что граф Дракула выехал из замка. Скорее можно предположить, что друг его Альф приехал в лесной дом и почему-то туда же переселилась и невеста Рита.

Причиной могла послужить смерть m-lle[109] Франчески. Граф Дракула остался в замке и очень заботился о своей невесте. В этой куче записок часто говорится то о том, чтобы хорошо топить комнаты, то о перестановке чего-либо из мебели; высказываются заботы о свежих цветах, новых книгах, нотах и так далее.

Комнаты, несомненно, те две, что и посейчас стоят нетронутыми в Охотничьем доме. Даже красная плюшевая накидка, о которой вы читали в последнем письме, лежит до сих пор в ногах кушетки, той самой, что граф просит выдвинуть на середину комнаты.

Вы совершенно правы, Карл Иванович, я и сам оставил мысль о том, что граф покинул замок. Но что сталось с ним и другими? Здесь говорится о смерти Франчески и двух итальянских лакеев, значит, дух смерти царил в замке. Но не все же поголовно перемерли?

– А вы обратили внимание, что в письмах упоминается о летаргическом сне m-lle Риты? – ответил Карл Иванович вопросом на вопрос.

– Это что-то совсем смутное и непонятное, – сказал Джемс.

– Если вы перечтете весь ворох этих записок, как перечел их я, – продолжал Карл Иванович, – то, наверное, придете к тому же заключению, что и я, а именно: невеста была переселена из замка в лесной дом и занимала там известные уже вам комнаты.

Она все хворала: бледнела и слабела и наконец впала в летаргический сон, настолько сильный, что он был принят за смерть. Ее одели в любимые ею вещи, положили в гроб и отнесли в замок. Комнаты, где она жила, закрыли, чтоб никогда в них не входить, особенно ту, в которой она умерла, то есть ее кабинет-салон. Единственная дверь и та была скрыта шкапом.

Впопыхах там забыли канарейку, скелет которой мы и видели в клетке, а также и букет полевых цветов в серебряной вазе. Красная плюшевая накидка, лютня и прочее – все осталось на своих местах.

Надо предположить, что покойница очнулась в замке и начала быстро оправляться после болезни. Граф пишет: «Она свежа, как роза», «Рита порозовела, и слабость прошла» и так далее. Но в то же время она изменилась характером: сделалась своенравна и капризна, а главное – влюбилась в друга своего жениха.

Граф сильно ее ревнует и неоднократно выражает своему другу негодование и обиду.

Дальше события становятся более спутанными, видимо, между графом и его другом произошел разрыв.

Письма заменились записками, сухими и короткими, а потом и совсем прекратились.

Карл Иванович замолчал.

– Браво, Карл Иванович! – вскричал Джемс. – Я так рад, что ваши предположения совпадают с моими выводами. Это гарантия правды. Ну а дальше, что вы думаете?

– Дальше я думаю, – продолжал Карл Иванович, – что для замка наступила тяжелая пора: смертность как в нем, так и в окрестности сильно увеличилась.

Об этом говорят приходно-расходные книги замка, где на каждой странице есть расходы на похороны, а также и церковные записи в архиве церкви.

М-11е Лючия также умерла, как и m-lle Франческа, – похороны той и другой стоили больше тысячи гульденов.

Гроб для m-lle Риты стоил тоже очень дорого, но расходов на похороны я не нашел.

– Но куда же делись граф, Рита и друг Альф, не говоря об остальных? – перебил нетерпеливо Джемс.

– Эти вопросы, к сожалению, остаются для меня невыясненными, – печально сказал Карл Иванович. – Я разобрал и перечел все, что нашел в столах и шкафах замка и Охотничьего дома. Я перебрал и перетряс все книги и бумаги.

Правда, в божнице Охотничьего дома лежит старая Библия, ее я не трогал, да в ней, наверное, ничего и нет, – закончил старик.

– Постойте, есть еще письменный документ, вдруг сорвался с места Джемс, – я предполагаю, что это дневник Риты.

– Что вы, где же он? – заволновался в свою очередь Карл Иванович.

– Я его вам достану, он у Гарри, только, наверное, он писан по-итальянски, – грустно добавил Джемс.

– Это ничего не значит, я немного знаю итальянский язык, – сказал Карл Иванович, – и с помощью словаря сделаю вам перевод. Завтра праздник на озере, вот я и займусь переводом – благо в замке никого не останется, и я буду вполне свободен.

Джемс от души поблагодарил Карла Ивановича и пошел добывать ту тоненькую тетрадочку, что он видел в день маскарада в японской шкатулке с драгоценностями. Он был уверен, что это дневник невесты графа Дракулы и что в нем могут быть полезные сведения.

Праздник на озере

Праздник на озере возбудил общее любопытство и породил кучу разговоров.

Приготовления шли на широкую ногу: весь берег был покрыт сетью лампочек, фонарей и факелов.

Заготовлены смоляные бочки, бенгальские огни, несмотря на то что ожидался лунный вечер, вернее, ночь, так как луна всходила поздно.

Были раскинуты палатки для отдыха и для буфетов, также приготовили сухую площадку для танцев.

Площадку окружили столиками и стульями для желающих любоваться танцами. Тут же около, на возвышении, поставили бочку пива и над всем протянули веревки с маленькими флагами, как это делают китайцы в день праздника фонарей[110].

Приглашений не было.

Все, кто желал, могли явиться.

Хозяин и его гости решили надеть охотничьи костюмы и тем придать празднику вид простоты.

Нечего говорить, что большинство костюмов было специально заказано к этому дню.

В день праздника молодежь шумно волновалась и весело готовилась к вечеру.

Жорж К., совершенно здоровый, не отставал от других.

Сам Гарри тоже внимательно осматривал свой костюм и был как-то шумливо и нервно настроен. Что, конечно, не укрылось от наблюдательных глаз доктора.

– А Гарри-то нервничает и точно чего ждет, – сказал он Джемсу.

– Не чего, а кого-то, – пробурчал Джемс. – Свою голубую красавицу, – добавил он. – Послушай, капитан, – обратился он потом к Райту, – прошу тебя, заклинаю, не отходи от Гарри, береги его, у меня так болит сердце, точно перед большой бедой.

Помнишь ли ты ту ночь, когда мы ползли с тобой в лагерь команчей, поверишь ли, мне тогда было легче на душе, чем сегодня. За каждым кустом, за каждым камнем там можно было ожидать врага, но там я знал, что это за враг, а здесь?

Какой-то туман или женщины из тумана! Брр… брр!..

XIV

Праздник в полном разгаре.

Целые толпы народа прогуливаются по берегу озера.

Тут и представительницы города в изящных летних платьях, тут и деревенские красавицы в своих поэтических национальных костюмах. И не одна городская дама втайне завидует густым, черным косам или прекрасному цвету лица какой-нибудь поселянки.

Два оркестра музыки не умолкают, и танец следует за танцем. Только вместо чопорных лансье и контрдансов здесь гремит залихватская венгерка или бешеный чардаш.

Кавалеры весело вертят своих дам, а не прикасаются к ним, как к фарфоровым куклам, точно боясь ежеминутно их разбить.

Для отдыха повсюду разбросаны садовые скамейки. Они не только стоят на освещенных площадках, но и ютятся в тени леса.

Все озеро, опоясанное кругом лентой разноцветных фонарей и лампочек, чудесно блестит, переливаясь всеми цветами радуги. Белые ненюфары под цветным освещением кажутся таинственной, небывалой красы. Это какие-то волшебные не то цветы, не то бабочки.

Широкие прогалины залиты лунным светом. Вся прелесть картины – в освещении и в переходах от света к тени и даже мраку под старыми соснами.

Молодой хозяин, в новом изящном, полуохотничьем костюме, который хорошо обрисовывает его мужественную фигуру, со всеми равно любезен и никому не отдает предпочтения. Тихо переходит он от группы к группе и идет все дальше и дальше, точно ищет кого.

За ним, как тень, следует Райт.

Джемс такой же тенью идет за Жоржем К., но это много труднее.

Жорж веселится, он танцует без устали и каждую из своих дам увлекает под тень деревьев, чтобы наговорить любезностей, а если счастье поможет, то и сорвать поцелуй.

Джемс утомился, бегая за мальчиком, и ему начинает приходить в голову: уж не ошибся ли он? Не прав ли доктор, называя его сумасбродом? И желание оставить свой пост усиливается и усиливается, и вот он перестает, как раньше, не спускать глаз с Жоржа.

«Довольно! – наконец решает он и, помимо воли, еще в последний раз взглядывает в сторону Жоржа. – Что это?»

Жорж выходит из-под тени деревьев под руку с молодой дамой. На ней летнее легкое платье несколько старомодного фасона, черные локоны подобраны под большой гребень, на груди пара пунцовых роз.

В наряде и прическе нет ничего особенного, вот разве розы? Джемс знает, что таких роз нет в окрестности, но они есть в оранжерее замка.

Кто же их обладательница?

В замке у них нет такой женщины, значит она из города или деревни, но откуда тогда она взяла розы? Гарри так их бережет.

«Кто-нибудь из молодежи стащил», – решает Джемс, но сердце его усиленно бьется, апатии и усталости как не бывало.

«Ведь я видел ее», – проносится у него в голове, и он старается при неровном освещении всмотреться в черты дамы.

«Это она, голубая красавица бала!» – решает наконец Джемс.

Между тем Жорж К. весело с ней танцует и, видимо, сильно увлечен. Они во время танца несколько раз проходят мимо Джемса, и тот ясно различает знакомый запах лаванды.

– «Она», несомненно «она», – шепчет он.

И чтобы не спугнуть парочку, Джемс прячется в тени деревьев.

Жорж уговаривает свою даму пройтись по лесу, но для этого надо пересечь площадку, освещенную луной. Дама не решается.

«Ага, – думает Джемс, – боится, что могут заметить, что от нее не будет тени».

Жорж упрашивает. Дама оглядывается кругом и, видя, что никто за ними не следит, соглашается. Они быстро переходят освещенное место. И Джемс с ужасом видит, что он не ошибся: от Жоржа тянется длинная черная тень, от дамы нет ничего!

– Вампир.

И как ни был Джемс готов к этому выводу, на минуту он потерял способность двинуться с места.

В это время Жорж и его дама скрылись в лесу. Джемс бросился за ними, но минутной остановки было достаточно, чтобы он потерял их из виду.

Только опушка леса была освещена, внутри же царил мрак.

Обежав кругом, он несколько раз окликнул Жоржа по имени.

Жуткая тишина.

Джемс снова выскочил на освещенную площадку. Никого. Тут же он сообразил, что, конечно, вампир не пойдет на свет, а увлечет свою жертву в темноту.

Тогда он опять бросается в лес. Тихо, угрюмо стоят старые сосны, и только издалека долетают звуки вальса.

Они быстро переходят освещенное место. И Джемс с ужасом видит, что он не ошибся: от Жоржа тянется длинная черная тень, от дамы нет ничего!

«Опоздаю, опоздаю! – молотом стучит в голове Джемса. – Что делать?»

Он бросается к палатке управляющего и требует людей и фонарей. Он забыл, что может всех напугать и испортить праздник; забыл, что может рассердить и самого Гарри.

– Опоздаю, опоздаю! – твердит он и, не дождавшись помощи, опять бежит к роковому месту.

Джемс предполагал, что лес отсюда непрерывно идет в гору, и с ужасом думал, где и как он будет искать Жоржа.

Оказалось же, что это не лес, а только еще перелесок, за которым вновь расстилалась освещенная поляна, и поляна подходила к самой подошве замковой горы.

«Слава богу, я ошибся, это другая сторона озера, легче будет искать, – мелькает в голове Джемса. – Да вот и они».

Правда: ему навстречу по поляне двигаются две фигуры, но это не Жорж К., а две женщины. Одна из них, с черными локонами, несомненно, давишняя дама Жоржа, а кто же другая?

Светлая блондинка в легком старомодном платье.

Они идут, обнявшись, и представляют собою картину, достойную кисти Грёза[111].

Удовлетворенное счастье сияет в их взорах и придает их лицам какой-то ослепительный блеск. Они сказочно хороши.

Джемс забыл и Жоржа К., и свои заботы о нем, он видит только двух обольстительно прекрасных женщин!

Кровь его горит, сердце бьется любовью. Но это продолжается мгновение, честная натура и светлый логический ум берут перевес над молодой, бурливой кровью.

Он уже не замечает больше сияющих лиц красавиц, а с ужасом видит, что обе фигуры при свете месяца не дают ни малейшей тени!

Значит, и вторая тоже вампир!

«Боже, что же делать? Их целое гнездо! – проносится в его голове. – Гибель, гибель нам всем!»

Ноги Джемса подкашиваются, страшная слабость овладевает им, и он падает к ногам подошедших красавиц.

«Смерть» – последнее, что мелькает в его уме, и он теряет сознание…

XV

Звуки вальса все еще несутся над озером, но лампочки и фонари начинают гаснуть. Смоляные бочки и бенгальские огни тоже сожжены, да и незачем им гореть: рассвет уже наступил, скоро взойдет солнце. Большая часть гостей уже покинула роскошный праздник.

Гарри, бледный и усталый, сидит на берегу озера и разочарованно смотрит на остатки пиршества.

Райт, хмурый, стоит около.

– Ну что, капитан, доволен ли ты? Поймал ли красивую рыбку? И где Джемс, неужели все еще волочится за юбками? – спрашивает Гарри.

– Джемс меня озабочивает, его никак не могут найти, – отвечает Райт.

Что за пустяки, не похитила же его какая-нибудь горная фея? – вяло улыбается Гарри.

Вдруг перед ними является фигура управляющего Смита. Он бледен как полотно и едва может выговорить:

– Мистер Гарри, у нас несчастье: нашли мертвым мистера Жоржа К.

Что? – вскрикивает Райт. – А где же мистер Джемс, где он? – И капитан, точно помешанный, бросается прочь.

В то же время к Гарри подходят слуги, тихонько неся на ковре труп молодого Жоржа К.

Они кладут его на главную площадку, приготовленную для танцев.

– Доктора, скорее доктора! – кричит Гарри и сам наклоняется над покойником.

Лицо молодого человека спокойно и выражает счастье. Следов борьбы не видно, на отвороте охотничьей куртки даже сохранились две пунцовые, слегка помятые розы.

– Это, несомненно, розы моей оранжереи. Кто мог ему их дать? – сурово спрашивает хозяин. – Разве вы забыли, Смит, что я строго запретил их рвать?

– Разве я когда-нибудь осмеливаюсь забывать ваши распоряжения, мистер Гарри? Даже ключ от оранжереи у меня с собой, – прибавил Смит.

– Странно. Но что это за шум?

На опушке леса толпился народ и раздавались крики ужаса.

Оттуда что-то несли. Еще покойник, еще труп!

Капитан Райт, быстро переходивший поляну, застыл от страха.

– Неужели это Джемми, любимый, дорогой товарищ! Еще сегодня вечером его томило предчувствие, но он боялся не за себя, а за других! Господи, Джемми, Джемми… – И слезы выступили на суровые глаза Райта.

Он бросился бегом через поляну, заросшую довольно высокой травой.

Между тем печальное шествие приблизилось, и на ковер рядом с Жоржем К. опустили другой труп, но это не был труп Джемса.

Это был молодой мальчик лет пятнадцати-шестнадцати, никому не известный, а судя по костюму – городской ремесленник.

Все столпились кругом, не зная, что начать. Капитан Райт, бежавший по траве, вдруг за что-то запнулся и упал.

Быстро вскочив на ноги, он невольно посмотрел на предмет, послуживший к его падению.

Райт не верил своим глазам: перед ним лежал Джемс.

Там несут Джемса, и тут лежит Джемс! Да от этого можно с ума сойти!

Не раздумывая, Райт поднимает бездыханного Джемса, кладет его на плечо и идет к танцевальной площадке и там, не говоря ни слова, опускает его рядом с Жоржем К.

Вопль отчаяния проносится по толпе.

Затем все, кому возможно, обращаются в бегство: наскоро усаживаются в экипажи, на верховых лошадей, а то и улепетывают на своих двоих.

Панический страх напал на всех. Между криками отчаяния слышатся угрозы по адресу Гарри.

Скоро близ Гарри осталась небольшая кучка друзей и несколько самых близких слуг.

Взошедшее солнце осветило необычайную картину: неубранные ковры, разноцветные флаги, гирлянды; на полу ленты, цветы, золотые и серебряные звезды и другие принадлежности котильона[112]. На столах недопитые кружки пива, вина; дамские веера, перчатки.

Все говорило о жизни и радости, и вот тут же эти три страшных трупа!

Они молоды, прекрасны и неподвижны.

Бледные, заострившиеся черты лица с открытыми неподвижными глазами, в которых играет луч солнца, наводят на окружающих холодный ужас.

Все стоят молча, опустив руки и головы. Полная растерянность.

Но вот прибыл доктор, уже давно уехавший в замок. Он сразу принял на себя команду над слугами, потерявшими от страха головы.

– Скорее, как можно скорее, несите в замок, быть может, можно еще помочь! – властно кричит он. – Да торопитесь!

Все бросились исполнять его приказание.

Трупы подняли, и печальная процессия с тремя мертвецами начала тихо подниматься в гору.

Гарри сурово молчал. Отчаянию капитана Райта не было предела…

Доктор уехал вперед и с помощью своего слуги уже все приготовил к встрече и осмотру тел.

Жорж К. и мастеровой из города, несомненно, были мертвы.

Потихоньку от слуг доктор указал Райту на красные ранки на шее покойников и прошептал:

– А ведь Джемс-то был прав!

Перейдя к телу Джемса, доктор прежде всего осмотрел его шею, на ней не было и признака зловещих красных пятен. На теле также не нашли следов насилия. Только знак голубого лотоса на левом плече выступал ярко и в то же время нежно, точно мерцал.

– Тут глубокий обморок с примесью гипноза, – сказал доктор, – есть надежда; помоги, Райт.

После долгих усилий Джемс пришел в себя, его уложили в теплую постель, и Райт, как верная собака, сел его сторожить.

Между тем в замке все еще царил переполох. Последние гости и большинство слуг спешно укладывали свои вещи, торопясь до ночи выехать из замка.

Смит кричал и ругался на всех европейских языках, но ничего не помогало.

Заставить слуг привести покойников в порядок стоило ему немало труда.

Гарри затворился в кабинете и даже не вышел откланяться гостям.

XVI

Настал вечер.

Джемс после крепкого сна совершенно оправился и просил позвать к себе Карла Ивановича.

– Ну что, прочли? – был его первый вопрос.

– Да, мистер, и это так печально, что трудно не плакать. Несчастная, несчастная m-lle Рита. – И Карл Иванович грустно опустил голову. – Она погибла от вампира, знала, отчего погибает, и не смела никому сказать, и в этом был ужас ее положения.

– Не жалейте о ней, Карл Иванович, это она сама – вампир, это она погубила Жоржа К. Теперь мне ясно, почему лица голубой красавицы на балу и вчерашней танцорки показались мне знакомыми. Я видел эти черты в портретной семейной галерее графов Дракула. Это портрет молодой невесты-итальянки в белом атласном платье с воротником фасона Медичи. Этот-то воротник и сбил меня с толку, он-то и придал другое выражение лицу красавицы.

Теперь же я убежден, что это она, повторяю, она – виновница смерти Жоржа, – горячо проговорил Джемс.

– Не ошибитесь, мистер… М-11е Рита – это такое милое, доброе существо! Да вот позвольте прочесть вам ее записки, они не длинны, – просил Карл Иванович.

– Хорошо. Читайте.

Дневник Риты

До сих пор жизнь моя была не жизнь, а чудная сказка, – начал Карл Иванович. – Я, как Золушка, нашла своего принца. Но только мой Карло красивее, добрее, богаче и лучше всех принцев мира.

Его замок, который будет и моим тоже, стоит на высокой горе, кругом сад, а в нем цветов, цветов, мои милые, алые розы! Чудные, роскошные… я их люблю и теперь, хотя украшений у меня много, не то что прежде – одни розы.

А все это Карло. Он, кажется, хочет скупить весь мир для меня! Милый, дорогой Карло, я люблю тебя не за подарки, а за тебя самого. Какое счастье прислониться головой к его груди!

Вот и тогда вечером он долго стоял у моего окна, и мы вместе смотрели на луну. Мне и в голову не приходило, что это последний раз, что потом уже будет не то.

Что же случилось? Что? Я и сама не знаю. Но я не та, и все не то.

Ночью из открытого окна подуло холодом, Лючия и Франческа уверяют, что ночь была жаркая, но это не так, из окна дуло холодом, каким-то мертвым холодом. И я укуталась в шаль и закрыла глаза.

И вот мне чувствуется, что я не одна в комнате, но в то же время я не могу открыть глаз.

Кто-то приближается, неужели вернулся Карло… И вот, как ни странно, а сквозь закрытые веки я вижу: от окна к кровати подходит господин. Это не Карло, а совсем незнакомый мужчина.

Он высокого роста, худой, в черном бархате, глаза его горят, а губы тонкие, злые, крепко сжаты. Он страшно бледен.

Кто он?

В нем есть семейные черты предков Карло, но он не из них: я знаю хорошо все семейные портреты, а его там нет.

Чем пристальнее он смотрит на меня, тем мне становится страшнее и холоднее. Я слышу, но не ушами, а сердцем: «Ты моя избранница, я люблю тебя». От страха я теряю сознание…

Солнечный луч разбудил меня. Все тихо, в комнате никого.

Что за странный сон. Ощущение холода осталось и до сих пор, да шею неприятно саднивеет: это от двух маленьких ранок, и как я могла так сильно себя уколоть? Правда, сердоликовая булавка очень острая…

За кофе я хотела рассказать Карло свой сон. Но прежде чем открыла рот, ясно услышала: «Не смей!»

Я растерялась, а тут Карло начал приставать, почему я такая бледная, а кормилица жаловаться ему, что я стону по ночам.

Тут, конечно, на меня напустились с расспросами, советами, а когда я сказала про ранки на шее, то Карло побледнел как полотно.

Отчего это? Разве они опасны?

Он и другие думают, что я простудилась, когда осматривали склеп. Правда, там было довольно сыро, а моя вина в том, что я прислонилась к каменному гробу, и из камня холод точно вошел в меня и охватил всю.

Я как-то принадлежу «ему».

И вот с этой несчастной ночи я утратила свой покой и счастье.

Днем я зябну, скучаю, а при наступлении ночи, особенно когда светит луна, я начинаю страстно желать и ждать. Кого, что? Первое время я даже не могла дать себе в этом отчета, а теперь я знаю, знаю, я жду «его».

Того страшного, черного, чужого. Он требует, чтобы я ждала его, ему тогда легче приходить, и я жду и зову.

Кто он – не знаю, боюсь его, ненавижу… и жду. Он входит как властелин, обнимает, ласкает меня, шепчет: «Твоя любовь вернула мне молодость и жизнь»…

И правда, он помолодел на вид: розовый, губы красные, но… стал еще противнее.

Все вокруг колышется, и я каждый раз замираю, и чем кончается, и как он уходит – я не знаю.

Вероятно, у меня какая-нибудь болезнь. Карло хотел позвать доктора, но я не смею: «он» рассердится.

Ранки у меня на шее не только не заживают, а становятся шире и выглядят неприятно. Приходится закрывать их бантами и кружевами.

Сейчас новолуние, ночи темные, и «он» вот уже несколько дней не был у меня.

Я точно начинаю приходить в себя после обморока: не могу еще хорошо отличить, что было и что казалось мне.

Одно сознаю ясно: мне грозит опасность или от «него», если он существует, или от сумасшествия, если он не существует.

Надо сказать Карло, а он, как назло, уехал в город на один день и вот не едет. Что-то его там задержало.

Я становлюсь все спокойнее, ранки мои подживают быстро.

Надо скорее, скорее принимать меры, а Карло нет и нет!

Сегодня я прямо счастлива: нашла свой молитвенник, мою милую, черненькую книжечку, а то он затерялся, а без него молитвы как-то выскочили у меня из памяти. Начну читать «Ave Maria» и спутаюсь.

Теперь я не боюсь тебя, черный призрак! Франческа обещала мне каждый вечер читать вечерние молитвы.

Я ей сказала, что мне видится черный человек, и она уверена, что ни одно привидение не устоит от молитв святого Антония[113]. Как хорошо! А Карло все не едет.

Луна все прибывает, и скоро полнолуние. Уверенность и спокойствие испаряются, а ожидание и желание вновь насладиться покачиванием в лучах месяца – все нарастает.

Серебряные волны плывут, и ты точно летишь, летишь, а «он» тут, рядом, ненавидимый и желанный.

Нет, я переломлю себя и не дам ему повода явиться вновь.

Мой молитвенник всегда со мною, нужно подтянуть нервы, достаточно галлюцинаций…

Франческа каждую ночь сидит у моего изголовья, и мы много с ней беседуем…

Карло вернулся. Он очень похудел и осунулся; верно, есть заботы, которые он скрывает от меня. Неужели же я буду наваливать на него новые. Да тем более что все прошло.

С Карло приехал смешной старичонка, друг его отца. Он всячески за мной ухаживает, расшаркивается, расспрашивает, точно влюбленный рыцарь. Забавный.

На шее он носит на черном шнурке какой-то смешной значок, точно два треугольника. Когда я его спросила:

– Что это?

Он важно ответил:

– Это, сударыня, пентаграмма, знак для заклинания злых духов.

Мне очень хотелось попросить этот значок себе, но я не посмела. Попрошу Карло заказать мне такой же.

На днях ждем друга Карло из Нюрнберга. Ему готовят лесной дом.

Карло говорит, что он страшно ученый, не любит общества, и особенно женского.

Я так и не успела побывать в лесном доме, хотя там для меня были приготовлены две комнаты; а теперь и совсем будет нельзя: Карло не пустит, он принимает все меры, чтобы не беспокоили его ученого друга.

…

Кончено.

Наступило полнолуние, «он» пришел и взял мою душу.

На мое несчастье, в эту ночь у Франчески болела голова и она рано ушла спать.

У меня нет сил сопротивляться. Да и «он» – не призрак, а существует, понимаете, су-ще-ству-ет!

Он ложится мне на грудь и тихо-тихо пьет мою кровь, мою жизнь.

Ранки на шее опять стали большие, с белыми обсосанными краями.

Я опять не смею выйти из-под его воли, просить помощи у Карло. Да и ласкать моего жениха «он» строго запретил мне. «Он» страшно ревнив.

– Свадьбе не бывать, – говорит он.

Чем же это кончится, что дальше…

О ужас, ужас, это случилось вчера ночью! Мы сидели в саду, и я почувствовала, что «он» приближается, и скорее поспешила в свою комнату. Впопыхах я забыла замкнуть дверь в комнату Франчески.

«Он» скоро вошел и припал к моей шее. Застонала ли я, или по какой другой причине, но Франческа вошла в комнату.

Я видела, как она бросилась на него и вцепилась ему в плечи.

Какая это была ужасная борьба!

Франческа билась за меня как исступленная, волосы у ней распустились, рубашка разорвалась, но она не помнила себя! Да где же ей было справиться, «он» ведь силен, страшно силен, и мне было удивительно, что она так долго сопротивлялась.

Я думаю, ей помогали освященные четки на груди, потому что в ту минуту, как они рассыпались, она упала мертвая…

«Он» тоже исчез.

Для меня наступил мрак… долго ли – не знаю.

Я очнулась на руках Карло, а Франчески в комнате не было…

От меня они хотят скрыть ее смерть! Даже забавно, если б они знали, что известно мне…

…

Карло хочет, чтобы я переехала в лесной дом. Я согласна, почему нет?

Кто знает, не тут ли мое спасение. Уйду от «него» подальше, не буду его ждать, и, быть может, он забудет обо мне.

Ученый друг Карло совсем не такой старый и угрюмый, как говорил Карло. Он охотно приглашает меня в «его лесной дом».

…

Я погибла, окончательно погибла.

Я думала найти в лесном доме пристанище, скрыться… и что же… Боже мой, боже мой, попала в «его» берлогу.

Каким адским торжеством сияли его красные глаза! Как зло он улыбался!

Теперь, чтобы прийти, он не нуждается в моем желании или вызове.

Здесь он дома. Только одна стена разделяет нас. И никому это не придет в голову.

Мне нет спасения, прощай, Карло, прощай, счастье, прощай, самая жизнь…

Время тянется бесконечно, он берет мою жизнь понемногу, он, как лакомка, растягивает свое удовольствие, а я должна жить не только этими ужасными ночами, но теперь даже днями.

Подумайте, между моей комнатой и той, где висит его ужасный портрет, или, вернее, «он» сам, есть потайная дверь, никто о ней не знает, кроме нас двоих!

И «он» входит всегда, когда вздумает!..

Конец мой близок, помолитесь обо мне. Скорее…

– Несчастная девушка, – прошептал Карл Иванович и замолк.

Наступила тишина.

В комнату быстро вошли Гарри, доктор Райт и управляющий Смит.

Смит был бледен, а Гарри страшно возбужден. Он опустился в кресло и быстро заговорил:

– Это черт знает что такое! Безобразие! Они, эти олухи, кричат, что я привез с собой смерть из Америки. Дураки, очень много я о них думаю!

Напасть на моего посланного! Избить его. Я найду на них управу. Идиоты! Мерзавцы!

– Успокойся, Гарри, и скажи нам путем, в чем дело, – сказал Джемс.

Выкрикнув еще несколько ругательств, Гарри вынул сигару и, закурив, сказал спокойнее:

– Смит, расскажите, как было дело.

– Сегодня утром, – начал Смит, – я и Миллер отправились по делам в город. Купив что надо и получив с почты посылки, Миллер поехал в тележке обратно, а я верхом заехал к помещику В. – у него продается лошадь, которую мистер Гарри желал приобрести. В. не было дома, и я поспешил догнать Миллера.

Представьте мое удивление да и негодование, когда я увидел, что тележка опрокинута, припасы и посылки разбиты и валяются в пыли на улице деревни, а Миллер, бледный, с окровавленным лицом, стоит, прислонившись к избе.

Вокруг озверевшая толпа: кричат, машут кулаками.

Конечно, я тотчас же бросился на помощь. Увидав меня, толпа окончательно пришла в бешенство.

«Вот он, вот он, еретик поганый, проклятый американец, это он со своим дьяволом, хозяином, привез к нам смерть! Убить его, убить!» – кричала толпа.

Все бросились на меня.

Но я огрел нагайкой передних, и они отступили. Взяв револьвер, я сказал:

«Кто двинется, тот будет убит! Клянусь вашим Богом».

Трусы отступили еще.

«Ну, теперь говорите, что вам надо. В чем дело, чем вы недовольны?

Разве деревня не процветает и не богатеет с тех пор, как мой господин поселился здесь? Разве он мало помогает вам? Поддерживает бедных и больных? Ну, говорите».

«Все это так, сударь, – ответил старый седой крестьянин, выходя вперед, – ваша правда, мы, с приездом вашего господина, забыли и думать о нужде.

Но вот беда, за эти три месяца у нас больше покойников, чем за весь прошлый год, и все молодые, и болезнь какая-то невиданная: сегодня здоров, завтра умер. Ребята и думают, что не ваш ли барин привез какое-то поветрие из-за моря. Говорят ведь, там и Бога нет, и живут люди не крещеные».

«Что вы, господа, – говорю я им, – да мы такие же христиане, как и вы; также молимся Пресвятой Деве, а смерть всякому назначена от Бога».

Немного затихли, – продолжал Смит, – стали шептаться, спорить.

Я тем временем посадил Миллера к себе на седло, на всякий случай.

Вдруг бежит баба, волосы косматые, платье ободрано, и кричит:

«Ратуйте, люди божьи, умерла моя девочка, черный черт ее задушил, сама видела, своими глазами видела. В бархате он весь, и навалился на ребенка, и давит, а как увидел меня, так и пустился бежать, да прямо к замку. Я хотела его схватить, так вишь, как меня отделал!»

Все это она кричала бессвязно, прерывая слезами и проклятиями.

Толпа вновь ринулась на меня, тут я счел за лучшее удирать. На счастье, подо мной был наш Павлин – в одну минуту он смял передних, задние отскочили, а он вынес нас с Миллером на дорогу.

Догнать его, конечно, никто не мог, и вот мы здесь. Ворота заперты, что прикажете делать дальше?

– Да я их деревню с землей сровняю: выдумать, что я привез на них смерть! – опять вскипел Гарри. – Сейчас же дайте знать полковнику и просите роту солдат, расходы все за мой счет.

Смит хотел удалиться.

– Постойте, Смит. Гарри, выслушай меня, или, вернее, нас, – сказал Джемс. – Мы все здесь свои, Смита я считаю за храброго и испытанного слугу, а потому хочу говорить и при нем. Это необходимо.

Да, Гарри, как это ни дико с первого взгляда, но деревня отчасти права, считая нас причиною ее несчастья, – продолжал Джемс.

– Что? Права в том, что мы привезли смерть? – спросил Гарри, выпучив глаза.

– Нет, не привезли, а, как бы выразиться, напустили смерть на ее жителей, – продолжал Джемс.

Гарри посмотрел на доктора, и тот ясно прочел вопрос: «Когда он сошел с ума?»

– Джемс здоров, он не сумасшедший, ты сейчас в этом убедишься, – ответил доктор.

Джемс от имени всех начал посвящать Гарри и Смита во все наблюдения, изыскания и, наконец, выводы.

Рассказано было видение Райта в Охотничьем доме; случай с Жоржем К., принятый доктором за лунатизм; появление голубой красавицы на балу и на озере.

Указаны освещающие дело места в письмах Карло и в дневниках учителя и Риты.

Сопоставлены детали, сопровождавшие смерть виконта Рено, корнета Визе и, наконец, Жоржа. К.

Наконец он признался в попытке уничтожить вампира и в спуске в новый склеп. В попытке, кончившейся так бесславно, потерпевшей полное фиаско.

Вначале Гарри недоверчиво улыбался, думая, что его мистифицируют, но чем дальше, тем становился серьезнее и только потирал лоб.

Когда Джемс кончил, Гарри вскочил и быстро прошелся несколько раз по комнате.

– Это черт знает что такое, какая-то сказка из «Тысячи и одной ночи»![114] – воскликнул он.

– А впрочем, друзья мои, в ваших словах есть много правды. Ура нашему Шерлоку Холмсу, – улыбнулся он в сторону Джемса. – Мне и самому уже не раз приходило в голову задуматься над загадочностью здешних событий, – продолжал Гарри. – Люди мрут как мухи, то и дело говорится о каких-то не то снах, не то видениях, пропавшая голубая красавица, розовая записка… а тут еще и собственные приключения.

Сны Гарри

До сих пор я ничего не говорил вам, отчасти потому, что сам не мог дать себе ясного отчета, отчасти боялся ваших насмешек. Ну а теперь я вам расскажу, слушайте, – начал Гарри. – Это было еще в Охотничьем доме, в которую из ночей – не помню.

Я лег спать. Вы все знаете, что спальня моя была третья по коридору, немного больших размеров, чем остальные спальни, но все же с одним окном, выходящим в сад.

Сад в этом месте густо зарос сиренью и черемухой. Цветущие ветки так и лезут в открытое окно.

Мне не спалось.

Я пробовал лежать тихо, не шевелясь; пробовал по совету доктора считать до ста; старался думать об устройстве замка; о переделках и поправках, какие требует моя гациенда[115] в Мексике, – ничего не помогало, сон бежал от меня…

Подушка казалась нестерпимо горячей, жесткий сенник казался мягкой периной – чего я не переношу.

Я уже хотел вскочить на ноги, как на меня повеяла отрадная прохлада, точно тысячи крыльев навевали ее…

Комната наполнилась какими-то образами, в душе проснулись неведомые желания. Образы, вначале неясные, неопределенные, начали мало-помалу становиться виднее и реальнее. Конечно, вы уже догадались, что это были образы прекрасных женщин.

Но это не были настоящие женщины, то есть я хочу сказать, это не были современные женщины.

Лица и тела их были темного, бронзового цвета, точно тропическое солнце обожгло их нежную, атласистую кожу. Черные волосы прихотливо подняты и заплетены в сотни мелких косичек. У большинства на головах яркие перья тропических птиц. Вместо одежд на бедра накинуты шкуры леопарда или туники из шкурок колибри, а у иных весь костюм заключался в золотом поясе.

Образы сливались, переливались, точно стеклышки в калейдоскопе.

Воздух был полон мелодичным шуршанием и шелестом… Звук этот напоминал или шелест дорогой шелковой материи, или трепет нежных голубиных крыльев.

Сильный, неизвестный мне до сих пор аромат кружил голову. Кровь стучала в виски. Душа рвалась вон из тела…

«Найди талисман, верни нам жизнь, будь нашим повелителем», – шептал мне на ухо чудный женский голос.

Я не выдержал, вскочил… и проснулся. Темно.

