Морис Ренар

Руки Орлака

Альфреду Гаме

Maurice Renard

LES MAINS D’ORLAC; LUI? HISTOIRE D’UN MYSTÈRE; LES ENQUÊTES DU COMMISSAIRE JÉRÔME

© Л. С. Самуйлов, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Руки Орлака

Введение

Название этой истории пробудит в памяти читателя множество воспоминаний, пусть даже фамилия, которая в ней фигурирует, и является вымышленной.

Если бы фамилия эта была настоящей, она бы напомнила и об артисте, некогда блеснувшем, словно падающая звезда, и о преступной афере, о которой газеты как-то робко и загадочно упомянули, а затем будто сговорились хранить весьма странное молчание.

Словно субмарина, которая плывет под водой, оставив на виду один лишь перископ, эта авантюра прошлась над поверхностью столетия лишь крошечным своим кончиком, который сам по себе кажется нелепым.

Имевший счастье знать ее от начала до конца, удивленный ее необычным и в то же время реальным характером, очарованный двойственной ее природой – хотя мне и не слишком понятно, что в ней следует предпочесть: чудеса или правду, фантастику или ее объяснение, – я уступил желанию описать ее во всех деталях, пусть я и не профессиональный литератор.

Если бы я мог вручить читателю свою визитную карточку, он бы узнал, что меня зовут Гастон Бретёй, живу я в Париже и работаю судебным репортером.

Вихрь этих событий подхватил меня на своем пути лишь по величайшей из случайностей, и менее чем за три минуты меня перенесло от беззаботности к изумлению: я оказался перед самым необычайным трупом, какой когда-либо доводилось видеть смертному.

Эта невероятная история развивалась уже довольно давно, когда я был призван занять среди главных ее персонажей скромное место внимательного статиста, так что о том, как все началось, мне рассказала госпожа Орла́к. Это обстоятельство следует отметить, так как оно объяснит, почему в первых главах главная роль отводится госпоже Орлак и как так вышло, что все повествование будто бы отражается в зеркале ее души, ума и сердца.

Вероятно, я бы избежал этого, будь рассказчиком я сам; возможно, я бы даже начал рассказ с середины, если и не с эпилога, как это делают наши самые опытные романисты, чтобы сразу же нанести решающий удар, но мне не захотелось разрушать неслыханное крещендо страха и любопытства, которое придает «Рукам Орлака» удивительный накал.

И потом, начало здесь тоже отнюдь не банальное.

Часть первая

Знаки

Глава 1

Монжеронская катастрофа

Для госпожи Орлак эта история началась 16 декабря, в 23 часа 10 минут.

Именно в тот момент по вокзалу компании PLM[1] мчался служащий в белой фуражке.

Выскочив из кабинета, он несся к платформам, от которых отправлялись поезда, и кричал на бегу:

– Задержите сорок девятый!

Тогда-то дурные предчувствия госпожи Орлак и переросли в тревогу. Она сразу же поняла, что недомогание, которое она испытывала на протяжении всего дня, именно этим и было вызвано: дурными предчувствиями – ведь им свойственно открывать свою настоящую сущность лишь после того, как они улетучатся, когда факты, пришедшие им на смену, подтвердят человеку, что у него были все причины грустить, беспокоиться, нервничать.

До сих пор Розина Орлак даже не догадывалась, что ее печаль вызвана неким предвидением. Эта смутная меланхолия, необъяснимая легкая тревога, которые охватили ее еще утром, не были для нее чем-то новым. Женщине до мозга костей, блондинке и парижанке, ей порой доводилось видеть все в мрачном свете, словно мимолетная туча на время закрывала собой солнце. Почему – она не знала. Да, в общем-то, и не пыталась узнать. «Все мы такие», – говорила она себе. На следующий день, с рассветом, тучи уже не было и жизнь снова казалась ей залитой солнцем…

Но на сей раз все обстояло иначе! Совершенно иначе! Она поняла это уже потом. Тем более что радость от встречи со Стефеном должна была изгнать из этого дня всех черных бабочек!..

«Что еще за Стефен?» – спросите вы.

Да просто Стефен. Ее любимый муж. Стефен Орлак, знаменитый пианист-виртуоз.

Накануне он давал большой концерт в Ницце. Они не виделись всего двое суток, но Розина всегда отпускала его с сожалением, и дни воссоединения становились настоящими праздниками, когда ее сердце ликовало.

Вот уже добрую четверть часа она ожидала прибытия скорого поезда из Марселя.

Стоило ей выйти из авто, как она начала ловить на себе восхищенные взгляды мужчин, а некоторые из них, дабы последовать за молодой женщиной, приобрели, как и она сама, перронный билет.

Как всегда, Розина Орлак была предметом созерцания и вожделения. Двадцать три года, грациозная и изящная, с кудрями Мелизанды[2] и самым интересным лицом, какое только можно увидеть.

Даже завистницы не находили что сказать об этом лице дурного, кроме того что считали глаза слишком большими, а рот – слишком маленьким. Самая сварливая из них заявила, что на нем – глаза великанши и рот карлицы… Впрочем, вся эта критика была тщетной. В действительности же глаза Розины были самыми восхитительными из всех, какие когда-либо расцветали на таком ангельском лице. Они не просто были огромными, словно это дитя было создано прежде всего для созерцания, – но и, с особым очарованием, светились умом и сообразительностью, нежностью и чистотой. Однако стоило Розине обратить свой взор на окружающих, как все эти мужчины, разглядывавшие Розину при свете дуговых электрических ламп, тотчас же понимали, что им не удастся потешить свое тщеславие и придется ограничиться исключительно визуальным удовольствием.

Но поскольку в нем они себе не отказывали, то многие по той бледной тени, которая омрачила лицо госпожи Орлак, догадались, что случилось нечто плохое.

Человек в белой фуражке пробежал мимо, а скорого все не было.

Розина почувствовала, что бледнеет до самого сердца. Ее веки, внезапно отяжелев, начали опускаться. Весь мир заволокло мраком. Она покачнулась. Но никто не подскочил ее поддержать. Всех всполошили слова начальника вокзала:

– Задержите сорок девятый!

Этого человека никто не знал, но по нему было видно, что он сам не свой, да и по лицу его можно было понять, что случилось нечто ужасное.

Его уже окружили, пошли следом за ним, со всех сторон подбегали новые люди. Розина, вся дрожа, тоже присоединилась к этой группе, спрашивая, как и остальные:

– Что случилось? В чем дело?

Глядя прямо перед собой, начальник вокзала продолжал идти вперед.

Удостоверившись в том, что сорок девятый не отправился, он сказал наконец мрачным тоном:

– Второй скорый столкнулся под Монжероном со встречным…

Какая-то женщина начала медленно оседать на перрон.

– Есть жертвы? – спросил кто-то сдавленным голосом.

– Возможно…

Кто-то застонал. Начальника вокзала забросали вопросами.

Не став дожидаться, Розина направилась к выходу, пробилась сквозь толпу еще не знающих ни о чем встречающих, стоявшую по ту сторону барьера, и кинулась к автомобилю:

– Феликс! В Монжерон! Скорее!.. Поезд, на котором ехал мсье, потерпел крушение…

Она задыхалась.

– А где это – Монжерон? – спросил шофер.

– Вот этого я не знаю. Знаю только, что не очень далеко. Где-то на линии, разумеется. Следуйте вдоль линии PLM.

– Следуйте вдоль линии, следуйте вдоль линии… – бормотал шофер, качая головой, но запускать двигатель не спешил.

Из здания вокзала уже выбегали люди. Какой-то господин, прилично одетый, задержался у машины:

– Вы не туда едете, не в Монжерон? Я кое-кого ждал, как и вы. Дорогу я знаю, могу показать…

– О мадам, возьмите и меня тоже!

Их было человек семь или восемь.

– Садитесь, садитесь, – сказала Розина. – Но поскорее! Ох боже ты мой!

Небольшой лимузин набился битком. По улице, подзывая водителей, бегали мужчины и женщины. Автомобиль сорвался с места.

Прижатая к дверце, Розина молча слушала, как ее случайные попутчики обмениваются мнениями. От этих незнакомцев исходили самые разные запахи. На владелицу авто они уже почти не обращали внимания.

– Начальник вокзала сказал, что выслали вспомогательные поезда, которые заберут выживших.

– А он не говорил, сколько народу погибло?

– Как по мне, так уж лучше побывать там самому; если мой сын ранен…

– Фактически все мы смертны… – говорил какой-то дородный папаша. – Но ладно я… Так там моя невестка… Должна была вернуться лишь завтра… Как подумаю, что…

Кругом стояла кромешная тьма. Холод пробирал до костей. Автомобиль уже выехал из Парижа и теперь несся по прямой дороге, бросая перед собой искусственный бело-лунный свет фар. Сидевший рядом с водителем господин, который знал, где находится Монжерон, приподнимал воротник пальто. Пожилая женщина, тоже расположившаяся спереди, судорожно цеплялась костлявой рукой за масленку.

Машина остановилась перед указателем, а затем набрала ход. Каждый то и дело бросал взгляд на стрелку спидометра. Их организмы вырабатывали какую-то неведомую внутреннюю энергию, которая, как все втайне надеялись, могла как-то помочь двигателю и, соответственно, повысить скорость.

Однако же Розина пыталась восстановить в себе Розину, преисполненную хладнокровия. Она думала: «Быть может, он не поехал этим поездом… Быть может, поехал, но только лишь ранен… А если он ранен, это сущий пустяк…»

Но, несмотря на все ее усилия, из головы у нее не шла другая мысль – мысль, которая неотступно преследовала и всех ее попутчиков.

Дородный папаша, у которого в поезде ехала невестка, зашевелился, еще сильнее вдавив Розину в дверцу, и промолвил:

– Подъезжаем.

Впереди, в рыжеватых отблесках пламени, поднимался вверх дым от полыхавшего пожара.

Катастрофа произошла не так далеко от Парижа, минутах в сорока езды от вокзала.

Кордоны оцепления еще не были выставлены, так что Розина смогла свободно подойти к железнодорожному полотну. Вышагивая на каблуках в стиле Людовика XV[3], она то и дело оступалась в темноте, натыкаясь на камни и затвердевшие от мороза кочки, цепляясь за кусты и вырванные комья земли. Она дрожала от холода и думала, что потеряет сознание от зловещего шума катастрофы.

Даже в темноте можно было различить, что кругом царит невообразимый хаос. Уродливые формы складывались в очертания груд железа. То тут, то там тусклыми желтыми звездочками перемещались фонари. Было видно даже, как мерцают, неистово раскачиваясь на ветру, светильники в самом поезде. И повсюду бегали люди…

Огонь отражался от медных касок. В отблесках пламени, которое тушили пожарные, стояли два локомотива – вздыбленные, покореженные, вошедшие один в другой. И за криками, призывами, стонами, плачем, короткими указаниями и растерянными ответами, из которых состоял весь этот страшный адский шум, с ужасом ощущалась глубокая, как смерть, тишина.

Она завопила пронзительным, изменившимся от тревоги голосом:

– Стефен!.. Стефен!.. Стефен!..

Мимо в спешке пронесли носилки – одни, другие, третьи… Во тьме, у разбитых вагонов, суетились люди. Кто-то прокричал:

– Свет! Боже правый, нам нужен свет!

На это другой голос, сухой и властный, ответил:

– Первый из вспомогательных поездов привезет прожектор. Спокойнее, прошу вас.

Розина, обезумев, вертелась вокруг собственной оси, обращаясь ко всем, кто проходил мимо:

– Мсье, помогите, скажите… Я ищу мужа…

Она не говорила: «Стефена Орлака, пианиста», так как слишком долго жила среди простого люда, чтобы не знать, что известное имя не всегда является таковым во всех кругах и что, даже если оно таковым и окажется, не всегда следует его произносить.

Но никто ей не отвечал. Каждый, будучи занятым какой-то своей работой, исполняя насущный долг, казался бесчувственным автоматом, собранным для одной-единственной серии движений.

– Так тут даже факелов нет, что ли? – прокричал кто-то визгливым голосом.

– Пока не нашли! Сейчас разведем огонь… У нас тут повырывало все кабели…

Теперь, когда пожар был потушен, ночь жадно поглотила все ужасы катастрофы. Рассмотреть что-либо можно было лишь с помощью переносных фонарей. Порывшись у себя в муфте, Розина вытащила крошечный электрический фонарик. Она нажала кнопку, и безделушка выдала тоненький, изможденный луч света – вот-вот могла сесть батарейка.

Держа этот холодный «уголек» в вытянутой руке, госпожа Орлак принялась ходить вдоль обломков вагонов, где работали группы спасателей. Кружок красноватого света мало-помалу показал ей ужасающий пудинг, спекшийся из дерева, железа, плоти и всего того, что можно увидеть в кошмарном сне. В результате этого страшного столкновения поездов были исполнены невероятные трюки: вагоны выстроились в четырехэтажные здания, dining-car[4] встал вертикально, словно какая-нибудь дымовая труба, а два длинных вагона, врезавшись друг в друга, превратились в один-единственный.

Представить себе критический миг катастрофы, тот громовой удар, который и привел к подобному сплаву, без содрогания не получалось.

Но ужаснее всего было то, что еще одним ингредиентом этого пирога были люди: мертвые, некоторые из них виднелись то тут, то там, раздавленные, расплющенные, разрубленные на куски, порой едва различимые в сжимавшем их спрессованном беспорядке, порой лежащие на земле, на которую они падали, пролетев по воздуху, словно куклы, выброшенные каким-нибудь глупым карапузом; а также живые, те, чьи стоны еще можно было услышать, те, чью агонию под инертной грудой железа еще можно было увидеть, те, что лежали невидимые где-то под обломками, не в состоянии даже пошевелиться в сковавшем их жестком футляре.

– Свет! Да когда же нам наконец дадут свет? И костры! Их разожгут или нет?

Борясь с подступающей слабостью, Розина склонялась над неузнаваемыми останками, рассматривала оторванные руки и ноги, которые выглядывали из этой кучи, словно торчащие из стены гвозди.

Внимание ее привлекла золотая пуговица на манжете, теперь походившей на грязную тряпку, обернутую вокруг бледного запястья. Переступив через чьи-то останки, она подошла ближе.

Это было не то, чего она опасалась…

– Эй, мадам! – произнес кто-то у нее за спиной. – Мне что, еще нужно следить, чтоб никто тут не лазил? Пройдемте со мной.

Какой-то страж порядка уже держал ее под локоть.

– Ох, мсье, мсье! Я ищу своего мужа… Помогите мне, умоляю!

При виде ее больших чистых глаз жандарм тотчас же понял, что совершил ошибку, и отпустил Розину. То не был обычный жандарм.

– Ступайте на станцию, – сказал он ей. – Там сейчас в один зал свозят трупы, а в другой – раненых.

Розина побежала, поддерживая спадавшую с плеч шубу.

«Кто знает? – говорила она себе. – Он ведь такой впечатлительный!.. Быть может, он и вовсе не пострадал, а просто убежал, глупенький, куда-нибудь в поле… С такими-то нервами!..»

В зале ожидания она заметила спасенных пассажиров. (Боже мой! Она об этом даже не подумала! Какой же надо быть дурой!) Тут было множество дам и господ – почти все без головных уборов, – которые шумно переговаривались.

Она произнесла очень громко, стараясь перекрыть этот гул:

– Стефен Орлак?.. Здесь есть Стефен Орлак?..

Наступила тишина. Она повторила вопрос. Разговоры возобновились. Содрогнувшись, она подумала:

«Быть может, вернувшись, я найду телеграмму „Опоздал на поезд… выезжаю следующим… целую…“»

– А раненые? Где они? – спросила она.

– Вон там. В багажном отделении! – на ходу, даже не останавливаясь, ответил тот, к кому она обратилась.

Она вошла. То были трупы.

Лежавшие один за другим, они образовывали по периметру зала отвратительный тротуар, зловещую круговую грядку, удлинявшуюся на одну единицу всякий раз, когда два санитара разгружали свои носилки. Эти трупы были здесь, словно какой-то багаж.

Розина прошлась по залу, иногда приостанавливаясь перед каким-нибудь жалким телом, лишенным всяческих характерных черт… Ах, она еще о них вспомнит, о проведенных в этом зале минутах!..

Стоявший на коленях мужчина рыдал у ног неподвижной, уже начавшей коченеть женщины; Розина узнала в нем того мсье, которому было известно, где находится Монжерон… Но по мере того, как она продвигалась, ее охватывало странное ликование!.. Конечно, тут были, увы, еще не все трупы, но вот раненые…

Раненые лежали в своего рода импровизированной просторной спальне, на матрацах. Врачи, гражданские и военные, и медсестры-волонтеры оказывали им первую помощь. В воздухе уже пахло больницей.

Розина тихонько, украдкой обошла и этот зал, но не нашла Стефена и в нем.

То было уже немалое разочарование.

Нужно было возвращаться на место крушения… Но что она могла в одиночку?

Она заметила врача с тремя нашивками, который вытирал руки, глядя с некоторым испугом в ее большие растерянные глаза.

– Мсье, – отважно сказала она, – вас не затруднит помочь мне разыскать мужа?.. Здесь его нет, а носилки, как я вижу, больше не приносят…

Обведя взглядом раненых, военврач увидел, что санитарного персонала более чем достаточно, и простодушно сказал:

– Пойдемте, мадам!

– Тот, кого мы ищем, – Стефен Орлак, мсье.

Врач бесстрастно кивнул.

Они вышли из здания вокзала.

Холод усиливался, но ночь теперь освещалась факелами, отбрасывавшими красноватые отблески. К несчастью, их зажгли лишь с одной стороны свалки, и именно с той, где Розина уже прошла.

– Другую вот-вот осветит прожектор! – сказал ей какой-то инженер.

Врач подхватил фонарь, и, обойдя бесформенную черную глыбу, в которой факелы перебирали свет и тени, они приступили к осмотру с хвоста разбившегося скорого поезда.

По соседнему пути, осмотрительно сбросив скорость почти до предела, подходил первый вспомогательный поезд.

Последние вагоны практически не пострадали. Они были вполне проходимы – и пусты. Но мрачный хаос следующих вагонов явил взорам искателей крайне обескураживающее зрелище: в них все было деформировано, вырвано, выбито, раздроблено и разодрано.

– Сюда! Сюда! – тяжело дыша, попросила Розина.

Фонарь высветил клочок клетчатой ткани.

– Похоже на его пиджак… на по́лу его пиджака…

Она потянула – появился карман. Покопавшись в кармане, обнаружила носовой платок.

– «С. О.» Его инициалы! Это он. Ох, мсье! Ох!..

Своими маленькими ручками в замшевых перчатках она вцепилась в занозистые доски и потянула столь резко, что задела фонарь, который упал и погас.

– А вот зажигалку я с собой не взял, – с сожалением произнес врач.

– Зажжете его позднее, – сказала она. – Не будем терять времени…

Клочок ткани был единственным, что указывало на наличие заваленного мусором тела. Карман Стефена выглядывал из-под груды планок и реек, которые, должно быть, осыпались с потолка вагона. Розина и ее помощник принялись откапывать погребенного.

Работали в полной темноте. Врач был весьма крепкий мужчина.

– Позвольте мне самому, – сказал он. – Думаю, так будет быстрее…

Он наклонился, уперся… Раздался треск, и, словно треск этот приводил в действие некий загадочный механизм, в тот же миг резкий, ослепительный свет, похожий на солнечный луч, озарил интерьер вагона: включился направленный на них прожектор вспомогательного поезда.

Розина попятилась.

Из-под обломков показалось неподвижное тело стоявшего на ногах человека, который не был Стефеном и вообще больше походил на привидение. Одетый в ослепительно-белый костюм, он смотрел своими трупными глазами прямо на Розину. Его ярко-рыжие волосы слегка вились, на белом мраморе его лица, словно два погасших изумруда, тускло мерцали подернутые смертью зеленые зрачки. Небольшая раздвоенная бородка, приподнятые усы и брови придавали ему сходство с Мефистофелем. Он был прямой как палка. Обе его руки украшали перстни с аметистами. И руки его были раскинуты в стороны, словно он не желал, чтобы кто-либо прикасался к спутнику, которого он прикрывал.

Кто был этот спутник? На сей раз – именно Стефен.

Вдоль путей проходила прибывшая со вспомогательным поездом группа рабочих и санитаров с носилками. Розина и врач подозвали последних, и труп незнакомца тотчас же унесли. Относительно того, можно ли так же поступить со Стефеном, сначала возникли сомнения.

Он тоже каким-то чудом удержался на ногах, лишь немного осел. Правое бедро было неестественно выгнуто. Поддерживаемый под мышкой какой-то железякой, с выкрученными руками и причудливо повернутой головой, он походил на приготовившегося к перевоплощению человека-змею. Глаза его были закрыты, из многочисленных ран сочилась кровь.

– Осторожно! Потихоньку! – командовал врач подхватившими несчастное тело санитарами.

Розина, ни жива ни мертва, едва осмелилась до него дотронуться. Ошеломленная, она пребывала в полной прострации.

Стефена уложили на носилки.

– Он жив, мадам, – сказал доктор.

Усилием воли Розина взяла себя в руки.

– Что делать?.. – пробормотала она.

Залитые светом, ее огромные голубые глаза растерянно блуждали по искореженным стенам вагона.

Но вот прожектор направили в другую сторону. Доктор, сидевший на корточках в полутьме, крайне осторожно ощупывал раненого. Весь в крови с головы до ног, несчастный Стефен дышал так, как обычно храпят, – короткими поспешными выдохами, от которых у него раздувались ноздри. Обе его руки и правая нога болтались, словно плети. За левым ухом зияла страшная рана, в которой темные волосы смачивались, будто губка.

Сдвинув свое кепи на затылок, доктор нахмурил брови.

– Его следовало бы немедленно перевезти в город, – сказал он.

– У меня тут неподалеку машина.

– Слава богу! Но нужно спешить… Эй! Санитары!.. Тащите носилки! Тут человек на грани жизни и смерти!

Доктор возглавил небольшую процессию. Спотыкаясь на каждом шагу, Розина следовала за носилками…

Но внезапно она распрямилась в ужасе галлюцинации.

За носилками шла не одна она. Тот незнакомый мертвец тоже шел за ними. Она видела, как он, бесшумно пятясь, скользит между ней и ее мужем, окоченевший и с распростертыми руками, словно чтобы дать всем понять, что Стефен принадлежит ему. Вот только свою ослепительную белизну мертвец уже утратил: теперь между Стефеном и Розиной пыталась встать черная фигура.

Тряхнув головой, молодая женщина заставила себя прийти в чувство. Ускорив шаг, дрожа от неподдельного страха и рискуя войти в контакт с неведомой субстанцией, она протянула к мертвецу трепещущую руку.

Глава 2

Ас хирургии

Ей пришлось резко остановиться, чтобы не натолкнуться на того из санитаров, который держал носилки за задние ручки.

Виде́ние удержало прежнее расстояние – даже отошло за носилки и теперь темным призраком, очертания которого окаймляло легкое мерцание, держалось чуть дальше.

Призрак! Настоящий призрак в настоящей жизни!

Несмотря на ее отчаяние – отчаяние любящей супруги, – Розина почувствовала сожаление оттого, что не могла вернуться в зал мертвых, чтобы осведомиться о незнакомом путешественнике и узнать, что это был за странный труп, способный раздваиваться на белое и черное.

Эта молодая женщина прочла столько романов и посмотрела столько фильмов, что уже порядком пресытилась романами-фельетонами[5] и кино; на страницах книг и на экране она видела такое множество невероятных событий, что готова была к встрече с самыми невероятными феноменами и в жизни. И однако же, к ее испугу примешивалось изумление, и голос доктора вырвал ее из оцепенения, близкого к потере сознания.

Призрак рассеялся – как именно, она не знала. Они были уже у станции, среди машин.

– Где ваше авто? – спросил доктор.

– Вот оно…

От потолочного светильника лимузина исходил резкий свет. С горем пополам они соорудили нечто вроде кушетки и уложили на нее Стефена.

Выглядевший весьма обеспокоенным врач раскрыл свой медицинский саквояж и сделал пациенту подкожную инъекцию в плечо.

Увидев это, Розина сказала:

– Доктор, вы не могли бы оказать мне услугу, за которую я буду признательна вам до конца жизни? Сопроводите нас в Париж! Я так боюсь этого путешествия!.. Мой бедный муж выглядит таким слабым… Как бы в дороге ему не стало хуже…

– Что ж, хорошо. Едем…

– Поехали, Феликс! В Париж!

Мимо уже проносились деревья, напоминавшие скелеты.

– К тому же, – заметил доктор, – я и сам живу в Париже, а в Монжероне мне сегодня больше делать нечего.

Сидя на откидном сиденье, он наблюдал за больным.

До предела изнуренная Розина расположилась на мягком, обитом шелком заднем сиденье. Казалось, ее совершенно покинули силы. Ее прекрасная головка то и дело клонилась к плечу.

– Куда мы едем? – спросил военврач через минуту-другую.

– Но как же… к нам домой… на улицу Гинемера…

– Это невозможно. Вашего мужа нужно отвезти в больницу, к высококлассному практикующему хирургу. У вас есть какие-то предпочтения?

– Предпочтения?..

В то время одно имя гремело в хирургии, как имя Фоша[6] гремело в годы войны. Доктор Серраль был асом хирургии. Его известность распространялась на весь земной шар. Каждый слышал про этого гениального француза, завоевавшего восхищение мира своей триумфальной борьбой против самых ужасных последствий разрывов смертоносных снарядов и давно уже продолжавшего в своей клинике на улице Галилея творить чудеса, которые с каждым днем приносили ему все больше и больше славы и признания.

Если бы Розина могла, она бы мобилизовала для ухода за Стефеном самого Господа Бога. За неимением такой возможности, она выбрала Серраля, который все же находился в пределах досягаемости и представлял на земле лучшее из того, что ей требовалось.

– Ладно, – произнес врач с двусмысленной гримасой. – Гений вроде Серраля тут лишним не будет.

Все это было сказано столь горьким тоном, что Розина встревожилась:

– А что… вы в него не верите, доктор?

Ее собеседник лишь пожал плечами:

– Не хотелось бы разрушать ваши иллюзии. Я считаю Серраля настоящим престидижитатором[7] скальпеля. Но есть в нем одна сторона, которая мне не нравится. Это его реноме… оно не вполне… корректное, что ли. И потом… потом…

Он с многозначительным видом качал головой.

– Что – потом?

– Не хотелось бы вас обескураживать. Но вот только… Все эти ловкие операции, все эти фокусы, все это, конечно, хорошо… Но я слышал, он проводит опыты… горазд на всякого рода смелые нововведения…

Увы! Если бы Зависть пожелала воплотиться, то лицо этого жалкого военврача, насупившегося от неудач и пожелтевшего от досады, подошло бы для этого идеально!

Розина это заметила, но все же спросила:

– Какие опыты? И что за смелые нововведения?

– Сейчас не время видеть плохую сторону вещей, – ответил завистливый военврач. – Лишь будущее покажет, была ли хирургия Серраля этапом прогресса или же безвыходным тупиком.

– Но разве профессор Серраль не добился неожиданных результатов? Разве операции на голове – не его специальность?

– Да, это его специальность, мадам, и я готов признать, что с этой точки зрения необходимо выбирать меньшее зло, ибо очевидно, что жизнь господина Орлака в опасности как раз таки из-за перелома затылочной кости, хотя, возможно, имеются и какие-то внутренние повреждения, которые в данный момент я диагностировать не могу.

Розина прижала обе руки к сердцу. Она задыхалась и смотрела на Стефена так, словно перед ней была его могила.

Подумать только – этой окровавленной жертвой был ее любимый, ее всё, ее великий человек. Ее малыш!

Раненый выглядел ужасно. Врач щелкнул переключателем верхнего света:

– Не смотрите, мадам. Отдохните. В ближайшие дни вам понадобится весь ваш нервный потенциал. Не волнуйтесь: я держу запястье господина Орлака; если пульс станет слабеть, я тут же начну действовать.

Под урчание мотора Розина размышляла. Теперь она была уже не так уверена в том, что Стефена следует везти именно к Серралю… Но вскоре громкий «голос» его реноме перекрыл все туманные и тенденциозные возражения военврача, и, когда автомобиль въехал в Париж, она сказала Феликсу:

– На улицу Галилея!

В этот час, свободный от пробок, они доехали туда довольно быстро.

Клиника – настоящий белый дворец – была ярко освещена.

Как только Стефена уложили на каталку, военврач откланялся, оставив визитную карточку и сказав несколько ободряющих слов, что немного подняло его в глазах молодой женщины.

Ночной интерн, облаченный в белоснежный халат, сообщил Розине:

– Профессору Серралю уже позвонили. Мэтр будет здесь через пару минут.

Эти слова стали для Розины бальзамом. Она так опасалась, что этого принца науки может не оказаться в городе или же что он согласится осмотреть Стефена лишь утром! Но он здесь! И сейчас приедет! Он! Как же ей повезло, что он, этот ученый с мировым именем, сейчас в Париже и готов прийти на помощь!

Медсестра провела Розину в изысканный, но в то же время простой белоснежный холл, казавшийся вырезанным в айсбергах.

Столь же ледяная медсестра объяснила, что Стефена отвезли в смотровой кабинет, и поинтересовалась, не нужно ли чего-нибудь самой мадам Орлак.

Послышался приглушенный гул мотора, затем кто-то быстро прошел по вестибюлю, и перед Розиной предстал Серраль, этот новый калиф на час.

Он был высокий, стройный, спортивного сложения, с торсом атлета и поразительно чистым и холодным лицом статуи.

Без лишнего обмена любезностями, выказывая скорее здравомыслие, нежели сострадание, он спросил, о какого именно рода происшествии идет речь, задал несколько быстрых, четких, хорошо продуманных вопросов и назвал Розину «милочкой».

Все это происходило, пока он снимал пиджак, оголял мускулистые руки и надевал блузу без рукавов, которую поднесла другая медсестра, словно священническое облачение.

Когда он вышел, стенные часы пробили пять утра. За окнами все еще стояла кромешная тьма.

Камердинер принес и поставил на геридон[8] маленькую бутылку «Поммери».

Оставшись одна, Розина – как, похоже, то и было предписано ей Серралем – выпила бокал шампанского, затем опустилась в чрезвычайно удобное ковшеобразное кресло из белого сафьяна, и царящая кругом тишина показалась ей почти оглушающей.

Что ей сейчас сообщат? Где-то, в глубинах этого храма, один из жрецов разума, склонившись над зияющими ранами, читал по ним, как прорицатели Античности, будущее. Вот-вот эта белая дверь откроется перед провозвестником грядущих времен, глашатаем жизни или смерти…

Ах! Эта дверь! Розина не могла отвести от нее взгляда. Ослепительная створка была для нее вратами в пространство, уходящее в бесконечную даль…

И вдруг, прямо на пороге этой двери, отчетливо выделяясь на белом фоне, обрисовалась темная фигура, застывшая с разведенными в стороны руками в непоколебимой и строгой позе.

Призрак с места катастрофы нарушил ее уединение. Он был здесь.

Это была не иллюзия, не мираж, а вполне реальная тень, очерченная пылающей каймой, – некое существо, внезапно материализовавшееся из тайны. Ему не хватало лишь движений и слов. Но какое движение могло бы быть более выразительным, чем этот застывший жест, и какие слова могли бы более четко выразить это волеизъявление: «Прохода нет!»

Розина вскочила на ноги. От волнения и беспокойства ее ладони словно покрылись корочкой льда.

Но тут дверь открылась, и в том месте, где только что стоял черный призрак, возник белый сверхчеловек.

Он отнес замешательство мадам Орлак на счет вполне объяснимой нервозности ожидания и постарался тут же ее успокоить.

– Милочка, – сказал он ей, – еще не все потеряно. Могло быть и хуже. Но у нас многочисленные переломы, а именно – правой ноги, обеих рук, головы (избавлю вас от медицинских терминов). Через пару минут проведем операцию, а завтра утром – еще одну, от которой все и будет зависеть.

– А имеются какие-нибудь внутренние повреждения? – пробормотала Розина.

– Нет, и перелом черепа – единственное, что меня беспокоит. Должен, впрочем, сказать, что я преисполнен надежды и, если в ближайшие сутки не произойдет кровоизлияния в мозг, раненого можно будет считать спасенным.

Вестник не провозгласил ни жизни, ни смерти, но он принес надежду, и этого оказалось достаточно для того, чтобы Розина благословила его – этого пионера знаний, человека прогресса, человека дня завтрашнего, живущего среди нас сегодня!

Он добавил:

– Желаете, чтобы вам приготовили здесь комнату?

Розина с радостью согласилась. Она чувствовала себя легкой, словно вес ее и в самом деле уменьшился. Только теперь она подумала о том, чтобы взглянуть на себя в зеркало.

Ее платье и меха превратились в лохмотья; разодранные туфли напоминали о хождении среди обломков. Ее красивое лицо было уставшим, бледным, запачканным грязью, пылью и кровью.

Стефена уже перевезли в операционную. Розине сказали, что она сможет увидеть его лишь днем, поэтому она решила съездить домой – успокоить слуг, привести себя в порядок и переодеться, – а затем вернуться в клинику со всем необходимым для пребывания там в течение какого-то времени.

Уже начинало светать.

На протяжении всего пути с улицы Галилея до улицы Гинемера мадам Орлак не покидала мысль о призраке.

Теперь, когда все стало более-менее ясно, теперь, когда в ней пела надежда и нервы ее чуть расслабились, этот фантом терял добрую часть своей реалистичности. Она упрекала себя за то, что не обернулась, не присмотрелась к нему в те два его появления. Это человеческое пятно, это мрачное привидение, возможно, было всего лишь отбрасываемой кем-то тенью… Да и осознавала ли она, что делала этой ночью? В полной ли мере владела собой?..

Но черты трупа запечатлелись в ее памяти. Проживи она даже сто лет, монжеронский Мефисто продолжил бы являться к ней в фантазиях, как некоторые персонажи романа, театра или кино.

И таким было настроение Розины, что – то ли в шутку, то ли всерьез – она нарекла призрака мелодраматичным именем, назвав его Спектрофелесом!

О сила молодости, надежды, рассвета и шампанского! По прибытии на улицу Гинемера она вдруг поймала себя на том, что улыбается.

В прихожей ее встречали трое слуг: Александр, его жена Эстер и Сесиль, дородная кухарка.

Они бодрствовали всю ночь.

Найдя в их преданности дополнительное утешение, Розина обрисовала им ситуацию в чересчур оптимистичных тонах и, отказавшись от их услуг, отправила их наслаждаться целительным сном. Что они и поспешили сделать.

Розина прошла в столовую.

Приготовленный к возвращению Стефена ужин так и остался стоять на столе. Цветы, два прибора нагоняли тоску; да и вся обезлюдевшая квартира на рассвете бесцветного дня имела совсем не романтический вид.

Все в ней говорило об отсутствующем Стефене. «Негативы» Стефена сидели во всех креслах, стояли, облокотившись на мраморную полку, у всех каминов – да вообще повсюду! Пустой home был густо населен не-Стефенами.

Он, этот home, являл собой роскошную убогость наших наисовременнейших интерьеров, и следует признать, это прискорбно содействовало тому, чтобы одинокая душа чувствовала себя в нем еще более покинутой.

Но Розина не собиралась снова впадать в пессимизм. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, она начала набирать ванну и, когда вода в ней стала достаточно теплой, решительно, словно он и был источником этой меланхолии, повернула кран горячей воды вправо.

Примерно через час она уже сидела за небольшим письменным столом эпохи Директории.

Она только что положила в конверт пять стофранковых банкнот и визитную карточку с «выражением всей своей признательности» и теперь писала на конверте имя военврача.

Но тут в дверь дважды позвонили.

Едва ли слуги уже встали. Нужно было идти открывать самой.

– Четверть девятого. Должно быть, принесли почту.

Она открыла.

Некий джентльмен приветствовал ее непринужденным поклоном, слегка удивленный тем, что вместо слуги видит столь прелестную женщину, и любезнейшим тоном спросил:

– Могу я увидеть мсье Стефена Орлака, мадам?

Со светской улыбкой он произнес это последнее слово как «малам».

– Он… Его сейчас нет, мсье.

– О! Тогда прошу меня извинить, малам. Просто мсье Стефен Орлак просил меня зайти этим утром, как можно раньше. По его словам, он должен был вернуться ночью… Еще раз извините, малам, я загляну позже.

– Но с кем имею честь…

– Я – представитель компании «Восток»…

– Вот как!.. Вынуждена признаться, я о такой даже и не слышала…

– Я пришел по поводу страховки…

– Страховки…

– Страховки на руки мсье Стефена Орлака.

– На руки…

Розина сделалась белой как снег. Ей показалось, что все вокруг зашаталось, закачалось, наклонилось, паркетный пол прихожей накренился под ее ногами, словно палуба корабля в бурю.

Руки Орлака!..

Глава 3

Господин Орлак-отец, спирит

– Я напишу вам, мсье. Спасибо… – едва слышно пробормотала Розина.

Немало изумленный, страховой агент откланялся, а Розина, застыв в прострации у закрытой двери, несколько минут стояла без движения, пристально глядя в одну точку перед собой – в точку, которую она не видела.

Затем она все же вспомнила… Ей открылся целый мир ужасных возможностей… Да, великие артисты теперь, как правило, стараются себя застраховать. Танцовщики страхуют ноги, пианисты – руки…

В этот день должны были быть застрахованы руки Стефена, каждая – на пятьсот тысяч франков!

И возможно, уже слишком поздно! В каком они сейчас состоянии? Ну же, она должна вспомнить!.. Ах да, искромсанные, изрезанные… возможно, переломанные! Она не слишком хорошо рассмотрела. Это ведь был такой пустяк, эти руки, когда речь шла о самой жизни!

Но искусство для Стефена – его искусство! – это ведь половина жизни!.. А также и целое состояние!.. Ах! Эти руки, эти прекрасные белые руки, изящные, гибкие, такие ловкие и сильные, эти виртуозные руки, две феи, пляшущие по клавиатуре, дарившие радость, славу и достаток!.. Ах! Если ему суждено остаться калекой, не в сотню ли раз лучше было бы остаться слепым, по примеру стольких музыкантов!.. Или же глухим, если на то пошло, как Бетховен или Сметана!.. Но его руки! Нет-нет, только не это! Он этого не перенесет! Нет, этого нельзя допустить!

Она бросилась к телефону:

– Профессора Серраля!.. Я хотела сказать: соедините меня с номером «Клебер, двадцать пять – сорок три»!

Побежали минуты. Хирурга пошли искать… там, в этой белоснежной клинике.

– Кто меня спрашивает?

– Это я, мэтр: мадам Орлак. Я забыла вам сказать… Руки… Мой муж… Это Стефен Орлак, пианист… Словом, руки, доктор, спасите их!.. Их нужно спасти любой ценой, понимаете?.. Как он?

Ответ прозвучал весьма сдержанно:

– Мсье Орлаку, милочка, ни лучше ни хуже. Первое вмешательство он перенес хорошо. Все еще без сознания. Главное для нас теперь – чтобы раненый выдержал завтрашнюю операцию. Сейчас он, если можно так выразиться, пропитан всевозможными сыворотками. Словно срезанный цветок в вазе с водой. Цветок, который нужно пересадить. Такие вот дела… Ушиб головного мозга – вот в чем загвоздка. Остальное – вторично, в том числе и руки. Могу вас заверить лишь в одном: будет сделано все возможное, и вместе с человеком я постараюсь спасти еще и артиста. Ваша комната вас ждет… До свидания, милочка. И мужайтесь!

Некая таинственная, темная сила, которая влечет нас к боли и страданиям, толкнула Розину к гостиной.

Там, в тишине, напоминающей молчание сирены, спал крепким сном большой рояль.

Этот рояль, эта тишина… ничто бы не смогло материализовать более жестоким образом беспокойство Розины. И даже сама гостиная – уже не была тем местом, которое приносило успокоение. Не только из-за своего белого и черного, траурного, убранства, не только из-за пальмовых ветвей дипломов лауреата всевозможных артистических конкурсов, которыми были завешаны стены и которые теперь казались надгробными венками, но еще и вследствие своей роскоши.

Действительно, от чего зависела вся эта роскошь? От жизни Стефена, от его таланта. От его рук. Боже! Если бы он умер, Розине было бы наплевать на всю роскошь мира! Но он будет жить. Так нужно. И если руки ему откажут, если его талант пропадет, как будет он обходиться без всей этой роскоши, к которой уже привык? Без этой роскоши, которая так ему подходит, которой он так естественно себя окружает? Сможет ли он, не отчаявшись, вернуться к былой скромной жизни?

Розина облокотилась на рояль и погрузила в него свой взгляд, словно в молчаливое озеро, в водах которого отражается прошлое…

Она снова видела, как в один из зимних дней Стефен вошел в небольшую лавочку мамаши Моне, торговки музыкальными инструментами с улицы Мсье-ле-Пренс, славной тетушки Розины…

В тот зимний день Розине было семнадцать. Годом ранее она, сирота, окончила лицей со степенью бакалавра. Тетушка Моне, сестра ее бедной матери, приютила ее у себя. Кем станет Розина? Этого тогда еще никто не знал. Пока что она расставляла на полках картонные коробки с музыкальными принадлежностями.

И вот в этот зимний день в лавочку вошел молодой человек. Он был худощав и плохо одет, выглядел совсем не богатым, но все же довольным. Он хотел взять напрокат «Арабески» Дебюсси. Тетушки как раз случайно не оказалось на месте… У них завязался разговор. Это была любовь с первого взгляда, на всю жизнь. Стефен приходил каждый день. Тетушка быстро поняла, к чему все идет. Свадьба уже была делом решенным. С тех пор все и начало усложняться.

Стефен тогда учился в консерватории. В тот год он получил первую свою награду. Тремя годами ранее он отказался вступить в коллегию нотариусов и ушел из конторы отца, где господин Эдуар Орлак рассчитывал сделать его своим достойным преемником. Артистическое призвание возобладало над всем. Но ужасный нотариус не простил сына. Он лишил его средств к существованию и отказывался принимать в своем доме. Да, вот уже три года бедняга Стефен выживал лишь благодаря субсидиям своего старого друга, мсье де Крошана, который втайне от нотариуса подбрасывал ему деньжат. Господин Орлак-старший, махнув на все рукой, продал контору и теперь занимался лишь оккультизмом – причем вместе с Крошаном! Славный мсье де Крошан!.. Восхитительный «шевалье», настоящий рыцарь, защитник бедных и неимущих! Сколько сил он приложил к тому, чтобы смягчить Орлака-отца и добиться от него согласия на брак сына! Но ничто не смогло тронуть сурового чудака, и молодым, хоть это и было печально, пришлось обойтись без его благословения.

Что за человек этот старик, этот вдовец с крючковатым носом, который мог бы быть дедом своего сына?.. В глубине темного зеркала Розина, как наяву, сейчас видела его ястребиный профиль. Он вспомнился ей таким, каким предстал перед ней, когда пожелал их принять после первой премии. Лавры сына его смягчили. Под нажимом мсье де Крошана он все же признал, пусть и нехотя, что Стефен может стать «кем-то». Не отрицал он и того, что Розина может оказаться порядочной девушкой. Но все же принял он их не слишком радушно. С тех пор они видели его лишь изредка, во время холодных визитов, от одной мысли о которых снохе Эдуара Орлака бывало не по себе на протяжении нескольких дней кряду.

Однако же миру известно, что Стефен стал «кем-то»! Благодаря ошеломляющему успеху он уже чуть ли не на следующий день выдвинулся в первый ряд. Без иной поддержки, кроме помощи своих преподавателей, без каких-либо коммандистов[9], без кривляния и экзотики, он очутился в свете триумфа, рядом с лучшими! Внезапно все на него в буквальном смысле набросились. Теперь у них всего было в избытке…

Слово «избыток» подходило бы сюда как нельзя лучше, не будь Стефен тем, кем он в действительности и являлся, – артистом, влюбленным в красивые вещи, столь сострадательным, что порой его можно было бы даже счесть расточительным, беззаботным и ничего не откладывающим на день завтрашний… То, что он зарабатывал, надолго у него не задерживалось. Его сейф был всего лишь резервуаром, из которого золото, порожденное его собственными руками, постоянно перетекало к поставщикам и беднякам. Если вдруг из его рук перестанет литься волшебный Пактол[10], что останется ему самому? Эти предметы искусства, эти дорогие гобелены, эти уникальные вазы – и счета.

И подумать только, что нищета будет сущим пустяком в сравнении с отчаянием пианиста, утратившего мастерство рук!..

Ах! Если случится подобная катастрофа, как возликует Орлак-отец!.. С какой ухмылкой он выслушает новость об этом несчастном случае! Ибо он обязательно о нем узнает, если уже не узнал…

Не следует ли Розине самой заехать к нему? Да, так и нужно сделать. Ввести его в курс дела, незамедлительно сообщить о том, как себя чувствует его сын… Неприятная обязанность в минуты большого горя.

Розина печально оглядела убранство оказавшегося под угрозой счастья.

Она по-прежнему держала в руках конверт, предназначенный военврачу и все еще не запечатанный. Несколько мгновений она колебалась, вытащила одну из пяти банкнот, немного помедлила, затем вернула банкноту в конверт, запечатала его и произнесла с вызовом:

– Мы еще посмотрим!.. А пока же – будем шиковать!..

Вскоре она уже была готова к выходу; в руке – небольшой саквояж.

Стояла унылая, сырая погода, на улицах было грязно. Закажет ли она по телефону такси?

Она посмотрела на прекрасное убранство, рояль, конверт и, покинув дом, пошла пешком.

Розина никогда не посещала Орлака-отца одна. Она сопровождала туда Стефена; этим и ограничивались ее отношения с отцом мужа. На сей раз, еще больше, чем обычно, она заранее страшилась этого ворчливого фанатичного старика.

Бывший нотариус жил совсем рядом, на улице Асса, в маленьком особнячке, зажатом между двумя большими доходными домами. На третьем этаже этого здания с разрешения хозяина проживал «шевалье» де Крошан.

Господин де Крошан, шевалье в шутку и художник всерьез, – его неразлучный друг. Розина все еще и не разобралась толком, так ли страстно этот джентльмен увлечен спиритизмом, как и нотариус: как-никак очень даже в интересах человека небогатого потворствовать мании друга! Вот так эти старые товарищи и жили в полном согласии: один – с улыбкой принимая тиранию другого, «два спирита», как их называли в квартале.

И Розина под зонтом семенила к ним мелкими шажками – чудесная походка истинной парижанки! – элегантная, ритмичная и легкая.

Звонок на решетке ограды прозвучал совсем старомодно.

Ставни первого этажа были закрыты. На третьем – студия господина де Крошана подставляла под дождь свой широкий оконный проем.

Дверь открыли. Скорее, даже приоткрыли. Это был Крепен, камердинер.

Шестидесятилетний старик с изрытым оспинами лицом, походившим на поле боя, увиденное с самолета. Мсье де Крошан, любитель пошутить, утверждал, что Крепен – творение бога-пуантилиста[11], и неизменно относился к нему с уважением, не столько из-за такого артистического происхождения, сколько в силу наличия достаточного количества добродетелей.

И напротив, он совершенно не выносил мадам Крепен, Эрманс, чье бледное лицо возникло позади физиономии ее супруга. Этой вечно нужно было сунуть всюду свой нос! Ничто в доме не происходило без ее участия! Но видели бы вы ее лицо!.. И каким только учеником Создателя оно вылеплено? Ни формы, ни цвета: неловкая, словно покрытая штукатуркой заготовка, безликость, глядя на которую ты готов поверить, что вдруг стал близоруким или дальнозорким и теперь видишь все словно в тумане.

В нескольких словах Розина рассказала о своем горе – все еще стоя на ступенях, под дождем, ибо пара слуг загораживала проход.

У Крепена от изумления отпала челюсть. Но Эрманс пробормотала не слишком разборчиво:

– Мьсе ище не показвался, маам Стефен. Горе-то, какое горе, это уш да! Но дел в том, што у него сьянс, прям сёння утром! Необычный сьянс, маам Стефен! Видите, жальзи гостиной закрыты? Видать, уже началося. Там у нас три медьюма.

В этот день оккультизм, над которым Розина обычно смеялась, вдруг показался ей страшным и действительно таинственным. Впрочем, еще больше ее переполняло возмущение.

– Но как-никак это же его сын! – воскликнула она.

– Тише! Тише! – прошипела Эрманс. – Не над’ так шметь – так мошна и все сорвать!

– Его сын! – повторила молодая женщина, сбавляя тон.

Эрманс подняла к небу бесцветные зрачки:

– Вы и сами знатьте, маам Стефен: у мьсе нет сына, котор’ был бы ему дорог! Есть тока спирьтисм!

Увы! Розина действительно прекрасно знала, что для Орлака-отца столоверчение представляет больший интерес, чем Стефен! Но она не могла подавить чувство ненависти к этой отвратительной женщине, которая всегда науськивала отца против сына и не делала ни малейшей попытки убедить старика проявить щедрость, помочь сыну деньгами или составить завещание.

Домработница уже встала перед Крепеном. Были видны ее руки, больше похожие на мужские ноги; и теперь она беспрестанно водила этими ручищами себе по ляжкам, словно боялась не обнаружить их на прежнем месте.

Крепен робко произнес, бросив на мегеру совещательный взгляд:

– Ты же знаешь, мсье де Крошан еще не спускался… Мадам Стефен могла бы подняться к нему…

– Скор’ встанет! Проста запаздывает! – возликовала Эрманс. – Желайте падняцца наверх, маам Стефен?.. Заодно скажете ему, штоб поспешил!.. Што ищё там делать, наверху-то?

Розина вознамерилась войти. Но Эрманс уже заметила грязь на ее ботинках и, преградив дородным телом вход, сказала:

– Пройдите по колидору! Так мьсе вас не услышит!

«Колидор» – это длинный и темный проход из соседнего дома. Этот дом тоже принадлежал Орлаку-отцу, и, чтобы у шевалье де Крошана был отдельный вход, он распорядился проделать там дверь. Оттуда лестница вела уже напрямую к третьему этажу особняка.

– Хорошо! – ответила Розина.

Если ее что-то и задело, вывело из себя, так это не подобное обращение, а безразличие слуг к Стефену. Как можно оставаться равнодушным сегодня, когда этот чудесный человек находится между жизнью и смертью?

И она немного смутилась при мысли о том, что сейчас окажется перед господином де Крошаном, этим вечным шутником, который, вероятно, еще ничего не знает и будет улыбаться доброй улыбкой лысого весельчака Наполеона III.

Он такой милый, мсье де Крошан! И не позволяет себе вольностей. Ни малейших.

А вот и он сам, стоит как вкопанный.

Как!.. Ни песен? Ни улыбок?.. А! В руке у него была газета, и в ней – крупный заголовок: «Монжеронская катастрофа».

– Так вы уже знаете? Такое несчастье, правда?..

– Что?.. Вы о чем? – вопросил шевалье, встрепенувшись.

– Вы еще не читали газету? Я имела в виду катастрофу под Монжероном…

– А, вот вы о чем, милочка!.. Нет. Только собирался прочесть… Но что с вами, господи?

Ну вот, снова придется рассказывать. Есть, конечно, люди, которые находят облегчение, даже своего рода удовольствие в том, чтобы воспроизводить раз за разом, все выразительнее и выразительнее, детали драматического события. Но Розина так далека от этого!

– Садитесь, дитя мое.

Повествование началось. Но рассказчица то и дело прерывалась: от необычности этой мастерской у нее постоянно перехватывало дыхание. Ей никогда не привыкнуть к «пляске смерти» этого скелета, который с позвякиванием дрыгает ногами всякий раз, когда открывается дверь. Никогда прежде эта штуковина, которую она обнаружила перед собой, когда обернулась, опускаясь на стул, так ее не смущала – сейчас Розина даже ее испугалась!

Глава 4

Господин де Крошан, живописец душ

Читателю следует знать: в молодости мсье де Крошан подавал своему учителю, мэтру Бонна, самые радужные надежды, но к двадцати пяти годам новые тенденции живописи увлекли его на сомнительный путь.

Жаждущий оригинальности, влюбленный в таинственное великолепие света и цвета, молодой человек за несколько месяцев стал тем, кого наши отцы (безумцы!) называли тогда декадентом.

Прощайте, благопристойные и прибыльные портреты! Прощай, почти буржуазная жизнь, роскошная и привлекающая толпы покупателей мастерская! Прощайте, мелочные грезы (вот так-то!) о почетных наградах, официальных заказах и даже Институте Франции[12].

Родители, полагая его сумасшедшим, впали в отчаяние.

С одной стороны, они ошибались: семья была весьма состоятельной, их сын вполне мог жить на ренту в ожидании того дня, когда из-под его кисти выйдут революционные шедевры (как знать?).

С другой – были правы: после их кончины мсье де Крошан начал сорить деньгами с такой пылкой страстью, что вскоре сделался гол как сокол, оставшись теперь лишь со своим искусством и с одним-единственным другом.

Его искусство – в денежном выражении – практически ничего не стоило. В те годы любители картин не осмеливались рисковать, не говоря уж о торговцах.

Но вот его друг оказался весьма ценным. То был нотариус Эдуар Орлак, богатый человек и странный тип, привязавшийся к этому художнику, своему «шевалье», за его веселый нрав, бескорыстие, дерзкие идеи, но особенно за ту склонность, которая побуждала обоих к изучению потустороннего мира.

Вскоре после разорения мсье де Крошана господин Эдуар Орлак потерял свою молодую жену. Он так сильно ее любил, что взял в жены без приданого. Именно тогда он впервые и занялся столоверчением в надежде установить контакт с дорогой умершей. Именно тогда он попросил мсье де Крошана поселиться на третьем этаже его особняка, где тот устроил просторную мастерскую. Именно тогда, наконец, этот художник так называемого декадентского течения, посвятил себя живописи, основанной на принципе «чистого психического автоматизма»[13].

Он принялся писать портреты душ, ментальные пейзажи.

Конечно, хотелось бы знать, насколько все это было искренним. С одной стороны, очевидно, что занятие этим весьма специфичным искусством обеспечивало художнику кров и хлеб насущный, на которые он, возможно, не смог бы рассчитывать исключительно благодаря своим душевным качествам и интеллекту. Но, с другой стороны, мсье де Крошан всегда рассуждал о психике с такой убежденностью, выглядел при этом таким счастливым, что, глядя на него, ни у кого не возникало сомнений в его чистосердечии.

В мастерской на улице Асса хранились самые невероятные картины, не менее странные, уж поверьте, чем творения кубистов или футуристов, – а может, и более.

То были полотна, покрытые геометрическими фигурами, то сияющими, то туманными: ду́ги, параболы, эллипсы, овалы, спирали, синусоиды, спутанные наборы элементов, в которых всевозможные кривые и обломки были вставлены одни в другие, полихроматические квадраты и многоцветные витражи. Линии, пучки черточек самых различных оттенков, казались светящимися, и большие прямые радужные лучи, исходящие словно из призмы, в которой распался свет других солнц, пересекали крест-накрест эти экстравагантные мозаики, среди которых обнаруживались части предметов, фрагменты животных, мужчин или женщин: половина настенных часов, четверть звезды, конская ноздря, подведенный глаз гетеры.

Среди этих картин, будто бы служивших выражением чувств, желаний, воспоминаний, страстей, сожалений, порыва радости, приступа гнева или неврастении и так далее и тому подобное, висели прекрасные произведения, теплые и живые, которые мсье де Крошан якобы презирал.

И хотя полотна этого фовиста вряд ли привлекли бы грабителей, их неусыпно охраняли два экстравагантных стража: Гийом, скелет, начинавший шевелиться от малейшего движения двери, и Оскар, манекен с подвижными конечностями и головой, выполненный в натуральную величину, – этот позировал мсье де Крошану, который беспрестанно ретушировал его фациес[14].

Оскар «стоял» за дверью, выряженный факиром. Его можно было заметить, лишь войдя в мастерскую. И именно на него сейчас в ужасе, задыхаясь от волнения, смотрела Розина, внезапно умолкшая в самом начале своего рассказа.

– Итак? – промолвил мсье де Крошан.

Но Розина все никак не могла прийти в себя от изумления.

Спектрофелес!

Эти светло-зеленые глаза, ярко-рыжие волосы, приподнятые брови и усики, небольшая раздвоенная бородка… Спектрофелес!

Новое виде́ние? Мираж? Ничуть. Вполне материальный Спектрофелес! Картонный Спектрофелес.

Ах! Если бы ночью она была не так взволнована, то обязательно вспомнила бы о манекене шевалье!

Ну конечно! Это старина Оскар, а вовсе не Спектрофелес. Это просто голова дьявола, какого-то Мефисто, – и кукла, своей неподвижностью напоминавшая покойника… По́лно, по́лно! Нельзя же быть ребенком до такой степени! Да и эта индусская одежда, деревянные руки без аметистов… Частичное и случайное сходство, внушенное персонажем «Фауста»! Никакого другого сходства, кроме как с дьяволом из оперы, на которого в конечном счете походить вправе каждый, будь то труп или же манекен!.. Нет, но все же! Неужели монжеронский мертвец будет ей являться во всех образах баритональных басов?..

Розина прервалась всего на долю секунды. Рассердившись на свою глупость, она мысленно обругала себя, подумав: «Ну, хватит! Довольно!» И, больше уже не отвлекаясь ни на Гийома, ни на Оскара, она продолжила свой рассказ.

Мсье де Крошан слушал ее крайне внимательно. Его лысый череп блестел почти так же, как череп Гийома.

– Я думала, – сказала Розина, закончив, – что вы уже прочли газету, мой бедный шевалье.

– Только еще собирался, – ответил он.

С этими словами он раскрыл страницу, на которой крупными буквами значилось: «Монжеронская катастрофа», и пробежал глазами список жертв.

– Фамилии Стефена здесь нет, – заметил он.

– Потому что я тут же его увезла.

Розина и сама с любопытством просмотрела список, в котором значились лишь самые обычные фамилии.

Пока они сидели бок о бок на мягком диване, покрытом шкурой черного медведя, старый художник взял руки Розины в свои. Его доброе лицо выглядело чрезвычайно расстроенным, усы обвисли, хотя обычно, напомаженные pommade hongroise, венгерской помадой, расходились в стороны величественно-надменными стрелками.

– Мое дорогое дитя! – сочувственно произнес он.

Но внезапно из какой-то комнаты небольшого особнячка донеслись отдаленные сухие размеренные удары.

– Это еще что такое? – спросила Розина.

– Это Пальмира, – ответил мсье де Крошан из глубин своей печали.

Удары следовали один за другим с благоговейной торжественностью. Можно было подумать, что на первом этаже некий церковный староста идет во главе какой-то степенной процессии, ударяя ad hoc[15] посохом по паркетному полу.

Розина, пусть все мысли ее и занимал Стефен, не удержалась от того, чтобы не переспросить:

– Пальмира?

– Вертящийся столик, – рассеянно пояснил шевалье. – Сейчас он называется так. Он сам указывает свое имя, но постоянно его меняет, выбирая имена, соответствующие его эпохе: Сильвия, Памела, Хлоя, Пальмира[16] и так далее.

– Как он стучит!..

– Да. Видно, не в настроении. Судя по всему, черт возьми, его потревожили слишком рано! Кто вообще расспрашивает духов в подобный час? Все же знают, что утро для таких целей совсем не подходит. Но ваш свекор решил попробовать – просто посмотреть, что выйдет. Вот столик и злится. Стучит ногой… Ругается! Послушайте…

Оба прислушались. Глаза Розины широко раскрылись, сделавшись похожими на те, что изображены на египетских саркофагах.

– Этот злюка говорит обо мне, – пробормотал он сквозь зубы.

Удары следовали один за другим, словно звонкие персонажи иератического – и телеграфного – фриза, ибо эти удары были буквами, а буквы складывались в слова. Они разреза́ли тишину на небольшие равные отрезки, потом прекращались, затем снова возобновлялись. Это было впечатляюще. Весь дом находился во власти какой-то неотступной идеи. Кости Гийома – скелета – убаюкивающе раскачивались, уже почти не производя шума. Оскар, манекен, застывший в реверансе сатанинского паясничанья, отводил в сторону свои неподвижные глаза, воспроизведенные слишком искусно. Розина почувствовала, как у нее сжимается сердце.

В этот день все ей казалось ужасным. Спиритизм соткан из нелепостей, к которым примешивается нечто таинственное. Сейчас она видела в нем лишь таинственное, а в этом таинственном – тревожащее. Охваченная беспокойством, преследуемая призраком, сидящая между марионеткой-скелетом и марионеткой-демоном, вместе с адептом оккультизма прислушивающаяся к звукам потустороннего мира, бедняжка судорожно сжимала руки, лежащие в ладонях ее старого друга. Ее судьба трепетала, находясь во власти неведомых темных сил. Она опасалась про́клятого, черного, как ночь шабаша, будущего, в котором вас едва не задевают крыльями пролетающие рядом летучие мыши и обдает ледяным дыханием зловеще завывающего ветра.

Она резко дернулась, чтобы отстраниться, избавиться от этого полчища сгрудившихся вокруг злых духов.

– Слушайте…

Приложив указательный палец к середине тщательно подкрашенных усов, мсье де Крошан слегка улыбнулся. От этой улыбки его лицо привычно покрылось морщинками, словно какой-нибудь предмет одежды, плотно облегающий тело и собирающийся складками при знакомом жесте.

Он про себя считал удары, складывал буквы в слова.

– Пальмира меня раздражает, – наконец промолвил он, тяжело вздохнув. – Она сказала буквально следующее: «Буду говорить лишь в присутствии шевалье». Нужно уносить ноги, моя дорогая! Уходим! Не хочу, чтобы вы возвращались в клинику одна, да я и сам не прочь увидеть Стефена. Пойдемте… Вниз спускаться не будем. Если я туда выйду, меня уже не отпустят.

Он вытащил из великолепного шкафа времен Людовика XVI свою «рембрандтовскую»[17] шляпу и закутался в помпезный плащ годе́.

– Идемте!

Но тут он остановился и украдкой взглянул на дверь, за которой располагалась лестница, ведущая на нижние этажи особняка.

– За ней кто-то есть, – пробормотал шевалье.

И тотчас же из-за двери донесся резкий, вызывающий раздражение голос – голос, обожавший то клеветать, то злословить, голос, от которого звенело в ушах даже теперь, когда он произнес такие вполне безобидные слова:

– Вы у себя, мьсе Кршан?

– Эрманс… – прошептал шевалье.

– Там уш вас заждались, – сурово продолжал голос. – Иль вы забыли о сьянсе? Хозяин послал мьня за вами.