Кровь бурно бежит по жилам, сердце стучит, как молот… отдергиваю занавесы, открываю окно. Луна сияет. Сирень и черемуха льют свой аромат, но он мне противен, тускл.

Я хочу того, что видел во сне. Хочу слышать шуршание крыльев, хочу видеть прекрасных женщин…

Но все напрасно! Все прошло!

Я не спал до утра.

Приключение свое я назвал сном и приписал действию старого токайского.

Помните, как вы все были удивлены, что я решительно отказался от употребления своего излюбленного напитка?

Теперь, когда большинство из вас видело сны, подобные моему, то есть что-то большее чем сон, что-то более реальное, действительное, и я утверждаю, что это не был вполне сон, как и последующие случаи.

– Как, ты и еще видел такие сны? – вскричал Джемс.

– Да, еще два раза. Я расскажу вам все. – И Гарри, затянувшись несколько раз сигарой, начал: – Другой раз опять в Охотничьем доме, и опять не помню, в какую из ночей. Только виконт Рено был уже похоронен; я пришел в спальню и отпустил Сабо.

Спать мне не хотелось.

Я отдернул темные занавесы и открыл окно. Как и в памятную мне ночь, луна ярко сияет. Черемуха и сирень по-прежнему сильно благоухают, но аромат их на этот раз доставляет мне удовольствие.

Я сажусь в кресло у окна. Цветущие ветки протянулись в открытое окно и при малейшем ветерке трясутся и сыплют белые лепестки и на меня, и на пол.

Не отдавая себе отчета, я слежу за их падением… На светлом полу перебегают тени от веток, образуя пестрый рисунок, белые лепестки еще более усиливают пестроту. Они как-то сближаются между собой и образуют белое пятно… Но что это? Это уже не лепестки, а белое кисейное платье… скромное, простое… а у этого платья есть головка, с большими золотистыми косами, глаза голубые, бездонные, и сколько в них печали и горя… личико бледное, даже прозрачное…

Это настоящий тип немецкой Гретхен. Я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть видения.

Она тихо и боязливо приближается и склоняется надо мной… Нежные, крошечные ручки с длинными прозрачными пальчиками обвивают мою шею… Еще миг – и наши уста сомкнутся в сладком поцелуе…

Но в это мгновение раздается знакомый мне шелест крыльев, он еще сильнее, порывистее, чем в первый раз. Он точно врывается между мной и моей «Гретхен».

Она отодвигается все дальше и дальше, образ ее бледнеет и исчезает, а на ее месте кружатся и вьются прежние, медно-красные, обнаженные тела.

Пляска их еще бешенее, страстнее, чем раньше; аромат разгоряченных тел прямо невыносим… и опять я слышу нежный голос:

«Верни талисман, дай нам жизнь!»

Утром Сабо нашел меня в кресле почти без чувств, но я строго запретил ему сообщать об этом нашему обществу.

Что я мог сказать? Чем объяснить?

Даже токайского – и того я не пил вечером.

Теперь последний случай, – сказал Гарри, затянувшись опять сигарой. – Еще сегодня вы вспоминали случай с незнакомкой в голубом платье, что была на нашем бале-маскараде.

Могу признаться, что увлечен я был тогда не на шутку.

Конечно, я не поверил вам, что со мной была галлюцинация, а также и вашему уверению, что она таинственно исчезла.

Я был убежден в ее существовании, ведь я ее видел, осязал, да и у меня в руках осталась розовая сердоликовая булавка. Чего же еще?

Если я так усердно и добросовестно делал послемаскарадные визиты, то я искал ее. Два поверенных еврея делали то же самое, но… ни единого следа, ни малейшего указания.

Я потерял надежду.

Помните, как я нервничал и злился… сваливая свое настроение на усталость и скуку от ежедневных визитов?

Однажды, когда я начал не то что забывать ее, а просто покорился своей участи, я шел пешком один из Охотничьего дома в замок.

В лесу, по дороге, есть небольшая открытая лужайка.

Подхожу к ней – и через листву деревьев вижу голубое платье. Сердце забилось так, что я вынужден был приостановиться…

Да, несомненно, это ее платье, те же нежные переливы, тот же оттенок неба… Она… вот и пунцовые розы мелькают сквозь листву…

Она. Она.

Мне даже не пришло в ту минуту на ум, как она могла попасть в эту часть леса, да еще в бальном платье?

Я понимал одно:

«Найдена!»

Бросаюсь вперед, через кусты, сейчас я буду на опушке, сейчас я увижу ее, «мою милую, мое счастье»!..

Но мимо меня, мимо моего лица что-то проносится… слышу знакомый звук летящих крыльев, чувствую аромат тел, хотя и ничего не вижу.

«Наш повелитель, наш повелитель!» – как серебряные колокольчики, звенят голоса…

И ничего.

Я уже стою на полянке.

Тихо, светло. Посередине большая лужа, оставшаяся после вчерашнего ливня, в ней отражается бесконечное голубое небо, а на краю лужи цветет красный полевой мак…

Я даже чуть не заплакал от ошибки! Принять лужу и мак за свою милую – не обидно ли?

Гарри замолчал.

– Ну а дальше? – спросил доктор.

– Дальше? А что ты думаешь об этом? – ответил вопросом на вопрос Гарри.

– Что думаю? Думаю, что не одно старое токайское тебе вредно.

– Ну а ты, Джемми? – обратился Гарри к Джемсу.

Джемс молчал.

– Ну! – еще раз обратился к нему Гарри.

– Позволь мне не отвечать тебе, – сказал Джемс. – Фактов слишком мало, оснований никаких… а что я думаю – так фантастично, что вы только поднимете меня на смех.

Сон Смита

Смит, все время упорно молчавший, вдруг обратился к Гарри:

– Не знаю, мистер Гарри, должен ли и я тоже рассказать «свой» сон, или это не интересно для господ? – спросил он нерешительно.

– Ну конечно, рассказывайте, – ответил Гарри.

– Сон, – не иначе как сон, а все же точно и не сон, – начал Смит.

– Небось тоже видели женщин с розами да ненюфарами, – фыркнул доктор.

– Нет, доктор, что скрывать, какие уж мне женщины с розами, – печально ответил Смит, – деревенские девки и те зовут «рыжим дьяволом». Эх, скорее бы в Америку, там рыжих уважают!

Несмотря на серьезность вопроса, всех насмешила выходка Смита.

– Итак, господин «рыжий дьявол», что вам снилось? – спросил важно доктор.

– Это было за день до маскарада. Устал я страшно, работы было по горло: в день-то раз сто спустишься с верхнего этажа в подвалы замка, – начал Смит. – Как ткнулся в подушку, так моментально и заснул… Сколько спал – сказать не могу.

Я в подвале… зачем я сюда пришел? «Да нет, это не наш замковый подвал… это что-то другое… Неужели подземная тюрьма? Но кто и за что меня посадил в нее? – думаю я. – Не может этого быть». А несомненно, я под землей, и глубоко под землей. Какая-то мертвая тишина, какой-то неуловимый запах.

«Ах, это наш новый мексиканский рудник», – решаю я. Страх и оторопь сразу пропали. Я иду. Странно, наши шахты, особенно нижние, гораздо уже и ниже, а здесь совершенно свободно. Дотрагиваюсь рукою до стен, чтобы убедиться, есть ли деревянные подпорки, и, к удивлению, пальцы мои скользят и ощупывают гладкую, полированную поверхность. «Не иначе как это гранит или мрамор», – проносится у меня в голове. Все же иду дальше. Коридор бесконечен.

Но вот по сторонам появляются очертания: неясные, неразборчивые, но чем дальше, тем определеннее, и я вижу, что в нишах стоят гробы, а в них женские фигуры. Длинные одежды, длинные волосы не оставляют сомнения… Я спешу, бегу… вот и дверь.

Открываю и стою, пригвожденный к порогу. Ничего не вижу. Ослепительно-яркий свет бьет прямо в глаза.

Наконец с трудом различаю, что я в огромном пустом помещении; стены – точно не стены, а бегущая вода, водопад. Откуда-то льется свет, сильный, яркий, но это не электричество, да, пожалуй, и не солнечный.

Напротив меня возвышается большой золотой не то трон, не то жертвенник. Откуда-то, не то из глубины, не то со всех сторон, слышу:

«Ищи сокровище, рой, копай, встань, встань!»

Тут я понимаю, что голоса раздаются не извне, а в моей собственной голове…

И опять я в наших замковых подвалах, но в котором – решить не могу… От одной из стен идет мерцающий свет.

«Здесь».

В руках у меня железный лом, я замахиваюсь… и просыпаюсь…

Миллер стоит надо мной и усердно трясет меня за руку, говоря:

«Встань, встань, иди, ищи мистера Гарри, привезли срочные депеши с плантаций».

Яркое солнце освещает комнату и слепит мне глаза…

Целую неделю сон не выходил у меня из головы, – продолжал Смит. – «Ищи, копай!», – а что, если это судьба, указание свыше. Замок старинный, разве не может быть в нем клада? «Ищи, копай».

Простите, мистер Гарри, я не утерпел, я пробовал искать и копать в подвалах… я даже копал в склепе. Ничего! – вздохнул Смит.

– Что же дальше? – спросил доктор.

– И дальше ничего! Все было один обман.

Общее молчание.

– Ну-с, а какое будет мнение общества об этом сне? – спросил Джемс.

– Джемми, это, наконец, невозможно – обсуждать каждый сон! – взмолился доктор. – Мало ли что кому снится! Поел на ночь лишнего, вот и готово.

Прошлое воскресенье приналег я на сибирские пельмени, так всю ночь они вокруг меня плясали и летали…

Разину рот, хочу схватить… а его уже нет. Смотрю, а он опять перед носом прыгает и пляшет… Приноровлюсь, хлоп губами – и ничего… измучился.

Пришлось утром рицини[116] выпить, – рассказывал совершенно серьезно доктор.

Все улыбались, один Джемс сердито махнул рукой на неунывающего доктора.

– Что ж, на борьбу! – сказал Гарри. – Это, право, интереснее, чем танцевать и делать визиты.

Прежде всего, Смит, вы отправитесь к местному деревенскому священнику и попросите его завтра отслужить заказную обедню; обставьте возможно торжественнее, мы все отправимся в церковь.

Затем завтрак. Пригласите священника, старшину, доктора и еще штук пять-шесть почетных деревенских обывателей. Дайте понять, что сегодняшнее буйство я приписываю пьяной молодежи и великодушно прощаю.

Приготовьте хорошее пожертвование на церковь, школу, больницу. Это я передам после завтрака местным властям.

Тогда же пошлите в деревню всякое угощение. Причину праздника выставьте – хотя бы день моего рождения или получение нового ордена.

Этим мы на время заткнем рот крикунам, а сами займемся нашими нежелательными сожителями.

Итак, первое: вы говорите, что были в новом склепе и не нашли гробов, – продолжал Гарри. – Это естественно, так как они вынуты по моему приказу.

Он открыл бумажник и достал маленькое розовое письмо, и без запаха лаванды, которым оно пахло, ясно было, что оно от женщины. Гарри прочел:

«Каждый рыцарь, прежде чем обладать дамой сердца, совершает подвиг или исполняет каприз своей дамы. И чем каприз неосновательнее, страннее, тем он дороже ценится. Гробы Фредерика и Марии, графов Дракула, из склепа под статуей желательно перенести в общий фамильный склеп, и не позже как сегодня ночью. Безусловная тайна. Награда на сельском празднике, на озере.

Примета: голубое платье и алые розы.

Подпись: розовая сердоликовая булавка».

– Записку эту я нашел у себя на столе. Новое место погребения графской четы известно Смиту, – закончил Гарри. – Второе, – продолжал он вновь, – вы предполагаете, что «она» или, вернее, «он» делал попытку овладеть мною; если так, то вопрос: почему же до сих пор я не только жив, но и шея моя цела?

– Да, мы давно наблюдаем и задаем себе вопрос, почему «она» отстала от тебя, – перебил Джемс. – Положим, мы с Райтом неустанно тебя караулим и стережем.

– Как, дорогие мои, да неужели это правда! – проговорил растроганный Гарри, протягивая руки Райту и Джемсу.

– Что же тут особенного? Разве мы не поклялись стоять один за другого и все за одного! – сказал Джемс просто.

– Спасибо, друзья, – еще раз поблагодарил Гарри. – Знаете ли, я начинаю думать, что прежний владелец, Карло, что ли, знал, какое у него соседство, и оберегался.

Теперь мне понятна его страсть к средневековому знаку заклинания нечистой силы – я говорю о знаке пентаграммы, то есть о двух соединенных треугольниках. Этот знак наполняет мою спальню, вы найдете его всюду: на спинках кровати, на подоконниках окон, на порогах дверей, даже над камином и у топки печи. То он сделан из металла, то выложен мозаикой из дерева. На моей палке, на моем хлысте вы найдете тот же знак.

Меня вначале это настолько заинтересовало, что я стал носить на шее цепь с пентаграммой. Смеясь, я решил: пусть и я сам, как и все мои вещи, буду отмечен каббалистическим знаком.

А вышло, что он оберегает меня! – Говоря это, Гарри расстегнул жилет и показал на цепочке изящный золотой знак, отделанный дорогими камнями.

– Завтра же, Смит, вы закажите такие же знаки из серебра для себя и всей прислуги замка и нарисуйте пентаграммы на дверях всех спален, – сказал Гарри. – Надеюсь, вы это сделаете без лишней огласки.

– Слушаю, мистер.

– Дальше. Вы говорите, что перечли все, что удалось найти, – обратился затем Гарри к Карлу Ивановичу.

– Да, мистер Гарри, все, исключая, как я уже и говорил мистеру Джемсу, старой Библии, но там ничего не может быть, – ответил Карл Иванович.

– Все равно; Смит, доставьте эту Библию немедля в замок, мы посмотрим ее вечером, а сейчас, друзья, позвольте мне забрать все бумаги, так сказать, «по этому делу», я хочу все сам перечесть и продумать. Итак, до вечера! – сказал, вставая, Гарри.

XVII

Вечером, в тесном кружке посвященных, Гарри прочел то, что он нашел в старой Библии. Карл Иванович прямо пришел в отчаяние, хватался за свою лысую голову, стонал, что чуть не пропустили такого важного документа благодаря его заявлению.

– Сам не знаю, почему я решил, что там ничего нет, – говорил, чуть не плача, обескураженный старик.

Гарри начал:

Исповедь Альфа

Дорогой Карло, нам надо наконец объясниться. Настоящее положение становится невыносимым, я не раз пытался заговаривать с тобой, но ты ускользаешь от меня. Сначала я это приписывал случаю, теперь же ясно вижу, что это не случай, ты бежишь от меня, от объяснений. Волей-неволей приходится прибегать к письму, что я и делаю.

Карло, милый, ведь мы друзья детства. Дружба наша тянется не один год. Мы не можем разойтись с тобой так, из-за ничего. (Каюсь, я порывался уехать, не поговорив с тобою.)

Зачем недомолвки, хождение кругом? Будем говорить прямо и просто.

Ты меня ревнуешь к твоей невесте, не отрицай. Но в уме ли ты?

Я – кабинетная крыса, бедняк, со строгими взглядами на отношения к женщинам. Помнишь, как вы все, товарищи по коллегии, смеялись надо мной? Твой лучший друг – и изменю всем и всему и буду отбивать у тебя любимую женщину, невесту?

Строго разбирая свое поведение, я, положа руку на сердце, не могу себя упрекнуть ни в одном слове, ни в одном нескромном взгляде. Клянусь тебе.

Все же я не могу вполне обвинить и тебя. В Рите есть какая-то перемена, и, прости меня, перемена к худшему.

Во время болезни, когда ты поселил ее в лесном доме, она была иной. Мы целые дни проводили втроем: она, покойница Лючия и я.

Много говорили о поэзии, Италии. Девушки пели и играли на лютне. Я рассказывал о последних открытиях и изобретениях.

Самый строгий, неумолимый судья не нашел бы в наших отношениях и тени некорректности, ни слова порицания.

Да и ты сам, наезжая вечером и в разное время дня, входя без доклада, видел ли ты хоть раз что-либо, намекающее на скрытые отношения? Ручаюсь, что нет.

В тот страшный день, когда Рита внезапно впала в летаргию, мы все потеряли голову.

Еще утром она была достаточно бодра, только нервничала ужасно, казалось, она чего-то ждет. Не было ли это предчувствие? Я все думал, что она ждет тебя, что вы тихонько от нас условились о твоем приезде. Но когда от тебя принесли букет полевых цветов, я убедился, что предположение мое неверно.

Ставя букет по просьбе Риты в серебряную вазу, я видел слезы у ней на глазах и в руках маленькую черную книжечку, по-видимому молитвенник.

Потом она попросила меня и Лючию оставить ее с Цецилией, говоря, что она очень устала. Мы вышли.

Вскоре же она отослала и Цецилию.

– Синьорита что-то пишет, – сказала кормилица.

Мы с Лючией сидели в соседнем проходном салоне и ждали, когда нас позовут к Рите.

Вдруг раздался страшный крик. Мы бросились в комнату Риты, но это кричала не Рита, а старая Цецилия.

Рита же лежала на кушетке, вся вытянувшись и закинув голову назад.

Я бросился к ней, она тяжело открыла глаза и снова сомкнула их; думая, что ей дурно, я поспешил налить в стакан воды, но в ту минуту, когда я приподнял ее голову, чтобы дать ей напиться, она снова взглянула на меня, и… это в первый раз – мне показался ее взгляд… странным, что ли… в нем было что-то манящее, любовное… Она тихо прошептала:

– Поцелуй меня.

Испуганный, не отдавая себе отчета, я наклонился и поцеловал ее в губы…

В ту же секунду она откинулась, тяжело вздохнула и впала в летаргию, или, как мы тогда сгоряча думали, умерла.

Наклонившись еще раз, я невольно отшатнулся, лицо Риты сделалось злым, зубы оскалились и казались длинными, это была не та Рита, которую я знал, а чужая, злобная. Вскоре это выражение сменилось тихим и спокойным, такой ты ее и застал.

Ты помнишь, как все мы тогда потеряли головы, и я не то что скрыл, а прямо забыл сказать тебе о поцелуе.

Затем начались приготовления к похоронам, перенесение тела в капеллу, твое, да и общее наше отчаяние.

Тогда же по твоему желанию закрыли салон Риты, где она умерла, и второпях забыли там бедную канарейку, а затем внезапное воскресение или оживление – не знаю, как выразиться, – Риты среди ночи во время бури, перепугавшее замковую прислугу, да и что греха таить, и нас всех, чуть не сильнее самой смерти.

После же воскресения Риты мне уже было неудобно сказать тебе о прощальном поцелуе; да я бы скоро его и забыл, если б не ловил время от времени взгляд Риты, напоминающий тот, что сопровождал поцелуй.

Ты как-то на днях написал мне, что находишь большую перемену в Рите, да и я нахожу эту перемену, и чем дальше, тем больше. Ты прав, она расцветает физически, но как-то опускается нравственно: прежде такая чуткая к чужому горю, она теперь остается совершенно спокойной; даже смерть Лючии и других домашних проходит, не задевая ее совсем. К гибели своей любимицы канарейки она тоже отнеслась возмутительно холодно.

Наружностью своей она перестала заниматься, я заключаю это из того, что все зеркала она приказала закрыть кисеей «в знак траура», как говорит она, и даже свой собственный туалет.

Ни песен, ни игры на лютне (кстати, лютня, кажется, тоже осталась в роковой комнате) я больше не слышу. Рита предпочитает уединение.

Характер ее тоже пошел на минус. Вот пример.

Последние дни перед летаргией она не расставалась со своим молитвенником – знаешь, черная книжечка, – я и спросил, где она у ней, не принести ли? Рита прямо разозлилась, глаза засверкали, зубы оскалились, и она наговорила мне дерзостей.

Другой раз я подал ей ручное зеркальце, также прежде вечного ее спутника, – так она не только его бросила, но растоптала каблуком, не пожалела даже художественной золотой оправы.

Несмотря на эти выходки, все же по временам я, как и говорил уже, ловлю на себе взгляд Риты, полный желаний, призыва и страсти… да, страсти… Мне невыносим этот взгляд, страшен, я боюсь его. Боюсь как-то безотчетно, даже не по отношению к тебе. В нем есть что-то…

Меня прервали, принесли от тебя приглашение приехать в замок. Такой разницей веет от этого приглашения против прежних – какой официальный язык!..

Я отказался, зачем?

Завтра, самое позднее послезавтра, я исчезну с твоей дороги. В начале письма я искал объяснений с тобою, а под конец многое продумал и решил лучше уехать – уехать, не прощаясь.

Оставлю тебе это письмо, ты сам поймешь, что отъезд – это лучшее, что я могу сделать. Спасибо за прежнюю любовь, крепко верю, что со временем ты опять вернешь мне ее. Я же все люблю тебя по-прежнему и не переставал любить. Привет Рите, желаю вам обоим счастья.

Твой Альф

…Сутки. А как перевернулся весь мир! Посейчас я не могу ясно представить, что случилось. Постараюсь вспомнить и записать. Обыкновенно записывание упорядочивает и проясняет мою голову. Итак.

Я написал Карло прощальное письмо и оставил его на столе, собираясь при окончательном отъезде приписать несколько слов приветствий и пожеланий.

Дальше.

Гулял по саду: ночь тихая, лунная, озеро лежит, как зеркало, только воздух – как перед грозой.

Лег спать с открытым окном.

После полуночи мне показалось, что я не один в комнате и что на груди у меня тяжесть, – открываю глаза…

Пресвятая Дева Мария, Рита у моей постели, вернее, лежит на моей груди!

Что же это? Хочу вскочить, крикнуть… не могу… ведь я осрамлю ее! Что скажут люди? Что скажет Карло?

Ясно, Рита опять больна, иначе зачем бы она попала в мою комнату, да еще ночью? Она или лунатик, или в бреду.

Что делать, чтобы не испугать ее?.. Все это вихрем несется у меня в голове. А голова кружится, кружится, истома давит тело… Что делать, как быть?.. И опять все качается.

Затем я теряю сознание; ну, это в первый раз в жизни…

Открываю глаза, никого нет. Полная тишина, луна заходит, веет предрассветный ветерок… и снова я не могу одуматься.

Куда она делась? Что она была здесь, я уверен: еще до сих пор пахнет ее любимыми духами – лавандой. Что с ней сталось? Зачем она приходила?

Что это мог быть сон, мне даже не пришло в голову, настолько все было реально.

Вдруг меня пронзила мысль: случилось несчастье, Рита приходила за помощью!

Сорваться с кровати и одеться было делом одной минуты, я кинулся вон.

Второпях я даже не заметил, что дверь моей комнаты была замкнута, и вот только теперь, записывая все, я вспомнил это. Следовательно, еще одна загадка!

Обежав дом, я не нашел ничего подозрительного: все спало, везде темно.

Я бросился в сад. И там тихо. Запутавшись в траве, я упал в куст шиповника, и очень неудачно: изранил лицо, руки и даже сухим сучком ранил шею настолько сильно, что запачкал кровью рубашку.

Когда я вернулся в дом, слуги уже начали вставать и на мои вопросы: не случилось ли чего ночью? – отвечали удивленными взглядами и полным отрицанием.

Вот факты. Какие же выводы?

Что она была у меня, это несомненно, закладываю душу!..

Первый вопрос: как попала?

Дверь замкнута. Ключ у меня… Следовательно, другим ключом, заказным, значит, с «заранее обдуманным намерением».

А если в окно? Оно достаточно низко от земли и было открыто. Если так, то все же с намерением, а не случайно.

Второй вопрос: зачем приходила?..

Фу, даже в пот бросило, неужели Карло прав и она меня любит, любит настолько сильно, что пришла сама? Рискуя всем… Неужели я так слеп и не видел этой страсти… Вот уж мой ночной обморок был некстати – что она подумала обо мне? Наверное, презирает теперь…

Третий вопрос: что же делать теперь?

Бежать, бежать, бежать немедля… А если она любит, сильно любит?.. Ну, погрустит и забудет… А ведь не все способны забывать, вот и я ее никогда не забуду…

Да и имею ли я теперь право уехать? Ведь она осрамила себя. Положим, никто не знает, что она ночью была у меня, но сама-то она сознает, что она, девушка, красавица, невеста другого, была ночью одна в комнате молодого мужчины… ведь я еще молод!.. Лежала у него на постели, на груди… Не замучает ли ее эта мысль?

Не должен ли я во что бы то ни стало остаться?

Нет, нет и нет… не финти и не хитри, Альф, сам с собою, не для тебя эта любовь! Пока ты честен, ты должен бежать.

В замок не пойду, уеду в город, закажу там почтовых лошадей и к вечеру уеду.

Решено… Рассвет.

…

Вот тебе и уехал!

Правду говорит пословица: «Человек предполагает, а Бог располагает». Впрочем, тут Бог, наверное, участия не принимал!..

Я плохо Ему молился, плохо верил, и Он меня оставил этой ночью!

Сейчас я совершенно спокоен – спокоен, как человек, неизбежно приговоренный на смерть.

Весь ужас открытия правды, вся безвыходность моего положения отошли в сторону, и жалость жизни, и боязнь смерти: все переболело, перегорело…

Теперь остался один долг – предупредить Карло. Лично я этого не могу, «она» не допустит.

Пусть эти записки откроют ему страшную тайну. Чтобы оберечь их от «нее», я положу их в Библию.

Конечно, будет следствие по случаю моей внезапной смерти, обыск в моей комнате, их найдут и передадут по адресу.

Чтобы Карло все было ясно, продолжаю рассказ.

Итак, я решил уехать.

В город, чтобы заказать почтовых, я отправился верхом.

В лесу, на крутом повороте дороги, лошадь моя заупрямилась. Несмотря на хлыст и шпоры, она не трогалась с места. Можно было думать, что она зачуяла волка. Она вся дрожала и покрылась потом. Недоумевая, я слез и пошел пешком, таща коня в поводу.

За поворотом дороги я увидел Риту, сидящую на пне дерева. Кажется, в первую минуту я так же испугался ее, как и моя лошадь волка.

Оправившись, я подошел и заговорил, притворяясь, что ничего не знаю и не помню. Но один взгляд Риты показал мне, что она все помнит и видит мои уловки насквозь.

Я растерялся. Лошадь рванулась и убежала. Рита смотрела на меня, не спуская глаз, и голова моя опять начала кружиться, все закачалось. Я сел на траву.

Рита наклонилась к моему лицу и начала шептать:

– Зачем ты бежишь? Разве ты не видишь, не чувствуешь, что я люблю тебя?

Я хотел заговорить…

– Оставь, молчи. Я знаю, что ты скажешь, – продолжала она, – но какое нам дело до Карло и до всего земного? Ты будешь счастлив, вечно счастлив. Ты будешь бессмертен, я подарю тебе вечную жизнь, там, где я, Карло не может за мной следовать, не может мне принадлежать: его оберегают! – криво усмехнулась она. – Согласись на мою любовь, и я открою тебе тайны, каких не знает никто; я унесу тебя высоко-высоко, лунный луч будет нашей дорогой, а в час покоя мы будем сладко спать!

А какое наслаждение пить горячую алую кровь, а с нею и вечную жизнь! – продолжала она.

Я с ужасом отшатнулся!

Уже с первых слов Риты мне показалось многое странным в ее словах и обещаниях, и я со страхом убеждался в том, во что до сих пор не хотел верить…

Получив от тебя письмо о том, что твоя мать, по словам старого доктора, была вампиром, я заинтересовался этим поверьем и купил старинную латинскую книгу, трактующую о ламиях, «не мертвых» и т. п.

Поштудировав ее немного, я, конечно, отбросил ее в сторону, не мог же я тогда верить во всю эту чушь, не мог не считать все вымыслом. А вид твоего старого доктора, его странности, его разговоры только еще больше укрепили мое мнение. Я был убежден, что вся история с вампирами – бред его больной фантазии.

И вот теперь эта фантазия предстала предо мной во всем своем ужасе правды!

Я понимал, что Рита любит и под влиянием чувства открывает мне многое, что покамест не должно быть открыто, или, быть может, она так верит в обладание мной, что уже не стесняется.

Она сама вампир, ее погубил или, как она выражается, «призвал к жизни» старый граф Дракула.

Он отдыхает в большом каменном гробу, он долго ждал ее… Наконец она пришла и вызвала его теплотой своего молодого душистого тела.

Для того чтобы достигнуть вечного существования, надо умереть для людей.

Так с ней и случилось. Но на вторую же ночь Дракула силою своего могущества заставил ее восстать и жить между людьми как ни в чем не бывало.

Она так много говорила о прелести быть вампиром, что мозг мой больше и больше начал тускнеть и все пошло кругом.

– Так скорее достигну я первой степени силы, – добавила она.

Точно сквозь дрему я вспомнил, что в старинной книге сказано, что вампир не дает тени, не любит зеркал, не пьет, не ест, спит на закате солнца. И, к ужасу моему, я находил у Риты все эти приметы! Или я их сам заметил, или о них сообщил мне Карло. Силы совершенно меня оставили.

– Ты согласен, милый? Отдайся мне, не бойся, – шептала она. – Я отдыхаю в моем гробу, и я заставлю Карло поставить твой гроб рядом с моим.

При этих словах я рванулся и вскочил:

– Нет, я не хочу! – вырвалось у меня.

Она зло засмеялась:

– Не хочешь? Тем хуже для тебя; тебе нет возврата к жизни. Не воображай, что ранки на твоей шее нанесены тебе сучком шиповника; о нет, это я ночью положила на тебя свою печать.

Ты погиб. Ты можешь только выбирать: смерть, настоящую смерть, с червями и холодом могилы, или бессмертную жизнь вампира.

Я до ночи даю тебе время на размышление. Ночью я приду. Ты не спрячешься, не уйдешь от меня – не пытайся.

Выбирай: моя любовь и бессмертие или ты в недалеком будущем – скелет с провалившимися глазами и дырою вместо носа.

В это время возле нас раздались голоса; это были слуги, посланные Карло за Ритой.

Нам ничего не оставалось, как взяться под руку и идти в замок.

В удобных местах я все косился, ища тени от «него», от Риты, все еще надеясь на что-то.

Тени не было.

В замке я провел несколько неописуемых часов. «Он», Рита, не спускал с меня глаз; Карло невыносимо ревновал, сам я не знал, что предпринять, как спастись; ум мой мутился: я пробовал молиться, но не находил слов.

Вся прошлая жизнь пронеслась в моем воспоминании, и какой она мне показалась прекрасной! А будущее?

Сколько ждет меня интересной работы, открытий; быть может, любовь, но не эта проклятая, а святая, чистая…

Я готов был рыдать, а тут Карло, с его резкими речами, и взгляд «его», Риты, говорящий: «Ты мой, исхода нет!»

Наконец я не выдержал и бросился бежать. Я не только забыл хлыст и перчатки, но даже мою шляпу…

И вот я пишу, торопясь исполнить последнее: открыть глаза Карло, а там… да помилует меня Бог.

Я решился погибнуть; вампиром я не буду. Скоро полночь! Луна сияет.

Мать моя, благослови меня, не дай мне в последнюю минуту жизни изменить себе и согласиться на мерзкое существование вампира.

Прощай, Карло, она приближается!..

Гарри кончил читать и принялся усиленно курить; наступила тишина. Джемс первый не выдержал:

– Ну – начал он, – теперь, после этого письма, если у кого из нас были еще сомнения, то они должны исчезнуть.

– Если сопоставить весь письменный материал, что у нас есть, и текущие события, то ты прав, Джемми, и приходится верить не только в существование вампиров, но и признать, что они живут где-то рядом с нами, – добавил доктор.

– Это мои милые родственники! – пробурчал Гарри.

– И они устроились в замке Дракула по-семейному – сострил доктор.

– Будет, господа, к делу, – сумрачно сказал Райт.

– Ты прав, Райт, к делу! Джемс, ты первый начал это дело, веди же его дальше, – сказал хозяин.

Джемс даже покраснел от удовольствия.

– Смит, посмотрите, чтобы нас не подслушали, и возвращайтесь, – распорядился Гарри.

– Я не буду повторять, – так начал Джемс, – ни фактов настоящего, ни выводов, сделанных на основании этих документов прошлого, а прямо начну с того, что существование «не мертвых», или вампиров, нами всеми, здесь присутствующими, принято. Принято также и решение – уничтожить их как злобных и опасных существ. Или, по крайности, обезвредить, как были они обезврежены до нашего приезда.

Теперь ставлю вопросы: где они, сколько их и что надо делать?

Тут начинается область догадок и предположений.

Первый «не мертвый» – это дед Дракула, привезенный в гробу из Америки: портрет его висит в Охотничьем доме, а место «вампирического сна» – неизвестно, так как гроба мы не нашли. При нас он не появлялся совсем или, как более сильный и умный, лучше умеет скрывать свои злодеяния. Только вот вчерашняя женщина в деревне кричала: «Был мужчина, весь в бархате», – до этого же случая всегда говорилось о женщинах.

Второй «не мертвый» – это Мария Дракула, женщина в белом, с золотистыми волосами и ненюфарами – мертвыми розами; гроб «его» был в склепе, под статуей; теперь он в склепе под капеллой, и его нам может указать Смит.

Третий «не мертвый» – это Рита, итальянка, портрет ее в галерее фамильных портретов; она брюнетка, в голубом платье, с розами; ее пустой гроб мы нашли в капелле, и он спущен в склеп. Место его также известно Смиту.

Других «не мертвых» мы пока не знаем и будем надеяться, что их больше нет.

Теперь самое трудное: что делать?

Мы можем действовать только на закате и на восходе солнца, то есть в часы «вампирического сна» наших врагов, во время их бессилия.

Кроме времени, мы еще стеснены тем, что должны действовать тихо, секретно, чтобы не всполошить и не напугать замковых слуг.

Завтра, после званого завтрака, отпустив большую часть слуг на праздник в деревню, мы спустимся в склеп и займемся гробами Марии и Риты.

Старого Дракулу нам придется выследить, а для этого мы поставим очередное дежурство по два человека.

Дежурные целую ночь должны провести в склепе не смыкая глаз.

На первое дежурство вызывается капитан Райт, ну, конечно, и я с ним, – кончил Джемс.

– Согласен, – сказал Гарри, – второе дежурство мое. Надеюсь, что Карл Иванович, как человек старый, от дежурства будет освобожден.

XVIII

На другой день торжественное богослужение и званый завтрак прошли своим порядком; гости наугощались вволю, без конца пили за здоровье хозяина и за его друзей.

А когда Гарри объявил о своих пожертвованиях, то восторгу не было пределов.

Гарри, да и все участники предполагаемой вечерней экспедиции ничего не пили; они понимали, что надо иметь свежую голову и спокойные нервы.

Не первый раз в жизни шли они на опасность.

Перед закатом солнца они под предводительством Джемса спустились по внутренней лестнице капеллы в склеп.

Заранее было решено начать с гроба Риты, как уже находящегося в их распоряжении.

Смит отомкнул железную дверь: с неприятным скрипом, точно со стоном, она открылась; оттуда повеяло сыростью, запахом тления и могилы.

Темно.

Пришлось зажечь взятые с собой фонари. Они тускло мерцали, конечно, от недостатка чистого воздуха…

Все это вполне естественно, а тем не менее всем как-то не по себе. Пробирала нервная дрожь.

Чем ниже спускались в склеп, тем сильнее чувствовался запах разложения; свет фонарей плохо побеждал окружающий мрак.

Запинаясь и спотыкаясь о гробы и пьедесталы памятников, друзья тихо продвигались к той стене, у которой, по указанию Смита, был поставлен пустой гроб из капеллы.

Вот и он. Белая парчовая обивка от сырости потемнела и поблекла.

Гроб осторожно отодвинули от стены, и все его окружили.

Джемс вооружился осиновым колом, а Райт тяжелым молотком, чтобы ударить по этому колу. Смит приготовился снять крышку, все остальные светили фонарями, и на груди у каждого блестел знак пентаграммы.

Все готово.

Доктор смотрит на часы и при общем мертвом молчании объявляет:

– Час заката.

Крышка поднята.

Всем в голову ударил ужасный трупный запах, но… но… но гроб пуст!

Пуст. Присутствующие окаменели; они ожидали всего что угодно, только не этого!..

Джемс оправился первый; взяв фонарь, он начал внимательно осматривать внутренность гроба.

Белая атласная подушка еще сохраняла след головы человека; кружева были помяты и кое-где запачканы свежей кровью.

– Нет сомнения, «она» недавно была здесь, – заметил он, – а раз «она» посещает это место, мы рано или поздно поймаем ее, – счел он нужным ободрить товарищей. – Теперь дальше; Смит, где гробы графа и графини?

Недалеко в нише стояли оба гроба, один над другим. Достали один из них. Теперь возник вопрос: какой гроб принадлежит графу, а какой графине?

Смит откровенно признался, что не знает, не помнит, который из них был в нижней нише нового склепа.

– Нечего делать, откроем сперва тот, что уже вынут, – распорядился Джемс.

Пришлось повозиться; наконец крышку отвинтили, сняли.

В гробу лежал мертвец, закрытый какой-то материей. При первой попытке снять ее она распалась прахом.

И глазам всех представилась тяжелая картина человеческого разрушения: из-под шапки седых волос глядели пустые впадины глаз; зубы оскалились, и нижняя челюсть свалилась набок; костяшки рук рассыпались; часть их лежала на груди, часть скатилась вниз.

Костяк кое-где был прикрыт лоскутьями одежды.

По стриженым волосам это был, несомненно, мужчина.

Граф Фредерик.

Все сняли шляпы и перекрестились.

– Спи с миром! – сказал Джемс, закрывая крышку.

– Скорее, скорее, другой гроб, – сказал доктор, – время проходит, и «она» тоже может улизнуть от нас!

Достали второй гроб, поспешно отвернули винты и сняли крышку.

Крик негодования вырвался у всех: и этот гроб был пустой.

В тот же миг по склепу прокатился взрыв злобного хохота.

Все тревожно переглянулись: эхом это не могло быть.

Прежде чем кто-либо успел открыть рот, по склепу пронесся вихрь, захлопали крылья, пламя фонарей заметалось… что-то завыло… застонало…

Все как-то помимо воли бросились к лестнице в капеллу; вслед беглецам вновь раздался злобный, торжествующий хохот.

Только наверху, в зале, товарищи пришли в себя.

– Уф, – прохрипел доктор.

Смит, этот храбрец, был белее полотна; у Карла Ивановича дрожала челюсть; Гарри грыз свою сигару, а Райт крикнул слугам:

– Рому и стаканы!

На Джемса жалко было смотреть: до того поразила его неудача. Он осунулся, точно похудел и постарел в эти несколько часов.

За первой бутылкой рома последовала вторая и третья.

Слуги с удивлением посматривали на господ: бледные, молчат, пьют.

Райт, вечно спокойный, невозмутимый, ударил кулаком по столу и вскричал:

– А я «его» выслежу; нам двоим на свете не жить! «Не мертвый», «не мертвый»! Я «ему» покажу, какие бывают мертвые!

Райт расходился и хотел тотчас же снова спуститься в склеп.

С большим трудом Джемс уговорил его идти спать.

XIX

Назавтра, с самого утра, в замке начался переполох.

Караульные требовали от Смита расчета, говоря, что служить в доме, где водится чертовщина, они не могут… Покойники в склепе всю ночь хохотали, визжали, шумели…

Рассказы караульных начали волновать и другую прислугу.

Смит, конечно, объявил, что караульные были пьяны после гулянки в деревне, и тотчас же их рассчитал.

В деревне опять было два покойника; но так как оба были заклятые пьяницы, то молва и решила, что они опились дарового угощения.

Зато в замке на господ эти смерти произвели тяжелое впечатление.

Целый день Карл Иванович и Джемс читали и толковали непонятные места в старой книге о ламиях, призывали на помощь доктора… но дело вперед шло плохо.

Райт стоял на одном, что пойдет в склеп караулить; Джемс не допускал и мысли отстать от него.

Карл Иванович тщательно осмотрел, крепки ли цепи пентаграмм, и, несмотря на воркотню Райта, набил его и Джемса карманы чесноком; даже на шляпы прикрепил по пучку этих белых вонючих цветов.

На закате солнца Райт и Джемс начали спускаться в склеп; с тяжелым чувством провожали их товарищи.

В склепе по-прежнему было темно и сыро… Освещая себе путь фонарями, Джемс и Райт дошли до противоположной стены, где была дверь из склепа в сад.

Они расположились по обе стороны так, чтобы видеть друг друга.

Райт поставил свой фонарь на перекладину большого черного креста, а сам сел к его подножию.

Джемс предпочел поставить свой фонарь на могильную плиту, рядом с собой. Он рассуждал так: «Обопрешься о крест, будет удобнее сидеть – ну, против воли и задремлешь. Да и фонарь на всякий случай иметь под рукою не мешает. Положим, у меня еще есть карманный потайной фонарь, ну а все же лучше».

Затем Джемс начал осматриваться: перед ним выступали гробы, кресты, плиты, урны и другие памятники.

Захоронение в склепе было смешанное: часть гробов стояла на поверхности, часть была опущена в могилы и украшена памятниками.

Благодаря темноте и обширности склепа противоположных стен не было видно.

Воздух был тяжелый, затхлый.

Джемс посмотрел на Райта; тот сидел спокойно, и огонек его сигары показывал, что он бодрствует.

Жутко. Тихо.

В голове Джемса начали проноситься образы прошлого.

Детство, юность, жизнь, полная приключений, знакомство и дружба с Райтом.

Вот они большой компанией охотятся в прериях; дичь интересная и опасная – буйволы.

Только на третий день охоты напали на большое стадо, и они с Райтом так увлеклись преследованием животных, что отделились от общества и углубились далеко в прерию.

Когда наконец повалили огромного быка, за которым они гнались, то увидели, что солнце закатилось, а лошади так измучены, что нечего и думать о немедленном возвращении в лагерь.

Эта случайность мало смутила охотников. Мысль провести ночь одним нисколько их не пугала.

Теплые одеяла, вода, фляжка вина, небольшой запас сухарей и огромный запас буйволова мяса – от только что убитого быка – обеспечивали не одну ночь.

Стреножили лошадей, развели костер и хорошо поужинали.

Хотя все было спокойно кругом, решили спать по очереди, и это, как оказалось потом, спасло их от гибели.

Ночью на прерии появились индейцы – они тоже охотились за буйволами и, конечно, не отказались бы от двух скальпов белых.

Индейцы расположились как раз в том же направлении, где находился и лагерь охотников, и таким образом они очутились между ним и заблудившимися.

Целую неделю пришлось Райту и Джемсу скитаться по прерии, скрываясь от хищных взглядов индейских воинов.

Вот тут-то они и оценили друг друга и вернулись в свой лагерь закадычными друзьями.

Джемс так погрузился в воспоминания, что забыл все окружающее; внезапно он очнулся.

Все по-прежнему тихо, только клубы дыма, окружающие Райта, показывали, что времени прошло немало.

И вот кажется Джемсу, будто что-то шевелится в темноте.

Он всматривается.

В самом деле, из темноты вырисовывается голова, бледное лицо с блестящими, злыми глазами; вот показывается одна рука: длинные, худые пальцы с заостренными, крепкими ногтями впиваются в край могильной плиты; вот и другая рука; ногти царапают камень, и сильным напряжением рук… тело ползет и ползет из могилы…

Тихо, неслышно поднимается «не мертвый» из мира смерти и выходит из гроба.

Джемс не сомневается, что это старый Дракула. «Не мертвый» подходит к Райту и сбрасывает фонарь на землю. Тот потухает.

Затем «не мертвый» начинает кружиться около Райта, стараясь понемногу сузить круги.

Тихо, неслышно поднимается «не мертвый» из мира смерти и выходит из гроба

Из темноты появляются две женщины ослепительной красоты; они приближаются и в свою очередь склоняются к сидящему, простирают к нему руки. Создается впечатление, что все трое хотят загипнотизировать капитана, опутать его невидимой сетью.

Страшным напряжением воли Джемс прерывает свое оцепенение, хватает револьвер и стреляет в Дракулу.

От выстрела гаснет и последний фонарь. Грохот выстрела, темнота; по склепу проносится точно ураган; что-то толкает Джемса, и он падает на колени.

В то же время слышно, что дверь из сада открывается; появляются люди с фонарями; с лестницы капеллы слышны голоса доктора и Карла Ивановича.

Выстрел Джемса услышан, и друзья его спешат подать ему помощь.

Райта и Джемса выводят на воздух. Они оба невредимы. Райт откровенно признается, что ничего не помнит и чувствует страшную тяжесть в голове.

Джемс отделался еще легче: у него только ссадина на колене.

XX

Наверху в комнатах их ожидает новость. Поздно вечером в замок пришел старый-престарый монах и попросил приюта. Затем он захотел видеть хозяина замка, и вот уже два часа, как они заперлись в кабинете.

Такая долгая беседа начала беспокоить Смита. Уж не случилось ли чего? Время загадочное, неспокойное.

Прошел еще час.

Нервность Смита заразила и остальных. Хотя был уже поздний час ночи, никто не думал о сне.

Прислуга тоже не ложилась. Всюду горели огни.

Вот издалека, из деревни, долетел удар колокола. Еще и еще… несомненно, бьют набат. Не пожар ли?

Все бросились к окнам.

Нет, в деревне темно, но зато от нее к замку движется большая толпа народа. Видны факелы.

Толпа еще далеко, но можно уже различить, что она вооружена: вилы, косы и даже ружья ясно видны при вспышках огня.

Сомневаться, куда идет толпа, нечего. Ясно, она идет на замок, и идет не с мирными целями.

Несколько бледных лакеев вбегают в залу с известием, что в деревне бунт. Там сейчас три новых покойника, и толпа идет в замок с целью убить его владельца. Грозят также его американским друзьям и слугам.

– Сейчас же все ворота и входы на запор; везде поставить караул! – приказывает Райт.

Слуги мнутся; сразу видно, что на их верность положиться нельзя.

– Я приказываю запереть ворота и поставить караул! – повторяет Райт таким голосом и с таким угрожающим жестом, что слуги моментально испаряются.

Райт подходит к дверям кабинета и стучит.

Гарри уже слышал шум и выходит; за ним идет, тяжело опираясь на посох, высокий, сгорбленный старик.

Лицо изнуренное, но спокойное, уверенное. Большая седая борода придает ему вид патриарха.

Одет он бедно, как простой монах. Все же во всех движениях сказывается аристократ и воспитанный человек.

– Гарри, в деревне возмущение, бьют набат, вооруженная толпа идет сюда, – говорит Райт.

– Я уже все знаю, и все решено. Время терять нечего; нам в замке не отсидеться, так как на слуг положиться нельзя. Надо бежать! – объявляет Гарри.

– Как, бежать теперь, когда благодаря нашей неосторожности выпущены темные силы этого замка? – вскричал Джемс.

– В уме ли ты, Гарри? – прибавил Райт.

– По мне, уж честнее погибнуть, лучше смерть, чем позорное бегство! – горячился Джемс.

– Полноте, друзья, успокойтесь, неужели вы могли допустить мысль, что я, спасая свою шкуру, отдам здешнее население во власть вампиров? – сказал Гарри.

– Вот перед вами прежний владелец замка, Карло, граф Дракула, – указал Гарри на старого монаха.

Все почтительно поклонились.

– Мы с графом обо всем переговорили и все решили, – сказал Гарри. – Я надеялся еще сегодня ночью посвятить вас во все подробности, а завтра к вечеру и выехать. Но обстоятельства обернулись иначе. Мы должны ехать немедленно, а потому, друзья, идите и соберите только самые необходимые вещи, и сделайте это потихоньку от слуг.

Смит, предупредите Сабо, Джо и других наших американских служителей. Сбор через полчаса в нижнем зале, – докончил Гарри.

– А как же останется граф Карло, кто же займется вампирами? – спросил Джемс.

– Господа, за меня вам бояться нечего, – сказал спокойно старый граф, – меня толпа не тронет. Что касается вампиров, то я уже дал клятву мистеру Гарри и повторяю ее вам: я сделаю все, что возможно.

Уничтожить «их» в настоящее время не можете ни вы, ни я. Но я знаю средство почти полностью обезвредить «их».

Женщин я прикую к стенам этого замка (в нем ведь жить никто больше не будет), а старого «не мертвого» свяжу настолько, что ему придется убираться отсюда совсем.

Уничтожить же «его» теперь нет никакой возможности; час «его» еще не пробил. Но «истребитель» уже рожден, и скоро его детская рука сделается рукою мужа и тогда… берегись, старый дьявол! Мститель придет!

Стан старика при этих словах выпрямился, глаза загорелись; он высоко, с угрозою поднял руку, точно проклиная кого.

Все с благоговением смотрели на старого графа, и все невольно поверили ему.

– Итак, в дорогу, седлайте лошадей и с Богом! – кончил он.

Каждый поспешил в свою комнату – захватить необходимые или любимые вещи; но не прошло еще и назначенных полчаса, как замок был окружен толпою.

Послышались крики, раздались угрозы, проклятия.

В ворота начали стучать и ломиться, требуя входа.

Толпа, видимо, не шла, а бежала к замку, и путь к отступлению был отрезан.

Долго ли выдержат ворота? И как пробиться через толпу, не причинив ей вреда и в то же время не потеряв своих?

Все в нижнем зале, все готовы. Но на что решиться?

– Через ворота нам не выбраться, придется оставить лошадей и бежать пешком, – говорит Гарри. – Замок окружен, надо рискнуть спуститься со скалы.

– Это невозможно, – говорит граф Карло, – но есть еще один путь, – продолжает он. – Существует ли у вас еще старый пустой колодец возле замка? – обращается он к Смиту.

– Да, он закрыт досками.

– Но не засыпан? – тревожно спрашивает Карло.

– Нет.

– Ну слава богу; из него есть потайной спуск к подошве горы, к озеру. Скорее, скорее, давайте лестницу или веревки.

В это мгновение над капеллой раздается резкий удар колокола, еще, еще; поздно. Слуги изменили.

Набат гудит в самом замке.

Толпа во дворе, ворота открыты. Неистовый шум, гам, проклятия долетают в залу.

– За мной, в подвалы, – командует граф Карло. – Смит, ломы, кирки, топоры, что возможно! – кричит он. – Одна сторона колодца примыкает к замковой стене; мы пробьем эту стену!

Конец

Эпилог

(К семейной хронике графов Дракула-Карди. По желанию Е. А. X.)

Палуба большого американского парохода. Чудный закат солнца; огненный шар вот-вот погрузится в волны, море охвачено светом, точно пожаром.

Волны плещут о борт парохода и навевают на душу безотчетную грусть.

В привилегированном месте палубы сидит общество мужчин.

Это Гарри, теперь граф Дракула-Карди, и его спутники, все старые, неизменные друзья: капитан Райт, доктор Вейс, Джемс и старый библиотекарь Карл Иванович. В памятную ночь бегства из старого замка в Карпатских горах Карл Иванович бежал со всеми, как-то не возник даже вопрос, что он может остаться, что ему лично опасности не грозит.

Позднее, когда, уставшие, грязные, оборванные после тяжелого и опасного спуска с горы, они явились в город, Гарри не захотел расстаться со стариком. Тем более когда выяснилось, что Карл Иванович одинок на свете, ничего не имеет и существует тем, что занимается библиотекарством где и когда случится.

– Нет, мистер Гарри, я не могу, я слишком стар, я буду вам в тягость, – твердил старик.

Гарри с всегдашним своим тактом уверил Карла Ивановича, что он будет не только полезен, но даже прямо необходим ему, самому Гарри, что ему нужен личный секретарь, а в Америке огромная библиотека в полном беспорядке.

Карл Иванович со слезами на глазах согласился, и у Гарри с этого дня стало одним верным человеком больше.

Вот уже три дня, как пароход отошел из Гамбурга.

Спешные сборы, ликвидация дел, расчеты поглотили последние дни перед отъездом. Теперь все хлопоты и заботы отошли в область прошедшего, и друзья вздохнули наконец свободно.

– Слава богу, кончено; теперь долго не заманите меня в Европу! – говорит Гарри. – По мне, уж лучше иметь дело с команчами или хищными зверями, чем с прекрасными женщинами, которые спускаются по лучу месяца и кусаются, как гадюки. Достаточно с меня всякой чертовщины!

– Кстати, Гарри, мы до сих пор ничего не знаем, о чем сообщил тебе граф Карло, – сказал доктор.

– Да, да, за тобой рассказ, – подхватил Джемс.

– Извольте, если это вас еще интересует, – согласился Гарри.

Закурили новые сигары, уселись поудобнее и приготовились слушать.

– И время-то самое подходящее: закат солнца, – сказал Джемс.

– Вы, конечно, поймете мое удивление, – так начал Гарри, – когда монах, которого я принял за бедного просителя, оказался графом Карло, а следовательно, и настоящим владельцем «моего» замка.

С первых же слов он уверил меня, что никаких прав на замок более не имеет и не желает иметь, что он давным-давно отказался от всякой собственности и посвятил свою жизнь посту и молитве. Что страшный грех тяготил его душу и он надеялся вдали от света замолить и забыть его. Он дал обет больше не покидать своей кельи.

Вдруг до него дошли слухи о здешних событиях, то есть о моем приезде в замок и о появлении в окрестности загадочной смертности.

Известие это поразило его как громом!

Ведь он-то знал, что это за болезнь, откуда она, это и был его грех. По его слабости когда-то близкие ему женщины – мать и невеста – не были уничтожены, сделавшись вампирами. И вот теперь они губили окрестное население, выпивая его кровь.

Он знал также, что с годами их вампирическая сила увеличилась, и бороться с ними людям непосвященным очень трудно.

Сердце и разум сказали ему, что он обязан нарушить свою клятву не посещать мир и идти вновь в замок в Карпатских горах; несмотря на весь ужас и тяжесть его положения, он должен хоть и поздно, но исполнить свой долг.

Он спросил совета у своего духовника, очень ученого и старого прелата, который давно знал всю печальную историю Карло. Прелат[117] одобрил решение графа, дал ему священных облаток[118], без которых человек бессилен против нечистой силы, и предупредил, что по старым книгам ему известно существование «не мертвого» в горах Карпат как очень сильного и хитрого и гибель которого зависит от мужественной женщины, но что время гибели еще не настало.

Относительно женщин, как более слабых, граф Карло предложил мне борьбу под его наблюдением и помощью.

Это, как вы знаете, не удалось. Мятеж вспыхнул скорее, чем мы рассчитывали.

Видя подобную случайность, граф решился остаться один и силою заговора вернуть женщин в положение спящих, ограничив их подвижность стенами замка.

В замке же без моего разрешения никто жить не может и не будет.

Вы уже знаете, что через комиссионную контору все имущество замка, мною приобретенное, распродано, осталось только то, что до меня находилось в нем.

Теперь разрешение некоторых вопросов, относящихся собственно к вампирам и оставшихся для нас загадками.

Граф Карло в тяжелые минуты своей жизни вел записки, а теперь отдал их в мое распоряжение.

Они довольно обширны, но читать их все нет надобности. Многое нам уже известно, многое не подлежит общему оглашению, те же отрывки, которые могут представить для вас интерес, я позволю себе прочесть.

Гарри принес толстую тетрадь и начал, перелистывая ее, рассказывать:

– Выводы Джемми в большинстве случаев верны, – сказал он. – Причиною и началом всех несчастий был старый граф Дракула, ухитрившийся сам себя привезти в гробу из Америки под видом старого слуги. С его приездом началась первая загадочная эпидемия, во время которой и погибла мать Карло, молодая графиня Мария Дракула.

Она – это вампир с золотыми волосами и ненюфарами. Отец Карло знал тайну ее смерти, но от безмерной любви не решался воткнуть ей в сердце осиновый кол.

Охраняя себя и других, они со старым Петро и домашним доктором уложили ее в новый склеп и крепко заговорили. Затем граф Фредерик решил отказаться от света и караулить дорогую и страшную покойницу. Он молился день и ночь, надеясь вымолить ей прощение и спокойную смерть.

Оберегая память жены, граф запретил сыну своему Карло возвращаться в замок, а с Петро и доктора взял страшную клятву ничего не говорить ему о причине смерти матери, а также и о последствиях этой смерти.

Этим распоряжением граф Фредерик сделал страшную ошибку. Он не рассчитал того, что Карло может захотеть вернуться на родину, и связал клятвою двух человек, способных предупредить его об опасности.

Как думал распорядиться граф Фредерик перед своей смертью – неизвестно. Он умер, не успев написать завещания.

Старый Петро похоронил графа в заранее приготовленном гробу, рядом с графиней, и проделал опять все, что требовалось для заклятия.

Затем он, по обету, пошел в Рим к папе за святыми облатками и по дороге зашел в Венецию отдать отчет новому владельцу замка.

Решение графа Карло вернуться в родовой замок привело Петро в страшный ужас, и в то же время он не смел нарушить клятвы.

Упросив Карло ждать полгода, он бросился в Рим, ища там спасения и разрешения клятвенных уз.

Старый доктор, желая спасти сына своего друга, нарушил свою клятву, но это стоило ему временного помешательства, а главное, Карло ему не поверил. Тем более что ученый друг Альф, перед знаниями и умом которого преклонялся Карло, отверг и высмеял существование вампиров. И доказал ненормальность старика.

К несчастью, граф не дождался возвращения старого Петро и переехал в замок, привезя туда и невесту Риту.

Вначале все шло хорошо.

Новый склеп не был открыт, а старый Дракула спокойно лежал в своем каменном гробу.

«Потом все пошло прахом, – начал читать Гарри, – Рита начала хворать, хандрить; она бледнела, худела не по дням, а по часам, в то же время была ко мне нежна и как-то застенчиво ласкова. Она не отказывала мне в поцелуях, но как-то оглядывалась, оберегалась, точно боялась строгого взгляда старой тетушки. Меня это очень забавляло».

Загадочная смерть Франчески сильно повлияла на Риту, и Карло решил и по совету старого доктора, который все требовал увезти Риту «чем дальше, тем лучше», и по своему личному мнению – веря в благоприятное влияние перемены места – переселить невесту в лесной дом под надзор друга Альфа.

Он так и сделал.

Но и там больная продолжала хворать и наконец впала в летаргический сон, принятый за смерть.

«Мы одели дорогую покойницу – вновь читал Гарри, – в голубое шелковое платье, я воткнул ей в волосы знаменитую гребенку императрицы – ведь она так любила ее. О гробе хлопотали Альф и Лючия, а я просил только одно: ничего не жалеть… я хотел, чтобы моей милой было хорошо лежать между лент и кружев.

Капеллу обтянули черным сукном, и я велел срезать все розы до единой… пусть умирают со своей госпожой.

Мы с Альфом с помощью Лючии и Цецилии вынесли Риту из ее салона. Мы не хотели, чтобы чужие входили в эту, теперь священную для нас комнату. И Альф, и Лючия сразу откликнулись на мое предложение закрыть салон навсегда. Так он стоит и поныне.

При звоне колоколов, в сопровождении всей дворни и деревни мы отнесли тело Риты в капеллу. Наутро была назначена заупокойная служба.

С вечера ничего не предвещало бури, а ночью вдруг поднялся ураган, да какой!

Старики говорят, что давно не помнят такой грозы. Гром грохотал не смолкая. Черную тьму поминутно прорезывала яркая молния, ветер рвал с такою силою, что казалось, стены замка не выдержат.

Мы все собрались в столовой. Нервное напряжение от пережитого горя еще усилилось от воя бури и грохота грома.

Все молчали.

Мне лично казалось, что мир разрушается, что никто и ничто не хочет существовать после смерти той, кто была лучшим украшением жизни.

И вот через шум грозы мы слышим дикие голоса людей, в них – нечеловеческий ужас, какой-то вой…

Двери с силою открываются, и в комнату врываются человек пять-шесть прислуги; все они бледны, волосы в беспорядке, и с криками: „Она восстала, она идет!“ – кидаются кто ко мне, точно ища защиты, кто в противоположную дверь.

И прежде чем из отрывочных слов и восклицаний испуганных людей мы поняли, в чем дело, в дверях, к нашему ужасу, показалась Рита, сама Рита, умершая Рита.

В первую минуту я ничего не думал, не понимал, смотрел кругом, видел Риту в голубом нарядном платье, с розами у груди; видел старика-доктора с выпученными глазами и трясущейся нижней челюстью; видел бледного Альфа…

Сколько мгновений продолжался наш столбняк – не знаю. Нас привел в себя радостный крик Лючии:

– Господи, это был обморок, ты жива, жива, Рита, о, как мы все счастливы!

Оцепенение снято.

Сразу все заговорили, поняли положение вещей, обрадовались, бросились к Рите.

Один старик-доктор стоял как истукан. Лицо его выражало растерянность и недоумение.

Рита была бледна и слаба, да это и понятно: такой глубокий обморок. А затем прийти в себя в гробу – тоже чего-нибудь да стоит! Впрочем, она была так слаба, что ни мрачное убранство капеллы, ни гроб, казалось, не произвели на нее впечатления.

По крайней мере, ни тогда, ни после она ни слова не сказала о своих ощущениях.

В эту же ночь в замке умерла молодая служанка, точно смерть не хотела уйти от нас без жертвы.

Впрочем, выражение „смерть не хотела уйти“ выбрано мною неверно: следовало бы сказать, что смерть пришла и воцарилась в замке.

Не проходило недели без покойника, мы даже как-то привыкли к этому, тем более что эпидемия свирепствовала также и в деревне».

– Наступила, говоря словами Джемми, вторая эпидемия, – сказал Гарри, прерывая чтение и перекидывая несколько листов тетради. – Карло сообщает о смерти Лючии, Альфа, итальянских лакеев и так далее и при этом жалуется, что Рита, прежде такая нежная и сострадательная, теперь спокойно и безразлично относится к смерти близких людей. Дальше он пишет (и Гарри снова начал читать):

«В деревне погребальный звон не прекращается, и как это мне напоминает детство, и как жутко становится… Какие страхи встают кругом… А тут еще этот доктор со своими вампирами!

Бедный старик совершенно сошел с ума! Он, как привидение, день и ночь бродит по замку, всюду является неожиданно, распространяя скверный чесночный запах и разрисовывая везде, где возможно, пентаграмму, этот знак средневекового заклятия нечистой силы.

Особенно сильно он украшает им мои комнаты и мои вещи, я уж не спорю, лишь бы он избавил меня от букетов чеснока, а то повадился украшать ими мою спальню… Так что теперь у нас с ним по этому поводу молчаливое соглашение.

Пусть, зачем раздражать сумасшедшего! Зато с Ритой они теперь враги! Раньше он рыцарски ухаживал за ней, и она относилась к нему ласково, как к старому человеку, другу моих родителей. Теперь же она не переносит старика, прямо ненавидит его.

Я думаю, что это одна из причин, почему она завтракает и обедает одна у себя в комнате.

Этой же причине я приписываю отказ Риты принять от меня последний подарок. А ведь вещица была заказана по ее личному желанию… и вышла на удивление удачно! Это усыпанный бриллиантами знак пентаграммы на тонкой золотой цепочке, и камни самой чистой воды, точно летняя роса…

А Рита даже не хотела взять ее в руки. Обидно немного… Эх, буду сам носить и помнить, что счастье обманчиво… Все обманчиво… и любовь… и дружба…»

Гарри прервал чтение и отодвинул тетрадь.

– Причиною всех несчастий и на этот раз был старый граф. Заговоренный Петро, он пятнадцать лет лежал смирно в гробу, но был еще настолько силен, что внушил Карло мысль привести в склеп Риту, а ей – желание опереться о каменный гроб. Прикосновение живого женского тела сняло заклятие, и старый вампир стал свободен.

Он начал с того, что погубил свою освободительницу, наградив ее своей любовью и страшными последствиями этой любви.

Рита с его помощью в недолгое время сделалась сильным вампиром. Она вела двойное существование: днем жила между живыми, ловко обманывая их, а ночью являлась вампиром и губила их. Страстная любовь к другу своего жениха, Альфу заставила ее забыть осторожность и сильно ее выдала, хотя Альф и умер, не успев ничего сказать Карло, не открыв тайны Риты.

Прощальное письмо Альфа, вложенное в Библию, так и не дошло по адресу. Граф Карло его не видел.

Все же у графа проснулись неясные подозрения и ревность, и он начал следить за Ритой.

Тут граф Карло переживает страшную драму.

«Она какая-то бесстыдная, сладострастная», – пишет он, или вот еще: «Чем больше я за ней слежу и наблюдаю, тем больше становлюсь в тупик. Она или сходит с ума, или у ней какая-нибудь таинственная болезнь, но болезнь психическая, так как физически она цветет и хорошеет день ото дня».

«Чем объяснить такой поступок? – пишет он дальше. – Рита, тихонько оглядываясь, входит в мой кабинет, берет со стола тяжелое каменное пресс-папье и с силою кидает его в большое простеночное зеркало. Стекло вдребезги.

В ту же минуту она сталкивает с подставки тяжелую китайскую вазу, и та с грохотом падает на пол. Вбегают слуги.

– Ничего особенного, – объявляет холодно Рита, – скажите барину, что я нечаянно столкнула вазу, а она, падая, разбила стекло. Идите прочь.

Слуги, переглядываясь, молча уходят».

…

– Как раз в это время, – рассказывал Гарри дальше, – Карло подвернулась латинская книга о ламиях. Он взял ее из лесного дома, на память об Альфе, и от бессонницы, которая его преследовала, принялся читать.

Карло признается, что ничего бы не понял в ней, если б не рассказы старого доктора на эту тему. Тем не менее он не в состоянии поверить в существование вампиров, а тем более причислить к ним свою невесту.

«В книге ясно сказано, что „они“ выходят из могил, – пишет он. – Затем книга говорит…»

– Впрочем, это я вам прочту, – говорит Гарри, перекидывая листы.

«Книга говорит, что большей опасности подвергаются близкие люди. Вот если б это была правда, то я первый должен бы был умереть. А я жив и здоров, и никто ко мне по ночам не ходит… вот только я спать не могу… Что это, крик или мне показалось? Вероятно…

Фу, какая-то огромная, черная кошка подкралась к моей двери, я даже испугался, а, увидав меня, она тоже испугалась, шмыгнула по темному коридору и пропала. Откуда она? Кажется, в замке нет такой; должно быть, забрела из соседнего леса. Надо будет…

25-ое

Ну и ночка! Сейчас светит ясное солнышко, а я все еще не могу сбросить ночной кошмар… а быть может, и действительность… а впрочем, я потерял мерило…

19-го же. Позже

Вчера ночью ко мне в комнату заглянула черная кошка и исчезла. Не успел я снова взяться за перо, как ворвался сумасшедший доктор. На нем был халат, на голове чеснок, а в руках знаменитый кол, с которым он не расстается.

Оказывается, кол у него осиновый и, чтобы добыть его, он ходил куда-то далеко, так как у нас в окрестности осины нет.

Старик вбежал и принялся что-то искать в двух моих комнатах. Он заглядывал под кровать, в шкаф, под стулья, за портьеры и даже смотрел в печке.

– Нет „его“, ушел, – сокрушенно сказал он.

– Да кто ушел, кого вы ищете? – спрашиваю я.

– Да „его“. Эхе-хе, понимаю, сюда-то „он“ не сунется! – весело засмеялся сумасшедший, показывая на знак пентаграммы, вырезанный им на пороге моей комнаты. – Знаешь, – продолжал он, – я двери-то чесночком, чесночком замазал и завесил, так „он“ в окно, да черной кошкой… сюда, наверх… а я за ним, да, видишь, ноги старые, не поспел, ушел „он“… – Старик тяжело вздохнул и присел на стул.

Из отрывочных фраз и бормотанья я наконец понял, что он завесил чесноком двери капеллы, а сам сторожил „его“ с колом. Выходило, что пресловутый стариковский персонаж не кто иной, как Рита, она же вампир.

Будь передо мной не старик, я бы вздул его, несмотря на все его сумасшествие. Я думал тогда, что всякий вздор, даже сумасшествие, должен иметь меру.

Пока я соображал, как образумить старика, он вдруг опомнился, вскочил, схватил меня за руку и зашептал:

– Идем, идем, „он“, наверное, у итальянца, у художника! Засосет „он“ беднягу!

Постараться вырваться нечего было и думать, и я покорно пошел, вернее, побежал за сумасшедшим. Он быстро взобрался по лестнице, в третий этаж, где живет итальянский художник, и затем мы, словно воры, стали тихо красться по коридору.

Подошли к комнате итальянца. Старик осторожно приотворил дверь. Комната была залита лунным светом, окно открыто, и занавес на нем отодвинут.

Каково же было мое удивление, а потом и бешенство, когда я увидел, что Рита, моя невеста, полулежит на груди итальянца, припав к нему поцелуем.

Должно быть, я вскрикнул, потому что Рита подняла голову и обернулась… и – о ужас, ужас!.. При ярком свете месяца глаза ее светились сладострастием и злобой, а по губам текла свежая, алая кровь…

– Видишь, видишь? – закричал старик и кинулся вперед… Сильный порыв ветра хлопнул створками окна, взметнул штору и ударил ею по старику, тот упал.

Я поспешил к нему на помощь, но луна померкла, и в комнате воцарился мрак. Нескоро я отыскал спички и свечку.

При слабом освещении я оглянул комнату – никого нет. Сумасшедший, охая, поднимался с полу, итальянец мирно спал.

Я готов был все признать за галлюцинацию, как старик подошел к кровати и, поднимая за плечи художника, спокойно объявил:

– Вот я и прав, „она“ засосала его.

В самом деле, художник был мертв. Лицо бледное, руки болтаются как плети, на ночной рубашке свежая кровь.

…

Боже всесильный, что же это? Голова моя не выдержит… лопнет… Ведь выходит, что Рита – „не мертвый“… что она сосет кровь живых людей… Как я могу это понять и связать?.. Рита… кровь… нет и нет. Это я под влиянием старика схожу с ума… Это он мне навязывает свою болезненную идею… в то же время я сознаю, что я здоров, вполне здоров… а впрочем, все сумасшедшие считают себя здоровыми…»

– Что же дальше?..

Тут для графа Карло начинается страшный период сомнений, еще более ужасный, чем муки ревности, и он признается, что был на волосок от помешательства.

На счастье, вернулся из Рима старый Петро. Он сильно похудел и еще больше постарел. Но зато торжественно спокоен и самоуверен.

«Господь Бог помиловал меня, а святой отец благословил послужить миру, я теперь ничего не боюсь. И за вас, мой дорогой господин, буду бороться со всею нечистою силой. Я вас спасу, не унывайте!» – говорил он.

Петро провел целый день в деревне и уже знает все несчастья, постигшие замок.

Затем он рассказывал о папе, о монастыре, где выдержал покаяние. «Так там хорошо, так хорошо, век бы не ушел, – сознается он, – вот только спешил сюда, боялся за вас, ну, да слава богу, не опоздал!»

Потом понемногу, деликатно Петро начал знакомить Карло с обстоятельствами смерти матери и так далее. Но, увидав печаль на лице своего любимого господина, спросил:

«Так вы знаете, все знаете. А кто сказал?»

Карло сознается, что знает многое, а сказал старый доктор.

«Так вот она, причина его сумасшествия, – несдержанная клятва, – соображает Петро. – А куда он уехал? Вам известно?»

«Да никуда он не уезжал, а живет у меня в замке».

После признания Карло в том, что он знает тайну матери, Петро уже прямо говорит о своей миссии в мире. Эта миссия – уничтожение вампиров. Он приглашает Карло помочь ему.

«На наше счастье, матушка ваша лежит спокойно. Я уже осмотрел и склеп, и гору – все в исправности. Верно, „отмолил“ ее старый граф. И слава богу, а то каково это вколачивать осиновый кол в сердце родной матери».

Петро подтверждает, что освобождение «старого дьявола» произошло благодаря прикосновению тела Риты, а стоило ему напиться свежей крови, и он стал опять силен. Его только удивляет, что «старый» не погубил ее, так как это обыкновенная благодарность вампиров за освобождение.

«Я слышал, – продолжал Петро, – что ваша невеста была очень больна, при смерти, но поправилась, и люди говорят, что теперь она еще прекраснее, чем была до болезни».

«А ты не видал еще моей невесты? – спросил я (вновь начал читать Гарри).

– Нет, не удостоился еще.

Как мне теперь поступить: рассказать старику свои наблюдения и опасения или лучше молчать, не создавать ему предвзятой идеи? Это тем более удобно, что мой сумасшедший уехал зачем-то в город.

Решено, буду пока молчать.

27-го

По давно заведенному порядку мы с Ритой после обеда (хотя и обедаем на разных половинах) гуляем над обрывом. Прежде эти прогулки имели неизъяснимую прелесть: нам всегда так много надо было сказать друг другу… а теперь мы точно отбываем повинность перед слугами.

Вчера мы также ходили, перекидываясь фразами о погоде, когда на площадку явился Петро. На нем была старинная парадная ливрея, на ногах туфли с большими пряжками, седые волосы тщательно причесаны, в руках у него был небольшой сверток.

Я сразу понял, что старик явился представиться своей будущей госпоже.

– Рита, – сказал я, – это мой старый дядька Петро, верный слуга моих родителей.

Рита снисходительно кивнула головой.

С низким поклоном Петро подошел к ручке. В первый раз мне неприятно бросилась в глаза перемена, происшедшая с руками Риты. Ее некогда розовые пальчики с нежными ноготками стали теперь длинными, белыми, а ногти – твердыми и острыми.

Только Петро хотел коснуться руки, как Рита резко отдернула ее и сказала:

– Я не хочу!

Старик оторопел и так растерялся, что, вместо того чтобы уйти, протянул Рите сверток, говоря:

– Я принес это для вас, госпожа, сам святой отец благословил их.