Мсье де Крошан сказал Розине:

– Туда я уж точно не пойду. Он, должно быть, злой как собака.

Розину охватило чувство глубокой благодарности. Естественно, господин де Крошан не боялся Орлака-отца, хоть и делал вид; но он бы сгорел от стыда, если бы предпочел сеанс спиритизма посещению тяжело раненного сына своего друга. В глазах Крошана это было бы сродни преступлению. Прекрасно зная шевалье, Розина не могла на сей счет ошибаться.

– Дверь заперта на засов. Ей никак не войти, – сказал шевалье девушке.

– Есть тут кто?.. Мьсе Кршан, вы у сьбя?

– Нет, Эрманс, не у себя, – заявил господин де Крошан. – Я только что вышел, пару минут назад, вместе с мадам Стефен Орлак, чей муж находится в смертельной опасности.

– Неужто вы позволите вас увести? – вскричала Эрманс.

Но мсье де Крошан уже вышел с Розиной через другую дверь, тогда как Гийом, то есть скелет, начинавший трепыхаться при каждом открывании этой двери, заплясал неистовую джигу перед ухмыляющимся манекеном.

Глава 5

Хирургия

– Вы весь прямо сияете, шевалье! – сказала Розина, звоня в дверь клиники на улице Галилея.

– Это потому, что я преисполнен уверенности, – ответил весельчак. – Наш Стефен выкарабкается, вот увидите. Мой знакомый демон меня в этом заверил.

По правде говоря, никакой демон Сократа[18] ничего не нашептывал на ухо мсье де Крошану, и в глубине души шевалье был встревожен сообразно обстоятельствам. Но он пообещал себе ободрять Розину всеми возможными способами и, зная, с какой легкостью передается уверенность, не нашел ничего лучше, чем возобновить свои обычные фацеции[19].

Жестом бретёра, обнажающего клинок, он вытянул вперед трость и, постучав по дубовой двери, словно головкой эфеса шпаги, прокричал:

– Открывайте! Открывайте! Это несчастный король Франции!

Но Розина тут же принялась расспрашивать портье, несколько озадаченного столь благородным требованием:

– Как там мсье Стефен Орлак?

– Не знаю, мадам. Извольте обратиться в регистратуру.

– Черт возьми! – проворчал шевалье. – Да вы сама не своя, моя дорогая!

С верхней площадки белой мраморной лестницы, тоже холодная как мрамор, к ним уже спускалась старшая медсестра.

Пришлось проследовать за ней в кабинет, где белым было все, что только могло таким быть. Через пару минут в кабинет заглянула одна из тех женщин, которых Розина уже видела ночью: на ее приятном лице сияла приветственная улыбка.

– Нельзя сказать, чтобы профессор Серраль был недоволен, – промолвила она. – Переломов конечностей не так уж много.

– Ампутации не потребуется?

– Нет-нет, не волнуйтесь.

– Я хочу знать… Даже если это будет хоть пальчик…

– Ни в какой ампутации нет ни малейшей нужды, мадам.

– А что с головой?

– Это будет ясно лишь завтра.

– А руки?

Улыбка сошла с лица медсестры, и она уклончиво ответила:

– Нужно надеяться на лучшее, мадам…

– И все же… Что сказал насчет рук профессор Серраль?

– Мэтр не слишком-то словоохотлив… Впрочем, все покажет предстоящая операция.

– А больной в состоянии ее выдержать?

Розина жадно вглядывалась в лицо этой женщины, анализировала все ее интонации. Мсье де Крошан понял, что под этим пристальным взглядом, в этой атмосфере допроса с пристрастием, медсестра ни за что не откроет им всех своих мыслей.

– Мы очень на это надеемся, – ответила женщина.

Опять неопределенность! Опять хрупкость жизни, удерживаемой в равновесии на пальце ученого, – жизни, которая от дуновения судьбы трепещет, словно перышко!

– Могу я увидеть мужа?

– Профессор Серраль предпочел бы, чтобы раненый сохранял полнейший покой. Однако если вы настаиваете…

– Поверьте мне, мое дорогое дитя, – сказал шевалье, – вам лучше неукоснительно следовать предписаниям доктора. Не нужно пренебрегать ничем из того, что может содействовать успеху его работы.

Розина заметно помрачнела, но все же уступила, попросив лишь проводить ее в приготовленную для нее комнату.

Мсье де Крошан по ее просьбе последовал за ней.

То была совсем небольшая комнатушка с окрашенными белой эмалью полом и стенами; окно ее выходило на улицу. Розина повернулась к своему старому другу. Ее всю трясло от волнения.

– Ох! – сказала она. – Вы, посвятивший всего себя изучению неведомого, разговаривающий с духами, можете ли вы открыть мне, что нас ждет завтра? Вы только что говорили, что я должна верить. Вы прочли это в будущем?.. Если бы вы только могли себе представить, как я жажду узнать…

Она никогда не верила в оккультизм, но в этот день реальность подобной науки принесла ей столько облегчения, что она уже готова была в нее поверить.

– Будущее непроницаемо, – ответил шевалье, беспечно взмахнув рукой. – Прорицатели все до одного – болтуны, и вы даже не представляете, сколько всего умные люди могут навыдумывать по этому поводу. Нет, моя надежда основывается вовсе не на оккультизме. Но когда такой человек, как Серраль, не признает больного безнадежным, это означает одно: больной будет спасен. Вот и всё!

– Спасен! – воскликнула Розина, складывая руки вместе и зажмуривая глаза.

Но вдруг она вцепилась в рукав мсье де Крошана:

– Спасен, будет жить – да, возможно! Но в каком состоянии мне его возвратят?.. Я поручила его заботам кого-то ужасного! Была ли я вправе так распоряжаться?.. Тот военврач, который сопровождал меня до этой клиники, высказывался относительно методов Серраля с явным неодобрением!

– Хе! Да что, черт возьми, Серраль, по-вашему, может сделать со Стефеном, если не излечить его?

– Он может его излечить самыми жуткими способами. Он может сохранить ему жизнь ценой столь ужасных страданий, что в действительности…

– Розина, милочка, не произносите слова, о которых вы тотчас же пожалеете!.. Вот что… Распорядитесь лучше принести завтрак и предложите мне составить вам компанию. Вы голодны и от этого несколько перевозбудились.

– Возможно, – ответила молодая женщина, слегка задетая. – Но вам не кажется, что эта клиника полна вещей…

– Почти волшебных! – промолвил мсье де Крошан. – И это настоящая удача для Стефена, чей случай представляется мне весьма серьезным! Да, почти волшебных. Вещей, которые бы привели в смятение алхимиков и колдунов былых времен, занимавшихся своими изысканиями в погребах, заставленных ретортами и увешанных тушками летучих мышей… Вещей почти божественных и, однако же, вполне реальных!.. Но здесь помогают людям, и тут не происходит ничего такого, что не было бы общеизвестно. Ничего такого, что не получило бы одобрение благодарных пациентов… Разве что именно здесь работает «человек открытий», тот, кто первым испытал все то, что все остальные стали практиковать по его примеру, тот, чье профессиональное мастерство позволяет ему преуспевать там, где потерпели неудачу многие другие. И именно это сделало его клинику столь престижной!

– Вы полагаете?

– Вам не в чем себя упрекнуть. Вы сделали то, что и следовало сделать, ведь Серраль – ведущий хирург мира.

Но Розина прочла сотни книг. Ее перевозбужденная память наполнялась страшными образами… Она столько всего нафантазировала, что, вздрогнув, поспешила взять себя в руки.

– Я схожу с ума! – пробормотала она.

– Заметьте: вы сами это сказали! – манерно произнес он и, беспечно подхватив тонкими пальцами полы жакета, присел в реверансе.

В этот момент на середину комнаты вкатили сервированный столик, и чудаковатый старик принялся изображать хоровую капеллу, поочередно имитируя тенора́, баритоны и басы́ (К столу! К столу! Выпьем же! Выпьем! К столу!) с такой быстротой, что создавалась иллюзия, будто действительно поют сразу несколько хористов. Его невозмутимое лицо и паясничание казались очень комичными.

– Какой вы еще мальчишка! – воскликнула Розина, не сдержав улыбки.

Он согласно кивнул:

– Да, я все еще молод! Так и остался в переходном возрасте.

Произнеся это, мсье де Крошан выдал прекрасно сымитированное соло корнет-а-пистона[20] и под занавес выразил свое восхищение чванливым голосом Брассёра.

Но мы не намерены перечислять все каламбуры, остроты, шутки и дурачества, которыми мсье де Крошан приправлял завтрак Розины Орлак. Он так решительно разыгрывал из себя шута, что в конечном счете утомил несчастную красавицу, – вот и все, что стоит об этом рассказать. К тому же шевалье и прежде не всегда отличался изысканным остроумием; в своих шутках он то и дело обыгрывал собственную плешивость, и потому многие находили старика невыносимым.

Розину неумолимо клонило в сон. Мсье де Крошан выразил свое удовлетворение этим фактом и откланялся, сказав, что вернется вечером.

– Бедный шевалье! Теперь-то вас точно затащат за стол!

– Тащить меня не придется, – сказал он. – Я явлюсь к ним сам.

Даже во взгляде Тесея, идущего на бой с Минотавром, вероятно, было меньше доблести.

Мадам Орлак проспала до самого вечера. Разбудила ее медсестра, принесшая различные вещи, обнаруженные при ее муже.

Их перечень был представлен в учетной карточке:

Носовой платок с вышитыми на нем инициалами «С. О.»…

Бумажник шагреневой кожи…

Коралловый зажим для галстука…

Обручальное кольцо…

Перстень с печаткой…

Золотые часы на цепочке…

Сетчатый кошелек, сделанный из золотых колечек…

Перочинный ножик…

Пара золотых запонок…

Розина расписалась в нужной графе и погрузилась в раздумья. Один только вид этих предметов вызывал в ее мыслях образ Стефена. Он никогда с ними не расставался. Особенно перстни, можно сказать, срослись с ним. Они были частью его личности, частью его рук… И обручальное кольцо! Ох! Обручальное кольцо! Это тонкое золотое колечко! Это небольшое звено невидимой (и растяжимой) цепи, связывавшей через безымянный палец руку Стефена с рукой Розины!.. Боже! Теперь казалось, что с одной стороны цепь разорвалась!

Как сухое дерево заключает в себе пламя и дым, так и перстни заключали в себе «спектральные руки» Стефена. Розина мысленно пыталась воссоздать эти руки. Пристально глядя на блестящие кружочки, она дорисовывала в своем воображении пальцы, длинные и тонкие, бледную плоть, целую сеть голубых вен, а под ними появлялась клавиатура из слоновой кости и эбенового дерева. На ее глазах эти руки, избавившиеся от перстней на время исполнения сонаты, набрасывались на клавиши в темпе аллегро.

И вот теперь эти перстни лежали перед ней, на подносе, давно не ощущавшие тепла, словно их владельцу уже не суждено было вновь надеть их, словно их сняла с его ледяных фаланг смерть. А завтра… Завтра! Кто знает?..

Ах! Проклятая катастрофа!

Внезапно Розина вспомнила тот кошмар, который видела во сне, отнюдь не спокойном. Во время сна она заново пережила не муки влюбленной женщины, не тревоги супруги, не физическую усталость от поисков среди искореженных вагонов. То были те фантасмагорические моменты, когда перед ней возникал Спектрофелес.

Должно быть, душа ее действительно находилась под особым, магическим влиянием чего-то сверхъестественного, раз уж ею всецело владело сейчас ощущение некоего чуда, а не другие, гораздо более объяснимые эмоции! Какое ребячество!

Но тут кто-то тихонько постучал в дверь, и Розина без всяких на то причин содрогнулась.

– Войдите! – сказала она. Затем добавила, ощутив, как сжимается от нехорошего предчувствия горло: – Кто там?

В дверном проеме возник шевалье. В руке он держал охапку цветов:

– Кто там?.. Florio Tosco, мадам.

– О! Какой вы милый, шевалье!.. Но скажите: чем вы там, у себя, занимались?

Проведя рукой по абсолютно гладкому черепу, мсье де Крошан ответил:

– Работал над своим операционным трактатом об эндемической плешивости бильярдных шаров и врожденной лысости шаров на заходных столбах лестниц.

– Будьте серьезны!.. Я хотела сказать: что вы делали по возвращении на улицу Асса? Мой свекор…

– Господин бывший нотариус вел себя совершенно постыдно. «Не будь Стефен пианистом, он бы не отправился в Ниццу; не отправься он в Ниццу, не стал бы жертвой монжеронской катастрофы» – вот и все, что он изволил мне сказать.

– Увы!.. Ну а вы сами? Хороший нагоняй получили?

– Ну да, по головке не погладили – влетело по первое число.

– Но, мой добрый друг, зачем вам жить под башмаком у этого человека – теперь, когда вы легко можете продавать свои полотна?

Несогласно покачав головой, напоминавшей о временах Второй империи, мсье де Крошан возразил:

– И что я куплю за деньги, вырученные от продажи картин, такого, что принесет мне столько же радости, как сами картины? Свободу? И что мне с ней делать?.. Да и потом, я всегда питал к вашему свекру симпатию и думаю, не будь рядом с ним меня, медиумы и супруги Крепен давненько бы его разорили – его, а рикошетом и вас… Но вот что. Я там, внизу, навел справки: похоже, Стефен чувствует себя неплохо. Однако вы-то сами как? В порядке?.. Послушайте. Я лягу здесь, в соседней комнате. Когда вас начнет тяготить одиночество, позовите меня, хорошо?.. А пока что… чем вы можете меня угостить?..

Через какое-то время, под влиянием снотворного, которое мсье де Крошан украдкой подсыпал в ее чашку чая с флердоранжем, Розина заснула прямо в одежде. Старый дворянин взял ее на свои отеческие руки и, перенеся на кровать, укрыл одеялом. Шевалье и сам выбился из сил, пока против воли играл роль шута, пусть она и была ему привычна.

Рассвет 18 декабря выдался мрачным. Солнце заливало Париж тусклым светом.

При первых лучах Розина распрямилась на своем ложе, сразу же обрела присутствие духа и поднялась на ноги.

Было шесть утра. Через час Стефена должны начать оперировать.

Несмотря на то что в комнате было довольно тепло, мадам Орлак дрожала. То был тоскливый час. Чтобы не впасть в уныние, она с почти спортивным рвением занялась своим туалетом. Но от тревоги у нее сосало под ложечкой, как бывает при желудочных коликах. А от того, что она увидела вскоре, ее бросило в дрожь.

Среди характерного шума пробуждающегося города Розина уловила легкий гул, заставивший ее подойти к окну.

Еще почти не одетая, хотя очаровательная даже в столь скромном наряде, она содрогнулась от волнения, и ей показалось, что она покрылась инеем.

Выехав из-за поворота, к крыльцу клиники подкатил автофургон похоронного бюро.

Серралю, увы, удавалось спасти отнюдь не всех оперируемых!

Ничто не могло более наглядно подчеркнуть неуверенность этого мерзкого утра. Розина почувствовала, что сходит с ума от беспокойства. Мысленно она даже спросила себя, чем так провинилась перед Богом, что Он посылает ей подобное наказание.

Однако она ждала, когда фургон отъедет, и через несколько минут дождалась.

То было безмолвное и тайное бегство. Лишь двое родственников внутри в полном трауре. Какой ужас!

Розине открылась вся грязь этого дворца, обратная сторона славы, изнанка гениальности. К ее отчаянию добавилось философское уныние, какое охватывает любого мыслителя, который, проведя пальцем под бархатной обивкой трона, нащупывает шероховатое дерево. И потом с каждой минутой ей становилось все хуже и хуже. Этот мертвец, которого только что увезли как отныне ни на что не годный кусок плоти… все это лишь жутким образом подчеркивало, как сильно клиники похожи на мастерские. Живая плоть здесь обрабатывается скальпелем точно так же, как дерево фуганком и железо на прокатном стане… Если сейчас, во время трепанации, в черепе Стефена вдруг образуется непоправимая трещина, завтра фургон снова приедет, чтобы избавить завод от вышедшего из строя механизма!

Это было уже слишком. Розина быстро закончила одеваться и пошла просить мсье де Крошана составить ей компанию.

Он согласился. Все, по его словам, указывало на то, что операция будет удачной, но продлится долго.

Действительно, прошло три бесконечных часа, в течение которых славный шевалье напрасно делал все возможное, чтобы развлечь Розину. Молодая женщина его не слушала.

Закрыв лицо руками, она пыталась за счет силы воображения перенестись в операционную. Но под влиянием волнения и тревоги ей являлись самые немыслимые картины. Ее неведение упрощало то, что преувеличивала ее фантазия. Она видела открытый, словно котелок, череп, кровянистый мозг, похожий на те, что продаются в мясных лавках. Она видела щипцы слесаря, коловороты столяра, длинные ножи жреца, совершающего жертвоприношение. Серраль, в белой блузе – этакий подмастерье у булочника с руками мясника, – раздвигал, сверлил, резал с диким ликованием, забирая у какого-то обездвиженного животного капли жидкости или фрагменты мозгового вещества, которые он затем вживлял в мозг Стефена…

Розина чувствовала, что скользит вниз по ужасному, мерзкому склону.

Ее пытка закончилась: профессор Серраль передавал через медсестру, что все прошло хорошо и что, если не случится осложнений, господин Стефен Орлак, как ему кажется, должен выжить.

Розина упала на грудь мсье де Крошана и залилась слезами. Шевалье, и сам крайне взволнованный, принялся похлопывать ее по плечу. Но затем он весьма кстати вспомнил, что этот столь простой жест стал ныне слишком театральным, и из деликатности от дальнейших похлопываний воздержался.

С этой минуты мадам Стефен Орлак было разрешено видеть мужа – при условии, что эти посещения будут нечастыми.

Первый визит вышел весьма трогательным, ибо больной весь был обмотан бинтами – даже лица его не было видно из-за повязок.

То была белая мумия, облаченная в униформу этой белоснежной клиники.

Но, хвала небесам, обе ноги Орлака в хлопчатобумажных штанах со шнуровкой казались целыми и невредимыми, а обе руки в варежках из гигроскопической ваты симметрично лежали вдоль тела.

– Теперь, – сказал Серраль, – нам придется положиться на матушку-природу. Люди сделали все, что могли.

Могучее и мерное дыхание приподнимало грудные бандажи. Стефен, задействовав свои легкие, казалось, выполнял какую-то особую задачу, и Розина слушала, как он дышит, как некогда слушала, как он играет шедевры великих композиторов, – с восторгом и умилением.

Глава 6

Фантазмы

Тот весенний четверг выдался в Нёйи погожим и ясным.

Апрель простирал над Севером лазурь Ривьеры, и в парке дома отдыха, заполненном элегантными посетителями, уже начинали распускаться смолистые почки.

Проводив свекра и шевалье до решетки ограды, Розина Орлак мелкими шажками вернулась вглубь парка.

Молодая женщина чувствовала себя слегка растерянной. Визиты бывшего нотариуса каждый раз холодили ей душу. Этот желчный старик с загнутым клювом пустельги всегда выглядел мрачным, словно его физическая и его духовная ипостась находились в одинаковом трауре. Являя собой прямую противоположность мсье де Крошану, он был Гераклитом этого Демокрита[21], плачущим Жаном рядом с Жаном смеющимся[22].

С тех пор как два с лишним месяца тому назад Стефен перебрался из клиники профессора Серраля в дом отдыха в Нёйи, отец навещал его каждые две недели. Сопровождаемый шевалье, который еще более усердно, чем обычно, пытался быть душой общества (но с тем же успехом мог бы пытаться развеселить группу погребальных статуй), Орлак-старший садился рядом с сыном, бросал вокруг него хищные взгляды и рассматривал Стефена с жалостью, смешанной с презрением. Мсье де Крошан, всегда насмешливый, хотя порой и тривиальный, явно не без причины когда-то прозвал своего старого друга «лаконичным отцом»: его безмолвный и суровый рот, не знавший улыбки, наводил на мысль о наглухо заколоченной двери. По прошествии какого-то времени он смотрел на часы и уходил, за весь визит произнося лишь «здравствуй» и «до свидания». Мсье де Крошан неизменно вставал и тоже направлялся к выходу. Они удалялись вместе, словно доктор Тем-Хуже под руку со своим коллегой Тем-Лучше[23].

Подобные визиты, учитывая состояние Стефена, были совершенно противопоказаны. Серраль предписал ему режим отдыха и развлечений, но случавшиеся дважды в месяц встречи со злюкой-отцом едва ли могли его развлечь.

По правде сказать, с этих свиданий выздоравливающий возвращался более хмурый, чем был до них. Хотя, казалось бы, куда уж более?..

Розина заметила мужа еще издали: он сидел в складном кресле под тентом в красную и серую полосы. Сынишка директора, устроившийся рядом на табурете, что-то ему читал, но он не слушал; взгляд его был устремлен в пустоту. Мальчуган потянул его за рукав, и Стефен ласково потрепал его белокурые волосы.

Что, впрочем, не помешало Орлаку через пару мгновений снова загрустить.

Он был так близок к смерти, что все даже задавались вопросом, не стало ли его выздоровление, в сущности говоря, воскрешением; и сначала, видя мужа таким серьезным, Розина порой была склонна полагать, что он побывал в краю призраков и что его меланхолия вызвана воспоминаниями о преисподней…

Причина этой грусти более проста и не столь изящна.

Вступив в период выздоровления, Стефен не способен был думать ни о чем другом, кроме своих рук.

После того как он избежал гибели, находиться здесь, ходить по земле среди людей своими собственными ногами, быть в состоянии, как все, целыми и невредимыми руками хватать, ощупывать, гладить, ясными глазами созерцать природу – похоже, все это для него мало что значило.

Он ничего не говорил. Вообще никогда об этом не упоминал. Розина же не осмеливалась сделать даже малейшего намека. Его правая нога оставалась чуть более короткой, чем левая, руки от плеча до кисти были все еще слабы, а сами кисти рук Орлака возвращались к жизни крайне медленно; и он, виртуоз, похоже, страдал от постоянного онеменения кончиков пальцев, из-за которого они, эти пальцы, никак не могли обрести прежние навыки.

Чувствовалось, что он терзаем тревогой, оскорблен в самой благородной своей гордости, цепляется за отчаянную надежду вернуть былой талант. Он ревностно скрывал свою неполноценность, все еще веря, что она временная, желая над ней восторжествовать, ленясь разрабатывать пальцы. Он боялся проявить свою неуклюжесть на публике. Несомненно, он был очень несчастлив.

Розина уже подошла к мужу. Стефен смотрел на нее так, как если бы это была некая прозрачная фигура, сквозь которую он наблюдал что-то другое.

Стефен Орлак был невысокий мужчина, хрупкий и энергичный. Его округлившиеся черты выдавали слабость характера. Он был все еще бледен из-за потери крови. Лицо его зигзагообразно прореза́ли два или три шрама. На затылке, среди каштановых волос, бледной отметиной был прочерчен еще один. К креслу были приставлены костыли; вскоре он сможет обходиться одной лишь тростью.

Маленький чтец умолк; Стефен, задремав, закрыл глаза.

Розина воспользовалась этим для того, чтобы осмотреть его руки; и, как всегда, она почерпнула в этом осмотре веру.

Разумеется, эти руки прошли через жестокое испытание; десятки рубцов покрывали их мерзкой красновато-фиолетовой сетью. Но в конце-то концов, все же было на месте! Трещины прекрасно зажили. Под кожей, которой еще предстояло смягчиться, отчетливо виднелись косточки, такие, какими они и должны быть. Если оценивать форму кистей рук в целом, то в ней не было ничего такого, что могло бы приводить в отчаяние. На месте Стефена Розина была бы полна бодрости и задора!

Но в плане энергии Стефен и Розина отличались как небо и земля; и после катастрофы Стефен, похоже, совершенно утратил твердость духа, и, раз уж Розина позволила нам проникать в глубины ее сердца, читателю следует знать, что именно это беспокоило и озадачивало ее больше всего.

Нет! Какое бы несчастье ни угрожало пианисту, каким бы беспомощным он себя сейчас ни чувствовал, было просто неестественно, что Стефен так вяло противился терзающим его опасениям! Его дурные предчувствия были слишком странными, мечты слишком робкими, а уловки, призванные обмануть и успокоить всех тех музыкантов, любимых преподавателей и так далее и тому подобное, которые являлись его навестить и покидали в полной уверенности, что он сможет играть с прежней виртуозностью, слишком изворотливыми. Руки – ерунда. Все дело было в мозге. Серраль не сумел устранить последствия травмы. Более того, казалось, что странность Стефена является последствием операции! В его собственном «я» появилось что-то новое, неожиданное, поразительное, некий едва ли не чудовищный элемент, сотканный из страха, растерянности и тщеславия, элемент, который никак нельзя было оправдать состоянием его рук!..

– Он спит? – прошептал позади мадам Орлак мужской голос.

Розина обернулась. Это был профессор Серраль.

– Не будем его будить, – сказал он.

Хирург и молодая женщина пошли по аллеям парка.

– Я как раз, – произнесла Розина, – хотела поговорить с вами, доктор.

– Похоже, о чем-то серьезном.

– И да и нет… Прошу вас сказать мне – только абсолютно честно, – какого рода операцию на головном мозге вы сделали моему мужу.

Она говорила отрывисто, щеки ее горели.

– Без проблем, милочка, хотя определение «на головном мозге» тут и не совсем подходит. Вот только затем и я, в свою очередь, хотел бы знать, почему вы именно сегодня задаете мне вопрос, на который я откровенно ответил бы уже на следующий день после операции.

Розина давно уже пообещала себе расспросить Серраля. Но до сих пор в присутствии хирурга у нее словно отнимался язык. Его авторитет был столь велик, его имя было окружено таким ореолом честности и порядочности, что, когда он подходил, вы оказывались не способны вымолвить и единого слова. Он был из тех выдающихся людей, чье присутствие одновременно подавляет и успокаивает. Если теперь мадам Орлак и решилась заговорить, то вовсе не потому, что она больше, чем обычно, беспокоилась за мужа, но лишь из-за того, что профессор навещал Стефена так часто, что мало-помалу становился для нее обычным человеком. Престиж ученого с каждым днем рассыпа́лся под действием привычки; в этот день от него откололся еще один крупный кусок.

Серраль закончил свое объяснение. Он говорил о трепане[24] и пиле. Операция была простейшая, но очень деликатная. В общем и целом все можно было резюмировать одним грубым словом – «чистка». Перелом затылочной кости привел к ушибу и сдавливанию задней доли головного мозга. Осколки торчали во все стороны. Пришлось проделать обширный oculus[25], тщательнейшим образом все почистить и «закрыть» дыру.

– Короче, – сказала Розина, – ничего особенного, новомодного?.. Никаких… заборов крови… переливаний?..

– Ну и ну! – воскликнул Серраль. – Что за мысли?.. Как это вообще вам взбрело в голову, милочка?

Розина еще сильнее покраснела и опустила голову. Хирург остановился и внимательно посмотрел на нее, крайне заинтригованный.

Серраль. В его ясных глазах светилась доброжелательность. Статуи, которые установят в его честь на городских площадях, не будут иметь той представительности, какой обладает он сам. На постаменте можно будет прочесть таких три слова: «Знание, Сила, Доброта».

Розина пролепетала дрожащим голосом:

– Прошу прощения. Да-да, я прекрасно знаю, что вы говорите мне правду. Вы от меня ничего не скрываете. Я вам верю…

– Полноте, да что это с вами?

Она была похожа на девочку, объясняющую, что ее так сильно расстроило. Она и хотела бы не плакать, эта девчушка, но сдержать слезы было не так-то и просто. В ответ послышались лишь заикания, всхлипывания и рыдания, перемежающиеся странными мелодичными звуками, которые могли бы показаться смешными, не будь они исполнены такой печали:

– Мой муж… не… не такой… как раньше. Разумеется, он и раньше не был… сверхэнергичным. Вовсе нет!.. Ах!.. Я… я подозревала, что его… руки… причиняют ему страдания. Но право же!.. Теперь… теперь вся его жизнь сводится… к страху, что он никогда больше не сможет играть… на рояле. Вы скажете, что это… что все это… катастрофа! Несчастье, да, даже огромное несчастье, если хотите!.. Но в конце концов, в жизни ведь есть… не только рояль!.. Да, он любит меня! О да! Но не так сильно, как… свои руки!.. Даже если бы он предал свою страну… был бы приговорен к смерти за измену, вы бы не… не увидели его таким отчаявшимся… Это уже не он!.. Не он!..

Она не переставала сморкаться. Глядя на нее с состраданием, Серраль сказал:

– Со временем, милочка, все образуется. Силы вернутся, а с ними – выдержка и стойкость. Не забывайте, что мсье Стефен Орлак перенес сильнейшее кровотечение, после которого выжили бы немногие земные создания… Я даю вам честное слово, что растворы, использованные мною для замены крови, не содержали никаких элементов, способных изменить жизненный ритм пациента.

– Значит, никакой – как бы это выразиться? – никакой… животный принцип…

– В том смысле, который в это вкладываете вы, – нет, милочка. И вообще, если позволите заметить, ваши опасения вызывают у меня улыбку. Насколько я вижу, вам не дают покоя все те истории, которые в наши дни пишут, образно говоря, за бортом науки… Мы имеем дело с вполне обычным случаем ослабления организма. Когда последствия травмы совершенно исчезнут; когда мозг, должным образом орошенный, начнет работать как следует; когда руки восстановят свою функцию…

– А что вы, собственно, думаете о его руках?

– Врач никогда не знает наверняка, в какой мере природа пожелает постараться довести свое творение до совершенства. Вот и я не могу сказать, сможет ли ваш муж когда-либо продолжить свою карьеру виртуоза. Еще раз повторю: я сделал все, что было в моих силах; и как сказал бы мой предок: я его вы́ходил, Бог его излечит!

В ответ на обескураженный жест Розины он покорно, с некоторой печалью во взгляде произнес:

– Вы – точь-в-точь как ваш муж. Вы не осознаете, что в этот час он должен был бы уже лежать под шестью футами земли или, как минимум, быть одноруким, одноногим и, быть может, идиотом. Вы сердитесь на меня за незавершенность моей работы, не желая признавать, что моя великая коллега-жизнь не закончила свою… Впрочем, не важно! Вам многое простительно, потому что вы сильно любите… Не накручивайте себя, милочка; ничего не преувеличивайте; будьте справедливы и разумны. Это свойственно выздоравливающим и, в общем-то, всем обессиленным – вести себя так, как себя ведет мсье Стефен Орлак. То, что сегодня его страшит, завтра будет ему лишь досаждать. Давайте через год встретимся – и посмотрим, был ли я прав. Пока же я полагаю, что мсье Стефену Орлаку будет полезно вернуться домой. Я возлагал на его моральный дух гораздо бо́льшие надежды – чего уж скрывать. Похоже, ему нужен дополнительный курс лечения. Привычная среда, где он будет окружен любимыми вещами, должна подействовать на него благотворно. Пусть на какое-то время снова окунется, образно выражаясь, в околоплодную жидкость – вам лишь останется затем его оттуда вытащить. Я сейчас его осмотрю и выпишу exeat[26].

– Вы только представьте себе, – сказала Розина, немного успокоившись, – только представьте себе: я дошла до того, что начала расспрашивать его о нашем совместном прошлом, чтобы удостовериться, что он – это действительно он!

Она смеялась, уже готова была насмехаться над самой собой. Но Серраль взял Небо в свидетели этой несусветной глупости.

– О литература! – воскликнул он. – Чему ты учишь нашу молодежь?

* * *

– Ну что, мсье Орлак, как вы себя чувствуете?

Уклончивый жест, блуждающий взгляд, преисполненный тоски, если не злобы, – таков был прием, оказанный пациентом доктору.

Стефен покорно сделал несколько шагов без костылей и позволил профессору осмотреть свой покрытый шрамами затылок.

– А теперь взглянем на руки, – сказал Серраль.

Смущенная упорным молчанием мужа, Розина ответила за него:

– Аппетит хороший, доктор. Но ночи беспокойные. Я часто слышу, как он стонет, тяжело дышит. Подбегаю: он весь в поту.

– Стало быть, по ночам вам бывает плохо?

– Нет, – буркнул Стефен.

– Я думаю, – сказала Розина, – это кошмары. Когда я у него спрашиваю, что случилось, он отвечает, что ничего не помнит.

– Со временем это пройдет, – заявил Серраль. – Через несколько дней вы вернетесь домой, милейший, и это беспокойство вас оставит.

Дом… Гостиная… Рояль в гостиной…

Какая печаль наполнила глаза Стефена! И с каким испугом он опустил их, глядя на свои руки!

* * *

Кошмары?

Уже на следующую ночь Розине представился случай изучить проблему.

Но произошедшее столь глубоко ее впечатлило, что снова уснуть она не смогла и сохранила об этих ночных мгновениях незабываемое воспоминание.

Мадам Орлак исполняла роль сиделки при муже. Их смежные комнаты соединялись дверью, которая никогда не закрывалась. Изголовье кровати и с той и с другой стороны располагалось у разделяющей стены, так что в тишине ночи обоим были слышны малейшие звуки.

Розина уснула крепким сном, свойственным молодости.

Из этого сна ее вдруг выдернул тяжкий вздох.

Электрический ночник давал тусклый свет.

Вместо того чтобы тут же встать или легонько постучать по перегородке, чего обычно хватало, чтобы рассеять кошмары Стефена, Розина стала прислушиваться ко всем движениям и стонам спящего.

Ей сделалось не по себе.

Все еще находясь под впечатлением от разговора с Серралем, озабоченная предстоящим возвращением на улицу Гинемера, молодая женщина чувствовала себя подавленной и несчастной, а в темноте к этому ощущению примешивалось нечто гнетущее и коварное.

Еще не до конца сбросив оковы сна, Розина Орлак вслушивалась в звуки ночи.

Стефен приглушенно вскрикивал. Затем стало слышно только его прерывистое, учащенное, хриплое дыхание.

Из его комнаты шел слабый свет. Розина решила, что у него тоже зажжен ночник. Она осторожно выбралась из постели и, едва касаясь паркета голыми ступнями, на цыпочках подкралась к двери.

Там она вся напряглась, чтобы сдержать восклицание – восклицание, которое, вероятно, окончательно бы ее разбудило…

Ибо разве могла она поверить в реальность того, что в этот момент наблюдала?

Стефен стоял на коленях прямо на кровати – судя по всему, пребывая в полной прострации. Ночник не горел, тем не менее некий источник света озарял комнату.

Свет шел от тусклого пятна, зависшего в воздухе посреди комнаты, прямо напротив Стефена, недалеко от его лица. И в этом пятне, похожем на расплывчатую округлую луну, что-то двигалось. В нем перемещались какие-то неясные фигуры. Затем они обрисовались отчетливо, сложившись в живую картинку.

То словно был мозг в разрезе – можно было даже видеть мысли человека! Мозг Стефена, проецирующий кошмар!

Жуткий кошмар.

В святящемся пятне возник рояль на эстраде. Рядом стоял мужчина, облаченный в вечерний фрак. И это был Стефен, с безгранично печальным лицом. Он отвесил поклон невидимой аудитории, сел за рояль, поднял крышку. Но клавиатура не состояла из черных и белых клавиш…

Клавиатуры теперь не было видно: был виден лишь он – он и его руки пианиста; все остальное исчезло. Руки Стефена лежали на клавишах, но что представляли собой эти клавиши, уже невозможно было понять. Правая рука вырвала одну – нож с кольцом на рукоятке!..

Теперь был виден лишь этот нож в его руке; все остальное исчезло. Рукоятка ножа была помечена неким «X». Рука Стефена сжала рукоятку…

Теперь было видно лишь лезвие ножа; все остальное исчезло. Это было хорошо отточенное, острое лезвие. Но вот оно покрылось некой субстанцией. Капля за каплей с него стекала какая-то ярко-красная жидкость…

Рука исчезла. Нож сверкнул, сократился, стал острым стальным угольником, вырисовывающимся в обрамлении узкой рамы. И в круглом отверстии этой гильотины – голова…

Теперь была видна лишь голова, охваченная деревянным ошейником; все остальное исчезло. У этой головы было гримасничающее лицо Стефена.

Раздался скорбный вопль. Одержимый выкручивал себе на кровати руки.

– Стефен! Любимый!

Розина со страстной нежностью принялась покрывать его поцелуями. Он весь горел в лихорадке… Но тут их окутал мрак, – должно быть, голос Розины разбудил спящего и прогнал зловещий сон, ибо светящийся фантазм рассеялся.

Одна за другой загорелись лампочки спальни. Затем Розина вернулась к Стефену, вытерла пот с его лба, накрыла одеялом.

– Что происходит? – спросила она.

Он пребывал в оцепенении.

– Что с тобой, Стефен? Тебе снился сон, так ведь?

– Я кричал? – произнес он наконец. – Да, полагаю, мне что-то снилось.

– Но что это был за сон?

– Не помню, – выдавил он из себя.

Стефен был совершенно обессилен. Он тут же снова заснул глубоким сном.

Розина, сидя в изголовье его кровати, мучительно размышляла.

Сколь бы легкий след ни оставляли в памяти сны, было поразительно, что Стефен, очнувшись от такого кошмара, ничего не помнил! Очевидно, он просто не желал признаваться – то ли из ложного стыда, то ли чтобы не волновать Розину.

С другой стороны, и сам этот кошмар был такой необычный!..

Возможно, мсье де Крошан сможет как-то его объяснить.

Мадам Орлак провела остаток ночи рядом с выздоравливающим.

Кошмары не возвращались, а если и возвращались, то мозг их уже не проецировал вовне.

Утром Стефен, впрочем, находился в самом мрачном своем настроении, и, когда в одиннадцать часов, как это уже у него повелось, явился мсье де Крошан, он принял этого Наполеона III с улицы Асса с отсутствующим видом.

Шевалье объявил о своем прибытии как обычно:

– Крошан! Через «о»!

И с улыбкой добавил:

– Все такой же язвительный гонюцефал!

Розина не соизволила узнать, что «гонюцефал» тождественно слову «лысоголовый», и, оттащив спирита в сторонку, рассказала ему о том, что видела ночью.

– Что вы можете об этом сказать, шевалье? Я и сейчас еще не оправилась от потрясения.

Украдкой бросив на нее многозначительный взгляд, шевалье высказался так:

– Кошмар развивался по всем правилам. Цепочка инкогеренций, связанных между собой наивными ассоциациями, вереница беспорядочных сцен, порожденных концептом рояля… типичный, образцовый кошмар.

– Да, но… ощутимый, явный!

– Экстериоризация[27] мысли! Идеопластия! Для меня в этом нет ничего удивительного. Да и никто, вероятно, не объяснил бы это как-то иначе. Эта часть Стефена, материализовавшаяся благодаря отображению вне его самого, вполне может считаться фрагментарным явлением астрального тела, этого призрака живых…

Но такие объяснения, туманные, как и сам оккультизм, ни в коей мере не удовлетворяли Розину. Она прекрасно знала: чем более сверхъестественным мсье де Крошану кажется решение, тем более правдоподобным оно ему представляется. И все же одно слово ее поразило – «призрак». Подумав о Спектрофелесе, она несколько отклонилась от темы разговора:

– Вот вы верите в призраков живых людей… А верите ли вы в призраков людей умерших? Я одного такого как-то видела, причем дважды.

– Вы? Вы видели призрака умершего человека?.. Ха, это крайне интересно! Не каждому, кто этого хочет, удается увидеть призраков… Правда, у вас, Розина, такие изумительные глаза… такие большие, чистые, волнующие… Да не краснейте вы так!.. Лучше скажите: вы вполне уверены, что видение этой ночи – это видение Стефена, а не видение Розины?.. Ибо в этом последнем случае возможны две гипотезы: или же вы обладаете способностью видеть сны Стефена и как раз таки видели один из них, или же Стефену это не снилось, и тогда… Да и вообще, ведь ваш муж заявил, что не помнит этого сна. Почему вы сомневаетесь в его искренности?

Розина ответила не сразу, но, собрав воедино собственные воспоминания, категорично сказала:

– Нет, мне это не приснилось. Я вообще тогда не спала.

– Но призрака умершего человека вы ведь видели во сне?

При этих словах, немало ее возмутивших, Розина рассердилась и, обидевшись, замкнулась в себе. Она не сомневалась в своих ощущениях. Она чувствовала себя вполне уравновешенной и здравомыслящей. Ее ум был столь же крепок, как и ее тело. Она не могла спутать явления внешнего мира со своими фантазмами, порожденными горячечным бредом, что в резких выражениях и дала понять художнику-спириту.

Тот, чтобы вернуть ее расположение, отпустил в ответ пару шуток, но Розина с яростным упорством стояла на своем. И нужно сказать, что события вскоре подтвердили ее правоту.

Глава 7

Нож и рояль

Спеша сбежать из дома кошмаров, Розина решила уже на следующий день перевезти мужа в их квартиру на улице Гинемера.

После того как мсье де Крошан пообещал ей до вечера побыть со Стефеном, она тут же отправилась в Париж, чтобы подготовить там все к их возвращению.

Она хотела, чтобы эта «мизансцена» была милой и знакомой. Нужно было, чтобы home встретил Стефена праздничным убранством, словно он и не пустовал.

С помощью слуг Розина принялась усердно украшать жилище розами и гвоздиками, мимозами и прозрачными шарами со снежинками, поднимающимися при встряхивании.

Такой вид деятельности чрезвычайно благоприятствует свободному ходу мысли. Небольшая физическая нагрузка, машинальные движения пальцев и сосредоточенность способствуют ясности мысли.

Не переставая расхаживать взад и вперед, расставлять по вазам цветы в самых разнообразных сочетаниях и искусно наводить живописный беспорядок, Розина проводила мысленное расследование причин и обстоятельств необычайного кошмара.

То, что она нисколько не сомневалась в его реальности и была уверена в том, что видела экстериоризированный сон мужа, – было для нее неопровержимым фактом, к которому мадам Орлак даже и не думала возвращаться. Но сам сон, образы, из которых он соткан, – вот что ее заботило.

Ладно еще рояль. Учитывая жуткий страх будущего, владеющий музыкантом, появление рояля в одном из его снов имело вполне рациональное объяснение. То же относилось и к выражению отчаяния на лице его двойника, когда тот садился за инструмент.

Но ножи?

Нож, помеченный знаком «X»?

Что он означал – совершенное преступление?

Наказание?

Эти четыре концепта не имели никакого явного отношения к концепту рояля. Но между ними, похоже, существовали в высшей степени прочные причинно-следственные связи! Вопреки мнению мсье де Крошана, Стефен на протяжении большей части своего сна вел себя весьма последовательно. Тогда почему бы не допустить, что эта логика руководила им на протяжении всего сна? Почему бы этой логике не соединить концепт рояля с другими концептами по ассоциации идей, о которых Розина даже не догадывается, но ключом к разгадке которых может владеть сам Стефен?..

После катастрофы он стал таким молчаливым, таким замкнутым!

«После катастрофы». Тогда уж лучше сказать – «после поездки в Ниццу». Так будет точнее.

Но Розине было прекрасно известно обо всем, что делал Стефен во время этого короткого перемещения. Он прибыл в Ниццу прямо в день концерта, а уехал оттуда на следующее утро. Он провел там всего лишь несколько часов, и как провел – Розина знала из восторженного письма Люси Моруа. Моруа были их хорошими друзьями. Зимой они проживали в Ницце. У них-то Стефен и остановился. Он не покидал их ни на минуту и казался им оживленным и вполне бодрым, – как только о катастрофе стало известно, мадам Моруа, беспокоясь о судьбе Стефена, поспешила написать Розине. Люси рассказала, сколь триумфально он выступил, мастерски исполнив «Фантазию на венгерские народные темы» Листа для фортепьяно с оркестром. В ее письме не упоминалось ничего необычного. Молодые супруги находились со своим гостем вплоть до отхода поезда.

С другой стороны, с момента трагического прибытия этого самого поезда в Монжерон уже Розина не расставалась с мужем до той минуты, когда передала его в честные руки Серраля.

Вывод: если у Стефена и состоялась какая-то неприятная встреча, эта встреча произошла во время следования поезда из Ниццы до Монжерона. Но если же на протяжении этой поездки не случилось ничего такого, что пианист пожелал бы скрыть, значит причиной всех его несчастий является страшная рана; и в этой гипотезе кошмар – следствие расстройства его способностей.

Здесь снова вставал призрачный силуэт Спектрофелеса. Вероятнее всего, человек в белом был попутчиком Стефена. Разговаривал с ним? Что они сказали друг другу? Что он сделал с ее мужем? Из двух путешественников выжил лишь один, и этот выживший молчит, а расспрашивать его запрещено.

«Не досаждайте ему, пусть живет спокойной и легкой жизнью» – такой была настоятельная рекомендация доктора…

В таком мраке не взойдет никакая заря.

Однако Розина продолжала биться над этой загадкой.

Кошмар прошлой ночи – не первый, который взволновал больного настолько, что заставил его стонать. Но в другие разы Розина ограничивалась тем, что стучала по перегородке или же поспешно поднималась с кровати и находила, что Стефен проснулся от шума, очнулся от своего страшного сна. Будь она чуть проницательнее, возможно, многое бы поняла… И действительно, кто мог бы утверждать, что предыдущие кошмары отличаются от последнего по своей природе?

Несмотря на любопытство, Розина от всего сердца надеялась, что последующие события не дадут ей возможности это выяснить. Вернувшись домой, словно портрет в привычную раму, Стефен, по всеобщему мнению, должен был претерпеть самую благоприятную метаморфозу.

Вот хрустальные шары со снежинками, которые он любит видеть в уголке своего стола. На фиолетовом фоне большого абажура – веточка мимозы с шафранного цвета круглыми соцветиями, которая порадует его глаз. Рядом с сигаретами «Ричмонд» поставим для дорогого мужа пепельницу «Сатсума». В яванские курильницы для благовоний насыплем его любимую смесь из камеди и ароматной древесины…

Все готово. Квартира очаровательна. За окнами виден Люксембургский сад, уже начавший облачаться в нежную листву; Стефен может приезжать.

Теперь уж – как будет угодно Богу!

Нет смысла утомлять читателя, гоняя его, вслед за мадам Орлак, из Люксембургского сада в Нёйи, затем, шестнадцатью часами позднее, из Нёйи в Люксембургский сад, в обществе наших героев. Прокручивая шестнадцать часов за шестнадцать секунд, мы рискуем поломать часы времени – уж лучше, мне кажется, дождаться молодых супругов прямо здесь, где будет увлекательно понаблюдать за возвращением Стефена.

Вот и он. Феликс остановил лимузин прямо у тротуара. Розина вышла первой.

Хотя она и бодрствовала всю ночь, она вся светилась от радости, ибо Стефен спал как младенец.

Восторженный консьерж сопроводил их до самого лифта (один раз – еще не привычка). Нельзя было отрицать, что выздоравливающий был доволен и что, пока он соразмерял ход своих костылей, его бледное лицо озаряло выражение счастья.

Им нужно было подняться на третий этаж. Светлые стены ушли вниз. Легкий толчок – и лифт остановился. Мадам и мсье Орлак вышли.

Вот теперь нам нужно открыть глаза и обратиться в слух.

Нажав на кнопку, Розина отправила лифт вниз и тут же вздрогнула, услышав глухое, сдержанное восклицание Стефена.

Что же она увидела? А вот что – и от этого сама пришла в ужас: в двери, прямо посреди окрашенной в кремовый цвет филенки, торчал глубоко воткнутый нож с кольцом на рукоятке! Видимая часть лезвия была покрыта кровью. Словно из раны, по двери текла красная струйка, и – крошечная деталь, поразительное совпадение – рукоятка ножа была помечена знаком «Х»!

У объятого безграничным страхом Стефена лицо помертвело, Розина же едва не лишилась чувств. Что-то застило ей глаза, хотя они оставались открытыми, словно внезапно наступила ночь, набежавшая, точно туча. Все вокруг потемнело. Был виден лишь слепящий прямоугольник двери; и, внезапно возникнув из этой непрозрачной материи, будто ныряльщик, поднимающийся на поверхность воды, из этого слепящего прямоугольника появился темный человек, окаймленный ярким гало, распрямившийся во весь свой рост, со скрещенными на груди руками, словно неумолимый стражник. Нож торчал у него прямо из сердца.

Энергичным усилием, требующим большего напряжения, чем подтягивание на руках, когда ты завис над пропастью, Розина превозмогла себя. И как нельзя вовремя! Кто-то приближался к двери из самой квартиры. Вторая створка распахнулась настежь перед их камердинером. Спектрофелес тотчас же рассеялся.

Александр, слуга, услышавший шум лифта, вышел им навстречу. Хозяйка сделала пару шагов вперед: видеть нож ему было совсем не нужно!

Стефен понял ее маневр. Пока Розина заслоняла проход, он ухватился за нож, вырвал его из двери и спрятал в карман плаща на меховой подстежке.

Что все это значило?..

Теперь Розину связывало с мужем своего рода сообщничество. Объяснится ли он наконец?.. Он по-прежнему молчал.

О цветы! Запахи! Безделушки! Безукоризненный порядок, царивший в квартире! Роскошная драпировка! Гармония, встречавшая их с такой нежностью! Всего этого Стефен не замечал. Теперь он даже не осознавал, что находится дома.

Не осмеливаясь расспросить мужа, Розина провела его в курительную комнату. Там он машинально взял сигарету, поспешно прикурил.

– Плащ не снимешь?

– Ба! Еще успеется. Тут прохладно.

Стефен курил. Он выглядел раздраженным. Лучше было пока оставить его одного.

Тем более нужно было немедленно кое-что сделать.

Даже слепой ничего бы не услышал. Приглушая шаги, Розина вернулась в прихожую, чтобы провернуть небольшое дельце…

Она лишь раз провела по двери влажной салфеткой – и струйка крови исчезла с кремового цвета филенки. Теперь о зловещем инциденте напоминала лишь едва заметная трещина. Ее можно было бы заделать мастикой. Но зачем? Никто не догадается, что она оставлена обагренным кровью ножом, помеченным знаком «X»!

Нож никто не видел – иначе консьерж был бы в курсе. Да и потом, кровь еще не засохла. Это доказывало, что дверь пострадала совсем незадолго до прибытия супругов Орлак. Сделав свое грязное дело, злоумышленник, должно быть, укрылся на верхних этажах, а потом сразу же спустился…

Глядя на то, как горит в камине окровавленная салфетка, Розина размышляла.

Итак, Спектрофелес снова вступил в игру! В который уже раз, после долгого перерыва, монжеронский мертвец вмешался в жизнь Стефена…

В голове Розины кружился необъяснимый водоворот мыслей. Но как нам уже известно, она была не из тех женщин, которых можно застать врасплох.

Преступление? Преступление, совершенное в этом доме? Возможно. Однако она в это не верила. Скорее, она верила в некий знак, предупреждение, сверхъестественное предзнаменование. Что ее беспокоило, так это дьявольский характер происшествия. Одно из двух: либо нож вонзил в дверь какой-то хулиган, начитавшийся второсортной литературы, либо же Спектрофелес – вовсе не беспомощный призрак, вовсе не пугало, заброшенное в наш мир некой подземной рукой. И приходилось признать, что появления этого мертвеца, особенно учитывая торчавший из его груди нож, беспокоили с каждым разом все больше.

Да и потом, разве этот нож с кольцом, помеченный знаком «Х», этот нож, идентичный ножу из кошмара, не являлся свидетельством двух корреляций, двух связей, таинственных и вместе с тем дополнявших одна другую: во-первых, между кошмаром и реальностью, а во-вторых, между Стефеном и Спектрофелесом?

Преступление, совершенное в этом доме? Маловероятно. Хотя будет видно.

Пока же самое элементарное благоразумие предписывало хранить об этом случае молчание – как минимум, до вечера.

– Стефен, дай мне свой плащ!

– Держи. Я уже немного согрелся.

На его руках было не больше крови, чем на руках Аристида. Он избавился от всех улик.

Розина сама унесла плащ. Порылась в карманах…

Никакого ножа.

Когда она вернулась в курительную комнату, Стефена там уже не было. Она принялась наблюдать за ним издали, надеясь, что он пересечет гостиную не останавливаясь.

Однако он все же остановился, опираясь на костыли.

Она смотрела на него из-за шторы золотого цвета, страстно желая, чтобы взгляд его не задерживался на дипломах с траурными пальмовыми ветвями (в которых его печальным глазам, казалось, виделись слова: «Вечные сожаления» и «Requiescat in pace»[28]) и на черном и длинном, как катафалк, рояле.

Он подошел к этому безмолвному гробу, потенциально содержавшему в себе всю музыку, погладил, словно чистокровного каракового жеребца, его блестящую, лакированную поверхность…

Розина едва удержалась от того, чтобы не появиться, не увести мужа… Увы! Сегодня или завтра час рояля еще пробьет – фатально!

Но тут Стефен приподнял крышку клавиатуры… Почему Розина так дрожала за золотистой шторой? Почему с замиранием сердца спрашивала себя, что там – под крышкой?..

Слава богу! Там были только обычные клавиши.

Стефен произнес едва слышно:

– Нужно бы удлинить…

Теперь его правая нога не доставала до педали.

Господи! Стефен, сидящий за роялем!.. Он!.. А ведь она думала, что потеряла его навсегда!.. Стефен за роялем!.. Ах! Он становился самим собой лишь на этом месте, прилаженный к этому чудесному предмету, словно искусно выточенная человеческая деталь!

В чертах его лица была жесткость алебастрового маскарона[29]. Он уже положил руки на клавиши. Одним пальцем, всего лишь одним робким пальцем он наиграл мотив «Фантазии» Листа, последнего исполненного им, Стефеном Орлаком, произведения…

Равно как беглый набросок вызывает в памяти всю магию цвета какой-нибудь хорошо известной картины, так и венгерский мотив заставляет думать о феерии всего шедевра. Ноты, не изливающиеся сплошным потоком, а боязливо следующие одна за другой через небольшие паузы, наводят на мысль о потайной арфе, которая скрыта внутри рояля. Звуки поют в звонких далях, как зефиры[30] в глубине священного леса. Это музыкальная поэма во всем изобилии звуков. Подобно развевающемуся на ветру шарфу, переменчивые аккорды обвивают в ней путеводную тему, словно гирлянда тирс[31]. В этом вся «Фантазия»: она крадется позади тишины, готовая ринуться вперед, закружиться, танцующая и великолепная, безумная и божественная. Стефен чувствовал, как ей не терпится вырваться из-под его рук. Розина уже почти слышала ее.

Орлак вскинул руки!..

Это был уже не вдохновенный пианист, намеревающийся блестяще исполнить «Венгерскую фантазию» Листа для фортепьяно с оркестром. Теперь это был лишь мужчина, плачущий на груди глубоко расстроенной женщины.

Воцарилась гнетущая тишина.

Откуда-то донесся звук разбившегося стекла.

Стефен опустил крышку рояля, словно то была крышка гроба с телом его возлюбленной.

* * *

Преступление, совершенное в доме?

На следующее утро Розина выяснила все, что хотела знать.

Все жители дома находились в Париже; никто из них ни на что не жаловался. Консьержи, искусно расспрошенные, ясно дали ей понять, что никого подозрительного накануне не видели. Оставалось лишь присмотреться, по возможности, к друзьям дома и в первую очередь к слугам Орлака.

Розина была в них уверена. Александр, прислуживавший Стефену, и Эстер, его жена, являли собой типы надежного слуги и преданной горничной. Сесиль, пышнотелая кухарка, тоже никогда бы не предала: мало того что она питала искреннюю привязанность к своим хозяевам, так и вовсе едва ли была способна на столь коварное злодеяние в силу своей дородности и мягкости нрава.

Хотя невиновность всех трех слуг была очевидна, их все же следовало расспросить. Возможно, кто-либо из них скажет что-нибудь полезное.

Обстоятельно обдумав собственную систему расследования – к слову, весьма примитивную, – Розина призвала к себе всех троих одновременно.

Сесиль вытирала о синий фартук свои толстые, с напоминавшими сосиски пальцами, руки, от нее пахло рыбой, ибо дело было в пятницу, что делало ее похожей на пышнотелую сирену. Она была величественная, пунцовая и сияющая. «Магдебург» – так ее называл мсье де Крошан по причине, как он говорил, ее полушарий[32], и от этого тучная девица заходилась таким смехом, что напоминала торговку-колбасницу, трясущуюся и подскакивающую на рытвинах мостовой вместе с ее передвижной колбасной лавкой.

Рядом с ней Александр и Эстер выглядели полусозданиями, словно две полукилограммовые гири рядом с килограммовой.

Прочистив горло, Розина сказала им:

– Какой-то зловредный безумец воткнул во входную дверь кинжал – или что-то вроде того, – насколько я могу судить по трещине, которую я на ней заметила и которой еще позавчера там не было.

Но никто из троицы ничего не слышал, ничего не видел. Ни бродяг, ни попрошаек в подъезде замечено не было. В промежуток времени между отъездом мадам и возвращением мсье никто не приходил. «Сильный удар? Нет, мадам, да и буфетная – совсем рядом с входом». – «Но, – сказал Александр, – дырку вполне могли проделать, просто приставив к ней какой-нибудь инструмент и надавив на него; это не произвело бы никакого шума».

Кроме того, Розина услышала несколько пристрастных слов об адвокате, проживающем этажом выше, и промышленнике со второго этажа, после чего узнала, что прислуга прочих жильцов – «самые что ни на есть лучшие люди».

Другой информации Александр, Эстер и Сесиль предоставить не смогли.

Этого было маловато. Розина горько сожалела о том, что, в отличие от детективов из книг и фильмов, оказалась не в состоянии выстроить цепочку дедуктивных или индуктивных выводов, которая привела бы ее от окровавленного ножа к его обладателю. Все рассыпа́лось, все пряталось! Ей даже не удавалось сузить круг поисков, который до сих пор охватывал всю огромную вселенную!

И однако же, она сделала все, что могла сделать! Не было таких темных сфер, которые бы она не прозондировала со дня катастрофы!

И потому тот мертвец, которого она называла Спектрофелесом (Ах! От чего же он умер на самом деле?.. Или все же действительно погиб при крушении?..), – так вот, этот мертвец… если Розина все еще не знала, кто он такой, то отнюдь не по своей вине! Она обзавелась полным официальным списком жертв катастрофы и мало-помалу собирала сведения о каждом погибшем – о его личностных характеристиках, профессии, прошлом. Всем этим она занималась сама, решив не прибегать к услугам частных сыщиков. Но погибших было семьдесят три человека! Задача была нелегкой, на ее выполнение могло уйти немало времени, к тому же бо́льшую часть ее внимания занимал Стефен… Ах, если бы только он (Нет-нет, он бы не причинил зла даже мухе! Он же такой кроткий, такой безобидный! Чтобы он – и пролил чью-то кровь! Никогда!), если бы только он был сейчас более склонным к излиянию чувств, к откровенности! Если бы только позволил себя расспросить! Если бы еще и мсье де Крошан не был таким эксцентричным и насмешливым!..

Розина уже была готова впасть в уныние. Она подытожила все имеющиеся у нее сведения, но актив ее знаний равнялся нулю. И тут она, содрогнувшись, поняла, что брала в расчет лишь возможное, тогда как невозможное за это время разрослось (в ущерб возможному) до такой степени, что, вероятно, уже безвозвратно склонило чашу весов в свою сторону.

Глава 8

Навязчивая идея

Розина попросила мсье де Крошана съездить вместе с ней к профессору Серралю.

Ученый слушал ее, сидя за бюро, которое своей белизной превосходило алтарь, посвященный Луне, а аксессуарами – письменный стол какого-нибудь нью-йоркского businessman.

– …Едва мы вернулись, как Стефен сел за рояль. Он оказался не в состоянии сыграть что бы то ни было. И вот уже три дня, как я не знаю, что делать. Он все время молчит, сидя или лежа с ожесточенным, отсутствующим видом. Ничто его не интересует. Он постоянно о чем-то думает, но и только. Так продолжаться не может. Мы катимся в бездну… Вот я и приехала к вам. Нужно, просто совершенно необходимо как-то остановить это падение! Нужно вернуть Стефену его талант – все равно как! Сотворить невозможное. Сделать все, что в человеческих силах. Вселить в него хоть лучик надежды. Помочь ему вновь обрести ловкость рук, пусть даже мы знаем, что это не более чем химера!

Серраль, листая одной рукой какой-то реестр, другой схватил трубку телефонного аппарата:

– Алло!.. Принесите мне розовое досье номер LB двадцать семь тысяч триста пятьдесят два

Затем он промолвил:

– Я не думаю, милочка, что мсье Стефен Орлак когда-либо снова станет тем великим пианистом, каким он был раньше. Я вам уже говорил это и с сожалением повторяю, хотя и знаю, как сильно вам хочется услышать от меня противоположное, даже если это будет откровенное очковтирательство…

Его прервало едва различимое электрическое потрескивание. Хирург нажал на одну из кнопок панели управления, расположенной рядом с его столом. Что-то щелкнуло вне комнаты; открылась дверь, давая проход секретарше Серраля и позволяя увидеть слово «Войдите!», написанное светящимися буквами на внешней стороне двери. Буквы погасли, когда профессор убрал палец с кнопки.

Секретарша положила на стол розовую папку, помеченную номером LB 27 352.

– Можете ознакомиться, мадам, – промолвил хирург, – в каком состоянии были руки мсье Орлака, когда вы оказали мне честь, доверив его жизнь. Прочтите сами.

Сначала левая рука: перелом запястья и пясти, вторых и третьих фаланг, разрывы разгибающих и сгибающих мышц, рассечение супинатора, ушибленная рана области тенара, расплющивание короткой отводящей, червеобразных и межкостных мышц, разрыв тыльной пястной вены, множественные кровоподтеки…

Так же обстояло дело и с правой рукой!

Отпечатанные на машинке слова располагали по порядку целую коллекцию печалей и горестей, которые Розина, ввиду враждебности всего этого списка, представляла себе более или менее отчетливо, но которые вызывали у нее впечатление раздробленных рук, без костей и с обнаженными мышцами. И перед глазами у нее снова вставало жуткое зрелище: Стефен, весь в крови, с болтающимися, словно плети, руками, в ее лимузине в ночь катастрофы.

– Скверные исходные данные! – недовольно поморщившись, проворчал после прочтения текста господин де Крошан.

– Вижу, вы меня понимаете, мсье, – заметил Серраль.