Рита прямо-таки отпрыгнула в сторону, все лицо ее перекосила злоба, и, как-то шипя, она сказала:

Убирайся прочь, дурак! – и быстро пошла к дому.

На бедного Петро жаль было смотреть. В его трясущихся руках лопнула бумага, и из нее свесились янтарные четки с маленьким крестиком.

Для меня эта сцена была полна смысла.

Могла ли Рита, в ее теперешнем положении, принять четки, благословленные святым отцом?

– Успокойся, Петро, и отдай четки мне, – сказал я. – Мне они скоро пригодятся.

– Милый Карло, что же это? За что? – бормотал, плача, старик.

– Полно, старина, мужайся, это значит только, что ты опоздал, а старый граф Дракула сделал свое дело – погубил ту, что помогала его освобождению».

…

– После рассказов Карло и своих наблюдений Петро приходит к заключению, что Рита – вампир и что ее надо уничтожить.

Несмотря на все, в душе Карло по временам вспыхивает надежда, что это ошибка, галлюцинация, психоз… и вот Петро решается доказать ему правду.

Гарри остановился.

– Если вам не наскучило, то конец записок можно прочесть весь, без перерывов, – говорит он.

– Конечно, мы желаем знать все, – ответил Джемс за всех.

– В таком случае, Карл Иванович, будьте добры, замените меня, я устал.

И Гарри передал тетрадь Карлу Ивановичу.

Надев очки, тот начал:

«Петро усердно следит и караулит Риту. Он теперь убежден, что часы своего „вампирического сна“ она проводит в своем гробу, в капелле. Недаром она так заботливо его оберегает.

Сегодня ночью мы идем, чтобы окончательно в этом убедиться.

Вчера во время заката солнца, то есть во время, когда, по мнению Петро, вампиры должны лежать в могилах и Рита не могла следить за нами – что она, в свою очередь, делает, – мы отправились на хоры, в капеллу.

Было тихо.

Последние лучи солнца освещали мрачное убранство стен и засохшие розы на полу и катафалке.

Петро поставил нам два стула и очертил мелом на полу круг, что-то шепча, и там, где сходились линии круга, нарисовал пентаграмму.

Прошло полчаса. Все тихо. Солнце закатилось. Наступил полумрак.

Внизу неясно виднелся гроб, подсвечники, окутанные черным флером, аналой… Становилось жутко.

Петро по временам клал мне руку на колено, точно желая успокоить.

Темно, я закрыл глаза.

Открываю их от прикосновения моего спутника: капелла залита лунным светом, но при нем все принимает фантастические образы. Даже кажется, будто розы ожили и благоухают…

Петро опять нажимает мне колено, приглашая быть внимательным.

И что же, дверь из капеллы в склеп, за минуту перед тем закрытая – это я ясно видел, – теперь открыта настежь, и в ней стоит фигура.

Это высокий седой старик в черном бархатном одеянии, на его груди драгоценная золотая цепь. Нет сомнения, это старый граф Дракула.

Если б вместо черного фона открытой двери была золотая рама, я поклялся бы, что портрет, сосланный когда-то моим отцом в лесной дом, перенесен в капеллу.

Старик не торопясь подходит к гробу. Крышка его скользит: в гробу, в голубом платье, с розами на груди, лежит Рита.

Она открывает глаза, счастливая улыбка озаряет ее лицо.

– Пора, милый. – И она протягивает руки старику. – Ты мой учитель, ты сделал меня могучей и сильной, я люблю тебя.

Рита приподнялась и села. Еще минута – и она уже стоит на ногах.

– Зачем только ты хочешь, чтоб я жила с ними днем? Мне лучше с тобою в темном склепе. Они мне противны, мне тяжело с ними. Вот и сейчас я чувствую их присутствие. – И она начала беспокойно оглядываться.

– Полно, – откликнулся старик, – они не смеют сюда явиться!

Мы сидели, затаив дыхание.

– А если они здесь? – И Рита подняла голову по направлению к хорам.

В ту же минуту я заметил в руках Петро маленький ковчежец[119] со святыми облатками.

– Уйдем отсюда, уйдем, – сказала Рита, и они обнялись, легко отделились от пола и понеслись в луче месяца к окну. На минуту они заслонили свет, а затем вновь стало светло.

И мы ясно увидели плотно закрытый гроб и крепко запертую дверь.

Все виденное казалось сном.

– Будем ждать, – сказал Петро, – летняя ночь коротка. Они скоро вернутся.

Сколько прошло времени – не знаю. Я устал, спина ныла, ноги одеревенели, голова была тяжелая.

В воздухе стоял ясный запах тления, точно разлагающийся труп рядом.

Скоро взойдет солнце. Риты нет. На окне сидит большая черная кошка. Я хочу уже встать, но кошка прыгает в капеллу и это не кошка, а Рита.

Усталой походкой идет она к гробу, глаза сияют злым наслаждением, на губах кровавая пена. Минута – и она исчезла.

…они обнялись, легко отделились от пола и понеслись в луче месяца к окну

– Теперь скорее вон отсюда, – говорит Петро и берет меня за руку.

– Да, да, вон… – шепчу я. И вовремя: едва дотащился до своей постели и упал как убитый.

1-го

Что мы пережили сегодня! Ну и ночь! Она еще страшней той, когда в первый раз восстала Рита. Но по порядку.

После бессонной ночи, проведенной в капелле, а главное, от разных дум и пережитого горя я свалился на постель и заснул тяжело, без грез, без видений.

Вдруг кто-то сердито меня толкает, открываю глаза – передо мной стоит Рита. Лицо ее перекошено злобой, острые ногти впиваются в мою руку.

– Вставай, что же это за безобразие! Твои два дурака залезли в мою капеллу и не хотят оттуда уходить. Прогони их сейчас же! И прикажи снять решетки и глупые цветы! – кричит Рита.

– Какие цветы? Какие решетки? Я ничего не знаю, – говорю я.

– Я так и поняла, что ты ничего не знаешь! Идем! – И она тащит меня в капеллу.

Оказывается, сумасшедший ездил в город затем, чтобы заказать на окна капеллы решетки из омелы, и теперь они с Петро укрепили их на место и всюду развесили гирлянды цветов. Тяжелый запах сразу открыл мне, что эти белые цветочки не что иное, как чеснок.

– Прикажи убрать, прикажи убрать! – кричала Рита.

Я взглянул на Петро.

– Хорошо, Рита, я распоряжусь, и завтра все уберут.

– Нет, сегодня же, сейчас! – настаивала Рита.

– Сегодня поздно, скоро закат солнца, а вечером никто из слуг не станет работать там, где стоит гроб, хотя бы и пустой, – сказал я самым равнодушным образом. – Вот тебе ключ от входной двери капеллы. Завтра, когда ты пожелаешь, тогда и очистят здесь. Я прикажу.

Рита взяла ключ и еще колебалась. Петро в это время проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Надо прочесть „Ave Maria“, солнце садится.

– Уходите прочь, я замкну дверь, – сказала Рита.

Мы вышли. Оба старика довольно улыбались и подталкивали друг друга.

– Ну, Карло, теперь за дело. Пока ты спал, мы с Петро все приготовили, – сказал сумасшедший, и он сказал это так спокойно и решительно! Голос был такой ясный!

Я невольно взглянул на него. Глаза светлые, разумные.

– Да, милый Карло, я поправился. Я теперь знаю, что я не один и что Петро поможет мне. Да и ты сам видишь теперь, что я говорил правду, и только от горя и бессилия у меня кружилась голова, и я правда временами сходил с ума. Сегодня же, как увидел Петро, мне сразу стало легче, а когда он мне все рассказал, с меня точно гора свалилась! Вот помогу вам, кончим здесь все, и я пойду в тот монастырь, где был Петро. Хорошо там, он говорит!

– Дело, дело говори, пора уже, – перебил его Петро.

– Да, мы решили на всякий случай заделать окна решетками из омелы – через нее нечистая сила не проходит, – а двери, кроме наружной, замкнули и залили свинцом, смешанным со святой облаткой, так что ходу им, кроме двери, нет.

Два осиновых кола и большой молоток мы приготовили… так через четверть часа и пойдем.

Я буду держать кол, Петро – ковчежец, а ты, Карло, должен вбить кол. Не бойся, я направлю его прямо в сердце, я ведь все же доктор. Покончим с женщиной и спустимся в склеп. Хорошо?

Я согласился.

Мы прошли в замок. Он был пуст. Слуги, видимо, нарочно были отпущены.

Старики принялись молиться, а я сел на окно и смотрел на закат солнца.

И вот картина за картиной стали вставать в моем воображении: закат солнца, темный канал, а на нем гондола и дивные черные глаза…

Вот церковь. Орган тихо играет, и тут близко от меня – черные, милые глазки, но они не смотрят…

Вот снова черные глазки, но как они светятся, сколько в них ласки, любви… Я чувствую нежные руки… запах роз… скоро, скоро она будет совсем моей, моей обожаемой женой…

– Идем, – говорит кто-то. Меня берут за руку, ведут… кто, куда, зачем?

Мрачные стены обтянуты черным сукном, украшены белыми пахучими цветами. Серебряный гроб покрыт богато расшитой пеленой и засыпан розами…

Солнце закатилось, и последние отблески наполняют воздух бегающими „зайчиками“.

Жарко и душно.

Вот две черные фигуры подходят к гробу. Молча свертывают покров, снимают крышку.

В гробу, на белой шелковой подушке, вся в кружевах и лентах, лежит дорогая мне головка, черные волосы, как короной, украшены жемчужным гребнем, между розовых губ блестят белые зубки… Встречи на канале, в церкви снова проносятся в моей голове. Виски стучат.

Вот одна из черных фигур подает мне что-то длинное и острое и упирает его конец в грудь моей невесты. Затем мне дают тяжелый молоток, и я слышу:

– Ударь, сильнее ударь!

Я повинуюсь, поднимаю руку и… вдруг два милых, черных глаза тихо открываются, смотрят на меня не мигая, губки шепчут: „Карло“.

– Бей, бей! – кричит голос мне в ухо. Я опять повинуюсь, поднимаю молоток… черные глаза печально мерцают, губы скорбно сжаты, маленькая ручка беспомощно поднята… Минута. Молоток с грохотом падает на пол, и я сам валюсь на ступени катафалка.

Слышу отчаянный крик, злобный хохот… и теряю сознание.

Очнулся я поздно ночью у себя в комнате. Открываю глаза и вижу: Петро и доктор стоят возле моей кровати. Петро усердно меняет на моей голове компрессы, а доктор говорит:

– Ничего, отойдет, это „она“ его заколдовала. Ну да мы в обиду не дадим.

Вдруг страшный порыв ветра пронесся над замком. Захлопали двери, застучали ставни, слышно было, как забегали и засуетились слуги. Ветер ударил с новой силой.

– Сорвало крышу, сломало старый дуб! – кричали голоса. Я вскочил на ноги.

– Ну, это явно „они“ разбушевались! Ведь на небе не было ни облачка давеча. Откуда же такая непогодь? – сказал Петро.

– Да, не иначе как „они“, теперь „их“ время, – подтвердил доктор.

Затем они сообщили мне, что, когда вынесли меня в обмороке из капеллы, они тотчас же замкнули ее дверь и залили свинцом, смешанным со святой облаткой, как сделали это ранее и с остальными дверями. И вот теперь „нечисть“, не находя выхода, и вызвала бурю.

Вдруг раздался такой удар грома, что, казалось, сама скала, на которой стоит замок, лопнет сверху донизу.

Оба старика бросились на улицу, к дверям капеллы. Двери дрожали, точно кто-то могучей рукой потрясал их… Вот внутри что-то упало и задребезжало, опять и опять. Звон разбиваемых стекол и звон металла сливался с ревом бури.

Внутри выли, стонали, скрежетали зубами, в окнах мелькали тени: то белое облако, то черная голова, то светились зеленые глаза…

Буря ревела неистово.

Каждую минуту казалось, что двери сорвутся с петель. Я ждал, что старая стена капеллы не выдержит и рухнет, похоронив нас под своими обломками.

Петро, с всклокоченными седыми волосами, в развевающейся полумонашеской одежде, крепко стоял против двери, высоко над головой подняв заветный ковчежец. Лицо его светилось глубокой верой и решимостью.

Доктор лежал на земле, распластавшись крестом, точно желая своим телом загородить путь „нечисти“.

Новый, еще более страшный удар грома… я упал на пороге капеллы…

Старики страшно, нескладно запели молитвы.

Слуги с криками ужаса бросились в ворота замка. От страха они бежали в деревню.

Внезапно все стихло.

И вот в тишине, еще более жуткой, чем сама буря, раздался тихий, нежный голос, звавший меня, он прерывался стонами и слезами, в нем было столько любви и нежности…

Петро, с всклокоченными седыми волосами, в развевающейся полумонашеской одежде, крепко стоял против двери, высоко над головой подняв заветный ковчежец

Я невольно приподнялся, но в ту же минуту почувствовал, как что-то тяжелое придавило меня к земле, и строгий, угрожающий голос доктора произнес:

– Лежи, ни с места! Или, клянусь Богом, я всажу тебе в горло этот нож. – И на шее я почувствовал холодок стали.

Просьбы и мольбы из-за двери становились все нежнее. Я слышал ласковые имена, намеки, обещания… вся прежняя обожаемая Рита стояла передо мной…

Еще минута… и Бог знает, чем бы все кончилось!..

На мое счастье, раздался громкий удар колокола, за ним другой, третий…

Звонили в деревне. Звуки лились к небу, прося и требуя защиты, в них смешивались и молитвенный благовест, и тревожный набат…

Оказалось, добежавшие до деревни слуги рассказали там о наших ужасах.

Священник, уже давно подозревавший, что в замке не все благополучно, бросился в церковь и приказал звонить. Он начал „Те Deum“[120] и сборы крестного хода в замок.

Только что тронулись хоругви, как яркий луч солнца прорезал облака.

Моментально в капелле все смолкло. Звон колоколов победно усилился.

– Спасены, спасены, – шептали старики. И мы все трое опустились на колени.

В первый раз в жизни я молился от всей души и с полною верой!

Много позже

Мне немного остается прибавить к этим запискам.

Успокоившись, мы решили не рисковать и капеллу не открывать. Чтобы обессилить „нечисть“, мы придумали „их“ разъединить, т. е. не допускать старого Дракулу в капеллу.

Старики сознали свою ошибку: они не заговорили внутренней двери между капеллой и склепом, и этим дали вампирам возможность действовать сообща.

Мы вырыли в склепе глубокую могилу и спустили туда каменный гроб с надписью: „Привезен из Америки“. Петро с доктором его заговорили, как заговорили когда-то мою мать».

– Вот, Джемс, и причина, почему ты не нашел в склепе гроб графа Дракулы, – прервал Гарри чтение Карла Ивановича. – Но продолжайте!

– Да тут осталось всего несколько строк.

«Мы все трое уходим в монастырь, где будем молиться о дорогих нам когда-то людях. Да пошлет им Господь, по своей великой милости, вечный, могильный покой.

Быть может, Петро вернется, чтобы наблюдать за спокойствием погребенных.

А само время уничтожит их страшную силу».

…

Все молчат, переживая в душе драму графа Карло.

– Вот в том-то и была их ошибка, – прерывает наконец Гарри общее молчание. – Да, кстати, – говорит он, – я забыл вам показать.

И он вынимает из кармана что-то длинное, белое.

Эта вещица оказалась женским ожерельем, оно было из жемчуга, а застежкой служила змеиная голова с зелеными глазами, все прекрасной работы.

– Откуда это у тебя? Ведь это ожерелье Марии Дракулы, привезенное из Америки? – спрашивает Джемс.

– В ту ночь, когда мы пробивали стену в старый колодец, оно попалось мне в мусоре. Я сунул в карман да и забыл, – ответил Гарри, – и вот только сегодня оно опять попало мне под руку.

Все любуются и восхищаются красотой жемчуга и изяществом застежки.

– А все же было бы лучше, если б оно осталось на дне старого колодца! – прошептал со вздохом Джемс.

Рассказы

Жрица богини Гатор

Фантастический рассказ Б. Олшеври

‹Глава IV›

Прошло несколько дней[121]. Вера и старик с утра уходили на работы, которые до сих пор не дали ожидаемых результатов: храм все еще не находился. Я же ежедневно, в сопровождении двух слуг, отправлялся на охоту. Выслеживать степных дрохв[122] и антилоп, а затем мчаться им наперерез на степной лошади достав ляло мне большое удовольствие.

Как-то раз после окончания дневных работ Вера спросила дядю Фра, почему он так упорно ищет храм с восточной стороны колоннады, а не попробует с противоположной?

«Да ведь там, в папирусе, сказано: „и вошли они в восточные ворота“», – отвечал старик.

«Но ведь там же сказано: „и упал луч заходящего солнца на лицо богини“, – возразила Вера. – А что, если ворота и вход в храм не были с одной стороны?» – закончила она.

Старик стоял как громом пораженный, шляпа и палка выпали из его рук… Потом он ударил себя по лысине и вскричал:

«Дурак я, дурак, старый осел!»

Глава V

Назавтра же работы были перенесены с восточной стороны на западную.

Через несколько времени рабочие наткнулись на угол какого-то здания… от угла легко нашли и вход!..

Огромные каменные изваяния, в сидячем положении, своими мертвыми каменными лицами ясно говорили, что таинственный храм наконец найден.

С большими усилиями отрыли и наконец открыли тяжелую дверь… Мечта стольких лет наконец стала действительностью… Рогатая голова богини Гатор[123] в царском венце смотрела каменными глазами на дерзких посетителей.

Вера и сам дядя Фра долго стояли как завороженные. Они точно не смели переступить порога святилища, не смели нарушить вековой покой храма.

…

Обещанием хорошей платы дядя Фра ускорил ход работ: песчаный покров мало-помалу исчезал.

Храм оказался очень небольшим и задней стороною, по-видимому, упирался в гранитную скалу. Как обыкновенно старинные египетские храмы, он окружен был внутренним двором с колоннадами и крытыми галереями.

Все это было сильно запущено, разрушено. Но зато сам храм сохранился отлично.

Все стены и прямые четырехугольные колонны, сплошь покрытые живописью и иероглифами, стояли крепко. Яркие краски сохранили свой блеск, только позолота несколько потемнела; но это не портило впечатления, а, напротив, придавало всему какую-то особенную красоту и таинственность. Главной темой рисунков были похоронные обряды.

Здесь – особая каста отверженных приготовляла тела к погребению: пропитывала их натром[124], завертывала в тонкие ткани и украшала разрисованными лицами. Готовую мумию клали в роскошно раскрашенный гроб.

Дальше – по Нилу плыла лодка, направляясь к Городу мертвых[125]. Она увозила усопшего, окруженного родными, плакальщицами и всеми принадлежностями погребения.

Там – подземные боги принимали умершего. Горус[126] с головой кобчика взвешивал на весах его добрые и злые дела, а Тот с головою шакала[127] их записывал.

Ниже – неумирающая душа в образе Ку[128] выходила из могилы, бледная и светящаяся.

Кроме статуи богини Гатор, других статуй в храме не было.

Гатор была величественна.

Могучая женщина в сидячем положении. Руки, согнутые под прямым углом, лежат на коленях, ноги крепко упираются в пьедестал. На плечах рогатая голова коровы, но увенчанная царским венцом. Вся статуя высечена из одного куска темно-красного порфира. У ног ее – цветок лотоса с новорожденным ребенком Осирисом-Горусом[129], как эмблема возрождения жизни.

Огромный пьедестал, составленный из нескольких кусков серого гранита, богато покрыт горельефами. Тут сплелись в художественном сочетании голова слона с поднятым хоботом, острый клюв ибиса, тонкое тело змеи и рогатая голова Аписа[130]. С правой стороны торчит плоская морда крокодила, далеко выдаваясь вперед[131].

С левой стороны между украшениями можно различить незаметные ступени, по которым поднималась на пьедестал главная жрица храма. Там, у ног богини, она сидела на небольшом возвышении, на виду всего народа принимая поклонение, и оттуда же благословляла простых смертных.

Теперь дядя Фра и Вера окончательно переселились на раскопки, и только с трудом можно было вызвать их ко времени обеда.

Старик усердно описывал и зарисовывал внутренность храма, а Вера, забравшись на пьедестал богини, садилась у ее ног на место великой жрицы и уносилась мечтами далеко за пределы действительности.

На мои вопросы она улыбалась и постоянно отвечала, что очень счастлива.

Я тоже много рисовал, помогая дяде Фра. Хотя частенько краски сохли у меня на палитре, а я не мог оторвать глаз от милого лица жены.

Благодаря полумраку храма, фантастичности всей обстановки, лицо Веры, и так полное жизни, как-то одухотворялось, светлело, и я только сожалел, что не могу поймать ее взгляда, так как глаза всегда были устремлены через вход далеко в пустыню.

Найдя храм, дядя Фра, да и мы все, были уверены, что скоро откроют и вход в подземелье.

Но оказалось, это не так просто. Входа не находили.

Как ни старательно изучал дядя Фра надписи и стенную живопись, как ни внимательно он осматривал буквально каждый вершок[132] на полу и на стенах – он не мог наткнуться и указать на скрытую дверь.

Попытки найти вход снаружи храма также не привели ни к чему и остались тщетными.

Тогда Вера и дядя Фра вновь принялись за свою карту-папирус. Только теперь, разбирая какое-либо место, старик поглядывал на свою помощницу, точно от нее ожидая указаний.

И снова я услыхал:

«… И повелел великий фараон, сын солнца…»

«… В час заката, когда пресветлый Ра отвращает лицо свое от земли и погружается в царство мрака и смерти…»

«… Только одна она, великая и славная служительница могучей божественной Гатор, могла смотреть в очи уходящего светлоликого бога, победившего тьму…»

«… Смертный раб не смел смотреть на божественное лицо жрицы…»

«… И приняла грозная богиня жертву, и наклонилась голова, и открылась дверь смерти. Тогда раздались звуки струн, ароматы благословенной страны Пунт[133] наполнили воздух…»

«… И вошла она…» и так далее.

Подходил конец моего отпуска, и я стал звать Веру домой. Она, против всякого ожидания, сразу согласилась.

Зная, что лучше ковать железо, пока горячо, я тотчас же отправился с Верой в храм, где дядя Фра бродил вдоль стен, бормоча что-то себе под нос.

«Вот, дядя Фра, мы пришли с Верой поблагодарить вас за все и сказать, что на этих днях хотим отправиться в обратный путь», – начал я.

«Как! Уехать? А подземелье, а гробницы?» – спросил удивленно старик.

«Что же делать, мне пора на службу».

«Верочка, да что же это? Да как же это?» – обратился он к Вере.

Вера стояла с правой стороны пьедестала богини, положив руку на выдающуюся голову крокодила.

«Верочка, да скажи ты ему, что тебе нельзя уехать, что ты нужна мне!» – говорил, чуть не плача, растерявшийся старик.

С замиранием сердца я ждал ответа Веры. Она стояла бледная, молчаливая, крепко опираясь рукою о камень.

Вдруг голова крокодила, на которую опиралась Вера, качнулась, что-то зловеще зашипело, и огромный камень – первый от пьедестала богини – тихо повернулся, открыв темный вход в подземелье. Нас обдало сухим спертым воздухом. Вера без стона, без крика опустилась на пол. Мы бросились к ней: она была в обмороке.

…

Павел Иванович замолчал и, казалось, забыл окружающее.

Глава VI

– Прошло три дня, – начал он снова однозвучным вялым тоном. – Вера лежала бледная и молчаливая. Следуя твоему совету, мы ее ни о чем не спрашивали.

Дядя Фра как помог мне перенести бесчувственную Веру из храма в палатку, так почти и не отходил от постели больной. Он только сбегал закрыть случайно найденный вход в подземелье.

Мы ни минуты не сомневались, что вход этот тот самый, который вел в подземелье – несомненно, служившее царской усыпальницей, – и который мы так долго и так тщетно искали.

Нас сильно угнетала мысль, что, кроме полного, тщательно оберегаемого покоя, мы ничего не могли сделать для нашей дорогой больной.

Обыкновенно за час до заката солнца, время, которое так любила Вера, мы высоко поднимали полы палатки и ставили кровать с больною лицом к заходящему солнцу. Она, видимо, была довольна и оживлялась, жадно смотрела вдаль, на голубое небо, на розовые облака, на золотистый песок степи, на пустынную дорогу. Казалось, она наслаждается всем этим, точно это не печальная пустыня, а что-то живое, милое, родное.

В момент заката солнца лицо ее менялось: оно становилось строгим, сосредоточенным и как бы вдохновленным. На щеках играл яркий румянец, глаза сияли… Мы не смели пошевелиться, заговорить. Но только гас последний луч – и Вера падала на подушки по-прежнему бледная и слабая.

После долгих обсуждений мы наконец решили бросить все и маленькими не утомительными переходами перевезти нашу больную в цивилизованное место, где можно найти врачебную помощь.

Большую часть рабочих-арабов отпустили, а слугам приказали готовиться к отъезду.

За два дня до назначенного срока выезда, вечером, когда Вера спокойно спала, дядя Фра подошел ко мне и проговорил:

«Неужели так и уедем, не взглянув „туда“?» – и он мотнул головою в сторону храма.

Мне самому в ту минуту показалось это невозможным. В двух словах мы решили, как поступить.

Идем немедленно. Вера спит тихо, и Морокка посидит около нее. Мы пойдем только вдвоем – слуг нам не надо. Возьмем с собой факелы и карманные инструменты.

Через минуту мы привели свое намерение в исполнение; потихоньку крадучись от слуг, добрались до раскопок, спустились по ступеням и вошли в наружные коридоры-галереи. Здесь засветили факел и прошли в главное святилище храма.

Как часто целые дни мы проводили здесь, изучали и описывали стенную живопись, зарисовывали изображения богов и красивые орнаменты, а то и просто беседовали, слушая рассказы дяди Фра из истории Древнего Египта, его обычаев и верований. Мы думали, что знаем «наш храм»; мы так привыкли к нему.

Теперь же, при одиноко мерцавшем факеле, мы не узнали места!

Прежде всего, нас охватила жуткая тишина, полная неясного шороха и шелеста. Черная тьма, царящая по углам, раздвинула стены небольшого храма: казалось, целые леса колонн уходят вглубь… а там, за этим лесом колонн, чувствовалось чье-то присутствие, что-то враждебное… неясное… какие-то неясные очертания, тени… какое-то движение, вздохи, стоны…

Главный ужас состоял в том, что при напряженном, внимательном всматривании то, что имело очертание, оказывалось черной, мертвой пустотой. Даже звук и движение как-то расплывались и тонули в ней. А при этом еще неверный свет факела оживил яркие краски и позолоту стен. Я готов был верить, что фигуры ожили и грозно и властно спрашивают нас:

«Как вы смели? Разве вам неизвестен закон, карающий смертью всякого святотатца?»

Статуя богини Гатор, этой женщины с головою коровы, но в царском венце, – под влиянием сильно натянувшихся нервов, – казалась и в самом деле чем-то священным и неприкосновенным! Казалось, ее каменные глаза не только смотрят, но и видят… что сейчас каменные руки поднимутся и упадут на головы дерзких, смевших нарушить покой веков.

Ощущение холода пробегало по спине колющими струйками, сердце сильно билось… Я хотел бежать. Спутник мой стоял молча, и по факелу я видел, как дрожала его рука.

Еще минута – и мы бы не выдержали…

Глава VII

Долго дядя Фра трясущимися руками искал на пьедестале Гатор выступа с головою крокодила, и не сразу удалось ему правильно нажать эту голову…

Наконец, тихо шипя, камень повернулся. Проход был свободен.

Идти ли?.. Еще раз безотчетный ужас перед чем-то, чего не должно делать, сковал нашу волю. Но… Спуск был не крут и не длинен.

Я уже говорил, что заднею стороною храм примыкал к горе, ясно, что в этой горе и находилась знаменитая усыпальница.

Вскоре мы вошли в зал, весь наполненный саркофагами: целые ряды их тянулись вдоль стен. Они были из мрамора, порфира, асбеста – художественной работы и все с изображением знаков царственного достоинства. По украшениям, по надписям можно было судить, что здесь нашли покой только женщины.

Как ни богаты и ни великолепны были эти гробницы, мы их скоро позабыли: все наше внимание остановилось на саркофаге, одиноко стоявшем посередине зала.

Это было что-то из ряда вон выходящее. Саркофаг из светло-розового прозрачного сердолика, с тонкой, точно кружевной, резьбой, с богатым золотым рисунком, несмотря на свою величину, казался легким и изящным, как самая дорогая туалетная вещица.

По иероглифам на крышке саркофага дядя Фра прочел:

«Здесь лежит дочь Тутмеса II[134], почитаемая и великая жрица могучей богини Гатор. Смертный, да не коснись ее останков, пади в прах и молись».

Надпись, конечно, была много высокопарнее и велеречивее. Я точно забыл ее содержание, да дядя Фра не все и мог разобрать.

Меншуткин замолчал, молчал и Казн. Прошло несколько минут.

– Ну и злой гений нашего века, любопытство, – снова раздался беззвучный голос Меншуткина, – толкнул нас дальше.

Точно по уговору, мы тихо сняли тяжелую сердоликовую крышку и положили рядом.

Без большого труда вынули внутренний гроб из белого лака с еще более богатой позолотой и поставили с другой стороны. Так же легко сняли и эту крышку.

Перед нами была мумия.

С первого взгляда не было никакого сомнения, что мумия принадлежит не простой смертной. Дорогие, замечательно тонкие покровы были закрыты сверху сеткой. Сетка – из ровного голубоватого жемчуга, несказанной красоты, сплетена в роскошный рисунок и покрывает мумию от шеи до конца ног. Вместо грубо размалеванного лица, как это бывает у мумий, тонкое золотое покрывало окутывает голову, над которой высятся знаки царственного достоинства. От одежд и дерева идет тонкий аромат духов, сохранившийся тысячелетия.

Все это вместе говорит о знатности и богатстве умершей.

Тихо и осторожно мы вынули мумию и прислонили ее стоя к одной из ближайших колонн.

Зачем мы это сделали – не знаю.

Так же безвольно мы отошли и прислонились к соседнему саркофагу.

Чудный, незнакомый аромат сделался сильнее, яснее, он наполняет голову, сердце. И в ту же минуту мы услышали музыку. Казалось, весь воздух полон тихими нежными звуками. Это не была наша современная музыка, а серебристое дрожание струн – я думаю, что звуки древних египетских систров[135] должны походить на это.

Жуткая тишина и темнота ожили, казалось, аромат и звуки вот-вот воплотятся в живых существ, окружат и поглотят нас! Сознание, что нам тут не место, что мы осквернили что-то или кого-то, – гнало вон, а в то же время ноги приросли к полу и нет сил бежать.

Но вот к звукам музыки присоединился легкий, скользящий шелест шелка… теперь точно вздох… еще… еще… Жемчужная сетка с плеч мумии скользит к ее ногам…

И – о, Боже правый! – перед нами стоит уже не мумия, не мертвый костяк с высохшим телом и кожею, а… живая женщина!

Высокая стройная фигура с царственной осанкой. Белые легкие одежды позволяют если не видеть, то чувствовать красоту ее тела. Маленькие ножки прячутся в золотые сандалии. Огромные черные косы, перевитые жемчугом, висят по обе стороны высокой груди, точно змеи, концами своими пропадая в складках одежды. Голые руки покрыты драгоценностями. На шее лежит золотая цепь, концы которой соединены на груди под застежкой, изображающей жука-скарабея[136]. Его широко расставленные изумрудные крылья окаймлены рядом бриллиантов, а туловище, сделанное из голубоватого сапфира, украшено красными глазами. Над головой женщины высится царский венец-уреус[137], корона, переплетенная из двух золотых змей.

Лица женщины мы еще не видим. Но, несмотря на неверный свет факела, вся фигура дышит жизнью и красотою, драгоценности блестят и переливаются!

Еще мгновение, золотистая ткань, скрывавшая до сих пор лицо, всколыхнулась, скользнула, метнулась в сторону, и перед нами – живое лицо красавицы!

Мне не забыть его!

Желтовато-розовый, точно насыщенный солнцем цвет щек; огромные черные глаза; коралловые губы и какое-то неземное, вдохновленное выражение…

«Да ведь это Вера, моя жена, в час заката солнца!..» – проносится сознание в моем мозгу.

С отчаянным криком: «Вера! Вера!» – я бросаюсь вперед и падаю.

Факел мгновенно гаснет; музыка обрывается слабым, жалобным аккордом… наступает тишина и полный мрак.

Глава VIII

Сколько прошло времени – не знаю. Наконец дядя Фра зажег свой карманный электрический фонарик. Его слабый свет беспомощно тонет в окружающей нас тьме.

Все-таки мы освещаем то место, где стояла мумия, – она исчезла. У наших ног лежит кучка истлевших костей, почерневших и разорванных в лохмотья тканей, и между ними кое-где блестят драгоценные украшения.

Золото и драгоценные камни рядом с костями и прахом представляют нечто жуткое!..

Тихо, не говоря ни слова, мы выходим из подземелья и садимся на ступени храма. Луна взошла, и вся степь залита серебристым светом. Направо белеют палатки нашего лагеря, а вдали сверкает и переливается песок степи.

Мы молчим.

Дядя Фра пыхтит и курит папиросу за папиросой. Наконец он произносит:

«Ну и галлюцинация! Сроду не испытывал, эко нервы-то разошлись!»

«Галлюцинация!» – срывается у меня недоверчивым звуком.

«А что же, по-вашему действительность? – быстро поворачивается он ко мне. – А всему виной эти проклятые духи! Так и бьют в голову! – продолжает он спокойнее. – Наверное, это те самые, что употреблялись при особо важных богослужениях. Недаром египетские цари и их приближенные, одурманенные запахом таких духов, верили всему, что говорили им хитрый жрец или жрица».

«А музыка, а женщина?» – не сдаюсь я.

«Ну, мой милый, в горячечном бреду или под влиянием наркотика и не такие женщины мерещатся, и не такая музыка слышится. Подумайте только: ночь, подземелье, кругом непроглядная тьма, гробы, мертвецы, да при этом еще сознание, что тут как-никак, а храм, хоть и языческий, место поклонения и почитания тысяч народа. Нет ничего удивительного, что одуряющий запах духов так подействовал на наши нервы».

«А дальше?»

«А дальше еще проще, – продолжал он. – Вы так сильно крикнули и так стремительно бросились, что всколыхнули весь воздух подземелья. А ведь давно уже известно, что ткани, пролежавшие долго в закрытых помещениях, только кажутся хорошо сохранившимися, даже по цвету; но при первом прикосновении, при первой струе свежего воздуха – распадаются в прах. А вы еще при своем падении потушили факел».

Я молчал. Сердце болезненно ныло…

…

В стороне нашего лагеря послышался шум. Там что-то случилось. Люди бегали, кричали, видимо растерявшись. Вот выводят верховых лошадей… спешно садятся…

«Нас ищут!» – сказал дядя Фра и быстро пошел к палаткам.

Едва только нас заметили из лагеря, как несколько человек бросились в нашу сторону.

«Господин, великий Аллах лишил нас своей милости, у нас в лагере большое несчастье», – сказал Селим, по-восточному низко кланяясь.

«Что случилось? Говорите скорее!»

«Высокочтимая наша госпожа, красивая, как солнце пустыни, прекрасная, как дочери Египта, – умерла».

Не слушая его больше, мы бросились бежать.

…

В палатке на тщательно прибранной постели лежала Вера. Черты лица уже застыли, напоминая мрамор. Губы плотно сжаты, между бровей залегла суровая складка. На голове надета золотая корона, сплетенная из двух змей, – свадебный подарок дяди Фра. Черные косы распущены по обе стороны туловища. Руки вытянуты. Легкое ночное белое платье свободно облегает тело и складками собрано на груди под застежку. Застежка – жук-скарабей. Его широкие зеленые крылья, голубое туловище с красными глазами поразительно напоминают только что нами виденного скарабея на груди мумии, в подземелье.

«Что же, это довольно обычное украшение в Египте, но откуда оно у Веры? Раньше я не видел у нее этой вещицы», – промелькнуло у меня в голове и исчезло.

С первого же взгляда на Веру мы поняли, что на этот раз это уже не обморок, а сама смерть.

Мы долго молча стояли перед трупом. И вновь меня поразило сходство Веры с той, что на моих глазах рассыпалась в прах в подземелье.

Снова воцарилось молчание. Меншуткин еще больше осунулся – казалось, он переживал прошлое. Казн терпеливо ждал.

– На следующую ночь, – опять заговорил Меншуткин, – мы удалили слуг и сами с дядей Фра перенесли труп Веры в подземелье.

Как-то само собой, без уговора, без соглашения, мы решили положить ее в опустевший гроб. Точно бесспорно это место принадлежало ей.

Еще днем дядя Фра сходил в подземелье. Он выбрал драгоценности, а прах тщательно собрал и сложил в ящичек из слоновой кости, взятый из вещей Веры.

Мы осторожно положили дорогую нашу покойницу в белый лакированный гроб. Черные косы ее мы перевили богатейшим жемчугом; руки и пальцы украсили браслетами, кольцами великолепной работы; на шею положили золотую цепь. Но как ни тщательно мы искали – не могли найти висевшего на ней жука-скарабея. Он пропал. Зато тот жук-скарабей, что был на Вере, придерживая на ее груди ночное платье, пришелся как раз к застежкам цепочки – точно это было одно целое. Золотые змеи мумии – тоже пропали… но ведь на Вере уже были свои. Царский уреус гордо осенял милую головку!

Затем все тело покойницы мы покрыли жемчужной голубой сеткой, которая вполне сохранилась. Голову и лицо ее окутали золотым покрывалом – также оставшимся от мумии. Что это была за ткань! Мягкая, легкая и в то же время плотная, точно сотканная из кованых золотых нитей. Если жемчуг и драгоценности были сказочно великолепны, то эта золотая ткань еще превосходила их.

В ногах усопшей мы поставили ящичек с прахом мумии.

Тщательно, аккуратно закрыли гробовую крышку и осторожно, тихо спустили белый лакированный гроб в розовый саркофаг.

Еще минута, и розовая сердоликовая крышка захлопнулась навеки, скрыв все дорогое для меня в жизни.

Пока мы исполняли свое, хотя и тяжелое, дело, нам было легче – теперь все готово, все кончено… непосильная тяжесть налегла нам на плечи… но надо уходить… пора.

Забрав обгоревшие факелы, мы вышли из подземелья. Сладкий аромат духов и звук серебряных струн наполняли воздух.

Дядя Фра тщательно закрыл вход в подземелье, то же самое он проделал и со входом в храм. Назавтра, рано утром, с помощью слуг он постарался засыпать и скрыть, насколько возможно, этот вход.

В полдень мы выступили в дорогу.

Глава IX

Мрачно и скучно было наше обратное путешествие.

На другое утро солнце взошло багрово-красное, жара усилилась, в воздухе чувствовалась зловещая тишина.

Селим сильно торопил движение каравана. Он говорил нам, показывая на багровое солнце:

«Как хорошо, что господин вовремя оставил лагерь. Там скоро будет царствовать ветер пустыни, злой дух, он принесет на своих черных крыльях горы песку. Все засыплет, все погибнет! Господин может быть спокоен, теперь никто не найдет входа в храм, даже сам господин. Ветер все сравняет».

Бедный сын пустыни, конечно, не понимал, что в бумагах дяди Фра хорошо определено место входа в храм и там же лежат рисунки и подробное описание.

После пятидневного тяжелого пути мы наконец добрались до деревни В. Это первое поселение на краю пустыни с признаками цивилизации.

Поздно вечером, страшно утомленные и разбитые, мы дотащились до постоялого двора, до какого-то полуразрушенного старого здания. Мы рады были ночлегу и тотчас же заснули крепким сном. То же случилось и с нашими слугами.

Ночью вспыхнул сильный пожар, и постоялый двор, где мы нашли приют, сгорел, как сухая щепка.

Несчастье застало нас неожиданно: сонные, ничего не понимающие, мы с большим трудом спаслись из горевшего здания. Мы и слуги выскочили из огня полуодетыми, а весь наш багаж: вещи, бумаги, деньги – все погибло в пламени.

Я приходил в отчаяние: все вещи Веры также сгорели, и у меня ничего, ничего не осталось на память о моем коротком, чудном счастье!

Дядя Фра также был неутешен. Все его работы, изыскания и труды – погибли безвозвратно… Ничего не осталось! Не осталось даже надежды со временем вновь отыскать таинственный храм…

Все прошло, пропало, как мираж!

Положение наше было критическое. Без одежды, без вещей, а главное – без денег. Ведь все до последней копейки пропало в огне.

Пришлось обратиться к местному английскому консулу. Это был симпатичный старик, хотя и англичанин, но местный уроженец.

Выслушав нас, он тотчас же вызвался все устроить. На первых порах он снабдил нас необходимыми вещами, а главное – послал в Александрию[138] срочные депеши о присылке денег.

На другой день консул пригласил нас к себе в дом, на чашку кофе.

Хозяин наш оказался человеком образованным, много читавшим и следящим за жизнью Европы. За дружеской беседой он сообщил нам много интересного о нравах и обычаях страны, говорил о прошлом Египта и под конец сказал, обращаясь к дяде Фра:

«Как ни странно с первого взгляда, но я очень рад, что ваши изыскания в этой стороне оказались неудачными».

Дядя Фра по неизвестной мне причине скрыл от него находку храма богини Гатор.

«Я старый человек, – продолжал консул, – доживаю шестой десяток, а еще в детстве слыхал о могуществе страшной жрицы богини. Здесь верят, что дух ее жив и посейчас и что он совершает свою серию перевоплощений. Горе всякому, кто вздумает приблизиться к месту, где покоится земная оболочка могущественной женщины! Жрица беспощадна. Несчастия и смерть – участь неосторожного», – говорил консул.

Потом, точно конфузясь своих слов, он прибавил:

«Конечно, у вас в Европе этому не верят, и это вполне естественно. Но, прожив жизнь в кругу людей, крепко и неизменно в этом убежденных, как-то невольно проникаешься их суеверием.

Прямо скажу, я не решился бы потревожить покой всесильной жрицы!» – закончил тихо старик.

Вскоре мы покинули деревню В. и вернулись в Александрию.

Дядя Фра остался там; отдохнувши, он думает восстановить по памяти, что еще возможно, и этим хоть немного заменить потерю бумаг, пропавших при пожаре.

Я же вернулся в Петербург.

Зачем – я и сам не знаю.

Воцарилось молчание.

…

– Новости, новости, вечернее прибавление, новости! – неистово кричал маленький газетчик, пробегая по аллее сада.

Заметив знакомого доктора, он ловко бросил ему в руки вечерний номер газеты.

Первое, что прочел Казн, развернув влажный от типографской краски лист, было:

ТЕЛЕГРАММА ИЗ АЛЕКСАНДРИИ. С. П. А.[139]

Научный мир понес незаменимую потерю. Сегодня внезапно скончался от разрыва сердца наш знаменитый египтолог N. Он умер в Александрии, в то время как собирался описать свое последнее путешествие в Верхний Египет[140] и находку старинного храма. Да будет мир его праху.

Казн молча передал газету Меншуткину.

Тот спокойно прочел сообщение – он точно давно ждал этого – и тихо проговорил:

– Теперь очередь за мной!

Б. Олшеври

Наследство Варвары Сидоровым

Что было и что казалось

Фантастический рассказ Б. Олшеври

Посвящается Е. А. Х.

Совершенно нежданно-негаданно я получил наследство. Положим, не от «американского» дядюшки, а от какой-то неведомой мне троюродной тетушки. Наследство было не миллион долларов, а все же довольно значительное: было именье с порядочным количеством земли, была усадьба и даже немного денег.

Введясь во владение и получив пять тысяч рублей наличными, я поехал «в свое имение». Намерение мое было в имении не засиживаться, а побывать в С. (имение лежало близ него) и затем, сделав небольшой круг по окрестности, вернуться обратно и тогда уже превратиться в помещика.

Ради компании я прихватил товарища по гимназии, Мишу Сидорова. Отправились.

В положенное время мы были на станции Колки в двух верстах[141] от Веселого – так звалось мое новое имение.

Нам навстречу выехал приказчик или управляющий в довольно допотопной бричке[142], но на кормленных, хороших лошадях. Бричка на практике тоже оказалась неплохой.

Против всякого ожидания, имение оказалось в хорошем состоянии. Я знал, что количество земли достаточно, но не предполагал, что все это засеяно и эксплуатируется. Тетка по всем данным была хорошей хозяйкой.

Единственным существенным недостатком имения было то, что большой, богатый барский дом был совершенно запущен. Это, при общем порядке и благоустройстве, даже бросалось в глаза.

На мой вопрос, что за причина такой небрежности, управляющий, пыхтя и отводя глаза в сторону, доложил:

– Смею сказать, нечисто там, сударь!

Я и сам вижу, что там должно быть нечисто, и даже очень. Но почему же это?

– Вы не так меня поняли, – возразил управляющий. – Я говорю не насчет чистоты, а что в старом доме, так сказать, «нечисть» водится.

– Ну, Димитрий, и счастливец ты! – засмеялся Миша. – Именье получил в наследство, старый дом, и при этом еще с фамильными привидениями! Вот прелесть-то! Завтра же мы там заночуем. Надо представиться.

Управляющий, покосившись на Мишу, не сказал ни слова. Он пригласил нас в свое помещение к ужину.

Продолжать осмотр, особенно старого дома, было поздно, и мы отправились в помещение управляющего, которое носило громкое название «домовая контора».

К ужину пришли две хорошенькие и молоденькие дочери управляющего – Фрося и Паша, и выползло какое-то старое-престарое существо, надо полагать тоже женского рода.

«Существо» плохо видело, еще хуже слышало и ничего не говорило.

– Бабка Авдотья, отрекомендовал управляющий. – Живет по вечному завещанию прежних господ.

– Ну, живет, так и пусть ее живет! – ответил за меня Миша. – Кому-то нужна такая старая хрычовка!

И он принялся ухаживать за Фросей и Пашей.

– Многие господа интересуются бабкой Авдотьей, – сказал управляющий, обращаясь ко мне. – Бабка Авдотья всю подноготную старых времен знает и помнит.

Час от часа не легче, – смеялся Миша. – Теперь еще и «живые сказания» нашлись.

Миша, оставив девушек, усердно занялся зубровкой[143] и другими напитками.

Что же, придет время, используем эти сказания! На, пей, бабка Авдотья. – И он придвинул ей рюмку вина.

Старуха покачала головой.

– Не употребляет, – заметил управляющий.

– Ну так ты, Федор Иванович, пей. Одному скучно! – не унимался Миша.

– Я что же, я готов! Если господа прикажут.

Миша и управляющий занялись выпивкой, а я переглядывался и улыбался с Фросей и Пашей.

Прошло две недели. Мы с Мишей занимали флигелек, тот самый, в котором жила умершая тетка. Много охотились, валялись на солнце, пели по вечерам с Фросей и Пашей деревенские песни и… начинали изрядно скучать.

Местный батюшка, отец Павел, старенький, седенький старичок, не дождавшись меня ни в церковь, ни к себе, сам первый пришел ко мне с визитом. Это было в конце второй недели. Миша, конечно, не преминул шепнуть мне:

– Все же чин чина почитай! Как-никак, а новый помещик!

Подали закусить.

Отец Павел, видимо не зная, чем меня «почтить», предложил отслужить заупокойную обедню по главной, самой важной и самой богатой владелице именья – Варваре Сидоровне Смолкиной, то есть по моей троюродной или четвероюродной бабушке или прабабушке. От которой собственно, быстро переходя из рук в руки, и досталось мне имение.

Я отклонил предложение.

Миша, по своему обычаю, не утерпел и ввязался в разговор.

Что тревожить бабушку Варвару, пусть себе полеживает в могилке.

– Какая же это тревога? – возразил отец Павел. – Даже напротив. Я за правило и за обязанность полагаю ежемесячно поминать Варвару Сидоровну.

– Почему же вы ей делаете такое предпочтение? – поинтересовался Миша.

– Да как вам доложить… неудобно… – И отец Павел круто перевел разговор на другую тему. Началась усиленная выпивка.

По уходе отца Павла управляющий, который вместе с Мишей во время визита священника успел наугощаться, сказал:

– Отец-то Павел не смеет говорить, порочить предков хозяина.

Что такое, не понимаю, – заявил Миша.

– Говорю, не смеет отец Павел сказать, что бабка-то, Варвара Сидоровна, в земле спокойно не лежит, а все ходят и ходят.

– Как так ходит? Покойница?

– Да так и ходит, как обнаковенно мертвецы ходят! И людям показывается. Уж я вам о том в первый же вечер докладывал. Вы еще тогда таким храбрецом себя показали и сказали: «Завтра же в старом доме заночуем!» Да, видно, не с руки это! Хе-хе-хе, надо полагать, бабка Авдотья все выяснила вам.

Ты, верно, Федор Иванович, меня за труса почитаешь! – закричал Миша. Он был пьян не меньше Федора Ивановича.

– Ничего подобного! Только я полагаю, что бабка Авдотья объяснила вам про госпожу Варвару Сидоровну.

– Много добьешься от вашей бабки Авдотьи, – сказал Миша, успокаиваясь. – Старая хрычовка все перепутала. Она вот говорит, что Варвара Сидоровна засекала людей до смерти, не гнушалась и собственноручной расправы. А сама Варвара Сидоровна была красавицей из красавиц и при этом первой развратницей на всю округу. Ваша бабка Авдотья уверяет, что она сама, Авдотья, «испытала ручку» Варвары Сидоровны. Да каким же это образом?!

Что же, и это быть может! – заспорил управляющий. – Сколько лет бабке Авдотье – неизвестно никому. А как уничтожено крепостное право, еще и ста лет не вышло[144].

Принялись считать, спорить. Оказалось, что бабка Авдотья могла застать и помнить времена крепостничества.

– А насчет моей трусости, – опять вспомнил Миша, – я докажу. Идем сегодня же ночевать в старый дом, Димитрий! Ты со мною, конечно? – говорил он пьяным голосом.

– Ну конечно, с тобой, – ответил я, желая от него отвязаться. Я знал, что ночевать в старом доме нельзя – до того он был запущен и заброшен.

Еще в первые дни приезда, при ярком солнечном свете, я осматривал все комнаты. Федор Иванович, Миша и обе девушки сопровождали меня.

Обходя старинные гостиные и залу, я от души посетовал на тетку: можно ли было бросать такие дорогие и редкие вещи без всякого внимания?! Предоставлять всю обстановку мышам, паукам и моли.

Являлся вопрос: каким образом тетка, такая умная и расчетливая хозяйка, могла отнестись небрежно к такой доходной статье? Объяснение было одно: вера и страх перед привидением старого дома.

Запустение в доме было полное. Шелковые обои отстали, засижены мухами, лепные украшения потолков утонули в тенетах[145], штофная[146] золоченая мебель вся прогрызена мышами, многие из шкапиков и этажерок покосились, видимо проточенные короедами, паркет во многих местах провалился. Одно, за что я сказал тетке спасибо, – не было в доме выбитых окон и стекол. Тут хозяйственные наклонности взяли верх над мертвецами.

Нечего говорить, что в доме оказались и фамильные портреты. Был какой-то сановник в камзоле, шитом золотом; было два генерала в форме времен Александра I[147]; были и «другие личности», как говорил управляющий.

Женских портретов было немного. Все лица самые обыденные, заурядные, хотя художники из крепостных, конечно, красок не жалели. Розовые губки и щечки и у каждой особы в руках чашка или роза в виде красного куска мяса. Только один портрет останавливал на себе внимание. Это, во-первых, была работа настоящего художника, школы Боровиковского[148]. Кроме того, лицо женщины на портрете было лицом русской красавицы: глаза с поволокой, коса до колен и все прочее. Только выражение лица было не то, что полагается русской красоте. Мягкости, нежности в нем не было и помину! Напротив, оно было зло и коварно, губы кривила недобрая улыбка. Русский придворный костюм шел красавице несказанно! Портрет был во весь рост.

Я и сам сообразил, да и Федор Иванович подтвердил, что это был портрет знаменитой мучительницы Варвары Сидоровны Смолкиной.

– Той самой, что не лежит спокойно в гробу? – спросил Миша.

– Ш-ш! – замахал управляющий руками. – Как можно так выражаться! Варвара Сидоровна – дама, достойная уважения. Она не какая-нибудь самоубивица. Варвара Сидоровна погребена честным погребением.

Управляющий говорил подобострастно, и слова его расходились с теми, что слышали мы от него раньше. Казалось, что Федор Иванович говорит здесь так, имея в виду еще чьи-то уши.

– Эх вы, трус, – сказал Миша, трепля Федора Ивановича по плечу, – боитесь вашей Варвары Сидоровны.

Споря и препираясь, Миша и управляющий ушли из дома. Они отправились «закусить» после долгого осмотра. Ушли и девушки.

Я остался один и долго стоял перед портретом Варвары Сидоровым. Меня интересовала и незаурядная живопись, и сама Варвара Сидоровна с ее психологией мучительницы. На какой почве и почему могла развиться эта страсть. Наконец, мне интересно было всматриваться в черты лица женщины, кровь которой все же текла в моих жилах. Положим, она Смолкина, а я Чижов, но тут причиной то, что два последних потомка фамилии Смолкина умерли преждевременно и как-то быстро, один за другим. Наследство пошло по женской линии и тоже довольно быстро докатилось до меня.

Я так долго и пристально смотрел на портрет, что мне стало казаться, будто он движется и фигура готова выйти из рамы. Я отвел глаза в сторону… и вдруг в проеме дверей вижу стоящую Варвару Сидоровну, точно такую, как она была изображена на портрете… Минута, и она подойдет ко мне. Невольно оглядываюсь на раму… рама пуста – черное пятно. Мурашки побежали у меня по спине. Сердце сначала сжалось, потом бешено застучало! Я не удержался и крикнул.

– Что прикажете, барин? – раздалось у меня за спиною. Я обернулся. У открытого окна стоял садовник Илья и, снявши картуз, почтительно спрашивал:

– Кликать изволили?

Кое-как оправившись, я не без содрогания опять обернулся к портрету и двери. По-прежнему пустой четырехугольник дверей позволял видеть соседнюю маленькую гостиную, а портрет стоял на своем месте.

Окончательно придя в себя, я понял, что у меня от пристального рассматривания портрета случилась зрительная галлюцинация. Явление довольно обыкновенное и много раз описанное. Зафиксированный в зрачке предмет, при стечении разных обстоятельств, «чудится» в другом месте. Он как бы перемещается.

Отдав Илье приказание вновь закрыть старый дом, я отправился во флигель, где Миша и Федор Иванович продолжали закусывать.

Ни тогда, ни после я ни слова не сказал о своем приключении с портретом. Второй раз в дом я уже не заходил, решив, что, когда вернусь из путешествия, тогда и займусь «этим делом», то есть очисткой и приведением дома в порядок. Я уже соображал, что можно будет продать, что оставить.

…

Так прошло две недели. После ухода отца Павла пьяный спор между Мишей и Федором Ивановичем не прекращался. Я ушел в сад. Девушек не было дома, они ушли в гости к учительнице. Не зная, как убить время, я велел запрячь лошадей и поехал на станцию узнать насчет расписания поездов. Мне страстно захотелось тронуться в свое дальнейшее путешествие.

Возвращаюсь со станции поздно вечером и вижу, что в окнах старого дома свет. Что за оказия? Илья, принимая лошадь, докладывает, что Михаил Васильевич и Федор Иванович с барышнями в старом доме. Иду туда.

Миша не только не протрезвел с завтрака, но пьян вдребезги. Федор Иванович, тот «как стеклышко» трезв. Ухаживает за Мишей, уговаривает, поддакивает, боясь гнева пьяного человека и в то же время не смея круто с ним поступить.

– Уж извините, Дмитрий Дмитриевич, – обратился ко мне управляющий, разводя руками, – ничего не мог поделать. Требуют-с!

Оказывается, мысль провести ночь в старом доме, попав в пьяную голову Миши, крепко там засела, а мое необдуманное согласие, сказанное при Федоре Ивановиче, дало этой затее почву.

Нечего говорить, что мне затея Миши ночевать в старом доме очень не понравилась. Резнуло по нервам: Варвара Сидоровна встала передо мною как живая! Но найти предлог для отказа пока не представлялось возможным.

Главная причина отказа – неудобство ночлега в пустом грязном доме – была у меня отнята. Пока я был на станции, по требованию Миши, Федор Иванович привел в порядок маленькую гостиную, что была рядом с залой. Лишнюю паутину сняли, пол вымыли, а посреди комнаты поставили наши две кровати, покрытые чистыми простынями. Не был даже забыт стакан клюквенного морса, что я люблю выпить на ночь.

Не получая моего ответа, Миша сказал:

– Что, трусишь, брат Димитрий? Сознавайся!

Фрося и Паша быстро переглянулись, и я ясно прочел их мысль: «Струсит или нет?»

Что мне было делать в таких обстоятельствах?!

Миша же между тем говорил управляющему:

– Митька струсил, подлец. Ночуй ты со мной, Федор Иванович.

– Помилуйте, Дмитрий Дмитриевич, – обратился ко мне управляющий, белый как мел, – помилуйте, не могу я этого! Лучше увольте совсем. Я уже видел раз барыню Варвару Сидоровну и больше не могу, не в силах.

И управляющий кланялся мне.

– Полно вам, Федор Иванович, говорить пустяки. Кто же вас принуждает ночевать здесь? Ваша добрая воля. Да я сам ничего не имею против, чтобы лечь здесь, раз вы все так хорошо приготовили.

Федор Иванович облегченно вздохнул.

– А я боялся, – сознался он, – что вы прикажете для отвращения огненной беды. Здесь всюду сушь, от одной спички может вспыхнуть все, как порох, а Михаил Васильевич, как изволите видеть, не в себе.

Фрося ясно улыбалась, она была довольна: экзамен на храбрость я выдержал хорошо.

Немного погодя девушки и Федор Иванович ушли, и мы остались одни в старом доме.

Миша, достаточно пошумев, ткнулся головой в подушку и захрапел. Мне не спалось. В бричке по дороге на станцию и обратно я порядком вздремнул; да хотя я и по собственной воле остался ночевать в старом доме, а нервы все же были не на месте.

До сих пор я как-то не поинтересовался привидениями старого дома, и теперь меня мучила мысль – зачем я не расспросил Федора Ивановича и бабку Авдотью.

«Завтра спрошу», – решил я, стараясь успокоиться. Богатырский храп товарища с присвистом и трубным гудением был моим лучшим успокоением: как-никак, а живой человек рядом!

Я присел в старое кресло. Испорченные пружины звякнули, точно охнули… и опять холодок заполз в душу. Папироса моя гаснет, но мне лень придвинуть свечу, которая едва мигает в темноте.

Понемногу, незаметно, но храп Миши становится сильнее, он уже не храпит, а трубит в большую трубу, а носовой свист переходит в свист флейт и гобоев. Вот зарычал контрабас, взвизгнули скрипки… и наконец загремел целый оркестр.

Все еще стараясь отдавать себе отчет, я думаю: «Откуда может доноситься музыка?» Я начинаю к ней прислушиваться, и вдруг меня озаряет мысль: «Да это рядом, в зале, за запертой дверью!..» Я теряюсь, как терялся прежде при грозном окрике директора гимназии.

Мысли мои путаются: «Дом пустой, играет большой оркестр, Миша храпит, живой человек, мне надо…» Но прежде чем я решил, что надо, дверь в залу открывается и меня ослепляет яркий свет.

Где-то глубоко в душе копошится: «Ошибаюсь, в зале должна быть непроглядная тьма», но нет, там все залито светом лампионов[149]. Обои блестят чистотой и свежестью, блестят и мебель, и паркет, но главным образом блестят костюмы присутствующих: всюду золотое шитье, атлас, драгоценные камни.

Я оглушен, ослеплен – вижу толпу, но не различаю ни одного лица. Ко мне подходит Варвара Сидоровна, как она нарисована на портрете, берет меня под руку и ведет в залу. Там пары строятся для полонеза, и мы первой, почетной парой открываем танцы.

Мне уже не странно мое положение, но меня занимает мысль, когда и откуда я достал фрак. Украдкой я взглядываю на себя в зеркало и прихожу в ужас: на мне высокие военные сапоги, штаны, засунутые за голенища, и рубаха хаки[150] – одним словом, тот самый костюм, в котором я хожу в деревне!

«Срам, надо бежать! – проносится в моем уме. – И занесла же меня сюда нелегкая!»

Между тем дама моя не оставляет меня, а увлекает в уголок, за красивый цветочный трельяж, заботливо усаживает в кресло, а сама опускается на крошечный диванчик.

Она начинает говорить быстро-быстро, точь-в-точь как стучит по крыше крупный весенний дождь. Я ошеломлен, выбит из колеи, не все слышу и понимаю. Она что-то просит, о чем-то молит… Наконец я улавливаю: «Поезжайте… монастырь… образ великомученицы… мой портрет… просите… прощение. Слишком много преступлений и греха». И опять точно горох сыплется на меня: «Хочу покоя… тенью тяжело… пугать… проклятия живых…» Я опять разбираю: «За бесчинства наказана… умерла не своею смертью… молитесь… просьба».

– Вот перстень. – И она показала мне на пальце великолепный, бесценный изумруд. На камне, как тонкая паутина, красовался двуглавый орел. – Это дар императрицы Екатерины II[151], передам вам…

Я все молчал. Язык распух у меня во рту и не шевелился.

– Не молчите… обещайте… видите, у ваших ног…

В это время через звуки музыки прорвался сильный удар грома. Варвара Сидоровна вскочила на ноги:

– Пора!

И с рыданием она прибавила:

– Опять не добилась… ничего!

Гром вновь прокатился, дождь барабанил в окно, а от молнии было светло, как днем. Дверь в залу стояла открытой, и я хорошо видел, что там было пусто и темно. Миша храпел и свистел за целый оркестр.

Как я заснул, сидя в кресле, я не заметил.

…

Утром рано Федор Иванович был уже у нас. По его лицу было заметно, что ночь он провел плохо.

– Слава тебе Господи, – воскликнул он, широко крестясь, – живы вы и здоровы! А мы-то за вас какую муку приняли. Гроза, гром, дождь, ветер, да какие! Сущая дьявольская ночь. А тут еще окна в старом доме отсвечивают; я было даже думал пожар; через бурю-то музыка из них гремит: то как будто трубы, то скрипки… А то и люди мерещатся, танцуют… прямо страсти. Паша все лампады затеплила, а Фрося – та всю ночь на коленях простояла, за вас все молилась.

Тут управляющий подошел к окну, открыл его и крикнул:

– Слава Создателю, дочки, живы и здоровы наши господа!

– Знаете ли, – продолжал он, обращаясь к нам, – эдакая ночь – впервые! Бывало, и не раз, и музыка, и освещение, да все не так. Мерекнется что-то и исчезнет. И не знаешь после, померещилось тебе или в самом деле было. Ну а вчера – не дай Бог!

– Полноте, Федор Иванович, чепуху городить, – вмешался Миша. – Мы с Дмитрием проспали здесь всю ночь и никакой музыки не слыхали и света не видали. Смотрите, и дверь в залу открыта.

Федор Иванович так и кинулся к двери.

– Дверь я замкнул вчера, и ключ от нее у меня, – сказал он дрожащим голосом.

– Что вы музыку слышали да окна освещенными видели, – продолжал Миша, – то в вое ветра всегда слышна музыка, а окна светились от блеска молнии.

Управляющий не слушал Миши, он смотрел то на дверь, то на меня, ожидая, что я скажу.

Но я молчал. Знакомить его со своим сном или… или приключением, я не находил возможным. Какое я дам объяснение? Я и сам себе не отдал еще отчета, был это сон, галлюцинация или и правда что-либо иное.

Чтобы прекратить разговоры, я сказал, что билеты на вечерний поезд взяты и надо собираться в дорогу. Все же я зашел в залу и там увидел старый сгнивший трельяж, а за ним кресло и крошечный диван; раньше, при осмотре, я их как-то не заметил.

Фрося и Паша приготовили прощальный обед, к которому пригласили и отца Павла. Пришла и бабка Авдотья. По ее желанию я должен был сказать в присутствии Федора Ивановича, что она, Авдотья, может жить «на прежних правах».

Желая что-нибудь узнать о Варваре Сидоровне, я в первый раз заговорил с бабкой Авдотьей. Чтобы чем-нибудь объяснить свое любопытство, я сказал, что видел Варвару Сидоровну во сне.

Это заявление бабку Авдотью нисколько не удивило; она только прошамкала:

– Ишь, не терпится, приходила уже!

Потом с убеждением прибавила:

– Ну плохо, значит, твое дело. Скоро помрешь… беспременно помрешь. Ты уж крепко распорядись Федору Ивановичу не гнать меня до нового хозяина.

– Да с чего же я умру, бабушка Авдотья? – взмолился я.

– Отчего, отчего! Почем я знаю… Может, дорога железная раздавит или другое что! А только умрешь. Кого Варвара Сидоровна облюбовала, тому крышка. Ты наследником заделался, и допрежь тебя[152] были и все померли. Помрешь и ты.

Желая переменить не очень приятный для меня разговор о смерти, я прокричал старухе:

– Скольки лет умерла Варвара Сидоровна, знаешь аль нет?

– Как не знать-то, туто я была, – отвечала бабка Авдотья. – Эдак примерно под сорок лет. Отравил, слышь, ее полюбовник.

Старуха устала от долгого разговора, замолчала и погрузилась в спячку.

Сообщение об отравлении Варвары Сидоровны было новостью. Оказалось, что ни Федор Иванович, ни сам отец Павел о том не слыхали и не подозревали о причине смерти.

– Брешет старая, – сказал управляющий. – Коли бы отрава была, в народе было бы известно.

– Это верно, – подтвердил и отец Павел.

…

Пропутешествовав два месяца, мы попали в С. Во время путешествия все приключения, бывшие в Веселом, и самое Веселое и даже Фрося и Паша были забыты.

Дорожные встречи, новые знакомства, мимолетные романы – властно вытеснили из памяти прожитую полосу жизни.

В С, осматривая старину, зашли и в монастырь. Там монах, сопровождавший нас, обратил мое внимание на образ, писанный в Италии. Монаху в этом можно было поверить: манера письма, краски – все было иное и не напоминало иконной живописи.

– Это дорогой образ, – сказал монах, – и пожертвован давно, одной из ближайших наших помещиц, госпожой Смолкиной.

Нечего говорить, что фамилия Смолкина обратила на себя мое внимание, и я заинтересовался образом. Ведь эта помещица, чего доброго, моя прабабушка! Я спросил об имени жертвовальницы. Монах не знал.

Всматриваясь в лицо иконы, я начал находить сходство с портретом Варвары Сидоровны. Ну конечно же, несомненно, есть что-то общее.

– А какая святая изображена на этой иконе? – спросил я.

– Варвара Великомученица![153]

Точно молния пронеслась перед моими глазами. Я вспомнил ночь в старом доме, грозу, музыку и прекрасную женщину, умоляющую меня на коленях…

– Можно ли пропеть молебен образу Великомученицы? – спросил я монаха. – Но молебен как следует, всем собором и с певчими.

– Почему же нельзя, – ответил монах, – хоть сейчас. Только должен вам сказать, стоить это будет сто рублей.

Я вынул деньги и, подавая монаху, заметил:

– Поскорее!

Тотчас же загудел призывный колокол, и братия начала собираться в церковь. Не прошло и четверти часа, как раздался возглас: «Благословен Бог наш», грянули певчие, и молебен начался.

Я опустился на колени. Все житейское как-то вдруг отошло в сторону, и я, сам не сознавая, погрузился в молитву – в ту чистую, детскую молитву, какой молился ребенком: «Прости, помилуй, благослови».

Небольшой хороший хор пел согласно; священник служил серьезно, истово; монахи стояли, как каменные изваяния.

Мне вспомнилась мать, которую тоже звали Варварой, вспомнились наши молебны святой великомученице, когда мать со слезами вымаливала у «своей» святой «доли» для любимого Мити.

Экстаз меня приподнял, и я молился, как никогда – ни раньше, ни позже. Молился обо всех. Просил прощения и упокоения рабе Божьей Варваре – и я думал в это время не о матери, а о Варваре Сидоровне.

Молебен кончен. Очарование и настроение пропали. Настоятель подходит и справляется о моем имени. Узнав, что я «сосед», наследник Смолкиной Варвары Сидоровны, настоятель предлагает отслужить панихидку по «бабушке», как он называет Варвару Сидоровну.

– Благо и братия в сборе, – прибавляет он.

У меня уже готов сорваться с губ отказ, но в это время монах, мой проводник, шепчет мне:

– Вы, сударь, не беспокойтесь – это за ту же цену.

Мне становится смешно, и я даю согласие.

Идет панихида. От моего восторженного порыва не осталось и следа. Я стою, зеваю по сторонам и думаю, что надо заплатить за панихиду. Нужно ли дать четвертной билет[154] или можно «отъехать» на десятке[155].

…

Через месяц мы расстались с Мишей. Он поехал в Москву, а я – в Веселое с намерением там прочно обосноваться.

Меня встретил, как и в первый раз, сам Федор Иванович. Он доложил, что как в имении, так и в доме, благодаря Бога, все благополучно.

– Есть у меня до вас одно дело, – не утерпел он, – но его я должен сообщить на месте.

Не страдая лишним любопытством, я не расспрашивал.

Дома Федор Иванович сообщил следующее:

– Около месяца тому назад была страшная гроза. Пожалуй, еще похуже той, что была при вас, – говорил управляющий. – Молния и гром не переставали, а дождя не было. Молния упала на деревянную часовенку, что над фамильным склепом. Часовенка сгорела в пять минут. Да и как не сгореть: постройка старая, а засуха перед этим стояла сильная. Все превратилось в порох, уж очень я за дом опасался.

Рассказав о своих страхах и молитвах, Федор Иванович прибавил:

– Что часовня сгорела – это пустяки, все равно не это лето, так будущее, а пришлось бы новую строить. Но беда в том, что после грозы поднялся ливень, старики говорят, что не помнят такого ливня!

Ливень размыл холм, где стояла часовня, и повредил самый склеп. Одна его стена осела и даже обвалилась.

При осмотре оказалось, что несколько гробов вышли наружу[156].

– Слава еще Богу, – говорил управляющий, – гробы крепкие, добротные – мы их назад и продвинули; вот только у одного гроба бок отстал, и ручка оттуда выпала. Ну, конечно, мы гроб оправили, ручку подобрали и с молитвою положили обратно.

– Батюшка отец Павел были, тоже господин урядник[157] и крестьяне. Вот только насчет этого заминка вышла. – И Федор Иванович что-то вертит в руках. – Не знали, как поступить. Крестьяне говорили положить обратно, потому как «от упокойничка». А батюшка отец Павел, а еще больше господин урядник – воспротивились. Они говорят: «Тут ценность немалая, говор пойдет по народу, соблазн будет».

Да оно и правда, не усмотришь, пожалуй, как и грабеж устроят. А батюшка-то еще говорят, что за такой грабеж очень строгое наказание полагается. Потому как тут «оскорбление могил» – ровно как святотатство.

Так что они, отец Павел и господин урядник, и порешили и мне приказали предоставить вам, как единственному законному наследнику.

Тут Федор Иванович подходит к столу и кладет передо мной великолепное кольцо с большим плоским изумрудом в сплошной золотой оправе.

С первого же взгляда кольцо мне показалось знакомым. Я взял его в руку и тотчас же узнал. Несомненно, это кольцо Варвары Сидоровны, то самое, которое она обещала мне в памятную ночь. Я ясно вижу тонкие паутинки, изображающие двуглавого орла, и слышу: «Дар императрицы Екатерины II».

Кольцо нравилось мне несказанно… но все же я предпочел перед своею свадьбою на Фросе, дочке Федора Ивановича, передать его в С. в монастырь, на украшение образа Варвары Великомученицы.

Б. Олшеври

Где правда?

Из вопросов о вампиризме

Фантастический рассказ Б. Олшеври, автора «Вампиров»

Посвящается Е. А. Х.

Война[158] закинула меня вглубь Карпатских гор, да притом в такую глушь, куда нога цивилизованного человека еще и не ступала.

Мы с товарищем, Петром Петровичем Звягиным, отбились от своей части, заблудились и теперь не знали, куда нам двигаться. Горы, овраги, перелески без конца сменяли друг друга. Время от времени нам попадались небольшие деревни или поселки, жители которых были какого-то «славянского корня», как говорил Петр, а потому, слыша русскую речь, напоминающую родной язык, они и относились к нам достаточно хорошо: то есть за приличную плату давали нам поесть, а затем спешили выпроводить вон.

Первое время скитаний мы всячески стремились избежать плена и добраться до русской границы, но потом, уставши и истомившись, не надеясь больше разыскать своих, мы уже примирились с мыслью попасть в плен к австрийцам.

На пятый или шестой день блужданий, усталые, голодные, мы попали на небольшой постоялый двор. Двор стоял одиноко на довольно большой проезжей дороге. Нас приняли холодно, но поесть все же дали. Зато все расспросы были ни к чему: о войне здесь знали совсем мало или, быть может (что, пожалуй, вернее), упорно отмалчивались. Совсем ничего не знать было невозможно, хотя, правда, местность была дикая, угрюмая, какая-то заброшенная, необитаемая. Можно было думать, что народ избегает селиться тут, а если кто и живет, то живет в силу необходимости.