Шевалье продолжил, обращаясь к Розине:

– В этих условиях настоящее чудо, что Стефен может пользоваться руками так, как он это делает сейчас. Однако нельзя…

– Можно попытаться, – заявил хирург. – Можно помочь природе и даже нацелить ее на выполнение нужной задачи. Я счел необходимым указать вам на трудность лечения; теперь же, сколь бы маловероятным ни казался успех, я хотел бы предоставить вам методы лечения. Даже если эти методы не позволят достичь искомого физического результата, они уж точно произведут самый целительный моральный эффект. Главное, как вы уже поняли, мадам, – добиться того, чтобы в мозгу мсье Стефена Орлака возродилась надежда. Надежда, занятость делом, беспрестанное стремление к страстно желаемой цели – это и есть здоровье, это и есть жизнь.

– Ничего другого мне и не нужно! – воскликнула Розина, просияв.

Серраль взял чистый бланк и принялся составлять предписание:

– Так, пусть будет… Три процедуры: массаж, лечебная физкультура, электротерапия. Японская массажистка – мадемуазель Яманчи. Шведская гимнастика – учебник Фридьофа. Электротерапия… У вас же, разумеется, есть электричество? Прекрасно. Я закажу все, что вам требуется, у Бальдена.

Он писал, обдумывая каждую строчку.

Мсье де Крошан тихим голосом – из уважения к работе профессора – сказал на ухо Розине:

– Вы не говорили ему о том кошмаре, который наблюдали собственными глазами?

Розина резко повела головой из стороны в сторону, что означало «нет».

«Зря я ей об этом напомнил», – подумал шевалье.

Еще до возвращения на улицу Гинемера Розина пообещала себе во всех подробностях описать этот зримый кошмар профессору Серралю. Пока нож, помеченный знаком «X», появлялся только в кошмаре, она полагала его лишь плодом возбужденного воображения спящего человека. Но происшествие с кремового цвета филенчатой дверью в значительной степени изменило ее намерения. Этот нож, помеченный знаком «X», появлявшийся и в мире снов, и в мире фактов, похоже, был связан с какой-то известной Стефену тайной; и теперь Розина считала неблагоразумным давать посторонним людям понять, что существует некая загадка, одна мысль о которой повергает ее мужа в трепет. Быть может, Стефен, будучи человеком впечатлительным от природы и еще более – после катастрофы, слишком тревожился. Быть может, это его помешательство усиливалось из-за… чего?.. Какого-то совершенного проступка?.. Нависшей над ним угрозы?.. Возможно, для нее в сотню раз лучше было бы все рассказать, чем молчать! Она хотела этого всем сердцем! Но пока она не могла быть ни в чем уверена – молчание было единственным правилом поведения, молчание обо всем, что могло быть следствием случившегося в вагоне поезда PLM в ночь с 16 на 17 декабря. От людей порой не знаешь, чего и ждать. Возможно, ей не следовало рассказывать о кошмаре даже мсье де Крошану…

Серраль закончил перечитывать свои предписания.

– Вот, – сказал он. – И думаю, вы и без меня понимаете: главное – никаких огорчений! Покой, развлечения, милочка, упражнения, при удобном случае путешествия – словом, вся уже известная программа.

Да, Розина ее знала – программу Серраля. Знала и то, насколько эта программа разорительная: и от слов хирурга, напомнивших об этом, у нее больно кольнуло сердце. Подобно многим другим артистам, Стефен доверил распоряжаться финансами жене. И как выкручиваться Розине теперь, когда не стало поступлений от концертов и жить приходится на весьма незначительный доход?

Она скрыла свое замешательство за очаровательной улыбкой и покинула спасителя Стефена с тысячами благодарностей.

– А он великолепен, этот тип! – признал шевалье. – Но почему вы не рассказали ему о кошмаре?

– Потому что полагаю, вы были правы, мой друг. Это было виде́ние не Стефена, а Розины.

Вместо ответа мсье де Крошан принялся тенором напевать «La donna è mobile…»[33], сперва сыграв на «фаготе», которым в данном случае выступил его нос, ритурнель[34] к этой арии.

– Спасибо за итальянский, очаровательный бигофон![35]

Отмахнувшись театральным жестом от ее сарказма, шевалье пропел длинную последовательность «пом-пом-пуди-падила» из «Брабансоны»[36].

Розина улыбнулась:

– Теперь еще и бельгийский?[37] Так вы полиглот?

Крошан рассмеялся и предложил ей руку по обычаю почти забытой, к его глубочайшему сожалению, эпохи Луи Наполеона, героя которой он пытался разыгрывать.

На улице Гинемера Розина покинула своего «кавалера». Спирит извинился за то, что не мог подняться в квартиру. Он был бы и рад поздороваться со Стефеном, но его ждали на улице Асса для спиритического сеанса.

Он уже удалялся, когда Розина бросила вдогонку:

– Передавайте от меня привет Гийому и Оскару!

То было не очень-то любезно по отношению к ее свекру, но она сделала это не специально. Она была счастлива и даже успела забыть о своих финансовых тревогах. Ей казалось, что предписание Серраля, сложенное вчетверо и лежавшее в ее кошельке, вернет в дом благополучие.

Едва она поднялась на лестничную площадку третьего этажа, как застыла на месте от изумления.

Это был сон, аберрация слуха! Или же случилось чудо?.. Неужели Стефен излечился?

Из квартиры доносились звуки «Венгерской фантазии» Листа в исполнении Стефена. Розина не могла ошибиться. То и правда была решительность его выпадов, филигранность и тонкость его фразировки!

Не веря своим ушам, Розина подошла к двери и через все еще не заделанную дырочку принялась слушать.

Она, эта дырочка, сейчас была крошечным «окошком», выходившим в мир тайн и загадок. Это отверстие, несколько секунд бывшее пронзенным ножом сердцем призрака, казалось, соединяло этот мир с миром иным.

Действительно ли в этом мире звучала «Фантазия»? Ее окутывала дымка тайны. Казалось, рояль находится где-то далеко-далеко, в глубине какой-то немыслимой пещеры. И… Но что это? Ах, должно быть, это и в самом деле был сон! Оркестр! Вступление оркестра! Аккомпанемент струнных инструментов!.. Но до чего же гнусавые звуки!

Какое жестокое разочарование! Розина все поняла. Это был граммофон!

Она бесшумно вошла.

Стефен был в спальне, стоял у установленного на комоде аппарата.

Из разверзшегося рупора, из огромного вьюнка, откуда вместо аромата исходили звуки, беспрестанно возникал шумный призрак умершего времени. Стефен прежний заставлял слушать себя Стефена нынешнего, словно мертвец, который открыто досаждает человеку живому.

Ох! Эти «замерзшие слова», как выражался Франсуа Рабле, повергли Розину в невыразимую печаль! Надо ж было такому случиться, чтобы, едва родившись, самое пленительное открытие – открытие, удерживающее в своих эфемерных голосах жизнь, – поступило на службу смерти!

Даже если бы этот гигантский черный цветок, этот звонкий цветок врос своими таинственными корнями в могилу, это не произвело бы на Розину более гнетущего впечатления.

– Я купил эту штуку, – несколько смущенно пояснил Стефен. – Тебя это удивляет, не так ли? Мне никогда особо не нравилась… таким образом воспроизведенная музыка. Если помнишь, с полгода тому назад я исполнил у братьев Тапе четыре или пять композиций. Вот они, на этих дисках… Эти диски со спиральными бороздками – все, что от меня осталось. Мне они напоминают погребальные плиты японцев…

– Стефен, Стефен, не говори так! Мы должны продолжать надеяться! При должном уходе и неизменном терпении твои руки обязательно станут такими же, как и раньше. Нужно лишь захотеть. Вот, посмотри!

Она развернула предписание.

– Тебе его выдал Серраль? – спросил он.

По губам его пробежала загадочная улыбка.

– Ты несправедлив, Стефен!

Он на минуту задумался.

– Что ж… Да, так и есть, ты права: я несправедлив. Ты права и в другом: нужно браться за дело и извлечь отсюда, – он продемонстрировал свои руки, – все, что только возможно.

Давно он не выказывал подобной решимости. Голос был твердым, подчеркнутым страстной мимикой – словно звуковой призрак прежнего Стефена оживил Стефена нового, и из контакта со своей ушедшей силой выздоравливающий почерпнул силу, необходимую для сражения с судьбой. На лице его отражалось отчаянное желание победить… Стефеном овладела навязчивая идея.

Ибо он был далек от того состояния холодной уравновешенности, которая предшествует тщательно продуманным предприятиям, от начала до конца осуществленным с глубокой прозорливостью. Его воля действовала импульсивными рывками. Дремавшая несколько месяцев, она внезапно пробудилась под воздействием мощного возбуждающего средства, но все еще была способна функционировать лишь в одной своей точке, как электромашина, покрытый грязью распределитель которой, вместо того чтобы распределять ток между несколькими контактами, направляет весь поток лишь к одному из них.

Как бы то ни было, Стефен ожил. Розина и граммофон придали ему нужный импульс. Любовь и музыка, его боги, спасали Орлака от него самого.

Не теряя ни секунды, он с неистовством приступил к выполнению поставленной перед ним задачи.

В тот же вечер торговец струнными инструментами доставил бесшумную клавиатуру, аптекарь прислал мази и линименты, парфюмер – кремы, бандажист – массажное оборудование и гигиенические варежки, ножовщик – наборы щипцов, ножниц, стержней из самшита и слоновой кости. В магазине спорттоваров был приобретен резиновый эспандер, ортопед изготовил свинцовые напальчники для игры на рояле, парикмахер продал по весьма высокой цене специальные накладки для ногтей; наконец, уже затемно служащие Бальдена занесли два ящика, в каждом из которых находилось по аппарату для электротерапии, и к Стефену явилась мадемуазель Яманчи, японская массажистка.

В чемоданчике с множеством отделений японка принесла с собой, помимо кимоно, в которое она облачилась для работы, десятки изящных и вычурных предметов и целый набор полированных шаров всех размеров, изготовленных из самых разнообразных материалов, – эти шары мадемуазель Яманчи умела искусно и ловко катать вдоль мышц пациента. Усевшись на корточках, похожая на средних размеров обезьянку, она поставила перед собой небольшую скамеечку, похожую на сандалии на деревянной подошве, какие носят на ее родине, но покрытую бархатной подушечкой сливового цвета. Руки, точнее, кисти рук Орлака поочередно ложились на эту подушечку обеими сторонами, и на протяжении довольно долгого времени она втирала в них разные масла легким касаниям пальцев, утюжила горячим железом, постукивала, похлопывала, поглаживала, щекотала и пощелкивала, используя инструменты столь замысловатые и столь искусные в руках массажистки, что Стефен не находил что сказать от изумления.

На следующий день, по совету одной арфистки, славившейся красотой рук, бывший виртуоз сделал маникюр. Мадам Плосс была не из тех привлекательных созданий, которые видят в маникюре лишь способ привлечь к себе внимание и делают его лишь для обольщения мужчин. Почтенного возраста, некрасивая, но имевшая медицинское образование и наверняка являвшаяся дипломированным специалистом, эта дама вытащила из саквояжа небьющиеся пиалы и набор инструментов. Положив руки на полотенце, Стефен прочувствовал покалывание эпиляции, благовонную теплоту ванночек, боль от удаления кутикулы. Его искусно подрезанные ногти («Только не делайте их остроконечными, мадам; если можно – округлыми… Мне ведь играть на рояле!») стали под ее пилочкой безупречными. Он ощутил, как они сначала нагрелись от натирания специальной подушечкой для полировки, а затем охладились под слоем лака. Наконец, он получил на кончике каждого пальца нечто сверкающее и розовое, словно коралл.

Потрясенный, почти оробевший, Стефен сунул руки в карманы.

Мадемуазель Яманчи являлась каждый день, мадам Плосс – раз в неделю. Но не проходило ни минуты без того, чтобы руки Стефена не были окружены заботой и вниманием.

В квартире на улице Гинемера имелась небольшая комната, которую пианист превратил в студию. До катастрофы именно там он любил предаваться своим увлечениям, позволявшим ему отвлечься от музыки. Теперь студия стала комнатой рук. Он установил там обе электромашины и бесшумную клавиатуру, перенес туда все физические и химические принадлежности, которыми обзавелся. У стен высились кипы специальной литературы. Вскоре этот рабочий кабинет стал походить на лабораторию доктора Фауста.

Когда он выходил оттуда, постукивая пальцами по всему, что попадалось ему под руку, вытягивая эти пальцы либо же беспрестанно шевеля ими, словно боясь, как бы даже секундная передышка их не парализовала, хлопая в ладоши или же дергая руками, будто марионетка, – в общем, когда он выходил оттуда, то делал это лишь для того, чтобы разобрать почту, наполовину состоявшую из рекламных проспектов, расхваливавших чудодейственные свойства того или иного косметического средства, волшебство новой пасты, силу магнитных колец, эффективность только что изобретенного электризатора, умения врача-иатралипта (неизменно женского пола), таланты массажиста, специализирующегося в сухом растирании, или же невероятный дар предсказания какой-нибудь хиромантки, – среди торговцев подобного рода товарами и профессиональных целителей слава о таких мономанах[38], как он, распространяется быстро.

Если он и выбирался в центр города, то лишь затем, чтобы лично купить себе перчатки у лучшего производителя, пополнить свой запас лечебных средств или же ради соблюдения режима, и тогда его видели идущим, размахивающим руками, как солдат на параде, – это благоприятствовало циркуляции крови в кончиках пальцев.

По возращении домой Стефен тотчас же запирался в комнате рук, ключ от которой всегда был при нем. Гудели машины, из-за двери доносились самые странные шумы, среди которых – да простит меня Господь! – можно было различить звуки бесшумной клавиатуры. Стефен теперь соблюдал строжайший режим питания, а спать ложился лишь в надетых на смазанные гелем руки тонких бодрюшных[39] перчатках.

Руки Орлака стали двумя богинями-близнецами, требовательными и стерильными.

На первых порах этого терапевтического азарта характер Стефена немного улучшился. Такая кипучая деятельность его развлекала; достигнутый прогресс, пусть и весьма скромный, – воодушевлял; наконец, по мере того как время шло без появления новых знаков и повторения кошмарных виде́ний, он успокаивался все больше и больше.

Тот факт, что после катастрофы значительно изменился его общественный статус, похоже, мало заботил Стефена. Он притворялся, что совершенно уверен в скором возобновлении своей артистической карьеры.

Но людей обмануть не так-то просто. Соседи удивлялись непривычной тишине в его квартире. Сам он, ссылаясь на здоровье, отвергал предложения концертных директоров и импресарио; со временем этих предложений, естественно, становилось все меньше и меньше, затем они и вовсе прекратились. Стефен отклонял любые приглашения и никого не принимал у себя – из страха, что придется отказываться сесть за рояль. Его друзья и коллеги осознали истину. «Всё, он свое отыграл», – поговаривали они между собой. Визиты почти прекратились. Высший парижский свет практически перестал интересоваться своим недавним кумиром. Вскоре настал день, когда с почтой пришли лишь каталоги и проспекты.

Стефену, казалось, не было до этого дела. Страстно желая вернуть свой талант, он в каждом публичном унижении видел лишь повод удвоить усилия. Как Рафаэль[40] Бальзака, «он возводил себе гробницу, чтобы возродиться в блеске и славе».

Порой, когда он полагал, что никто его не видит, он входил в гостиную, ощупывал клавиатуру большого рояля, брал аккорд, пытался проиграть трель и убегал, сжав зубы, с мрачным взглядом.

Розина была не прочь покинуть Париж, чтобы за счет обдуманного отсутствия избежать прискорбного эффекта болезненного присутствия. К тому же и Серраль рекомендовал смену обстановки. Но Стефен при мысли о том, что ему придется оставить свой арсенал, отказаться от массажа, маникюра и прочих маленьких удовольствий, воспротивился такому плану. «Не досаждайте ему». Розина не стала настаивать; она была слишком счастлива активностью мужа, пусть даже и такой болезненно-суматошной, слишком рада избавлению от кошмаров, виде́ний и драматических эпизодов. И все же она сожалела о таком решении Стефена, вредном как для его репутации, так и для его денежных интересов.

Действительно, будучи министром семейных финансов, Розина рассчитывала на пребывание в деревне, которое могло бы замедлить взятый больным темп. Она уже не знала, как сократить расходы. Руки Орлака, которые не зарабатывали больше и сантима, обходились в безумные суммы, и несчастная хранительница казны с ужасом взирала на то, как тают его сбережения. Операция, клиника, дом отдыха и так уже съели целое состояние; теперь же чуть ли не каждый день приносил новые непомерные траты.

Сказать ему об этом? Попросить замедлить штурм Судьбы? Или дать ему это понять посредством экономии на всем, на чем только возможно? Это могло бы снова повергнуть его в депрессию, свести на нет все потраченные усилия и убить всяческую надежду на его возрождение как пианиста.

И однако же, когда-нибудь ему придется узнать правду! Ибо долго ли, коротко ли, но конец наступит!

Да. Но к тому дню его руки, возможно, уже снова станут быстрыми, умелыми, плодотворными!

Нужно было лишь продержаться до этого дня.

И Розина, славная девушка, держалась!

Но во мраке таился враг, который без какого-либо предупреждения нанес удар столь жестокий, что буквально в одну секунду надежды ее рухнули, а ужасы возродились.

Глава 9

Банда «инфракрасных»

Захлопнув бухгалтерскую книгу, Розина сказала себе:

– Денег у нас лишь на неделю. Если повезет, максимум на две. Затем придется продать их.

Их – это ее украшения.

У нее оставалось три тысячи франков наличными, кое-какие акции, представляющие капитал тысяч в пятьдесят франков, – и ее драгоценности.

Живых денег должно было хватить на покрытие расходов в течение одной или двух недель; в ближайшие дней пятнадцать вносить сколь-либо серьезные платежи Розине не предстояло.

Какого-то дохода от ценных бумаг можно было ожидать не ранее чем через месяц. Об их продаже не могло быть и речи. Это был для Розины священный фонд, неприкосновенный запас. Одержимая тем духом суеверия, который самые энергичные женщины привносят в наименее сентиментальные дела, она бы скорее рассталась с жизнью, чем продала даже один вексель, даже одну акцию. Она видела в них ядро супружеского достояния, сердце экономической жизни, своего рода талисман. Да и потом, для их продажи требовалась подпись Стефена.

В общем, оставались украшения, ибо теперь это было единственное богатство, которым Розина могла распорядиться самостоятельно.

Разумеется, предметы искусства, которыми был обставлен дом, также являли собой греющий душу резерв. Но тот день, когда бы с ними пришлось расстаться, стал бы для пианиста еще и днем крушения всех его надежд!

Розина оберегала мужа даже от вида накладных или счетов. Закончив вычисления, она положила бухгалтерскую книгу на ее обычное место, в сейф для ценных бумаг.

Этот сейф располагался рядом с другим – для драгоценностей, – в стенном шкафу спальни.

Закрыв первый, Розина открыла второй.

Извлеченные из него украшения были отнюдь не королевскими. Помимо заколки для галстука, кольца и перстня с печаткой Стефена – в которых он пока не нуждался, – она нашла там несколько женских брошек, не слишком изящные часы (подарок крестного по случаю первого причастия), свое обручальное кольцо, простое и дешевое (его она намеревалась сохранить), жемчужное колье, серьги с бриллиантами, два браслета, доставшихся ей от матери, с десяток безделушек – фибул[41], аграфов[42], застежек и тому подобного – все это, завернутое в носовой платок, могло потянуть, благодаря бриллиантам и жемчугу, тысяч на шестьдесят – шестьдесят пять франков.

Розина была из тех женщин, которые столь ослепительны, что в украшениях не нуждаются, и столь проницательны, что сами это чувствуют. Несмотря на всю настойчивость Стефена, она всегда отказывалась принимать от него в подарок даже самые скромные украшения, и лишь случайно ему удалось навязать ей эти серьги и колье, которые она никогда не носила и которые теперь представляли для нее такую ценность.

Шестьдесят пять тысяч франков. Не больше. Год спокойствия, при условии, что Стефен не будет допускать чрезмерных расходов. Максимум год, который начнется самое позднее через две недели. Сейчас 5 июня, значит к 20 июня следующего года нужно, чтобы руки Орлака снова стали виртуозными… В противном случае ее и Стефена ждет падение в бездну.

Она была знакома с ювелиром, который мог бы купить жемчуг и бриллианты по справедливой цене. Стефен ничего не узнает: он никогда даже не открывает эти сейфы. Однако, возможно, будет благоразумно купить поддельные камни, чтобы заменить настоящие…

И все же было печально, что до этого вообще дошло! «Продать украшения» – сколько боли и горести в этих словах!

Но почему не сейчас же? Зачем тянуть?

Кто знает? За две недели многое может случиться!

Действительно. Многое. Как, например, пишущая машинка за тысячу триста франков, доставленная вместе с накладной на оплату. И гораздо раньше, чем через две недели. Уже на следующее утро.

Стефена крайне раздражало то, что его почерк оставался ужасно неуклюжим. Как он ни старался, какие упражнения ни делал, в выписываемых им буквах никак не хотела возникать былая элегантность. Не в силах справиться с этой неловкостью, повсюду разносившей весть о его физическом недуге, пусть, возможно, и временном, он решил обзавестись пишущей машинкой.

Мадам Орлак дрогнула под этим ударом, который оказался тяжелым вдвойне: во-первых, Стефен признавал себя в чем-то побежденным – дурное предзнаменование! – а во-вторых, из остававшихся у нее на руках трех тысяч франков сразу же пришлось выплатить столь существенную сумму, а значит, украшения нужно было продавать незамедлительно. Пятнадцать дней свелись к нескольким часам. Пятьдесят две недели, на которые она рассчитывала, при таком темпе тоже вполне могли свестись к нескольким дням.

Когда Стефен заперся со своим новым приобретением в комнате рук, Розина оделась для выхода и открыла сейф с драгоценностями.

Запустив в него руку, она побледнела…

Сейф располагался довольно высоко. Она не могла видеть его содержимое. Но и одного прикосновения было достаточно. Украшения исчезли.

То была непоправимая беда.

Дрожащая и похолодевшая, словно вдруг вернулась и покрыла ее изморозью зима, Розина удрученно смотрела на залитое солнцем окно, на котором, похожая на какой-то осевший темный пар, почти рассеялась жуткая тень. Силуэт Спектрофелеса, по-прежнему окаймленный ярким гало, казалось, пробивался за стекло и, пробившись, испарялся снаружи…

Снова овладев собой, Розина подбежала к окну. С балкона она осмотрела фасад: совершенно гладкая стена. Она бросила быстрые взгляды во все стороны, вверх-вниз, оглядела улицу, парк, небо, с трудом признавая тот факт, что пытается увидеть бегство невидимого призрака, уносящего сделавшиеся невидимыми украшения… Она разглядела лишь несколько прохожих и ласточек.

И тогда она вдруг почувствовала себя тесно связанной со Стефеном. Словно новая лампа, это поразившее их обоих несчастье показало Розине всю силу ее любви. Она осознала свой долг и, даже преисполненная раздражения, вновь обрела хладнокровие.

– Бедный Стефен! – пробормотала она.

То было единственное выражение ее горя.

Украдены! У них украли их скромное сокровище! У Стефена украли право спокойно восстановиться, шанс на излечение, быть может, даже на… Но ведь были еще ценные бумаги, акции!..

Она схватила ключи, лихорадочно отперла замок второго сейфа… (Но неужели сейф с украшениями оставался открытым? Разве он не был тоже заперт на три секрета, как и этот?)

Бумаги были на месте. Все до единой. Она дважды пересчитала их все еще дрожащей рукой. Неужели вор не успел довершить свое дело? Или же хотел взять одни лишь драгоценности?.. Надо бы взглянуть: вдруг в спешке он какие-то из них оставил?..

Она пошарила рукой в сейфе для украшений.

Ага! На дне что-то было… Карточка.

Да, визитная карточка, с загнутым уголком, и на ней алыми буквами были написаны такие немыслимые слова:

БАНДА «ИНФРАКРАСНЫХ»

Банда «инфракрасных»! Сообщество бандитов… Но что это за бандиты? Они вообще – земляне, люди?.. И что значит – «инфракрасных»? Инфракрасный, ультрафиолетовый, невидимый свет, Х-лучи… (Ах! Х-лучи! «Х», как на ножах!) В общем, не означают ли эти слова – банда «инфракрасных» – следующее: бандиты, проходящие сквозь твердые, непроницаемые или прозрачные материи? Бандиты, пронизанные неизвестными лучами, главным образом – Х-лучами? Милый розыгрыш!.. Но призрак… она же его видела! Видела собственными глазами, несмотря на все взбунтовавшиеся силы рассудка!

– Так… Посмотрим, что мы имеем, – сказала себе Розина.

Встав на табурет, она заглянула внутрь сейфа для украшений.

Ничего необычного: банальная пустота, окрашенные в красный цвет металлические стенки. И ни единого украшения. Унесли все – не только жемчужное колье и серьги с бриллиантами, но и дешевые безделушки. То были воры, которые не брезгуют ничем.

Нет. Эти «инфракрасные», сообщники Спектрофелеса, не могут совершать кражи подобного рода. Они знают, что делают. Их цель менее вульгарна. Если они забрали все, то лишь для того, чтобы лишить Орлака всяческой возможности и дальше спокойно, а значит, успешно продолжать восстановление нарушенных функций рук. Они решили оставить не больше украшений в сейфе, чем надежд в сердце Розины. И с каким точным расчетом, как жестоко выбрав момент, они провели этой маневр! С точки зрения психологии лучше момента для удара и подобрать было нельзя! Украли в ту самую минуту, когда похищенное стало жертвам кражи жизненно необходимым!

Должно быть, эти чудовища прочли мысли Розины.

«Нельзя объяснить случайностью такое ужасное совпадение, – подумала она. – Но на сей раз мне действительно страшно. Что мы можем противопоставить столь сильным врагам? Как они действуют? Как вообще так вышло, что здесь, в этом шкафу, реально произошло чудо? Как могли твердые, прочные украшения пройти через сантиметровой толщины стенки сейфа, запертого на три секрета? Сейфа, который выдержал бы и огонь и воду!..»

Ни малейших следов взлома заметно не было. И дверца сейфа, и замок были целыми. Язычок замка двигался свободно.

Розина постаралась рассуждать здраво.

Либо сейф стал объектом неких феноменальных манипуляций, либо же (что было гораздо более желательно) он был открыт при помощи ключа.

Ключа. Но какого ключа – поддельного или настоящего?

Поддельного. Ибо до настоящего, спрятанного вместе с ключом от сейфа для ценных бумаг в тайнике письменного стола эпохи Директории, добраться совершенно невозможно. Этот тайник был очень надежным, и если только вор не умеет читать мысли…

Итак, поддельный ключ. Изготовленный со слепка? Но сюда никто не мог проникнуть. Через дверь? Слуги – вне подозрения, а саму квартиру решительно, по-военному, охраняет Александр, бывший пуалю́[43], который не шутит с инструкциями и при котором, в отсутствие хозяев, вторжений не было. Через окно? Это невозможно, физически невозможно, если ты не привидение…

Настоящий ли ключ, поддельный ли, похоже, к решению загадки не привел бы ни один ни другой. Ведь для того, чтобы открыть сейф, недостаточно просто обладать ключом. Нужно еще знать и тройной секрет! Или опять же уметь читать мысли…

Но тот, кто умеет проникать в мозг, смог бы проникнуть в сейф и без помощи ключей!.. К тому же Розина не покидала квартиру со вчерашнего дня, с того самого момента, как открыла и снова заперла сейф для украшений. Если кто-то, какой-то чужак, какое-то существо, обладающее плотью и костями, весом и объемом, существо, способное производить шум, проникло бы к ним, его бы услышали!..

Вот так, окольным путем, исследование возможного привело мадам Орлак к области невозможного, к тому туманному перекрестку, где маячила карающая тень Спектрофелеса.

В этот момент своих размышлений Розина услышала, как Стефен вышел из комнаты рук. Она проворно заперла оба сейфа и придала лицу соответствующее выражение.

– Куда-то идешь? – спросил он, увидев ее в шляпке.

– Я?.. А… да нет, уже слишком поздно. Забыла посмотреть на часы.

Она не могла больше откладывать разговор об их нынешнем положении.

Но рассказывать о краже не следовало. От такого Стефен пришел бы в отчаяние. Украшения жены значили для него не меньше, чем для Розины – ценные бумаги. Их пропажа дала бы ему лишний повод для печали, чего желательно было избежать. И это было несложно. Поскольку эти украшения были ему очень дороги, он даже не подумал бы их заложить и уж тем более – продать, и можно было не опасаться ни того, что ему вздумается удостовериться в их наличии, ни того, что он каким-то иным способом обнаружит их отсутствие, раз уж Розина никогда их не носила. Что же касается его собственных перстней и заколки для галстука, то они не имели ценности, и можно было надеяться, что он не потребует их в будущем, как не требовал до сих пор.

Словом, достаточно было сказать ему, что сбережения закончились и пришло время принять какие-то меры.

Но Розина, собравшись с духом, не нашла в себе нужной твердости для того, чтобы выдержать сцену, которая наверняка последовала бы за подобной новостью. Она предчувствовала патетический диалог, во время которого ей нужно будет выказать полное спокойствие. Ведь ее задача заключалась не в том, чтобы сообщать дурные вести, а в том, чтобы поддерживать, не в том, чтобы ранить, а в том, чтобы приходить на помощь, поэтому она отложила объяснение до следующего дня, чувствуя, что к тому времени тревога в ее душе уляжется.

Как бы то ни было, она не могла отогнать от себя навязчивое ощущение присутствия Спектрофелеса и постоянно видела, как этот высокомерный призрак проходит сквозь стекла, протягивает к шкафу свою унизанную перстнями с аметистами крючковатую руку, просовывает ее сквозь стенки сейфа для украшений и вытаскивает полную драгоценностей.

Спектрофелес! Розина уже думала, что избавилась от него, и потому даже прекратила все изыскания, имевшие целью установить его личность. Она полагала, что с устрашениями, фантасмагориями и знаками покончено! Возвращение призрака после долгих недель отсутствия ее сильно встревожило, и, так как мысль о нем никак не шла у нее из головы, впервые за все время она расспросила Стефена об этом неведомом мертвеце.

Они сидели за столом.

Именно там зачастую начинаются важные разговоры, ибо именно там легче всего держать собеседника в своей власти. Он не может улизнуть без скандала, уклониться от беседы, не выдав себя. Пригласите человека пообедать с вами – и вы сможете наблюдать за ним вдоволь. Вся столовая является временной тюрьмой, где сотрапезники прикованы к сервированному столу правилами этикета.

Нетрудно догадаться, что Розина проявила в этом случае всю деликатность и ловкость, на какие только была способна.

Нанизывая одну фразу на другую, плавно переходя от одной темы к другой, она как будто случайно заговорила о некоем путешественнике в белом костюме, которого обнаружили мертвым рядом со Стефеном.

Но Стефен с равнодушным видом, ничуть не смутившись, заявил, что такого человека не помнит.

– Впрочем, – добавил он, разминая суставы пальцев, – это вовсе не значит, что он не мог ехать в том же вагоне, что и я; такое вполне возможно. Я не покидал своего купе – разве что вышел в коридор за пару мгновений до крушения поезда. Возможно, это меня и спасло… если можно так сказать, – произнес он, глядя на свои руки. – Тогда-то я и увидел, как наш вагон складывается, словно аккордеон… Брр!.. Давай о чем-нибудь другом, хорошо? У меня и сейчас мурашки по телу, как об этом подумаю.

«Боже, – взмолилась Розина, – сделай так, чтобы это оказалось правдой!.. Был ли он искренен? Он не покраснел, не побледнел; но эти несколько слов ничуть не приблизили нас к Спектрофелесу!.. Если же он, мой нежно любимый, мой горячо любящий, обманывает меня, то потому, что невольно совершил нечто ужасное, ибо я вижу, что он любит меня сильнее, чем когда-либо, и знаю, что он не способен на вероломство!.. Ах! Как бы узнать, скрывает ли он от меня что-либо, а то я сойду с ума ото всех этих предположений!»

Они смотрели друг на друга с любовью. Мысленно она сравнивала его со Спектрофелесом. Что мог бы этот чудесный человечек, мягкосердечный и почти тщедушный, сделать этому гиганту? Давид не убил бы Голиафа ножом…

Оставшись одна, Розина вытащила спрятанную на груди карточку банды «инфракрасных». Она сунула ее в этот нежный тайник, невольно подражая виденному в театре или в кино. Напрасно кутюрье снабдил кармашками ее короткую юбку и длинную тунику. (И однако же, Бог свидетель: Стефен никогда не позволил бы себе рыться в карманах жены!) Нет-нет, письма, записки и прочие послания или документы – это то, что женщины прячут на груди, особенно когда декольте в моде. Они делают это так же естественно, как и дышат. Это приобретенный рефлекс.

На всем протяжении обеда бедное дитя чувствовало, как проклятая карточка царапает кожу своим неумолимым загнутым уголком.

Красные чернила оставили кровавый след в области сердца. Любую другую на месте Розины это бы взволновало. Любая другая усмотрела бы в этом какой-нибудь новый знак. Но Розина была не склонна к суеверию. Для того чтобы побороть ее скептицизм, необходимы были неоспоримые, очевидные факты. В отличие от многих людей, которые повсюду видят вмешательства оккультных сил и умышленно отвергают научные объяснения или же гипотезы, не лишенные здравого смысла, она признавала необычайными лишь феномены, совершенно не объяснимые физическими законами.

Но порой бывает, что самые сказочные чудеса скрываются под самым безобидным обликом.

Вид карточки не вызывал в ее представлении никаких ассоциаций с нечистой силой. Эта визитка не была пергаментом, сделанным из кожи новорожденного младенца, сваренного в колдовском котле. Эти анилиновые чернила не были кровью. Эти латинские буквы, написанные от руки, вовсе не выглядели так, будто были выведены самым длинным когтем какого-нибудь главного смотрителя преисподней. Карточка не пахла ни серой, ни гарью…

И однако же – все боги тому свидетели! – этот небольшой картонный прямоугольник «прошел» через стальную броню сантиметровой толщины! И перед Розиной снова возник Спектрофелес, принеся с собой мучительное ощущение тайны и воспоминание о пережитом ужасе, которое и само по себе было ужасным! Монжеронский мертвец имел зуб на ее мужа – это не вызывало сомнений. Почему? Чем была вызвана эта загробная злоба, эта посмертная вендетта? Объяснений этому у нее не имелось.

Ах! Несколько минут назад она едва не спросила у Стефена, не видел ли и он тоже Спектрофелеса на двери, из которой торчал окровавленный нож. Но как задать подобный вопрос, чтобы не напугать несчастного?

Все заставляло ее думать, что она одна видела призрака, что лишь ее глаза были способны замечать некоторые таинственные явления, и, таким образом, она имела над всеми прочими людьми – в том, что касалось этого противника, – странное превосходство.

К тому же (при мысли об этом Розина не без гордости улыбнулась) ей немного повезло в ее малопонятной войне против незнакомца. В этот час размышлений она была убеждена, что застала Спектрофелеса на месте преступления и своим вмешательством не позволила ему украсть ценные бумаги и тем самым довести Стефена до нищеты: из-за нее фантастическое ограбление удалось лишь наполовину. Из этого логически следовало, что она имеет определенную власть над призраком, что ее появление как-то его смутило или же что он всемогущ, лишь когда ему никто не мешает.

С проницательностью признав сей факт, она пообещала себе ревностно охранять ценные бумаги и беспрестанно держать их под рукой, какие бы неудобства это ни вызывало.

Глава 10

Деклассированный

Следующий день стал роковым днем признания.

Мадам Орлак, как мы уже видели, умела использовать трапезу для осуществления своих планов.

О плачевном состоянии их финансов она поведала Стефену после изысканного обеда, сдобренного лучшими винами.

Она вполне отдавала себе отчет в том, как должен был подействовать этот ее доклад на расшатанную психику мужа, однако тот взял ее руку в свои и, нахмурившись, произнес:

– Так я и думал. Слишком уж я торопился со своим выздоровлением. Я боялся лишь одного: что ты объявишь мне о нашем разорении прежде… чем я восстановлюсь. Ну и вот, так оно и вышло!

Но Розина не позволила ему долго грустить о том, чего нельзя поправить, побуждая к действию.

– Что есть, то есть, – сказала она. – А что, по-твоему, нам следует предпринять? Я бы начала с того, что сократила бы расходы и, чтобы решить самые неотложные проблемы, избавилась бы от кое-каких вещиц…

Ничего не ответив, Стефен встал и направился в гостиную. Розина последовала за ним.

Пианист исполнил несложный «Ноктюрн» Шопена.

То была игра прилежного ученика, цепляющего нотку то тут, то там.

Закончив этюд, Стефен вопрошающе поднял глаза на Розину. Та молчала.

Тогда он начал играть концерт Рубинштейна, но сам остановился на пороге трудностей, поняв, что пытается достичь недостижимого.

– Всё еще не то, – проговорил он, вытерев пот со лба.

– Нужно терпение! – отважно возразила Розина. – Ты и так уже добился больших успехов. Еще немного усилий – и через несколько месяцев…

– Что же делать? – пробормотал он с потерянным видом.

– Прежде всего – усердно продолжать восстановление нарушенных функций рук. Почему бы не начать давать уроки? Это помогло бы нам приблизить тот день, когда ты сможешь вернуться к концертной деятельности… Твое имя…

– Тогда, быть может, уроки сольфеджио, гармонии? Потому что рояль…

Он проиграл нисходящую минорную гамму и, дойдя до тоники, сказал:

– Вот так и я. Все еще Орлак, но на октаву ниже.

У него было лицо святого Себастьяна[44], пронзенного стрелами.

Розина чувствовала, что приближается момент, когда она больше не сможет сдерживать свою боль. Ее улыбающаяся маска истончалась все больше и больше по мере того, как она обрушивала на Стефена одно откровение за другим. Несмотря на всю энергию молодой женщины, эта маска становилась прозрачной. Еще мгновение – и правда проявится в слезах…

В этот миг, облаченный в каштанового цвета ливрею со светло-желтым кантом, в дверях возник Александр.

Из прихожей уже кричал веселый посетитель:

– Объявите Наполеона Никчемного!

Слуга снисходительно рассмеялся.

– Мсье де Крошан, – сказал он.

Старый художник был уже в гостиной. При виде Стефена и Розины он тотчас же понял, что судьба уже нанесла свой удар, однако в последний момент воздержался от того, чтобы оглядеться с соболезнующим видом, словно по всей комнате были разбросаны осколки сердец, а ковер усеян обломками двух разбитых жизней.

– Хм! – произнес он. – Что тут у вас случилось?

Стефен объяснил ему ситуацию.

– Только и всего? – воскликнул шевалье. – Полноте, полноте, нужно смотреть на вещи здраво! Твой отец не вечен: ему уже семьдесят два, да и сердце пошаливает. Печально это говорить, но скоро ты станешь миллионером. Неужели ты не найдешь способа дожить до этого дня, сохранив свои маникюры, манумассажи, манумашины – словом, все свои мании?.. Да и вообще, разве я, которого твой отец кормит, поит, греет и обстирывает со дня прихода к власти Феликса Фора[45], сейчас не здесь, не с вами?..

– Мой добрый друг! – вскричала Розина, преисполненная благодарности. – Вы лучший из всех, кого я знаю! Но я не хочу, чтобы вы продавали ради нас хоть одно из ваших полотен!

– Молчать! – прогнусавил шевалье в подражание какому-нибудь судебному исполнителю. – Я намерен вмешаться в ваши дела, но не позволю вам вмешиваться в мои! Будем считать, что я тут главный… Значит, сделаем следующее. Вы максимально сократите штат прислуги – временно; смените берлогу – временно; я вам помогу – временно; а Стефен тем временем снова станет великим пианистом – окончательно и бесповоротно!

Тут уже слово взял Стефен:

– Насчет ограничений – согласен: мы к ним готовы. Что же касается вашей помощи, мой дражайший друг, то благодарю вас от всего сердца, но я ее не приму.

– Стефен, неужто ты вздумал меня поучать?

Молодой человек в смущении покраснел.

– Нет, – сказал он, разминая суставы пальцев. – И вам это прекрасно известно, не так ли? Вы оказали моему отцу множество бесценных услуг. Даже не знаю, что бы мы делали без вас, без вашей нежной и бдительной опеки над ним! Это еще одна причина, почему я не могу согласиться жить за ваш счет. Я хочу работать и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь.

Розина преобразилась. Тирада Стефена, такая пылкая, такая благородная, избавила ее от скованности, терзавшей ее на протяжении многих недель, пусть она этого и не сознавала. Теперь она вся сияла – так апрельский луч пробивается сквозь облачную завесу после долгой зимы, к которой уже все привыкли.

– Работать… – задумчиво повторил мсье де Крошан. – Хорошо. Что ж, если подумать… А как насчет… Ты ведь знаешь «Пурпурный концерт» – что на улице Сен-Сюльпис?

– Прекрасно знаю. Отличное заведение. Симфонический рудимент. Великолепный небольшой оркестр. В нем играют мои товарищи по консерватории.

– Я там, можно сказать, завсегдатай. Часто захожу туда вечером выпить кофе, и у Пурпра[46], его владельца, нет от меня никаких секретов…

– И что же?..

– Как насчет места дирижера? Это тебя устроит?

Стефен поморщился, словно от укола. Прошлое и будущее предстали перед ним во всем их контрасте. Но в сущности, в музыкальных кругах «Пурпурный концерт» имел высочайшее реноме, да и лучше было стать дирижером, чем преподавателем. Так у него будет вдоволь времени для ухода за руками; к тому же эта ситуация – лишь временная.

– Мне остается лишь назначить тебя, – сказал мсье де Крошан. – Как ты и сам понимаешь, Пурпр примет тебя на работу безо всяких вопросов. Для него это будет редкостной удачей!

Розина бросилась на шею Стефену, и они принялись целоваться, но шевалье пресек нежности. Он положил руку на сердце, закатил глаза и пронзительным сопрано призвал на помощь мсье Шарпантье[47]:

– Je suis heu-reu-eu-se! Trop heu-reu-eu-se! Et je trrrremble dai-li-ci-eu-se-ment…[48]

Розина, смеясь сквозь слезы, попыталась зажать ему рот изящной ручкой, которую старый дворянин тут же галантно поцеловал.

Затем он, даже более жизнерадостный, чем его двойник-император в славный вечер битвы при Сольферино[49], отправился к господину Пурпру.

Однако так уж вышло, что мсье Пурпр, пусть он и нанял Стефена с преогромной радостью, не смог сейчас же доверить ему дирижерскую палочку. Нынешний ее обладатель намеревался оставить сцену лишь после женитьбы, которая принесла бы ему услады богатства, – ни раньше, ни позже. Брак он рассчитывал заключить в самом скором времени, но до тех пор, будучи человеком осмотрительным, собирался сохранить в «Пурпурном концерте» место, которое занимал, к всеобщему удовольствию.

С первых же шагов Стефен вновь оказался в той атмосфере обескураживающего соперничества, о котором знаменитости забывают, как только им удается выделиться из шумной толпы.

Он решил подождать, пока брак коллеги позволит ему занять его место.

Розина немедленно отказалась от телефона, автомобиля (шоферу она платила помесячно) и уволила слуг.

Александр был обречен заранее: камердинер – человек лишний. Эстер, его жена, намеревалась уйти вместе с ним, как то ей диктовали сердце и закон. Сесиль, способную выполнить любую работу, сначала хотели оставить – из-за суфле с сыром, секретом приготовления которого она владела; но она была уж слишком тучной. Мсье де Крошан как-то раз сказал: «Тот, кто женился бы на Магдебург, считай, получил бы сразу две жены». И раз уж им теперь нужна была лишь одна домработница, было бы абсурдно иметь их две в одном лице.

В общем, ушли все трое, сохранив при этом глубокое чувство благодарности и на все лады расхваливая прежних хозяев перед той, кому предстояло их заменить.

Ее звали просто Режина. Режина Жюбес, если быть точным. Она была молодая, темноволосая и розовощекая, проворная и красивая, прекрасно сложенная. Ее черные глаза сверкали задорным огнем. Скорее расторопная, чем вышколенная, скорее дерзкая, чем воспитанная, она работала как лошадка и, однако же, выглядела субреткой, способной очаровать любого завсегдатая наших дотационных театров. Розина не переставала хвалить эту девушку, отдавая должное сообразительности «жительницы предместья», развлекавшей ее, когда они вместе занимались хозяйством.

Ибо мадам Орлак вернулась к работе по дому, как это было во времена мамаши Моне. Этого требовала ситуация – как минимум до тех пор, пока они не нашли бы квартиру поменьше, что было не так просто, поскольку Стефен не желал далеко уезжать от отца.

Он питал к этому малосимпатичному старику глубокую привязанность, которую ничто не могло истребить. «Это мой отец, – говорил он вполне резонно. – Другой родни, кроме него, у меня нет. К тому же мне никогда не забыть, что он обожал мою бедную матушку. Если он и увлекся оккультизмом, то прежде всего для того, чтобы попытаться снова ее увидеть, – не забывайте об этом! Да и потом, если мсье де Крошана вдруг не станет, лишь я один смогу позаботиться о papa!»

Словом, жилищный вопрос стоял весьма остро. В том идеальном круге, который Стефен прочертил вокруг небольшого особняка на улице Асса, никак не удавалось найти подходящую квартиру.

Розина тоже старательно занималась поисками.

Консьержи, коих она расспрашивала одного за другим, принимали ее за музыкантшу – из-за сафьянового, с ручкой, портфеля, с которым она никогда не расставалась и который, казалось, был набит нотами.

То были ценные бумаги, которые она носила с собой из страха, как бы банда «инфракрасных» не умыкнула их в ее отсутствие.

Как-то раз она случайно повстречала одну из своих подруг, женщину деловую и энергичную, но чрезвычайно взбалмошную; из озорства та пожелала выяснить, что же все-таки находится в портфеле. Розине пришлось признать, что там ценные бумаги – акции «Карикалского угольного предприятия».

Из боязни показаться смешной она добавила:

– Иду к биржевому маклеру…

И, уже начав, пошла в своей лжи до конца:

– …Хотим продать, чтобы подписаться на заем.

– Продавать уже поздновато! – сыронизировала ее деловая и энергичная подруга. – Они ведь у вас со дня эмиссии, не так ли? Сейчас их больше чем за половину изначальной стоимости уже и не сбросишь!..

Потрясенная столь катастрофической новостью, Розина на несколько секунд утратила дар речи. Наконец, собравшись с силами, она непринужденным тоном спросила:

– То есть проценты могут так сильно варьироваться?

– Ну разумеется!.. Вижу, душенька, вы в этом не очень-то и сильны… Позвольте дать вам совет: не продавайте. Это ваше угольное предприятие – прекрасное вложение денег. Вот увидите: через несколько лет эмиссионная стоимость ваших акций удвоится. Теперешнее понижение – всего лишь результат биржевых манипуляций. Оно еще не закончилось; но вы просто не обращайте на это внимания.

Слабое утешение! Даже если ты и готов не спешить с продажей какой-нибудь вещи, даже если и надеешься, что когда-нибудь за нее можно будет выручить вдвое больше, чем ты на нее потратил, разве приятно знать, что сегодня она стоит лишь половину той суммы, которую ты за нее отдал, а завтра будет стоить и вовсе четверть… Да и потом, если творцами этих «биржевых манипуляций» были финансисты из иного мира, если оккультные силы, будучи не в состоянии ловко похитить акции, решили их обесценить, понижение курса продолжится!.. Жестокий факт: вместо пятидесяти тысяч франков эти бумаги стоили теперь всего двадцать пять!

Стефен уже начал проявлять определенный интерес к их финансовому положению. Он мог узнать о падении курса акций «Карикалского угольного предприятия» от посторонних лиц. Розина предпочла сообщить ему об этом сама.

Небо затянуло новыми тучами.

Пришлось вызвать эксперта, чтобы тот оценил мебель, картины и предметы искусства. Еще одно разочарование!..

Стефен был человеком современным. Не презирая мастеров былых времен, он считал глупым и жестоким недооценивать мастеров эпохи нынешней. Обладая хорошим вкусом и рассудительностью, он из упрямства, своего рода снобизма, а также по соображениям человеколюбия ввел в своем доме запрет на любые произведения не только старинные, но и пользовавшиеся популярностью. Там можно было увидеть современные произведения, авторы которых либо были малоизвестны, либо являлись объектами ожесточенных споров. Эксперт не мог относиться к этим гипотетическим шедеврам, как к работам Палисси, Буля или Коро[50], и потому оценил их в ничтожную сумму.

Словом, в отношении предметов искусства, как и в отношении ценных бумаг, благоразумно было сохранять выжидательную позицию. То были богатства скорее виртуальные, чем реальные, истинную цену которых могло показать лишь будущее.

Сильно ограниченный в средствах, Стефен решил обратиться за помощью к отцу.

Он пришел со встречи глубоко разочарованным, обдумывая такую мучительную дилемму: «Либо неверно, что отец – это прирожденный банкир, либо неверно, что мой отец – это действительно мой отец».

Отец заставил его прождать больше часа в передней в компании Эрманс, которая следила за Стефеном, якобы скрашивая его ожидание. Наконец из гостиной вышли какие-то чудаковатого вида люди, и Стефен сел в кресло, все еще теплое после сеанса, который там проводила мадемуазель Лидия Трюше, экстрасенс, ясновидящая и медиум. Вокруг Пальмиры, вертящегося стола, стояло еще несколько кресел. В спертом воздухе витали завитки благовонного дыма.

Господин де Крошан, не пропускавший ни одного спиритического сеанса, из скромности хотел было удалиться, но отец и сын в один голос его от этого отговорили.

– Вот те на! – воскликнул нотариус, когда Стефен ввел его в курс своих неприятностей. – Стало быть, мсье возобновил обучение…

Они провели в гостиной около часа: если поборники лаконичности начинают говорить, остановить их невозможно. Злобный старик, не стесняясь, изливал душу – быть может, даже не столько из-за того, что его когда-то ослушались, сколько из-за того, что он на протяжении многих лет считал себя обманутым. Слава Стефена стала позором этого жалкого гордеца. Теперь сама судьба признавала его правоту, и, даже не думая о том, что спустя какое-то время судьба вполне может переменить свое мнение, он ликовал, не зная в этом ни меры, ни пощады.

Между тем шевалье встал позади Орлака-старшего и принялся корчить разные гримасы, эзотерический смысл которых Стефену никак не удавалось постичь. В конце концов он догадался лишь, что настаивать не следует, что отказ не будет иметь особого значения, так что в конечном счете, порядком измученный, охваченный безудержным желанием открыть дверь и надрать уши жене Крепена, которая, как он подозревал, подслушивала через замочную скважину, встал, с холодной яростью обнял отца и, не дожидаясь заключительной части обличающей диатрибы, внезапно лишил его аудитории.

Старик уже начал было бранить шевалье, но тот, проскользнув за спину Стефена, шепнул ему на ухо:

– Завтра он женится!

На лице молодого человека отразилось такое удивление, что шевалье, опасаясь, как бы он не вскрикнул, громко закашлялся, чтобы заглушить это возможное восклицание.

– Дирижер! – пояснил он. – Дирижер!

– Да? – переспросил Стефен, уже выходя из особняка. – Тогда все в порядке. Но знали бы вы, мой император, сколько мне довелось пережить тревог!..

На улице было темно. Ни одна звезда не показалась ему достаточно яркой для того, чтобы быть его звездой.

Глава 11

Осязаемый призрак

Подходящая квартира наконец была найдена – на бульваре Монпарнас, на седьмом этаже. Она понравилась Стефену обзорным видом, открывавшимся из окон, наличием клетушки, которую он намеревался превратить в комнату рук, и близостью улицы Асса.

Была назначена дата переезда.

Несколькими днями ранее жилище на улице Гинемера стало свидетелем последнего, но отнюдь не самого малопримечательного эпизода этого странного приключения.

Был час ночи. Стефен, только что вернувшийся из «Пурпурного концерта», пребывал в возбужденном состоянии, а Розина что-то шила в курительной комнате при свете лампы, покрытой искусно расписанным шелковым абажуром.

Часом ранее, устав доверху набивать ящики массой мелких предметов, она прошла в спальню и разделась, предварительно поместив в сейф, как она это делала каждый вечер, акции угольного предприятия, которые в один прекрасный день должны были подняться в цене до ста тысяч франков, но в данный момент могли быть проданы лишь за восемнадцать тысяч. Она уже распустила свои прекрасные волосы, когда вдруг вспомнила, что, складывая ящики, зацепилась юбкой за гвоздь и в ней образовалась небольшая прореха. Почти обрадовавшись занятию, которое позволило бы ей дождаться возвращения Стефена, она надела восхитительный светлый пеньюар и отправилась зашивать дыру в курительную комнату, уже больше не беспокоясь о ценных бумагах. По правде говоря, мысль о них промелькнула в ее голове, но с тех пор, как она решила держать их при себе, ей доводилось раза два-три выпускать их из виду, и ничего спектрофелического или инфракрасного не случилось.

К тому же курительная комната была смежной со спальней.

Из обеих можно было выйти в широкий коридор – лучше сказать, галерею. Они не соединялись между собой напрямую, но, оставив открытыми двери обеих, что Розина и сделала, можно было прекрасно слышать в одной, что происходит в другой.

Занимаясь шитьем, Розина улыбалась. Муж вернулся в прекрасном расположении духа, удовлетворенный своей новой работой, радуясь возвращению к музыке.

Из комнаты рук доносилось гудение электризатора. Стефен никогда не ложился, не подвергнув ладони микротоковой терапии.

Хотя эта комната рук располагалась в другом конце коридора, хотя она все еще была обита мокетом[51] и задрапирована занавесками, гудение электризатора было достаточно громким для того, чтобы перекрывать легкие шумы, даже более близкие. Погруженная в мечтания, Розина не отдавала себе в этом отчета.

Она слишком поздно заметила, что вокруг уже не царит абсолютная тишина, ее лучшая помощница.

Резко вскинув голову, она застыла, словно восковая фигура…

Этот скрежет, который она только что уловила, был ли он первым? Или же в спальне кто-то орудует уже какое-то время?..

Лампа освещала лишь уголок комнаты. Остальная часть утопала во мраке. В коридоре тоже было темно.

Розина бесшумно встала; скрежет возобновился.

Ее план был отважным: на цыпочках подойти к двери спальни, там, повернув выключатель, залить комнату светом, увидеть, узнать и предотвратить; но все это необходимо было осуществить так, чтобы ни единый ее жест не произвел даже легкого колебания воздуха, ни единый шаг не вызвал скрипа половиц, ибо непрошеного гостя нужно было застать врасплох и при этом не испугать Стефена. К счастью, пол был покрыт коврами – толстыми, благословенными, приглушающими любые звуки! Стефен из-за гудения электризатора ничего не услышит. Что же касается этого самозванца…

Она продвигалась, словно по тонкому льду очень глубокого озера, в среде еще более плотной, чем вода, расставив руки в стороны на манер эквилибриста, чем-то напоминая канатоходку, двигающуюся по проволоке.

Пока она шла, очевидные факты и предположения сменяли друг друга в ее мозгу с той головокружительной скоростью, с которой мысли несутся в критические моменты.

Неужели сейчас она снова увидит Спектрофелеса? Он ли это или же какой-то его сообщник? Призрак? Или человек? Но тогда человек «поддельный», инфрапокрасневший?.. Да и опять же, как он проник в спальню? Там никого не было, когда она выходила оттуда. После кражи украшений она всегда перед сном заглядывала под кровать, за занавески – словом, осматривала всю комнату; так она сделала и сегодня, всего час тому назад!.. Никто не воспользовался возвращением Стефена, чтобы пробраться в квартиру. Никто не мог проскользнуть вслед за ним, потому что, когда он вернулся, она сама была в коридоре – она, Розина, способная видеть то, чего не видел никто!.. Хотя ее враг раз за разом демонстрировал свою изворотливость, хотя являл ее глазам и уму новые и новые доказательства того чудесного дара, который позволял ему проходить сквозь самую плотную материю, – удивление Розины не уменьшалось.

Но на сей раз, чувствуя, что она может застичь противника врасплох, в предвкушении битвы уже не столь неравной, как прежде, мадам Орлак была преисполнена беспримерного хладнокровия.

Она переступила через порог курительной комнаты.

Напротив луч света указывал расположение комнаты рук. Электризатор бодро гудел. Стало быть, со стороны Стефена опасаться было нечего.

Двери курительной комнаты и спальни находились в трех шагах одна от другой. Сдерживая дыхание, Розина достигла порога спальни. В комнате царила непроглядная тьма. Но в глубине, справа, раздавались слабые, едва различимые шумы. Естественно, шкаф! Сейф для ценных бумаг!

Если грабитель не был призраком, он мог выйти лишь через единственную дверь – дверь, у которой стояла, медленно протягивая руку вдоль деревянной панели к выключателю, Розина!

Наконец она нащупала его и повернула резким движением – так спускают курок наведенного на кого-либо револьвера. Послышался легкий щелчок…

Но свет не загорелся. И темнота, вдруг лишившаяся всех своих звуков, сделалась угрожающей.

Захваченная врасплох, Розина содрогнулась. Уж не сбежит ли тайком это невидимое существо, встревоженное щелчком, через стеклянные окна или каменные стены? Или же, наоборот, ринется к двери?..

Инстинкт самосохранения толкал ее в коридор, подальше от двери… Но прежде чем она успела отскочить в сторону, нечто ужасное вцепилось в нее стальной хваткой: одна огромная рука зажала ей рот, в то время как вторая втащила ее в спальню.

В мгновение ока ее сбили с ног, сунули в рот кляп, связали по рукам и ногам – короче говоря, нейтрализовали.

Нейтрализовали? Нет! Конечно, она была обездвижена, рот ее был заткнут кляпом, кромешная мгла не позволяла что-либо видеть, но если загадочный геркулес не оглушит ее мощным ударом, если она не окажется без сознания, то услышит, как он будет удаляться, этот злоумышленник, не способный проникать сквозь твердые материи, это живое существо, не сумевшее бесшумно пройти по квартире, этот человек, который только что к ней прикоснулся и к которому можно было прикоснуться, человек, обладавший осязаемым, крупным, грузным телом! Ничто не мешало Розине слышать!

Как бы то ни было, все ее нервы напряглись в ожидании еще одного оглушительного удара… То было единственное ее опасение, ибо, если бы нападавший хотел ее убить, он не стал бы связывать ее и затыкать ей рот тряпкой – просто задушил бы ее своими могучими, напоминавшими стальные щипцы руками, прежде чем она успела бы вздохнуть.

Храбрая женщина даже не пыталась кричать. Кто бы ее услышал? Стефен, и никто другой. Но что смог бы Стефен сделать с этим неизвестным силачом? Ничего. Вероятно, злодей это знал, однако же для пущей надежности заткнул Розине рот кляпом, ибо Давид мог бы убить Голиафа пулей из браунинга точно так же, как убил выпущенным из пращи камнем!..

Нового удара, с такой опаской ею ожидаемого, все не было…

Она слышала скрежет у шкафа, какой-то звон… Грабитель занимался своим делом, явно не желая уходить, его не закончив. Покидать квартиру через дверь он явно не собирался. Розина потревожила его, но и только. От этой помехи он избавился. И обездвижил он ее не для того, чтобы сбежать. Однако же ему нужно будет как-то покинуть эту комнату…

Розина внимательно прислушивалась и напряженно вглядывалась в темноту, убежденная в том, что если она проникнет в тайну его ухода, то сделает большой шаг к установлению истины.

Тот, кто копался в темноте в шкафу, не смог бы улизнуть тайком, как Спектрофелес, ни обликом (ибо Спектрофелес был окружен светящейся каймой), ни бесшумностью которого он не обладал. Возможно, это и был Спектрофелес, но под другой личиной; и если только он не вернет себе свое призрачное состояние, чтобы выбраться из комнаты, ему не удастся это сделать без того, чтобы какой-нибудь шум выдал секрет этого чуда или уловки.

Доли секунд казались минутами. Розина, уже не отдававшая себе отчет в том, сколько все это длится, побледнела от испуга при мысли, что Стефен, быть может, вот-вот закончит свою электризацию и придет, ни о чем не догадываясь, безоружный и ничего не опасающийся!..

К счастью, машина продолжала гудеть.

Со стороны не доносилось больше ни звука. Неведомый злоумышленник начал перемещаться. Розина поняла это по легкому отзвуку, шедшему от половика.

Вот он, ощупывая комод, наткнулся на шкатулку и зеркало.

Слушай, Розина, слушай!

Он приблизился, задел ногой локоть жертвы. Что-то прошмыгнуло внизу, совсем рядом. (Так он все-таки намеревается уйти по паркетному полу?) Ха! Розина даже не сомневалась, что узнает что-то новое! Где-то неподалеку, на уровне ковра, послышалось механическое жужжание, мрачный гул какого-то аппарата, урчание крутящихся шестеренок…

Вдруг она резко дернулась. Громовая и внезапная, в ушах у нее заиграла адская музыка. И то была «Фантазия» Листа, когда-то исполненная Стефеном. Она слышала ее так же отчетливо, как если бы была заключена в самом рояле.

Странность науки и промышленности! Мог ли, исполняя у братьев Тапе это произведение покойного венгра, Стефен Орлак представить себе, что когда-нибудь в будущем оно так оглушит Розину!..

Все надежды испарились. Проклятый граммофон, словно беруши, лишил несчастную молодую женщину способности слышать! Неистовствующий рояль и исступленный оркестр будто растянули шумовой экран, закрыв от нее бегство грабителя. Ей ничего не удастся узнать! Спектрофелес – или кто-то из его банды – все же сумел ее устранить. Это был, если можно так выразиться, граммофон Фуальдеса![52]

Вынужденное прослушивание длилось недолго. Внезапно Розина увидела, как зажглась электрическая люстра. Стефен, уже остановивший граммофон и только что вбежавший в комнату, склонился над ней.

– Что здесь случилось? – повторял он, вытаскивая из ее рта кляп, который оказался батистовой сорочкой, взятой из шкафа, и развязывая путы, в которых Розина узнала шнуры от гардин.

Кроме нее и Стефена, в комнате не было ни души.

– Ты никого не видел? – спросила Розина, все еще сидя на ковре.

– С тобой все в порядке? – взволнованно проговорил Стефен.

– Да, все в порядке. Но ты не видел, чтобы кто-то выходил отсюда, пересекал коридор, открывал входную дверь или убегал через кухню?

– Да нет, я никого не видел.

– Это ты включил здесь свет?

– Вовсе нет. Я услышал граммофон; это меня удивило; я открыл свою дверь; спальня была освещена, я заметил тебя, лежащую на полу, бросился сюда… Тут никого не было!

– В коридоре было темно, – сказала Розина. – Грабитель прятался там. Так как электрический счетчик расположен рядом с входной дверью, должно быть, он снова включил ток, прежде чем сбежал.