Впереди на горе, в стороне от дороги, высился небольшой старинный монастырь. Я спросил у хозяйки:

– Какой это монастырь?

Она немного замялась, потом нехотя ответила:

– Святой Гудулы[159], сударь!

– А кто там, монахи или монашки?

– Монахи, сударь!

– А много ли там монахов?

– Кажется, много; я не знаю наверное. Я там не была, – пояснила она.

Меня это заявление несколько удивило: не была, в ближайшем монастыре не была, а в то же время по всему было видно, что хозяева – люди очень богомольные. Всюду на стенах красовались изображения святых. В углах висели образа, перед которыми горели лампады, а за ними торчали освященные веточки омелы. Над окнами же и дверями были выжжены большие черные кресты.

Хозяйка, видимо желая переменить разговор о монастыре, сообщила мне, что сын ее был взят в солдаты и вместе со своей ротой сдался в плен и что теперь она не знает, что с ним: жив ли он или отведен в Москву и там казнен.

Нечего говорить, что я всеми силами старался успокоить бедную старуху. Наконец я убедил ее, что рассказы о казни пленных в России – одни выдумки немцев, что, напротив, у нас в России с пленными обращаются очень хорошо, особенно с теми, которые славянского происхождения и сдались добровольно. Их в России считают родственными по духу и религии.

Старуха поверила, лицо ее просияло, и она не знала, куда меня посадить и чем угостить. На столе появился жареный гусь и пиво домашнего приготовления.

– Отдохнули, можно двигаться и дальше, – сказал Петр. – Теперь мы пойдем в монастырь и там заночуем.

Вдруг старуха-хозяйка вскочила на ноги.

– В монастырь? – крикнула она. – Зачем вам в монастырь? Дорога идет…

– Стара, тебе что за дело, куда пойдут господа! – раздался угрюмый голос хозяина.

Старуха сразу замолчала, но видно было, что она чем-то очень испугана и не знает, как ей быть и что делать.

– Я же не советую… я только говорю, что дорога… – бормотала бедная женщина.

– Молчать! – вновь загудел голос хозяина. – Разве ты забыла, что бывает за болтовню?

– Да я ничего и не говорю. Святой Патрик[160] моя защита. – И старуха дергала и перебирала у себя на груди большой медный крест. Неожиданно она сняла с себя крест и, обращаясь ко мне, сказала: – Дорогой мой господин, вы так меня утешили своими словами, так утешили, что позвольте мне, не побрезгуйте, возьмите на память! – И старуха трясущимися руками протянула мне свой крест. Крест был большой, восьмиконечный, обвешанный какими-то ладанками[161]. – Мой Андрий жив, и, быть может, я увижу его.

Отказать старухе было неловко, и я, взяв крест, хотел положить его в карман. В это самое время старуха быстро прошла мимо меня и, не поворачивая ко мне головы, тихо прошептала:

– Наденьте на себя!

В звуке этих слов было что-то повелительное и в то же время молящее. Я удивленно оглянулся на старуху, но она что-то уже делала по хозяйству и, казалось, не обращала на нас внимания.

Петр в это время подошел к окну и заговорил с хозяином, расспрашивая его о монастыре и монахах.

Я опять украдкой взглянул на старуху и был поражен выражением ее глаз! В них ярко светилось отчаяние, страх и… жалость. Тотчас же помимо воли, как под гипнозом, я надел крест на себя и спрятал его под рубашку.

По лицу старухи проползло что-то вроде улыбки. Она быстро кончила возню с посудой и, порывшись в углу в какой-то укладке, вышла из хаты.

Заплатив за обед и простившись с хозяином, мы отправились в путь. Как только мы завернули за угол хаты и пошли вдоль плетня, нам навстречу попалась старуха. Можно было предположить, что она нас поджидала. Быстро она подала нам обоим по веточке омелы и сказала:

– Возьмите, это святое дерево, его хорошо брать с собою в дорогу, особенно у нас в горах. Оно хорошо…

– Стáра, где ты? – опять загудел голос хозяина, и старуха, точно пойманная на месте преступления, кинулась к хате.

Загадочное поведение старухи произвело на меня удручающее впечатление.

Было ясно, она хотела нас о чем-то предупредить, сказать о какой-то опасности, но не смела, боясь мужа или еще кого-то… Сказал же он ей: «Разве забыла, что бывает за болтовню?»

Я заговорил с Петром о поведении старухи-хозяйки и о том, что я предполагаю. К удивлению моему, Петр не заметил ничего особенного и, засмеявшись, ответил:

Ты пробрал свою старуху рассказами о пленных славянах, вот она и растаяла, даже гуся выволокла и пива не пожалела. А все за своего Андрия. Более чем вероятно, что в монастыре сидят австрияки. Старики потрухивают, если и не за свою жизнь, то за припрятанные запасы. Наказание навлечь нетрудно, а там и расплачивайся за свою вину гусями и окороками. Твоя старуха, конечно, не знает и не подозревает, что нам совершенно безразлично, где попасть в плен, и случится это сегодня или завтра.

И Петр, печально свистнув, прибавил:

– Не миновать… судьба. Тут как в пословице говорится: «Суженого конем не объедешь»!

По привычке внимательно осматриваясь и изучая местность, мы приблизились к монастырю. Дорога через рощу привела нас не к главному зданию монастыря, а к боковым воротам, вернее, к калитке, прятавшейся в густом кустарнике. Обходить к главному входу было довольно далеко, и мы решили «на счастье» постучать здесь. Солнышко уже зашло за горизонт, и его последние лучи играли на облезлых каменных стенах. Старые, серые, они выглядели очень неприветливо.

Поискав звонка или молотка и не найдя ни того ни другого, я толкнул калитку. К моему величайшему удивлению, она оказалась совершенно не запертой. При первом же моем толчке она свободно открылась, и мы вошли в монастырскую ограду, очутившись на монастырском кладбище.

Видимо, это кладбище, хотя зелени на нем было очень немного и вид оно имело запущенный, все же являлось любимым местом прогулки для монахов. По крайней мере, когда мы вошли, их тут было десятка два. Одни тихо, степенно прогуливались, другие сидели близ старых памятников, а иные прямо лежали на могильных плитах.

Наш приход их взбудоражил. Все без исключения повскакали со своих мест и бросились нам навстречу, точно мы были долгожданными, дорогими гостями. На лицах монахов сияли удивление и радость.

– Наскучались, черные вороны, рады живому человеку! – проворчал Петр.

Несколько голосов обратились к нам с вопросами, но, что они говорили, разобрать я не мог. Несомненно, это было славянское наречие, но какое? Их, этих наречий, и живых, и мертвых, несть числа в Карпатских горах.

Монахи страшно теснились к нам, каждый хотел быть ближе. Меня поддерживали, охраняли, как-то странно суетились, стараясь услужить, точно заискивали в расположении.

Что это они, – ворчал Петр, на которого монахи также наседали, – на водку надеются получить?

Нас повели к главному зданию.

– К приору[162], к приору! – слышались голоса.

Мы двинулись всей гурьбой и вошли в трапезную.

Нам навстречу вышли приор и казначей. Оба монаха были высокие, сухие, седые старики. При виде нас глаза их так же, как и у монахов, загорелись радостью, но они умело старались скрыть и замаскировать ее.

На наше представление по всем правилам салонной вежливости приор также ответил:

– Гуго Трентини, приор здешней обители, а это наш казначей Нико Сапега.

– Господи, какие старинные и знаменитые фамилии! – воскликнул Петр. – Я не так давно читал историю прикарпатской Галиции[163], и имена Трентини и Сапега относятся к восемнадцатому веку. Так, в тысяча семьсот пятидесятом году был погребен один из славнейших героев того времени – ваш тезка и, вероятно, предок Гуго Трентини, – говорил Петр, раскланиваясь еще раз перед старым приором. – Мне так приятно и лестно познакомиться с потомками столь великих и славных героев!

Нас попросили сесть. Начался разговор. Оказалось, что наши хозяева тоже сильны в истории Галиции времен Трентини и Сапега. Петр с большим азартом забросал их вопросами о войнах, борьбе партий и так далее.

Я осмотрелся. Большая трапезная тонула во мраке: двух свечей, стоявших на столе, было слишком мало, чтобы разглядеть комнату.

Простые монахи, проводившие нас, исчезли по знаку приора, но слышно было, что они не ушли, а толкутся в коридоре у дверей.

Я также попробовал вступить в разговор. К моему удивлению, монахи ничего не знали или не хотели знать, вернее, отвечать о том, что творилось теперь. О происходящей войне они точно и не слыхивали. «Замалчивают!» – решил я тогда, предполагая, что они действуют так, подчиняясь приказу военного начальства.

Наступила ночь. Мы с Петром все ждали, что нам предложат ужин. Не тут-то было! Время шло, а приготовлений к трапезе не было видно. Однако хозяева поняли наше переглядывание, и приор сказал:

– Прошу извинить, господа, но по уставу монастыря после заката солнца трапеза у нас не подается.

– Вот завтра, – прибавил казначей, – мы будем иметь честь угостить вас.

И при этих словах отвратительная улыбка проползла по его лицу.

Увидав эту улыбку, я сразу решил: «Ночью нас предадут!»

Всмотревшись пристальнее в лицо казначея, я был поражен его отталкивающим выражением, особенно неприятно бросались в глаза его зубы – белые, острые и крепкие, как клыки собаки, и это у старого человека.

Лица приора я почти не мог видеть: он сидел в тени от высокой спинки своего кресла. Время от времени я посматривал на казначея и волновался все больше и больше: впечатление было скверное, и я решил быть настороже.

Наконец нам предложили отдохнуть и отправиться спать. Нас сдали на руки простым монахам, и те повели нас по коридору в разные стороны.

Я шумно восстал и потребовал дать нам одну общую спальню. С простыми монахами мы сговориться не могли, совершенно не понимая друг друга. Пришлось позвать казначея, и он, выслушав мое требование, что-то сказал монахам и потом, криво улыбаясь и показывая свои волчьи клыки, прибавил, обращаясь к нам:

– Все равно, идите в Восточную башню.

Восточная башня оказалась во втором этаже и была небольшим помещением, страшно запущенным и грязным. Можно было думать, что много лет нога человеческая не ступала в эту башню. Окно башни выходило не во двор монастыря, а куда-то в сторону. Я осмотрелся. Из окна внизу, глубоко в долине, виднелась деревушка, то есть теперь ночью видно было не деревушку, а горящие в ней огни. Я понял, что с этой стороны, с востока, монастырь стоит над обрывом и, судя по огням, довольно значительным.

– Нельзя сказать, чтоб наше помещение отличалось удобством, – заметил Петр. – Тут, надо думать, лет сто никто не спал.

Привыкнув за время похода, а главным образом, за время скитания ко всякой грязи и неудобствам, мы с Петром как-то не оценили и не учли того, что в жилом монастыре, даже и очень бедном, не должно быть таких грязных и запущенных помещений. Мы так привыкли ночевать в сараях, хлевах и даже прямо под каким-нибудь дощатым навесом, что примирились и здесь.

Разостлав шинель на полусгнившей лавке и что-то поворчав, Петр улегся и скоро захрапел. Мне не спалось. Улыбка, а главное, зубы казначея не давали мне покоя и не выходили у меня из ума. Я ходил из угла в угол; тень моя от одной свечи металась из стороны в сторону и еще сильнее возбуждала мои нервы.

Прошел час. И мне почудилось – именно почудилось, а не послышалось, так как я положительно ничего не слыхал, – присутствие кого-то за дверью комнаты.

«Вот она, измена!» – решил я. Я достал револьвер и запасные обоймы к нему. Спуская руку в карман, я нащупал веточку омелы, что дала мне старуха. Без мысли, машинально я заткнул ее в петличку своего хаки[164]. Затем я подошел к окну, думая «на всякий случай» открыть его… и что же я увидел!

В окне за стеклом виднелись десятки горящих злобных глаз! В первую минуту я даже не испугался, не сообразил, что это. Но потом понял, что за окном, прильнув к стеклу, толпятся монахи. Мысль: «Окно над оврагом, во втором этаже, каким же образом монахи могут быть там?» – мелькнула и пропала.

Затем все последующее развивалось с такой одуряющей быстротой, что нет возможности вспомнить и рассказать ясно и подробно… Все спуталось: и мысли, и поступки, и бред, и действительность.

Кажется, прежде всего я кинулся к двери, крича Петру:

– Вставай, измена, нас предали!

Теперь я уже ясно услышал за дверью в коридор возню и тяжелое дыхание.

Мои ноги приросли к полу… и тут засада! Что же делать? Открыть дверь или лучше ждать? Остановившись в нерешительности, я взглянул на Петра. Он сидел на лавке и сонными глазами смотрел кругом.

– Петр, приготовь браунинг[165], посмотри, что за окном!

Немедленно очнувшись, Петр выхватил браунинг и подскочил к окну. Но еще быстрее, с каким-то воем он отпрянул от него обратно, и с такою силой, что стукнулся о противоположную стену.

Прижавшись к стене всем телом, Петр, казалось, хотел продавить ее. Бледный как полотно, с вытаращенными глазами, Петр бормотал, выстукивая зубами:

– Мертвецы, мертвецы, мертвецы!..

– Петр, очнись! Петр, смотри, это там монахи!

– Нет, нет!.. Там не люди! Я видел… ясно видел!.. Это… это выходцы из могил! – едва ворочая языком, бормотал Петр.

– Что ты выдумываешь, опомнись! Надо попытаться бежать!

И я, в свою очередь, обернулся к окну, на которое, не спуская глаз, глядел Петр.

Взглянул – и зубы мои тоже начали отбивать дробь.

Теперь при свете луны ясно было видно, что там, за окном, – не живые люди, а что-то иное! Ни одного полного, правильного очертания тела разглядеть было невозможно. Все линии, контуры сливались, расплывались, смешивались между собой. Как какой-то живой, подвижный туман. Хорошо были видны только глаза, горевшие зеленым фосфорическим светом, да еще блестели белые длинные острые зубы.

– Мертвецы! – крикнул и я. Вдруг трезвый рассудок подсказал: «Этого не бывает. Не может быть. Это или сон, или галлюцинация. Необходимо сейчас же опомниться. Постараться проснуться или взять себя в руки».

Но не успел я сказать и слова, не успел решиться на что-нибудь, как Петр с криком бросился к двери и распахнул ее.

Что тут произошло! Боже ты мой! Казалось, чудовища за дверью только этого и ожидали, точно только теперь они получили позволение и доступ к нам. Едва дверь открылась, как приор и казначей вскочили в комнату – именно вскочили, а не вошли! – и тотчас же набросились на нас.

Все еще предполагая обыкновенную измену, я выхватил револьвер и выстрелил в приора, который был ближе ко мне.

Никогда я не забуду этого выстрела!.. Стрелок я хороший, цель была в двух шагах, а я… я промахнулся! Противник даже не посторонился от выстрела! С глухим хохотом протянул он ко мне руки.

Я ждал, что сейчас же он схватит меня, но нет… приор, точно помимо своей воли, откинулся назад… и стал подкрадываться, пытаясь обойти меня сзади.

Чтобы быть к нему лицом, я также обернулся… и то, что я тогда увидал, заморозило во мне всю кровь.

На скамье, бессильно раскинув руки, лежал Петр. Казначей, навалившись на него, прокусил ему горло и пил горячую, алую кровь. При моем крике казначей на минуту оторвался и приподнял голову.

Какая это была картина! Губы, лицо перепачканы кровью, зубы – эти белые клыки – оскалены и как-то особенно заметно выступают из красных губ. Глаза сверкают злобой, а по лицу разлито сладострастие и свирепость. Петр не шевелится: он или в сильном обмороке, или же уже мертв. Из раны хлещет поток крови, заливая хаки.

Забыв и монахов, и приора, и грозящую мне опасность, я стоял как истукан. Казначей опять припал к телу Петра… Тут я почувствовал, что меня сзади охватывают чьи-то руки, причем стараются сбросить веточку омелы, но сбросить, не дотрагиваясь до нее.

За окном стоит страшный вой: это вампиры, почуяв кровь, рвутся в комнату.

Отбиваясь от приора и понимая не умом, а инстинктом, что все мое спасение – в благословении неведомой, чужой старухи, я прижимаю веточку омелы крепче к груди и в это же время неожиданно нащупываю медный крест.

Вот она, помощь! Вот спасение! Быстро вытащив из-за пазухи крест, я судорожно зажимаю его в руке и смело кидаюсь к окну.

Окно в это время под напором вампиров лопается, и стекла и сгнивший переплет рамы сыплются на пол, к моим ногам.

– Во имя Бога!.. – И я прыгаю в окно.

…

Когда я вновь открыл глаза, была тоже ночь. Я лежал на кровати, и возле меня сидела женщина, в которой я сразу узнал сестру милосердия.

– Где я и что со мною?

– Вы в N лазарете, вот выпейте это лекарство, а потом я вам все и расскажу, – ответила сестра.

Я послушно выпил, а сестра начала говорить что-то хорошее, ласковое… и я заснул. Заснул спокойно и тихо.

Утром меня разбудил шепот:

– Что? Вы говорите, очнулся, разговаривал с вами? Теперь выходится! Надежда полная! Следите строже и отнюдь не давайте волноваться.

Я понял, что слышу голос доктора, и, открыв глаза, сказал:

– Добрый день, доктор! Скажите, пожалуйста, где Петр Петрович Звягин, мой товарищ? Мы вместе с ним заблудились. А также скажите, что со мной?

– С вами ничего особенного, вы изволили-таки похворать, – отвечал доктор, толстенький, подвижный человек. – Вот задали работы сестрице. Ну да и то сказать, такие раны, как ваша, никому легко не даются! А теперь все слава Богу. Не унывайте.

– Доктор, да разве я был ранен? Я отлично помню, что выскочил в окно и меня не успели схватить.

– Оказывается, и вы выдержали бой, а мы-то предположили, что вы просто-напросто оступились в темноте и упали в овраг.

Когда рано утром отряд занял монастырь, врагов там уже не было, да и монахов также. За ночь все ушли.

– Что же сталось со Звягиным, нашли ли его? – спросил я.

– Заняв монастырь, – продолжал доктор, – мы, то есть наша часть, нашла вас и Петра Петровича – что, конечно, было установлено по визитным карточкам, – и вас обоих доставили на перевязочный пункт. Вы были так слабы, что о переотправке не могло быть и речи, пришлось оставить на месте и сдать сестрице; ну а Петра Петровича увезли дальше, в Россию.

– Доктор, а что же сталось с теми, с вампирами? Видел их кто-нибудь, не напали они на отряд; у вас никто не погиб из людей, засосанный ими?

– Вампиры?!

– Ну да, вампиры! Те, что напали на меня и загрызли бедного Петра.

И я начал рассказывать доктору свое ночное приключение. Доктор быстро перебил меня и сказал:

– Знаете, об этом мы поговорим с вами в другой раз, на досуге, а теперь, извините, я очень занят, у меня обход.

И быстро вышел из комнаты, сопровождаемый сестрицей.

У меня от природы очень тонкий слух, а басок у нашего доктора довольно изрядный, так что то, что он говорил сестре в соседней комнате, я слышал ясно, от слова до слова.

– Это скверно, – говорил он, – при таких головных ранах, как у… – и доктор назвал мою фамилию, – повторение бредовых картин или даже память о них в спокойном, так сказать, нормальном состоянии, не предвещает ничего хорошего. Он в продолжение болезни бредил вампирами, сражался с ними… Повторение болезненного бреда, вера в него, при нормальной температуре, наяву – грозит перейти в idée fixe[166]. Смотрите, сестрица, отнюдь ни слова о вампирах, да лучше не говорите и о смерти Звягина. Мы ведь с вами, строго говоря, и не лжем. Его и в самом деле увезли в Россию, но только увезли в гробу. Что же, мы не солгали, а только… недоговорили!

И доктор засмеялся, довольный своей находчивостью.

Не желая огорчать доктора и сестру милосердия, да и зная, что от них двоих я все равно ничего не выпытаю, я в их присутствии не заводил больше и речи о памятной для меня ночи. Зато я постарался понемногу, обиняком и от разных лиц узнать все, что касалось меня.

Как меня подняли, в каком виде, где и так далее. Я даже сделал вид, что еще до своей болезни знал о смерти Звягина.

Из сведений, собранных по крошкам и отрывкам, составилась такая картина. Отряд N полка занял старый выморочный монастырь. Австрийцев там не было, не было и монахов. Вопрос: почему нет монахов? – никому не пришел в голову и никого не заинтересовал. Монахи могли уйти за своими воинскими частями; или их могло и вовсе не быть – так как, по сведениям, монастырь числился выморочным.

На дне монастырского оврага, подходившего к самой монастырской стене, нашли меня, с довольно значительной раной головы. Решили, что я сорвался и упал в овраг, а рану приписали близлежащему камню. Последний вывод, несомненно, был верен, иначе где я мог заполучить такую рану.

Петра нашли также, но нашли на монастырском кладбище. Он был мертв. Его не вскрывали, да и не осматривали, было не до того, да и залитая кровью хаки говорила сама за себя: никто не сомневался, что это дело рук австрийцев. Куда мог скрыться неприятель – никому и в голову не приходило. Мало ли куда? Отступил. Убийство могло быть совершено и сутки назад!

Моя рана была из тех, что, оставляя жизнь, часто грозят опасностью сумасшествия или вообще нарушением нервной системы.

Как бы там ни было, придя в себя, я начал быстро поправляться; доктор даже удивлялся жизнеспособности моего организма.

Ехать в Россию я наотрез отказался. Желание побывать в монастыре Святой Гудулы было неотразимо, меня тянуло туда день и ночь. Мне казалось, что до тех пор, пока я не побываю в монастыре, я не буду покоен. Как жить, не решивши вопроса о вампирах?

Но желание попасть в монастырь было неисполнимо. Продвижения взад и вперед так запутали маршрут, что никто даже приблизительно не мог указать местонахождение монастыря. А обращаться туда, где это знали, то есть к высшему начальству, я не смел. Чем я мог объяснить свое желание?

…

Прошло полгода.

Доктор давно согласился меня выслушать и, надо признать, выслушал с большим вниманием. Но и после рассказа продолжал стоять на своем: все приключение с вампирами было только бредом больного и, что нередко случается, сохранилось в памяти и после болезни. Понемногу я и сам начал приходить к тому же выводу и заключению.

Мы опять наступали, и мне с ротой было приказано занять одно небольшое местечко среди гор. Отправляя меня, командир сказал:

– К сожалению, я мало что могу сообщить о расположении этой местности. Нам не удалось хорошо ее «осветить». Дело в том, что часть разведчиков, посланная в этот район, так и не вернулась. Надо думать, они или попали в плен, или убиты. Будьте осторожнее.

Рота тронулась. И чем ближе мы подходили к цели, тем местность казалась мне все более знакомой.

Несомненно, я ее видел во время моего скитания с покойным Петром. Нечего говорить, что знакомство с местностью очень помогло нам при нападении на врага. Но зато представьте мое недоумение, потом любопытство и, наконец, ужас, когда я узнал монастырь Святой Гудулы! Теперь там засели австрийцы, и я должен был выбить их оттуда.

А потом? Что потом? Новая встреча с приором и казначеем! Но думать и колебаться времени не было. Отдав приказ наступать прямо в лоб на монастырское здание, но наступать не спеша, сохраняя людей, я взял часть роты и пошел с нею в обход.

Благодаря знанию места я подвел свой отряд совершенно незаметно под самые стены монастыря; этому, конечно, способствовала густая роща. Мы подошли к памятной для меня боковой калитке на кладбище.

И на этот раз, как в ту роковую ночь, калитка по какому-то недосмотру австрийцев оказалась незамкнутой. Рота ворвалась на кладбище и с криком «Ура!» бросилась в штыки…

Наши с главного входа поддержали нас. Схватка была жаркая, но недолгая. Часть австрийцев бежала, прыгая через стены и в окна; часть сдалась нам в плен. Были убитые и раненые с той и другой стороны.

Во время битвы я забыл о вампирах. Мысли и чувства сосредоточивались исключительно на деле. На успехе нападения.

Но дело кончено, и я почувствовал, что мне становится душно… Вон, вон с проклятого места! Чтобы ободриться и прийти в себя, я вышел из монастыря на открытую поляну.

Вид своих солдат, довольных успехом, вид пленных, санитаров с носилками, даже вид раненых, вообще вид людей успокоительно на меня подействовал, и я решил не заходить на монастырское кладбище, а осмотреть только здание монастыря с главного входа.

Такой осмотр я должен был сделать по обязанности своей службы, уже не говоря о том, что мне непременно хотелось видеть трапезную, а главное – Восточную башню. От исполнения моего намерения меня мог удержать только приказ: «Немедленно дальше!»

Но приказа не было. Я уже хотел переступить монастырский порог, как страшное сердцебиение и слабость напали на меня. Что меня ждет там… а если «они» там?.. И все пережитое встало в памяти!..

Я прислонился к стене. Одна сила толкала: «Иди и убедись», а другая – страх, что ли, или благоразумие – удерживала.

– Ваше благородие, – услышал я голос нашего фельдфебеля[167],– мы вырыли братскую могилу, дозвольте похоронить товарищей.

Я очнулся и был страшно рад, что решение вопроса отложено.

– Сколько убитых? – спросил я.

– Наших немного, двое, да их человек восемь будет. Всех раненых уже подобрала «летучка»[168], – добавил фельдфебель.

– Приказа о продвижении дальше пока нет, – сказал я, – можно и похоронами заняться.

Отчасти чтобы оттянуть страшный визит в Восточную башню, отчасти желая поклониться павшим товарищам боя, я пошел следом за фельдфебелем.

Могила была вырыта на монастырском кладбище, на самом лучшем, видном месте. Я подошел.

Рядом со свежевырытой могилой, куда укладывали завернутых в шинели покойников, возвышался большой старинный памятник, видимо переживший не одно столетие.

Все еще чувствуя сердцебиение и слабость, я оперся на него. В то же время взгляд мой скользнул и упал на медную доску, что украшала памятник, и я невольно прочел старинную латинскую надпись: «Здесь покоится тело Гуго Трентини, приора монастыря Святой Гудулы». И дата: «1750 год».

Хотя я слаб в латинском языке, эта адская надпись горела в моем мозгу, точно выжженная огнем. Долго я крепился, стараясь свыкнуться с мыслью, что Гуго Трентини все-таки существовал на самом деле, а не был лишь бредом моего больного мозга, как уверяет доктор…

Наконец я не выдержал. Красный туман, полный лицами Гуго Трентини, поплыл передо мной… памятник закачался, зашатался… и я опять упал в темноту.

…

И вот я снова в лазарете. Доктор говорит, что на днях мне дадут командировку в Россию.

Когда доктор и сестра милосердия думают, что я не вижу и не слышу их, смотрят на меня печально, качают головами и грустно улыбаются.

Они считают меня сумасшедшим или, как они выражаются между собой, «не совсем нормальным». Мне-то они этого, конечно, не говорят.

Но они оба жестоко ошибаются. Я так же здоров, как они, и голова моя на том же месте, что и их головы. Во всем мы одинаковы, взгляды наши на жизнь во многом сходятся. Разница между нами та, что я пережил ночь вампиров, а они нет. Я знаю и убежден, что вампиры не вымысел, а существуют, я сам их видел и убедился; они же, не видавши, не испытавши, отрицают. Почему отрицают? Верно ли это? Кто из нас прав?

Доктор говорит, что в первое мое посещение заброшенного монастыря я, по всем вероятиям, видел памятник Гуго Трентини, благодаря его видному положению и медной доске прочел надпись, которая бессознательно крепко запечатлелась в моем подсознании и там помимо моей воли сохранилась.

Тут он мне много толковал насчет сознания и подсознания.

Затем доктор говорит, что когда я сорвался с утеса – сам ли или был с него сброшен австрийцами, – то ударился головою о камень. Рана вызвала бред, и вот тут-то в бредовых грезах и всплыл Гуго Трентини – приор обители, умерший в 1750 году, – и сыграл свою роль вампира.

Во вторичное посещение монастыря надпись опять попалась мне на глаза и опять, конечно, благодаря своему положению на видном месте.

По его мнению, основания для веры в вампиров эта надпись не дает.

– Мало ли есть на свете старинных памятников с подобными надписями! – говорит доктор.

Я не спорю, к чему? Дело не в надписи, а в существовании Гуго Трентини.

Объяснить и перетолковать можно все, что захочешь, и на все лады. Была бы лишь охота.

Но я-то сам, лично знаю то, что знаю. И знаю крепко. Недаром же медный крест старухи, спасший меня от вампиров, и посейчас висит у меня на груди. И первый параграф моего завещания, которое я написал, ясно гласит:

«Большой медный крест со всеми ладанками не снимать, а положить со мною в гроб».

Б. Олшеври, автор «Вампиров»

«Дело Ивана», или Было ли это?

Фантастический рассказ Б. Олшеври, автора «Вампиров»

Посвящается Е. А. Х.

Года за два до начала текущей войны[169] на севере Сибири, на одном из приисков вспыхнула забастовка рабочих[170].

Причина была та, что управляющий бесчеловечно обращался с рабочими. Прииск лежал где-то в глуши, далеко от надзора и владетелей дела и высшего начальства.

Управляющий немец по фамилии Шмидт, имея большие полномочия, не только на все лады и способы обирал и обсчитывал рабочий люд, но еще и кормил его гнилыми продуктами: мясом с червями, подмоченным хлебом и тому подобным. Рабочих контрактами обязывали всю провизию брать в мелочных приисковых лавочках; да других, частных лавок управляющий и не допускал на прииски. Таким образом, рабочие были в полной кабале у немца.

Управляющий Шмидт был чистокровный пруссак: злой, заносчивый, считавший людьми только одних немцев, а русских, особенно крестьян-мужиков, иначе не называвший, как «свиньи» или еще – «грязные свиньи».

Обсчитывание рабочих и кормление их дорогой и плохой провизией – довольно обычное дело на глухих сибирских приисках. Но Шмидт в погоне за наживой потерял всякую меру.

Долго крепились мужики, но наконец и они не выдержали. Собравшись и переговорив, они решили послать в Иркутск, в главное управление, своих выборных с жалобой к «царскому начальству», а самим пока что забастовать.

Узнав, что посланная жалоба направлена главным образом против него, Шмидт пришел в бешенство.

– Я покажу этим грязным свиньям, как бунтовать! – яростно кричал он. – Я их голодом заморю!

И Шмидт отдал распоряжение прекратить отпуск провизии забастовщикам.

Мужики собрали сход, где и порешили всем миром идти к управляющему и требовать объяснения.

Шмидту, конечно, донесли о решении схода, и он, увидав, что зарвался, страшно струсил и моментально по телефону вызвал воинскую часть, соврав, что один прииск рабочие уже разгромили, а теперь идут на главную контору.

– Завтра днем они здесь будут, поспешите! – умолял Шмидт.

…

Рота солдат под начальством ротмистра Быкова была послана на прииск Шмидта в его распоряжение. Рано утром Шмидт выехал на встречу отряда. На одной из близлежащих «заимок»[171], где предполагался получасовой привал, Шмидт устроил для солдат угощение. Уставших людей не столько накормили, как напоили пьяными. Молодой ротмистр был пьянее всех. Это было не удивительно, а естественно, так как об этом усиленно хлопотал сам Шмидт.

Подвыпивших людей Шмидт прямою дорогой провел к своему дому. Там рота расположилась на полянке и тотчас же получила по чарке водки, за здоровье хозяина. С ротмистра Шмидт не спускал глаз и не давал ему возможности протрезветь и опомниться.

Скоро на дороге показалась толпа мужиков, они шли густой беспорядочной массой. Кое у кого из стариков виднелись в руках палки.

Шмидт, завидев идущих рабочих, подошел к ротмистру и, указывая на мирно двигающуюся толпу, сказал:

– Вот они, бунтовщики; идут сюда. Вы должны их расстрелять, прежде чем они успеют дойти до нас и разгромить дом.

Ротмистр, плохо понимая, что творится кругом, пьяными глазами смотрел на Шмидта. А тот, зная за собой немало вины перед рабочими, чувствуя, что, собственно говоря, давно заслужил наказание, очень трусил и волновался.

«Убьют, убьют!» – стучало у него в голове.

– Они бунтовщики, разбойники, они могут убить и меня, и детей моих, – говорил он ротмистру.

Но, видя, что, не обращая внимания на солдат, толпа все приближается и как будто даже увеличивается… слышатся громкие голоса, Шмидт потерял последнее самообладание и закричал:

– Вы, господин ротмистр, посланы в мое распоряжение, извольте сию же минуту отдать приказ стрелять! Или я ни за что не отвечаю! Все убытки общества будут предъявлены вам, а ответственность за разгром и убийство падет на вашу голову.

И Шмидт наступал на ротмистра с кулаками.

Молодой, совершенно пьяный Быков, не понимавший, в чем дело, но привыкший повиноваться приказаниям, скомандовал:

– На плечо, пли!

Рота, давно уже выстроившаяся, повиновалась. Раздался залп и прокатился эхом по окрестности.

Несколько десятков мирных, ни в чем не повинных рабочих было убито; еще больше ранено. После первого же залпа толпа с криками рассеялась в разные стороны. На дороге остались убитые и тяжко раненые. Картина была тяжелая. Убитые лежали смирно, а раненые, приподымаясь, стонали и кричали… Особенно был страшен один труп. Пуля, раздробив и даже оторвав левую скулу, вышла в правый глаз, образовав на правом виске страшную дыру.

Этот труп не упал, как другие, а, зацепившись за ближайший плетень, повис на нем. Вид его производил ужасное, потрясающее впечатление. Казалось, что кто раз видел его, не забудет вовек!

Скоро вопли женщин и детей наполнили воздух! Страшно!

Ротмистр сразу протрезвел, опомнился и Шмидт. Они оба поняли весь ужас того, что произошло. Быков, резко обернувшись к Шмидту, проговорил:

– Надеюсь, я больше вам не нужен, господин Шмидт?

– Да, не нужны, – последовал угрюмый ответ.

– Иду доложить по начальству! – И ротмистр повел людей обратно, не дав им даже отдохнуть. Солдаты молчали и не жаловались на усталость, они сами были рады и спешили уйти подальше от этого страшного, кровавого места.

…

Было назначено следствие, тянулось оно долго и окончилось так: немец Шмидт, виновник и причина несчастья, забрав свои капиталы и детей, беспрепятственно уехал на родину, в Пруссию. Он был не русский подданный, к тому же у него нашлось высокое покровительство, так как он был лично известен самому кайзеру[172].

Хозяева приисков заплатили семьям убитых какие-то гроши и дали пособие на раненых. Ротмистр Быков, сыгравший в руках Шмидта такую фатальную роль, был отдан под суд.

Суд затянулся. Множество свидетелей указывало на невменяемость Быкова в минуту отдачи приказания стрелять. Это сильно смягчало вину, а общественное мнение требовало примерного наказания.

Грянула война с Германией. И Быков с первых же дней начал хлопотать о разрешении поступить в армию, на фронт, на передовые позиции. Он добровольно отказывался от всех привилегий рождения и службы. Это, собственно, равнялось наказанию, но он умолял позволить ему идти простым, рядовым солдатом.

Окружающим и следователю в частной беседе он сказал:

– Если я не получу разрешения вступить в среду войск, то все равно покончу жизнь самоубийством. Это я уже давно решил, только объявление войны этим извергам немцам, этим зверям в образе людей, удержало меня.

Я хочу отомстить. Кто знает, не будет ли судьба милостива ко мне и не поставит ли она меня лицом к лицу со Шмидтом. Он немецкий офицер и даже состоит на действительной службе, несмотря на то что жил в Сибири.

Жить с «тем» воспоминанием на душе я не могу, не в силах. «Они», те, убитые мною, каждую ночь приходят ко мне. «Они» показывают свои кровавые раны, показывают свои мозолистые руки, высохшие тела и говорят, говорят… Слова их стучат мне в голову! Полуголодные, нищие, оскорбленные, с голодными женами, с больными детьми… А я, я расстрелял их, по капризу этого изверга! – И Быков скрипел зубами.

Один раз, упрашивая следователя похлопотать об нем, Быков даже опустился на колени.

– Но не иначе, как нижним чином, – закончил он. – Я хочу понести мой крест рядом с теми, кого я погубил и обездолил по милости проклятого немца! Теперь я вечный и неоплатный должник перед простым народом. Я должен послужить ему, сколько хватит сил. Все мои мысли, чувства, желания, вся моя нервная система сосредоточена и направлена на месть. Если я найду Шмидта – на что я крепко надеюсь, – я убью его непременно, даже и в том случае, если сам я буду убит раньше его!

Таким образом, по вашим словам выходит, – улыбнулся следователь, – что вы хотите убить Шмидта, будучи уже сам мертвецом?!

– Да, да! – с жаром подхватил Быков. – Именно так. Я чувствую, в моей душе выросло нечто такое, что выше и сильнее смерти!

Благодаря горячему заступничеству следователя Быков, согласно его желанию, был отправлен на фронт простым рядовым солдатом Иваном.

Скоро полк, куда поступил Иван, вступил в Восточную Пруссию[173]. Шло наступление, продвигались быстро.

Иван с первых же дней поступления в полк стал любимцем всей своей роты. Утром вставал он первым, вечером ложился спать последним, хлопоча и заботясь обо всем. Не было той услуги, в которой Иван отказал бы своим товарищам, не было работы, от которой бы он старался отделаться или свалить на другого.

Напротив: помочь, облегчить, заменить другого – было для Ивана настоящим удовольствием.

– Душа-человек! – звали его солдаты.

К Ивану обращались постоянно и с просьбами, и с поручениями: почисти ружье, согрей чайник, дай махорки, одолжи сахарку и так далее.

И Иван чистил ружье, ставил на огонь чайник, а ранец его, в котором никогда не переводились махорка и другие солдатские лакомства, всегда был открыт для всех и каждого. Но любимым делом Ивана была разведка неприятельских позиций. Пробраться глубоко в тыл врага было для него чем-то особенно заманчивым.

Не было ни одной разведки, в которой не участвовал бы Иван. Как-то незаметно с первых же дней службы он забрал себе эту привилегию. Когда вызывали желающих, он выступал первым. Когда шли по назначению, он страстно и упорно упрашивал послать и его.

– Бога для, ваше благородие! – молил он. И надо сказать правду, более ловкого и толкового разведчика трудно было и найти. Добраться до линий врага, обшарить местность было для Ивана какой-то потребностью. В таких случаях он мог не есть и не спать по несколько суток подряд. Отправляя его на разведку, ротный не раз уже приказывал: «Не лезть, куда не следует!»

Ничего не помогало, Иван рвался и шел на разведки, как на свидание. Начальство не могло им достаточно нахвалиться.

Что это он, точно ищет кого-то в Пруссии? – заметил однажды полковой командир.

– Кто же его знает, – ответил ротный. – А невероятного в этом нет ничего. В Пруссии, как говорят, задержана не одна тысяча наших простых рабочих. А у них, у солдат, сват, зять – все близкая родня, которая имеет право на помощь и поддержку.

Несмотря на массу работы, которую Иван взвалил на свои плечи добровольно, он всегда оставался весел или, по крайней мере, казался веселым. Никто, как он, не умел ободрить и оживить роту после утомительного, тяжелого перехода. Никто не мог обратить в смех и шутки недовольство и ропот солдат по случаю опоздания полковой кухни или обоза.

– Ну и шуткарь, не замай[174] его! – хохотали голодные и уставшие солдаты над шутками и фокусами Ивана.

– Молодец! – хвалил ротный.

– Рад стараться, ваше благородие!

…

Время шло. Подступили к имениям кайзера. Иван стал еще нервнее. Он сильно похудел, но это точно влило в него какую-то новую силу. Он почти не спал, двигался быстро, порывисто и целыми часами не отрывал глаз от неприятельских линий.

Никто, кроме него, конечно, не знал и не подозревал, что Шмидт, будучи еще на приисках, хвастал, что состоит в охране имений своего императора.

Согласно приказу высшего начальства необходимо было занять одну рощу, где засели немцы. На разведку в рощу в числе других, конечно, пошел и Иван.

Когда он вернулся, товарищи его не узнали: он сразу как-то осунулся, точно выдержал долгую тяжкую болезнь, но при этом глаза его сияли и улыбка счастья не сходила с бескровных, запекшихся губ.

Что с тобой? – спрашивали товарищи Ивана, когда он вернулся к ним, кончив доклад по начальству. – Чему радуешься, Георгия[175], что ли, обещали?

Ты чего это, парень, – спросил и взводный, – не смерть ли чуешь? Что тебя так перевернуло?

– Братцы, – отвечал Иван, – счастлив я, счастлив! Господь смилостивился. Сердце мое чует: добьюсь я своего! Хоть мертвецом, а уж я его прикончу! Тут он, в роще. Видел, своими глазами видел.

Когда товарищи стали допрашивать Ивана, кого он хочет прикончить, кому он грозит и кто тут, Иван только балагурил и отшучивался… Потом вдруг оборвал и, опускаясь на землю в круг товарищей, сказал:

– Братцы, родные, люблю я вас – душу отдам, не то что жизнь. Спасибо вам, братцы, никто-то из вас меня не задел, не обидел. Слова худого я от вас не слыхал, а я-то, я-то… – И Иван с глухим рыданием упал лицом вниз. Долго он лежал ничком, уткнувшись носом в землю… Его не трогали, не утешали, чутко понимая, что человек переживает что-то тяжелое, страшное.

Зато когда он приподнялся и сел, десяток рук протянулся к нему, предлагая «курнуть».

– Это для нерва, – говорил один солдат, – первое что ни на есть дело! Рукой сымет!

…

Разведка дала хорошие указания. Немцев не очень много, при двух офицерах; имеется и пулемет. Выработав план наступления и обхвата противника с правой стороны, из-за холма, стали ждать ночи.

С наступлением темноты двинулись.

Иван сразу замолк и сосредоточился. Казалось, вся жизнь его ушла куда-то вглубь, нарастая в какую-то неведомую силу.

У немцев поднялась тревога. Пулемет заговорил. Наши начали продвигаться ползком, немцы осветили местность ракетами. Наши залегли и окопались, надо ждать обходную колонну – зачем зря, раньше времени, терять людей. Во всяком случае, спешить нет смысла.

– Ваше благородие, дозвольте идти на пулемет, – говорит Иван, вытягиваясь перед ротным.

– То есть как идти? – спрашивает ротный. – Одному?

– Так точно, дозвольте, ваше благородие.

– Ты с ума сошел, Иван. Тебя убьют тотчас же. Погоди, наши заходят врагу сбоку. Тогда и пойдем в штыки!

– Дозвольте побаловаться, ваше благородие. Уж я знаю за наверное, что возьму пулемет.

Ротный только пожал плечом. Иван тотчас же сделал вид, что принимает это за разрешение.

– Благодарствую, счастливо оставаться! – И, откозыряв, Иван скрылся в темноте.

– Стой, куда ты, дурак! – закричал ротный, но было уже поздно: Иван шагал прямо в сторону немцев.

– Да что он, и впрямь рехнулся? – бормотал ротный. – Прет напрямки, скотина, да еще по открытому полю.

И правда, Иван, выпрямившись во весь свой гигантский рост, шел быстрым шагом по направлению к немецким окопам, по совершенно открытой поляне, что примыкала к роще. Он не только не скрывался и не прятался, а точно нарочно хотел, чтобы его видели и свои, и враги.

Немцы, завидев человеческую фигуру, как-то странно идущую по открытому месту, сначала молчали, видимо удивленные и пораженные; потом открыли стрельбу. Сначала затакал пулемет, потом затрещали ружья.

Иван теперь уже не шел, а бежал вперед и вперед; его точно подхватила и несла какая-то сила. Фуражку свою он то ли сбросил, то ли она сама слетела от быстрого бега, но голова и лицо Ивана были совершенно открыты.

Солдаты, удивленные и заинтересованные, начали выглядывать из-за кучек земли, которыми окопались. Ротный, скрипя зубами, ругался на чем свет стоит:

– Дурак, мерзавец, черт тебя дери!

Вдруг ротный и вся его залегшая рота громко охнули. Иван, высоко взмахнув руками, из которых выскользнуло ружье, растянулся на земле. Ружье отлетело далеко в сторону, а сам он лежал ничком, лицом в землю и не шевелился, даже не вздрагивал.

Ясно, он был убит, и убит наповал!

Ротный истово перекрестился, шепча:

– Царствие небесное. Эхма, сумасшедший человек!

Солдаты также быстро крестились:

– Мир тебе, Иван; вечная память! – говорили они. – Особый ты был человек. Погоди, уж мы за тебя накладем немцу по первое число, ничего, будет доволен!

Но что это?

Иван лежит, не шелохнется, при ярком свете ракет это видно вполне отчетливо, а дробь пулемета не прекращается. Она даже еще усилилась, стала нервнее, напряженнее. Ружейные залпы тоже гремят, не умолкая…

– Что за оказия, – шепчутся солдаты, – по ком это они жарят? Нашим, кажись бы, еще рано, да и наши покажутся вон из-за того холма, что справа от рощи. Как выйдут, видно будет.

Ротный тоже недоумевал, не мог понять, что случилось. Кого обстреливают немцы? Что не его роту – это ясно, так как пули ложатся много левее.

Между тем у немцев творилось что-то особенное и недоброе: слышались крики, видна была суматоха, люди бегали, толпились.

Вдруг пулемет резко оборвал и замолк. Точно его схватила чужая, вражеская рука. Ружейные выстрелы продолжали еще раздаваться, но не по-прежнему, не дружно, а как-то вразброд.

Ротный давно уже встал на ноги и вышел из-под прикрытия, за ним поднялись и кое-кто из солдат. Удивлению, толкам, предположениям не было конца… «Что, как, почему, что случилось?» – ответа не было. Загадка оставалась загадкой!

Ясно и понятно было одно: у немцев неблагополучно, но в чем дело – никто не знал… Только совершенно неожиданно, к еще большему удивлению всей роты и ее командира, они увидели, что немцы бросают оружие и сами, толкаясь и спеша, бегут в сторону холма.

То есть как раз навстречу подступающей с той стороны второй роте. Это окончательно привело всех в недоумение!

Не понимая причины паники в рядах немцев, ротный в то же время отлично понимал, что обстоятельства более чем благоприятны и что такого случая упускать нельзя, а потому он и скомандовал:

– Вперед, в штыки!

Солдаты уже давно рвались вперед и при первых же словах команды бросились с криком «Ура!» на окопы противника.

Почти не встретив ни одного выстрела и ни малейшего сопротивления, рота заняла позицию врага. Окопы и пулемет, который был в полной исправности, перешли в наши руки. Пулемет тотчас же был использован: его повернули в сторону немцев и «огрели» им бегущих.

В это время со стороны холма, куда взбирались немецкие солдаты, грянуло русское «Ура!». Это вторая рота, ушедшая в тыл врага, встретила бегущих и приняла их в штыки.

Попав в «щипцы», немцы долго не сопротивлялись. Они живо сдались, подняв кверху руки и побросав последнее вооружение.

Результат наступления был более чем блестящ, он превзошел все ожидания: взята нужная, хорошо укрепленная немецкая позиция, неповрежденный пулемет с целым запасом патронных лент, сотня здоровых, не раненых пленных немцев, винтовки и другие военные запасы.

Потери с нашей стороны – десяток раненых да человек пять убитыми. С неприятельской стороны – убитыми пятьдесят человек да раненых и того больше.

В числе раненых, вернее, умирающих, так как ран на нем не оказалось, был один немецкий офицер. Его подняли близ пулемета без памяти и отнесли на перевязочный пункт.

Там его осмотрели и, к удивлению, не нашли на нем ни малейшего ранения. Тем не менее только с большим трудом удалось привести его в чувство.

Придя в себя, немец долго молчал, как-то дико осматривая окружающих. На заботливые вопросы доктора – что с ним, где болит? – немец на чистом русском языке ответил:

– Я не ранен, но я умираю. Я чувствую, что не увижу больше дневного света, умру ночью, «он» еще раз придет за мной.

– Раз у вас нет смертельной раны, – заявил доктор, – то можете быть спокойны за свою жизнь. Мы не имеем обыкновения ни добивать раненых, ни убивать пленных.

Немец немного покраснел. Камень, пущенный доктором, попал в назначенный огород. Желая переменить нежелательную тему разговора, немец сказал:

– Я умираю, но не от пули, а меня убил ваш русский мертвый солдат.

Доктор открыл рот и глаза. Что такое, не ослышался ли он? Или немец бредит? Мертвый солдат! Щупая пульс больного, доктор нерешительно спросил:

– Извините, я ослышался. Кто убил вас?

– Говорю вам, – раздражительно крикнул офицер, – русский мертвый солдат!

– То есть как же это понимать? – продолжал недоумевать доктор.

– Так и понимать, как я говорю! – отрезал немец.

– Но ведь вы же сейчас сказали «мертвый»!

– Да, и повторяю: мертвый солдат!

– Черт возьми! – рассердился наконец доктор. – Что за чушь! Уж одно то, что вы говорите «меня убил», а на вашем теле нет не только раны, но даже ни малейшей царапины или синяка! Где же тут, так сказать, «мертвое убийство»?

– А тем не менее это так, – возразил спокойно немец. – Что из того, что на теле у меня нет раны. Мертвец схватил меня за сердце и раздавил его. Вы же видите, что я умираю. Еще вчера его призрак являлся и грозил мне. Сегодня, при начале дела, «он» один пошел на наши окопы. Я видел его в бинокль. Я отдал приказ стрелять, но ни пулемет, ни ружья не могли его остановить… И конечно, это потому, что его выслал ад.

К разговору доктора с немцем давно уже прислушивался один из русских раненых солдат. Когда оторванный палец был забинтован, солдатик вытянулся перед доктором и сказал:

– Ваше благородие, дозвольте доложить. Это наш рядовой Иван Быков пошел на немецкий пулемет. Только, вашескородие, он не был мертвецом, а живым человеком.

– Ну вот видите, – точно обрадовался доктор, – это был живой человек, наш солдат Иван.

– Живой человек, – криво усмехнулся немец. – До сих пор я еще не видал да и не слыхивал, чтоб человек мог быть живым или считаться живым с такими ранами, какие были на моем убийце. Ему ружейная пуля вошла в правый висок, вышибла правый глаз и снесла левую щеку и часть челюсти. Про раны в грудь я уже не говорю. А мой убийца, – продолжал немец, причем от воспоминаний лицо его перекосило и дрожь прошла по телу, – был именно таким: без глаза, без челюсти, с огромной зияющей раной в голове.

Помолчав, немец прибавил:

– Тем не менее все же я ударил «его» шашкой, но… шашка прошла через его тело так же легко, как через пустое место… А он, он схватил меня за сердце и раздавил его.

– Полноте, и успокойтесь, – сказал доктор, жалея офицера. – Иван – живой человек, а у вас был только обморок, мы вот сейчас сдадим вас «летучке»[176], а в России вы живо оправитесь.

– Вы все еще мне не верите, опросите всех моих людей. Кстати, они ведь у вас в плену, – сказал немец, и жалкая горькая улыбка прошла по его лицу. – Они все подтвердят вам мои слова. Они тоже видели. Подумайте, если б это не был мертвец, разве бы мои люди решились на бегство? Всему миру известно, не забывайте этого, что мы, немцы, не боимся никого, кроме своего Бога, а мертвецов высылает ад.

Доктор, видя всю бесполезность спора, приказал отправить больного немецкого офицера дальше в тыл.

– Как будет свободное место в автомобиле, так и везите! – распорядился он.

– Напрасно, – возразил немец. – «Он» все равно придет за мною.

…

Между тем солдаты разыскали труп убитого Ивана и принесли его. Они непременно желали похоронить его в отдельную могилу и хотя бы этим выразить свою любовь и почтить его память.

Как-то не сговариваясь и сами не зная почему, все кругом – начиная с ротного и кончая последним рядовым роты, – решили, что победа одержана благодаря самопожертвованию Ивана. Как это случилось, что произошло – пока еще никто не мог дать себе ясного отчета. Разобраться и в виденном, и в ощущениях не было еще времени. Стоял сумбур.

Факт смерти Ивана, паники у немцев и, наконец, победы был налицо; объяснения же не было, да его сгоряча и не искали. Все слишком были возбуждены.

Труп Ивана был страшно обезображен. Ружейная пуля, войдя в правый висок, выбила глаз и оторвала часть левой скулы. Ран на груди даже не стали и считать.

– Насыпаны, что твой горох! – заметил фельдшер.

Солдатики, получив разрешение, очень хлопотали с трупом Ивана, им ужасно хотелось «обрядить его как следует». Все сделать «честь честью». Они обмыли его лицо, поскребли обломком гребня стриженую голову. Надели новую, не ношенную еще рубаху.

От усердия товарищей голова Ивана, приподнятого в сидячее положение, сильно качалась, и руки болтались из стороны в сторону. Зрелище было тяжелое.

– Осторожнее, ребята! – крикнул ротный, проходя мимо. Он сам сопровождал носилки с больным немецким офицером к автомобилю. При окрике немец приподнял голову. Перед ним сидел Иван. Голова трупа покачивалась, а руки болтались; получалось впечатление, что мертвец приветствует офицера.

Страшно, дико крикнув, немец откинулся на носилки. Одной рукою он схватился за сердце, а другою точно отталкивал кого-то.

– Спасите, спасите! Это он, «мой мертвец», – пробормотал офицер, падая навзничь. Судорога исказила его лицо, и тут же… он скончался.

На радость всей роте, бывшему ротмистру Ивану Быкову, теперь рядовому N полка, был присужден Георгиевский крест за взятие немецкого пулемета.

…

Много позднее, когда личных свидетелей «Дела Ивана» уже не осталось в окопах и в N полку, все еще вспоминали это событие.

Откуда-то появилось сообщение, что немецкий офицер по фамилии Шмидт был человек неуравновешенный, ненормальный. Разгром ли Бельгии[177], в котором Шмидт принимал деятельное, кровавое участие, расстрел ли неповинных русских рабочих на севере Сибири, но Шмидт страдал галлюцинациями, и всегда на тему «мстящих мертвецов».

Шмидт своей нервностью и верой в мертвецов не раз уже создавал панику среди своих людей, и только благодаря тому, что он был лично известен императору, а следовательно, имел большие протекции, Шмидт не был отстранен, а оставался в охране имений кайзера.

До «Дела Ивана» все сходило благополучно. В день наступления русских Шмидт страшно нервничал: он утверждал, что накануне в кустах видел своего смертельного врага.

Привидение это встало во весь рост и погрозило ему кулаком! Конечно, это предвещает ему, Шмидту, близкую смерть.

Под таким впечатлением Шмидт готовился к роковой ночи. Люди его были также взбудоражены, так как Шмидт не скрыл от них ни своего видения, ни своего предчувствия близкой смерти.

Ночью при виде безумной отваги Ивана и сам Шмидт, и его солдаты поддались общей панике, создавшей «Дело Ивана».

Б. Олшеври

Две или одна?

Фантастический рассказ Б. Олшеври

Посвящается Е. А. Х.

Макс, я знаю, что ты большой любитель разных страшных и фантастических рассказов, а потому и спешу сообщить тебе случай, бывший недавно со мною. Вернее сказать – не бывший со мною лично, а который я узнал совершенно случайно.

Недели две тому назад я проезжал Абруццкие горы[178] и попал в деревушку Т.

На мое несчастье, в соседнем католическом монастыре был какой-то праздник, чествовалась местная святыня, а потому деревушка была переполнена молящимися.

Не только постоялый двор, но и все частные дома были набиты народом. Мне прямо объявили, что сейчас в деревне не нашлось бы места даже для самого «принчипе»[179], а не только для меня, чужестранца, и советовали ехать дальше.

Советовать было легко, но как это исполнить? Наши два мула – мой и моего проводника – прямо падали от усталости, да и сами мы едва держались на ногах.

Отправиться вперед – это значило рисковать жизнью: время было позднее, и замерзнуть в горах было делом более чем легким.

Провести холодную ночь на деревенской площади мне тоже было не по вкусу. Я был в затруднении.

Несколько человек, столпившихся около меня, выражали свое сочувствие, но никто не предложил мне приюта.

– Пусть его ночует в Доме колдуньи! – сказал один молодой парень.

При этих словах толпа шарахнулась от меня. Раздались протестующие голоса. Парень немедленно исчез.

– О каком Доме колдуньи он говорил? – обратился я к старому почтенному поселянину.

– Не след, сударь, говорить об этом. Уж вы извините, парень еще молод и глуп.

Мое положение было настолько безвыходно, что предложение спуститься даже в ад не поразило бы меня. Тем более что ни в колдуний, ни вообще в сверхъестественное я не верю совершенно, как ты это и знаешь.

Понятно, я ухватился за Дом колдуньи, надеясь в крайности найти хоть крышу над головой. При выраженном мною желании отправиться в Дом колдуньи жители разбежались по домам, и передо мною остался только старик, заговоривший со мной.

– Покажите мне дорогу к колдунье, – сказал я ему.

– Не дело вы затеяли, сударь, – отвечал старик. – В Дом колдуньи со дня ее казни, а тому уже больше сорока лет, не ступала нога человека.

Я был разочарован. Вместо теплого помещения, на которое я рассчитывал, Дом колдуньи оказался старым, заброшенным зданием и, конечно, сырым, холодным, с мышами и крысами. Было только одно удобство: не нужно было спрашивать согласия хозяев.

По моей настоятельной и твердой просьбе старик согласился проводить меня к Дому колдуньи.

Мы отправились. По дороге старик сообщил, что хотя со смерти хозяйки дома никто в нем не живет, а все же по временам, особенно ночью, там слышны голоса и стоны. Пьяница Николо уверяет, что собственными глазами видел, как умершая колдунья встала из могилы и ушла в дом, а ночной сторож клянется, что за запертыми ставнями проклятого дома светит огонь.

На самом краю деревни, в глубине довольно обширного сада, виднелось небольшое каменное здание.

– Вот здесь, – сказал старик, отворяя незамкнутую калитку.

Мы вошли. Сделав несколько шагов, старик вдруг остановился и схватил меня за руку – он дрожал как лист.

– Смотрите, – едва прохрипел он, показывая на освещенную лужайку.

Я взглянул и в первую минуту тоже остолбенел. На лужайке, залитой серебристым светом луны, возвышался порядочный холм, по-видимому чья-то могила, близ холма росла высокая красивая береза. В настоящую минуту, прислонившись к березе и даже сливаясь с ее стволом, стояла высокая белая фигура.

В этом, собственно говоря, не было ничего удивительного, но дело в том, что вся береза дрожала. Дрожала какой-то мелкой необъяснимой дрожью.

Надо сказать, что в воздухе была полная тишина. В то время, когда мы проходили деревней, то встретили церковную процессию, причем свечи в руках богомольцев горели так же спокойно, как и в комнате.

– Могила колдуньи, – сказал старик, грузно опускаясь на землю.

Проводник мой, обыкновенно храбрый малый, стоял, не шевелясь. Береза продолжала дрожать.

Взяв себя в руки, я быстро подошел к ней и не мог удержаться от веселого смеха. Белое привидение оказалось не чем иным, как белой козой. Животное, встав на задние ноги и упершись передними в ствол дерева, старалось достать зеленую сочную листву. Коза дергала ветки, и береза дрожала снизу доверху.

Проводник мой тотчас же оправился от своего страха, со стариком дело обстояло хуже: он был в обмороке.

Посоветовавшись с проводником, мы решили войти в дом, внести туда старика и подать ему посильную помощь.

Так и сделали. Дверь дома, как и калитка сада, оказалась незакрытою, и мы без всякого труда проникли в дом.

Каково же было наше удивление, когда вместо ожидаемого запустения мы встретили если не комфорт, то все же сносное человеческое жилище. Правда, на всем лежал слой пыли, но, во всяком случае, это не была «пыль веков». Было ясно, что дом оставлен не так давно. Уже одно – присутствие вязанки хвороста близ камина – говорило за себя.

Недолго раздумывая, проводник мой затопил камин, при ярком освещении еще более выступила пригодность комнаты для ночлега.

Старика мы положили на старую кровать, покрытую какими-то лохмотьями. Проводник сбегал за водою, а я достал вино и коньяк. Не прошло и четверти часа, как старик пришел в себя. Вначале он не сообразил, где он находится, и только спрашивал, что с ним случилось.

Наконец память вернулась к старику, он страшно побледнел и уставился на меня.

Успокойтесь, – сказал я, – все обстоит благополучно.

– Привидение?

– Не что иное, как белая коза, объедающая листву березы.

– Ну а дом?

– Это мне труднее вам объяснить, – ответил я, – но, как видите, здесь живут люди, а не выходцы с того света.

При этом я показал старику пару бутылок кьянти[180], стоявших на полке.

Всем окружающим старик был поражен, казалось, не меньше, чем при виде белого привидения. Наконец он ударил себя по лбу и энергично вскричал:

– Дурак я, дурак! Ловко они меня провели! Теперь я знаю, это не кто иной, как контрабандист Джиоло!

Через час, утолив голод, мы сидели со стариком в старых, обтрепанных, но все же удобных креслах, весело курили, а перед нами, переливаясь красными бликами, сверкало превосходное кьянти контрабандиста Джиоло. Подвыпив, старик рассказал историю Дома колдуньи.

Вот она.

В дни молодости рассказчика в Доме колдуньи жила старая почтенная дама, синьора Руже, у ней было две дочери, как предполагают близнецы, потому что девочки были очень похожи одна на другую. По странному капризу матери, обеих девочек звали одним и тем же именем. Они обе носили имя Клара.

Госпожа Руже нигде не показывалась. Все необходимые сношения с людьми вела дряхлая служанка старуха Мария. Она же ведала и хозяйством. В дом госпожи Руже никто не мог проникнуть, хотя многие делали такие попытки. Мария, как цепная собака, сторожила вход и никого не пускала даже на порог дома.

Понемногу привыкли к странностям семейства Руже и перестали им интересоваться. Девочки, хотя и редко, но показывались в деревне, но тоже, по особенному капризу матери, никогда не приходили за раз в одно и то же время. Многие это объясняли тем, что невозможно оставлять больную мать совершенно одну.

В деревню Марию сопровождала всегда только одна из сестер. Другая оставалась дома.

Девочки были так похожи друг на друга, что человек, встретивший их в первый раз, принял бы за одну и ту же, но деревенские жители отлично знали разницу. Дело в том, что одна Клара была добра, как ангел, а другая Клара была настоящим исчадием ада. Когда она проходила по улице деревни, никто не был в безопасности. Девочка ухитрялась оскорбить и обидеть всякого, и обидеть зло, больно.

Оторвать ногу птичке, выколоть глаза котенку было для Клары обычным явлением. Она также не затруднялась запустить камнем в ребенка или выпачкать платье мимо проходившей женщины.

Мария всегда крепко держала Злую Клару за руку и зорко смотрела за нею, а тем не менее Марии часто приходилось откупаться деньгами или вымаливать извинения «ради Христа».

Зато другая сестра, другая Клара, была воплощением доброты. Она не только никого и никогда не обидела, но всегда шла туда, где провинилась ее сестра – Злая Клара, – и всячески ласкою и услугами старалась загладить дурные и злые поступки.

Года шли, и девочки обратились в девушек. Госпожа Руже поехала в Рим и там скончалась. Но и после ее смерти ни порядки в доме, ни характеры и отношение сестер между собою не изменились.

По-прежнему Злая Клара не имела ничего общего с Доброю Кларой. По-прежнему никто и никогда не видал сестер вместе.

Злая Клара являлась на общественные гулянья, вечеринки, участвовала в танцах. Конечно, теперь она не отрывала ног у птичек и не выкалывала глаза котят, а злобность ее проявлялась иначе.

Главным орудием злости был язык. Клара умела так рассказать и так осветить предмет, что всюду возбуждала ссоры, неприятности и даже несчастья.

Ревнивому Рику она между прочим рассказала, что встретила его жену вместе с работником, в поле, за уборкой сена. Клара не прибавила ничего больше и только улыбнулась. Результатом этой улыбки было то, что жена ревнивого Рика две недели ходила вся в синяках.

Трактирщику Пьеру Клара сказала, что отлично понимает, как трудно усмотреть за служанками, когда они сообща обманывают хозяина.

Через неделю обе служанки трактирщика потеряли место, и им пришлось покинуть родную деревню.

О случаях, когда подруги или даже сестры, жившие до тех пор душа в душу, вдруг после разговоров с Кларой делались врагами на всю жизнь, не стоит и говорить… Их было так много.

Случались вещи и похуже.

Однажды у вдовы Бене после вечеринки пропали из дому деньги. Деньги лежали в кошельке и, по словам Бене, были заперты в ящик, хотя ключ от ящика торчал тут же.

По намеку Клары сделали обыск у Пеппино и в его праздничном камзоле нашли злополучный кошелек и все деньги.

Пеппино клялся, что не брал кошелька и не знает, каким образом он попал ему в карман. Закон не верит клятвам, а верит фактам, и Пеппино был сослан.

На вечере у Бене Пеппино танцевал со всеми девушками, но больше всех – со Злой Кларой.

Чем дальше шло время, тем больше накапливалось обид, неудовольствий, подозрений и недоразумений против Злой Клары.

Создалась и выросла неприязнь, и частенько имя Клары стало заменяться прозвищем колдуньи. Неприязнь была бы еще сильнее, если бы не сглаживалась сестрою Клары – второй, Доброй Кларой.

Добрая Клара нечасто показывалась в деревне, но всегда ее приход нес с собою кому-нибудь радость или удовольствие. Где нужен был труд и помощь, Клара всегда была там. Одной женщине она помогала в стирке, другой нянчила больного ребенка и так далее.

Чаще и охотнее Клара помогала тем людям, которые так или иначе были обижены ее сестрою.

Добрая Клара всегда и прежде всех отлично знала, кого и как оскорбила или оклеветала Злая Клара. Можно было думать, что сестры очень дружны, живут душа в душу и не скрывают друг от друга своих поступков.

Как по характеру, так и по наружности, сестры сильно отличались одна от другой. При полном сходстве роста, фигуры, лица, цвета волос – их спутать было трудно.

Злая Клара одевалась ярко, нарядно; говорила и смеялась громко; глаза почти всегда светились или лукавством, или прямо злобой.

Добрая Клара одевалась скромно, почти как монахиня. Говорила мало и тихо, никогда не смеялась и не поднимала глаз. Многие даже не могли сказать, какого цвета глаза Доброй Клары.

Благодаря услужливости и доброте Клары многое прощалось ее злой сестре. Когда ей жаловались на Злую Клару, она просила за сестру прощение, предлагала, чем может, возместить нанесенный ущерб и так кротко упрашивала, что почти всегда добивалась своего.

Напротив, когда Злой Кларе ставили в пример добрую сестру, та хохотала, как полоумная, и все повторяла:

– Моя сестра, моя сестра!

Один раз, когда уже очень пристали к Злой Кларе с нравоучениями, она рассердилась и крикнула на всю площадь:

– Подите к дьяволу – у меня нет сестры!

Прошло два или три месяца. В деревне случился пожар. В это время Добрая Клара была у бедной женщины и помогала нянчить больного ребенка. Дом вдовы, где была Клара, находился рядом с пожарищем. Клара помогла вдове вынести убогий скарб и ребенка.

Вдруг вдова подняла плач: она забыла в доме свою новую шаль. Клара, не говоря ни слова, вернулась и хотела еще раз пробраться в хижину за забытой шалью.

В это время с соседнего горевшего дома сорвался железный лист с крыши и упал Кларе на грудь.

Если бы лист упал на несчастную своей плоской стороной, смерть ее была бы неминуема. К счастью, лист, за что-то зацепившись, упал ребром.

Клара потеряла сознание. Когда ее освободили от листа, оказалось, что каленым железом ей прожгло не только платье, но и тело.

С верхушки правого плеча через всю грудь наискось шла неширокая, но глубокая рана. Когда с девушки сорвали дымившее и тлевшее платье, почти вся деревня видела направление и положение кровавой раны.

Многие ужасались этой красной полосы через белое девичье тело! Другие рассуждали, что красота Клары пострадала, так как такой рубец не исчезнет никогда. «Хорошо еще, если он будет белым», – говорили они.

Местные представители медицины, аптекарь и фельдшер, перевязав рану, объявили, что рубец будет ярко-красным, что в этом не может быть и сомнения. Кроме того, аптекарь прибавил:

– Сердце пострадавшей совершенно больное сердце. У ней аневризм[181]. При первом сильном испуге или потрясении она умрет моментально.

Весть, сначала о гибели Клары, а потом об ее ране, моментально облетела деревню и дошла до Марии.

Мария тотчас же прибежала на место происшествия, бросилась к своей барышне и, прежде всего, стала просить отнести девушку к ней домой.

Марии стали возражать, находя, что в деревне Клара найдет лучший уход. Но старая служанка стояла на своем и только просила поторопиться.

Во время спора больная очнулась, пришла в себя и первым же делом настоятельно потребовала, чтобы ее отнесли домой. Желание ее исполнили. В саду она приказала опустить себя на землю и, опираясь на Марию, с трудом пошла к дому.

Злая Клара не вышла встречать сестру, она так и не показалась.

Прошел год или немного больше, и в деревню приехал сын старосты, учившийся в Риме. Приезд молодого и образованного человека был большим событием в деревне. Особенно волновались невесты и их матери.

С первого же дня приезда за молодым Канио начали ухаживать все девицы, в числе ухаживающих была и Злая Клара.

Но, несмотря на красоту, несмотря на дорогие наряды, Канио упорно сторонился Злой Клары. Зато все свое внимание он устремил на Добрую Клару: искал с нею встреч, вел длинные разговоры. Казалось, что и он нравится девушке.

Но при первой же попытке молодого человека сделать предложение Клара исчезла, а затем стала избегать встреч с Канио.

Молодой человек был огорчен и не знал, чем это объяснить. Местные кумушки и сплетницы сразу нашли причину: по их мнению, Злая Клара, прозванная колдуньей, стала на дороге сестры.

Ни для кого не было секретом, что Злая Клара не на шутку увлечена Канио, что она всеми возможными и невозможными средствами добивается его внимания.

Наконец приставанье девушки так надоело Канио, что он прямо в лицо ей сказал:

– Я люблю вашу сестру и женюсь только на ней и ни на ком другом.

Клара была поражена, потом она зло засмеялась и как-то не то сказала, не то прошипела:

– Женитесь! Только помните: у меня нет сестры.

И вот якобы с этого дня никто больше не видел и не встречал Доброй Клары. Сначала этому факту не придали значения, но мало-помалу возник слух, что Доброй Клары нет более в живых.

Откуда появился такой слух… Бог его ведает, но скоро к нему прибавили, что причина смерти – ревность Злой Клары.

Стоило только зародиться такому подозрению, как оно перешло в уверенность: несомненно, колдунья – убийца сестры! Тем более что на вопросы, к ней обращенные, Злая Клара неизменно отвечала или дерзостями, или молчанием.

Глас народа требовал наказания убийце. Под влиянием общественного мнения наконец в дело вмешались власти.

Клара и Мария были арестованы, а в доме их произведен обыск. При обыске трупа не нашли, но нашли темные платья, черные косыночки, которые и были признаны за вещи, принадлежавшие Доброй Кларе.

Вещи предъявили осужденным. Злая Клара объяснила, что это вещи ее матери, но что она не любила их, а потому и не носила и никогда ими не пользовалась. Мария подтвердила слова девушки.

Конечно, такому объяснению суд не придал никакого значения.

На вопросы: где сестра, или где ее труп, и когда и как она убита? – Клара отзывалась не только незнанием, но ясно было видно, что она не понимает, о чем ее спрашивают и чего от нее хотят.

От запирательств Клары при допросе судьи вывели заключение, что подсудимая хитра и ловка – недаром же она колдунья.

От служанки Марии тоже ничего не добились. Она охала, стонала и твердила: «Господь попустил! На то воля Господня».

– Надо сознаться, что сорок лет назад у нас в Абруццких горах, хотя и нечасто, но применялись еще пытки, – говорил рассказчик. – Их употребляли при допросах, где не могли добиться сознания преступника при очевидности всех фактов.

Случай с Марией и Кларой подходил, и было решено подвергнуть женщин «усовещанию».

– Мне как раз пришлось быть свидетелем от нашей деревни, – вздохнул старик. – До могилы не забуду этого страшного дня.

Помолчав и отхлебнув вина, старик продолжал:

– В назначенный день суда мы собрались в подвале монастыря. Что это за проклятое местечко, собственно говоря, нечего рассказывать. Темные стены, дыба[182], жаровня с тлеющими углями, щипцы и другие пыточные орудия. Одним словом, все как полагается в таких случаях.

Привели преступниц.

После обычных вопросов задали вопрос: «Где и как убили девушку и куда спрятали труп?»

Мария повторяла свое: «Господь попустил!» И что-то бормотала – чего никак разобрать не могли – насчет «данной клятвы».

Клара спокойно сказала: «У меня нет сестры». И еще впервые прибавила: «Да и не было никогда!»

Прелат[183] подал знак начать пытку. Два помощника палача подхватили старую Марию, продели ей под руки веревки и подняли на дыбу… Раз!.. Старуха страшно завопила, и кости вышли у ней из суставов.

«Отвечай, как убили и где спрятали труп?»

Молчание.

Два!.. Хруст костей и полная тишина. Оказалось, старуха умерла.

Когда труп старухи осмотрели и убрали, к дыбе подвели Клару. Девушка дрожала с головы до ног.

«Подсудимая, – обратился к ней секретарь, – как убита ваша сестра и где ее труп?»