– Ток? Но, Розина, моя-то лампа не переставала работать!.. И потом, я ничего не слышал!

Розина нахмурилась. Она уже ничего не понимала. Факты в который уже раз окутаны тайной.

– Нужно поискать, – заявил Стефен.

Молодая женщина с сомнением покачала головой. Они обошли квартиру, спустились и поднялись по парадной и служебной лестницам. С револьвером в руке осмотрели все укромные места и закоулки. Тщетно. Везде царили тишина и покой, и если что-то принимало загадочный вид, то лишь потому, что так того хотело их воображение.

Они вернулись в спальню.

– Нас обокрали? – спросил Стефен. – Думаешь, этому грабителю хватило времени обчистить шкаф? Нужно взглянуть… В любом случае сейфы целы и невредимы – это уже хороший знак.

Печальная ситуация для милой Розины! Как Стефен отнесется к их разорению?.. Совладает ли с новой депрессией?.. С другой стороны, он подаст заявление – этого избежать никак не удастся. Но как тогда объяснить полиции, что украшения были украдены раньше, чем акции, что она знала об этой первой краже, но ничего не сказала?.. Простит ли ее Стефен за то, что из любви она скрыла от него это происшествие?

Ключи лежали на месте, в тайнике письменного стола эпохи Директории. Вор ими не воспользовался или же – что казалось более сомнительным – вернул их на место.

– Ты вся дрожишь, – сказал Стефен. – Дай я открою.

Он взял ключи.

Ее действительно всю трясло. Наступила реакция, и Розина, такая храбрая в минуты опасности, такая мужественная перед лицом настоящей угрозы, была беззащитной перед возможными несчастьями, превратностями, которые она смутно предчувствовала, необъяснимыми страхами. Даже наткнувшись на вооруженного ножом бродягу, она не потеряла бы хладнокровия; но теперь, имея дело с непонятной угрозой, знаком, призраком, Розина чувствовала, как силы ее оставляют, и видела все в черном свете.

«Какой же я была дурой, что не оставила акции при себе!» – думала она, опираясь на спинку кровати.

– Чудесно! – воскликнул Стефен. – Бумаги на месте! В принципе я так и предполагал, поскольку замок не был взломан.

Акции оказались на месте!

Розина даже не подумала скрывать свою радость (к которой, впрочем, примешивалось и немалое удивление): в душе ее возродилась надежда на то, что она еще сможет скрыть от Стефена пропажу украшений.

– Ну разумеется, – сказала она. – Второй можешь даже не открывать – там будет то же самое. Как видишь, к нему этот тип тоже не притро…

Она прервалась на полуслове, завороженно уставившись на нечто, находившееся на комоде.

Ее блуждающий взгляд наткнулся на небольшую рамку из красного дерева, стоявшую между зеркалом и шкатулкой. В эту рамку была вставлена фотография мамаши Моне. Но сейчас тот, кого Розина в ней видела, никоим образом не походил на славную торговку музыкальными принадлежностями. То был портрет высокого и худощавого мужчины, прямого как палка, облаченного во все белое…

Едва передвигая ноги, она подошла к комоду, схватила рамку и спрятала на груди.

Стефен не заметил этого. Из сейфа для украшений он вытаскивал одну вещицу за другой: жемчужное колье, серьги с бриллиантами, броши, фибулы…

– Похоже, тут тоже все на месте, – сказал он. – Хочешь сама проверить?.. Но что это с тобой?

Как ей было описать свое состояние?.. Эмоции обрушивались на нее, словно лавина камней. Уж не сном ли было все это?.. Не проживала ли она наяву одну из сказок «Тысячи и одной ночи»?.. Спектрофелес вернул драгоценности!..

– Гляди-ка! Мои перстни! – воскликнул Стефен. – Не видел их со дня катастрофы. Думал, они куда-то запропастились.

Он надел их на пальцы.

Розину вдруг охватил суеверный страх. Эти украденные, а затем возвращенные украшения… что с ними делали в интервале между кражей и возвратом? Какие научные или зловредные манипуляции они претерпели?

– Зачем ты снова надел эти перстни? – проговорила она так естественно, как только могла. – Разве они не будут тебе мешать во время массажей и постоянных упражнений?

– Ба! Да я их сниму, когда будет нужно. Просто я так рад снова видеть мое обручальное кольцо!..

Он полюбовался тем, как сверкает этот символический предмет, а затем обнял жену и нежно притянул к себе. Розина почувствовала, как рамка врезалась в тело.

Настаивать на том, чтобы Стефен снял перстни, было бы неловко. К тому же в опасениях молодой женщины относительно обручального кольца и перстня с печаткой присутствовала и доля романтики; она признавалась себе в этом и немного стыдилась того, что никак не может эти страхи прогнать.

Высвободившись из объятий мужа, она сказала:

– Мы не заперли на засов служебную дверь. Пойду схожу.

– Я с тобой. Кто знает, что может случиться?

Кухня, чистая и аккуратная, выглядела вполне безопасной. Розина, сделав вид, что инспектирует шкаф, сунула чудесную рамку за чашки для шоколада.

На обратном пути ей вздумалось взглянуть на электрический счетчик.

Гарантийные пломбы были неповрежденными. Розина запустила систему, которая погасила и снова зажгла все лампы коридора и комнат, в том числе спальни. Счетчик работал прекрасно.

Тогда Стефен осмотрел выключатель в спальне и не обнаружил ничего подозрительного.

– Хотелось бы мне знать, зачем этот тип приходил сюда! – сказал он.

– Мне тоже, – добавила Розина не слишком уверенным голосом.

– Завтра утром схожу в прокуратуру.

Этого-то она и боялась. Начнется расследование, и ей снова придется солгать – солгать под присягой, дать ложные показания, – чтобы скрыть кражу драгоценностей… А вдруг в результате расследования факт этой кражи будет установлен?.. А вдруг эта кража, возврат украшений выведут полицию на след банды «инфракрасных» и ее непостижимого главаря?.. Не опасно ли привлекать внимание к преследователям Стефена?.. Не привлекут ли они таким образом внимание к самому Стефену?.. Похоже, он этого не осознает. Но спокойствие, которое он демонстрировал, могло быть и наигранным. Возможно, он и сам дрожал за этим фасадом. Возможно, он и сам был испуган этой демонстрацией, в которой внезапно так отчетливо проявилось могущество его врагов. Не зная о краже и возврате украшений, он видел в случившемся лишь враждебное действие, угрозу, знак, но и этого, вероятно, оказалось достаточно, чтобы он преисполнился беспокойства.

Не глядя на мужа, Розина с наигранной беззаботностью сказала ему:

– Ты что, действительно полагаешь, что нужно подать заявление? И что мы в нем напишем? Что кто-то пробрался в нашу квартиру? Но как это доказать?.. Знаешь, я думаю, что вмешивать в наши дела полицию все-таки не следует.

– Завтра посмотрим, – ответил Стефен после небольшой паузы.

Говоря с ним, Розина возвращала в сейф украшения. Она тщательно ощупала дно и металлические стенки…

К одной из них «прилепилась» визитная карточка.

Содрогнувшись при мысли, что Стефен мог ее обнаружить, Розина успела прочесть: «Банда „инфракрасных“» – и спрятала карточку среди драгоценностей.

Между тем Стефен спал довольно беспокойно. Розина об этом узнала, так как сама и вовсе в ту ночь не уснула. Сверхъестественное было для нее в каком-то роде неудобоваримым.

Но зачем так сильно желать, чтобы все эти вещи были сверхъестественными – или, скорее, необычайными, ибо понятие «сверхъестественное» предполагает не-существование в области реальности? Почему бы не поискать как следует естественное объяснение?..

Она искала его, но не находила и постоянно возвращалась мыслями к научным феноменам, для большинства людей все еще непонятным.

Она решила, что попросит Режину спать не в комнате для прислуги, а в одной из хозяйских комнат. Эта девушка обладала решимостью и способностью мыслить здраво. Будь она здесь, возможно, успела бы заметить, как именно сбежал неизвестный грабитель.

Несмотря на «коллективную» визитную карточку, Розина практически не сомневалась в том, что банда «инфракрасных» представлена одним-единственным бандитом. Одним-единственным, причем таким, который мог скрыться лишь под прикрытием шума. Граммофон был тому доказательством. Однако… Да нет же! Граммофон ничего не доказывал! Возможно, этот тип использовал аппарат для того, чтобы она поверила, что его уход не может быть бесшумным, тогда как именно таким он и был! Весьма изощренная уловка!..

Привести здесь все догадки, терзавшие Розину Орлак этой бессонной ночью, мы бы и не смогли.

Ее тщетную ажитацию прервала Режина.

Стояло чудесное, солнечное утро. Служанка принесла горячий шоколад. И на подносе Розина заметила рамку, которую ночью спрятала за чашками.

Она выскочила из постели в тот самый момент, когда Режина, нашедшая рамку в кухонном шкафу, попросту ставила ее обратно на комод.

Стефен все еще спал. То был шанс!

Но в рамке из красного дерева теперь было улыбающееся лицо мамаши Моне!

Розина оделась в странном умонастроении. На сей раз, несмотря на светлое время суток, несмотря на утреннюю ясность мыслей, думать она могла только лишь о сверхъестественном – или необычайном. Под покровом ночи некто пробрался в ее спальню. Затем, уже при свете, она не обнаружила ни малейшего следа этого злодея – за исключением небольшой фотографии. Она сама вынесла этот снимок из комнаты. И вот теперь не осталось ничего, что свидетельствовало бы о пребывании этого таинственного бандита в их квартире: ни фотографии, ни чего бы то ни было другого…

Спектрофелес, загадочный и ужасный!

Приподняв дорожку, лежавшую сверху на ковре, Розина осмотрела сам ковер: целый и невредимый, нигде не обрезанный, не прожженный, тянулся из одного конца комнаты в другой.

Когда Стефен куда-то ушел, Розина взяла украшения, сожгла карточку банды «инфракрасных» и направилась прямиком к знакомому ювелиру.

Ночью у нее возникли кое-какие сомнения.

– Этот жемчуг – он настоящий? – спросила она у специалиста.

– А как же, мадам! Это тот самый жемчуг, который я продал мсье Орлаку два года тому назад.

– А эти бриллианты?

– Тоже самые что ни на есть настоящие.

Лишь теперь, расслабившись, Розина осознала, как сильно были напряжены ее нервы с прошлого вечера.

– Из чистого любопытства… Сколько бы вы дали за все это? – спросила она.

– Ну… Жемчуг сейчас не в цене, бриллианты – не слишком востребованы… Тридцать тысяч франков, да и то лишь потому, что это вы.

Розина была готова к такому ответу. «Где два – там и три», – промелькнуло у нее в голове, еще когда она шла к ювелиру. Ценные бумаги – раз; предметы искусства – два; украшения – три. Тридцать тысяч вместо шестидесяти пяти! Сплошное невезение!

В тот же день она надела на себя все украшения, желая испытать их возможное влияние. Пряча под маской женского кокетства отвагу, она сказала себе: «Будь что будет!»

Она была готова к тому, что колье вдруг начнет ее душить, браслеты – ломать ей запястья, а перстни – дробить фаланги пальцев. Ей казалось, что она уже чувствует укусы брошек и уколы булавок. Бриллианты представлялись ей двумя головешками, готовыми обжечь мочки ушей…

Но украшения не были заколдованными, и наступивший вечер не принес никаких мучений.

Стефен, напротив, с тех пор стал столь своенравным и мрачным, что Розина даже не знала, что об этом и думать.

Глава 12

Хитроумный заговор

Стефен даже не вспоминал о том, что собирался подать заявление. Казалось, грусть, охватившая пианиста на следующее после непостижимого происшествия утро, совершенно лишила его воли, стерев из памяти все воспоминания о ночном вторжении. Всего за несколько часов лицо его снова стало хмурым и непроницаемым, вернув себе обеспокоенное и ожесточенное выражение первых недель выздоровления.

Впрочем, один просвет в эти мрачные дни все же случился. Это произошло, когда Стефен покинул квартиру на улице Гинемера, где на протяжении двух лет будущее улыбалось ему, словно в шутку.

Розина опасалась момента отъезда, последнего прохода по пустым комнатам, эха шагов по гулким полам, прощания со стенами, которых им уже никогда больше не доведется увидеть…

Но была еще и трещина в двери, и, взглянув на Стефена, можно было подумать, что для него весь смысл отъезда состоит лишь в том, чтобы как можно скорее покинуть эту приносящую несчастья трещину. Он только на нее и смотрел. Пока Розина переходила из комнаты в комнату, предаваясь в каждой какому-нибудь меланхоличному воспоминанию, он ждал ее на лестничной площадке. Он курил сигарету и взирал на трещину с триумфально-насмешливым видом.

Некто оставил на двери его жилища кровавый знак. Его возвращение сюда было отмечено самым зловещим предзнаменованием. Но оно не сбылось. Под его крышей не пролилась кровь. Победа в общем и целом осталась за ним!

Когда к нему присоединилась Розина и послышался щелчок замка опустевшей квартиры, эхом отозвавшийся под сводами прошлого, лицо Стефена озарила радостная улыбка. Эта дверь закрыла в его жизни полный подвохов и засад этап, к счастью благополучно преодоленный.

Теперь он шествовал с высоко поднятой головой и с уверенным видом.

Так он прошел до бульвара Монпарнас и в ликовании поднялся на седьмой этаж нового дома. Розина, веселая и довольная, предложила ему пари – кто быстрее. Они мчались наверх, смеясь и толкаясь, словно школьники. Но она была живой и проворной, а он то и дело спотыкался…

Розина первой увидела воткнутый в дверь нож. Лезвие было красным, рукоять помечена роковым знаком «X». В ужасе отпрянув, Розина не успела выдернуть нож из филенки. Стефен, бледный как смерть, сделал это за нее, после чего сунул нож в карман. Представьте себе приговоренного к смерти узника, которому уже объявили о помиловании, но который вдруг узнал, что его ищет палач!..

Солнце надолго ушло с небосвода.

Им открыла Режина. Она ничего не видела, ничего не слышала. Розина уже давно рассказала ей о ноже, обнаруженном ими некогда в двери квартиры по улице Гинемера. Тогда эта история привела остроумную брюнетку в не меньший восторг, чем сенсационный эпизод какого-нибудь киноромана; но она не стала скрывать своего презрения к трем слугам, которые умудрились все прозевать. Теперь настал и ее черед. Сконфуженная и удивленная, она выслушала рассказ хозяйки о тех обстоятельствах, в которых проходил последний акт устрашения, но так или иначе объяснить случившееся, увы, не смогла.

То был уже третий раз, когда перед Розиной предстал нож.

Впервые она увидела его в экстериоризированном кошмаре Стефена. Что до него самого, то все заставляло думать, что если в ту ночь он и видел во сне гнусный окровавленный нож, помеченный знаком «X», – нож, который ему еще предстояло обнаружить в реальной жизни, – то этот нож вмешался в его дела еще до кошмара. В каких обстоятельствах? Чем еще мог быть этот знак, как не впечатляющим напоминанием, мрачным, постоянно обновляемым memento, образом ножа, который некогда сыграл роль более ужасную, чем нож из кошмара?.. Да и мелодраматический, невероятный характер этого знака не наводил ли на мысль, что человек, его оставивший, является страстным почитателем фантастико-детективной литературы?

Впрочем, сегодня Спектрофелес не показался одновременно с ножом…

Все это терзало рассудок Розины. Все новые и новые знаки указывали на то, что преследователи не перестают рыть им яму. Более, чем когда-либо, было необходимо, чтобы супруги снова стали союзниками, тесно связанными доверием; но Стефен все больше замыкался в себе, погружаясь в безысходную грусть.

Вместе с тем та ярость, с которой он старался вернуть себе утраченный талант, лишь усилилась. Его мания уже граничила с безумием. Несчастный отходил от электризатора только для того, чтобы устроиться перед бесшумной клавиатурой. Сеансов массажа стало еще больше. Торговцы использовали Стефена без зазрения совести. Он покупал без разбора все лекарства, аппараты и книги. Комнатушка, предназначенная для его целительных уединений – и тоже ставшая комнатой рук, – всегда оставалась тщательно закрытой; он лично установил там свое причудливое оборудование и носил ключ от двери в кармане. Наконец идефикс приняла такие масштабы, что Розина призвала на помощь мсье де Крошана.

– Вскоре нас ждут разорение и безумие, – сказала она ему.

Великолепный шевалье погладил ухоженной рукой сверкающий череп, что было у него жестом озадаченности, и его веселое лицо приняло задумчивое выражение, впрочем в любой момент готовое испариться.

Проницательный и эксцентричный, он, однако же, сказал:

– Вы заметили, как сильно в последнее время Стефен стал похож на отца? Неврастения, которая старит его порой, подчеркивает унаследованные им черты… Да и поведение, молчание, этот его вечно хмурый вид…

– И что же?

– Мне придется указать на это его папаше – может, даже слегка преувеличив проблему.

– Но какое отношение…

– Хе! Уж я-то знаю нашего нотариуса!.. Это сходство поможет реализации одного давно вынашиваемого мною плана – плана, имеющего целью примирить Стефена с отцом. Ну а если уж мне удастся их примирить, вам больше не придется беспокоиться о расходах мужа…

– Его расходы – не то, что заботит меня в первую очередь.

– Я хотел бы… Я хотел бы, чтобы Стефен помог мне. Как вы и сами понимаете, одного сходства тут недостаточно… Ах! Если бы он только…

Шевалье лукаво улыбнулся, и в уголках его глаз прорезались морщинки.

– Договаривайте же… – взмолилась Розина.

– Если бы он только позволил приобщить себя к спиритизму… или хотя бы притворился, что проявляет определенный интерес к оккультным наукам! Вот что обезоружило бы его papa!

– Но, мой добрый друг, Стефен всегда считал оккультизм сущим вздором! И если вы думаете, что он вдруг согласится ломать комедию… Я бы никогда не осмелилась предложить ему подобный выход… Да и потом, это не то, что может его излечить.

– Хе-хе! Тут наши мнения расходятся. Между нами говоря, когда ты соприкоснулся со всеми этими потусторонними силами, пусть даже в шутку, неискренне, тебе уже непросто без них обходиться. Да и, как говорится, клин клином вышибают… Почему бы нам не попробовать? Мой мизинчик мне подсказывает, что Стефен позволит себя уговорить гораздо легче, чем вы полагаете.

Этот мизинчик, этот старый мизинец, украшенный перстнем с родовым гербом Крошанов, шевалье держал у своего уха, словно прислушиваясь к его откровениям. Розина вдруг интуитивно ощутила глубокую проницательность и дальновидность собеседника, превосходившую ее собственную.

– То есть… – с сомнением в голосе спросила она, – он действительно существует, этот ваш спиритический потусторонний мир?..

– Да, – совершенно спокойно ответил шевалье. – К тому же я столь сведущ в оккультизме и оккультистах, как настоящих, так и мнимых, что способен – как бы это выразиться? – помогать ду́хам проявляться, вызывать их с помощью всевозможных «манков», так искусно их имитирующих, что можно и ошибиться.

– Так у вас есть какая-то идея…

– Вы мне доверяете?

– Да! Абсолютно.

– Тогда положитесь на меня. Даже если ничего не выйдет, хуже точно не станет. Но если у меня получится, Стефен будет спасен. Спасен, понимаете?.. Прольется свет. Весь свет…

Шевалье сделал акцент на этих довольно неожиданных словах, и Розина прочла упрек в его искрящихся остроумием глазах. Она опустила голову, затем, приняв решение, с порывистостью виноватого человека, замученного угрызениями совести, рассказала все, что знала, все, что до сих пор скрывала от единственного настоящего друга, безгранично ей преданного. Вернувшись ко дню катастрофы, она детально описала призрака, перечислила все его появления, поведала о краже и возвращении украшений и, наконец, сообщила о ноже, не упустив ни одной подробности.

По мере того как она дополняла этим откровением все то, что шевалье уже знал об ужасном несчастье, обрушившемся на Стефена, художник-психолог выказывал признаки возрастающего интереса, что выражалось у него в попытках взбить на плешивой голове отсутствующие кудри.

Когда Розина закончила этот рассказ, вылившийся у нее в признание, он на несколько минут погрузился в размышления, а потом всего-навсего произнес:

– Это злоключение – настоящий гордиев узел.

Он словно пытался спрятаться от нее за шутками и острословием.

– Довольно, я и так уже настрадалась! – проговорила Розина обиженным тоном.

– Мадам, – сказал ей шевалье, – вашу историю когда-нибудь напишет агиограф![53]

Она поняла, что он хотел не столько подтрунить над ней, сколько ее приободрить, изображая при этом веселость.

– Ваши объяснения, – сказал он, – в моих планах ничего не меняют. Пришлите ко мне Стефена. Я его исповедую – на свой манер.

С этими словами шевалье покинул Розину – несколько поспешно, словно ему не терпелось остаться одному и как следует обдумать все то, что она только что ему сообщила.

Через несколько дней он получил от мадам Орлак письмо следующего содержания:

Мой славный шевалье!

Стефен вскоре нанесет Вам визит, так что будьте во всеоружии.

Наш последний разговор не внес ясности относительно того, что я должна делать. Несмотря на Вашу уверенность, я боялась, как бы эта чертовщина не повлияла дурно на воображение моего одержимого навязчивой идеей бедного мужа. Но его состояние продолжает ухудшаться. Все будет лучше, чем бездействие. Я просто обязана помочь Вам. У него теперь случаются приступы тревоги, которые заставляют меня опасаться самой ужасной развязки. Я вдруг нахожу его погруженным в мрачное уныние или же внезапно застаю расхаживающим по квартире и жестикулирующим, донельзя перевозбужденным. Он меня сторонится. Я не могу вытащить из него и слова. Даже его кошмары теперь ничего мне не сообщают. Ночи превратились для него в настоящую муку. Порой он и вовсе не ложится и до зари пребывает взаперти в комнате рук. Или же, чтобы развлечься, приводит пару-тройку товарищей из «Пурпурного концерта», и они музицируют до поздней ночи.

Я предложила ему показаться врачу, но он об этом и слышать не хочет. Он заявляет, что не болен и лишь сожалеет о том, что раньше был болен, а теперь – нет!.. Такое вполне возможно!.. И все же… Утром, после тех редких ночей, когда он все же ложится спать, он беспокоится, не проговорился ли о чем-то во сне. Такое впечатление, что он боится выдать какой-то свой секрет… Он словно видит, как вокруг него сжимается таинственный круг преследования. Я чувствую, что он – постойте, сейчас подберу слова… – я чувствую, что он осажден невидимыми силами, маневры которых «видны» мне лишь вследствие тревоги их жертвы. Вы понимаете, о чем я?

Примите его как друг, прежде чем примете его как спирит, ибо не нужно, чтобы он догадался о нашем заговоре. Вам следует лишь знать, что он относится к Вашим планам без малейшей враждебности. Я сказала ему пару слов о Вашей науке. Невероятно, но презрительного противодействия, которое я ожидала увидеть, с его стороны не последовало! «Все возможно. Ручаться нельзя ни за что. Нельзя говорить о том, чего не знаешь». Такими были его замечания. Они стали для меня еще одним доказательством Вашей прозорливости.

Я сочла необходимым предупредить Вас о том, в каком умонастроении находится наш Стефен. Он вот-вот отправится к Вам. Не имея возможности опередить его, я доверяю эту записку безотказной Режине.

Ваша сообщница,

Розина Стефен Орлак

Глава 13

Некромантия

Разумеется, Стефен знал, какого рода изысканиям и опытам предаются два спирита с улицы Асса.

Им не была чужда ни одна из ветвей оккультизма, но специализировались они на общении с умершими. То были некроманты. Так, по крайней мере, они сами себя называли, хотя и не совсем верно, ибо некромант рассчитывает вызвать умерших, чтобы склонить их открыть будущее, а спириты с улицы Асса пренебрегали практикой, которая прежде приносила им одни лишь неприятности. Они довольствовались тем, что входили в контакт с усопшими, не требуя от них что-либо выдумывать или признаваться в своем неведении (чего, на людской памяти, никогда не делал ни один мертвец). Разговор представителей двух миров шел исключительно о делах былых и нынешних; и ошибки, которые духи в этом отношении совершали, a fortiori[54] доказывали, сколь непознаваемы для них времена будущие, несмотря на ту репутацию прорицателей, которую они столь усердно стараются поддерживать.

Мсье Эдуар Орлак вызывал умерших при помощи столов и геридонов или же через посредничество привилегированных персон, называемых медиумами. Он выпустил на эту тему несколько получивших высокую оценку у читателей произведений, подписанных псевдонимом «Аполлоний Эндор»: «Тень Самуила», «Мистериум, максимум», «Заклятия и заклинания в кратком изложении» и «Шесть опытов общения с потусторонним миром при посредничестве медиума Эусебио Неры». Эта последняя работа имела огромный авторитет. Правда, господин Эусебио Нера таинственным образом исчез в тот самый день, когда шесть опытов должны были быть воспроизведены в присутствии ученых, созванных по этому случаю. Но автор поклялся своей честью нотариуса, что книга правдива от первого до последнего слова, и раз уж мэтр Эдуар Орлак поддержал Аполлония Эндора, получилось, что нотариус спас спирита.

Шевалье, будучи художником-психологом, использовал для общения с призраками других посредников. Он не счел нужным оглашать свой метод. Впрочем, некромантия интересовала его меньше, чем живопись, с которой, как мы увидим, он сочетал некромантию занятным и изощренным образом.

Стефен явился в мастерскую на улице Асса примерно через час после того, как Режина передала мсье де Крошану письмо Розины. Пианист нашел студию точно такой же, какой видел ее во время своего последнего визита, несколькими неделями ранее.

– Ты! – воскликнул шевалье, выражая самое радостное удивление. – Ты!.. У меня в гостях!.. Какое счастье!

– Чего ж вы хотите, – проговорил Стефен с бледной улыбкой. – Вы ведь тут, с моим отцом, каждый раз, как я прихожу в этот дом. Потому-то я и вижусь не только с ним, но и с вами, чему очень рад!.. Поверьте, снова оказаться среди ваших произведений – для меня истинное удовольствие. Я так люблю эту мастерскую… Ха-ха! А здесь что будет представлено?

Он указывал на едва начатую картину, стоявшую на мольберте.

Мсье де Крошан, облаченный в черную рабочую блузу, держал широкую палитру, покрытую свежей разноцветной смесью красок. Большой палец его свободной руки обхватывал пучок кисточек, кончик которого загорался ярчайшими оттенками. От полотна пахло маслом.

– А ты что, сам не догадываешься? – спросил художник.

– Хм… Северное сияние?

– Глупец! Это называется «Сладострастие».

Поглядывая на Стефена, Крошан заметил, что тот явно чувствует себя не в своей тарелке, хотя и не подает виду. Он налил гостю бокал малаги, и, потягивая испанское вино, они закурили турецкие сигареты.

Гийом, скелет, все еще дергался в ритме джиги, которую начал после того, как его задела открывшаяся при входе Стефена дверь, но внимание посетителя привлек располагавшийся напротив него манекен.

– Хе! А вот и Оскар! Все такой же симпатяга! Зачем вы вырядили его кондитером? Так он похож на манекен из магазина одежды.

Мсье де Крошан, стоявший в тени позади Стефена, не сводил с него взгляда.

Оскар, хорошо освещенный, уже ничуть не походил на йога, каким был еще совсем недавно. Теперь он был одет по-европейски: костюм-тройка, совершенно новый и совершенно белый. Из-под дорожной кепки поглядывали зеленые глаза. Деревянные руки были украшены фиолетовыми стекляшками.

Стефен смотрел на него, не проявляя ни малейших признаков смятения.

– Кондитером? – воскликнул шевалье. – Скажешь тоже!.. Это же фланель, мой мальчик! Оскар у нас джентльмен!.. Что тебя так заинтриговало?

– Ничего, – ответил Стефен.

Он и бровью не повел – был совершенно спокоен. Они оба в этот момент стояли; фамильярным жестом художник приобнял молодого человека – якобы для того, чтобы подвести его поближе к какой-то картине, – и смог убедиться, что сердце его бьется в обычном ритме, с идеальной размеренностью.

Шевалье указал рукой на полотно.

– Что скажешь об этой «Меланхолии»? – спросил он. – Твой отец от нее без ума. – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Знаешь, он в ярости, твой папаша. Жутко недоволен своими медиумами. Умершие уже не желают повиноваться, как раньше…

– Он сожалеет о том времени, когда здесь был Эусебио Нера! – заметил Стефен, охотно ступая на предложенную ему дорожку. – Выходит, это действительно был необычайный человек?.. Он ведь любил позабавиться, не так ли?

– Да, тот еще был весельчак! – согласился шевалье, но тут же поспешил добавить: – Но не все медиумы – балагуры, как и не все оккультисты – простофили!

– Хм!..

– Зря ты хмыкаешь – так и есть! Я был знаком с весьма сведущими в оккультизме людьми: Элюсианом Рамаданом, Жюлем Питоном, Саром Мельхиором! Ах! Сар Мельхиор – вот тебе прекрасный тип спирита! Он был моим другом. Мы втроем – твой отец, Сар и я – успешно проводили чудесные опыты. Ты ведь с ним не был знаком – с Саром? Его настоящее имя – Мельхиор Шапло.

– Я с магами компанию не вожу, – извинился Стефен с улыбкой.

– Этот был настоящий денди. Ты мог встречать его в светском обществе. Его уже нет с нами – умер, слишком рано для науки. Он бы сумел убедить самых недоверчивых. Да и тебя бы тоже убедил!

Стефен, вероятно воспринявший слова друга с сомнением, уклонился от этого прямого удара.

– Вот если взять ваших медиумов, – сказал он, – то каково их положение в обществе? Неужели есть профессиональные медиумы?

Мсье де Крошан воздержался от того, чтобы изобразить удивление, которое должен был вызвать у него подобный вопрос со стороны Стефена.

– Встречаются всякие, – небрежно сказал он. – Большинство из них не столь известны, чтобы жить исключительно за счет своих медиумических способностей. Эусебио Нера чем только не занимался; насколько мне известно, он был даже ортопедом. Лидия Трюше, до того как стать ясновидящей, работала акушеркой. Джон Смит по прозвищу Этельред некогда был престидижитатором, но, полагаю, с радостью скрыл бы сей факт… И не кивай с понимающим видом; Этельред честнее многих своих «коллег». Что касается прочих, то, скажем, Антонини, который, вообще-то, зарабатывает продажей изделий из картона, экстериоризирует человеческие формы, которые можно потрогать и сфотографировать, а цветочница Тереза Панар – мы зовем ее Стеллой – рисует карандашом восхитительные портреты, когда ее рукой водят ду́хи.

– А нельзя обходиться без их посредничества?

– Я-то спокойно без него обхожусь, – сказал шевалье, чрезвычайно довольный оборотом, который принимал разговор. – Мне никто не нужен, для того чтобы войти в контакт с духами. И любой это сможет, если воспользуется моей системой. Хочешь телефонировать или, скорее, телеграфировать в царство теней? Это не будет стоить тебе ни единого сантима!

– Как!.. Так я мог бы… Что за шутка!

– Слово «шутка» иногда произносят до опыта, но очень редко – после… Давай попробуем – сам все увидишь!.. А, да ты боишься!..

– Боюсь? Вы смеетесь! Я – и боюсь? Я боюсь лишь одного – оказаться болваном!

– Ну-ну, конечно! Все вы одинаковы. Боитесь умерших!

– Не позволю вам оставить за собой последнее слово! – сказал Стефен. – Давайте попробуем.

На его скулах пламенели небольшие красные пятна, глаза сверкали лихорадочным блеском; на лицо вернулось выражение озабоченности.

Мсье де Крошан завесил большой оконный проем темной портьерой, и в мастерской воцарился мрак.

Почти тотчас же гробовой свет слабо осветил дальний угол, где, словно по волшебству, задымили курильницы. В ноздри Стефена одновременно ударили затхлый запах погребов и аромат капелл.

– Не знал, что вы обладаете талантами волшебника, – произнес он слегка гортанным голосом.

Ничего не ответив, шевалье потащил его в этот чем-то напоминавший подземную гробницу уголок комнаты. В зеленоватом свете там все выглядело весьма мрачно.

Между двумя треножниками, от которых исходило волнообразное облачко, в углу виднелось некое подобие посеребренного алтаря, служившего опорой для своеобразной рамы, завершением которой был треугольный фронтон. Этот фронтон был покрыт иератическими каббалистическими письменами, а рама, походившая на портик храма и в то же время на театральную сцену, была покрыта черным драпри́ с серебристой бахромой.

– Садись, – произнес шевалье голосом, который, казалось, срезонировал под неким сводом. – Сегодня я не стану посвящать тебя в высшие тайны моих знаний; мой последний метод мог бы испугать даже самых храбрых… так что как-нибудь в другой раз.

– Вот как! Чудесно! – заметил Стефен с ухмылкой. – Мы тут словно в катакомбах, а вы сейчас похожи на труп!

– Возьми эти кисточки – в обе руки.

Справа и слева от рамки свисали две плетеные тесьмы; каждая из них заканчивалась кисточкой. Стефен, сидевший на табурете перед алтарем, взял кисточки, как ему и было велено.

– Слушай внимательно. Перед твоими глазами появится картина. Она нарисована на холсте, сотканном из алоэ и льна; нити этого холста, переплетенные в две тесемки, тянутся по ту сторону рамы – именно их концы ты сейчас держишь. В левой руке у тебя – нити утка́, в правой – нити основы. А теперь – смотри!

Две тесьмы дернулись, когда тот, кто их держал, содрогнулся. Черный занавес отошел в сторону, и в глубине небольшой клетушки Стефен увидел нечто незабываемое.

Там, в полусвете крипты, висела в воздухе, поддерживаемая волосами, отрубленная голова. Голова молодого бородача неземной красоты. Каштановые волосы отсвечивали рыжим. Лицо, носившее отпечаток погребальной строгости, было очень бледным, как это всегда бывает после обезглавливания. В голубоватых глазных впадинах соединялись длинные ресницы закрытых глаз, бескровные губы словно символизировали молчание. Искусное освещение усиливало иллюзию; поразительная объемность создавала тромплёй[55]. Стефену не верилось, что это – картина, написанная на плоском холсте, а не какой-нибудь макет, сделанный с натуры безумно талантливым художником. Он словно смотрел на одну из работ Эннера[56], но стереоскопическую. В ней был весь ужас правды вкупе со всеми эмоциями искусства. Но черный занавес, отойдя в сторону, впустил некий холод, пропитанный столь мертвенным землистым запахом, что в мозгу Стефена зародилось сомнение относительно настоящей природы этой махинации.

– Святой Иоанн Креститель? – спросил он.

– Никто и все, – ответил шевалье. – Все умершие. В сущности говоря, это не то чтобы некромантия. Как ты сейчас сам увидишь, мы имеем дело с простым усовершенствованием говорящих столов. Но ду́хам, похоже, это нравится больше, чем столы.

– Что я должен делать?

– Пристально смотреть в глаза мертвеца.

– Смотрю… Что дальше?

– Теперь – ждать, пока они откроются.

– Что?! – воскликнул Стефен, резко вздрогнув.

– Веки поднимутся и опустятся столько раз, сколько в алфавите стоит букв до той – считая и ее тоже, – на которую желает указать умерший. Этот метод объединяет систему говорящих столов и способ, используемый некоторыми врачами, которые, с согласия пациентов, пытались выяснить, «живет» ли голова гильотинированного еще сколько-то мгновений после обезглавливания.

Стефен обернулся:

– Это что, какой-то трюк?

– Нет, честное слово. Ах да, я забыл: ничто из откровений потустороннего мира не должно выйти наружу. Ни ты, ни я никому ничего не должны рассказывать. Тайна могилы может быть доверена лишь другим могилам.

Суровость спирита сбивала его ученика с толку. Этот весельчак, внезапно ставший серьезным, как совершающий богослужение жрец, был об оккультизме весьма высокого мнения. Стефен невольно нахмурился. Мсье де Крошан наблюдал за ним, и это не составляло для него труда, ибо в тусклом свете, шедшем словно из подвального окна, бледное лицо молодого человека было четко видно. Это лицо, приобретшее из-за освещения мертвенный оттенок, выглядело внимательным и слегка озабоченным.

– Значит так… Я буду записывать буквы по мере того, как ты будешь их называть.

– Называть? Я? А почему не вы сами?

– Потому что только ты один сможешь видеть, как глаза открываются, ибо эти плетеные тесемки держишь в руках только ты.

В следующие несколько секунд Стефен полностью сосредоточился на глазах обезглавленного.

– А мне что, нужно думать о чем-то особенном? – спросил он, не прерывая визуального контакта.

– Вовсе нет! Мертвец начнет с того, что откроет нам свое имя.

– Я уже уловил в воздухе какие-то колебания…

– Прекрасно. Где ты, Мертвец? Добро пожаловать! Не бойся вдохнуть жизнь в эту неподвижную форму. Снизойди к тем, кто питает к тебе подобным одно лишь уважение. О Мертвец, кто ты?

– А, – сказал Стефен.

Веки медленно поднялись. Глаза устремили на него взгляд добрый и проницательный. Он увидел, как веки опустились и начали неспешно моргать, порой замедляя свою безмолвную речь.

– Б, В, Г, Д, Е…

Пару раз веки замерли в нерешительности, буквы пошли уже не сплошь, а с промежутками – особенно ближе к концу алфавита, – затем умерший прищурился словно для того, чтобы лучше видеть, мсье де Крошан услышал быстрое перечисление:

– …Ч, Ш, Щ, Э, Ю, Я.

– Я! – воскликнул он. – Продолжай!

Мертвец снова указал на букву Я, после чего Стефен заявил, что глаза больше не желают открываться.

– Не выходит, – заключил спирит. – Что-то не так.

– Я утомился, – сказал Стефен.

– По́лно! Собери волю в кулак!.. Я и сам немного виноват. Нужно было уточнить. А так, вероятно, умерших явилась целая толпа… Ладно, сейчас уточним. Хочешь поговорить с каким-нибудь конкретным мертвецом? Хочешь, мы вызовем… кого? Какого-нибудь великого музыканта?.. Давай даже зайдем в нашем уточнении еще дальше: какого-нибудь великого пианиста?

– Как скажете, но только через минуту. Сам не знаю почему, но я совершенно измотан.

– Это вполне естественно, мой мальчик. Отдохни.

Сидевший напротив бледной головы, распространявшей на него свою «реверберацию», Стефен, почему-то вдруг обессилевший, закрыл, как и она, глаза.

– Выпей немного малаги.

Стефен залпом осушил бокал.

– Ну что?

– Я готов.

– Теперь ты мне веришь, что никакой я не иллюзионист? Эта твоя усталость…

– Да, я уже склонен вам поверить.

– Склонен он!.. Я хочу, чтобы эта твоя склонность стала убежденностью. Возьми в руки тесемки. Ду́хи мертвых! Мы призываем сюда ма́ны какого-нибудь умершего пианиста. Призрак, приди! Назови нам имя, которое ты носил в мире живых!

– А, Б, В, Г…

Моргающие глаза остановились на букве С. Затем на Т. И на Е.

Стефен, несмотря на все его волнение, отважно продолжал читать и говорить.

Последней буквой стала К.

Неофит выронил тесемки и перевел взгляд на едва различимую в полутьме фигуру шевалье. Тот молчал. Оба безуспешно пытались подобрать хоть какие-то слова. Мертвец продиктовал свое имя, и это имя было СТЕФЕН ОРЛАК.

Часть вторая

Преступления

Глава 1

«Венецианское» письмо и «безжалостный жонглер»

Что Стефен Орлак умер как знаменитый музыкант – в этом не сомневался ни он сам, ни мсье де Крошан. Однако утрата способностей нашла столь поразительное выражение, правда прозвучала столь неожиданно, воспользовалась для своего явления столь внушительным инструментарием, что их безмолвное оцепенение затянулось надолго.

Наконец мсье де Крошан, усилием воли взяв себя в руки, прервал его.

– Вижу, эти мертвецы оживают! – весело произнес он.

Но после инцидента Стефен стал по-настоящему одержимым постигшим его несчастьем; он выглядел таким угнетенным, что мертвых в тот день они больше не вызывали.

– Тут нужна определенная привычка, – сказал ему шевалье. – Не бери в голову. Обещаю тебе бесподобные наслаждения. Не забывай, что сегодня мы лишь одним глазком заглянули в тайны пифийской[57] науки. Моя картина – всего лишь игрушка, аксессуар элементарной некромантии. Приходи еще. В следующий раз я покажу тебе нечто совершенно поразительное.

– Черт возьми!.. И что же это должно быть?.. Вы и так нагнали на меня страху с этой вашей картиной!..

Он говорил в шутку, но голос был хриплым, а слабая улыбка, блуждавшая по его губам, никак не оживляла ни хмурого лица, ни встревоженных глаз.

Шевалье уже отодвинул занавеску, и теперь через широкое окно мастерскую заливал свет чудесного вечера. Волшебное святилище снова стало лишь темным уголком, прикрытым ширмой. Запах подземелья сменился ароматами мирры и кинамона.

– Ну так что – до скорого? Ты увидишь дивное чудо, открытое мною!

– До скорого! – вяло проговорил Стефен.

Мсье де Крошан, приняв театральную позу, продекламировал:

– И помни: я буду нем как могила!

Закрывшаяся за Стефеном дверь привела в движение скелет. Оставшись один, шевалье недовольно поморщился и провел рукой по лысому черепу.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он.

Странный человек! Он действительно собирался остаться «немым как могила». Вот только был ли он искренен? Действительно ли верил в заклинание ду́хов? Действительно ли располагал для того, чтобы их вызвать, средством более ужасным, чем этот тромплёй, изображавший отрубленную голову? И что сам он думал об этой голове? Какие мысли вертелись в этом лысом черепе, над которым ему нравилось насмехаться, будто для того, чтобы переключить всеобщее внимание с содержания на форму?..

Сейчас это для нас не так уж и важно, ибо в любом случае, был ли сеанс серьезным или же нет; действительно ли глаза на картине открывались и закрывались, или же Стефен, уступая побуждениям своего подсознания, лишь полагал, что видит, как они говорят, результат был неизменным – в определенном отношении.

Действительно, как в одном случае, так и в другом, Стефен был волен либо точно передать сообщение глаз, либо исказить его, указывая буквы, как ему самому бы вздумалось.

Вот почему монолог, которым мсье де Крошан разразился после ухода Стефена, ничего бы не сообщил о его личных убеждениях тому, кому вдруг довелось бы его услышать.

– Ничего не понимаю, – повторил шевалье. – Так или иначе, парень сделал лишь то, что сам захотел. Вот же шельмец! Какие нервы! Какая сосредоточенность! Впрочем, он сейчас в полном изнеможении… Я ожидал, что он будет более раскован, менее недоверчив… Раз уж он читал мне по буквам до самого конца это имя: Стефен Орлак, значит не видел в этом никакой опасности – это уж точно. В общем, тут едва ли есть что-то интересное… Но что тогда в первой попытке? Две буквы Я, потом молчание… Дважды перечисленный от начала до конца алфавит, а затем – ничего… Что это было? Естественная путаница или путаница умышленная?.. Конечно, уже не раз бывало, чтобы говорящий стол или говорящая картина давали нечеткие, «пустые» ответы. Но кто поручится, что Стефен не жульничал? Испугавшись опасной буквы, которую ему предстояло огласить, не желая, чтобы я узнал даже первую букву имени, которое он уже предчувствовал, разве он не мог пропустить эту букву и продолжить алфавит до Я, причем дважды, без особых на то причин?.. Если бы я не сомневался, что так оно и есть, то тотчас же пустил бы в ход радикальные средства. Испытав больший стресс, Стефен, возможно, утратил бы присутствие духа, растерялся, и я бы все выяснил.

Стефен тем временем вернулся домой – пообедать.

Розина ждала его с некоторым нетерпением.

Он рассказал ей о сеансе спиритизма то же самое, что мы уже поведали читателю.

– В общем, – заключил он, – это один из вариантов говорящих столов. Только тут не несколько человек сидит вокруг геридона, а один-единственный – перед картиной. Это не какой-то приподнимающийся и опускающийся предмет мебели, это изображение, образ, открывающий и закрывающий глаза, – подделанный, сфальсифицированный образ, похожий на всем известный «Плат святой Вероники», на котором изображены одновременно глаза открытые и глаза закрытые.

– Но что ты сам думаешь обо всех этих вертящихся или говорящих столах? – спросила Розина.

– То же самое, что и ты. То же самое, что и все здравомыслящие люди. Нет сомнения в том, что они вертятся и стучат; но ду́хи тут ни при чем. Столы приходят в движение под воздействием неосознанных нажимов; и эти нажимы, осуществляемые безотчетно одним из участников сеанса, передают его подсознательные мысли. Фактически в этом нет ни спиритизма, ни некромантии. Это такой же обычный феномен, как и сон… Меня не покидает мысль о моем несчастье. Мое подсознание придало ей выразительную форму – форму артистической смерти. Но в моих снах она приобретает более зловещие воплощения, которые никогда не пришли бы мне в голову во время бодрствования…

Розина задумалась.

– То есть, – наконец сказала она шутливым тоном, – шевалье тебя не убедил.

– Разумеется, нет! Все это – ребяческое, пустое.

– Но ты хотя бы скрыл от него свое мнение?

– Даже не прилагая к тому усилий: мизансцена была волнующей, а сам я – порядком уставшим… Впрочем, похоже, наш друг знает какой-то другой трюк… Но…

– Ты собираешься отказаться?

– Мне больше нравится Робер-Уден[58]. Это честнее.

Успех хитроумного заговора Розины и шевалье оказался под большим вопросом. Было от чего прийти в отчаяние! Как бы она была рада видеть Стефена вернувшимся из мастерской в восхищении и восторге, увлеченным спиритизмом, охваченным новой страстью! Неужели завтрашний день будет отмечен еще одним шагом к пугающему и загадочному концу? Неужели завтра Стефен будет еще более мрачным, чем сегодня, еще более раздражительным, еще более расточительным и одержимым идеей вернуть свою виртуозность?..

Последние дни были ужасными. Неврастения Стефена поднималась по резко очерченной кривой. Казалось, он по нескольку раз за день испытывает приступы беспокойства. Он вдруг принимался расхаживать по небольшой квартире, словно хромой лев в клетке, с растерянным взглядом и непроизвольными жестами; или же, устав сопротивляться, обессиленно падал в кресло – мертвенно-бледный, с выступившими на лбу каплями холодного пота. Затем он уходил в свой закуток, где оставался наедине с книгами, машинами, приборами…

Обед выдался коротким. Стефен почти не ел. Сеанс спиритизма уже выветрился из его головы. Он встал из-за стола первым и направился в комнату рук. До ухода в «Пурпурный концерт» у него еще оставалось время сделать небольшой массаж.

Розина и Режина, убиравшие со стола, обменялись удрученными взглядами.

Теперь хозяйку и служанку связывала теплая привязанность. Мадам Орлак нашла в этой проворной и понятливой девушке настоящую союзницу, относившуюся к сложившейся ситуации с душевностью и тактичностью, умело оказывавшую моральную поддержку, следившую за элегантностью обстановки, отнюдь не злоупотреблявшую дружбой с Розиной, напротив, использовавшую всю свою сообразительность на то, чтобы вести хозяйство как можно экономнее. Наконец, Розина – в этом истинная парижанка – была ей безгранично признательна за то, что девушка выглядела настоящей субреткой маркизы, хотя на самом деле была лишь одной из тех исполняющих всю работу по дому служанок, которые чаще выглядят как посудомойки, чем как камеристки.

Режина указала на комнату рук.

– Почему бы мадам не взглянуть на то, что там происходит? – промолвила она убедительным тоном, преисполненным нежности, уважения и в то же время упрека.

Хороший совет. Розина слышала его из уст служанки уже несколько раз, но так и не решилась ему последовать: шпионить ей было противно. Но в тот вечер, похоже, все могло пойти прахом. Пришло время действовать самостоятельно. Решение было принято в мгновение ока. Она была больше не вправе пренебрегать – боясь угрызений совести – тем, что могло способствовать выяснению истины. Раз уж у шевалье ничего не получилось, настал ее черед!

К тому же она полагала себя весьма проницательной и – благодаря своему уму, образованности и начитанности – способной пойти на хитрости и уловки, которые так любят сыщики и полиция.

Знак «X» пылал перед ней, словно воображаемый блуждающий огонек. То был «X» ножей, но вместе с тем «X» задачи, которую требовалось решить, «X» неизвестной величины, которую нужно было выявить. Призвав на помощь все свои лицейские воспоминания, Розина приступила к разгадке этой тайны, как к решению какого-нибудь математического ребуса, и прежде всего задалась целью поискать данные, на основе которых можно было бы выстроить уравнение этой трагической задачи.

Предусмотрительно надев домашние туфли, она бесшумно подкралась к комнате рук.

Дверь была заперта. К счастью, ключ, повернутый вбок, не закрывал всю замочную скважину.

Уже через минуту Розина была вынуждена отступить: Стефен, подгоняемый временем, поднялся со стула – нужно было отправляться на работу. Она едва успела мельком заметить, как он закрыл некий труд по анатомии и сжал в кулак ужасно худую руку, пальцами которой водил по строкам в книге. Доктор Фауст, склонившийся над своим гримуаром[59], затем оттолкнувший его от себя и воскликнувший в до мажоре: «Ничего! Ничего!» – был не так мрачен.

Розина оделась быстрее мужа. Вот уже несколько дней она старалась, по возможности, не оставлять его одного. И потом, она заметила, что Стефену не очень хочется, чтобы она появлялась в «Пурпурном концерте»; он словно боялся, как бы она чего-нибудь там не узнала, – потому-то ходить туда каждый вечер и было настоятельно необходимо.

Увидев, что жена вознамерилась его сопровождать, музыкант возражать не стал, но до самых дверей заведения на улице Сен-Сюльпис хранил молчание.

Пробил час концерта.

В июле, когда стоит чудесная погода, парижане отказываются от музыки ради прогулок. «Пурпурный концерт» вот-вот собирался объявить о своем ежегодном закрытии. Хотя это было заведение типа «кафе-концерт», половина мест в зале пустовала.

Розина, чтобы дышать свежим воздухом, расположилась у двери, которую оставили приоткрытой.

Эстрада возвышалась в глубине зала, и Стефен, дирижируя, стоял к публике спиной – это обстоятельство, как мы увидим, впоследствии очень помогло Розине.

Небольшой оркестр под управлением Стефена исполнял «Алжирскую сюиту» Сен-Санса, и валторна воскрешала в памяти «Вход на алжирский[60] рейд», когда на пороге «Пурпурного концерта» появилась девчушка-цветочница и, прислонившись к дверному косяку, принялась ждать окончания сюиты, чтобы попытаться затем продать цветы.

Розина сидела совсем рядом с ней; глаза мадам Орлак находились на одном уровне с цветочной корзиной. Малышка держала эту корзину обеими руками, а в левой у нее к тому же было зажато письмо, надпись на котором Розина смогла прочесть, даже не двигаясь.

Это письмо было адресовано «Мсье Стефену Орлаку» – больше никаких указаний на нем не имелось.

С непостижимой быстротой Розина знаком подозвала девчушку к себе, протянула ей двадцатифранковую банкноту, схватила письмо и шепнула милому дитя на ухо:

– Не волнуйся, я передам это письмо адресату.

Разумеется, цветочница была ошеломлена. Она хотела было забрать письмо, но Розина уже ловко его спрятала.

– Говорю же, оно будет передано! Тише!

И, приложив палец к губам, она напустила на себя строгий вид:

– Кто тебе его дал?

– Не знаю, мадам, клянусь вам! Верните его мне… Или хотя бы передайте его мсье так, чтобы я это видела, как мне и поручили…

– Кто тебе поручил это?

– Какой-то незнакомый мужчина, мадам.

– Как он был одет?

– Как и все, мадам. Я не знаю, кто он такой.

Похоже, девчушка говорила правду. Розина, державшая ее за руку, разжала пальцы.

Раздались аплодисменты. Музыка Сен-Санса заглушила их диалог. Стефен обернулся. Жена улыбнулась ему. Цветочница – невозмутимая, быть может, даже циничная – стала предлагать сидевшим в креслах слушателям не первой свежести красные розы.

Когда она удалилась, бросив заговорщицкий взгляд на Розину – уже звучали первые такты «Прелюдии к послеполуденному отдыху фавна» Дебюсси, – письмо было извлечено на свет.

Почерк на конверте не пробудил в Розине никаких воспоминаний. Она открыла.

В лаконичной анонимной записке говорилось следующее:

ДЕСЯТЬ повелевают. Они хотят крови. Исполняйте. Не забывайте о БАНДЕ «ИНФРАКРАСНЫХ».

Розина почувствовала, как в висках застучало. Со дня монжеронской катастрофы она жила словно во мраке, и вот некая багровая вспышка озарила эту тьму своим драматическим светом, после чего забрезжил жуткий рассвет, позволявший смутно различить черты чего-то еще более страшного, чем первобытная ночь.

Итак, сбывались худшие предположения! Подтверждался смысл знаков, прояснялся язык ножей! От Стефена требовали пролить кровь!.. Но чью кровь? И кто требовал? Кто эти жестокие люди? Как они получили подобное влияние на Стефена? Почему он оказался в их власти? Ах! Несчастный! Бедный ее возлюбленный! За что ему такое наказание?..

Десять. Их десять. Было ли это каким-то символом? Увы! Париж – отнюдь не Венеция, а двадцатый век не имеет ничего общего с самой зловещей эпохой Светлейшей республики. Совет Десяти теперь превратился всего лишь в исторический факт, хотя и достаточно жуткий для того, чтобы вызывать дрожь даже по прошествии столь значительного периода времени. Вероятно, автор таинственного послания решил напустить леденящего страха, повелевая, словно всемогущий тиран.

Десять. Банда «инфракрасных». Тайная организация насчитывала десять членов. И среди них – Спектрофелес? Среди них – тот, кто втыкал ножи, похищал, а затем возвращал украшения?

Почерк в записке отличался от того, которым были подписаны визитные карточки, найденные в сейфах…

Но в конце-то концов, какое Розине было дело до личности мучителей? Главное было – знать, что Стефен – орудие в их руках, что он уже почти готов прекратить любое сопротивление и исполнить их указания, если только не будет спасен в результате чьего-либо немедленного и решительного вмешательства… Было ведь видно, что он с каждым днем все глубже и глубже скатывается в пропасть. Как знать, вдруг обострение ипохондрии лишь ускорит его падение? Он и так уже буквально летел в бездну!.. Нет сомнений, что его преследователи, незаметно для Розины, усилили нажим. Эта записка определенно не была первой! Этим-то и объясняются приступы отчаяния Стефена по возвращении из «Пурпурного концерта»… Пусть так, но отчаяние охватывало его и в другие моменты, когда он даже не выходил из дому!..

Все, что было необъяснимого и даже фантастичного в действиях банды «инфракрасных» – начиная с первого появления Спектрофелеса позади носилок в Монжероне и заканчивая последней его эскападой из фоторамки, – бередило измученную душу Розины. Из головы у нее никак не шел необъяснимый маневр банды в отношении украшений, и теперь она встревоженным взглядом следила за каждой золотистой дорожкой, которую прочерчивали в воздухе перстни Стефена, пока он задавал сложный ритм прелюдии Дебюсси.

Восхитительная музыкальная поэма подходила к концу. За ней должен был последовать антракт. Розина прикинула, что́ лучше – разорвать записку или же доставить адресату, но затем сложила ее и зажала в кулаке.

Когда дирижер подошел и сел рядом, чтобы провести с ней пятнадцать минут перерыва, он даже не почувствовал, как легкая изящная ручка опустила послание в левый карман его жилета.

К ним присоединились музыканты: Лантёй, первая скрипка, Бергас, флейта, Мокалькен, виолончель.

Они уже вставали для возобновления концерта, когда появился поэт Фрюске. То был завсегдатай заведения, даже более меломан, чем стихотворец. Все любили его за добродушие и безупречный вкус. Порой, когда Стефен приглашал к себе коллег, Фрюске, по его настоятельной просьбе, составлял им компанию и читал стихи между сонатой и трио.

Розина и поэт остались сидеть рядом.

«Ученик чародея»[61] блистал тонким и искрометным юмором.

Многие капельмейстеры имеют привычку засовывать указательный палец левой руки в карман жилета, задавая ритм правой рукой. Стефен был из их числа.

Розина увидела этот столь ею ожидаемый жест. Увидела она и внезапную бледность, тоже вполне ожидаемую.

Теперь она знала наверняка. Испытание было тяжелым как для Стефена, так и для нее самой. Она навязала мужу этот отвратительный сюрприз не без боли в сердце. Стефен, к которому за весь вечер не приближался никто подозрительный, должно быть, сейчас с испугом спрашивал себя, как в его карман могла попасть одна из тех деспотичных записок, о неумолимом содержании которой он подспудно догадывался… Но теперь она знала! Знала источник его панических атак с холодным потом и дрожью, причину его тревог! А знать для нее было важнее всего!

Он бился в тисках мрака – один, безмолвно, не взывая о помощи. Почему? Неужели он был виновен в некоем преступлении, в котором нельзя признаться? Он? Полноте! Должно быть, его молчание было вызвано чьей-то угрозой. Заговорить – это, вероятно, означало бы предать огласке какой-то нехороший поступок, свидетелем которого он стал по воле случая. Заговорить – это, судя по всему, значило бы разгневать каких-то жестоких людей. Ослушаться. А ослушаться – это, возможно, значило бы навлечь какую-то невообразимую беду!..

Оркестр умолк, и Фрюске стал тихим голосом декламировать стихи Малларме. Розина все еще слышала музыку – и не слышала поэта. Она потерялась в гудящем тумане.

* * *

Наконец явился Стефен, он уже был в шляпе. Собрав остатки сил, Розина скрыла изнеможение за ослепительной улыбкой. Поэт попрощался с ними. Пожав ему руку, они вышли на воздух.

Проведя бессонную ночь, Розина была вынуждена встать уже на рассвете: в беспокойном сне Стефен отбивался от призраков очередного кошмара. Дважды она видела, как он вскакивал с кровати с открытыми, но все еще не видящими глазами, бродил наугад по комнате и, продолжая досматривать сон, сетовал, умолял. Но тщетно она прислушивалась: речь лунатика больше походила на невнятное бормотание, а его разум, охваченный муками безумия, уже больше не проецировал вовне заполнявшие его фантазмы.

В восемь утра, в одном лишь халате, он направился в комнату рук.

Розина и Режина быстренько переговорили между собой, и вот что из этого последовало.

Розина, одетая, как обычно, для утреннего выхода, громко сказала через дверь комнаты рук:

– Мы обе уходим. Пройдемся по близлежащим магазинам. Если позвонят, сам откроешь?

– Хорошо! – ответил Стефен. – До скорого, малыш!

Режина шумно, топая за обеих, вышла, тогда как Розина замерла там, где и стояла, перед таинственной дверью, – Стефен, должно быть, решил, что остался в квартире один.

Заняв более устойчивую позицию, она одной рукой оперлась о стену, а другую протянула к самой двери, чтобы не позволить ей невзначай приоткрыться от какого-нибудь резкого движения…

В этот миг один за другим два удара сотрясли с глухим шумом створку двери. Сначала Розина, весьма взволнованная, отступила; но дверь не открылась, и она вернулась на прежнее место.

Раздался третий удар – как от брошенного камня, – и, когда наблюдательница уже готова была прильнуть глазом к замочной скважине, створка затряслась от четвертого удара, еще более мощного.

Розина едва удержалась от того, чтобы не вскрикнуть, и с инстинктивным проворством отдернула руку, ощутив болезненный укол. Посреди ее ладони кровоточила рана.

Не обращая на нее внимания, молодая женщина все же рискнула наклониться к замочной скважине.

Стефен, растрепанный, бледный, с обезумевшим видом пытавшийся засучить одной рукой рукав халата, стоял в глубине комнатушки. На его ладони сверкал нож с кольцом на рукояти, помеченный знаком «Х». В следующий миг он резко отвел руку назад, а затем сделал бросок – и нож, прорезав воздух вертящейся стальной молнией, со звоном воткнулся в дверь рядом с замком. Розина осторожно нащупала кончик ножа, выступивший из двери с наружной стороны.

Она еще успела увидеть, как Стефен, рухнув на стул, разрыдался…

Но это было уже слишком. По красивым пальчикам струилась кровь. Полумертвая, бедная женщина едва дошла до кухни, где, как смогла, перевязала пылающую руку, и по служебной лестнице поспешно спустилась на улицу, на свежий воздух.

В ее ушах гудели навязчивые стихи – стихи Бодлера, которые так нравилось декламировать Фрюске:

…семь сделаю Ножей

Отточенных, и, как жонглер, без сожаленья,

Из всех твоих страстей взяв бо́льшую мишенью,

Вонжу я в Грудь твою кинжалов острие,

И Сердце я проткну дрожащее твое![62]

Ну да! Прямо в ее сердце он их и вонзил, эти ножи! В ее дрожащее, рыдающее сердце uxor dolorosa![63]

Она шла куда глаза глядят, ничего вокруг не замечая, и ошеломленно повторяла:

– …Как жонглер, без сожаленья… Безжалостный жонглер…

Глава 2

Спектрофелес

В тот же день, часа в два пополудни, она держала эти ножи в своей перебинтованной руке.

Зная, что Стефена до вечера не будет, Розина и Режина еще утром решили проникнуть в его отсутствие в комнату рук. Для этого черноглазая служанка взяла у одного любезного слесаря – заявив, что ее связка ключей якобы куда-то затерялась, – пару дюжин отмычек, нанизанных на железный обод.

В сущности, речь шла всего лишь о том, чтобы отпереть отмычкой дверь и открыть три шкатулки, которые девушки заметили через замочную скважину и которые, как можно было предположить, вероятнее всего, были закрыты.

Таковыми эти шкатулки и оказались, но содержали лишь: первая – фармацевтические средства, вторая – массажные принадлежности, третья – сменные детали электрических аппаратов.

На первый взгляд – ничего подозрительного. Всякая всячина. На полке – множество флаконов и баночек. Электризаторы укрывали свои медные, эбонитовые и резиновые механизмы в блестящих коробках. Расположенная над столом этажерка-библиотека содержала с пару сотен томов всех размеров, расставленных абы как. Пишущая машинка и безмолвная клавиатура стояли на своих подставках; на бюро в беспорядке валялась куча самых разнообразных предметов, какие обычно можно увидеть на письменных столах не слишком аккуратных людей.

Ножи, хорошо спрятанные, Розина обнаружила за книгами – между стеной и основанием этажерки, в котором специально для этого была сделана выемка.

Их было пять. Все – одинаковые. То были ножи со стопором; у бандитов, как всем известно, они называются «финками» или «выкидухами».

Розина содрогнулась, и было от чего, – казалось, все эти «финки» являются частью некоего «музея преступления» и были изъяты из развешенной на стене коллекции смертоносных орудий, состоявшей из всевозможных клинков, кастетов и револьверов, не говоря уж о банальных вещах, вроде бутылок, ножек стульев, каминных подставок для дров и прочих импровизированных орудий убийства, кажущихся даже более страшными, чем пистолеты убийц и кинжалы грабителей, когда на них – кровь жертвы какого-нибудь преступления.

Однако же сходство этих ножей наводило на определенные мысли. То были знаки, и ничто другое. Они походили один на другой, как визитные карточки одного и того же человека. Их купили оптом, все сразу. Один и тот же торговец-ножовщик вытащил их из одного и того же пакета, к которому снаружи один из этих ножей был подвязан веревочкой в качестве образца.

Вот только знак «X» появился на них уже после покупки. Небольшие дефекты свидетельствовали о том, что эта белая металлическая литера была инкрустирована в слегка загнутую рукоятку определенно не специалистом этого дела.

«Х» – литера, являющаяся знаком вопроса! Литера-сфинкс! Крест святого апостола Андрея, преграждающий путь!

Теперь уже Розина не была склонна видеть в этой литере «X» знак «бандитов, пронизанных X-лучами». Почему? Она и сама не смогла бы сказать. Вероятно, такое толкование предполагало слишком много уступок чему-то романтическому, абсолютное признание сверхъестественного принципа. Наука не продвигается рывками; она переходит от одного открытия к другому по ступеням пологой лестницы. От рентгенографии посредством X-лучей к существованию созданий, пронизанных X-лучами, можно было прийти, лишь совершив прыжок через пропасть, и Розина, по здравом размышлении, уже не верила в то, что такое возможно.

Нет, литера «Х» означала что-то другое.

«Х». Чему служило это таинственное обозначение? Эти ножи, эти знаки были адресованы Стефену. Однако же они могли его напугать лишь в том случае, если их происхождение было ему знакомо. Стало быть, он знал, кто именно скрывается за этой литерой «Х». И тогда, выходит, «Х» фигурировала здесь не в обычном своем значении; эта «Х» отнюдь не представляла нечто анонимное, таинственное, невидимое, неведомое. Эта «Х» не была алфавитной маской. Проще говоря: эта «Х» не была буквой «Х»!

Тем не менее «Х» наверняка указывала на банду «инфракрасных». Наверняка? Нет, но вероятно; и нужно было это доказать.

Банда «инфракрасных»… То есть банда, пользующаяся Х-лучами?.. Возможно.

Но не знает ли она еще чего-то об этой банде? Нет ли у нее более весомых улик? Неоспоримых улик? Например, записка из «Пурпурного концерта».

Розина мысленно воспроизвела ее содержание: «ДЕСЯТЬ повелевают. Они хотят крови. Исполняйте. Не забывайте о БАНДЕ „ИНФРАКРАСНЫХ“».

Их – десять, а «Х» – это их подпись…

Она поняла!

Разве «Х» не является римской цифрой, обозначающей число десять?

Задача была решена. Значение неизвестной величины выяснилось: «X = 10».

Это было, как говорится, раз плюнуть.

Но если X перестала быть буквой, чтобы стать цифрой, если «Х» равнялась 10, то кого или что она могла представлять? Что это могли быть за «десятки»?

Ладно… Но Розина была рада, что ее предположение подтвердилось: метателями ножей были не кто иные, как «инфракрасные» бандиты, а значит, враги, несомненно, действуют как единое целое. Розина заметно приободрилась: окружавший ее мрак начал постепенно рассеиваться; успех окрылил ее и придал сил.

Она вернула пять ножей в тайник, пообещав себе попытаться выяснить, каким образом три из них оказались у Стефена без ее ведома. Действительно, из этих пяти ножей на ее глазах появились лишь два: нож с улицы Гинемера и другой – с бульвара Монпарнас. Один из трех оставшихся должен был попасть к Стефену до его кошмарного сна в доме отдыха, этим же ножом и вызванного. Оставались еще два ножа, на способ или дату «доставки» которых ничто не указывало.

После того как ножи были возвращены на место, а книги снова расставлены в прежнем порядке на полках, Розина с удивлением обнаружила, что среди них были не только трактаты по анатомии или медицине, но и труд Ломброзо!.. Даже не будучи эрудитом, она все же знала, что это – работы по криминальной антропологии.

Более того, перед ней был не французский перевод труда Ломброзо, но итальянский оригинал. Не хотел ли тем самым Стефен, знавший несколько языков, сбить с толку чересчур любопытных?..

Она продолжила осмотр библиотеки и заметила, что книг по криминологии в ней было гораздо больше, чем всех прочих. Лишь несколько из них были на французском. На одной из полок она нашла – тоже на итальянском – всемирно известный трактат Беккариа[64] и две немецкие in-quarto[65]: «Die Vorbedacht» Карла Кёнигсмарка, изданную в 1880 году в Лейпциге, «Kriminalistische Abhandlung» Франца Доппельштраусса, выпущенную в 1905 году в Штутгарте, а также подержанный том в переплете из свиной кожи – знаменитый труд «De Cœde» гуманиста Петруса Бенедиктуса.

Два словаря, жадно пролистанные Розиной, перевели эти названия так: «Предумышленность», «Трактат по криминалистике» и «Об убийстве».

Режина тем временем пыталась выдвинуть ящик стола. Розина, несмотря на доверие, которое ей внушала сообщница, воспользовалась этим для того, чтобы скрыть свое замешательство, и с облегчением осознала, что названия этих книг ничего не сказали служанке.

Поддавшийся наконец ящик содержал лишь анатомические дощечки, картинки с описанием массажных процедур, руки (из гипсокартона) без кожи, показывающие в натуральном виде мышцы, вены и нервы, руки-скелеты, косточки которых приводились в движение пружинами, как у Гийома, руководство по хиромантии, небольшую резиновую печать с цифрой «7» и прилагавшуюся к этой печати штемпельную подушку, наконец, многочисленные тщательно сложенные газеты.

На всех этих газетах стояли одни и те же даты – 17 и 18 декабря. В них приводился подробный рассказ о монжеронской катастрофе, произошедшей в ночь с 16-го на 17-е число.

Словом, в ящике имелся лишь один подозрительный предмет: печать с цифрой 7.

Числа «десять» и «семь» определенно что-то в этой тайне значили.

Число семь – с древних времен наделялось символическим смыслом, но Розина знала о нем лишь это и не видела, на что оно могло указывать в этом деле.

К тому же ее мысли постоянно перескакивали с одного на другое. С момента обнаружения книг она пребывала во власти страха. Она уже не сомневалась, что Стефен находится в конце некоего медленного процесса, который мало-помалу подталкивает его к совершению какого-то преступления. Над этим трудилась неизвестная оккультная сила. Он был уже готов подчиниться воле своего преследователя и намеревался пролить ту кровь, которую ему приказывали пролить ДЕСЯТЬ «инфракрасных» бандитов. Он собирался убить!

Но кого?

Самого себя, не так ли?

В силу своей доброты и порядочности он не мог причинить вреда кому-то другому. Но он был не в силах ослушаться таинственных указаний, и потому кровь, которую он прольет, будет его собственной кровью! Розине и не нужно было других тому доказательств, помимо слез, которые она видела в глазах мужа после того, как он с такой ужасающей ловкостью метал в дверь ножи.

Однако же…

Однако же несчастный становился лунатиком! Он вставал ночью, еще спящий, ходил и действовал, движимый некой таинственной силой. И в эти часы беспамятства, когда душа его спала в пробудившемся теле, на что было способно тело? Выйдя из-под контроля сознания, не могло ли оно совершить преступления, отвечать за которые пришлось бы Стефену?

Присутствие Розины его, похоже, постоянно пугало… Он пытался не спать, когда она была рядом… Но только ли потому, что боялся заговорить во сне?.. Ах! Если Стефен чувствует, что уступит этому чудовищному искушению, то можно не сомневаться, что он покончит с собой! Когда-нибудь, вскоре, может даже вот-вот, она обнаружит его лежащим на полу с торчащим из сердца ножом – одним из этих пяти!..

– Закройте все это, – сказала она Режине. – Тут ничего нет… Все в порядке, спасибо. Закрывайте сейчас же. А мне нужно выйти.

Перед глазами у нее уже стоял Спектрофелес, тащивший Стефена в преисподнюю. Все ее существо кричало: «Ко мне! Помогите!»

И в своем горе она решила обратиться к старому советчику – человеку, который любил ее и всегда поддерживал.

Она опрометью сбежала по лестнице.

Две трещины в парадной двери подъезда поведали ей, как именно Стефен, возвращаясь ночью из «Пурпурного концерта», обнаружил четвертый и пятый ножи. Вид этих трещин заставил ее побежать еще быстрее.

К господину де Крошану она постучалась с такой силой, словно за ней гнался сам дьявол.

Старый дворянин, к счастью, был у себя. Он одевался и открыл дверь в пижаме, с бритвой в руке. Правая щека была в пене на вид столь аппетитной, что ее можно было принять за крем.

– Минутку! Извольте сесть, – сказал он, указывая на диван, покрытый медвежьей шкурой. – Вы ведь позволите мне закончить бритье?

Как можно было отказать ему в этом? То была одна из тех нелепых задержек, над которыми не властно ничто, кроме времени. Даже сам Людовик XIV, вероятно, подождал бы[66], пока мсье де Крошан закончит бриться.

Розина, уже едва державшаяся на ногах от усталости, послушно села среди подушек.

Из глубины своей туалетной комнаты шевалье заговорил, стараясь не растягивать губы – явно из опасения оставить порез:

– Я уже одевался, чтобы пойти к вам… поговорить с вами о нашем вчерашнем сеансе…

– Молчите, – сказала ему Розина, – а то порежетесь.

Она смотрела на Оскара, манекена, стоявшего у двери и по-прежнему облаченного в белый костюм. Она понимала уловку спирита, но, несмотря на всю свою рассудительность, была так возбуждена, что отвела глаза: симулякр больше, чем когда-либо, походил на демона Стефена.

И тут она случайно взглянула на картину, стоявшую слева от нее, на подставке, в углу мастерской.

Это был портрет некоего раджи в роскошном наряде. Но вместе с тем это был и неоспоримый портрет Спектрофелеса, с его мефистофелевской ухмылкой, перстнями с аметистами и изумрудно-зелеными глазами, словно гипнотизировавшими Розину…

На сей раз молодая женщина отреагировала и, вся дрожа от беспокойного любопытства, подошла к портрету, чтобы бесстрашно посмотреть изображенному на нем типу прямо в лицо.

О чудо! Человек, сверлящий ее взглядом, по-прежнему был Спектрофелесом, но уже не раджой! Раджу сменил в раме джентльмен восточной наружности. Его элегантный костюм был безупречно-белым. Принимая вызов своей противницы, портрет-гипнотизер только что отбросил свое роскошное облачение и предстал под уже хорошо знакомой личиной. Перед Розиной был монжеронский призрак!

Все новые и новые переживания, острая боль в пораненной руке, постоянная тревога, необычное место, этот скелет, этот манекен, этот призрак… Какая бы женщина все это выдержала?

Уже не в силах сопротивляться, Розина взмахнула руками, словно тонущая купальщица, и с жалобным стоном осела на пол.

Глава 3

Сар Мельхиор

…Наконец глаза открылись.

Господин де Крошан, не переставая держать у ноздрей мадам Орлак флакончик с солями, на несколько мгновений даже залюбовался ее глазами. Обведенные фиолетовыми тенями обморока, они были такими большими, такими красивыми, такими необычными. Они затмевали красоту лица, а их своеобразное очарование не поддавалось анализу. В них была особая приятность, которая отчетливо ощущалась, хоть ее и нельзя было отнести на счет взгляда или формы глаз, блеска или цвета, светившегося в них ума или обрамлявших их ресниц. И старому знатоку даже стало жаль Стефена за то, что иные занятия отвлекали его от любви.

Глаза были открыты, и мрак небытия мало-помалу уходил из них, изгоняемый рассветом души.

Их взгляд вновь устремился на портрет.

Шевалье внезапно все понял, и на его лице отразилась досада человека, осознавшего, что он совершил какую-то глупость.

– Ничего не бойтесь, – произнес он с нежностью. – Это всего лишь картина, портрет, который я написал когда-то…

– И чей же? – пробормотала Розина.

– Одного моего хорошего друга…

– Спектрофелеса?

– Нет-нет, дитя мое! Я старый осел… В тот день, когда вы мне все рассказали, мне следовало вам открыться, но я самонадеянно решил, что будет лучше пока промолчать, все обдумать… Спектрофелеса не существует!

– Но тогда кто этот человек – там, в раме?

– Тот, кого звали Сар Мельхиор – Мельхиор Шапло, – большой оригинал, конечно, но он лучший человек из тех, кого я когда-либо знал!

Розина провела по лицу белыми пальцами со все еще синеватыми ногтями.

– Сар был моим другом, – продолжал шевалье. – Забавы ради я нарисовал его портрет с трех разных ракурсов. Видите: эта картина – всего лишь замысловатый триптих, какие делают, чтобы развлечь людей. Как вы знаете, я обожаю всевозможные уловки и хитрости…

Крошан принялся поворачивать подпорку, и в зависимости от того, как он демонстрировал портрет – анфас или сбоку, – один и тот же человек представал на нем то в белом костюме-тройке, то в одеждах раджи, то в платье мага. При более близком рассмотрении на картине были заметны тонкие параллельные линии, проведенные вертикально.

– Однако же, – сказала Розина, – это…

– Да, это тот самый «монжеронский мертвец», о котором вы мне говорили. Сар погиб в той катастрофе. Мне сообщили о его смерти незадолго до того, как вы пришли, чтобы, в свою очередь, поведать о вашем несчастье. Мое горе было глубоким, но ваши вести были еще более трагическими… Я сейчас вытащил эту картину, чтобы посмотреть, какой эффект она произведет на Стефена во время его следующего визита, ибо опыт с манекеном ничего не дал.

– Стало быть, этот манекен, его сходство…

– У Мельхиора Шапло было запоминающееся лицо, необычность которого он всячески подчеркивал. Мы долго смеялись, когда я воспроизвел его на плечах Оскара!

– Но тогда… значит, именно этого господина Шапло я обнаружила мертвым на Стефене?

– Именно. И сегодня я намеревался рассказать вам об этом.

– И это он предстал передо мной…

– В этом можно не сомневаться… – ответил господин де Крошан несколько нерешительным тоном.

– Но тогда ваш друг – злодей, преступник, гнусный палач!

– Вот с этим я никак не могу согласиться. Мертвый или живой, Сар Мельхиор не способен творить зло. Если он когда-то и был замечен в чем-то этаком, то разве что в безобидных чудачествах – вроде переодевания во все белое.

– И тем не менее!

– Что он являлся вам, что он вам привиделся – такое возможно. Но он появляется не для того, чтобы как-то навредить или отомстить… Разве что Стефен когда-то скверно с ним обошелся, так что скажите: может ли Стефен причинить зло кому бы то ни было?

– Боже мой, боже мой!.. – простонала Розина. – А я-то думала, что вы вот-вот все объясните!.. Так, значит, Стефен вчера, перед одетым во все белое Оскаром…

– Ничуть не смутился. К тому же, как мне кажется, Сар Мельхиор ему незнаком. Вероятно, он просто ехал с ним в одном вагоне, сам того не зная.

– А этот… Сар, он был силен в оккультизме?

– Очень.

– И верил в потусторонний мир духов, призраков, привидений?

– Разумеется.

– Сар Мельхиор!.. Но я не видела этого имени в списке погибших!.. А нет, видела: Шапло! Помню-помню… Но там стояла только первая буква имени: «М. Шапло»… Это мне ничего не сказало. Вот «Мельхиор» меня бы поразило.

– Меня и вовсе зовут Тристан, – заметил мсье де Крошан, – как Лермита или Бернара[67].

– Как вы можете еще и шутить!..

– Дело в том, – ответил он, – что я уверен: все закончится хорошо, и этим я хочу сказать, что ваш черный преследователь или, скорее, ваш белый человек не способен на те преступления, в которых вы его обвиняете.

– Да услышат вас Небеса!

– Теперь, когда вы уже пришли в себя, позвольте мне поведать вам о вчерашнем сеансе… Из него я ничего не узнал, по крайней мере – ничего позитивного… Но, применив дедукцию, я все же сделал несколько предположений, и если Стефен согласится прийти в один из ближайших дней…

– Мой несчастный муж! – воскликнула Розина. – Действовать нужно немедленно! Если бы вы только знали!..

И она рассказала шевалье о «венецианском» письме, сцене с ножами, осмотре комнаты рук и вероятной неизбежности криминальной развязки!

Он какое-то время пребывал в задумчивости, сопоставляя все это с вопросом, который накануне ему как бы между прочим задал Стефен: «А вам доводилось вызывать души убийц?» – а затем мсье де Крошан сказал:

– Я возлагаю серьезнейшие надежды на следующий визит ко мне Стефена. Необходимо, чтобы он явился сюда как можно скорее. Например, завтра. Я обо всем позабочусь, и на этот раз у меня получится!.. Итак, слушайте: завтра вечером, после обеда, оставайтесь дома, не ходите в «Пурпурный концерт». Я загляну к вам еще до возвращения Стефена. Я приму его днем и все узнаю. По крайней мере, ступлю на верный путь, или же я безмозглый простофиля – что вполне возможно.

– Ох! – воскликнула Розина.

– Мое дорогое дитя, – отрезал шевалье, – не возражайте. Я никогда и не отличался большой сообразительностью, но в моей жизни случались периоды особой глупости, когда я полагал себя умным; и единственное имеющееся у меня доказательство того, что я мыслю, – мое убеждение в том, что я существую.

– Ах! – проговорила Розина. – Вы один можете спасти нас!.. Я не понимаю, что происходит. С тех пор как Стефен получил обратно свои перстни – те, которые украли, а затем вернули, – все вдруг резко ухудшилось, скатывание в пропасть ускорилось, и теперь это чуть ли не головокружительное падение! Ах! Эти перстни!.. А вы что об этом думаете?

– Я думаю, что эти перстни действительно во всем этом что-то да значат. Да, и вот еще что: вы ведь мне все рассказали, не так ли?

– Даю вам слово.

– Хорошо. Что касается меня, то я проследил весь жизненный путь Стефена от младенчества до женитьбы и могу вас заверить: ничто в его прошлом не могло стать причиной нынешних событий. Но возможно, вы заметили после свадьбы нечто…

– Я готова головой за него поручиться до монжеронской катастрофы…

– Прекрасно.

– …Но дальше – увы!.. Теперь он для меня неменьшая загадка, как если бы ходил в маске и с капюшоном на голове. С тех пор его словно кто-то преследует. С каждым днем ему все труднее дышать. Он совершенно загнан. Словно где-то уже прозвучал сигнал и охота началась! Но кому суждено умереть?

– Будем надеяться, что никому!

– Десять! Их десять против одного!

– А потом?

– И семь… Что бы это значило?

– Если я и не скажу вам этого завтра вечером, то лишь потому, что буду нуждаться еще в нескольких часах для размышления, ибо я уже готов сыграть решающую партию!

– Это будет последняя карта!

– Она небьющаяся.

– И что же это за карта?

– Ах!.. Возможно, я зря постоянно окружаю себя тайнами. Сегодняшний урок был слишком жестоким. Это…

– Нет! Уж лучше мне ничего не знать. В силу своей слабости я сейчас страшусь и надежды, и разочарования.

– Могу я заверить вас, что после логических размышлений мне уже начала приоткрываться истина?

– Но «предвидеть» не значит «знать наверняка»!

– Иногда – значит.

И шевалье уставился в потолок, не как – о великие боги! – хозяин, уставший от назойливой гостьи, но скорее опасаясь, как бы его взгляд не выдал невзначай, упав туда или сюда, то последнее средство, к которому он намеревался прибегнуть, и с напускной беззаботностью принца-президента[68] в канун государственного переворота он принялся насвистывать «Арию королевы Гортензии».

Глава 4

Ночь тайны

В девять вечера Розина, скрестив руки на груди, расхаживала взад и вперед по столовой с озабоченным видом.

Дверь была распахнута настежь, в результате чего две небольшие комнаты объединились в одну. Но квартира была столь тесной, что рояль занимал треть гостиной, а вокруг кухонного стола оставался совсем узкий проход. Розина вынуждена была протискиваться между стульями, предназначенными для более просторных помещений и напоминавшими улицу Гинемера.

Лишь одна-единственная лампа горела на столике для рукоделия, где оставленное шитье ожидало, когда им снова займутся или же уберут.

В тусклом свете вся комната имела тот преисполненный ожидания вид, который свидетельствует о недавних хлопотах и скором приеме. Каждая ваза поблескивала на свой лад, каждый цветок находился на своем месте. Ткани были красиво задрапированы. Целая армия безделушек стояла наготове. Каждый стул был повернут должным образом. Глубокое кресло, дежурившее в углу, старалось занимать как можно меньше места. Готовые в любой момент загореться лампы ждали лишь сигнала. Утопавший во мраке, но заставленный кружевами, хрусталем и серебром стол втихомолку мерцал, казалось, изнывал от нетерпения в предвкушении момента, когда можно будет воссиять по команде свечей.

Мсье де Крошан заставлял себя ждать. Розина порой останавливалась и прислушивалась, принимая биение собственного сердца за шаги на лестнице.

Режина, заглянув в столовую через открытую дверь, весело произнесла:

– Вот и он! Слышу его пение!

Розина выбежала на лестничную площадку, едва сдерживая рвавшуюся из груди радость. Действительно, господин де Крошан поднимался, бесстыдно искажая бравурную арию дона Хозе:

– Halte-là! Qui va là? Dragon d’Alcala!.. Halte-li! Qui va li? Dragon d’Alcali!..[69]

Наконец-то! Наконец-то! Он пел! У него получилось! Тайна раскрыта, несчастье предотвращено!

Он по-военному отсалютовал с последней ступеньки, пропев последнюю ноту, как того требовала традиция комической оперы, и, так как сосед по лестничной площадке уже высунул в дверь свое недовольное лицо, Розина втолкнула шевалье в квартиру.

– Крошан! – сказал он. – Через «о»!

Он широко улыбался, смеясь безмолвным и торжествующим смехом, и смотрел на лучившуюся счастьем молодую женщину.

– Ну же… говорите!

– Я знаю все! – сказал он, коснувшись лба прямым указательным пальцем.

Прикрыв глаза судорожно сжатой рукой, Розина, словно ослепленная, повторяла:

– Возможно ли это? Возможно ли это?

– Не будем спешить, – продолжил мсье де Крошан. – Я знаю все, но ничего не скажу!

– Ох!

– Ничего – сегодня вечером! Рассказы, принятые меры, опущенный после последнего действия занавес – все это будет завтра!

– Опять «завтра»! Но почему?

– Я располагаю всеми элементами решения. Решение – оно здесь, в моей руке, как подлокотник этого кресла.

– Тогда в чем дело? Чего вам не хватает?

– Подтверждения. Оно мне нужно – из кокетства. И я знаю, где его взять. Завтра, еще до полудня, оно у меня будет. Быть такого не может, чтобы мне его не дали. И через несколько часов все будет кончено.

– Что ж, пусть будет так! – согласилась Розина, чья восторженность улетучилась. – Но неужели вы не можете получить подтверждение уже этим вечером?

– Я обещал вам прийти, а Стефен покинул меня лишь в восемь часов. Кстати, каким он выглядел, когда вернулся?

– Мрачным, как обычно. Поужинал на скорую руку. Едва успел.

– Он говорил с вами о сеансе?

– Совсем немного.

– Он был взволнован? Я имею в виду – более взволнован, чем в прошлый раз?

– Да нет. Когда я поинтересовалась подробностями, он ответил, что все это – ребячество и что его подсознание было жертвой ваших заклинаний… Вы уж простите, шевалье!

Мсье де Крошан довольно потирал руки и продолжал улыбаться.

– Но сами-то вы мне расскажете, что вы с ним делали? – спросила Розина.

– Это был великолепный сеанс, мадам, просто бесподобный!

– До чего ж вы несносны! Может, все-таки скажете мне, что у вас там произошло?

– Что ж… Мы вызывали души убийц.

– Ох! Нет, послушайте, не напускайте на себя этот серьезный вид: вы меня пугаете. С вами никогда не знаешь – смеяться или же плакать!

– Полноте! Фарс это или реальность, заклинание душ усопших не назовешь забавным времяпрепровождением… Раз уж вы желаете знать – сообщаю. Да, мы вызывали души убийц: Жака Клемана, Равальяка, Фиески, Равашоля, Казерио, Анастея, Пранзини…

– Какая мешанина!

– И многих других!

– И это они указали вам разгадку тайны?

– Ни единым словом, мое дорогое дитя. Но именно это и подсказало мне ее, эту разгадку.

– Не понимаю…

– Завтра поймете.

– Но в конце-то концов, шевалье, сжальтесь надо мной и хотя бы скажите: каким правилом вы руководствовались в ваших поисках?

– Одним из правил грамматики.

– Каким именно? Все из вас нужно вытягивать!..

– Два отрицания дают утверждение.

– Мне это, конечно, о многом говорит!..

– В любом случае это был превосходный сеанс! Могу вас в этом заверить.

То был чудаковатый добряк с хитрым взглядом, старый мистификатор, обожавший намеки и недомолвки, смысл которых оставался неуловимым!

Он продолжил, подтрунивая над Розиной, чтобы уж точно показать, что ее горестям пришел конец:

– Завтра, любопытная вы моя сорока! Ха-ха! Придется вам испить эту чашу до дна!

– Стало быть, вы совершенно уверены, что Стефен будет спасен! – озвучила она свои мысли, все еще сомневаясь, но уже обнадеженная.

– Еще бы, черт подери! Через двадцать четыре часа он избавится от угнетающих его чар и вы будете счастливы!

Полный нежности взгляд Розины стал для него вознаграждением за труды. Чувствуя, что он вот-вот растрогается, славный шевалье на корню пресек ее благодарности.

– Вижу, вы ждете гостей, – сказал он.

– Сегодня в «Пурпурном концерте» закрытие сезона. Я предложила Стефену привести пару-тройку товарищей. Такое отвлечение действует на него благотворно.

– То есть тут будет звучать музыка! O fortunatos nimium…[70]

– Оставайтесь!

– Хе! Могу ли я? Будет лучше, если ваш муж не узнает, что я заходил к вам в его отсутствие. Будем уж держать наш заговор в тайне до конца!

– Это поэтому вы говорите шепотом?

– До завтра – ни с кем не делитесь тем, что я вам сказал, – попросил он,

Стоя перед Розиной с гордым видом, он старался оставаться серьезным, но лицо его светилось победоносным весельем, глаза сверкали, словно две звезды, под очень светлыми усами-стрелками подергивались от с трудом сдерживаемого смеха уголки губ.

Шевалье продлил свой визит. Сказать, что они беседовали, было бы неверно. Розина ликовала. Уже поняв, что ей не удастся вытащить из художника даже туманного объяснения, касающегося зловещей загадки или же ее решения, она ограничивалась тем, что вспоминала свои невзгоды и открыто выражала радость. Для шевалье это было наилучшее вознаграждение, и Крошан задержался, чтобы полюбоваться этим ее блаженством (творцом которого он сам и являлся), зная, что подобные праздники случаются редко и воспоминание о них дарит наслаждение, словно приятный аромат.

Время от времени – ибо он еще не ужинал – он брал со стоявших на столе вазочек печенье и предавался своей невинной мании, то есть издавал ртом и носом все виды музыкальных звуков, порой он принимался вполне искусно насвистывать мелодии, подражая флейте, которые его горло, превращаясь в гобой, сопровождало музыкальными фразами, повторяющими основную тему. Его пальцы, барабаня по всему, что им попадалось, задавали ритм этому необычному дуэту. Затем все резко прекращалось, Филомелу[71] сменял Трибуле[72], и гобой, снова став горлом, выдавал какой-нибудь восхитительно жалостный каламбур, тотчас же увенчанный звуком трубы или же полькой для корнет-а-пистона.

Они даже не услышали, как пробило полночь, и шум голосов на лестнице возвестил им о возвращении Стефена.

– О небо, это ваш муж! У меня аж волосы встают дыбом! – воскликнул лысый шутник, симулируя испуг. – Смерть и проклятие! У вас есть тут стенной шкаф?.. Переоденьте меня в рабочего-каменщика; я не согласен на другой костюм, кроме одежд Баденге![73]

– Лучше воспользуйтесь служебной лестницей! – посоветовала Розина.

Режина увлекла мсье де Крошана за собой в коридор. Он подцепил шляпу кончиком трости и, с тысячью самых комичных предосторожностей крадясь вдоль стены, исчез в кухне, словно за кулисами театра.

Стефен как раз входил с другой стороны, пропуская вперед себя поэта Фрюске, скрипачей Лантёя и Десперье, виолончелиста Мокалькена и альтиста Бюффа.

Было заметно, что последний концерт сезона прошел как нельзя лучше. Розина понимала под этим не успешное исполнение программы, а отсутствие для Стефена каких-либо неприятностей, исходящих от банды «инфракрасных». Она была этим крайне довольна. Развязка была столь близка, что Розина желала лишь одного: пусть до полудня завтрашнего дня преследователи оставят ее мужа в покое. На какой-то миг она даже испугалась – хотя и не сказала об этом шевалье, – что Стефен не вернется и несчастье, нависшее над его головой, обрушится в то самое мгновение, когда этого уже не ждешь.

Гости Розины украдкой поглядывали на нее с некоторым удивлением, которого она не могла не заметить.

«Я и не предполагал, что она так красива», – думал Лантёй.

«Как же она молода!» – говорил себе поэт.

«Чудесные зубы!» – нашел Мокалькен.

Стефен, и сам несколько изумленный, пытался понять, почему жена кажется ему ожившим воспоминанием. Едва ли кто-то мог предположить, что юность и изящество чудесным образом вернулись исключительно благодаря счастливой улыбке.

Поужинали. Веселость и красота Розины очаровали всех. Охваченный приятным волнением, вызванным ее грациозностью и остроумием, Стефен, казалось, позабыл о тисках банды «инфракрасных». По правде говоря, его лицо на миг омрачилось, лишь когда Лантёй предложил ему сыграть вместе с ним сонату Лекё[74].

– Нет-нет, – сказал он, – мои руки все еще не в состоянии… Вот через полгода я буду к вашим услугам!

– Мсье Фрюске, прочитайте нам что-нибудь! – попросила Розина, переводя разговор на другую тему.

Бюффа потребовал «Мадонне».

Но Розина вспомнила про «безжалостного жонглера», метающего ножи в середине стихотворения, увидела, как Стефен вздрогнул.

– Только не из Бодлера, – сказала она. – Что-нибудь ваше!

Фрюске покорно начал:

Любуюсь я зарей морозной:

она

изумлена,

что рождена так поздно,

ей курьезно

признать

старуху-мать…

Когда он закончил под горячие аплодисменты слушателей, то все заметили, что час уже поздний и давно пора, учитывая привычки и мелофобию соседей, предаться камерной музыке.

Фрюске, Розина и Стефен прослушали квартет Равеля[75].

Словами можно описать картину, статую. Но квартет? Чернила не подходят для звуков, и не литератору описывать то, что должно быть прославлено четырьмя иерофантами, способными заставить петь струны. Знайте лишь, что нет ничего прекраснее, чем слушать, как шедевр собирает в тишине свои патетические голоса, преображенные крики и тот рокот, который становится музыкой, оставаясь шумом.

Нет ничего прекраснее этого – разве что видеть лица Розины и Стефена, молодого человека, находящего забвение своих страданий в том, в чем его жена черпала радость и счастье.

Расстались уже на рассвете.

Розина смотрела, как спит Стефен.

Он отдыхал безмятежно, вероятно устав, но также и успокоившись за несколько часов разрядки и развлечений.

Ей же не давали спать радость, нетерпение и любопытство.

Она ясно чувствовала, что конец их невзгод был не единственной причиной приятного возбуждения, от которого в ней вскипала жизнь, как это весной бывает с деревьями. Больше не бояться, не беспокоиться за мужа – то была огромная радость, но многократно усиливавшаяся предстоящим избавлением от мрака неведения. Наконец-то узнать тайну Спектрофелеса-Мельхиора, украшений, ножей, записок и банды «инфракрасных»; что произошло в марсельском скором; как именно шевалье удалось разгадать эту загадку – все это тоже вносило свое лепту в охватившее ее счастье. Ее заинтриговали до боли; сегодня же она все узнает, а последние минуты неведения и ужаса подарят ей утонченное наслаждение. Она играла со своим страхом, специально растягивая его, ибо была уверена в том, что больше ей опасаться ничего не придется. Но умом ее уже снова овладело спокойное здравомыслие. Теперь она не сомневалась, что после того, как мрак рассеется, взору ее откроется лишь нечто естественное, обычное, достоверное, пугающее не больше, чем скелет в лучах солнца. И радость ее была столь глубокой не только потому, что вскоре ей предстояло все узнать, но еще и потому, что пока она ничего не знала.

Пронзительный звонок вырвал ее из этих сладостных мечтаний, и тут же кто-то принялся настойчиво стучать в дверь квартиры.

Было семь утра.

Она услышала, как Режина поспешно выбежала в коридор, быстро щелкнула двойной задвижкой и незнакомый голос произнес несколько неразборчивых слов.

Содрогнувшись всем своим существом, Розина выскочила из постели и, накинув халат, приоткрыла дверь.

Стефен мгновенно проснулся.

– Кто там? – резко бросил он.

Человек в коридоре произнес:

– Я хочу поговорить с ним…

Только тогда Розина узнала голос Крепена, слуги Орлака-отца, но отметила и то, сколь глухим был этот голос, да и слова давались Крепену с трудом.

– Что случилось? – спросила она, выходя в коридор.

Крепен принялся бормотать бессвязные фразы. Он был скорее мертв, чем жив, а его лицо отражало панический ужас. Он был без шляпы, в домашних туфлях и жилете и не слишком чистом белом переднике.

Режина усадила его на деревянный сундук. Появился Стефен, почти такой же бледный, как и Крепен.

Старый слуга вытянул вперед дрожащую руку.

– Господин де Крошан… – выдавил он из себя.

– Ну и?..

– Пойдемте… пойдемте скорее!

– Господин де Крошан? – пробормотала потрясенная Розина. – Что с ним?

Челюсть слуги свело судорогой.

– Мертв! – выдохнул он. – Пойдемте…

Режина принесла ему стакан рому.

Пока Крепен жадно пил, неловко держа стакан трясущимися руками, Стефен и Розина поспешно одевались. Нервные, они лихорадочно хватали, мяли, отбрасывали одежду… Он слегка оцарапал все еще влажную после сна кожу пристегивающимся воротничком и манжетами. Она совсем забыла про корсет и кое-как завязала ботинки, примяв язычок. Оба молчали. Розина, в первые мгновения ошеломленная, мало-помалу вновь начинала мыслить здраво.

Тяжелейший удар! Еще пятью минутами ранее она полагала себя хозяйкой судьбы, торжествующей, свободной!.. А это была иллюзия! Враг забавлялся с ней, как кот с мышью. Он позволил ей побегать туда-сюда, а затем, вдруг набросившись, снова схватил ее своими страшными когтищами!.. Мертв! В тот самый момент, когда собирался все рассказать!..

– Теперь мой отец остался совершенно один! – пробормотал Стефен, разыскивая подтяжки. – Непоправимая утрата!

В спальне, жалюзи которой все еще не были раздвинуты, возник Крепен. Рот его раскрылся, но звуки вырвались из него лишь через секунду-другую.

– Пойдемте! – снова сказал слуга.

– Как он умер? – спросил Стефен.

– Я обнаружил его… утром… когда явился разбудить в полседьмого, как обычно.

Режина принесла Крепену кофе. Он выпил и его.

– Я от этого сойду с ума! – проворчал он. – Ах! Какая беда, господин Стефен!

Мадам и мсье Орлак уже были готовы. Слуга последовал за ними.

Розина поинтересовалась:

– Это была скоропостижная смерть?

– Не спрашивайте, не спрашивайте у меня ничего! – воскликнул Крепен, затыкая уши руками. – Я не знаю, уже не знаю, не хочу вспоминать! Сами увидите… Но я больше на это смотреть не хочу! Нет-нет, ни за что!..

Они шли очень быстро, напряженно глядя перед собой. Прохожие оборачивались им вслед.

Глава 5

Странное убийство на улице Асса

Они еще издали увидели, как группа из четырех человек – пары ажанов и двух мужчин в штатском – вошла в подворотню, из которой лестница вела напрямую в мастерскую.

– Уже! – процедил сквозь зубы Крепен.

– Стало быть, вы вызывали полицию? – прошептал Стефен.

Розина искала связь между этой смертью и фактами, делавшими ее столь прискорбной. Волнение, сокрушительное и безграничное разочарование воскресили все суеверия. Уж не отправился ли господин де Крошан искать подтверждения в мир, который по своей прихоти не покидают? Уж не оставили ли те, кто должен был снабдить его этим подтверждением, его у себя?..

Перед дверью, у которой стоял невозмутимый ажан, толпилось несколько зевак.

Ажан отталкивал их чуть ли не кулаками.

Крепен коротко переговорил с этим надменным, как и большинство его коллег, типом, и их пропустили. Еще один полицейский сдерживал в проходе жильцов доходного дома, сбегавшихся через задние двери.

Крепен, Розина и Стефен поднялись наверх и свободно вошли в мастерскую.

Там, в центре, царила суматоха, настоящее поле брани. Но тело лежало на диване, у которого, спиной к вошедшим, стояли какие-то мужчины. Розина легкими толчками раздвинула их шеренгу.

Ее глазам предстал труп шевалье.

То не был бледный мертвец, лежащий в безмятежности и покое.

Выгнувшийся дугой, с приподнятыми ногами, вскинутыми к подбородку руками и втянутой в плечи головой, он имел позу человека, который изо всех сил пытается оттолкнуть нечто очень тяжелое или кого-то, кто его душит. Его правая рука держала трость с золотым набалдашником, левая вцепилась в медвежью шкуру. Развязавшийся галстук, помятый воротник распоровшегося пиджака свидетельствовали об ожесточенной борьбе. Остекленевшие, едва не вылезшие из орбит глаза выражали скорбный ужас; под искривившимися губами виднелись бледные десны и желтые зубы, прикусившие огромный, фиолетового оттенка язык.

Один из стоявших у дивана господ, высокий, сутулый бородач, произнес, показав тем самым, что он является врачом:

– Он умер примерно семь часов тому назад. Тело уже окоченевшее и холодное.

– То есть преступление было совершено между полуночью и часом ночи, – заключил другой, носивший «республиканскую» козлиную бородку.

– Это вы – тот слуга, который известил дежурного ажана?

– Да, это я… – подтвердил Крепен.

– Как звали убитого?

– Тристан де Крошан.

– Крошан?..

– Через «о».

При этих словах стоявшая на коленях в изголовье дивана Розина зарыдала. Вся веселость ее старого друга, навсегда оборвавшаяся, обратилась в скорбь.

Она тут же перестала плакать, когда тип с козлиной бородкой поинтересовался у них со Стефеном, что они тут делают и кто такие.

Тут уже и третий мсье, обращаясь к мадам Орлак, сказал ей как можно более мягким тоном:

– Позвольте господину комиссару закончить с установлением фактов, мадам. Если вас это не затруднит, покиньте помещение на какое-то время… И позвольте старому знакомому напомнить вам о себе…

– Господин Гастон Бретёй! – воскликнула Розина. – Вот уж не думала, мсье, что доведется увидеться с вами в столь печальных обстоятельствах!..

* * *

Именно здесь на сцене появляется тот, кто старается рассказать эту историю как можно точнее и во всех подробностях и кто извинился бы за то, что говорит от своего имени, если бы его не вынуждало это делать стремление к достоверности.

Повторюсь: мое присутствие рядом с покойным мсье де Крошаном было совершенно случайным. Спускаясь по улице Асса для утренней прогулки, я заметил, как глубоко расстроенный слуга излагал местному служителю правопорядка некое, по всей видимости, драматичное дело. Я вытащил свое удостоверение репортера судебной хроники. Крепен убедил нас, ажана и меня, отправиться на место происшествия. Так мы и сделали, в то время как он побежал к комиссару полиции. Уже после посещения участка, зная о тесной дружбе Стефена и шевалье, он счел уместным зайти на бульвар Монпарнас.

Я познакомился с мадам Орлак еще в то время, когда она работала в лавке мамаши Моне, у которой я покупал скрипичные струны, канифоль и пластинки с произведениями музыкальных классиков; и я так подружился со славной старушкой, что даже заслужил приглашение на свадьбу ее племянницы. С тех пор я больше не видел очаровательную Розину. Но ее глаза были незабываемы, и я сразу же, пусть ее красота и носила печать глубокого горя, узнал в вошедшей в мастерскую Крошана женщине некогда знакомую мне девушку.

Вот со Стефеном все обстояло иначе. Не будь с ним жены, думаю, его внешность не вызвала бы у меня никаких воспоминаний, и фамилия «Орлак» не пришла бы мне на память при виде этого невысокого, хромого и тщедушного мужчины, чьи изможденные черты лица словно застыли в страдальческой гримасе.

Он приветствовал меня с задумчивым видом.

– Значит, вы были знакомы с мсье де Крошаном? – спросил я у Розины.

Вероятно, я видел шевалье тогда, на свадьбе, но сейчас его имя ничего мне не сказало, а маска мертвеца лишь очень отдаленно напоминала его лицо при жизни.

Розина сообщила мне, какие узы их связывали, не поинтересовавшись причиной моего присутствия – оно вполне объяснялось моей профессией. Затем, уступая моей просьбе, она рассказала мне о личности мсье де Крошана, чье эксцентричное жилище привело меня в немалое изумление.

Она обвела удрученным взглядом опрокинутые стулья и разорванные полотна. От одной из портьер остались лишь лохмотья. Сбитые, в складках, ковры были усеяны кистями. Гийом, скелет, задетый во время сражения, слетел с шарниров и упал головой вниз позади пуфа. Оскар, в своем белом костюме, лежал ничком на полу.

Врач внимательно осмотрел шею трупа.

– Нет ни малейших сомнений! – заявил он. – Удушение. Видите, господин комиссар? Тут остались отчетливые отпечатки пальцев. И какие отпечатки!..

Комиссар тоже, в свою очередь, наклонился, нахмурив брови.

– Пригласите ажана Рамю, – сказал он.

Один из двух мужчин, до сих пор не произнесших ни слова, вышел.

– Кто эти люди? – спросила у меня Розина.

– Сотрудники полиции.

– Придется признать, что дело отнюдь не банальное! – с хмурым и вместе с тем озадаченным видом заявил комиссар.

Врач благоразумно кивнул.

Поднявшийся в комнату ажан Рамю замер в почтительной позе.

– Господин Бретёй, – сказал мне комиссар, – это ведь вы с Рамю прибыли сюда первыми?

– Да, по настоянию вот этого вот мсье, – ответил я, указав на камердинера.

– Как вас зовут, милейший?

В воздухе запахло ромом и кофе: Крепен назвал свое имя, фамилию и место службы.

В этот момент в глубине комнаты открылась дверь и вошли два человека, которых я прежде не видел. К нам приближался высокий бледный старик, перед которым семенила женщина с удивительно безликой физиономией; голову ее венчал чепец, а черты лица, за исключением хищного рта, повторюсь, были совершенно невыразительными.

Старик шел по прямой, ни на что не обращая внимания; его жесткие глаза, глубоко сидящие в темных впадинах, казалось, никого не видели. Но затем взгляд его упал на диван, и его бледность, и так ужасающая, усилилась еще больше.

Я догадался, что перед нами мсье Эдуар Орлак, еще до того, как он назвал свое имя комиссару полиции, ибо, несмотря на возраст и рост, они со Стефеном были похожи – разве что Стефен был всего лишь приглаженной копией этой шероховатой модели.

Отец и сын молча обменялись рукопожатиями, в то время как супруга Крепена разжала свои алчные губы, чтобы ответить на вопросы блюстителя закона.

– Продолжим! – сказал тот. – Крепен, в котором часу вы вошли сюда утром?

– В половине седьмого, господин комиссар.

– Опишите, что вы увидели.

Такая просьба повергла старика в невообразимое смятение: не в состоянии подобрать слов, он лишь глазел на комиссара с отупелым видом.

Вмешался врач:

– Можно воспроизвести сцену преступления. Чтобы осмотреть тело, нужно будет разрезать одежду, но это дело не срочное. В момент убийства жертва находилась в той же позе, в какой мы обнаружили труп…

– Прекрасно! – удовлетворенно кивнул комиссар. – К тому же следственный судья[76] скоро уже будет здесь. Ему наверняка захочется увидеть все таким, каким оно было… Буйяр, фотографа вызвали?

– Да, господин комиссар, – ответил один из полицейских.

– Что ж! Приступим! Мсье Бретёй и вы, Рамю, раз уж именно вы тут крутились, приведите все в изначальный вид. Крепен, вы ведь ни к чему не прикасались?

– О! Нет, мсье… Я лишь вскрикнул и тут же выскочил на улицу…

Мадам Орлак впоследствии мне сказала, что очень удивилась, когда увидела, как мы с Рамю взяли Оскара, словно злоумышленника, поднесли к дивану и уложили на труп мсье де Крошана. Вероятно, это действительно походило на осквернение самого что ни на есть святого.

Будучи человеком искушенным в судебно-процессуальных обычаях, прежде чем перемещать вещи, по прибытии с ажаном Рамю в мастерскую я скрупулезно пометил их местоположение, так что теперь с уверенностью водрузил, уперев коленями в грудь, большую куклу на труп шевалье, обвил правой ногой манекена левую ногу мертвеца, а затем разместил самшитовые пальцы в местах глубоких впадин, синевших на шее убитого, с которыми они точно совпали.

Врач тоже это отметил, а затем добавил:

– И я ручаюсь, что жертва была задушена именно этими – деревянными – руками! Обычная рука из плоти не оставила бы столь четких, столь жутких отметин. Человеческая рука, впившаяся в шею, не оставляет на ней отпечатков суставов пальцев!

– А я могу поклясться, – сказал я, – что именно такое зрелище предстало моему взору, когда я поднялся в эту мастерскую.

– Да, все именно так и выглядело! – признал Крепен, вскинув руки к небу.

– Совершенно верно! – поддержал нас ажан Рамю.

Я продолжил:

– За исключением манекена, мы ничего не трогали. Шляпа, откатившаяся под стол, так сейчас там и лежит. Я вошел через дверь, которую мсье Крепен оставил неплотно закрытой, и увидел следующее: среди царившего в комнате беспорядка и опрокинутой мебели эта марионетка все еще душила мертвеца, тогда как скелет, словно в испуге, укрылся с головой за пуфом и вроде как пытался заткнуть себе уши, чтобы не слышать ничего из этого невероятного убийства! Это полное безумие, это невозможно, но так все и было!..

Рамю снова поддержал меня энергичным кивком:

– Совершенно верно!

– Прежде всего, – продолжил я, – мы позаботились о том, чтобы избавить мсье де Крошана от душившего его манекена, – быть может, еще оставалась надежда?.. Увы! Мы лишь смогли констатировать смерть… Как вы можете заметить, на манекене тоже остались следы борьбы. Его одежда разорвана, картонная голова сильно помята. Похоже, его бесчисленное множество раз ударили тростью…

Говоря так, я поочередно оглядывал свидетелей этой странной демонстрации. Я ничего не знал о невероятном злоключении, которое вот уже несколько месяцев кружило в нашей парижской жизни, словно безмолвный циклон, центром которого был Стефен. Я относил их с Розиной смятение исключительно на счет удивления и печали. Следует сказать, что случившееся вполне оправдывало подобные эмоции, и ни один из нас не чувствовал себя в своей тарелке.

Эрманс, сцепив на животе пальцы рук, заявила:

– Мьсе Кршан, должно быть, вернулсь в четверть первого, через этот колидор. Я его слышала. То есть слышала, как он поднялсь па лестнице и открыл дверь. И тут ше раздался шум. Я ище подумала, што у него там нет света и што он наткнулсь на стул. Но я не встревожлась, так как это длилось лишь секунду-другую.

– А потом? – спросил комиссар. – Полная тишина?

– Ну да. Я спала плохо, но я завсегда сплю чутко, и я ничего не слышала, вот вам крест!

Тут уже и Крепен осмелел:

– Манекен всегда стоит у входа… Словно прячется в засаде за дверью, чтобы наброситься на входящих…

– Да-да, – нетерпеливо проворчал комиссар. – Но все это – мизансцена, постановка. Есть две двери, через которые в эту мастерскую мог проникнуть настоящий убийца: та, которая ведет в особняк, – не так ли? – и та, что соединяет лестницу с доходным домом.

Черты лица Эрманс окаменели, и она сказала с едва сдерживаемым раздражением:

– Ха! Никогда в жизни не видела, штоб кто-то проходил через дверь особняка! Клянусь перед Богом и перед людьми, так-то вот! Пусть это и не заметно, но у мьня тут все под присмотром! Мастерская – это мастерская, а дом – это дом! В доме я по сторонам не зьваю!

– Тогда остается другая дверь…

– Не забывайте, – сказал врач комиссару, – что пальцы куклы как нельзя лучше ложатся во впадины на шее и гортани.

Комиссар с задумчивым видом подергал себя за бородку.

– На шее жертвы, – уточнил медик, – виден лишь один захват. Другими словами, мсье де Крошана схватили за горло сразу же по его возвращении к себе – здесь, на пороге этой комнаты; и напавший уже не разжимал своей хватки. Сначала мсье де Крошан, зажатый в эти удушавшие его и не позволявшие ему кричать тиски, пытался вырваться, отбивался руками, ногами и тростью. Но напавший держал его крепко и, во избежание шума, толкнул на подушки этого дивана. Там он его уже спокойно и прикончил… Такова моя версия, но вы и сами знаете, что на внешние признаки полагаться не…

Он прервался, чтобы открыть створку широкого окна, ибо мадам Орлак выглядела так, словно готова была вот-вот упасть в обморок. Вся дрожа, она вытирала пот с искаженного лица. Мысленно представив описанное врачом сражение, она оцепенела от ужаса. Жуткая группа, образованная шевалье и его дьявольским манекеном, представляла для нее невыносимую пытку. Она подошла к окну и принялась дышать полной грудью, жадно втягивая свежий воздух.

– Манекен-убийца! Хорошенькое дельце, ничего не скажешь! – проворчал комиссар, качая головой.

– Черт возьми, это неприемлемо! – воскликнул я. – Но пока что нам придется это принять. Принять как рабочую гипотезу, так как она подтверждается очевидными фактами, и рабочая гипотеза лучше отсутствия какого-либо объяснения. Позднее мы всегда сможем заменить ее другой, более правдоподобной, – если только все не объяснится само собой и мы не найдем более реалистичную замену этим безумным словам: кукла-убийца!

– Кукла-убийца? Ни в коем случае!

Мы повернулись к тому, кто замогильным голосом только что произнес эти слова. Прямой как палка, словно на нем были доспехи, господин Орлак-отец выглядел неким вдохновенным пророком.

– Ни в коем случае! – повторил он. – Мертвец-убийца!

И он продолжил после небольшой паузы:

– Как раз с помощью этого манекена мой друг и коллега вот уже какое-то время практиковал некромантию. Именно этот искусственный человек служил вместилищем душ, которые вызывал мсье де Крошан.

Доктор, не отводя от старика глаз, что-то прошептал на ухо комиссару, и я услышал, как тот громко ответил:

– Ну да, Эдуар Орлак, вы совершенно правы… Аполлоний Эндор! Спирит!.. И тот тоже. Те еще оригиналы! Самое восхитительное украшение моего квартала!.. Подождите, сейчас мы зададим ему парочку вопросов. Мсье Орлак, вы можете мне сказать, как именно господин де Крошан общался с душами умерших?

– Мне что, ознакомить вас со всеми основами этой науки?

– Как именно духи проявляли себя? Через посредничество этого манекена?

– Иногда посредством фраз, произносимых симулякром в темноте; иногда посредством стука, доносившегося из него.

– Вы не знаете, намеревался ли мсье де Крошан вызывать души умерших этой ночью?

– Не думаю, что он когда-либо занимался этим в одиночестве… Мне он ничего не говорил. Вчера мы не ужинали вместе.

Эрманс поспешила вставить:

– А я вот могу вам сказать, што у мьсе Кршана был сьянс не далее как вчера, с семи до восьми вечера!

Спирит воспользовался этим откровением, чтобы пояснить:

– Духи жаждут инкарнации. Воплотиться – это для них все равно что ненадолго воскреснуть, это наполняет их бурной радостью. Меня бы не удивило, если бы один из них остался в манекене.

Но Эрманс твердо стояла на своем:

– Я смотрела и слушала! С семи да восьми! Вчера. И даже могу вам сказать, кто с ним был, с мьсе Кршаном!

Мегера метнула на Стефена совиный взгляд.

– Это был я… Собирался сказать вам.

У нас всех сложилось совершенно противоположное впечатление. Конечно, Эрманс не вызывала симпатии, но мы не могли знать, что она ненавидит Стефена как наследника своего хозяина, единственного сына, которому вскоре должны были достаться миллионы бывшего нотариуса. Нам казалось нормальным и даже похвальным, что эта женщина, добросовестная и недоверчивая домработница, держит этот странный дом под бдительным присмотром. И наоборот, ничто не объясняло нам поведение и колебания Стефена. Он был бледный, плохо причесанный, небритый. Его бегающие глаза казались не столько робкими, сколько боязливыми; и он напрягал руки, чтобы не было заметно, как они дрожат.

– Вот! – сказала служанка, удовлетворенно гоготнув.

– Как!.. – воскликнул мсье Эдуар Орлак. – Ты приходил сюда, Стефен? И вы с Крошаном устроили спиритический сеанс?..

В его округлившихся глазах читалось такое изумление, что мы уверовали в то, что напали на нужный след. Стефен, судя по тому, как он изменился в лице, тоже это понял. Рамю небрежно прислонился к двери, что вела на лестницу. Буйяр подошел к другому выходу, а его коллега закрыл окно.

Розина, в один миг побледневшая, теребила носовой платок.

– Совершенно верно, – с внезапной твердостью промолвил Стефен. – Вчера, с семи до восьми вечера, я был здесь вместе с господином де Крошаном, тогда как этот манекен служил шевалье для того, что тот называл «вызыванием мертвых». Но спешу добавить, что… – он запнулся, явно не желая резко критиковать оккультизм в присутствии отца, и просто сказал: – …что мсье де Крошан всего лишь хотел дать мне представление об этой науке; я отнюдь не адепт.

– И всё ш, – насмешливо-слащавым тоном сказала Эрманс, – вы лучше скажите, каких таких мертвяков вызывали!

Стефен смерил ее полным презрения взглядом.

– Господин комиссар, – завопила Эрманс, – уш я-то буду с вами честной! Они вызывали Пранзини, Анастея, Равашоля, целую шайку убивцев, потрошителей и душегубов!

Она яростно размахивала уродливыми, словно взбунтовавшимися, руками. Затем на какой-то миг воцарилась тишина. И комиссар, взглянув на Стефена, проговорил:

– Как я понимаю, мсье, именно вы, вероятно, последний, кто видел господина Крошана живым…

– Вам же сказали, что он куда-то выходил поздно вечером.

– Нет. Нам сказали, что кто-то вошел сюда в четверть первого. Был ли это именно он, вернувшийся домой? Это еще вопрос. Мы постараемся выяснить, выходил ли он, и если да, то где провел вечер.

– Но его шляпа, трость, мсье… они же доказывают…

Розина, уже какое-то время выглядевшая глубоко взволнованной, бросилась к мужу:

– Это был не он, мсье! Не он! Это была я!

Стефен смотрел на нее в полнейшей растерянности.

Розина задыхалась. Ее горячность, смятение, отражавшаяся на лице усталость, небрежность элегантного наряда – все это сообщало ей вид не менее подозрительный, чем был у Стефена. Ее возглас пробудил у комиссара подозрения.

– Что вы хотите этим сказать? – строго спросил он.

Глава 6

Мрак сгущается

Она никак не могла восстановить дыхание, что угнетающе действовало и на присутствующих.

– Это я была последней, кто видел мсье де Крошана живым, – вымолвила она наконец. – Это был не Стефен, а я.

Я почувствовал облегчение: вот уже, наверное, с минуту мы все пребывали в мучительном ожидании, не зная, что и думать.

Стефен придал лицу отсутствующее выражение. Его отец смотрел на Розину с большим интересом. Эрманс, уперев кулаки в свои необъятные ляжки, наклонила верхнюю часть своего тела вперед, словно бурлескная гаргулья. Остальные старались внешне никак не выказывать переполнявшего их волнения.

Розина пояснила:

– Вечером мсье де Крошан заходил ко мне. Явился в начале десятого, ушел в начале первого, что может подтвердить моя горничная, а возможно, и консьержка. Мы живем в десяти минутах ходьбы отсюда, на бульваре Монпарнас. Судя по тому, во сколько мсье де Крошан вернулся к себе, похоже, от меня он направился прямиком домой.

– И ваш муж его не видел? – удивился комиссар.

Стефен рассеял двусмысленность:

– Мсье де Крошан был старым другом моего отца – и моим тоже. Моя жена была ему как племянница, и он частенько захаживал к нам, чтобы составить ей компанию, когда работа вынуждала меня оставлять ее одну.

– В каком часу вы вернулись домой, мсье? Понятно, что это произошло уже после ухода мсье де Крошана. Но как скоро?

Молодой человек возмущенно воскликнул, оскорбленный подозрениями, которые, как он уже чувствовал, он внушал комиссару:

– Право же, мсье…

Но на этот раз Розина ответила вместо него:

– Мой муж вчера вечером дирижировал оркестром в «Пурпурном концерте», где он сейчас капельмейстер. Он вернулся через пару минут после ухода мсье де Крошана. Музыканты из «Концерта» подтвердят, что он был с ними с половины девятого вечера до четырех утра, ибо до этого часа они музицировали у нас дома. После возвращения мужа я тоже все время была с ним…

– Прекрасно, мадам, благодарю вас. Вы уж простите, но господин Стефен Орлак, похоже, не знал, что мсье де Крошан заходил к вам в его отсутствие, и…

– Я вовсе не говорил, что не знал этого, – заметил Стефен с горячностью.

– Дело в том, что, учитывая час вашего возвращения и время ухода мсье де Крошана, мне не очень понятно, почему мсье де Крошан распрощался с мадам Орлак, не дождавшись вашего прихода.

– Мы общались несколькими часами ранее! – сказал Стефен. – Наверное, у него не было необходимости видеть меня снова, а встреча с музыкантами вынудила бы его – из вежливости – задержаться у нас дольше, чем ему того хотелось.

– Да, вероятно, все так и было.

Я чувствовал, что комиссар уже отринул любое предубеждение в отношении Стефена. Ибо можно ли было назвать иначе чувство, подвигнувшее его на этот допрос?

– Выходит, мадам, – продолжил комиссар, обращаясь к Розине, – вчера мсье де Крошан показался вам таким же, каким он бывал обычно? Он был одет как сейчас?

– В точности так же. Я даже узнаю́ эту его трость и фетровую шляпу.

– Вы не обсуждали с ним темы, которые сегодня могли бы помочь нам найти решение этой загадки? Не говорил ли он вам чего-то такого, что могло бы навести вас на мысли о некой тайне?

Розина не торопилась с ответом, словно прокручивала в памяти вчерашний разговор. Ее взгляд встретился со взглядом Стефена. Надув губки, она едва заметно отрицательно покачала головой и уже собралась было что-то сказать, но тут объявили о прибытии следственного судьи.

Высокий и толстый, с золотистой бородой и пенсне, он вошел, жеманно переваливаясь с боку на бок, что было несколько противоестественно.

Это был Буркрен, человек в соответствующих кругах весьма известный.

– Знаю-знаю, – сказал он, прочертив рукой спираль в воздухе. – Меня уже ввели в курс дела. Это все медиумы, Пенги́ (так звали комиссара)! Да-да, медиумы, Пенги! Ну а кто еще, по-вашему?.. Ага! Вижу, обстоятельства преступления уже воспроизвели. Хе-хе! Такое нечасто увидишь, черт подери! – Он то и дело поглаживал бороду и зачем-то пощелкивал пальцами. – Хм! Хм! Говорю же вам: медиумы!.. Уже сфотографировали?

Пока комиссар зачитывал следственному судье сделанные им заметки, фотограф установил свой аппарат, и вскоре засверкали магниевые вспышки.

Затем доктор продолжил осмотр трупа мсье де Крошана.

Преисполненный недоверия, Рамю не выпускал манекен из виду. Я позволил славному ажану одному вести это наблюдение, предпочтя проследить за медицинской экспертизой.

Господин Эдуар Орлак встал позади меня. Он упорно повторял, что убийство – дело рук какого-то духа.

– Я переговорю с сыном, – сказал он мне. – Мы во всех деталях воспроизведем перипетии сеанса. Но можете уже сейчас мне поверить: они оставили в этой марионетке душу какого-то злоумышленника, которая исчезла сразу же после совершения преступления, оставив свое временное вместилище в той самой позе, в коей она и совершила убийство. Видите ли, всегда нужно быть настороже! Крошан был безумно неосмотрителен… Бедный друг… Прекрасная смерть, мсье, для спирита! Я напишу, при каких обстоятельствах она произошла!

Произнеся эти слова, он вышел. Полагаю, ему не терпелось приступить к работе над столь замечательным продолжением к своим «Заклятиям и заклинаниям в кратком изложении».

Я ограничился тем, что одобрил его затею почтительным кивком, внимательно следя за манипуляциями врача и не спрашивая себя, о чем шепчутся сидящие в сторонке Розина и Стефен. Мадам Орлак позднее пересказала мне этот разговор, который я помещаю здесь.

– Стефен, – сказала Розина, – прости, что скрыла от тебя визит шевалье.

– У тебя имелись на это свои причины, дорогая. Они хоть были серьезные?

– Мы думали лишь о тебе. Хотели тебя спасти!

– Молчи! Молчи! – пробормотал он, обводя комнату взглядом.

– О! Вечно это молчание! Почему ты от меня что-то утаиваешь? Почему боишься ту, которая так тебя любит?..

– Розина, я боюсь лишь одного: что это молчание будет нарушено. Что тебе известно?

– Ничего. Я должна была вот-вот все узнать. Сегодня шевалье все бы мне сказал!