«Я не знаю, что вы хотите, у меня нет и не было сестры», – отвечала Клара твердо.

Прелат сделал знак – на дыбу!

Руки несчастной девушки продели в хомут, связали за спиною, и блок заскрипел… Раз! Тело Клары вытянулось, белая длинная рубашка опутала ее члены, и раздался раздирающий душу крик:

«Пощадите, пощадите, я все скажу, во всем признаюсь!»

Девушку сняли из хомута и поставили перед судьями, и Клара, рыдая и клянясь Богом и Божьей матерью, сказала:

«Я не знаю, о какой сестре вы говорите, у меня нет и не было никогда сестры. Правда, в деревне, чтобы обидеть меня, мне всегда говорили, что сестра моя лучше меня, что она хороша и добра, как ангел, а дома ни мать, ни Мария ни разу не сказали мне, что у меня когда-нибудь или где-нибудь была сестра.

На мои расспросы о сестре Мария говорила: „Господь попустил!“ А мать на такие вопросы всегда сердилась и или молчала, или говорила: „Не твое дело, тебя это не касается, это мой грех“.

Я всегда считала, – продолжала Клара, – что у меня нет сестры и в деревне только по злобе говорят мне о ней.

Правда, я виновата, я украла деньги Бене и положила их в карман Пеппино. Зачем я это сделала – я и сама не знаю.

Правда и то, что я наговорила Рику на его жену, но, клянусь памятью моей матери, я ничего не знаю о моей сестре, ее у меня никогда не было. Я не видывала ее!»

Судьи были поражены: голос несчастной звучал так правдиво, так честно. Как быть? Поверить? Но ведь Добрую Клару знала вся деревня. Где же она теперь? Куда делась?

Суд был в затруднении.

По желанию прелата Клару вновь подняли на виску[184] и дали три удара кнутом.

После первых двух ударов она страшно кричала, заклиная Богом, что не виновата, что у ней нет сестры. После третьего удара она вдруг смолкла и вытянулась.

Ударив еще раз, палач объявил: «Обморок».

Девушку сняли с дыбы и положили на носилки. Доктор подошел, чтобы подать помощь.

Все было кончено – сердце не билось.

«Моментальная смерть, – объявил доктор. – У подсудимой был сильно развитый аневризм».

К трупу девушки подошли и судьи. Чтоб окончательно установить наличность смерти, рубашку несчастной жертвы расстегнули и открыли грудь покойницы.

В ту же минуту все в суеверном ужасе откинулись назад, точно увидели не белую девичью грудь, а страшное чудовище.

Что это? Наваждение?.. Мираж?.. Обман зрения?..

Нет. Перед глазами неумолимых судей, не внявших клятвам и мольбам, ясно, с правого плеча через всю грудь наискось, шла всем знакомая ярко-красная полоса – след раскаленного железного листа.

Б. Олшеври Апрель 1914 г.

Иллюстрации

Екатерина Николаевна Хомзе. Фотография Левицкого. Санкт-Петербург, 1898

Титульная страница первого издания романа «Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди». 1912

Передняя сторонка обложки первого издания романа «Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди». 1912. Художник не установлен (предположительно, Е. Н. Хомзе или кто-то из ее дочерей)

Граф Дракула. Иллюстрация к роману Б. Стокера «Дракула». Художник А. Р. Эберлинг. Ок. 1905

Титульная страница первого издания романа Б. Стокера «Дракула» на русском языке. 1902

Наташа Беднягина с любимой учительницей Маргаритой Альбертовной Беклешовой. Касли, вторая половина 1920-х

Московская компания у Беклешовых. В центре сидят Евгений Константинович и Маргарита Альбертовна Беклешовы, справа от Маргариты Альбертовны стоит Вальтер Хомзе, у ее ног сидит племянница Нелли Стругач. Касли, вторая половина 1920-х

Торговая слобода Кяхта. Общий вид с южной стороны. Фотография Н. А. Чарушина. Конец 1880-х – первая половина 1890-х. Цифрами обозначены: 1 – дом Нефедьевых; 2 – дома Николая Лукича Молчанова и его сына Владимира; 3 – пожарная часть с каланчой; 4 – Воскресенская церковь; 5 – Гостиный двор; 6 – дом пограничного комиссара; 7 – дом и усадьба Хомзе; 8 – общественный сад

Катя Молчанова с родителями Николаем Лукичом и Алевтиной Андреевной (урожд. Нефедьевой). Дагеротип. Ок. 1865

Екатерина Николаевна Молчанова. Вторая половина 1870-х

Герб баронского рода Хомзе. С акварели неизвестного автора

Супруги Альберт Александрович и Екатерина Николаевна Хомзе. 1880

Троицкосавско-кяхтинская молодежь. Молодые люди в большинстве своем одеты в форму вольноопределяющихся и учащихся Троицкосавского Алексеевского реального училища. Крайний слева – Вадим Алексеевич Собенников. Дамы слева направо: Клавдия Александровна Молчанова, родные сестры – Екатерина Николаевна Хомзе и Надежда Николаевна Молчанова. Фотография Н. А. Чарушина (?). Троицкосавск, ок. 1889

Старшие дети А. А. и Е. Н. Хомзе. Слева направо: Ларисса, Борис, Алевтина и Маргарита. Фотография К. Бергамаско. Санкт-Петербург, ок. 1890

Способы перевозки чая по Китаю и Монголии до Кяхты и оттуда по Забайкалью через Сибирь в Россию. Рекламный вкладыш «Товарищества Кяхтинских Чаеторговцев под фирмою Цзинь-Лун». В центре изображена витрина чайного магазина на Невском проспекте. Хромолитография, отпечатанная в мастерских Э. И. Маркуса по рисунку художника Н. Н. Каразина. Санкт-Петербург, первая половина 1890-х

Супруги Хомзе с детьми. Стоят (слева направо): Ларисса, Борис, Маргарита и Алевтина. Сидит Екатерина. Фотография К. Буллы. Санкт-Петербург, 1905

Е. Н. Хомзе. Копия картины Б. Э. Мурильо «Святое cемейство (Севильская Мадонна)» (1665–1670), литографированной Л. С. Марен-Лавинь. Фарфор, надглазурная монохромная роспись. Фотография А. В. Хомзе. 2023

Общество на лавочке. Вторая слева – Любовь Петровна Молчанова, далее – Екатерина Николаевна Хомзе, Вадим Алексеевич Собенников и Николай Лукич Молчанов. Кяхта, 1902

Семья и домочадцы Николая Лукича Молчанова на крыльце его дома. В центре сидит он сам, придерживая внучку Ксению Андреевну Молчанову. Слева от него, в шляпе, внучка Екатерина Альбертовна Хомзе (Кутя) и внук Николай Владимирович Молчанов. Крайняя слева, с сыном Вадимом Вадимовичем (Димкой) на коленях, дочь Николая Лукича Надежда Собенникова. Справа, с ребенком на коленях, дочь Екатерина Хомзе. Стоит, прислонившись к створке двери, сын Николая Лукича Андрей; справа от него в светлом пиджаке – зять Вадим Алексеевич Собенников. Женщина в пестрой блузе – жена сына Николая Лукича, Владимира, Любовь Петровна (урожд. Казанцева), справа от нее – их дочь Валерия. Кяхта, 1903

Алевтина (Лина) Альбертовна Хомзе. Фотоателье «Helios». Цюрих, ок. 1906

Вадим Алексеевич Собенников. Фотография 1890-х

Ор Васильевич Собенников. Москва, ок. 1919

Александра Васильевна Собенникова-Шлехтер. Фотоателье «Elite». Берлин, ок. 1910

Кутя Хомзе. Санкт-Петербург, 1906

Екатерина Альбертовна Хомзе. Первая половина 1910-х

Е. А. Хомзе. Кяхта, 1913

Последняя страница рукописи рассказа «Жрица богини Гатор». Автограф Е. Н. Хомзе. Ок. 1912

Одна из иллюстраций, предложенных журналом «Мир Приключений» для написания рассказа в рамках литературного конкурса. Вероятно, здесь представлен эпизод, имевший место до отъезда супружеской пары в Египет: доктор Кази (или Меншуткин) становится свидетелем явления зловещего призрака у постели спящей Веры

Передняя сторонка обложки рассказа для детей «Пчелы», опубликованного под псевдонимом Ек. Т. Рина в 1914 г. Художник Н. И. Ткаченко

Передняя сторонка обложки сказки «История золотого зернышка», опубликованной под псевдонимом Ек. Т. Рина в 1924 г. Художник А. Н. Комаров

Титульная страница «Истории золотого зернышка». Художник А. Н. Комаров. 1924

Передняя сторонка обложки детской книжки-картинки Е. А. Хомзе «Приключенья мишуков, четырех шалунов». Издание 1927 г.

Передняя сторонка обложки детской книжки-картинки Е. А. Хомзе «Мишуки-физкультурники». Издание 1927 г.

Ларисса Альбертовна Хомзе с сыном Вальтером. Фотография К. Шапиро. Санкт-Петербург, ок. 1910

Вальтик Хомзе. Фотография Г. В. Трунова. Москва, ок. 1912

Маргарита Альбертовна Хомзе. Фотография К. Буллы. Санкт-Петербург, 1905

Маргарита Альбертовна Хомзе-Молчанова. Фотоателье «Reissert & Fliege». Санкт-Петербург, ок. 1912

Алевтина Альбертовна Хомзе-Стругач с дочерью Нелли. Фотоателье «Reissert & Fliege». Санкт-Петербург, ок. 1912

Алевтина Альбертовна Хомзе-Стругач с дочерью Нелли. Фотоателье «Reissert & Fliege». Санкт-Петербург, ок. 1912

М. А. Молчанова и А. А. Стругач. Фотография Э. Брейера. Санкт-Петербург, 1914

Маргарита Альбертовна Молчанова. Фотография М. А. Шапиро. Красноярск, ок. 1918. Оригинал хранится в фондах КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Екатерина Николаевна Хомзе. Первая половина 1910-х

Вальтер Альбертович Хомзе и Маргарита Альбертовна Беклешова. Первая половина 1920-х

Экземпляр романа «Вампиры» и личная печать, принадлежавшие М. А. Беклешовой. Фотография А. В. Хомзе. 2023

Примечания

1

Книжная Летопись Главного Управления по делам печати / под ред. А. Д. Торопова. 1912. № 17. 28 апреля / 11 мая. С. 16. – Здесь и далее примеч. Д. Р. Кобозева, если не указано иное.

2

Библиография. Книги, поступившие в редакцию для отзыва // Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу «Нива». 1912. № 10. Стб. 299.

3

Список изданий, вышедших в России в 1902 году. Спб.: Тип. Минва Внутр. Дел, 1903. С. 436.

4

Читатели и работники отдела художеств, литературы библиотеки УПИ г. Екатеринбург. «Вампиров» написал «Больше ври» // Книжное обозрение. 1993. № 18. 30 апреля. С. 3.

5

Новой экономической политики 1921–1928 гг.

6

Христиан Иоганн Генрих Гейне (1797–1856) – немецкий поэт, публицист и критик позднего романтизма.

7

Беднягина Н. П. Мгновения жизни. Екатеринбург: Типография УрО РАН, 2004. С. 25–27.

8

Стругач А. А. (Воспоминания о прошлой жизни). – Из архива А. А. Стругач. М., 1954 (машинопись).

Первая часть рукописного подлинника, охватывающая промежуток времени с конца 1880-х до середины 1910-х гг., создавалась мемуаристкой в 1938–1939 гг., когда она, обвиненная в контрреволюционной агитации, отбывала ссылку в Удерейском (с 1956 г. Мотыгинском) районе Красноярского края.

9

ГАЗК, ф. 282, оп. 1, д. 1957, лл. 87 об., 88.

10

Чарльз Фредерик Уорт (1825–1895) – французский модельер, основатель дома моды «House of Worth».

11

Попов И. И. Минувшее и пережитое: воспоминания за 50 лет. – Л.: Колос, 1924. С. 7–8.

12

А. В. Хомзе считает, что предки Молчановых могли состоять в родстве с боярином М. А. Молчановым (ум. 1611), одним из самых мрачных персонажей Смутного времени 1598–1613 гг., участвовавшим в убийстве русского царя Федора II Годунова (1589–1605). Он совершил столько злодеяний, что его родственники, опасаясь мести даже просто за принадлежность к роду Молчановых, вполне могли бежать в Сибирь. Вероятней всего, случилось это в начале 1610-х гг.

13

Известно, что в первой половине 1830-х гг. в Кяхте мистик-сектант архимандрит Израиль (1794–1862) на собраниях в доме родителей Н. Л. Молчанова читал и толковал по-своему древние книги, убеждая слушателей, что Христос и окружавшие его евангельские персонажи воплощаются в участвовавших в богослужениях истинно верующих, причем поименно назначаемых самим Израилем. И. И. Попов вспоминал: «И. Л. Молчанов и его сестра Ларисса, – первый был 3-летний младенец, а сестра – девушка 16 лет, – при богослужении, как передавали, были Христом и Богородицей». Число последователей новоявленного «Ангела светлого», как называл себя Израиль, доходило до 70 человек.

14

Санкт-Петербургский Александровский институт, в котором М. А. Беклешова обучалась с 1895 по 1900 г.

15

Майорат – в феодальном праве Западной Европы недвижимое имущество, переходящее к старшему в роде или к старшему сыну в семье.

16

Из опубликованного в январе 1895 г. в журнале «Русская Беседа» рассказа юриста и этнографа В. В. Птицына (1854–1908) «Забайкальские волки», в котором озлобленный на родню Екатерины Николаевны автор под именем Роберта Александровича вывел Альберта Хомзе, узнаём, что тот, вероятней всего, прибыл в Сибирь, в верховья Лены, вслед за сосланным за кражу отцом, устроился на службу к золотопромышленникам Трапезниковым, сделался приказчиком на приисках и стал заниматься наемом рабочих, прозвавших его «верхоленским волком» за то, что он якобы «очень обирал их». Птицын, приходившийся Альберту Хомзе свояком, наделяет Роберта Александровича из рассказа следующими качествами: «был хитер, сдержан, смел до наглости, когда нужно, и хотя был нечист на руку, но умел хоронить концы в воду».

«Была ли хоть доля правды в этом пасквиле, я не знаю, но даже недруги отца называли его не иначе как гнусностью», – писала А. А. Стругач по поводу «Забайкальских волков».

17

Согласно записи в метрической книге Кяхтинской Воскресенской церкви, брак зарегистрирован 30 апреля / 12 мая 1880 г. (ГАЗК, ф. 282, оп. 1, д. 2536, лл. 14 об., 15).

18

Отъезд состоялся после 30 апреля /12 мая 1889 г., дня именин А. А. Хомзе, когда он и два других купца-первогильдейца учредили в Кяхте Торговый Дом «Цзинь-Лун», преобразованный в 1893 г. в Товарищество на паях с переименованием в «Товарищество Кяхтинских Чаеторговцев под фирмою Цзинь-Лун».

19

Нижний Новгород.

20

Курма – маньчжурская шелковая атласная или хлопковая куртка (кофта) с длинными цельнокроеными рукавами, высоким воротником и застежкой на правую сторону или посередине. Вместо пуговиц и петель – особым образом сплетенные шнурки.

21

В конце февраля 1905 г. была начата ликвидация дел «Товарищества Кяхтинских Чаеторговцев под фирмою Цзинь-Лун». Вместо него учредили товарищество на вере «А. А. Хомзе и К°, преемник товарищества Цзинь-Лун», в котором полным товарищем выступил Альберт Хомзе, а вкладчиком – Екатерина Хомзе.

22

Вот как объясняет значение этого слова А. А. Стругач: «Так называемый „шифр“ – это золотой вензель М. Ф. (вернее, отмененная теперь фита) и корона на красной шелковой ленте, прикалываемые на левое плечо. Выдавался он ученицам, имевшим круглое „12“ на выпускном аттестате».

23

В своем неопубликованном очерке «Кяхтинская старина» Вальтер Альбертович Хомзе сообщает, что Е. Н. Хомзе получила вполне приличное домашнее образование. Согласно ее воспоминаниям, занималась она с учителем по фамилии Шлезинбер.

24

Пьеретта – героиня итальянской народной комедии, подружка Пьеро.

25

Капуцин – маскарадный костюм в виде монашеского плаща с остроконечным капюшоном.

26

Валкирия – дева-воительница из скандинавской мифологии.

27

Гродзенский С. Я. Шахматная почта России: турниры, партии, личности. М.: Проспект, 2016. С. 35.

28

Препровождением времени (фр.).

29

Из мемуаров следует, что описываемые события относятся к 1911 г.

30

По свидетельству Маргариты Альбертовны Беклешовой, болезнь ее матери прогрессировала на протяжении тринадцати лет: «Сначала заболела одна нога: стала обезображиваться, пришлось заказывать разные башмаки. Потом начали портиться суставы на руках. Потом пришлось брать трость для хождения, затем костыли. А потом и вовсе сесть в кресло на колесах, так как и руки, и ноги стянуло и суставы затвердели. При всем этом боли были страшные. Ездили мы заграницу на воды, в Евпаторию на грязи, но было уже поздно. В последние полгода она жила только на морфии и пантопоне [лекарственный препарат опия. – Д. К.]».

31

В сентябре 1919 г. А. А. Стругач и Е. А. Хомзе были арестованы по ложному обвинению в «содержании конспиративной квартиры для агентов Южного фронта и связи с агентами Деникина». Екатерину освободили в декабре 1920 г., а Алевтину – весной 1922 г.

32

Письмо хранится в семейном архиве дочери О. В. Собенникова Инны Оровны Собенниковой.

33

Вадим Алексеевич Собенников, 1870 г. р., муж тетки А. А. Стругач со стороны матери, учился в США и в 1898 г. вернулся на родину бакалавром наук.

34

Щукин С. Н. Из воспоминаний об А. П. Чехове // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. [М.]: ГИХЛ, 1960. С. 461–462.

35

До Октябрьской революции 1917 г. журнал выходил строго ежемесячно – по 12 номеров в год. При этом начало подписного года приходилось не на январь, а на ноябрь года предыдущего.

36

Наш литературный конкурс // Мир Приключений. 1912. Книга 1-я. Стб. 219–224.

37

Результаты литературного конкурса // Мир Приключений. 1912. Книга 7-я. Стб. 190.

38

ИРЛИ РАН, ф. 163, оп. 3, ед. хр. 98.

39

Георгий Аполлонович Гапон (1870–1906) – православный священник, инициатор первой русской революции.

40

Ек. Т. Рина. Пчелы. Рассказ для детей. Пг.: Издание А. Ф. Девриена, 1914.

41

Ек. Т. Рина. Чижи и кукушка: Очерк // Мирок. 1916. Книжка IX. С. 283–288.

42

Ек. Т. Рина. История золотого зернышка. М.: Издание Г. Ф. Мириманова, 1924.

43

[Без автора]. Рыба Лосось // Мирок. 1916. Книжка V. С. 149–160.

44

Ал. Б-ин. Ек. Т. Рина. «Пчелы» // Пермские губернские ведомости. 1915. № 207. 4 (17) августа. С. 4.

45

Хомзе Е. Приключенья мишуков – четырех шалунов. М.: Издание Г. Ф. Мириманова, 1924; Хомзе Е. Мишуки – физкультурники. М.: Издание Г. Ф. Мириманова, 1926.

46

Николин день – день памяти святого Николая Чудотворца, отмечаемый православной церковью 6/19 декабря. В семье Молчановых именинником в этот день был отец Е. Н. Хомзе – Николай Лукич.

47

ЦГАМ, ф. 31, оп. 4, ед. хр. 1068.

48

В действительности описанные ниже события произошли летом 1914 г.

49

Точный дореволюционный адрес: Москва, Сущевский тупик, д. 13, кв. 20. Доходный дом Н. Ф. Ржевского. Снесен в 2015 г.

50

Андрей Николаевич Молчанов, 1877 г. р., младший, любимый брат Екатерины Николаевны.

51

ЦГАМ, ф. 2124, оп. 2, ед. хр. 210, лл. 229 об., 230.

52

Саладин А. Т. Очерки истории московских кладбищ. М.: Книжный сад, 1996. С. 10.

53

Из юношеского стихотворения Д. Кобозева.

54

Русская пословица.

55

Монтесума (ок. 1466–1520) – последний верховный правитель ацтекской империи.

56

Уицилопочтли, или Вицли-Пуцли (уст.) – ацтекский бог солнца, войны и охоты.

57

Брамин, или брахман – член высшей индийской касты, индусский жрец.

58

Туги – индийские бандиты и разбойники, посвятившие себя служению богине смерти и разрушения Кали (Бовами).

59

Ненюфар (фр. nénuphar) – водяная лилия. В старинных преданиях цветок фигурировал как «роза нечестивая» или «мертвая» и служил проводником нечистой силы.

60

«Ave Maria» (лат.) – «Радуйся, Мария», католическая молитва к Деве Марии.

61

Лидо – одна из гаваней в Венеции.

62

Вотировать – предлагать, выносить на голосование (от нем. votieren – желание).

63

Доктор, согласно представлениям, пришедшим из Средневековья, наделяет демонических существ чертами животных.

64

«Спящая красавица» – французская народная сказка, обработанная и изданная в 1697 г. французским писателем Ш. Перро (1628–1703).

65

Адонай – одно из имен Бога в иудаизме.

66

Цитата из трагедии «Гамлет» (1603) английского поэта и драматурга У. Шекспира (1564–1616) в переводе русского литератора Н. А. Полевого (1796–1846).

67

Ледник – погреб со льдом или снегом, предназначенный для охлаждения и хранения продуктов.

68

Колет (фр. collet) – мужская короткая приталенная куртка без рукавов.

69

Куртина (фр. courtine) – обложенная дерном гряда для цветочных и других растений.

70

Ламии – согласно поверьям, злые духи в обличье прекрасных женщин, высасывающие кровь у обольщенных ими юношей.

71

Екатерина Медичи (1519–1589) – королева Франции в 1547–1559 гг.

72

В пандан (фр. устар.) – в пару, в дополнение к чему-либо.

73

Фриз – декоративная композиция в виде горизонтальной полосы или ленты, увенчивающей или обрамляющей ту или иную часть архитектурного сооружения.

74

Реноме (фр. renommée) – репутация, доброе имя.

75

Сажень – старорусская мера длины, равная 2,13 м.

76

Хоругви – священные знамена, торжественно выносимые во время крестных ходов.

77

Скорбные листы – устаревшее название истории болезни, медицинского документа, содержащего сведения о ходе болезни и о лечении больного.

78

Вельзевул – согласно христианским преданиям, демоническое существо, покровитель мух и других нечистых насекомых.

79

Порфира – длинная, обычно пурпурного цвета мантия, надеваемая монархами в торжественных случаях; один из символов власти монарха (от греч. porphyra – багряница).

80

Паралич сердца – внезапная остановка сердца.

81

Принчипесса (ит. principessa) – княгиня, принцесса.

82

«Это пламя греет душу, этот светоч не потушат ни разлука, ни года…» (ит.). Перевод М. А. Улицкого. Речитатив и ария «Это пламя греет душу» из кантаты итальянского композитора Б. Марчелло (1686–1739).

83

Дурга – согласно индуистской мифологии, имя супруги Шивы в одной из ее грозных ипостасей.

84

Согласно Библии, самым известным эпизодом из жизни этих ветхозаветных персонажей стала попытка Авраама принести в жертву горячо любимого им сына Исаака, чтобы доказать свою преданность Богу.

85

Бонбоньерка (фр. bonbonnière) – изящная коробка для конфет.

86

Вероятный источник фразы – строка из поэмы французского философа-просветителя Вольтера (1694–1778) «Орлеанская девственница» (1755), песнь XII: «Саr tout baron a quelque fantaisie»; букв. «Ибо у всякого барона есть какая-нибудь фантазия».

87

Рейт-фрак (нем. reitfrack) – короткий мужской костюм для верховой езды.

88

Потник – войлочная подстилка, подкладываемая под седло.

89

Фуляр (фр. foulard) – шелковый носовой платок.

90

Бахус – согласно античной мифологии, бог вина и необузданного веселья.

91

Т.е. бессознательно, машинально.

92

Вольный перевод отрывка из баллады «Коринфская невеста» (1797) немецкого писателя И. Гёте (1749–1832).

93

Раджа – индийский титул влиятельной особы, государя, князя или царя.

94

«Рамаяна» – древнеиндийский эпос, один из важнейших священных текстов индуизма.

95

Бунгало – легкая жилая постройка, первоначально – дом европейцев в Индии.

96

Неточная цитата из комедии «Горе от ума» (1824) русского писателя и дипломата А. С. Грибоедова (1795–1829).

97

Голконда – древняя индийская крепость, легендарный центр добычи алмазов и символ богатства.

98

Пагода – буддийское мемориальное сооружение и хранилище реликвий, обычно имеющее вид башни, состоящей из нескольких ярусов-этажей, каждый из которых имеет собственную кровлю.

99

Догаресса – супруга дожа, главы республики в средневековой Венеции и Генуе.

100

Мусмэ – японская девушка или молодая женщина.

101

Шальвары – устаревшее название шаровар.

102

Чадра – легкое женское покрывало у мусульман, закрывающее фигуру с головы до ног.

103

Команчи – индейское племя в Северной Америке.

104

Цитата из трагедии «Гамлет» (1603) английского поэта и драматурга У. Шекспира (1564–1616).

105

Кавалькада (фр. cavalcade) – верховая прогулка.

106

Лаун-теннис – устаревшее название современного большого тенниса (от англ. lawn tennis – теннис для лужаек).

107

Верста – старорусская мера длины, равная 1,06 км.

108

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Евангелие от Иоанна, 15: 13).

109

Мадемуазель (фр.).

110

Праздник фонарей Юаньсяоцзе в Китае отмечают на 15-й день первого месяца по лунному календарю (обычно в феврале или марте по григорианскому календарю).

111

Жан-Батист Грёз (1725–1805) – французский живописец-жанрист. Его работам свойственны сочетание чувствительности с преувеличенным пафосом, идеализация натуры, порой некоторая слащавость.

112

Котильон (фр. cotillon) – бальный танец французского происхождения, состоящий из нескольких самостоятельных танцев и игр.

113

Святой Антоний (ок. 251–356) – основатель христианского монашества, удалившийся в Фиванскую пустыню. Согласно легенде, выдержал там многочисленные искушения дьявола и испытал тяжкие муки.

114

«Тысяча и одна ночь» – знаменитый средневековый арабский сборник сказок.

115

Гациенда, или асьенда (исп. hacienda) – крупное частное поместье в Мексике.

116

Рицини – касторовое масло (лат. Oleum Ricini), известное слабительное средство.

117

Прелат – звание высших духовных лиц в римско-католической церкви (от лат. praelatus – предпочтенный, поставленный над кем-то).

118

Священные (или святые) облатки – в католицизме это круглые листики из пресного теста, образующие приношение, вид тела Христова, Святые Дары.

119

Ковчежец – небольшой ящик или ларец для хранения религиозных реликвий.

120

«Те Deum» (лат. Те Deum laudamus, букв. «Тебя, Господа, хвалим») – старинный христианский гимн.

121

В рукописи это предложение предваряют два заключитель ных слова не сохранившегося предыдущего абзаца: «обед готов». Авторское заглавие рассказа, текст первых трех его глав и большей части четвертой – утрачены.

122

Дрохвы – устаревшее название дроф, крупных степных птиц, предпочитающих передвигаться по земле, несмотря на способность летать.

123

Хатхор, или Гатор (уст.) – в египетской мифологии богиня неба, любви, женственности, красоты, плодородия, веселья, музыки и танцев; ее также почитали как проводницу в мир мертвых. Обычно Хатхор изображали в виде коровы либо женщины с коровьей головой или с украшением на голове из коровьих рогов (с солнечным диском между рогами). Однако, подобно некоторым другим древним божествам, Хатхор имела и устрашающее обличье, в гневе превращаясь в грозную богиню-львицу.

124

Натр, или патрон – соль, имеющая в своем составе хлорид, карбонат и сульфат натрия, нитрат натрия и калия; добывалась из высохших озер пустыни и, обладая обезвоживающим действием, использовалась при изготовлении мумий.

125

Египтяне традиционно устраивали некрополи на западном берегу Нила. Разной величины погребальные сооружения составляли целые «Города мертвых». Самый известный из них расположен в Луксоре.

126

Гор, или Горус (уст.) – в египетской мифологии бог солнца, покровитель власти фараона, нередко изображавшийся в виде человека с головой сокола (кобчика).

127

Автор ошибочно наделяет Тота, древнеегипетского бога мудрости, счета и письма, в качестве протоколиста, присутствовавшего на суде мертвых и изображавшегося, как правило, в виде человека с головой ибиса, чертами, присущими богу Анубису – покровителю мертвых в облике человека с головою шакала.

128

Ку, или Ка – согласно представлениям древних египтян, энергетический двойник человека.

129

В Древнем Египте считалось, что по утрам бог Гор, трансформировавшийся после смерти земного тела в воскрешающего бога Осириса, поднимается из цветка лотоса. Это божество воплощено в различных образах: так, сын Хатхор Гор-Сематауи выступает как объединитель земель Египта.

130

Апис – в египетской мифологии бог плодородия в облике быка.

131

На рельефах храма Гора в городе Эдфу (египетский Бехдет) Гор Бехдетский, муж Хатхор, поражает гарпуном крокодила, олицетворяющего врага его отца, бога солнца Ра.

132

Вершок – старорусская мера длины, равная 4,4 см.

133

Пунт – «Земля Богов», далекая и труднодостижимая страна, воспринимавшаяся древними египтянами как некая земля изобилия, родина золота и ароматов, окруженная легендами, сказаниями и тайнами.

134

Тутмес (Тутмос) II – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1492–1479 гг. до н. э. Его дочь Нефрура была жрицей, проводившей религиозные обряды.

135

Систр – древнеегипетский ударный музыкальный инструмент в виде изогнутой металлической пластины, в которую вставлены металлические прутья разной величины, бряцающие при встряхивании. Использовался в религиозных процессиях и других церемониалах, связанных преимущественно с культом Хатхор.

136

В Древнем Египте скарабей служил олицетворением созидательной силы солнца, возрождения в загробной жизни.

137

Урей, или уреус (уст.) – у древних египтян символ непобедимости и могущества.

138

Александрия – город в дельте Нила, главный морской порт и второй по величине город Египта.

139

Санкт-Петербургская Академия наук.

140

Верхний Египет – историческая область в Северной Африке на территории Египта, охватывающая долину Нила от первого порога до дельты реки.

141

См. примечание 107.

142

Бричка – легкая повозка, иногда крытая или с откидным верхом.

143

Зубровка – название водки, настоянной на одноименной душистой траве.

144

Крепостное право в России было отменено в 1861 г.

145

Т.е. в паутине.

146

Штоф – тяжелая шелковая или шерстяная одноцветная ткань с крупным узором, использовавшаяся для обивки интерьера и мебели.

147

Александр I (1777–1825) – с 1801 г. российский император из династии Романовых, «сфинкс, не разгаданный до гроба», как охарактеризовал его один из современников.

148

Владимир Лукич Боровиковский (1757–1825) – русский живописец, академик Императорской Академии художеств, автор многочисленных парадных портретов, а также камерных изображений современников.

149

Лампионы – бумажные или стеклянные цветные фонари со свечкой внутри, применявшиеся для праздничной иллюминации.

150

Т.е. сшитая из материи коричневато-зеленоватого цвета.

151

Екатерина II (1729–1796) – императрица всероссийская в 1762–1796 гг. Ее царствование нередко называют «золотым веком русской истории».

152

Т.е. и до тебя.

153

Варвара Великомученица – христианская святая, почитаемая верующими как защитница от внезапной и насильственной смерти.

154

Подразумевается двадцатипятирублевый кредитный билет.

155

Т.е. достаточно будет и десяти рублей.

156

М. А. Беклешова вспоминала рассказ своей бабушки Алевтины о том, как однажды во время грозы в Кяхте с голой каменистой горы хлынули такие потоки воды, что затопили торговую слободу, размыли склон пригорка около Воскресенской церкви, и оттуда поплыли неизвестно когда захороненные гробы. Вероятно, этот случай и нашел отражение в рассказе ее матери Е. Н. Хомзе.

157

Урядник – нижний чин уездной полиции в России в 1878–1917 гг.

158

Подразумевается Первая мировая война 1914–1918 гг.

159

Святая Гудула – святая римско-католической церкви, согласно преданиям отличавшаяся при жизни великим милосердием и даром чудотворения.

160

Святой Патрик – один из наиболее почитаемых святых Западной церкви, христианский монах, епископ и «апостол Ирландии».

161

Ладанка – маленький мешочек с ладаном или каким-либо талисманом, святыней и т. п., носимый на груди вместе с крестом как оберег от злых сил.

162

Приор – в католических монастырях звание настоятеля или старшего после аббата-настоятеля члена монашеской общины.

163

Галиция – историческое название части западно-украинских и польских земель, до 1918 г. входивших в состав Австро-Венгерской империи.

164

Хаки – военная униформа, сшитая из плотной ткани защитного коричневато-зеленоватого цвета.

165

Браунинг – разновидность автоматического пистолета.

166

Навязчивая мысль (фр.).

167

Фельдфебель – в дореволюционной русской армии помощник командира роты по хозяйству и внутреннему распорядку.

168

Перевязочная летучка – подвижное формирование, выделявшееся военно-медицинскими учреждениями для развертывания вблизи боевых порядков войск с задачей оказания первой врачебной помощи по неотложным показаниям.

169

См. примечание 158.

170

Рассказ написан на основе событий Ленского расстрела, произошедших в ходе забастовки рабочих на приисках Ленского золотопромышленного товарищества в районе г. Бодайбо Иркутской губернии. 4/17 апреля 1912 г. на подступах к Надеждинскому прииску мирная манифестация рабочих была встречена солдатами под предводительством жандармского ротмистра Н. В. Трещенкова (1875–1915), который отдал приказ открыть огонь по толпе. В ходе следствия по этому делу ротмистр был уволен со службы в жандармском корпусе, разжалован в рядовые и зачислен в пешее ополчение Санкт-Петербургской губернии. С началом Первой мировой войны, после его настойчивых просьб, был допущен в действующую армию. Убит неприятельской ружейной пулей в лоб, ведя батальон в атаку.

171

Дача в лесу. – Примеч. автора.

172

Кайзер – титул германских императоров. В данном случае речь идет о последнем императоре Германской империи Вильгельме II (1859–1941).

173

Восточная Пруссия – историческая область со столицей Кенигсберг (ныне Калининград), прилегающая к юго-восточному побережью Балтийского моря; до 1945 г. входила в состав Германии.

174

Т.е. не тронь, оставь в покое.

175

Подразумевается Георгиевский крест – высшая боевая награда для солдат и унтер-офицеров Российской императорской армии.

176

См. примечание 168.

177

4 августа 1914 г. германские войска вторглись в Бельгию, их наступление сопровождалось актами бесчеловечной жестокости.

178

Абруццкие горы – наиболее высокая и широкая часть Апеннинских гор в Италии, между реками Тронто и Сангро.

179

Принципе (um. principe) – князь, принц.

180

Кьянти – итальянское сухое красное вино, производимое в регионе Тоскана.

181

Аневризма сердца – это истончение и выбухание участка стенки сердца, сопровождающееся нарушением сократительной функции сердечной мышцы.

182

Дыба – орудие пытки, на котором растягивали тело истязуемого.

183

См. примечание 117.

184

Т.е. подвесили на дыбе.

Content

Б. Олшеври
Вампиры и другие фантастические истории

У всякого барона своя фантазия…

Вампиры Из семейной хроники графов Дракула-Карди Фантастический роман барона Олшеври Продолжение этого романа – перевод с английского «Граф Дракула (Вампир)»

Пролог

Часть I

I Дневник учителя

II

III

IV

V

Письма к Альфу

Охотничий дом

VI

VII

VIII

Осмотр замка

IX

Скорбные листы N больницы

Записки учителя

X

Дневник учителя

XI

XII

XIII

XIV

Осмотр Капеллы

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Часть II

I

Рассказ капитана Райта

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Перевод книги

XI

XII

XIII

Праздник на озере

XIV

XV

XVI

Дневник Риты

Сны Гарри

Сон Смита

XVII

Исповедь Альфа

XVIII

XIX

XX

Эпилог (К семейной хронике графов Дракула-Карди. По желанию Е. А. X.)

Рассказы

Жрица богини Гатор Фантастический рассказ Б. Олшеври

‹Глава IV›

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Наследство Варвары Сидоровым Что было и что казалось Фантастический рассказ Б. Олшеври

Где правда? Из вопросов о вампиризме Фантастический рассказ Б. Олшеври, автора «Вампиров»

«Дело Ивана», или Было ли это? Фантастический рассказ Б. Олшеври, автора «Вампиров»

Две или одна? Фантастический рассказ Б. Олшеври

Иллюстрации

Примечания