– Вот как!.. – пробормотал Стефен, кусая губы. – Теперь я начинаю понимать, для чего была нужна эта его так называемая некромантия… Послушай, Розина, доверься мне, но не пытайся проникнуть в тайну происходящего. Надеюсь, я как-нибудь сам из всего этого выпутаюсь. Не хочу, чтобы ты знала… Никто не должен узнать.

Его лицо выражало такой испуг и в то же время такую решимость, что Розина не отважилась признаться в том, что ей известно о существовании «инфракрасных» бандитов и их требованиях. К тому же Стефен выглядел крайне озабоченным. Накрыв ладонью руку жены, он внезапно спросил:

– Я ведь уже какое-то время встаю по ночам, не так ли?

– Да…

– И я мог выйти из нашей спальни так, чтобы ты этого не заметила?

– Не знаю… Возможно.

– А в эту ночь я не вставал? Не выходил? Не покидал тебя?

– Мой возлюбленный друг! И зачем бы тебе это понадобилось?.. Сжалься надо мной, отбрось эти мысли!.. Нет, ты меня не покидал. Я не спала. Смотрела на тебя. Ты все время был у меня на виду с того самого момента, когда вошел через одну дверь, в то время как шевалье вышел через другую, – вплоть до этой самой минуты. Да и потом… – После непродолжительного колебания она решилась: – Да и потом, Стефен, подумай сам: эти отметины на шее…

– Отметины… Ну конечно, черт возьми! Я, как и комиссар, совершенно о них забыл. Отметины! Действительно!.. Да, какой же я глупец! Это все проклятый ищейка с его вопросами, сама понимаешь!..

– Конечно. Но ты же видишь, что в твоих интересах довериться мне! А ты все один, постоянно перебираешь в уме свою печальную ситуацию…

– Не давай мне выходить ночью, когда я сплю. И лишь бы я не уснул днем, когда бодрствую…

– Что за мысль! Мой бедный Стефен, тебе нравится себя мучить!..

– И все же эти отметины – большая удача! Если бы не они и если бы ты спала, мне бы не повезло. Да, сильно не повезло!

Розина умолкла, придя в ужас от того, какое опустошение преследователи произвели в душе ее мужа. Возможно, она бы даже поддалась желанию приласкать и утешить его, как маленького испуганного ребенка, но тут заговорил мсье Буркрен.

У него был переливчатый голос, обертоны которого он сопровождал взмахами толстой и манерной руки. Безусловно, было бы занятно превратить мизинец или указательный палец мсье Буркрена в обмакнутое в чернила перо и увидеть, какие причудливые диаграммы оно вычертит вокруг регистрирующего прибора; самые простые его фразы были бы выписаны там неожиданными гирляндами, самое короткое междометие прорисовано в виде какого-нибудь очаровательного нестандартного росчерка.

– Мсье Стефен Орлак, – сказал он, изобразив что-то вроде пружины, – вас не затруднит дать нам кое-какие пояснения касательно сеанса некромантии, в котором вы участвовали?

Пружина продолжилась ошеломляющими зигзагами.

– Разумеется! – ответил Стефен, воздержавшийся от того, чтобы передразнить судью. – Сначала было воздействие светом и запахами. Мсье де Крошан поместил манекен в это большое кресло, сел и попросил меня тоже сесть. Расположившись напротив манекена, я взял его деревянные руки в свои и по настоянию мсье де Крошана пристально смотрел кукле в глаза. Вследствие особого расположения источников света эти глаза постоянно сверкали, тогда как низ раскрашенного лица оставался в тени. Через несколько секунд я услышал глухой голос, казалось шедший изо рта манекена.

– Рта, который вам не позволяла различить темнота, – заметил мсье Буркрен. – Рта, на который вам было приказано не смотреть, так как вы получили приказ смотреть в глаза!

– Верно. Впрочем, я знал, что мсье де Крошан располагает универсальной, если можно так выразиться, глоткой, из которой у него порой выходили самые различные звуки. И я сказал ему: «Да это вы говорите! Вы – чревовещатель!» Издав ужасный стон, голос ответил за него: «Хорошо! Я умолкаю. Отныне мои пожатия ваших рук будут соответствовать буквам алфавита».

Мы все слушали Стефена с предельным вниманием. Он продолжал:

– Едва эти слова прозвучали, как я ощутил очень легкое рукопожатие. Но…

– Вы ведь по натуре человек весьма впечатлительный? Простите, мсье, черт возьми, но достаточно только взглянуть на вас…

– Вижу, вы поняли, господин судья, – сказал Стефен, удостоверившись, что его отец не вернулся. – Теперь-то я убежден, что это именно я сжимал, тогда как полагал, что сам чувствую пожатие. Это уже классический феномен. Я стал жертвой иллюзии. Находясь во власти самовнушения, я подчинялся самому себе. Я был своим собственным мистификатором, и это мое подсознание говорило с моим сознанием. Расспрашивали меня, а не кого-то другого. К тому же, – добавил он, указав на Эрманс, – мадам слушала у двери; она может повторить вам все, что говорилось здесь с семи до восьми часов…

В этих словах чувствовалась неподдельная искренность. Резюме Стефена произвело самый благоприятный эффект, тогда как злобные выпады служанки в конечном счете вызвали у всех собравшихся неприязнь.

– Довольно, мсье, довольно! – Казалось, господин Буркрен вот-вот начнет его благодарить. – Я расспрашивал вас как дилетант, а не как представитель судебной власти. Дело ведь такое странное, такое зловещее, в духе «Гран-Гиньоля»[77], не правда ли?.. Тем не менее пойдем уже до конца. Мадам, э-э-э… Крепен! Ага! Мадам Крепен, вам есть что добавить?

– А как же, господин судья. Когда мьсе Стефен ушел, я услышала, как мьсе Кршан произнес: «Как и в тот раз! Одно отрицание плюс еще одно отрицание дают два отрицания!»

– Это всё?

– Всё! – проворчала Эрманс, которая и сама чувствовала, что отношение к ней изменилось, а потому была в ярости.

– Я должен сказать вам, – заметил Стефен, – что мсье де Крошан уже пытался приобщить меня к оккультизму. Должно быть, он признал, что обе его попытки провалились. Отсюда и его разочарованное заключение: «Одно отрицание плюс еще одно отрицание дают два отрицания!»

– Из манекена не доносилось никаких ударов? – спросил комиссар.

– Нет. Мсье Крошан не счел уместным применять в отношении меня эту систему.

– Хо! Вы ведь знаете, Пенги, – промолвил судья, – откуда этот стук? Стучат пальцем ноги, обутой в туфлю, – читал об этом.

– Да, я знаю, мсье. Мой друг Куэнтр рассказывал мне немало историй о медиумах и их приемах.

– Куэнтр! – воскликнул судья. – Инспектор Куэнтр! Но, черт возьми, именно он-то нам и нужен! О спиритах и о том, что с ними связано, он знает практически все! Вы вспомнили о нем весьма кстати, Пенги! Сейчас же пошлите кого-нибудь за ним!

Буйяр выступил на два шага вперед и застыл, держа руки по швам:

– Инспектор Куэнтр сейчас в Италии по тому делу дипломатической почты, господин судья, и вернется только через две недели.

– Ах, черт подери! Проклятье! Нужно будет поручить расследование ему! Это всё медиумы, Пенги, вот увидите!..

Доктор жестом привлек внимание судьи к себе.

– Осмотр тела ничего не дал, – сказал он. – Мое заключение остается прежним: безусловное удушение.

Держа большие пальцы рук в проймах жилета, мсье Буркрен похлопывал себя остальными восемью по объемистому животу, выставляя его тем самым на всеобщее обозрение.

– Что ж! Теперь приступайте к аутопсии убийцы!

Он добился желаемого эффекта: под несколькими усами пробежала – и тут же была подавлена – улыбка. Началась разделка манекена на части.

Я, которому уже довелось держать его на руках, был уверен, что он состоит лишь из воздуха и пакли. Тем не менее я и сам, вероятно, не смог бы в точности передать, какие мысли крутились у меня в голове, когда Рамю уложил Оскара на стол и вспорол ему бок при помощи карманного ножа, в данном случае выступившего в качестве скальпеля.

Мое воображение бродило в полях воспоминаний. Выдумка и реальность делили мир моих ощущений между собой, и, не упуская из виду ничего из этого невероятного препарирования, я был жертвой некоего мнемонического миража. На балконе моих грёз, облокотившись на перила, стояла Галатея. Андроид Адали[78] пересекала сад, по которому бродил, размахивая длинными руками, Коппелиус[79]. Вокансон[80] показывал их обоих Мельцелю[81]. Чуть далее, нежно обнимая друг друга за талию, шли Венера Илльская[82] и статуя Командора. Их тяжелые ступни сотрясали землю моей памяти, а в ушах у меня звенело от самого причудливого скерцо «Петрушки»[83].

Лишившийся своего чудесного белого костюма, Оскар теперь представлял собой лишь огромную примитивную куклу. Его картонная голова, продавленная ударами тростью, внутри оказалась совершенно пустой. Его тело, которое было обтянуто трико из аккуратно сшитой серой холстины, состояло из легкого каркаса, набитого пенькой. Скрепленные штифтами сочленения приходили в движение без помощи какого-либо механизма. Ладони, когда их сняли, превратились в обычные куски дерева. Тут не было ничего от доспехов, в которых мог бы спрятаться какой-нибудь зловредный Эвирадн[84], так как конечности не были полыми, а в грудной клетке не смог бы расположиться даже карлик. Тут не было ничего и автоматического, так как в полости торса или в толще набивки не нашлось никаких механизмов. Ни проводов, ни крюков, ни каких-то следов трюкачества – просто манекен, ничего более. Даже не марионетка.

Итак, роль Оскара, внезапно пробудившаяся в нем, по всей видимости, жизнь объяснялись лишь гипотезой мсье Эдуара Орлака – гипотезой, которую, скажем, я принять был абсолютно не готов. Я и в мыслях не мог допустить, что какая-то беспокойная душа сумела проникнуть в эту экстравагантную голову и оттуда управлять, пусть и всего лишь несколько мгновений, этим пассивным статистом, этим аксессуаром художника. Я вряд ли смог бы сказать, какое решение смогло бы примирить в нас жажду истины и любовь к необычному, но я чувствовал, что нужно отказаться от его поисков. Результаты «вскрытия», несомненно, никого не удивляли; однако же в воздухе витало разочарование. Все мы питали уж и не знаю какую сокровенную надежду и потому не без грусти смотрели теперь на то, как улетучивается вера в некое чудо.

Кому-то пришла в голову мысль подобрать Гийома, скелет, в надежде, что, быть может, он оправдает наши тайные ожидания. Но этому жалкому каркасу никак нельзя было вменить в вину убийство его владельца: его тонкие пальцы не подходили к следам удушения.

Тогда мсье Буркрен и сотрудники полиции приступили к долгому и тщательному обыску. Содержимое мастерской, стены и выходы – ими было обследовано буквально всё.

Напрасный труд. Ни следов взлома, ни улик, ни чего-либо подозрительного они не нашли.

Документов у господина де Крошана было не так уж много. Мсье Буркрен просмотрел их в один миг, а также ознакомился с завещанием убитого, по которому тот оставлял все свое скудное имущество мсье Эдуару Орлаку. Написанное шевалье собственноручно, это завещание было составлено много лет тому назад. Розина знала, что он намеревался оставить свои картины Стефену, и потому сочла себя обязанной заявить это, добавив, что покойный собирался когда-нибудь переписать завещание. В этом мы увидели доказательство того, что мсье де Крошан не страшился насильственной смерти, раз уж он не опасался смерти внезапной.

Высказав это вслух, мсье Буркрен взял свой цилиндр, водрузил его на голову, вознамерившись удалиться, и, приблизившись, насколько ему позволял живот, к комиссару, промолвил:

– Ситуацию, Пенги, можно резюмировать двумя словами!

Он деликатно держал эти два слова между большим и указательным пальцем каждой руки – примерно так во времена Людовика XV молодые франты брали понюшку табаку.

Затем он обронил одно:

– Медиумы!

И другое:

– Куэнтр!

После чего, с легким небрежным поклоном, ушел.

Глава 7

Одно преступление за другим

Странная смерть мсье де Крошана была из тех событий, которые вполне могли бы сделаться легендой. Если вернуться к источнику самых чудесных мифов – по крайней мере, тех, у которых есть реальная основа, – мы не найдем там случая столь же необычного, как эта смерть, сразу воспринимавшаяся как нечто фантастическое. Что станет с этой историей через тысячу лет? Передаваемая из поколения в поколение на протяжении веков, она может показаться людям будущего лирическим и перегруженным символами вымыслом. Как бы то ни было, современная пресса о ней почти не говорила.

На это имелось две причины.

Первая заключалась в том, что мсье Буркрен, следственный судья, боялся показаться смешным. Это нелепое и трагическое дело было из тех, в которых следует продвигаться с крайней осторожностью. Буркрен не потерпел бы компрометации правосудия в своем собственном лице, поэтому он попросил нас по возможности не разглашать обстоятельства убийства, что мы и сделали с тем большей охотой, что сами не знали, не получит ли злоключение такую развязку, которая оконфузит всех тех, кто решится громогласно поведать о нем под аккомпанемент большого барабана и тамтамов.

Второй причиной, заставившей нас лишь вскользь коснуться смерти мсье де Крошана – и, в сущности, являвшейся одним из аспектов первой, – оказалось то обстоятельство, что господин Буркрен вознамерился дождаться инспектора Куэнтра, прежде чем предпринимать какие бы то ни было решительные действия. Журналистика не может позволить себе подобных отсрочек. Публика, когда ее чем-то прельстишь, ежедневно требует свою небольшую дозу «развлечения». Так уж вышло, что убийство на улице Асса, каким бы странным и поразительным оно ни выглядело, не стало газетной сенсацией.

Я же имел личные мотивы интересоваться расследованием дела, в котором являлся главным свидетелем и которое близко касалось очаровательной женщины, достойной всяческой похвалы и, похоже, оставшейся теперь без поддержки.

До возвращения мсье Куэнтра полиция ограничила свою деятельность наблюдением за представителями мира лидий трюше и эусебио нер. Конечно, мсье де Крошан не прибегал к услугам медиумов; но этого нельзя было сказать о мсье Эдуаре Орлаке, и потому господин де Крошан ежедневно оказывался в доме бывшего нотариуса в компании весьма сомнительных личностей обоих полов, которых Сюртэ, справедливо или же нет, держало под наблюдением. Эти люди обладают хитроумием и ловкостью; стоит гению зла лишь слегка подтолкнуть их – и общество получает в их лице опасных преступников. К тому же один из них мог быть вхож к мсье де Крошану – либо как коллега, либо как модель для какой-нибудь картины. Лестница доходного дома, отмычка… До этого места все объяснялось. Далее была кромешная тьма.

Мотив преступления? Пока что он был непонятен. Ничего не украли. Да и потом, что там вообще можно было украсть? Шевалье располагал лишь своими полотнами; а сюрреалистическую картину, которая отнюдь не «Джоконда», не так-то легко сбыть; радость от обладания ею не стоит того, чтобы идти на убийство, а продать ее в данном случае значило бы выдать себя.

В течение целого месяца, на который мсье Куэнтр задержался в Италии, разбираясь в каком-то другом запутанном деле, я имел возможность, хотя это ничего и не дало, несколько раз побеседовать с мсье Буркреном, мсье Пенги и, главное, с мадам Орлак.

Я воспользовался своим невольным участием в этой драме для того, чтобы возобновить с ней и ее мужем отношения, которые были прерваны исключительно по воле случая.

Похоже, мы сохранили друг о друге добрые воспоминания, ибо меня принимали на бульваре Монпарнас с такой сердечностью, что я вскоре сделался там постоянным гостем. Какое-то смутное предчувствие вынуждало меня считать своей обязанностью предлагать мадам Орлак – в окончательное и бесповоротное отсутствие шевалье де Крошана – мою преданность.

Разумеется, мне не сразу удалось вызвать ее на откровенность: для этого потребовалось проявить терпение и восстановить тесную связь. Я не могу быть в претензии на мадам Орлак за столь естественную сдержанность и то неполное объяснение, которое она дала мне сначала относительно поведения мужа.

Она и сама уже чувствовала, что нужно искать объяснения причуд и странностей Стефена, его замкнутости, рассеянности и маний, его массажисток и маникюрш.

По словам Розины, все это, вместе взятое, являлось следствием одной-единственной причины, и этой причиной была утрата виртуозности, которая к пианисту, несмотря на все его усилия, вероятно, никогда уже не вернется.

Читатель, лучше осведомленный, чем тогда был я, уже знает, что обо всем этом следует думать; но на моем месте, возможно, и он бы принял объяснение мадам Орлак, так как оно казалось вполне правдоподобным.

Однако, как бы я ни был далек от того, чтобы подозревать о существовании какой-то важной тайны, вскоре я заметил, что Стефена терзают и другие заботы, помимо его рук, неуклюжести и невозможности заниматься любимым делом. Я без труда догадался, что у него финансовые проблемы и что его беспокоит одиночество отца, предоставленного отныне слугам и медиумам.

После смерти шевалье де Крошана Стефен ходил к мсье Эдуару Орлаку чуть ли не каждый день.

Старик принимал его ласковее, чем раньше, – не потому, что нежным чувствам к сыну нашлось в его сердце место, пустовавшее после смерти шевалье, но потому, что Стефен присутствовал при последнем спиритическом сеансе художника и мсье Орлак-старший надеялся, что откровения сына помогут выявить истину.

«Выявить истину» – то есть узнать имя мертвеца, убившего его друга, и заставить виновного признаться в этом преступлении.

Чтобы не расстраивать раздражительного отца, Стефену пришлось несколько раз в подробностях рассказать ему, как проходил сеанс, составить список убийц, которых они с шевалье вызывали, воспроизвести вопросы и ответы этого загробного интервью. Старик цинично сверял слова сына с показаниями Эрманс, которая, как мы помним, подслушивала у двери. Затем, призвав на помощь медиумов, он и сам вызывал попавшие под подозрение души, вынуждая их предстать перед спиритами и должным образом расспрашивая.

Так, в царстве мертвых шло расследование, параллельное тому, которое мсье Буркрен вел, в свою очередь, в республике смертных. Бывший нотариус привносил в эту магистратуру[85] холодную злобу и неумолимую виндикту[86] профессионального судьи. Пальмира, говорящий столик, неоднократно дрожала под напором его рук, словно обвиняемая, поставленная перед затруднительным выбором между двумя взаимоисключающими вариантами или же пошатнувшаяся от града обрушившихся на нее поношений. Представавшим перед обвинителем духам явно было не по себе. Но каждый находил способ оправдаться, и ни один из них не согласился выдать совершившего злодеяние собрата. Этим духам, подвергавшимся настоящим пыткам, не чуждо благородство; претерпевшие казнь, они полагают, что находятся на вершине преступной иерархии, считают себя кем-то вроде мучеников кровавой веры. А нет такого мученика, который стал бы «стукачом».

Похоже, у них случались гораздо более впечатляющие спиритические явления – точнее сказать, «явки в суд», – чем раскачивание Пальмиры и постукивание ножек стола по паркетному полу. Поговаривали о настоящих привидениях, внезапно возникавших в сумерках, светящихся головах, фосфоресцирующих руках и расплывчатых фигурах, несколько мгновений паривших в воздухе. Где-то в глубине пространства звучали голоса, без языка и без губ отвечавшие на обвинения Аполлония Эндора. Но в этих чудесах для него не было ничего нового. То были привычные явления во время сеансов, проводить которые ему помогали медиумы. Привыкший жить так, среди призраков, он не придавал этому никакого значения.

Тщетно Стефен пытался отвлечь его от этих сивилловых[87] трудов, чтобы указать ему на горести – и даже опасности – подобного затворничества. Старик не чувствовал одних и не замечал других. Более того, теперь Эрманс совершенно подчинила его себе. Когда Стефен попытался сыграть на пустовавшем теперь третьем этаже особняка, где они с Розиной могли бы поселиться, робкие, неполные увертюры, мсье Эдуар Орлак сделал вид, что был чем-то занят и ничего не слышал.

Стефен больше к этому не возвращался. Но это происшествие больно его задело, и он глубоко страдал, видя, как пренебрегают его нежными чувствами и ущемляют вполне законные интересы.

Ибо в этот период он как раз испытывал серьезные денежные затруднения. Расходы по-прежнему оставались большими, «Пурпурный концерт» закрылся на два месяца, и Стефен занял у какого-то ростовщика десять тысяч франков до 1 сентября. Теперь же, не видя для уплаты долга другой возможности, кроме продажи сильно подешевевших акций «Карикалского угольного предприятия» или же уступки по цене ниже реальной украшений дражайшей Розины, бедный пианист с горечью ощущал стойкую неприязнь своего богача-отца.

Как ни мало шансов было у Стефена на успех, он все же решил попросить у отца необходимые ему десять тысяч франков. Розина приободряла мужа, заявляя, что, сделав подобную попытку, он все равно ничего не потеряет; и даже Режина, решительно возведенная в ранг наперсницы, поощряла эту затею.

В таких вот обстоятельствах в восемь часов вечера 30 августа Стефен вышел из дому и направился на улицу Асса в тот момент, когда, приглашенный комиссаром Пенги, я входил в кабинет последнего, чтобы поговорить там с ним и инспектором Куэнтром об убийстве мсье де Крошана.

Стефен до последнего откладывал свой демарш. В случае отказа у него оставались всего сутки на то, чтобы как-то выкрутиться.

Его консьержка дышала свежим воздухом на пороге. Хотя уже почти стемнело, она отметила его отсутствующий и огорченный вид. В ответ он попытался преодолеть свою слабость.

Когда он подошел к отцовскому дому, эта слабость рассеялась, сменившись удивлением, к которому примешивалось некоторое беспокойство.

Дело в том, что дверь небольшого особнячка была приоткрыта, и подобная небрежность, столь противоречащая местным обычаям, тотчас же показалась ему дурным знаком.

Он позвонил. Но никто не явился, и позвякивание колокольчика не вызвало отзвуков в передней.

Отступив от двери на несколько шагов, он увидел при свете уличного фонаря лишь темные окна, причем окна первого этажа были закрыты решетчатыми ставнями.

Он вернулся на порог и снаружи, сложив ладони у рта рупором, робко позвал:

– Эрманс!.. Крепен!.. Папа!..

Из дома не доносилось ни звука; он казался опустевшим.

Тогда Стефен вошел, напрягшись от волнения.

Расположенная справа дверь гостиной была, как и парадная, приоткрыта. За ней царил мрак. Он толкнул дверь от себя.

– Есть кто-нибудь? – громко вопросил он, пытаясь прочистить горло и придать голосу твердость. – Эй, есть кто?..

Стефен нащупал выключатель.

Свет не зажегся – не было электричества.

Тогда, чувствуя, что нужно действовать, что время уходит, что, быть может, от его хладнокровия и быстроты зависит чья-то жизнь, он двинулся во тьму, к окну, которое, как он знал, находилось справа.

Стефен продвигался небольшими шажками, вытянув перед собой расставленные руки, широко открыв глаза…

Он на что-то наткнулся, однако же это точно был не табурет. Наклонился. Это оказался опрокинутый стул. Поставив его на ножки, он все так же, с вытянутыми руками, продолжил свой путь, словно слепец.

Остановился, слегка задев бедром другой стул. Нащупал вертящийся столик, но с ужасом понял, что тот какой-то липкий. Резко оттолкнув столик от себя, он потерял голову и, весь дрожа, стремглав бросился к окну – точнее, туда, где оно, по его представлению, должно было находиться.

До окна он добрался только после того, как ударился о кресло с такой силой, какую мог ему придать один лишь страх.

Наконец его трясущиеся руки ухватили занавеску. Скрипнула задвижка рамы, открылось окно, стукнули ставни, и в комнату проник слабый свет уличного газового фонаря.

Мсье Эдуар Орлак сидел в кресле у камина, с полузакрытыми глазами, белым лицом и черным ртом. Его светлый жилет был запачкан кровью; из груди, посреди пластрона рубашки, торчал нож.

Смерть бывшего нотариуса не вызывала ни малейших сомнений. Тем не менее в упрек Стефену можно было бы поставить то, что он ничего не сделал, чтобы в ней убедиться. Увиденное едва не свело его с ума. Он скорее бы покончил с собой, чем еще на секунду остался один на один со своим заколотым отцом, а тем более дотронулся до него. Им владела одна мысль: сию же минуту, не мешкая, сообщить о случившемся в полицию, словно от этого демарша могло зависеть спасение его души. И он, даже не подумав упрекнуть в таком же малодушии Крепена, умчался с места преступления так быстро, как только мог.

Стенные часы показывали четверть девятого, когда он ворвался в кабинет господина Пенги.

Мы – комиссар, инспектор Куэнтр и я – спокойно беседовали. Подскочив к нам, этот до смерти перепуганный, запыхавшийся, невысокий хромой мужчина лишь нечленораздельно мычал, не в состоянии объясниться.

Он зна́ком предложил нам последовать за ним. Куэнтр хотел остаться, но я сказал ему, что это – мсье Стефен Орлак, выступающий свидетелем в деле Крошана.

– Мой отец… только что был… убит!.. – пролепетал наконец Стефен.

Комиссар выругался.

– Вот вам и новая закавыка и осложнение, – пробормотал Куэнтр.

– Я оставил все как было, – заявил Стефен. – Пойдемте, прошу вас… В доме ни души…

– Вымойте руки, – посоветовал инспектор, – они у вас все в крови.

Орлак посмотрел на свои окровавленные руки с безумным видом.

Мы были поражены охватившим его ужасом, и мои спутники обменялись взглядами, которые вызвали у меня определенное беспокойство.

Глава 8

Куэнтр действует

С инспектором Куэнтром я был знаком. Я уже сталкивался с ним несколько раз на протяжении своей карьеры и имел возможность увидеть, с какой методичностью и проницательностью он работает. Но я все еще задавался вопросом: действительно ли талант этого специалиста заслуживает той репутации, которую он имел на набережной Орфевр? Иными словами, убийство мсье де Крошана вызвало у меня профессиональный интерес, когда стало ясно, что в расследовании этого преступления Куэнтру придется соперничать с медиумами. Можете сами представить, до какой степени разожгло этот интерес второе убийство, совершенное под той же крышей, убийство, удвоившее тайну улицы Асса и предложившее Куэнтру еще более сложную задачу.

Он был умный человек, этот Куэнтр, но все же человек, что он наглядно и демонстрировал, так как любил посмеяться и порой ошибался. Человек, мало чем отличавшийся от других. Низкорослый, коренастый, с волевым лицом, прямым и искренним взглядом, с бугристыми бицепсами и икрами пешего охотника. Словом, живой и неидеальный. Он был хорошим сыщиком, который делает что может, но непогрешимым назвать его было нельзя. Никаких причуд, английских трубок, американских сигар, которые жуют и курят одновременно. Инспектор, сочетавший усердие и находчивость – качества, которые не вовсе еще утратили сотрудники нашего Сюртэ. Наверное, не слишком благовоспитанный и, что порой раздражает, обожающий тавтологические обороты. Ему были присущи разносторонность и живость: первая помогла ему найти свое место в жизни, избыток второй делал его характер настолько ярким, что его невозможно было свести к некому литературному амплуа.

Мне не терпелось увидеть его в деле, и, выйдя из комиссариата, тоже располагавшегося на улице Асса, я шел рядом с ним, будто рядом с чемпионом, которого сопровождают на стадион, прежде чем наградить шквалом аплодисментов.

По дороге Стефен прерывающимся голосом рассказал нам о том, как вошел в дом отца, о своем ужасе и бегстве. Он повторял с жалобной настойчивостью, что ничего не трогал, что пробыл там всего лишь минуту, что консьержка видела, как он выходил из своего дома в восемь часов или даже, может, чуть позже… Судите сами, сколь неблагоприятное впечатление все это могло произвести. И ладно бы бедняга выглядел уверенным! Отнюдь! По правде сказать, он говорил так, будто хотел убедить самого себя!

Я счел необходимым увлечь Куэнтра в сторону и поведать ему о психическом состоянии Стефена и о том несчастном случае, которым оно было вызвано.

Мы вошли в дом.

Свет зажегся.

– Что это значит? – воскликнул Стефен.

– Это значит, – сказал Куэнтр, – что вы не до конца повернули выключатель или же что убийца все еще находился здесь во время вашего визита и позаботился о том, чтобы снова включить электричество, перед тем как исчезнуть. Но с какой целью? Чтобы удивить нас? Быстро все тут осмотреть? Или… как знать?

Я понял, что он думал: «Или чтобы скомпрометировать вас… Чтобы мы решили, что именно вы нам солгали».

Было заметно, что Стефену страшно.

Мы прошли в гостиную. Куэнтр закрыл окно и попросил зажечь все лампы.

Подойдя к трупу, он внимательно его осмотрел, хотя и не стал к нему прикасаться.

– Хм! – пробормотал он. – Это чудно́ и странно… Оставьте нож… Он точно мертв. Но тело теплое. Еще недавно… еще полчаса тому назад этот человек был жив. Приди вы чуть раньше, мсье, возможно, смогли бы предотвратить эту драму…

Стефен сел в уголке.

Инспектор осматривал место преступления.

Вокруг круглого стола, тут и там, были расставлены стулья, в том числе и кресло убитого.

Куэнтр принюхался.

– Я со всей искренностью и прямодушием, – сказал он, – заявляю и утверждаю, что жертву закололи прямо посреди сеанса спиритизма.

Отсутствие четы Крепен казалось мне крайне подозрительным. Что до Эрманс, то она никогда мне не нравилась. Но я счел полезным позволить инспектору вести расследование самостоятельно и не вмешиваться.

Он вытащил из кармана ножичек и ловко распорол обивку одного из стульев:

– Как я и думал!.. Вот, взгляните!

Сиденье образовывало своего рода ящик, и из этого ящика Куэнтр извлек один за другим несколько видавших виды предметов, которые он разложил перед нами. То были парики (белый, черный, рыжий), накладные бороды, шелковая маска телесного цвета, восхитительно раскрашенная голова из джерси[88], резиновая рука, которую он надул, дунув внутрь…

– Вот и арсенал! – сказал он. – Вот как они злоупотребляют доверием и чистосердечием! За счет уловок и мошенничества! Видите вот тут, под стулом, матерчатую заслонку? Именно через нее медиум вытаскивал нужный ему аксессуар. А теперь подойдем к вот этому креслу… Здесь уже заслонка сбоку… Еще один секрет… Что ж, придется и тут распороть!

Вспоротое кресло явило нашим взорам флакончик духов, кусочек фосфора, небольшой пакетик с булавками, отрез крепдешина серовато-белого цвета и нечто, походившее на каркас зонта.

Этот каркас, когда Куэнтр его развернул и покрыл крепдешином, чем-то напомнил завернутого в саван призрака.

– Вот они – материализации! – воскликнул Куэнтр. – И спиритуализации! Вот они – осязаемые формы, которые даже можно сфотографировать! Господа, теперь вы знаете, как к этому относиться! Вот вам и эктоплазма[89], и идеопластика![90] Маскарад!.. Мораль: если вы якшаетесь с медиумами, уж лучше бы вам не иметь мебели, которая нуждается в переобивке, но если все же переобивать придется – не доверяйте вашему обивщику!..

Мы слушали Куэнтра с открытыми ртами: инспектор был явно в ударе.

– Ладно, – сказал он. – Оставим эти принадлежности в покое. Теперь понятно, что за компания окружала мсье Эдуара Орлака. Займемся им самим. Вот тут-то оратор как раз таки и начинает бормотать и мямлить.

Он вернулся к трупу:

– Нож, помеченный знаком «X». У кого-то оригинальная фантазия… Прекрасная работа. Всего один удар? Нет, еще один, вот здесь, под жакетом, в самое сердце; и удар был продублирован. Ого! Продублированы оба удара… Неужто я сплю и вижу сон?.. Это уж слишком!.. Господа, уж извините за выражение, это поразительно и, осмелюсь сказать, отнюдь не банально!

Кончиками пальцев он осторожно вытащил нож – настоящую бандитскую «финку», – раздвинул одежду убитого, его фланелевую рубашку, и показал нам совершенно одинаковые раны: одну – в области сердца, другую – посреди груди, обе – в форме креста святого Андрея или, если хотите, в форме знака «X».

– Никогда не видел ничего подобного! – заметил комиссар, явно удивленный.

– Да? Что ж, старина, – быстро ответил Куэнтр, – если мои предположения подтвердятся, мы еще не раз будем изумлены. Черт побери, однако же, если позволите мне так выразиться: у нас тут нечто совсем незаурядное!

Он схватил переносную лампу и, подсвечивая себе, принялся через лупу рассматривать торец двери, деревянные спинки стульев, стол, мраморную доску камина и особенно внимательно рукоятку ножа.

Затем он показал нам на этой рукоятке сильно размытые пятнышки, в которых лично я увидел лишь не представлявшую особого интереса потертость.

– Видите? – спросил он.

Но его прервал шум паспарту[91], скрежетавшего в замке входной двери, и тут же перед нами очутились супруги Крепен. Они были в воскресной одежде.

Увидев нас и своего, несомненно, мертвого хозяина, слуги предались всем выражениям изумления и отчаяния. В нескольких словах комиссар ввел их в курс дела.

– Так вот оно что! Вот оно что! – восклицала Эрманс.

Она протянула нам телеграмму.

– Мы получили эту депешу вчера вечером, – добавил Крепен.

Куэнтр прочел, не выпуская нож:

– «Сестре совсем плохо. Непременно ждем вас завтра. Эжен».

Эрманс пояснила:

– Эжен – это мой зять. Он живет в Бар-ле-Дюке[92]. Вот мы и отправились сёння утром в Бар-ле-Дюк, сильно расстроенные, потому что у нашего мьсе вечером был сьянс, а я не люблю отсутствовать в такие моменты! А там, разумеется, даже понятия не имели, что это может значить!

– То есть ваша сестра чувствует себя прекрасно и ваш зять не отправлял никакой телеграммы, – перевел инспектор.

– Тогда мы, – сказал Крепен, – заподозрили неладное и вернулись ближайшим поездом. Черт возьми, слишком поздно! Ах! Ну, не дураки ли мы, что позволили так провести себя! Бедный наш мсье! Бедный мсье! Ах! Так я и знал, что вся эта чертовщина закончится плохо!

Между тем Эрманс, заметив сидящего в углу Стефена, сказала ему желчным тоном:

– А! И вы тут, мьсе Стефен! Ну и дела!.. Теперь уж точно все вам достанется! Повезло так повезло!..

Стефен вздрогнул, словно от обвинения. Совершенно обессилевший, он отвел взгляд в сторону, едва заметно пожал плечами и замкнулся в тишине своего оцепенения.

– Ну что за тряпка! – проворчал комиссар.

Мне было бесконечно жаль Орлака. Но мог ли я утверждать, что в голову мне не закралось сомнение? Это удовлетворение, которое мне предстояло ощутить несколькими минутами позднее во время монолога Куэнтра, – не было ли оно смутным облегчением оттого, что я наконец понял, что подозрения не падают на мужа Розины?

– Он же его и убил! – изрекла Эрманс.

– Кто – он? – резко бросил в ответ Куэнтр, все еще осторожно державший в руке окровавленный нож.

Он покусывал свои короткие усы и из-под широкого и мощного лба с задумчивым видом смотрел в какую-то одну точку.

Куэнтр был встревожен? Или же растерян?

Наконец он заговорил, но уже без прежней веселости. Было прекрасно видно, что даже в процессе речи он не перестает думать о чем-то другом, продолжая преследовать в каком-то лесу грез убегающую дичь.

– Если бы я верил только своим глазам – а как можно им не верить? – то мне не оставалось бы ничего другого, кроме как покаяться перед алтарем спиритизма… Я не склонен допускать, что смерть мсье де Крошана была сверхъестественной, как не склонен допускать и того, что сверхъестественной была смерть мсье Эдуара Орлака. И однако же, на сей раз я первым прибыл на место преступления; до меня тут явно ничего не трогали; и это само по себе является доказательством невозможного!.. И так уж вышло, что обнаружил все это именно я! Случайность и предопределение!..

Мсье Пенги ткнул меня локтем в бок и едва заметно подмигнул, – правда, что бы это могло означать, я не понял.

– Господа, – продолжал инспектор, – мсье Эдуар Орлак был убит в столь же невероятной манере, что и его друг мсье де Крошан.

Он остановился и сунул нам под нос рукоятку ножа:

– Принюхайтесь!

От роговой рукоятки шел запах фосфора.

– Я едва ли смог бы описать вам, как я удивился, – сказал Куэнтр, – когда, осмотрев раны, узнал зловещий почерк, который мне хорошо знаком. Вид этих крестообразных ран напомнил мне об одном моем давнем опасном противнике. Не желая верить одной-единственной улике, я поискал другие доказательства его причастности – и нашел их сразу в нескольких местах, в том числе и на рукоятке ножа. Он оставил свои отпечатки пальцев, главным образом отпечаток среднего пальца левой руки – видите, вот здесь, на рукоятке, – отпечаток, который, с его небольшим шрамом и спиралью узора, скручивающейся в обратную сторону, является весьма характерным. Отпечаток этого пальца знаком мне не хуже, чем этот удар ножом. И тот и другой выдают личность преступника. Этого преступника – а он был левша – зовут Вассёр. Это убийца вдовы Мушо, мсье Виргоня и малышки Питуа – Вассёр, когда-то мною арестованный, затем осужденный, приговоренный к смертной казни и гильотинированный… Мсье Эдуар Орлак тоже был убит мертвецом!

Все мы несказанно удивились, но каждый выразил это удивление сообразно своему характеру. Крепен и его жена замерли с открытыми ртами, напоминая пересохшие фонтаны, Стефен, не без труда приподнявшийся, смотрел на нас обезумевшим взглядом, тогда как мсье Пенги выказывал свое изумление более сдержанно и загадочно улыбался.

– Вам знакомо это имя – Вассёр? – спросил я, обращаясь к Крепенам. – Мсье Эдуар Орлак когда-либо произносил его?

– Никогда! – ответила Эрманс, так и продолжавшая стоять с отупевшим видом.

Куэнтр пояснил:

– Это один из мертвецов, которых он, должно быть, вызывал! Как и мсье де Крошан, черт возьми. В потустороннем мире есть гнусная банда, целое общество обезглавленных, которые продолжают совершать преступления и после гильотины!..

Тут он ухмыльнулся, внезапно явив нам лицо, с которого словно только что сняли траурную маску.

– Разумеется, это не так! – воскликнул он почти радостно. – Вы же не думаете, что я настолько глуп?.. Полноте, полноте, это была ловушка для простаков! В этих отпечатках скрыта уловка!.. Под этим medius[93] скрывается нечто от medium!..[94] Передайте мне резиновую руку.

Куэнтр снова подул в этот «пузырь», походивший одновременно и на перчатку и на воздушную камеру. Получилась перепончатая кисть руки, пальцы которой инспектор принялся осматривать самым внимательным образом.

– Ничего, – сказал он. – Тем не менее здравый смысл мне подсказывает, что кто-то воспользовался резиновыми перчатками или кончиками резиновых пальцев, на которые были нанесены отпечатки пальцев Вассёра! По-другому быть не могло… Иначе нам придется признать, что здравого смысла больше не существует, а безумцы – вполне благоразумны… Муляж! Я от этого не отрекусь.

– Но, – сказал ему я, – вы вполне уверены, что отпечатки на ноже – это именно отпечатки пальцев Вассёра?

– Даю голову на отсечение, мсье! Не стану ручаться своей рассудительностью – это было бы тщеславно и самоуверенно, – но с памятью у меня еще все в порядке! Мой череп – это ящик для антропометрических карточек, а вам известно, что антропометрия, когда она применяется с целью идентификации преступников, непогрешима. Нет людей, у которых отпечатки пальцев полностью совпадали бы. Они все – разные!

– Из этого вы заключаете…

– Следующее: что преступления, совершенные в этом доме, связаны между собой; что чье-то богатое на уловки и хитрости воображение – причем, заметьте, речь идет об одном и том же человеке – оба эти преступления искусно замаскировало или, если хотите, «перерядило»; что этот план если и не привел в исполнение, то, по крайней мере, задумал какой-то медиум.

– С какой целью?

– Это мы еще увидим. Быть может, с целью ограбления. Мсье де Крошан был беден, но мсье Эдуар Орлак считался миллионером. Где сейф?

– Там.

Эрманс указывала на рабочий кабинет, располагавшийся по соседству с гостиной. Стоя у двери, она включила в кабинете свет и сказала:

– В сейфе нет ничего ценного, да и ключи не там. Они должны быть в кармане у мьсе…

Там они и оказались.

– Это ничего не доказывает, – сказал Куэнтр, – их могли вернуть туда после ограбления.

Порывшись в других карманах, мы обнаружили несколько предметов, которые и предполагали там найти: часы, носовой платок, карандаш, а также датированную тем же днем и полученную утром по пневматической почте[95] открытку, на которой стояли лишь такие слова, напечатанные на машинке: «Вызовите этим вечером дух убийцы Вассёра».

Куэнтр нахмурился.

– Подошьем к «делу»! – произнес он. – Посмотрим, что в сейфе.

Все прошли в рабочий кабинет.

– Мсье Стефен Орлак, – сказал инспектор, – вы знаете секрет замка?

– Нет, – извинился Стефен.

Но Эрманс, выступив вперед, гордо заявила:

– Зато я знаю! Мне мьсе, скажу я вам, доверял!

– Тогда открывайте. Вам известно, что внутри?

– В мельчайших деталях. Но облигации все в банке. Здеся только наличность, немного золота, кое-какие документы и семейные драгоценности. Впрочем, вы найдете внутри записную книжку, где есть полный перечень содержимого: мьсе каждый день отмечал там, сколько взял денег.

– Открывайте. Нет, подождите! Сначала…

Куэнтр провел вокруг сейфа своим карманным фонариком.

– Никаких следов взлома, – сказал он, – а подвижные пластинки, прикрывающие замочную скважину, слегка покрыты пылью. Сегодня сейф не открывали.

– Если так, зачем нам теперь его открывать? – заметила служанка.

– Действительно… – согласился инспектор.

Но, испытывая неприязнь к этой женщине, я сказал, что теперь, после смерти мсье Эдуара Орлака, его состоянием распоряжается Стефен и мне представляется вполне законным открыть сейф в его присутствии.

Мой довод, похоже, убедил Куэнтра, который к тому же добавил, что, возможно, документы сообщат ему что-нибудь интересное.

Сейф содержал в точности то, что было перечислено в записной книжке. Мы его опустошили, и прежде, чем пролистать бумаги, Куэнтр при помощи своего небольшого фонарика удостоверился, не осталось ли чего-нибудь внутри.

Я прекрасно помню то ругательство, которое сорвалось у него в этот момент с губ, – приводить это слово здесь, полагаю, будет излишним.

Мы окружили Куэнтра.

Осветив один из углов темного сейфа, инспектор показал нам следы пальцев на слое пыли.

– Отпечаток! – воскликнул он. – Отпечаток пальца Вассёра!

Эрманс перекрестилась своей уродливой рукой.

– Он что, как-то прошел через сейф? – спросила она.

– Но всё на месте… – заметил я из глубины моего отупения. – Зачем ему это понадобилось? Все на месте!..

– Если отсюда ничего не забрали, – сделал здравый вывод Куэнтр, – значит сюда что-то положили!

– Суммы точны, – сказал ему Стефен, – да и из украшений ничего не пропало. С этим все в полном порядке.

– Стало быть, дело в документах!

Куэнтр сел за стол и схватил первую папку, снабженную ярлыком «Ссуды под залог недвижимости».

Едва он раскрыл эту папку, как тут же наткнулся на визитную карточку с загнутым – судя по всему, совсем недавно – уголком. На этой карточке алыми буквами было написано:

БАНДА «ИНФРАКРАСНЫХ»

И славный Куэнтр, стукнув себя по массивному лбу кулаком, воскликнул с видом еще более жалостным, чем у него был минутами ранее:

– Почерк Вассёра! Почерк Вассёра!.. Это уже, господа, простите за выражение, нечто дьявольское и инфернальное!..

Глава 9

Тьма

Представлялось вполне резонным, что вести дело Эдуара Орлака было поручено господину Буркрену, уже занимавшемуся убийством мсье де Крошана; надзор над обоими делами осуществлял один и тот же заместитель генерального прокурора господин Ламбер-Гонда.

Следует сказать, что медиумы, принимавшие участие в сеансе, состоявшемся в доме мсье Эдуара Орлака в вечер его смерти, уже на следующее утро явились в прокуратуру по собственной инициативе.

– Порой встречаются и честные медиумы, – сказал мне Куэнтр, едва их увидел. – Да и эти не все – невропаты.

Право же! Неужели он имел в виду, что те три свидетеля, которые поведали нам о драме с таким волнением и простотой, были не из числа честных?..

– Это зависит от того, что вы понимаете под «честностью», – ответил мне инспектор, когда прямо посреди допроса я поделился с ним своим впечатлением. – Понаблюдайте за ними повнимательнее…

Я стал наблюдать и действительно различил, как мне показалось, небольшую разницу между нотками искренности, которые звучали в голосах медиумов во время их рассказа непосредственно об убийстве, и раздражением, с которым они отрицали факт использования обнаруженных в стульях аксессуаров.

Они заявили, что эти предметы-«обманки» – вовсе не их собственность; что «туда их, вероятно, еще раньше поместили какие-то бесстыдные лжецы»; что им и в голову не приходило, что они сидят на тайниках шарлатанов, а сами они никогда не мошенничают. В этом они уверяли следователей с облагороженным печалью высокомерием.

Но тон менялся, когда они, один или другой, начинали рассказывать, как мсье Эдуар Орлак был заколот во тьме фосфоресцирующей рукой, внезапно возникшей перед ним в тот самый момент, когда он вызывал душу Вассёра. Это говорилось уже с куда большей искренностью.

Все три рассказа совпадали в деталях. Тереза Панар, возможно, была более точной, чем Смит и Антонини; но цветочница, бывший престидижитатор и картонщик ни в чем друг другу не противоречили.

Напуганные феноменом, столь далеко выходящим за обычные пределы оккультизма, охваченные паникой и не питавшие иллюзий относительно того, как относится к корпорации спиритов плохо информированная полиция, они поспешно покинули место преступления, о чем теперь, как это доказывает их добровольная явка, сожалеют.

Допрос продолжался: мсье Буркрен спрашивал – медиумы отвечали.

Мсье Эдуар Орлак сам провел гостей в гостиную, где не было ни души.

Сеанс начался, как только погас свет.

Вассёр был шестым убийцей, которого мсье Эдуар Орлак вынудил предстать перед судом во время этого заседания химерических присяжных.

На вопрос: «Мог ли кто-то прятаться в одном из предметов мебели?» – медиумы ответили, что не знают. Но Куэнтр сказал:

– Преступник вошел через дверь, после того как вырубил электрический ток. Чтобы в комнату не проникал свет, вход в гостиную был завешен плотной тканевой портьерой; впрочем, в вестибюле и так уже было темно. Что касается шума, который он мог произвести, открывая входную дверь, то его, вполне вероятно, заглушил какой-нибудь проезжавший по мостовой автомобиль. Затем этот человек прокрался за кресло мсье Орлака. Там, натерев руку и нож фосфорным мелом, он дождался, пока вызовут душу Вассёра и…

– А как насчет отпечатков пальцев? – напомнил мсье Буркрен, изобразив указательным пальцем револьвер, который он навел на инспектора. – У него на руке была перчатка?..

– Естественно.

Это слово – «естественно» – в четырех слогах определяло метод Куэнтра. Инспектор сразу же отбрасывал все то, что, по его мнению, естественным не являлось. Я сомневался лишь в том, позволяет ли его образованность безошибочно делить все гипотезы на естественные и неестественные.

Медиумы согласно кивали. По их искреннему убеждению, ничто не являлось более правдивым, чем то, что инспектор считал ложным, – и их было трое против одного!

После этой троицы свидетельские показания давали и другие медиумы, бывавшие в небольшом особняке, – тоже безрезультатно.

Стефен пересказал мсье Буркрену все, что знал. Благодаря Розине, которая его наставляла, показания пианиста выглядели правдоподобными. Он и вправду был столь взволнован, что мог бы рассказать судье невесть что, если бы жена, понимая его состояние, не потрудилась незаметно подбодрить его и доказать мужу, что он никоим образом не причастен к смерти отца. Впрочем, ей оказалось достаточно сделать упор на подробном описании преступления для того, чтобы Стефен вырвался из тисков наваждения и признал необоснованность своих страхов.

Он лишь заметил:

– Зря я рассказал мсье Куэнтру о консьержке. Она, конечно же, видела, с каким озабоченным видом я вышел из дому, и если ее допросят…

– Никто не станет ее допрашивать! – уверенно заявила Розина.

Разумеется, она была совершенно спокойна насчет невиновности – абсолютной невиновности – Стефена в этом деле, но поговорить с ним начистоту не решалась, ибо он все еще не знал о происшествии с украденными украшениями, замененными визитной карточкой банды «инфракрасных», а затем загадочным образом возвращенными вместе с другой такой же карточкой. Не ведал он и о появлениях Спектрофелеса. С другой стороны, Розина, лишь прибегнув к хитрости, нашла еще три ножа, помеченные знаком «X», и ей совсем не хотелось признаваться в устроенном ею тайном обыске комнаты рук. Наконец, она не собиралась расстраивать мужа намеками на этот секрет, который он просил ее уважать.

Из-за необходимости скрывать все это Розина ощущала постоянный дискомфорт. Она проклинала судьбу, принуждавшую ее, такую искреннюю, к лицемерию. И она лихорадочно пыталась понять, что связывает между собой эти костюмированные убийства и все те загадочные феномены, которые вот уже несколько месяцев появлялись в ее жизни.

Какая связь могла быть между Саром Мельхиором и Спектрофелесом? Между Спектрофелесом и удушением шевалье спектрофелическим манекеном? Между этими каким-то образом появившимися у Стефена кровавыми ножами, помеченными цифрой «X», и убийством мсье Эдуара Орлака, заколотого похожим ножом? Между кражей украшений на улице Гинемера и не менее необъяснимым проникновением в сейф на улице Асса, где ничего не пропало? Результатом чего является то необычное умственное расстройство, которое сейчас наблюдается у Стефена, – из-за монжеронской катастрофы или же трепанации? Как мог проявиться тот поразительный сон, тот экстериоризированный кошмар Стефена? Что произошло в скором марсельском поезде?.. Кем были этот призрак, этот маг, эта кукла, эта банда, эти Десять?.. Преступления никак не объясняли анонсировавшие их знаки; новые тайны добавлялись к тайнам прошлым, отнюдь не проливая на предыдущие света.

Розина наблюдала за Стефеном. Ходом расследования он, похоже, был удовлетворен, но ничто не могло развеять его ипохондрии. Когда ростовщик, прознав, что пианист вскоре унаследует крупную сумму денег, поспешил продлить срок займа, Стефен поблагодарил его за эту любезность мрачным и язвительным тоном.

Между тем, благодаря очевидным фактам и прекрасной репутации музыканта, подозрения, вызванные его поведением, рассеялись.

Теперь они перенеслись на чету Крепен, отсутствие которых казалось сомнительным и требовало подтверждения. Но выяснилось, что день они провели именно так, как и говорили. Куэнтр, уверенный в их невиновности, отправился в Бар-ле-Дюк, удостоверился в том, что они действительно были у сестры Эрманс, и воспользовался этой поездкой, чтобы ознакомиться в почтовом отделении с оригиналом ложной телеграммы, побудившей их совершить это путешествие: «Сестре совсем плохо. Непременно ждем вас завтра. Эжен».

Переданный в окошечко накануне преступления, с указанным назначением: «Париж», этот текст был подписан именем вымышленного отправителя: «Дюбуа». Текст был напечатан на машинке.

Куэнтр, как известно, ничего не забывал. Он вытащил из бумажника открытку, полученную мсье Эдуаром Орлаком по пневматической почте утром в день его смерти, и, сравнив два послания, без труда определил, что текст телеграммы и открытки был напечатан на одной и той же машинке.

Как он и подозревал, телеграмма и спиритический совет исходили от одного и того же неизвестного. Один и тот же человек, вместе с соучастником или без него, устроил отъезд Крепенов и повелел мсье Орлаку вызвать душу покойного Вассёра.

Забрав с собой эту улику, пока что лишь косвенную, инспектор вернулся в Париж и окончательно снял подозрение с Крепенов. К тому же мсье Эдуар Орлак ничего им не оставил; его смерть лишила их благодетеля, и нужно было положить конец звучавшим в адрес слуг обвинениям в том, что они могли быть причастны к убийству человека, которому были всем обязаны.

Как и Буркрен, Куэнтр оставлял без внимания все следы, уводившие в сторону от медиумического сообщества. Преступления, по их глубокому убеждению, были совершены медиумами или же одним медиумом. Ни тот ни другой не желали от этого отступать; и инспектор активно разыскивал тех, кто, тесно или не очень, недавно или когда-то в прошлом, сотрудничал со спиритами с улицы Асса.

– Видите ли, – сказал он мне как-то, – убийца так хорошо замаскировал свое преступление, что именно этим и выдал свою «профессию». Все было проделано слишком уж хитроумно, а главное – слишком уж невероятно. За счет необычайной сноровки он хотел ввести нас в заблуждение, подкидывая ложные идеи, дурача нас при помощи разных уловок, и, будучи весьма ловким по профессии, искусно симулировал неловкость…

– Но, – возразил я, – допустите на секунду, что виновный – вовсе не медиум и не придерживается вашего хода мыслей; в таком случае его хитрость состоит в том, чтобы замаскировать свои преступления под преступления медиума и тем самым заставить вас двигаться в ложном направлении…

– Нет! Психология убийцы указывает на некоего медиума. Так хорошо знать мир оккультизма может только лишь оккультист. Из этого, осмелюсь сказать, мы и должны исходить. Это четко и ясно. Этот субъект – тертый калач; он искусный мастер, но именно его техническое совершенство и опытность его и выдают!

Я согласно кивнул.

– Я говорил о психологии, – продолжал Куэнтр. – Так вот, выбрав маскировку своих преступлений в гардеробе своей же профессии, сколь бы богатым он ни был, убийца допустил психологическую ошибку. Не всегда получается продумать все до конца.

– Однако же медиумы – и я сейчас имею в виду медиумов-мистификаторов, – по определению, первоклассные психологи, не так ли?

– Черт возьми! Они надувают своих меценатов не менее виртуозно, чем мсье Стефен Орлак когда-то играл на рояле! Но рояли бывают разные – как и умы. Не следует путать мозг какого-нибудь Аполлония Эндора с мозгом какого-нибудь Куэнтра. Первый только того и просит, чтобы кто-нибудь его одурачил, второй же постоянно пытается что-то уловить, подметить, раскрыть. Люди нервные и впечатлительные, доверчивые или чудаковатые, жадные до новых открытий или склонные к изучению эзотерической науки – все они являются желанной добычей для медиума, если этот медиум – мошенник! Но добычей слишком легкой: ловко заполучив такую, прохвост привыкает к малозатратным успехам, в результате чего оказывается не готов к более суровым сражениям!.. Давайте, мсье Бретёй, попробуйте обвести вокруг пальца одного и другого – говорю вам, это не одно и то же. И можете мне поверить: между спиритом и сыщиком разница все же имеется!..

Все это казалось вполне справедливым… И должен признать, в поступках инспектора Куэнтра было не меньше логики, чем в его речах.

Образно выражаясь, он прочесал частым гребнем весь особняк на улице Асса от подвала до чердака, но ничего не нашел – по крайней мере, если верить тому, что было им обнародовано. Ни отпечатков ног, ни следов кражи или взлома, ни каких-либо более-менее важных улик – короче, как говорится, полное фиаско. В какой-то мере его, похоже, заинтересовал лишь восстановленный список медиумов, бывавших в этом доме.

Для очистки совести он пожелал сличить нож, которым был заколот Орлак-старший, с карточкой, содержащей описание примет Вассёра. Этот документ, определенный в категорию «Скончавшиеся», был извлечен из глубин архивов антропометрической службы, и Куэнтр смог удостовериться в том, что отпечатки с ножа и те, что значились в карточке, были совершенно идентичными. Их оставили одни и те же пальцы: тут – на роговой рукоятке, там – на впитавшем в себя чернила листе картона.

В тот день я был с ним, пытался выудить из него какую-нибудь информацию об этом Вассёре, этом закоренелом преступнике, казнь которого, похоже, была лишь проходным эпизодом в карьере следователя… Но сколько-нибудь подробного ответа на свои вопросы я не получил. Погруженный в размышления, Куэнтр лишь сообщил мне, что Вассёр заплатил на эшафоте за омерзительно банальные преступления, примечательные разве что тем крестообразным ударом ножа, которым мсье Эдуар Орлак был заколот, как и малышка Питуа, вдова Мушо и мсье Виргонь, прежние жертвы Вассёра.

То ли у Куэнтра все никак не шли из головы эти отпечатки пальцев, то ли история Вассёра казалась ему не заслуживающей внимания, но я понял, что настойчивость с моей стороны будет в данный момент неуместной, поэтому я позволил ему в одиночестве, пожевывая усы, предаваться раздумьям перед фотографией (анфас и в профиль) человека, которого он арестовал, изобличил в убийствах и отправил на эшафот.

Судя по фотографии, Вассёр был человеком весьма заурядным. Внешность его казалась посредственной. Вероятно, и дело это когда-то было вполне рядовым, если уж даже я, репортер судебной хроники, едва его помнил. Из карточки я узнал лишь рост Вассёра (1 метр 68 сантиметров), его размеры, возраст (28 лет), профессию (часовщик) и другие не слишком важные отличительные признаки.

Вот и все, что я могу сообщить относительно расследования двойного убийства на улице Асса.

В течение трех недель следствие старательно велось, не принося никаких результатов, – хотя и велось-то оно, по правде говоря, лишь в мозгу судей и инспектора, в виде индуктивных и дедуктивных умозаключений. Но, судя по лицам этих мсье и тому невеселому настроению, которое они прятали под маской деланого безразличия, можно было заключить, что они пребывают в полной растерянности и вскоре дело Орлака – Крошана будет закрыто из-за отсутствия улик и подозреваемых. Инспектор Куэнтр соглашался на интервью без особого удовольствия. Мсье Буркрен, тоже весьма раздосадованный, грезил неким бретонским пляжем, сбежать на который, пусть и с запозданием, ему должно было вскоре позволить возвращение одного из коллег по службе.

Из-за загадочной привлекательности этого дела я окончательно отказался от отпуска и захаживал к Орлакам так часто, как это дозволяли правила приличия.

Они все еще жили на бульваре Монпарнас, поскольку не имели желания переезжать в особняк на улице Асса или искать удобное жилище где-нибудь в другом месте. О том, чтобы выбраться на отдых в сельскую местность, до окончания расследования тоже не могло быть и речи. Стефена то и дело вызывали во Дворец правосудия, где он давал мсье Буркрену показания касательно привычек своего отца и шевалье де Крошана.

Он всегда отправлялся туда, разражаясь бранью, с вполне объяснимой нервозностью, от которой на его исхудавшем лице возникала гримаса неудовольствия.

Как-то вечером, выйдя от судьи и пересекая площадь Сен-Мишель в хорошем настроении, которое всегда возвращалось к нему, когда он покидал Дворец правосудия, Стефен вдруг интуитивно ощутил, что за ним кто-то идет.

Он обернулся и действительно увидел позади себя, совсем рядом, какого-то человека в темной одежде.

Шел дождь. Преждевременный холод напоминал о приближении осени. Из-за покрывших небо туч стемнело раньше, чем обычно в эти летние вечера.

На незнакомце был плащ. В тени капюшона сверкал огонек зажженной сигареты.

Стефен, съежившись под зонтом, ускорил шаг.

На улице Дантона мужчина приблизился к нему чуть ли не вплотную.

Желая убедиться, что за ним следят, Стефен свернул на улицу Серпант, представлявшую собой уходивший в сторону узкий проход.

Преследователь по-прежнему не отставал.

Стефену казалось, что все его существо – и кожа и кости – призывает к бдительности. Каждая клеточка его тела вдруг забила тревогу, и он ощутил, как все внутри пересохло.

Он продолжал идти куда глаза глядят…

Но тут на плечо Стефену легла чья-то рука, остановив его.

Да, его остановили – это если описать все глаголом; но какое же тогда тут могло быть уместно существительное? Задержка? Арест?..[96]

– Мсье Стефен Орлак, не так ли? – произнес мужчина.

Стефен вынужден был промолчать, чтобы сдержать рвавшийся из груди стон, и у него подкосились колени.

Глава 10

Призрак

Незнакомец говорил с насмешливой непринужденностью; сигарета не отлипала от его нижней губы. Красный огонек отбрасывал отсветы на скрытое капюшоном бородатое лицо, позволяя мельком видеть острый нос и небольшие, глубоко посаженные глаза, черные и холодные, словно гагатовые пуговицы.

– Мсье ведь уделит мне десять минут своего времени? – продолжал он все тем же омерзительно-насмешливым тоном. – Будьте любезны проследовать за мной. Я знаю здесь рядом одно идеальное местечко.

Был ли это намек на Консьержери?..[97]

Стефен покорно последовал за незнакомцем.

– С кем имею честь?.. – спросил он спустя минуту-другую.

– Да нет же, это честь для меня! – ответил мужчина, разразившись ликующим смехом. – Ну вот, пришли… Входите, мой принц!

Они были в какой-то полупустой забегаловке, располагавшейся на улице Сент-Андре-дез-Ар. Трое клиентов играли в карты, еще двое болтали, облокотившись на стойку. Окопавшийся позади этой самой цинковой стойки сонный хозяин протирал стаканы. Газовый рожок тускло освещал столы из серого мрамора, а от чугунной печки, разогретой до ярко-вишневого цвета – видимо, для того, чтобы победить преждевременный холод, – шел жар и затхлый, удушающий запах.

Спутник Стефена усадил его рядом с собой, на клеенчатую скамью, в стороне от других посетителей.

– Что вы пьете? – спросил он. – Я себе возьму стакан белого. Вам, думаю, нужно что-то покрепче. Рюмка черносмородиновой водки должна вас взбодрить.

Апатичный хозяин неспешно наполнил бокал и рюмку.

Между тем Стефен, совершенно растерянный, с беспокойством поглядывал на своего деспота. Тот резким движением головы откинул назад капюшон и предстал перед ним в подозрительной каскетке, которую дополнял нежных цветов шейный платок. Его борода была рыжеватой. Держа руки в карманах, он выплюнул подальше от себя окурок. Затем, повернувшись к своей жертве, посмотрел на нее с веселым и властным видом, взглядом повелительным, жестоким и пронизывающим насквозь.

Стефен в этот момент мог бы служить воплощением тревоги и позорного малодушия.

– Мой дорогой мсье Стефен Орлак, – начал незнакомец тихим голосом, – дело обстоит вот как. Вы только что – не правда ли? – вступили в права наследства. Вы только что получили пять миллионов, из которых два легко обратимы в наличные. Так вот, вы отдадите один мне… Это всё.

– Что-что? – пробормотал Стефен.

– Повторяю: послезавтра (так как я хочу дать вам время оставить необходимые распоряжения вашему банкиру), послезавтра утром, вы лично принесете мне миллион франков тысячными банкнотами. Никаких чеков. Тысячу тысячефранковых купюр. Из рук в руки. Хе! Черт возьми! Ну и видок у вас! Однако же мне кажется, что я не слишком требователен! С теми четырьмя миллионами, которые я вам оставляю, вы будете жить в полном довольстве!

– Но… на каком основании?.. – пробормотал бедняга.

– Не понимаете?.. Выходит, вы не имеете даже малейшего представления об этом деле?.. Хорошо. Сейчас мы освежим вашу память… Вы, конечно, помните, милейший, что вам сказал профессор Серраль в тот день, когда вы покинули его клинику на улице Галилея, отправляясь в дом отдыха в Нёйи…

– Вы ошибаетесь… Я ничего такого не помню.

– Ну и дела! А я хотел по-простому!.. Что ж, придется мне вам продемонстрировать, что я знаю об этом не меньше, чем вы. В этом нам поможет кинематограф, милейший, мы будем смотреть фильм! Сейчас поставим пленку и начнем крутить ручку кинопроекционного аппарата!

Итак, мы в Париже, в ночь с шестнадцатогого на семнадцатое декабря прошлого года.

Вот мадам Орлак, которая доставляет в клинику доктора Серраля своего искалеченного бедного мужа. А вот доктор Серраль, осматривающий несчастного. Серьезная рана головы. На завтра назначена трепанация черепа. Сегодня же будет предпринято все возможное в отношении рук, ног и тела.

Все это делается, но Серраль тревожится относительно кое-каких последствий своего хирургического вмешательства. Его беспокоят ваши руки. И тут, словно нарочно, звонит мадам Орлак: «Спасите его руки, доктор, это виртуоз Стефен Орлак!»

Спасти ваши руки! Легко сказать. Серраль размышляет. Он, который хотел их отрезать, он, который отважно пытается избежать ампутации, он, чьей единственной надеждой было сохранить вам подобия рук почти бесполезных, – теперь он пребывает в задумчивости.

Тотчас же, черт возьми, в голову ему приходит мысль о трансплантации! Нужно было бы пересадить на ваши запястья, вместо ваших раздробленных кистей, две другие, неповрежденные кисти, отрезанные у человека живого, или же только-только умершего, или даже одни из тех, что хранятся в банке, плавая в каком-нибудь физиологическом растворе Рингера… Ваш музыкальный гений, при помощи вашей молодости и воли, смог бы извлечь из этих рук всю необходимую пользу!

Да, но где найти живого человека, который согласится продать свои руки? На это пойдет разве что тот, кому они уже ни к чему; а отчаявшиеся не кричат на крышах о своем желании покончить с собой!.. Что же касается шкафов с запасными конечностями, под завязку набитых витрин, к которым ампутанты будут приходить выбирать себе сменные руки или ноги, как выбирают митенки или туфли-лодочки, – все это когда еще будет!..

Словом, Серраль останавливается на мысли о мертвеце, только что расставшемся с жизнью, человеке умершем, но, однако же, здоровом… Проклятье! Где взять такого?

И вот тут-то на помощь ему приходит его величество случай.

За завтраком профессор Серраль читает в газетах, что завтра, на рассвете, будет гильотинирован убийца Вассёр. Недолго думая, Серраль запрыгивает в авто, мчится в тюрьму, внимательно рассматривает смертника, находит, что он примерно вашего возраста и вашей комплекции, обладает отменным здоровьем и вполне подходящими руками (этот человек часовщик), и с удовлетворением узнает, что семья не станет требовать тело. В общем, он сам запрашивает это тело для опытов, получает разрешение забрать его после казни, раздает окружающим всевозможные распоряжения и, чрезвычайно довольный, возвращается к себе.

Все идет лучше некуда. Но пейте же. Я не хочу.

На следующий день все происходит, как это и предвидел профессор. Труп Вассёра прибывает в клинику в автофургоне похоронного бюро, еще теплый и почти трепещущий – голова отдельно, тело отдельно. Пока вас трепанируют, Серраль осторожно отделяет кисти ваших рук и ставит на их место кисти рук Вассёра. Он позаботился о том, чтобы не разрезать кожу аккуратно у запястья, а, наоборот, придать разрезам причудливый рисунок, зигзаги которого слились со шрамами ваших многочисленных ран. Несколько артистических порезов на тыльной части ваших новых ладоней введут в заблуждение любого постороннего человека.

Обмен совершен. Ах! Сколько забот, мастерства и внимания понадобилось, чтобы успешно провести подобную операцию, чтобы все затем срослось должным образом!.. Но об этом профессор Серраль сам вам рассказывал, хотя я не думаю, что подробности вас сильно интересовали… В день, о котором я вам говорил, незадолго до вашего отъезда в Нёйи, доктор Серраль и поведал вам историю ваших рук.

Я ведь прав, не так ли? Разве он не сказал вам, что отныне у ваших рук будут кисти убийцы?.. Ответьте.

Стефен опустил голову и прикрыл глаза изборожденной шрамами рукой.

«Кто этот человек? – думал он. – Один из ассистентов хирурга, постыдно пытающийся извлечь выгоду из врачебной тайны?..»

– Сначала, – продолжал незнакомец, – вы разозлились, были расстроены… Даже хотели, чтобы Серраль отрезал эти чужие руки… Но затем, по его просьбе, по его совету, вы так и уехали из клиники, заставив его поклясться вам, что он будет хранить молчание, ничего не скажет даже вашей жене!

Но с того дня, согласитесь, для вас началась сущая пытка!.. Вас постоянно мучила навязчивая идея, чему способствовала слабость вашего травмированного мозга и ваша врожденная нервозность!.. Вы теперь думали лишь о том, чтобы превратить ваши вторые руки в руки пианиста и честного человека, натурализовать их, этих самозванок, этих беженок, этих столь необходимых паразиток, сделать орлаковскими!.. Вы неустанно разрабатывали их, чтобы заставить навсегда позабыть бывшего владельца, чтобы приспособить их к вам, а затем попытаться заставить вам служить!.. Как вы ухаживали за ними, обучали их!.. На какие траты вы шли ради них, милейший, – траты, наилучшим образом служившие нашим целям!.. Сколько усилий! Какие меры предосторожности!.. А ваши перчатки!.. Перчатки, которые вы сами купили тайком, потому что вам они теперь были нужны на размер больше, чем прежде! Перчатки, номер размера которых вы соскребли, когда были один, чтобы заменить его цифрой вашего бывшего размера: семь!.. И эти мерзкие светлые волоски, которые, несмотря на депиляционные кремы, отрастали снова и снова на этих ужасных руках – этих руках убийцы, которые закололи ножом женщину, старика и маленькую девочку!

Вы их страшились! Они жили собственной жизнью. Или, скорее, это Вассёр, благодаря вам, продолжал жить в своих руках! Привитые к вашей плоти, они походили на черенки на каком-нибудь растении. И вы боялись, как бы это мощное прорастание не охватило вас всего за счет быстрого растекания сока! Вы опасались, что станете новым Вассёром! Они пролили кровь, эти руки! И снова хотели пролить! Вы присматривали за ними, словно за детьми, уже проявившими свою порочность… Но, несмотря на все ваши усилия, дети свернули на кривую дорогу, и ваши руки привели вас к преступлению – как вы полагаете?

Следует сказать, что в этом вам помогали; вас мало-помалу сводили с ума… Сначала эти кошмары в доме отдыха, помните?..

– Так это вы… – пробормотал Стефен в растерянности.

– Эти кошмары были поистине веселыми феноменами! Ночью – хлоп! – вас будил свет, и вы присутствовали то при убийстве вашего отца, совершенном вами при помощи ножа, помеченного знаком «X», то при вашей собственной казни, и ко всему этому примешивались разнообразные картины, иллюстрирующие ваше музыкальное бессилие и разорение, которое неизбежно последовало бы… Кошмары! Экстериоризированные кошмары! Ха-ха-ха! Мне и сейчас смешно, мсье!

– Так это были не кошмары?

– Подумайте сами, милейший!.. Небольшое отверстие, проделанное в стене, такое, чтобы через него в комнату мог проникать световой пучок кинопроектора… Вам знакома трехцветная кинематография? Да-да, там все в цвете! Это еще не запущено в широкое производство да и стоит недешево, но мы не считались ни с какими расходами, что доказывает уже хотя бы факт найма подходящих актеров, артистов искусных и вместе с тем не слишком любопытных, которым неинтересно было знать, для чего предназначены фильмы с их участием.

– Но как же экран? Там не было никакого экрана! Никакой шторы!..

– Молодой человек, вы забываете уроки ваших преподавателей, и в частности курс физики, и в частности курс оптики, и в частности курс диоптрики, и в частности курс реальных изображений. Тот, кто умеет этим пользоваться, уже за счет только одной игры кривых зеркал и линз способен спроецировать в пространство – точно таким же образом, как и на нечто твердое, – какую-нибудь картинку, неподвижную или движущуюся. Порой этому находится весьма изящное и поразительное применение; я помню, среди прочих, живую танцовщицу, которая представала в уменьшенном виде… Мы же воспользовались кинематографом. Что вы хотите! Одни умеют пользоваться граммофоном, другие – кинематографом…

Пристыженный, Стефен закрыл глаза и глухо пробормотал:

– Зачем вы сейчас раскрываете передо мной ваши трюки?

– Затем, милейший, что искомый эффект уже получен! Затем, что цель уже достигнута! Да глотните вы водки, черт побери! Вам же станет плохо, если вы постоянно – вот как сейчас – будете меняться в цвете! Настоящий хамелеон, честное слово! Да, теперь я уже могу открыть вам секрет – и я это делаю, так как желаю показать вам, что я вовсе не обманщик; что я не шантажирую вас тайнами, о которых случайно узнал, и что я не намерен собирать посеянное другими. Прямота прежде всего! Слушайте, я могу даже сказать вам, где вы нашли ножи, помеченные знаком «X», эти окровавленные финки: первый – в двери вашей спальни в Нёйи, накануне первого кошмара; второй – в двери вашей квартиры по улице Гинемера; третий…

– Довольно! Довольно!.. Я вам верю…

– К сожалению, продолжать показывать «кошмары» на улице Гинемера в какой-то момент стало невозможно… Тогда мы увеличили количество тех милых записочек, которые вы находили практически повсюду, даже на вашем дирижерском пюпитре, – записочки, неизменно вызывавшие у вас приступы страха! Ха-ха, мсье, ваши руки хотели убивать, ваши пальцы хотели крови, ваши десять пальцев, все десять! Десять хотят крови. Исполняйте. Бедная мадам Орлак, вероятно, устала искать, что бы это значило…

– Моя жена?

– Ха! – продолжал незнакомец, не поведя и бровью. – Теперь вы запирались в комнате рук уже не только для того, чтобы продолжать курс лечения и упражняться! Уже не только для того, чтобы рассматривать милый вашему сердцу скелет ваших прежних рук, прибегать к хиромантии, рассматривая линии на новых ладонях, маркировать перчатки цифрой «семь» или же изучать анатомию пальцев!

Вы уединялись там еще и затем, чтобы читать труды по криминологии, а также, и прежде всего, – чтобы во всех подробностях ознакомиться с историей этого Вассёра, который стал частью вас самих и чьи руки, как вы полагали, меняли вашу натуру подобно двум каплям чернил, которые, попав в воду, окрашивают ее всю!

Вы купили все газеты за семнадцатое и восемнадцатое декабря – за день, предшествовавший казни Вассёра, и за день непосредственно казни. Они рассказали вам о его жизни, преступлениях, смерти. И в своем уединении вы перечитывали их снова и снова! Прочтя про крестообразные удары кинжалом, которыми Вассёр подписывал свои преступления, вы поняли, что означает знак «X» на ножах… Вы полагали, что узнаёте в некоторых своих жестах старые привычки, сохраненные вашими руками… А затем, в один из дней, вы пожелали выяснить, умеют ли они все еще метать ножи в двери, как они, если верить газетным статьям, это делали в шутку во времена Вассёра.

И оказалось, что они все еще умеют! Все еще помнят! Что могло быть для нас лучше? Они не умели играть на рояле, но искусно обращались с ножом!

Тут уже вы решили, что вам – конец. Ибо ваши руки – кисти ваших рук – властвовали над вами. То, что было в них от бандита и убийцы, подчинило себе вашу душу, поднявшись по рукам. Я ведь прав, милейший?.. Или вам напомнить про банду «инфракрасных» и все, что с ней связано? Это было не так уж и плохо – для начала!

Стефен пребывал в таком смятении, что на него было больно смотреть. Он поспешно пробормотал, словно пытаясь избежать пытки, которую сулила грозная обвинительная речь:

– Выходит, вы следовали за мной шаг за шагом – вы, которого я никогда не видел?.. Стало быть, вы были повсюду?

– Ваша служанка Режина Жюбес – моя подруга. Это ей вы обязаны всеми теми записками, которые находили дома, и тремя ножами с бульвара Монпарнас. Я же обязан ей всей той информацией, которую она добывала, обыскивая квартиру, искусно распечатывая письма и выслушивая откровения вашей жены. Что касается мадам Орлак, то она обязана Режине портретом Спектрофелеса, заменившим в рамке фотографию мамаши Моне…

– Что? Каким еще портретом?..

– Это уж вы спро́сите у мадам Орлак. Нужно же оставить вам несколько сюрпризов!.. Но как видите, я знаю вашу жизнь даже лучше, чем вы сами! Согласитесь, неплохо я устроил вашу погибель!

– Мою погибель?.. То есть… вы намекаете… что это я убил моего отца?

Незнакомец холодно произнес, буравя Стефена беспощадным, гипнотизирующим взглядом:

– Бывают моменты, когда вы и сами не слишком-то уверены в обратном… Так или иначе, мне не составило бы труда донести на вас и доказать в суде, что вы виновны в отцеубийстве. Спокойнее! Спокойнее! Мы здесь не одни. Возьмите себя в руки… Стефен, дружище, – продолжил он, переходя на «ты», – консьержка видела, как ты выходил из дому в вечер убийства, причем это было накануне того дня, когда истекал срок платежа, внести который ты не мог, в результате чего попал бы в неловкое положение. У тебя был озабоченный, рассеянный вид. Между выходом из дому и прибытием в комиссариат у тебя была масса времени для того, чтобы провернуть свое грязное дельце на улице Асса. Отпечатки твоих пальцев найдены на предметах мебели и рукоятке ножа. Этот нож подобен тем, которые ты прячешь дома и которые будут обнаружены при обыске. (Впрочем, если понадобится, Режина присягнет, что их видела не только она, но и твоя жена… Она много чего может сказать, моя Режина!)

Все это, как ты знаешь, правда! Но чего ты еще не знаешь, так это того, что телеграмма, адресованная Крепенам, и открытка, отправленная по пневматической почте твоему отцу, были отпечатаны на твоей собственной пишущей машинке, и установить сей факт – проще простого, благодаря легким насечкам, сделанным на некоторых буквах нашей преданной Режиной. Что, не ожидал такого, дружище?

Лицо Стефена исказилось до неузнаваемости. Проглотив ком в горле, он выдавил из себя:

– На улице Асса я к ножу даже не прикасался!

– Попробуйте доказать это судье, – заметил незнакомец, снова переходя на «вы», – когда он снимет ваши отпечатки пальцев!

– Я этот нож не трогал! – пробормотал Стефен, едва сдерживая рыдания. – Это вы с помощью специально сделанной перчатки…

– Я знаю наверняка лишь одно: ваши отпечатки пальцев – это отпечатки пальцев Вассёра! К тому же они подтвердят вашу вину и другим образом – доказав, что преступление было совершено новичком, который не подумал о том, чтобы надеть перчатки или же исколоть себе подушечки пальцев иглой, чтобы не оставлять разоблачающих следов! Отпечатки! Никто вам не поверит, если вы заявите, что они не ваши!

Вы были слишком уж заинтересованы в этой смерти.

Вас обвинят в том, что вы решили злоупотребить общественным легковерием, свалив свое преступление на дух какого-нибудь мертвеца. Или же вас обвинят в том, что вы хотели скомпрометировать медиумов, заколов отца во время сеанса и при этом выставив напоказ чисто спиритические «обманки». Вас обвинят в том, что вы научились всем этим трюкам от мсье де Крошана, которого вы вдруг попросили приобщить вас к оккультизму. Вас обвинят в том, что вы убили мсье де Крошана, чтобы избавиться от стесняющего вас свидетеля…

– Но почему тогда вы не подложили неопровержимых улик, чтобы меня обвинили в убийстве шевалье?

– Потому, что не хотел, чтобы вас арестовали до убийства вашего отца. Иными словами, потому, что хотел иметь возможность переговорить с вами разок, как только вы получите наследство. Понимаете?.. Впрочем, будьте спокойны: в убийстве мсье де Крошана вы скомпрометированы как подстрекатель. Нами сфабрикованы очаровательные письма, отпечатанные опять же на вашей машинке, письма, которые доказывают вашу вину, ибо в них сказано, что это вы заплатили убийце шевалье.

Итак, вы принесете мне ту небольшую сумму, о которой шла речь, верно? Если да, ку-ку! Я исчезаю. Если нет, я вас сдаю. Как видите, все очень просто.

– Но это же откровенный шантаж! – пробормотал Стефен, совершенно ошеломленный.

– Шантаж? Вовсе нет! И все это, милейший, я сделал – или мы сделали – лишь для того, чтобы заручиться гарантиями, что ваш долг передо мной будет покрыт. Передавая мне миллион, вы не покупаете мое молчание – вы выплачиваете долг. Есть нечто такое, чем вы мне обязаны.

– И что же это?..

– Ваши руки!

– Мои руки? И я вам…

– Ваши руки – это мои руки.

Произнеся эти слова, незнакомец вытащил руки из карманов. Зубами снял синие шерстяные перчатки, их покрывавшие. То были металлические, шарнирные руки – удручающие ортопедические механизмы.

– Я – Вассёр, – сказал он. – Вот, взгляните еще и на это.

И неловким жестом искусственных рук он приспустил шейный платок, показав Стефену ужасный шрам, тянувшийся через всю шею мерзким колье.

То была неожиданная развязка – ужасающая, невероятная, достойная какого-нибудь кошмара и бреда!

Стефен едва слышал, что говорит ему незнакомец; ему казалось, что их разделяет толстая стена.

– Я отпустил бороду, чтобы меня не узнали, так как Вассёр должен для всех оставаться мертвым. Вассёр – несчастный человек, вынужденный жить в тени. Вассёр больше не может зарабатывать себе на жизнь, поэтому он просит вас заплатить ему за руки, от которых он отказался ради вашего хорошего самочувствия… Миллион за пару!

Миллион – это цена, которую вы требовали за ваши прежние руки; это сумма страховки, которую вы получили бы… Разумеется, мои не способны их заменить, черт возьми, – это ведь не руки виртуоза! Но это руки здоровяка, и теперь у меня их нет! На мой взгляд, я имею право на компенсацию. Поверьте, я бы запросил и меньше миллиона за то, что мне пришлось расстаться с руками, если бы со мной это обсудили, а не отрезали их, пока я не мог ни двигаться, ни говорить!.. О! Я не держу зла на Серраля. Он-то ведь полагал, что я умер…

Губы Стефена бесшумно шевелились.

– Да, в самом деле: Вассёр! – подтвердил проницательный призрак.

И он с печалью посмотрел на руки Стефена, казалось напомнившие ему о прошлой жизни…

– У профессора Серраля, – продолжил он, – был чрезвычайно сообразительный ассистент; именно ему впоследствии пришла в голову мысль о кошмарах, ножах и всей этой затее, развязку которой вы сейчас наблюдаете. Он стал моим товарищем еще до того, как посвятил меня в свои планы, еще до того, как узнал, что я выживу. Он – стреляный воробей.

Увидев мои всё еще трепещущие тело и голову, он тут же решил попытаться их «склеить».

Мои останки принадлежали профессору, который охотно согласился отдать их ему – якобы для препарирования. Как только мои руки были отрезаны, мой дружбан перенес «меня» в закрытую операционную и приступил к работе с двумя товарищами-энтузиастами, рисковыми и неболтливыми.

У них все получилось. О! Речь не идет о палингенезии[98]: я никакой не воскресший. Это просто доказывает, что смерть еще не начала свой процесс разложения и мои ткани всё еще жили. Это была обычная трансплантация, только и всего!..

Но если бы вы знали, какие страдания мне довелось пережить!.. Если бы вы знали, сколь ужасными были все эти ощущения медленного возвращения к жизни, боль физическая и боль моральная, жуткое воспоминание о том, что я был обезглавлен… Ах, мсье Орлак, вы бы сжалились надо мною! Вы бы поняли, что в тот момент я вполне искупил всю свою вину прошлую и будущую… И если бы вы знали, сколь глубоким было мое отчаяние, когда я обнаружил, что лишился рук, вы бы отдали мне не один миллион, а два!

Вассёр смотрел на руки Орлака, а Орлак смотрел на железные руки, которыми Вассёр, в порыве мрачного веселья, помахивал, словно Гиньоль и Гиньоле[99]. Посреди торнадо, закружившего мысли Стефена, его мозг все же сумел провести параллель. Он поднял на своего собеседника испуганные глаза.

– Стало быть, мсье де Крошана… – пробормотал он.

– Действительно, – признал Вассёр с деланой беспечностью. – Его задушил я. Этот ваш «шевалье» становился назойливым; он ждал лишь подтверждения Серраля, чтобы сообщить о наших безобидных происках в полицию, а профессор, конечно же, дал бы ему это подтверждение… И потом, это облегчило второе преступление…

– Облегчило… кому? Кому?

Вассёр окинул Стефена презрительным взглядом.

– Дело сделано, и сделано превосходно, – процедил он сквозь зубы. Затем, уже в полный голос, добавил: – Полноте! Вас же устроит, если мы встретимся послезавтра, в девять утра? Прямо здесь, хорошо? В этот час тут много народу не будет. Идет? Тысяча тысячефранковых купюр… Молчание – знак согласия! До встречи, милейший! Дайте мне мои руки, позвольте уж мне пожать их! Лучше вот так: протяните мне свои запястья… Мне будет достаточно опереться на то, что я хочу пожать. Чем сильнее я опираюсь, тем крепче пожатие. Совокупность пружин… Весьма хитро придумано, но, право же, ничто не сравнится с естеством!

Своими клещами демон сжал запястья Стефена так сильно, что тот побледнел, – то была символическая жестокость той власти, которую Вассёр приобрел над Орлаком! Затем он разжал хватку и, вознамерившись удалиться, повторил:

– В девять утра! Послезавтра!

– Секундочку! Я абсолютно уверен, мсье Вассёр, что не прикасался к ножу на улице Асса… Стало быть, он помечен поддельными отпечатками пальцев. Думаю, я понял… Должно быть, в клинике ваш друг сделал слепок с моих новых пальцев, пока я был в коме; и это вы на улице Асса с помощью специально изготовленных перчаток или чего-то в этом роде… Так вот, принесите мне послезавтра эти поддельные перчатки или что там у вас!..

– В обмен на миллион?

Стефен наклонил голову в знак капитуляции и согласия.

Он вышел из распивочной вслед за своим мучителем.

– Еще один набрался! – сказала какая-то проходившая мимо работница.

Глава 11

Признание

Стефен вернулся домой совершенно убитый.

Розина, в голубом фартуке, хлопотала у стоявших на плите кастрюль.

– А, вот и ты! – сказала она ему. – Я почти рада, что ты так поздно. Представь себе: Режина ушла! Даже не предупредив!.. Что с тобой?

– Мне… нужно с тобой поговорить, Розина. Подойди сюда.

Вероятнее всего, преследователь Стефена даже не предполагал, что может случиться нечто подобное: жертва приучила его к большей своей сдержанности. Страдать, дрожать, бояться в тишине, хитроумно скрывать свои муки – таким было поведение пианиста с первых же дней его горестей. И он только что доказал истязателю свою слабость и покорность. Почему же вдруг он решился открыть тайну жене?.. Мы полагаем, что в этой мучительной крайности он уже не нашел в себе сил остаться один на один со своей бедой, что ему не хватило духу вступить на путь обмана, который открывало перед ним упорное молчание. Чтобы объяснить Розине исчезновение миллиона франков, ему, искреннему по натуре и жестоко страдавшему оттого, что приходилось держать все в секрете, пришлось бы возвести невероятное нагромождение лжи.

Словом, спустя полчаса Розина знала уже все тревоги, терзавшие мужа с момента выхода из клиники до только что пробившего страшного часа.

История была столь неожиданной, столь ошеломляющей, что молодая женщина сначала даже не нашлась что сказать. Но ее переполняла любовь, и все чувства уступили место безоговорочной преданности, которая в минуты опасности принимает форму страсти.

– Такие вот дела! – говорил Стефен. – Пришла беда, и виной тому моя скрытность. Мне следовало рассказать тебе все сразу, но я боялся этой гнусности; боялся сказать тебе: «У меня руки убийцы!»… Я не осмеливался даже к тебе прикасаться: эти мерзкие руки отталкивали меня от тебя. Мне казалось, что их плоть заражает мою, что моя кровь обретает в их сосудах склонность к убийству!

Розина взяла эти пресловутые, влажные руки в свои, красноречиво пожав их.

– Ты простишь меня, Розина? Я проявил недоверчивость и вот теперь вынужден говорить, когда уже слишком поздно, когда из-за меня мы оказались на грани погибели. Что я мог один против коварных происков моих врагов?..

– Ах, Стефен! Твое сердце бьется в моей груди – никогда в этом не сомневайся!.. Я прощу тебя с тем большей легкостью, что и сама, друг мой, не всегда была с тобой откровенна…

– Ты могла поступать так лишь ради моего блага! Тогда как я, Розина, обманывал тебя, даже… Ох! Простишь ли ты меня?.. Украшения… Украшения… это я взял их из сейфа!

– Ты?..

– Я. Понимаешь ли… Мои перстни, эти перстни, которые, как я знал, после катастрофы хранились у тебя… так вот, я сказал себе, что они слишком маленькие для моих новых пальцев, и собирался больше никогда не заговаривать о них с тобой… Но под каким предлогом я смог бы отказаться надеть их, пусть даже на секунду, в тот день, когда тебе пришла бы в голову мысль вернуть их мне? Их размер или мои увертки, одно или другое, вызвали бы у тебя подозрения!

Я решил расширить их втайне от тебя.

Для этого нужно было взять их из сейфа, а затем возвратить туда незаметно для тебя. Это было весьма затруднительно. Отсутствие перстней встревожило бы тебя, если бы ты вдруг открыла сейф. Уж лучше было забрать все его содержимое. Это бы отвлекло твое внимание от перстней. Ты бы подумала, что произошла кража.

И чтобы увести тебя еще дальше в сторону, чтобы придать этой краже вид вполне современного ограбления – притом что я не хотел повреждать сейф мнимым взломом, – я выдумал банду «инфракрасных» и левой рукой, более восстановившейся, чем рука правая, подписал ту визитку, которую ты обнаружила в сейфе на месте украшений!

Все прошло хорошо – по крайней мере, в том, что касалось кражи. Я все сделал, пока тебя не было. Украшения я спрятал в комнате рук, а перстни отнес к мастеру, который вернул мне их через пару дней уже расширенными.

Однако же ты обнаружила, что из сейфа было изъято его содержимое. Я это понял по твоему встревоженному взгляду. Ох! Меня терзала печаль! Видеть тебя такой расстроенной! Быть тому причиной! Как же я был несчастен! Не только из-за этого, но еще и от мысли, что я украл, что провернул эту кражу как профессиональный жулик, с порочной изощренностью; что банда «инфракрасных» была скорее внушением моих рук, нежели творением моего мозга и что в этом я показал себя не столько Орлаком, сколько Вассёром!

Как только мастер вернул мне перстни, я хотел как можно скорее положить украшения обратно в сейф и покончить с этой отвратительной комедией. То была болезнетворная, настойчивая необходимость. Отсрочка даже на сутки казалась мне невозможной.

К тому же я тщательнейшим образом все продумал и предвидел все препятствия. (Легкость и злонамеренность, с которой я все это проделывал, пугали меня!)

Не в силах откладывать эту операцию, я не стал ждать следующего дня, когда мог бы воспользоваться твоим отсутствием, и уже вечером…

Ты была в гостиной. Я расположился в комнате рук, у штепсельной розетки моих аппаратов, рядом с выключателем тока, позволявшим включать и выключать лампы нашей спальни, провода которых проходили тут.

Я вырубил ток, так что выключатели в спальне перестали работать.

Зная, что ты занята шитьем, я оставил электризатор включенным – его гудение перекрывало все прочие шумы и должно было убедить тебя в том, что я нахожусь в комнате рук. Затем, сняв тапочки и осторожно ступая по ковру, я добрался до шкафа с сейфами, неся с собой, в завязанном на узел носовом платке, украшения и визитку банды «инфракрасных».

Я взял ключ в тайнике письменного стола времен Директории, открыл шкаф и сейф для украшений. Но к несчастью, так уж вышло, что в этот момент…

– Боже! – воскликнула Розина. – Эта рука, схватившая меня… Теперь-то понятно, откуда в ней было столько силы!

– Прости меня! О, прости меня, Розина! То был единственный способ оставить тебя в неведении! Что бы сказал я, что бы сказала ты, если бы я попался?.. Я должен был довести свою затею до конца, закрыть сейф, вернуть ключ на место и выскользнуть без того, чтобы ты поняла, что именно делал «грабитель» и что этого «грабителя» зовут Стефен Орлак!..

О! Этот граммофон! С каким отвращением к себе самому я использовал его для того, чтобы прикрыть свой отход! С каким ужасом я восхищался тем, как хитро и ловко все проделано!.. Ты улыбаешься? До чего же ты добрая! Знала бы ты, дорогая, сколько раз я мысленно умолял тебя простить меня – я, поваливший тебя на пол, связавший, заткнувший тебе рот кляпом!..

Мне не терпелось как можно скорее выскочить из спальни, вернуться в комнату рук, включить свет и избавить тебя от пут!

Увы! Мои мучения на этом не закончились. Лгать, вечно лгать! И кого обманывать? Мою возлюбленную, мою жену, моего самого верного друга!.. Но я боялся, что ты станешь настаивать на том, чтобы сообщить о случившемся в полицию, и, когда, наоборот, увидел, что ты меня от этого отговариваешь, испытал немыслимое облегчение!..

Теперь ты знаешь все.

Но что это с тобой? Похоже, у тебя еще остаются какие-то сомнения… Клянусь тебе, Розина, мне нечего тебе больше сказать… Подожди, дай подумать… А! Вспомнил еще кое-что! Карточка банды «инфракрасных» в сейфе отца!

Сейчас расскажу!

В вечер убийства я помогал мсье Бретёю и мсье Пенги извлекать из сейфа документы и ценные вещи. Сам того не заметив, я оставил на слое пыли отпечатки пальцев – отпечатки Вассёра! И тут же мсье Куэнтр обнаружил их, посветив фонариком! Испугавшись, что правда бросится ему в глаза, я задумался над тем, как бы выкрутиться…

Пока мои спутники, стоя у сейфа, внимательно рассматривали отпечаток, я вытащил украдкой из бумажника визитку банды «инфракрасных» и, даже не оборачиваясь, сунул ее в верхнюю из лежавших на столе, позади меня, папок!

Я хотел лишь подкинуть следователям дополнительную загадку. Я никогда не видел почерка Вассёра, но знал, что левой рукой пишу, как он. Даже пишущую машинку я купил лишь потому, что устал от усердного переобучения моей правой руки и корявости тех букв, которые она выводила! Ведь дело было не только в том, что мне не нравился почерк моей левой руки, но и в том, что писать вот так, левой рукой, на публике, при тебе, было опасно. Разве тем самым я бы себя не выдал? Эта визитка была последней. Каллиграфическим почерком я надписал лишь три штуки. И только случайно – по недосмотру! – она все еще лежала в моем бумажнике!

Вот теперь я точно ничего от тебя не скрыл… Розина! Розина! О чем ты думаешь?

– А как же человек в белом, Стефен? Тот, что ехал с тобой в одном вагоне? Мертвец из искореженного вагона? Сар Мельхиор, наконец?

– Ну да, об этом человеке в белом ты мне уже говорила. И мсье де Крошан расспрашивал меня о Саре Мельхиоре. Так, значит, это одно и то же лицо?.. Клянусь тебе, я прежде никогда даже не слышал о нем!

– То есть в поезде, между Ниццей и Монжероном, между ним и тобой ничего не было?

– Абсолютно ничего! Должно быть, при крушении нас с ним бросило друг к другу, ведь вагон сложился «гармошкой».

Розина закрыла глаза и облегченно вздохнула, словно сбросив с себя последнюю давившую на нее тяжесть, и когда эти большие и чарующие глаза снова открылись, они выглядели благостной долиной. Но почти тотчас же лицо ее опять омрачилось, и она сказала:

– Да, многие загадки прояснились, Стефен. Но не все.

– Тем не менее теперь ты знаешь, чем я руководствовался, закрываясь в комнате рук. Я делал это для того, чтобы спокойно читать и перечитывать историю этого преступника, Вассёра; для того, чтобы изучать криминологию, хиромантию – ну и ерунда же эта хиромантия! Я смог убедиться в этом по моим рукам… по рукам Вассёра. Теперь я точно знаю, что не линиям ладони следует доверять, если хочешь узнать характер человека!

– Я вовсе не об этом хочу поговорить с тобой, Стефен. Настал мой черед откровенничать, так что слушай внимательно…

Сар Мельхиор представал передо мной – явно, неоспоримо – несколько раз, в самые критичные моменты этого злоключения: в Монжероне, позади носилок, на которых тебя несли; на улице Галилея, пока Серраль взвешивал твои шансы на жизнь и на смерть; на улице Гинемера, на двери, пробитой ножом; наконец, в нашей спальне, когда я обнаружила пропажу украшений.

Я уже молчу о его появлении на фотографии в рамке тетушки Моне, потому что эта милая шутка – определенно дело рук Режины. Я рассказывала ей об этих виде́ниях, и, судя по всему, эта предательница решила меня напугать; вероятно, она прознала о твоих намерениях, так как шпионила за тобой, и решила сделать так, чтобы появление этой фотографии, которой она обзавелась где-то, совпало по времени с возвращением в сейф украшений.

– Действительно, – сказал Стефен, – Вассёр на что-то подобное намекал.

– …Но остальные явления Сара необъяснимы! Это фантом, настоящий призрак. Однажды, когда я преисполнилась надежды и уже думала, что больше его не увижу, я назвала его Спектрофелесом! То была эфемерная тень, окаймленная светящейся аурой… Как ты можешь объяснить это?

– Это я объяснить не могу, друг мой. Остается предположить, что это какой-то трюк из тех, что сопровождали наши несчастья, какая-то фантасмагория, способная тебя напугать. Ты же знаешь, что я не верю в духов…

Однако же, в своем смятении, я пожелал узнать, что скрывает в себе спиритизм и может ли заговорить умерший Вассёр… Но два сеанса с мсье де Крошаном меня успокоили. Души не возвращаются. Все это – не более чем иллюзия. Роль духа играет подсознание заклинателя. Таким образом, спирит, как я тебе уже говорил, беседует с самим собой. И доказывает это тот факт, что Вассёр жив, а также то, что его имя я тем не менее чуть не произнес в начале нашего первого сеанса, с картиной, и в начале второго, с манекеном! Дело в том, что я полагал его мертвым, и мое подсознание шепнуло мне его имя якобы как имя мертвеца, который хотел, чтобы его услышали. К счастью, я был настороже. Я не пожелал произносить это имя, которое вполне могло навести на кое-какие подозрения мсье де Крошана, стреляного воробья, быть может даже увлеченного своей наукой, но, скорее всего, относившегося к ней с недоверием и прекрасно понимавшего, какую роль играет в беседах с говорящими столами подсознание – даже если этими столами, если можно так выразиться, являются картины или манекены! Быть может, на худой конец, он и заметил, что я жульничаю, но, так или иначе, он свел все к своим двум отрицаниям.

«Вот как! – подумала Розина. – Два отрицания дают утверждение! Именно эти-то два отрицания и направили шевалье на путь истины! В первый раз он понял, что Стефен отказывается произносить имя мертвеца. Во второй раз – при помощи какого-то другого указания (например, совпадения даты монжеронской катастрофы и казни Вассёра), а также опираясь на тот факт, что из всех убийц Стефен именно его обошел молчанием! То же самое ему подтвердил бы Серраль, если бы смерть не прибрала нашего шевалье к себе вместе с его открытиями! Хитрец! Он прекрасно знал, что первое же имя, которое придет Стефену на ум, будет то, которое его беспрестанно преследует, и, возможно, надеялся, что его ученик растеряется и случайно произнесет это имя вслух!..»

– Спектрофелес!.. – задумчиво продолжил Стефен. – Что же это за призрак? Если подумать, можем ли мы обвинять наших преследователей в том, что они внезапно возникли перед тобой через несколько минут после катастрофы, через несколько секунд после того, как ты обнаружила Мельхиора Шапло, погибшего рядом со мной, и через час после моего прибытия в клинику?..

Как может быть Вассёр и его сообщник причастны к твоему второму видению этого призрака, появившегося перед тобой в зале ожидания клиники? В ту ночь Вассёр еще был жив, его со мной ничто еще не связывало! Его сообщник, ассистент Серраля, только-только впервые меня увидел, на смотровом столе; а быть может, он и вовсе увидел меня лишь на следующий день…

Наконец, на улице Гинемера я не заметил на двери никаких привидений!..

Тут я уже ничего не понимаю. Нужно бы мысленно пересмотреть события, отметить совпадения этих виде́ний с известными нам фактами…

– О! – воскликнула Розина. – Совпадения! Они слишком часто обманывают. Истинная взаимосвязь открывается лишь потом, задним числом, когда уже видна вся картина.

Откуда мне было знать, после твоего возвращения на улицу Гинемера, что улучшение твоего здоровья вызвано лишь прекращением травли, которая стала невозможной из-за некоторых препятствий и честности наших слуг?

Откуда мне было знать, позднее, что ухудшение твоего состояния вызвано появлением этой Режины Жюбес, а вовсе не – как я тогда полагала – сменой квартиры, к чему тебя подтолкнули, или этими перстнями, которые ты снова начал носить и которые вернулись к тебе уж и не знаю откуда?.. Но я ничего этого не видела! Я и представить себе не могла, что это она, эта маленькая смуглянка, втыкает в дверь окровавленные ножи, всюду подкладывает устрашающие послания, читает наши письма и следит за нами, мерзавка!

Тебе всегда виден лишь небольшой фрагмент того, что, как ты полагаешь, известно тебе во всех деталях… Что уж тогда говорить о том, что тебе – предположительно – известно лишь отчасти!.. Скажем, пока я ждала тебя тогда, шестнадцатого декабря, на вокзале PLM, у меня были мрачные предчувствия. Так вот, знаешь, что это были за предчувствия? Я поняла это только сегодня. Я тогда прочла в «Пти паризьен», что через пару дней Вассёра, вероятно, гильотинируют. Подобные вещи вызывают у меня отвращение. Я и думать об этом забыла, заметь! Но мое подсознание, как ты говоришь, этого не забывало! Мне было не по себе, и после катастрофы я сказала себе: «Так я и знала!»

Нет-нет, душа моя, давай оставим совпадения в покое!

Это ведь одно из этих совпадений заставило меня усмотреть цифру «десять» в знаке «X» окровавленных ножей, тогда как этот знак «X» в конечном счете оказался и не цифрой, и даже не буквой…

А когда я обнаружила пустым сейф для украшений, знаешь, что я сказала себе? «Нельзя объяснить случайностью совпадение столь вредоносное». Ибо это случилось именно в тот момент, когда я подумывала продать мои украшения. Тем не менее одному лишь Богу известно, почему случай выбрал для этого именно тот день и тот час.

Ах! Тогда ведь у нас не было пяти миллионов!

– Да и сейчас у нас их останется только четыре, – заметил Стефен.

– Как!.. Ты хочешь заплатить? Подчиниться этому человеку?

– Я полностью в его власти.

– Это мы еще посмотрим!.. Да, он и его сообщник – или сообщники, – конечно, не дети! Они загнали тебя в тупик, и теперь, после убийства рантье, активы которого состояли из недвижимого имущества и ценных бумаг, погребенных в подвалах какого-то банка, для них, разумеется, нет хода более тонкого, чем запугать наследника и заставить его передать им миллион в тысячефранковых банкнотах! Но ты уверен, что не хочешь сдать этих шантажистов полиции? Ты одержим, Стефен, тебя словно кто-то сглазил. Сделай над собой усилие! Соберись!

– Сдать их? Но их не арестуют. Они сами сдадут меня, прежде чем испариться. Я останусь один, и против меня будут все улики… В отсутствие Вассёра, ввиду невозможности провести очную ставку, увидеть его, опознать, кто поверит в то, что он жив? Свидетели его «склеивания» – с ним заодно и, вероятно, недосягаемы! Никто мне не поверит, если я заявлю, что моего отца и шевалье убил воскресший Вассёр!

– Но ведь эти люди хотят денег, а не твоей погибели!

– Если они не получат денег, то погубят меня, отомстив мне!

– Хм… Вот что: давай рассуждать здраво, хорошо? Или ты платишь, или не платишь. Если ты им заплатишь, если послезавтра ты передашь Вассёру требуемый миллион, как думаешь, что случится?

Шантажист никогда не удовлетворится. Через полгода, угрожая все тем же, он потребует от тебя еще миллион. Через год – еще один. Через пару лет ты останешься без единого су. И тогда кто знает, что он прикажет тебе совершить в качестве платы за свое молчание? Ибо он может шантажировать тебя до конца жизни: речь не идет о каком-то компрометирующем предмете, который нужно вернуть, тем самым лишив вымогателя власти. Как бы ты ни осыпа́л его золотом, он всегда будет оставаться опасным; и, пока не истечет срок давности этих преступлений, ты будешь влачить самое жалкое существование, чувствуя себя слугой, чуть ли не рабом, почти уже на эшафоте! Не говоря о том, что и истечение срока давности мало что даст. Даже когда человек не понес наказания, но был изобличен в отцеубийстве, он для всех – законченный негодяй. И если по истечении нескольких месяцев или нескольких лет ты решишь сбросить с себя ярмо и с запозданием донести на Вассёра, только представь, как ты пожалеешь о потерянном времени, выброшенных на ветер деньгах, лишних страданиях!

Но думаешь, Вассёр позволит тебе зайти так далеко? Он будет постоянно за тобой следить. При малейшем намеке на бунт, при первом же внешнем признаке утомления или просто когда ты окажешься на мели, он тебя устранит! Разве не ты один – как кажется ему и его дружкам-сообщникам – знаешь тайну его жизни?

– Да, так и есть, – сказал Стефен.

– А теперь представим, что ты не заплатишь и сейчас же донесешь на Вассёра. В таком случае либо он ускользнет от полиции, либо полиция его арестует.

Если он ускользнет, у тебя возникнут проблемы. Чтобы добиться ордера на его арест, тебе придется рассказать органам правосудия все; тайна твоих рук станет известна, и, даже если жизнь Вассёра осложнится, тебе будет нелегко оправдаться. Тебя примут за лжеца или же за безумца. Серраль, освобожденный от профессиональной тайны, подтвердит трансплантацию рук, но он не знает, что стало с телом Вассёра. Это тело было предназначено для того, чтобы распасться на мелкие куски под скальпелем его учеников; профессор отдал его одному из своих ассистентов, и исчезновение этого ассистента, а возможно, и нескольких других не докажет воскрешения Вассёра. Наверняка будет известно лишь одно: что отпечатки твоих пальцев идентичны отпечаткам на ноже.

Но если Вассёру не удастся ускользнуть, если послезавтра утром, на назначенном им месте, его арестуют, все изменится!

– Ты думаешь? – возразил Стефен. – Даже если я в его присутствии заявлю, что роковые отпечатки оставлены не моими руками, судья лишь пожмет плечами.

– Ты же говорил, что Вассёр принесет эту специально изготовленную перчатку, перчатку-«обманку».

– А если не принесет?

– Я – тебе, ты – мне!..

– Он может отказаться. Он ничего мне на сей счет не ответил. Он и так меня крепко держит!

– Нет! Это ты его держишь, потому что он полагает, что держит тебя, потому что он убежден, что ты теперь лишь машина, ключ от которой находится у него, тогда как на самом деле он теперь – никто, а нас – двое! Ты только подумай, как этот человек упивается своей властью. Триумф над тобой его ослепляет! Назначенная тебе встреча прекрасно это доказывает. Он даже в мыслях не допускает, что ты можешь его ослушаться.

– А если придет не он?

– Он придет сам. Все на это указывает, и прежде всего – его самонадеянность.

– Хм… Ну, допустим. Допустим, что он придет, его арестуют, но перчатки при нем не окажется. Что дальше?

Не забывай: в убийстве мсье де Крошана он, по его словам, может навести подозрение на меня с помощью сфабрикованных им писем. Если подумать, то в день первого убийства я держал в своих руках руки манекена. Куэнтр ничего не сказал, но он мог найти на этих деревянных руках те же отпечатки пальцев, что и на ноже! Этого вполне достаточно, чтобы заподозрить меня в том, что еще до преступления я демонстрировал убийце шевалье эту вероломную мизансцену!..

Что касается второго убийства, то тут я – увы! – не вижу ни малейшей лазейки!

Этот Вассёр – человек безжалостный! Впрочем, это заметно по его лицу.

– Как он выглядит?

– Блондин, черноглазый и смуглолицый. Смотрит на тебя словно хищный орел. У него повадки ремесленника, мнящего себя артистом. Но вот его речь сбивает с толку: она неровная – то малограмотная, то почти изысканная. Жаргонизмы в ней перемежаются заумными техническими терминами. Похоже, этот человек знает понемногу обо всем. Он с тобой то на «ты», то на «вы». Уверен в себе. Жуткий тип.

– Мы обязаны, просто обязаны сдать его полиции! – воскликнула Розина. – Правда должна восторжествовать! Пусть его арестуют! Нельзя же допустить, чтобы жертву покарали, в то время как виновный останется на свободе!.. Доверься мне, Стефен! Пусть я и не способна сейчас сохранять спокойствие, рассудок подсказывает мне, что мы должны заявить на этого человека!

– И признать мое бессилие? Объявить всем, что у Стефена Орлака – руки убийцы, как у царя Мидаса были уши осла? Стать совершеннейшим посмешищем?

– Не думаю, что это выйдет наружу. Но даже если об этом узнают, разве так будет не лучше, чем прозябать в вечном страхе, с ножом у горла и зависшим над головой лезвием гильотины? Наконец, разве не наш долг – привлечь к ответственности убийцу твоего отца и нашего старого друга, наказать этого мучителя, который давно уже тебя преследует, этого шантажиста, который хочет выманить у тебя деньги, да что там! – опасного убийцу, который уже совершил несколько жутких злодеяний и может совершить другие, человека, который так и не поплатился за свои преступления?.. Кто он такой, этот Вассёр? Смертник, лишь по воле случая не отправившийся на тот свет! Его голова лишь чудом не угодила в корзину с опилками![100] Его свобода, его жизнь незаконны! Его существование – пощечина правосудию! Оно оскорбляет общество! Оно оскорбляет даже здравый смысл…

Розина резко остановилась и принялась лихорадочно размышлять. Мысленно она ставила себя вне событий. Она «поднималась к Сириусу», пытаясь смотреть на факты свежим, беспристрастным взглядом. Затем она опустила глаза на Стефена.

Он выглядел бледным и изнуренным, что было вполне естественным. Со дня монжеронской катастрофы он страдал как про́клятый. Одни после подобных злоключений делались седыми, другие – немыми или заикающимися, третьи – уродливыми и безобразными, четвертые и вовсе лишались жизни. Она чувствовала, что он утратил волю, стал не уверен в себе. Еще с четверть часа тому назад, слушая его рассказ, она поражалась тому, какие уловки выдумывало его безудержное воображение, чтобы скрыть размер рук, которые стали больше, чем были. К чему было соскребать номер с перчаток? Зачем понадобилось расширять перстни и красть для этого украшения? Припухшие руки и деформированные пальцы вполне можно было объяснить ранами, надрезами и шрамами!.. Но сколько же потрясений пришлось пережить с тех пор Стефену: эти записки, эти преступления, эти подозрения, которые крутились в его голове!..

Она сказала:

– Предоставь это дело мне, ладно? Есть у меня одна мысль. Я все беру на себя. Но мне нужны будут советы. Советы человека, заслуживающего доверия. О том, чтобы попросить помощи у какого-нибудь судьи или прокурора, не может быть и речи – это было бы сродни доносу. Есть у меня один знакомый, который вполне подходит на роль советчика. Это человек, для которого в деле правосудия нет секретов, и, однако же, он – не должностное лицо. Наша дружба станет залогом его молчания. Я сейчас говорю о мсье Бретёе, судебном репортере. Ты согласен передать мне бразды правления?

Уже едва держась на ногах от усталости, Стефен лишь махнул рукой:

– Ох! С радостью!

Молодая женщина продолжила обдумывать ситуацию. Она поглаживала розовым пальчиком мягкий пурпур своих губ, и в ее бездонных глазах сверкал тот же огонь, который она видела во взгляде шевалье де Крошана в вечер его смерти.

Глава 12

В Консьержери

Мадам Орлак, знавшая цену времени и не пренебрегавшая приятностями, которые дает богатство, еще до переезда в собственный дом вновь обзавелась автомобилем и телефоном.

Я ужинал, когда зазвонил мой аппарат.

– Алло!.. Мсье Бретёй?.. Это госпожа Орлак.

– К вашим услугам, мадам.

– Не произносите моего имени, если вы не один.

– Хорошо. Я один. Чем могу вам помочь?

– Мне нужно увидеться с вами как можно скорее – тайно. Возможно, на улице за мной будут следить; это маловероятно, но все же возможно. Как поступим? Встретимся этой ночью?

– Нет. Если за вами следят, ночная вылазка вас непременно выдаст, да и потом, ночью, на пустынных улицах, следить куда проще. Приходите, наоборот, в светлое время суток, завтра утром, когда служащие отправляются на работу, а женщины идут на рынок; воспользуйтесь суматохой.

– Хорошо. Могу я увидеться с вами не у вас дома, а где-нибудь в другом месте?.. Кстати, мне нужно сделать кое-какие покупки. Режина сбежала, так что выход будет вполне оправдан.

– Замечательно. Тогда, может, в полдевятого?.. Где бы, черт возьми, мне вас подождать?.. Пытаюсь подобрать место, которое не вызовет ни малейших подозрений… Кто ваш кутюрье?

– Алексис, с улицы Мира.

– Вы найдете меня у него. На всякий случай условимся так: я буду ваш поверенный, которому вы должны дать какие-то указания.

– Как по-вашему, мне следует взять авто?

– Не имеет значения. Но вот еще что: за вашим мужем тоже следят?

– Если будет слежка за мной, то и за ним, конечно же.

– А он знает о нашей встрече?

– Конечно!

– Тогда пусть утром выходит чуть раньше вас и немного прогуляется. Ему это пойдет на пользу, а если за ним следят, то это отвлечет одного из ваших филеров.

Я услышал переливчатый смех, несколько натужный, и разговор закончился пожеланиями доброго вечера.

Учитывая мертвый сезон и не вполне обычный для великого кутюрье час, я нашел в салонах Алексиса лишь двух или трех продавщиц, едва успевших снять шляпки. Полагаю, их не провела наша комедия, да и помощница старшей продавщицы, исполнявшая ее обязанности, вероятно, решила, что в будуаре уединилась влюбленная парочка… Впрочем, это было не важно. Главное для дома моды мсье Алексиса заключалось в том, что клиентка намеревалась заказать два траурных платья. Для нас же главным было то, что мы могли свободно поговорить.

Когда мадам Орлак в мельчайших подробностях изложила мне всю историю Стефена – уже прояснившиеся загадки и те, которые еще только предстояло прояснить, – а затем обосновала свое мнение относительно того, какое решение следует принять, мне оставалось лишь согласиться с ее весьма разумными доводами и признать, что преследователя ее супруга на следующее утро нужно будет непременно арестовать на улице Сент-Андре-дез-Ар – если, конечно, он явится на назначенную встречу!

Отложив на потом изъявления восхищения ее здравомыслием, я набросал план действий.

– Необходимо, чтобы ваш муж, – сказал я мадам Орлак, – дал показания уже сегодня. Я попрошу собраться во Дворце правосудия нескольких персон, чье содействие и личное присутствие представляется мне необходимым. Ваш муж выступит перед ними, после чего будет выписан ордер на арест. Я достаточно хорошо знаю принятые во Дворце порядки, так что сам позабочусь о том, чтобы все были в сборе в назначенное время. Приходите оба к трем часам пополудни. Но нужно будет как-то избежать слежки, объектом которой вы, быть может, являетесь. Необходимо сбить со следа как возможных преследователей, так и их сообщников, которые могут нести вахту у кабинета мсье Буркрена… С другой стороны, если за вашим мужем наблюдают, будет нелишним показать этим аргусам[101], что он заходил к банкиру: пусть думают, что он все же отправился снимать миллион… Какой у вас банк?

– «Лионский кредит».

– Центральное отделение?

– Да.

– Великолепно. Слушайте и запоминайте: в полтретьего вы оба заедете на авто в «Лионский кредит». У Стефена будет с собой портфель. Остановитесь перед парадным входом, на Итальянском бульваре. Автомобиль останется ждать вас там. Вы побродите немного по различным этажам банка, а затем выйдете через черный ход на улицу Шуазёль, где сядете в нанятое мною такси. Это такси доставит вас на набережную Орлож, к дверям Консьержери. Там я буду вас ждать, после чего проведу в один знакомый мне зал, где мы окажемся вдали от посторонних глаз.

– В тюрьме? Да моего бедного Стефена удар хватит!

– Чего же вы хотите? Не могу же я организовать вам встречу с господами Буркреном и Ламбером-Гонда в ресторане «У Максима» или в гостинице «Мажестик»! Консьержери сообщается с Дворцом правосудия; эти господа придут оттуда – это удобно и благоразумно. Но я продолжу… После того как Стефен даст показания, вы, опять же на такси, вернетесь в «Лионский кредит» – машина высадит вас на улице Шуазёль. Затем вы снова пройдете по лабиринтам банка и возвратитесь к себе уже на вашем автомобиле якобы с миллионом франков.

– Нужно будет набить портфель старыми газетами.

– Это лишнее. Миллион тысячефранковыми банкнотами занимает не больше места, чем «Три мушкетера».

– Сколько времени займет дача показаний?

– Столько же, сколько потребовалось бы на получение миллиона в «Лионском кредите». Ну как, вы все запомнили?.. Тогда на этом мы расстаемся. Я выйду отсюда после вас, но мне нельзя терять ни минуты.

Мадам Орлак протянула мне руку, которую я поцеловал. Вслед за любезной помощницей старшей продавщицы мы вместе спустились по лестнице. Затем я позволил мадам Орлак выйти первой и, изображая поверенного, запоминающего полученные распоряжения, в темпе походного марша досчитал до тысячи, после чего тоже переступил порог дома моды мсье Алексиса.

Редакция моей газеты располагалась в том же квартале. Я тотчас же отправился туда и по прибытии стал звонить по телефону.

* * *

Зал, который я позволил себе выбрать для заслушивания показаний Стефена Орлака, находился в самом сердце старой парижской тюрьмы.

Из мебели там был лишь стол и несколько стульев.

Когда я ввел в зал мсье и мадам Орлак, там нас уже ждали четверо мужчин. В коридоре остались охранники и работник антропометрической службы.

Я мысленно провел перекличку: заместитель генерального прокурора Ламбер-Гонда, секретарь суда, Куэнтр и пожилой доктор Фруардэ, судмедэксперт.

Двое отсутствовали. Один не придет – меня об этом предупредили. Другой славился своей непунктуальностью, и, когда мы вошли, мсье Ламбер-Гонда в шутку заметил: если верно, что точность – вежливость королей, то мсье Буркрен, этот малотрю́́[102], ни за что бы не сумел увенчать себя короной; из чего следует, весело добавил он, что мсье Буркрен по природе своей не способен свертываться калачиком на троне и размахивать скипетром.

Стефен – следует ли об этом упоминать? – был бледен и встревожен, поскольку не испытывал уверенности в исходе его дела.

Тем не менее до сих пор все шло именно так, как я и предвидел. Под проливным дождем у дверей Консьержери мадам и мсье Орлака ожидало такси, тогда как у входа в банк «Лионский кредит» их ждал собственный лимузин.

Нам оставалось лишь проявить терпение и мысленно молить Бога о том, чтобы господин Буркрен не слишком уж упорствовал в своей отнюдь не королевской привычке.

Собранные мною – разумеется, с согласия мсье Буркрена – чиновники не догадывались о важности этой срочной встречи. Они знали лишь, что им предстоит выслушать «интересные показания», и потому каждый пока что занимал себя чем мог.

Через зарешеченное окно, выходившее во внутренний двор, в этот судебный кабинет пробивался унылый дневной свет; по стеклу ручьями стекала вода, сгоняемая порывами ветра. Настроение мсье Куэнтра, его надменный и печальный вид, его молчание пребывали в полной гармонии с погодой. Когда мы вошли, он приветствовал нас чуть ли не сердито, лишь слегка привстав, и посмотрел далеко не любезно.

В его оправдание я должен сказать, что обстоятельства и не предполагали почтительных светских поклонов, и мсье Ламбер-Гонда четко дал нам это понять, вполголоса возобновив с доктором Фруардэ прерванный разговор.

Секретарь суда разглядывал свои ногти. Куэнтр окинул Стефена тем взглядом, какой бывает у рычащих собак (неужели в нем снова вспыхнули изначальные подозрения?). Между завываниями бури было слышно лишь оживленное перешептывание заместителя генпрокурора с судмедэкспертом.

Несмотря на то что они старались не произносить имен, я понял, что речь идет об убийствах на улице Асса.

Доктор Фруардэ уже произвел вскрытие.

– Нет, – говорил он, – ни малейших следов – ни внешних, ни внутренних. Я было решил, что обнаружил под ногтем у первого убитого волосок… Черный волосок. Но это оказался волосок медвежьей шерсти.

– А… а в глазах? – с кисло-сладкой миной поинтересовался заместитель генпрокурора.

– В глазах я тоже ничего не нашел, – порывисто ответил доктор. – О! Не буду скрывать: глаза я осмотрел очень внимательно… Я и сейчас, основываясь на многочисленных наблюдениях, полагаю, что убитый не может сохранить на своей сетчатке «сфотографированное» изображение того, что он видел перед смертью. На мой взгляд, это всего лишь легенда. Но я всегда, пусть я прослыву из-за этого старой калошей, проверяю это самым тщательным образом, ибо эта легенда основывается на теории ското́м, а это уже – из области науки.

– Скотом? – переспросил мсье Ламбер-Гонда.

– Да, ското́м – небольших темных пятен, силуэтов, остающихся на сетчатке после созерцания очень яркого света. Помните стихи Ростана:

Ты знаешь, если мы на солнце поглядим,

То алые кружки нам кажутся повсюду…[103]

Вот только рифма обманула поэта: кружки вовсе не алые, а темные – этот феномен особенно заметен, когда наблюдаешь его на белом фоне. Ското́мы лишь окружены ярким гало, слегка выступающим за их края. Это, можно сказать, негативы.

– Откуда они берутся?

– Как вы знаете, ви́дение – есть не что иное, как последовательность фотографий. Глаз – это фотографическая камера, сетчатка – чувствительная пластина, а зрительный пурпур покрывает ее солями, которые расщепляет свет. Обычно пурпур почти мгновенно восстанавливается, чтобы каждая фотография стиралась сразу же после того, как была сделана. Но если вы окажетесь столь неблагоразумны, что будете долго смотреть на какую-нибудь сияющую точку, или ваш взгляд упадет на какой-нибудь ослепительный предмет, обновление пурпура, слишком глубоко впечатленного, сильно замедлится, и порой неизгладимая «картинка» производит на него такой эффект, что надежды на излечение уже не остается.

– Это весьма занятно!

– Смерть, останавливая все функции, завершает всю регенерацию. Представьте, что человек умрет прежде, чем его зрительный пурпур избавится от скотомы; если эта скотома воспроизведет контуры его убийцы (предположим, что эти контуры были сияющими), не будет ли это фактом, подтверждающим нашу легенду?

– Действительно.

– Да, но от этого факта до того, чтобы скотому можно было увидеть извне, под лупой судмедэксперта, – путь не близкий! И если я и изучаю эту проблему, если я и провожу кое-какие эксперименты, то, уж поверьте мне, только подспудно, иначе большинство коллег подняло бы меня на смех!.. Просто запомните то, что я вам сказал о скотомах; и знайте, что в глазах второго убитого не было – увы! – ничего похожего на вооруженную ножом руку. И однако же, это фосфоресцирующее привидение, в полнейшей темноте, о котором говорили медиумы… это светящееся тело, вставшее перед глазами жертвы за мгновение до ее смерти… Хм! Странное обстоятельство…

Доктор уже не думал о тех, кто его слушал.

И тут он увидел, к своему глубочайшему удивлению, как к нему подошла мадам Орлак.

– Доктор, – сказала она, – позвольте мне задать вам один вопрос. Вы не думаете, что на устойчивость скотомы может как-то влиять внезапный испуг? Как по-вашему, скотома, возникшая в результате внезапного появления перед глазами… какого-нибудь ослепительного предмета, способна исчезать и возвращаться? Может ли она, исчезнув, снова появляться в определенные моменты, под воздействием какой-нибудь сильной эмоции?..

– Я так не думаю, мадам, – ответил доктор Фруардэ самым любезным тоном. – Прерывистая скотома… это представляется мне нелепым на первый взгляд. Но… но я здесь основываюсь на обычных фактах, органах и темпераментах, а всегда нужно оставлять место исключению. Я не смог бы, к примеру, считать обыкновенными глазами те исключительные глаза, которые изволят смотреть на меня в данный момент… Простите старого практика, который столь легко прочитал вашу мысль. Но старый практик является еще к тому же и старым ценителем красоты, и он говорит вам: «Мадам, не пытайтесь постичь органическую причину вашей привлекательности. Не просите науку трансформировать невыразимое очарование ваших больших глаз в патологическую аномалию. Не углубляйте гиперестезию, оставьте в покое функциональные расстройства. Врачам не свойственна галантность; для них любое исключение, даже прелестное, является врожденным уродством. Когда у женщины такие глаза, как у вас, их просто следует сохранить. Объяснить их – значило бы их обезоружить. Если правосудие в этом не заинтересовано, кто простил бы нам подобное святотатство?»

Розина, очаровательная в своем замешательстве, взглянула на меня, затем многозначительно посмотрела на Стефена.

Красавица прекрасно знала, что в ее глазах заключено необычайное очарование, и она больше других желала сохранить этот ценный дар.

Я обещал себе никогда больше не заговаривать с ней снова о Спектрофелесе. Тем не менее я был рад видеть, что она успокоилась относительно этого призрака, который возникал не перед ней, а в ней; этой тени, являвшейся не причиной ее волнений, но их мгновенным эффектом, – словом, относительно этого фантома, который был всего лишь скотомой!

Розина безрассудно смотрела на поток яркого света. Проницательность старого доктора смутила ее, но тут – как нельзя кстати – появился мсье Буркрен, и к ней вернулось прежнее хладнокровие.

Чувствуя вину за опоздание, он прятал свое раздражение под маской непринужденности, и его тучные телеса подрагивали и колыхались. Дородный и румяный, он продвигался небольшими шажочками, выпячивая зад, наклонив голову к плечу, подняв толстую белую руку к щеке в позе, преисполненной елейности и жеманства.

Устроившись наконец за столом, он предложил Стефену дать показания.

Тот подчинился и, потупившись, словно обращался к своему галстуку, выложил всю историю своих рук.

Можете сами представить себе удивление слушателей. Но мсье Буркрен вяло покачал головой, словно гротескный китайский болванчик.

– Послушайте, мсье Орлак, – сказал он, глядя на меня, чтобы дать мне понять, что на самом деле он разговаривает со мной. – Послушайте, мсье Орлак, я тоже человек образованный, насколько мне известно. Вы читали Жерара де Нерваля и Эдмона Абу: этот сон вам подсказали «Заколдованная рука» и «Нос некоего нотариуса»; а затем вы вспомнили про Шарля Нодье, который утверждал, что был гильотинирован в эпоху Террора… Она занятная, эта ваша сказка, но – черт возьми! – не более, чем «Кот в сапогах» или «Синяя птица»[104]. Все это какая-то абракадабра, только и всего!

Он раздраженно махнул рукой и вперил в меня укоризненный взгляд.

– Простите! – сказал я, вставая. – Но, несмотря на отсутствие профессора Серраля, который на несколько дней отбыл в Америку и которого, по моему убеждению, вам следовало бы выслушать, мы можем провести идентификацию рук мсье Стефена Орлака и убедиться в том, что это – руки Вассёра… Мсье Куэнтр, вы ведь знали Вассёра. Не соизволите подойти?

Куэнтр, чрезвычайно взволнованный, повиновался, и Стефен протянул ему свои руки.

– Мне кажется, я действительно узнаю́ их… Но поручиться не могу… – сказал инспектор спустя какое-то время. – Дело Вассёра было закрыто несколько месяцев тому назад… На руки обвиняемого я не обращал особого внимания, так как был сосредоточен лишь на сравнении отпечатков пальцев… Да и потом, мсье Орлак подверг свои руки такому количеству процедур, если можно так выразиться…

– Ладно, – сказал я. – Но уж мсье Бертильон[105], пусть он и на том свете, думаю, все же просветит нас на сей счет.

Тут я попросил разрешения ввести работника антропометрической службы.

У него был с собой небольшой сверток, который он принялся разворачивать.

– Нам нужна карточка с данными о внешности Вассёра! – сказал я ему. – И прошу вас, снимите отпечатки пальцев вот этого мсье.

Он положил карточку перед магистратами. Стефен, по его просьбе, снял плащ, пиджак, закатал рукава рубашки, затем, нажав кончиками пальцев на подушечку, пропитанную черными чернилами, отпечатал их следы прямо посреди чистого листа.

– А теперь измерьте его пальцы! – потребовал я.

Служащий уложил кисти рук ладонями книзу и произвел измерение при помощи соответствующего антропометра.

Отпечатки пальцев и цифры сравнили. На лице мсье Буркрена отразилось изумление.

Между тем доктор Фруардэ, уступив моей просьбе, начал внимательно осматривать руки Стефена и особенно сеть шрамов, опоясывавшую предплечья в нескольких сантиметрах от запястий.

– Ну что? – спросил я у него.

– Не могу сказать обратного, – заявил ученый. – Как видите, я в замешательстве. Словно угодил в двухтысячный год – разве что это какое-то мошенничество… Но если речь идет о Серрале, ни слово «мошенничество», ни уж тем более слово «невозможно» звучать не должны.

– Остается лишь выяснить, – холодно произнес заместитель генпрокурора, – действительно ли эти шрамы были оставлены профессором Серралем.

– Мадам Орлак, – сказал мсье Буркрен, раскручивая невидимый серпантин, – вы когда-нибудь говорили с профессором Серралем о руках вашего мужа?

– Я прекрасно помню наши разговоры, – ответила Розина. – Но меня тогда беспокоили вовсе не руки моего мужа. Я расспрашивала профессора Серраля только об операции на голове, так что он не оказывался в положении, когда вынужден был бы солгать ради сохранения профессиональной тайны.

– В итоге, – заключил мсье Ламбер-Гонда, – мы имеем доказательства, что у мсье Стефена Орлака сейчас руки Вассёра – или же руки, на удивление похожие на руки Вассёра, – и что их отпечатки находятся на ноже, которым было совершено убийство. Вот так-то. И что теперь?.. А теперь нам нужно доказать: primo – что Вассёр жив; secundo – что именно он и есть убийца!

Мы увидели, как Стефен затрепетал, словно белье на ветру. Он все рассказал. Жребий был брошен. Если только Серраль не сможет представить какое-то новое доказательство, теперь его жизнь зависела от ареста преступника!

– Прочтите вот это, – сказал я магистратам.

То был отрывок из протокола казни, сообщающий, что тело Вассёра было передано профессору Серралю в целях аутопсии, препарирования и опытов.

– Это лишь начальная часть доказательства, – заметил мсье Буркрен. – Какой вы из этого делаете вывод? Что была произведена трансплантация рук? Возможно, так как профессор Серраль, чтобы затребовать труп, должен был иметь какой-то мотив подобного рода. Впрочем, через пару дней он и сам нам это скажет. Но «склеивание» казненного? Вздор! Да и в отношении этого профессор не сможет дать никаких показаний, потому что, по вашим же собственным словам, он не принимал никакого участия в этой… в этой невероятной операции!.. Могу поспорить с вами на два су, что Вассёр как был мертвецом, так и остался и что в расставленные вами сети никто не угодит!.. – И он добавил жестким тоном: – Полноте, мсье Бретёй, есть же какие-то границы, черт возьми! Кому вы хотите скормить подобную чепуху? Честное слово! Вы принимаете нас… уж и не знаю за кого!

Я посмотрел ему прямо в глаза, словно пытаясь его загипнотизировать:

– И все же выдайте ордер на арест!

– На арест – кого? Вассёра? Да вы сошли с ума! Выписать ордер на арест человека, который был обезглавлен! Мне уж тогда лучше сразу подать в отставку!

– Вот что, господин судья, – с чуть ли не театральной решимостью вмешался в наш спор Куэнтр. – Имя можете в ордер не вписывать, если это вас беспокоит. Но сам документ подпишите! И дайте мне карт-бланш.

Поведение инспектора привело в оцепенение всех свидетелей этой драматичной сцены. Глаза его в буквальном смысле метали молнии, лицо озарилось внезапным вдохновением, и, обращаясь к Стефену, он пылко сказал:

– Повторите-ка мне описание Вассёра, не думая о его идентификационной карте (вы ведь говорите, он отрастил бороду, да и, черт возьми, он, вероятно, постарел, пока был женат на Вдове![106] Да и потом, эти карты никогда не бывают полными). Итак: смуглолицый, черные глаза, большой тонкий нос, родинка на правой ноздре… Судя по акценту, скорее всего, южанин? Постоянно шмыгает носом? Раскатывает «р»? Зубы очень короткие и очень белые?..

– Совершенно верно.

Куэнтр рассмеялся счастливым смехом:

– Вашу руку, мсье Орлак! Я должен пожать вам руку!

– Ах! – воскликнул Стефен, возвращаясь к жизни. – С превеликим удовольствием! Но увы! Вы сейчас пожимаете вовсе не мои руки…

– Это не важно! Зато я пожимаю их от всего сердца – да, мсье, да! Вы уж простите за выражение – славный и честный парень! Да, от всего сердца и с радостью! Потому что в жизни, видите ли, мы все порой ошибаемся и заблуждаемся. И если уж можно исправить ошибку, отомстить, оправдать… понимаете… как бы это сказать… это идет только во благо!

– Держите! Вот он, ваш ордер! – сказал мсье Буркрен, размахивавший листком бумаги, словно кадилом.

– Спасибо, мсье. А вам, мсье Орлак, сейчас еще раз придется дать мне все необходимые указания для того, чтобы мы не упустили вашего злодея. Я его знаю. Он непременно придет на встречу. Этот тип слишком самоуверен! Считает себя гением! Ну погоди немного, гений, ты у меня поплатишься!

– Какое счастье! – сказала мне Розина. – Хоть одна светлая голова!..

– Да, – ответил я. – Но я и не знал, что он может быть таким впечатлительным, таким экспансивным!..

– Господа, вы свободны, – объявил мсье Буркрен.

– Ах! – прошептал Стефен. – Даже голос Карузо не доставил бы мне такого удовольствия.

И он вышел – с некоторой поспешностью.

Глава 13

Западня

Горя желанием поучаствовать в поимке вымогателя, я добился от Куэнтра разрешения посодействовать ему в этом.

Моя задача состояла в том, чтобы спрятаться под цинковой стойкой распивочной с улицы Сент-Андре-дез-Ар вместе с агентом Сюртэ и ждать свистка, по которому мы должны были выскочить и оказать инспектору всяческую помощь. Сам он попросту вошел бы через дверь. Еще один из его подчиненных получил более сложные инструкции, воспроизводить которые здесь нет смысла.

Я вышел из дому, едва рассвело. Буря только-только утихла. Земля была усеяна ветками, шифером и прочими обломками кровельных материалов.

Раскрыв газету, я прочитал, что профессор Серраль погиб в кораблекрушении: пароход, на котором он возвращался, затонул.

Теперь было жизненно необходимо, чтобы мышь угодила в мышеловку. На помощь Серраля Стефену рассчитывать уже не приходилось. Лишившись этой второстепенной – но, возможно, не такой уж и незначительной после открытий, сделанных в отношении ассистентов хирурга, – поддержки, бедняга мог теперь надеяться лишь на самоуверенность Вассёра и ловкость Куэнтра. Если первый не явится на встречу или же где-то оплошает второй, с моим протеже будет покончено.

Цинковая стойка, к счастью, оказалась вполне уютным укрытием.

Сидя лицом к лицу на циновке, мы с ажаном чувствовали себя вполне комфортно; и, когда я просверлил буравчиком небольшую дыру в одной из досок для наблюдения за баром, мы решили разыграть партию в пикет.

Хозяин, прекрасно вымуштрованный, не обращал на нас ни малейшего внимания. Нам были видны лишь его ноги. Он ходил взад и вперед, как ни в чем не бывало обслуживая куда-то спешащих клиентов и то и дело подбрасывая дрова в печь, тлетворный запах которой примешивался к ароматам вин и крепких спиртных напитков. Над нашими головами позвякивали стаканы и ложки, в раковине плескалась вода.

Время от времени я приникал глазом к моему крошечному отверстию и осматривал условленное место, где Стефен, придя первым, должен был ждать своего преследователя, – именно там они оба и сидели за два дня до этого.

Наконец появился Стефен. Я отложил карты в сторону.

Встреча была назначена на девять; стенные часы пробили восемь. План Куэнтра осуществлялся со всей скрупулезностью.

Стефен был бледен.

– Грогу! – сказал он.

Затем он облокотился на портфель – портфель с миллионом! – и принялся одну за другой курить сигареты.

В половине девятого дверь открылась перед невысоким мужчиной с рыжеватой бородой, который прошел прямо к нему и сел рядом на клеенчатую скамью.

Мое сердце затрепетало от радости. Это был тот самый человек, которого описал Стефен; все в нем соответствовало набросанному Орлаком портрету злодея, и одного взгляда на нашего друга было достаточно, чтобы понять: перед ним – его проклятый мучитель.

Догадаться, о чем они говорили, было нетрудно.

– Деньги при вас? – спросил мошенник.

– Да, в этом портфеле. Но вы-то сами принесли перчатку?

– Принес.

Мужчина негнущимися пальцами расстегнул кнопки плаща и начал рыться во внутреннем кармане пиджака.

Я увидел, как он резко вздрогнул.

Мгновением ранее под скамьей две сильные руки, невидимые для него, высунулись из-под пола через старый душни́к[107]. Я наблюдал за тем, как они поднимались все выше и выше, пока наконец не сомкнулись, словно тиски, на щиколотках Вассёра.

Он наклонился, но тут распахнулась дверь. Раздался свисток, и когда мы подскочили к бандиту, дело было уже сделано. Удерживаемый с двух сторон Куэнтром и Стефеном, он был не в состоянии пошевелить ни верхними конечностями, ни нижними – шесть стальных рук приковали его к месту.

Прибежавшие отовсюду хранители правопорядка уже освобождали зал от посетителей и держали в отдалении зевак на улице.

Куэнтр вытащил наручники, но Стефен предупредил его:

– Осторожнее! Не забывайте, что у него поддельные руки!

Действительно, надеть наручники на поддельные руки – все равно что схватить человека за его зонтик!

– Поддельные руки? Скажете тоже! – произнес инспектор наилюбезнейшим тоном.

– Но, мсье Куэнтр, – пробормотал Стефен в замешательстве, – говорю же вам: будьте осторожны! Это именно тот человек, который был здесь позавчера! Это Вассёр!

– Вассёр? Да неужели?

Ничуть не заботясь об осторожности, инспектор закатал рукава пленника. Он смеялся, как смеялся бы тигр, не будь смех свойствен одному лишь человеку.

Тем временем товарищ, прятавшийся со мной под барной стойкой, заковал в цепи ноги бандита, которого затем вывели из-за стола.

Тут уже появилась и мадам Орлак, которая смогла наконец увидеть мучителя своего мужа: неподвижный, со злобной гримасой, негодяй стоял, понурив голову, словно и не замечая действий инспектора.

Куэнтр внимательно разглядывал ортопедические руки.

– Сними-ка их! – скомандовал он.

Пожав плечами, бандит презрительно улыбнулся. Затем опустил запястье на уголок стола. Тотчас же его фальшивая рука «раскрылась» снизу, и, при помощи другой руки, уже утратившей свой паралитический вид, он снял ее, словно перчатку…

…Ибо это и была всего-навсего латная рукавица из тончайшей стали.

Избавившись тем же образом и от второй, человек подставил под наручники настоящие руки, изящные и жилистые, на которых металлические перчатки не оставили ни малейших синяков или ушибов.

– Эти металлические перчатки – небольшие шедевры! – усмехнулся Куэнтр. – Изнутри они отлиты по рукам этого господина, а снаружи – по рукам манекена мсье де Крошана!.. Этот господин пробрался в студию и…

Но он вынужден был прерваться, чтобы удержать Стефена, который, внезапно рассвирепев, бросился на обманщика и, ничуть не заботясь о правосудии, пытался его придушить.

Их растащили по сторонам. Стефен, белый от ярости, стряхивал нечто прилипшее к его пальцам, словно лента липкой бумаги для мух.

– Это еще что за ужас? – воскликнула Розина.

Куэнтр, держась за бока, покатывался со смеху:

– Это… Ха-ха!.. Это шрам… Он… Хо-хо-хо!.. Он отклеился от шеи этого господина!..

Он избавил Стефена от мерзкой ленты, которая никак не хотела его отпускать, и продемонстрировал присутствующим кусочек клейкой бумаги, раскрашенной и вырезанной по примеру жуткого шрама.

Лишившаяся этого украшения, плоть мужчины осталась помеченной красным пятном, какое бывает после горчичника. Куэнтр показал нам его, заставив мнимого обезглавленного поднять голову. Но то была не единственная его «обманка». Когда пленник приподнял подбородок, инспектор схватил его за бороду и начал ее отделять.

Мало-помалу борода поддалась, ибо оказалась искусственной. Затем были сняты усы. И когда инспектор резким жестом сорвал натянутую до самых ушей каскетку, нашим взорам предстал смуглый парень с синеватыми щеками и напомаженными волосами – судя по всему, итальянец.

– Мадам и господа, – сказал Куэнтр, – позвольте представить вам синьора Эусебио Неру, весьма находчивого малого, поочередно бывшего техником-ортопедом, кинооператором, медиумом, санитаром и кое-кем еще, вам неизвестным… Мсье Орлак, вот тот, кто управляет вами со дня монжеронской катастрофы, причем совершенно один, не имея иной помощницы, кроме вашей бывшей служанки Режины Жюбес, которая вскоре тоже угодит за решетку, теперь, когда она лишена его… поддержки… Ах, мсье Бретёй! Говорил же я вам, что медиумы – прирожденные психологи!.. Исчезнув из мира спиритов, чтобы не оказаться уличенным в мошенничестве, Эусебио Нера, пользовавшийся полным доверием господина Эдуара Орлака, бросил последнего, оставив ему свою книгу «Шесть опытов общения с потусторонним миром при посредничестве медиума Эусебио Неры». Поступив в качестве санитара на работу к профессору Серралю и приняв участие в двух перенесенных вами, мсье Орлак, операциях, он постыдно злоупотребил профессиональной тайной, замыслив и приведя в исполнение гнусную кампанию, жертвой которой вы стали, кампанию, которая сначала заключалась в том, чтобы тайком последовать за вами из клиники в дом отдыха, а затем исчезнуть из виду и работать в тени…

– Да, я его узнаю́, – проговорила мадам Орлак. – Видела в Нёйи… в коридоре… он проходил мимо…

Итальянец вызывал во мне разные чувства. К отвращению странным образом примешивалось то любопытство, которое испытываешь в конце спектакля, когда автор пьесы выходит из-за кулис и появляется на сцене, среди исполнителей, чьи роли он написал и чьи действия направлял.

– Из всех медиумов, побываших на улице Асса, – продолжал Куэнтр, – Эусебио Нера оставался единственным, кого мне никак не удавалось найти. Я активно разыскиваю его со дня смерти мсье Эдуара Орлака. И вот вчера, когда господин Стефен Орлак набросал нам портрет вымогателя, я был поражен некоторыми деталями, которые не заносятся в карточку с данными о внешности, а именно голосом, произношением, манерами и походкой. Эти черты соответствовали описанию не Вассёра, а Эусебио Неры… И тогда я все понял… Я понял, что ваша история «склеивания» была от начала до конца придумана этим бывшим медиумом и что я вот-вот наконец-то поймаю того, кого так упорно разыскивал! Это действительно он! И все объясняется, слышишь, Эусебио? Все! Даже больше, чем ты полагаешь… Покажи-ка нам ту литую перчатку, которой ты воспользовался на улице Асса, когда пустил там в ход нож…

Эусебио Нера сделал вид, что не слышит.

– Обыщите его!

Эта перчатка тоже оказалась маленьким шедевром. Похоже, подобные вещицы можно добыть без труда, и искусный мастер, при наличии нужного количества гипса и каучука, сделает вам их несколько десятков за день. И все равно все с восхищением наблюдали за тем, как Куэнтр схватил эту желтоватого цвета эластичную перчатку, вывернул ее наизнанку, затем натянул на левую руку и таким образом обзавелся искусственной кожей, воспроизводившей все линии кисти.

Но тут перед забегаловкой остановился полицейский фургон, и, глядя на жандарма республиканской гвардии, все подумали о суде присяжных.

– Секундочку! – проговорил инспектор, не отрывая глаз от своей обтянутой каучуком руки.

– На что вы смотрите с таким вниманием? – поинтересовался я у него.

– Ну да, так я и думал! – пробормотал Куэнтр. – Эта перчатка была изготовлена не в декабре. Материал гораздо более старый. У меня еще вчера возникли сомнения… Эусебио Нера изготовил ее как минимум пару лет тому назад… Не так ли, Эусебио?

Итальянец презрительно фыркнул.

– Годом раньше, годом позже… – проворчал он. – Какая теперь разница? Моя песенка в любом случае спета.

– Уведите его, – распорядился инспектор. – Не волнуйся, порез у тебя будет! И самый что ни на есть настоящий – без клейкой ленты! Уж я об этом позабочусь, обещаю!

Куэнтр, этот поборник справедливости, оказался прав. Но, как и накануне, я удивился, когда увидел, как его, такого хладнокровного в обычной жизни, бьет дрожь…

Полицейский фургон с глухим грохотом удалился, и мы тоже, в свою очередь, собирались покинуть место задержания, когда я заметил, что между Стефеном и Розиной завязалась оживленная перебранка.

– Даже если ты сто раз мне это скажешь, – говорил Стефен, – даже если ты снова мне повторишь, что я никого не убивал, у меня все равно останутся руки убийцы!

– Ох! Боже ты мой, боже ты мой!.. – дрожащим голосом восклицала Розина. – А я еще так радовалась, что Вассёр не воскрес!.. Друг мой! Стефен! Любимое мое сокровище! Да как ты не поймешь: эти руки давно уже стали твоими!.. С тех самых пор, как по ним течет твоя кровь!

– Да я только что вот этими вот руками едва не задушил человека! Я! Я, Стефен Орлак! Они убивали! И продолжат убивать, говорю же тебе!

– Нет, мсье! – властным голосом воскликнул инспектор.

– Хе! Вам-то откуда знать? Разве у меня – не руки Вассёра?

– С этим я и не спорю.

– Ну вот, видите!.. Ах, уж лучше мне их уничтожить, эти руки! Уж лучше…

С быстротой молнии Стефен бросился к раскаленной печи.

Куэнтр, более резвый, чем я, лишь в последний момент схватил его за запястья и, держа его руки в своих, сказал ему:

– Как и вчера, мсье Орлак, я жму ваши руки с радостью. Руки же Вассёра я жму с печальным удовлетворением… Повторюсь: люди порой ошибаются, и зачастую человеческая ошибка – увы! – принимает страшную форму ошибки судебной!.. Выслушайте меня внимательно. Это не с вас, во время сна, была отлита эта эластичная перчатка; и убийство вашего отца было не единственным случаем, когда ею воспользовались… Эта перчатка оставила свой отпечаток на трех ножах, которыми были убиты вдова Мушо, мсье Виргонь, малышка Питуа… Все это сделала она – эта перчатка, а не обнаженная рука Вассёра, как я полагал… к вечному моему отчаянию!.. В последнее время, после запоздалого открытия новых фактов и расследования убийства вашего отца, я смог убедиться, что зря не прислушался к заверениям несчастного часовщика! О нем-то я и думал вчера, когда говорил о восстановлении в правах и возмещении. Настоящий преступник, тот, кто и должен был умереть вместо него, – это Эусебио Нера, человек в перчатке, человек, который закалывал ножом от имени «X». Теперь у меня есть все доказательства. Не пройдет и полугода, как казненный будет реабилитирован. Я вам в этом ручаюсь.

– Неужели это правда? – с мольбой в голосе пробормотал Стефен. – Выходит, хиромантия не обманула?..

Подняв руку, Куэнтр поклялся:

– Вассёр был невиновен, мсье Орлак! Ваши руки чисты!

1920

Он? История одной тайны

Хотел бы публике я угодить на славу:

Она сама живет и жить другим дает.

Гёте. Фауст

Пролог

Два часа ночи.

Улица – сомнительного толка место в квартале Терн – была в эту холодную ночь совершенно пустынна и безмолвна.

Из-за угла в полосу света выплыла элегантная фигура джентльмена: цилиндр, белый шейный платок, черный макферлейн[108], лакированные туфли, руки в карманах, конец трости занесен над плечом. Мужчина аристократической наружности шел походкой решительной и непринужденной – судя по всему, возвращаясь домой.

Темная зона за фонарем не пугала его – он ступил в нее довольно уверенно. Молодой человек курил: красной точкой мелькала его сигарета, но черты лица разглядеть было невозможно.

– Огоньку не найдется, мой принц? – прозвучал во мраке классический вопрос.

Джентльмен резко остановился. Вынырнув из темного закутка, перед ним возник незнакомец и преградил путь.

– Прочь с дороги! – спокойно скомандовал тот, к кому был обращен этот вопрос.

Голос – разумеется, гнусный, какой бывает у всяких негодяев, – продолжал:

– Да будет тебе выпендриваться! Выворачивай-ка лучше карманы!

За неимением револьвера и сам наверняка не зная, к чему это приведет, джентльмен направил прямо в глаза грабителю яркий луч карманного фонарика.

Тот вскрикнул от неожиданности, а джентльмен, успев отскочить назад, чтобы не позволить противнику выбить фонарик из своих рук, быстро произнес:

– Минутку! Только без глупостей! И спрячь-ка, черт подери, нож!

И джентльмен направил свет фонаря на свое собственное лицо.

Грабитель отпрянул и донельзя перепуганным тоном коротко, но смачно выругался.

– Ха, милейший!.. Вижу, ты узнаёшь это лицо!

Ничего не ответив, разбойник развернулся и бросился наутек с дикой скоростью, стуча стоптанными башмаками.

Джентльмен тут же устремился вдогонку. Он бежал не менее легко и резво и вполголоса – если можно так выразиться – кричал ему вслед:

– Постой, да постой ты! Я никому не скажу, клянусь! Да остановись же, разрази тебя гром!.. Давай просто поговорим.

Но быстрый как молния, ничего не желавший слышать, горе-грабитель несся во всю прыть. Судя по всему, в голове у него была только одна мысль: лишь бы его не догнали.

И в этом он преуспел. От улицы к улице джентльмен отставал от него все больше и больше и вскоре отказался от нежданной погони.

– Нет, такие забеги определенно не для меня! – пробормотал он, вытирая с лица пот. – Ничего, я его еще разыщу, – думаю, с этим проблем не возникнет!.. Да, это все непременно необходимо уладить! Нужно излечить этого бедолагу!

Двинувшись в обратном направлении, он загадочно улыбался, все еще пребывая в возбужденном состоянии, которое никак не проходило и заставляло его говорить с самим собой вслух:

– Но кто бы мог предположить нечто столь причудливое, да скажем прямо: чудовищное! Очутиться лицом к лицу с… Это ж надо: грабитель! Жуткий, грандиозный скандал! Я просто должен – обязан – положить этому конец! Кто-то, возможно, назовет меня жалким глупцом, но, право, меня и самого все это ошеломило. Ладно, приятель, завтра же…

Джентльмен прибавил шагу – стояла уже глубокая ночь, – и вскоре его голос утонул в тишине.

Глава 1

Брак, который нравится отнюдь не всем

Сидя перед большим секретером в стиле ампир, графиня Елизавета де Праз просматривала бюллетени курсов валют.

Несколько раз мягко прозвенел звонок. Графиня сняла трубку домашнего телефона. С этого, собственно, момента и начинается наш рассказ.

– Это вы, тетушка? – прозвучал в трубке бодрый молодой голос.

– Ну конечно, мое дорогое дитя.

Каминные часы пробили восемь утра.

– Хорошо спали, тетушка? Уже за работой? Я могу кое-что сообщить?

Девушка говорила с таким воодушевлением, что графиня и без телефонного аппарата слышала звонкий голос, доносящийся из комнаты наверху.

– Сообщить? – насторожилась мадам де Праз. – Мне подняться к тебе, Жильберта?

– Нет, что вы, тетушка: должна же я соблюдать приличия! Я сама к вам спущусь.

Графиня повесила трубку, и на ее лице отразилась озабоченность. Это была невысокая худая женщина с блеклым лицом, на которое Создатель, видимо, пожалел красок. Ее прежде эффектные белокурые волосы потускнели и заметно поседели; она носила старомодную гладкую прическу с гребнем, которая очень старила ее, и неизменное черное платье. Хотя графине не исполнилось и пятидесяти, овал ее лица утратил прежнюю четкость, под глазами залегли темные круги и морщинки, уголки губ опустились. Выражение лица было растерянным, будто она постоянно о чем-то тревожилась, поэтому графиня не любила фотографироваться и выпроваживала всех художников, предлагавших написать ее портрет.

Мадам де Праз облокотилась о крышку секретера и задумалась, поджав бледные губы, побелевшие еще сильнее, и обеспокоенно нахмурившись, отчего на ее переносице обозначились некрасивые складки.

За портьерой послышался шорох, дверь резко распахнулась, и в комнату ворвалось очаровательное и бойкое создание в атласных туфлях без задника на босых ногах и воздушном, словно розовое облачко, домашнем халате – восхитительном дезабилье, хотя, быть может, и слишком «дамском» для этого лучистого, едва вышедшего из подросткового возраста дитя.

– Здравствуй, малышка Жильберта! – промолвила мадам де Праз с внезапной улыбкой.

– Здравствуйте, тетушка! – налетела девушка на графиню, обняла ее за шею и звучно поцеловала в обе увядшие щеки.

– Что ты делаешь, озорница! – пожурила ее мадам де Праз. – Всю прическу мне растреплешь!

– А и не важно, тетушка! Совершенно не важно!

Раскрасневшаяся, широко улыбающаяся, Жильберта Лаваль прижалась изящной головкой в каштановых кудряшках к мрачному лицу пытавшейся отвернуться от нее тетки и, преследуемая некой определенно радостной для нее мыслью, устремила пристальный взгляд задорных глаз за залитое солнечным светом окно.

Что до госпожи де Праз, то та, напротив, выглядела очень печальной.

– Тетушка! – продолжала верещать мадемуазель Лаваль. – Тетушка! Тетушка!

– Что с тобой? Да не сжимай ты меня так! К чему вся эта суета и ерзанье?

– Я так счастлива, тетушка, так счастлива!

– Довольно, отпусти меня, дьяволенок!

– Нет-нет! Не смотрите на меня! Еще рано!

Алые губки приблизились к бледному уху, и, словно бы по секрету, Жильберта звонким голосом объявила:

– Я выхожу замуж! Вы ведь не против, не правда ли?

Содрогнувшись, мадам де Праз поспешила снова прижаться щекой к щечке племянницы.

– Выходишь замуж? – пробормотала графиня. – Но за кого?

– За Жана Марея, – ответила девушка теперь уже шепотом.

– Кто это? Я его не знаю.

– Да нет же, тетушка, прекрасно знаете! За Жана Марея… Вам представляли его, когда мы были в гостях у Пойяков… Ох, тетушка, что это с вами?

Они отстранились друг от друга. На лице мадам де Праз читалось смятение. Жильберта смотрела на нее в замешательстве, не зная, что и думать.

– Ничего, дитя мое, просто немного разволновалась – не ожидала ведь такого известия.

Между тем Жильберта внезапно почувствовала, что между ней и тетей вдруг пробежал необъяснимый холодок, немало ее удививший. Мадам де Праз тотчас же осознала свою оплошность и, снова придвинувшись к девушке, взяла ее за руку:

– Видишь ли, Жильберта, я люблю тебя, как если бы я была твоей бедной матушкой… Не слишком ли легкомысленно ты решилась на столь серьезный шаг? Тебе только-только исполнилось восемнадцать, дорогая; ты еще совершенно не знаешь жизни. Ты уверена, что будешь счастлива с этим господином Мареем?

Жильберта надула губки и сдвинула брови. Заметив это, графиня ласково привлекла ее к себе и погладила по кудрявой головке.

– Ну ладно, – сказала она. – Позволь мне как следует узнать этого молодого человека, собрать о нем необходимые сведения, и если он такой, как ты полагаешь…

– О! На сей счет, тетушка, я абсолютно спокойна!

– Что ж, ступай одеваться, милая. Мы еще поговорим о твоих планах. Не поцелуешь меня? Ох, Жильберта!

Заметно раздосадованная, девушка вяло коснулась губами лба тетушки и покинула комнату – не так весело, как вошла в нее.

* * *

Оставшись в одиночестве, графиня де Праз, терзаемая тревогой, несколько минут расхаживала взад-вперед по комнате, заложив руки за спину.

Царила мертвая тишина. Погруженная в мрачные размышления, мадам де Праз снова и снова проходила мимо строгих предметов обстановки рабочего кабинета, отведенного ей в доме, – своего рода будуара этой деловой женщины, основным украшением которого служил внушительных размеров сейф, стоявший напротив этажерки для хранения бумаг и папок.

Оригинальность этой комнаты заключалась в том, что все ее стены были увешаны оружием африканских туземцев: кожаными и деревянными щитами, боевыми ассагаями, стрелами и дротиками.

Подняв глаза, мадам де Праз окинула всю эту груду хлама задумчивым взглядом и поморщилась, словно она вызвала у нее какие-то неприятные воспоминания. Затем, резко остановившись, тяжело вздохнула, но уже в следующий миг хлопнула тыльной стороной кисти по ладони, будто приняв решение.

– А мы еще посмотрим!.. – пробормотала она.

Подойдя к телефонному аппарату, она нажала кнопку, под которой значилось: «Господин граф», и во второй раз за утро сняла трубку.

– Алло, Лионель… – шепотом, прикрывая микрофон рукой, позвала мадам де Праз. – Лионель!..

Наконец в ответ раздалось нечленораздельное мычание.

– Алло, Лионель?

– Хм… Хм… Да? Что такое, маман?

– Ты еще спишь?

– Ну да, можно сказать, еще не проснулся.

– Поздно вернулся?

– Даже не знаю во сколько.

– Ну ладно. Сейчас зайду.

Мадам де Праз осторожно отворила дверь, на цыпочках пересекла переднюю и тихонько поднялась на два этажа выше.

В комнате сына царил полнейший беспорядок – сразу было видно, что прошлой ночью Лионель недурно повеселился. Фрак валялся на полу, шапокляк[109] был напялен на каминные часы, помятый белый жилет соседствовал на стуле с лакированным ботинком; наконец, то тут, то там можно было заметить один из тех фонарей красного стекла, которыми по ночам обозначают близость мусорной площадки, вывеску фармацевта, а также эмалированную пластину, надпись на которой предупреждала читателей, что «в обратном направлении автобус следует по улице Прованс». Словом, тут был весь трофейный набор полуночника.

– Боже правый, маман! – пробурчал высокий юноша, распрямившийся на кровати. – Я только-только снова уснул!

Но, указав на разнородные предметы, как нельзя лучше свидетельствовавшие о весело проведенной ночи, мадам де Праз осведомилась:

– Лионель, сколько тебе лет?

– Двадцать три, – ответил юноша с мрачной ухмылкой.

– Шалопай! – заметила мать и, однако же, нежно обняла сына.

Тот, несомненно, был красив, но так ли уж мил и приветлив, это другой вопрос.

– Ну и где ты был? – продолжала мадам де Праз. – Точнее – с кем?

Присев на краешек кровати, она вперила тусклый взгляд в бегающие глаза сына:

– Отвечай, Лионель.

– Полноте! – проворчал тот. – Что вас так беспокоит, маман? Что-то случилось? На вас лица нет.

– Лионель, ты помнишь, что я говорила тебе три года назад, когда погиб твой дядя Лаваль?

– Конечно! Что вы были бы счастливы, если бы я женился на Жильберте, и что я должен попытаться добиться ее любви. Вы ведь об этом?

– Именно. То была моя сокровенная мечта. Ну и как же ты оцениваешь свои успехи в данном направлении?

– Я… – начал было Лионель, но тут же умолк и, помрачнев, опустил глаза.

– Что, нечего ответить? – сокрушенным тоном воскликнула мадам де Праз. – Тогда я отвечу за тебя: пока ты прожигаешь жизнь, Жильберта втюрилась в какого-то Жана Марея и собралась за него замуж!

Это объявление возымело тот эффект, что физиономия красавца Лионеля, будто по волшебству, подурнела и он, не сдержавшись, чертыхнулся.

– Она сама вам это сказала? – спросил он.

– Да, только что.

– И что вы ответили?

– Ничего определенного. Но она свободна в своем выборе!

– Свободна? Скажите, что вы возражаете, проявите свою власть…

– Какую еще власть? Да ты сам подумай, мой мальчик!.. Жильберта здесь – полноправная хозяйка; что же до меня, то я лишь ее домоправительница. Не забывай, мы живем в ее доме. Чего я добьюсь, если просто так, без всякой на то причины, воспротивлюсь желанию своей малолетней племянницы? Да она мигом избавится от меня и потребует отчета о состоянии дел, а оно не в нашу пользу, сынок. Ты помнишь, сколько проиграл в карты? И это еще не все твои долги.

– Довольно, маман, остановитесь! Я и сам все прекрасно понимаю.

– Я все это время пыталась ловчить, – чуть не плача, продолжала графиня, – надеясь, что в итоге ты женишься на Жильберте и, став ее законным супругом, укрепишь наше положение и вознаградишь меня за мои страдания…

– Да-да, – нетерпеливо пробормотал Лионель. – Но не все еще потеряно, полноте! Согласен, я сглупил – надо было давно вскружить девчонке голову. Быть может, еще и не поздно – особенно если у вас найдется веский повод убрать этого Марея с дороги. Я заглажу свое невнимание к Жильберте. Чертов Марей! И откуда только он свалился на нашу голову, этот образчик добродетели?

– Стало быть, ты с ним знаком. И насколько близко?

– Настолько, насколько такой, как я, может быть близко знаком с таким, как он.

– Не понимаю…

Лионель, усмехнувшись, пояснил:

– Это серьезный молодой человек, трудолюбивый, увлеченный живописью, правда на любительском уровне. Его не встретишь ни в барах, ни на танцполах, в отличие от меня.

– Он богат?

– Определенно не беден. Особняк на авеню дю Буа[110], лошади, «роллс-ройс». И ни одного порока. Ни дамы сердца, ни любовницы. Словом, он безупречен.

Мадам де Праз посмотрела на сына с грустью и недоверием.

– Неплохо бы навести справки, – проворчала она. – Разве бывают на свете безупречные люди?

– Право же, маман, а ведь это совсем не глупое предложение! Мы ничего не потеряем, если проделаем такой трюк. Если же потерпим неудачу, придумаем другую комбинацию для того, чтобы состояние Лавалей от нас не ушло.

– Хо! Речь лишь о состоянии? А как же твоя кузина? Очаровательная ведь девушка!..

– Пффф!

– Мне хочется видеть тебя не только богатым, но и счастливым, мой мальчик.

– Кто богат, тот уже счастлив… Ладно, я прямо сегодня установлю за Жаном Мареем наблюдение, и мы выясним, действительно ли он такая редкостная птица.

Помолчав немного, он цинично добавил:

– Кстати, маман, если бы в прошлом году болезнь Жильберты – помните, она грипповала? – приняла другой оборот, мы теперь не оказались бы в столь критическом положении: наследство перешло бы к вам, или я ошибаюсь?

Мать смерила сына пристальным взглядом своих тусклых глаз, в которых отразился испуг.

– Полноте! – поспешил успокоить ее Лионель. – Да я не причиню вред даже мухе! Но если обстоятельства складываются благоприятно, если вмешивается рок – что уж тут поделаешь? – приходится выбирать…

– Значит, ты совсем не любишь кузину?

Лионель помотал головой в знак отрицания.

Мадам де Праз на какой-то миг задумалась, затем вздохнула:

– Однако же она такая приятная девушка!.. Клянусь тебе, мне бы хотелось сделать ее счастливой.

– Выдайте ее за Жана Марея.

– Не шути так! Ты и сам знаешь: для меня существуешь лишь ты один, мой мальчик. С тех пор как ты родился, я живу только тобой.

– А как же отец?

– Я не любила его так, как тебя.

– А… дядя?

– Я бы вышла за него только для того, чтобы сделать тебя богатым.

– Славная вы женщина, маман, милейшей души человек! В общем, если вы не против, я немедленно разыщу нашего бывшего дворецкого Обри́ и разработаю с ним план наблюдения.

– Не возражаю: Обри всегда служил нашей семье верой и правдой.

– Он ведь сейчас привратник в доме номер сорок семь на улице Турнон, так ведь? И если не ошибаюсь, сильно обижен на Жильберту?

– Еще бы! Это ведь она настояла на том, чтобы я его уволила.

– Прекрасно, просто прекрасно!

В этот миг особняк огласило звонкое меццо-сопрано: Жильберта напевала, для собственного удовольствия, «Приглашение к путешествию»[111].

– Она все еще у себя в комнате, – заметила мадам де Праз. – Тем лучше! Не хочу, чтобы она знала, что я заходила к тебе.

Графиня быстро поднялась, черной тенью скользнула вниз по лестнице и заперлась у себя в кабинете.

Там, какое-то время еще поразмыслив о фактах, грозивших обрушить все ее надежды, мадам Елизавета де Праз вытащила из-за корсажа маленький ключик, с которым никогда не расставалась, и начала отпирать сейф.

Четыре секретных замка щелкнули один за другим. Тяжелая дверца повернулась на петлях, и показались виньетки всевозможных ценных бумаг, заполнявших хранилище сверху донизу. Госпожа де Праз извлекла несколько пачек, прикосновение к которым, по-видимому, доставляло ей немалое удовольствие, и хотела уже сунуть руку в темную глубину, как вдруг голос наверху оборвался и смолк.

Графиня поспешно втолкнула назад цветные пачки, прикрыла их другими, захлопнула стальную дверцу, защелкнула замки и спрятала ключ на груди.

Глава 2

Мсье Фейяр рассказывает то, что знает

В семь часов вечера Жан Марей, предварительно условившись по телефону, позвонил в дверь своего друга Фейяра, самого «светского» нотариуса в Париже. В тот вечер Марей – случай для него исключительный! – как и сам Фейяр, должен был присутствовать на первом представлении некой лирической драмы. Они договорились вместе поужинать в кабачке, поскольку Марею необходима была консультация поверенного.

Тот ждал его в полной готовности и при параде. Оба молодых человека нарядились в новые костюмы, так что чиновник выглядел ничуть не менее элегантно, чем денди: черный макферлейн, шелковый цилиндр, белый шейный платок и изящная трость черного дерева, – хотя на самом деле между Фейяром, простым служащим, и Мареем, аристократом, пролегала бездонная пропасть. Впрочем, вечером, во мраке плохо освещенной улицы, сказать, кто из них завсегдатай клубов, а кто – обычный нотариус, было совершенно невозможно.

– Ага, явился, красавчик! – воскликнул Фейяр.

Жан Марей, напустив на себя оскорбленный вид, вскинул руки в знак шутливого протеста, но юрист не унимался:

– Да будет тебе, будет, Прекрасный Принц, не кокетничай! Ты и сам знаешь, негодник, что выглядишь просто великолепно! Взгляни-ка на меня, юный Антиной! И давай-ка пройдись, Марей, чтобы я как следует тебя рассмотрел. Никто не умеет ходить так, как ты. И откуда, черт возьми, у тебя такая гибкость, пластика? Что, не желаешь доставить мне удовольствие? Тогда рассказывай, зачем пожаловал. По делу же, кто бы сомневался… Что на этот раз? Покупка ценных бумаг? Приобретение недвижимости? Давай-давай выкладывай. Хотя ладно, пойдем, объяснишь по дороге.

– Со мной случилось нечто восхитительное… – начал Марей.

– Женишься?

– Угадал.

– И на ком же?

– На мадемуазель Лаваль, дочери исследователя Африки. Чему ты улыбаешься?

Когда они уселись в экипаж, Фейяр пояснил:

– Я улыбаюсь по двум причинам, старина. Прежде всего потому, что я доволен – очень доволен – твоим выбором. Жильберта Лаваль – чудесная девушка, о ней говорят много хорошего. Правда, она, вероятно (ты же позволишь?), чересчур избалована, но, несмотря на это, по общему мнению, у нее благородный, твердый и прямой нрав.

– Не ожидал, что ты столь об этом осведомлен.

– Тебе, как всегда, повезло: я – нотариус этой семьи. Но улыбаюсь я еще и из-за тетки, мадам де Праз, и ее шельмеца-сына.

– А они тут при чем?

– Ну как же!.. Неужели ты не знаешь, что разбиваешь их самые сокровенные мечты?

– По правде говоря, – равнодушно произнес Марей, – я так мало знаю о семействе Лаваль, что… – Он вдруг умолк.

Нотариус смерил друга недоверчивым взглядом, в котором было нечто комичное. Жан Марей, опустив глаза, с рассеянным видом поигрывал перчатками.

– Да ты что, смеешься? – воскликнул Фейяр. – От тебя никогда не знаешь, чего ожидать.

– Уверяю тебя, дорогой друг, я в полном неведении, и если ты мог бы…

– Нет, постой, ты точно не шутишь?

Марей вперил в нотариуса взгляд больших голубых глаз, лучившихся добротой, умом и решительностью:

– Если ты можешь рассказать мне что-либо о семействах Лаваль и Праз, я буду тебе бесконечно признателен. Я люблю мадемуазель Лаваль и женюсь на ней, но до этой минуты меня совершенно не заботили планы мадам де Праз и ее сына. Я видел графиню лишь несколько раз, да и то мельком; что же касается Лионеля де Праза, то я иногда встречаю его в светском обществе, но он мне совершенно безразличен, если не сказать – неприятен. И должен добавить, что пришел к тебе отнюдь не с намерением расспросить о них или о мадемуазель Лаваль, но для того, чтобы ты посвятил меня в нюансы брачного контракта.

– Хорошо, – сказал нотариус, – и прости за сомнения. Просто я нахожу несколько странным, что человек может пуститься в столь серьезное предприятие вслепую. Задача поверенных не соединять любящие сердца, а скреплять брачным союзом семьи, которые уверены, что подходят друг другу. Этим и объясняется мое профессиональное удивление. Да и потом, знаешь ли, старина, я, наверное, так никогда и не привыкну к этим переменам в твоем настроении…

– Боже правый! К каким еще переменам?

– Ты вдруг без всяких причин глубоко задумываешься, прячешься в свою скорлупу, как сейчас, и становишься таким рассеянным, что невольно возникает вопрос: «Осознает ли он, о чем только что говорил?»

– А, вот ты про что! – хохотнул Марей. – Так я занят важным делом. Из головы никак не идет одна задачка…

Фейяр внимательно посмотрел на друга, затем покачал головой:

– Ну ты и тип! Мне, наверное, и жизни не хватит, чтобы понять тебя, о поэт, о философ, о художник! Такую загадочную личность еще поискать!

– Я тебя слушаю, – проговорил Жан Марей. – Можешь начать так: «Жили-были…»

– Жили-были две сестры – барышни Осмон. Старшая, Елизавета, вышла замуж за графа де Праза, офицера из знатного, но обедневшего рода. Вторая, Жанна, – она, к слову, была намного моложе – стала избранницей очень богатого господина Ги Лаваля, выдающегося исследователя Центральной Африки. Лет через десять после свадьбы старшей ее супруг, капитан де Праз, принял смерть на поле битвы, как и подобает военному. У него остался сын Лионель. Ты меня слушаешь, Жан Марей?

– Ну разумеется, старина!

– Вид у тебя такой, будто ты на луне… Ну да ладно, я продолжаю. Так вот, мадам де Праз овдовела и влачила жалкое существование на нищенскую пенсию, а ее сестра, красавица мадам Лаваль, имела многомиллионное состояние, жила в Нёйи, близ Булонского леса, в огромном особняке и каждое лето проводила в роскошном имении Люверси, по праву считавшемся одной из жемчужин долины Шеврёз. Все эти богатства достались ей от отца Лаваля, крупного промышленника, и Жанна с согласия мужа предложила сестре поселиться вместе с сыном у них. Вдова, конечно, обрадовалась: куда ей было деваться? То вообще была очаровательная пара – эти мсье и мадам Лаваль, которые сейчас, если бы не злой рок, стали бы твоими тестем и тещей. Они обожали свою дочурку, миленькую девчушку-проказницу. Однако же Ги Лаваль следовал призванию, которое оказалось сильнее любви и отцовской привязанности. Пылая страстью к опасностям, к путешествиям, к далеким экспедициям, он проводил в разъездах по шесть месяцев в году. Сам понимаешь, в подобных обстоятельствах он с радостью ухватился за мысль, что графиня с сыном устроится у Жанны, ибо резонно полагал, что той не придется скучать в обществе старшей сестры и племянника. Более того, это доброе дело принесло и материальную выгоду: мадам де Праз была настолько же экономной и методичной хозяйкой, насколько мадам Лаваль – женщина ужасно обаятельная! – безалаберной и расточительной, и так уж вышло, что вскоре именно вдова начала распоряжаться в буфетной, на кухне и в погребе во благо семейства Лаваль. Так вот обстояли дела… Ты меня слушаешь? Уверен, что слушаешь?.. Так вот, повторюсь, обстояли дела, но тут мадам Лаваль вдруг скончалась. Произошло это, насколько мне помнится, чуть более пяти лет тому назад. Она умерла в Люверси, во время пребывания там Ги Лаваля и по его вине. То была настоящая трагедия. Несколькими днями ранее Лаваль вернулся из какой-то африканской глубинки и в числе множества экзотических редкостей привез с собой кучу змей, которых собирался отдать в зоосад.

– Помню-помню! – прервал его Жан Марей. – В газетах читал. Одна из змей убежала – не так ли? – ужалила мадам Лаваль, когда та спала.

– Так точно. Ги Лаваль жутко горевал. Родные и близкие даже опасались за его рассудок, и, к чести мадам де Праз, следует сказать, что она ухаживала за ним с большим самоотречением, несмотря на собственное горе, которое было не менее глубоким, ведь она потеряла родную сестру. Но Ги Лаваль не находил себе места, считая себя виновником несчастья, испытывал невообразимые муки совести. Как только он немного оправился, тотчас же засобирался в новую экспедицию в Верхний Нигер. У всех, кто виделся с ним в то время, заранее сложилось впечатление, что он уже не вернется, но помешать отъезду никто не решился. Через полгода он уехал – и действительно не вернулся… Перед отбытием из Франции он посетил мою контору и составил завещание, по которому в случае своей смерти оставлял малышку Жильберту на попечение мадам де Праз. У всякого, кто читал документ, не оставалось сомнений в том, какую участь он себе уготовил. Он погиб в стычке – самим же и спровоцированной – с отрядом дикарей во время разведки, в которую отправился совершенно один, без всякого сопровождения. Его тело было так исколото стрелами, что его с трудом опознали. Известие о смерти исследователя повергло весь дом в Нёйи – и родных, и слуг – в глубокое отчаяние. По слухам, мадам де Праз не могла скрыть горя, в котором чуть ли не всем виделась горечь разочарования. Говорят, она старалась всеми силами удержать зятя во Франции, – вероятно, со смертью сестры перед ней открылись новые горизонты. Было ясно, что по прошествии траура она рассчитывала стать новой мадам Лаваль, но, так как госпожа де Праз вообще не создана для любви, злые языки судачили, что ей просто не хотелось выпустить из рук многомиллионное состояние исследователя.

Впрочем, не менее очевидно и то, что эти миллионы были нужны не ей самой: она старалась для сына, ибо эта скромная, даже порой смиренная женщина – страстно любящая мать. Лионелю было тогда лет семнадцать-восемнадцать, Жильберте Лаваль – примерно тринадцать. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что мадам де Праз все эти годы лелеяла только одну мысль: как бы женить сына на своей племяннице. Но, ожидая, пока реализуется этот план, осуществлению которого могли помешать тысячи обстоятельств, она была бы не прочь закрепить за собой часть состояния Лаваля, выйдя за него замуж. Увы, эта мечта разрушилась вместе со смертью Лаваля, и у графини остался единственный шанс – обвенчать Лионеля с мадемуазель Жильбертой Лаваль. И вот теперь на руку девушки претендуешь ты. Сам посуди… Да очнись ты, Марей, спишь, что ли? О чем задумался?

Молодой человек заморгал, стряхивая с себя оцепенение.

– Я думал, – признался он, – о лампе итальянского мастера, которую видел сегодня на выставке антиквариата… о небольшой такой бронзовой лампе с золотой ручкой в виде змейки-медяницы. Она бы прекрасно вписалась в мою коллекцию. Думаю, нужно будет купить.

Ошеломленный Фейяр не нашелся что и ответить: подобная беззаботность сбивала с толку. Он решил рассердиться.

– Черт подери! – воскликнул он, побагровев. – И стоило мне так распинаться? Половина моих речей пролетела мимо твоих ушей. Даже не знаю, как тебя и назвать. Хотя вот, нашел слово: оригинал! Беспечный оригинал! Говорю тебе это прямо в лицо.

– Скорее, я – фантазер, – с улыбкой поправил его Марей.

– Послушай, фантазер, – заметил нотариус после непродолжительной паузы, – держись начеку с этой графиней. Поверь мне, старина, она… Нет, спасибо, перед ужином я не курю.

Жан Марей достал сигарету и, выпустив дым колечком, спокойно произнес:

– А теперь объясни-ка: что он собой представляет, этот брачный контракт?

Экипаж остановился. Молодые люди вошли в кабачок.

Глава 3

Обри и его хозяева

Когда Жильберта сообщила тетке, что собирается пригласить Жана Марея в гости, мадам де Праз из осторожности решила этому не противиться. Во-первых, она уже привыкла ни в чем не отказывать богатой племяннице – и нарушать эту традицию не собиралась, – а во-вторых, подобный расклад позволил бы ей как следует разглядеть претендента на руку девушки, являвшего собой столь досадную помеху.

В общем, Жан Марей был принят в доме на правах друга. Лионель воспользовался этим для того, чтобы, насколько ему позволяла вежливая холодность жениха кузины, установить с ним более или менее тесное знакомство. После разговора с матерью сын графини старался почаще сталкиваться с Мареем где только можно – на поле для гольфа, на теннисном корте, в фехтовальном зале, – но уже по прошествии нескольких дней этот «шпионаж» показался ему столь бесполезным, если не сказать – комичным, что он решил от него отказаться, тем более что Обри, бывший дворецкий де Празов, которому было поручено вести более тщательное наблюдение за Мареем (так сказать, в «полицейском стиле», для которого требовался человек, Жану Марею совсем незнакомый), тоже следил за молодым человеком и следовал за ним буквально по пятам, но не заметил в его поведении ничего подозрительного.

Сообщив матери об этом своем решении, Лионель неожиданно встретил серьезный отпор, который, хотя и казался инстинктивным и беспричинным, все же не был от этого менее жестким.

– С тех пор как я наблюдаю за господином Мареем, – заявила мадам де Праз, – хотя мне и нечасто доводится его видеть, я уже составила о нем некоторое мнение. Так вот, я чувствую, даже уверена: он от нас что-то скрывает. Вся эта его задумчивость, погруженность в себя представляется мне неестественной. В его жизни наверняка есть какая-то тайна.

– И какая же? – раздраженно спросил Лионель. – Выражайтесь конкретнее, боже правый, ибо я не совсем улавливаю, к чему вы ведете, маман?

– Какая – мы обязательно узнаем. Слушайся меня и просто ищи. Пока что у меня лишь составилось такое впечатление, но, как ты и сам знаешь, интуиция меня редко обманывает.

То была правда. Лионель часто поражался проницательности матери.

– Я готов признать, – сказал он, – что у вас воистину природное чутье, маман, однако я опасаюсь, что на этот раз вы принимаете за предчувствия ваши желания. Черт подери, я и сам, как вы, желаю, чтобы Жильберта стала моей женой, ибо эта малышка – богачка, каких мало.

– Да ты просто должен на ней жениться! – безапелляционно заявила мадам де Праз.

Лионель окинул мать отнюдь не почтительным взглядом:

– Да что это на вас нашло? «Должен, должен…» Конечно же, я не прочь. Но если нам не удастся убедить Жильберту в том, что Жан Марей ее недостоин; для того чтобы она не вышла ни за него, ни за кого-то другого, придется изобрести нечто иное. И уж я-то постараюсь придумать что-нибудь этакое!

– Нет-нет, только не это! – воскликнула мадам де Праз.

– Право же, маман, вы меня удивляете. Неужто я вас напугал? А то у вас такой вид, будто вы готовы умолять меня ничего не предпринимать. Я лишь озвучил то, что хотели сказать вы.

– Боже, Лионель, и что тебе только взбрело в голову? Да нет же, нет, я и близко ни о чем таком не помышляла, мой мальчик!

– И все же мои слова вас напугали – я понял это по вашим глазам.

– Нет! Нет! Нет! У меня и в мыслях не было ничего такого!

Графиня протянула к Лионелю руки, желая заключить его в объятия, но он остался стоять неподвижно, словно каменный истукан, и продолжил сверлить ее взглядом.

Все же обняв сына за шею, мадам де Праз устремила на него полные любви бесцветные глаза и поцеловала в макушку.

– Вот не пойму: к чему так раздражаться? – спросила она. – Тебе не надо ничего «придумывать», мой дорогой, потому что, повторюсь, я уверена: в делах господина Марея есть нечто мутное, нечто такое, что он от нас скрывает, и раз он это скрывает, значит это что-то скверное для него и чудесное для тебя!

Чувствуя, что сын уже готов уступить, графиня с нежной настойчивостью продолжала:

– Хочешь, я тебе помогу? Ведь хочешь, не так ли? Давай я сама поговорю с Обри и выясню, что конкретно вам с ним удалось узнать.

– Что ж, будь по-вашему! – проворчал Лионель.

* * *

В тот же вечер перед домом номер сорок семь на улице Турнон остановилось такси, из которого вышли графиня де Праз с сыном и проследовали в каморку привратника.

Уже поджидавший их Обри принялся подобострастно кланяться.

Это был невысокого роста седой мужчина с неприятной физиономией и бегающими хитрыми глазками. Его шея была такой короткой, что голова казалась втянутой в плечи. Ходил он осторожно, словно кого-то боялся, и старался не размахивать своими длинными, как у гориллы, руками. Долгие годы проведя в услужении Празам, он обладал способностью сливаться с окружающими, съеживаться, делаться незаметным, двигаться бесшумно и действовать втихомолку.

Разумеется, хорошо вышколенному дворецкому не следует привлекать внимания. Он должен бесшумно циркулировать вокруг накрытого к обеду или ужину стола, к столовому серебру и посуде прикасаться мягко, не допуская ни малейшего звона и бряцания, и вообще быть человеком-невидимкой, который выныривает перед гостями неизвестно откуда, проворно меняя тарелки и, точно по волшебству, наполняя бокалы лучшим вином, шепчет вам на ушко: «Барсак», «Шамбертен», «Амонтильядо».

Таким и был этот Обри, несмотря на столь ценные таланты, так и не сумевший вынудить Жильберту Лаваль примириться со своим обезьяньим уродством, от которого девушка в итоге устала, ибо это уродство складывалось не столько из физических недостатков, сколько из морального убожества. Ничто так не выводило ее из себя, как кривая улыбка, постоянно блуждавшая на губах этого изворотливого и коварного антропоида. Потому-то Жильберта и убедила тетку выдворить неприятного типа из дома, чего Обри, лишившись места, мадемуазель так и не простил.

Между тем мадам де Праз хоть и выполнила волю племянницы, но не бросила бывшего дворецкого на произвол судьбы, а устроила консьержем в один из принадлежавших Жильберте доходных домов и изредка давала Обри различные поручения, которые тот выполнял вкрадчиво и ловко, словно услужливая тень, тогда как мадам Обри – к ее персоне в нашем повествовании мы больше уже не вернемся – замещала мужа в привратницкой.

– Мой славный Обри, – заявила мадам де Праз, – у меня сложилось впечатление, что дело не сдвигается с мертвой точки. Расскажите-ка мне, чего вы на данный момент достигли. Да вы садитесь, Обри, садитесь.

– Госпожа графиня, вы безгранично добры ко мне, – пробормотал Обри, с почтительной неловкостью устраиваясь на краешке стула. – Господин граф поручил мне следить за мсье Мареем, чем я и занимался, причем на совесть. Однако ничего особенного, мадам, в поведении этого Марея я не заметил.

– И никаких проблем во время слежки у вас не возникло?

– Ни малейших. Бо́льшую часть времени этот господин витает в облаках. Впрочем, как по мне, так он всегда чем-то занят, по крайней мере мысленно, – во всяком случае, ваше сиятельство, голова у него точно работает постоянно.

– Вот-вот! Мне тоже так показалось, – кивнула мадам де Праз. – И о чем же, по-вашему, он думает?

– Маман, я ведь говорил вам, что Жан Марей – человек любознательный и трудолюбивый, обожающий искусство во всех его проявлениях, – вмешавшись в их беседу, пояснил Лионель.

Мадам де Праз остановила сына досадливым жестом:

– Каков его распорядок дня, Обри?

– Господин Марей встает очень рано, мадам, после чего выезжает на верховую прогулку в Булонский лес.

– Всегда – в Булонский лес? Вы в этом уверены?

– Уж если на то пошло, в этом уверен я, – отрезал Лионель. – Я сам несколько раз ездил туда вместе с Мареем, так что можете не сомневаться.

– Затем, – продолжал Обри, – господин Марей возвращается домой, переодевается, чтобы заняться другими спортивными упражнениями. Завтракает он обычно в клубе. Иногда, правда, по утрам отправляется на пешие прогулки или на какую-нибудь деловую встречу. В остальное время он, как уже и сказал господин граф, ведет жизнь любителя всевозможных искусств: посещает концерты, картинные галереи и музеи, бывает в библиотеках, заходит к антикварам и в магазины старьевщиков. Правда, вначале, когда я только начал за ним следить, он совершал еще и автомобильные прогулки, немало меня беспокоившие, но затем я познакомился с его шофером… Так вот, господин Марей каждый вечер объявляет ему, куда они поедут на следующий день. В общем, когда возникала необходимость, я брал внаем то торпедо, то небольшой грузовичок, чтобы замести следы, и всегда появлялся в назначенном пункте раньше господина Марея, но и там, ваше сиятельство, ничего странного или подозрительного не обнаруживал.

– Но куда же он ездит?

– Осматривает старинные памятники или исторические усадьбы в предместьях. Опять же посещает антикваров. Шофер у него весьма болтливый, я без труда выуживаю из него все, что мне нужно.

– Но вы уверены, что этот человек искренен с вами?

– На все сто процентов, ваше сиятельство, ибо я неоднократно его проверял.

– Хорошо… А вечерами, после ужина, чем занимается наш эстет?

– Вы удивитесь, но для парижанина его круга господин Марей выезжает очень редко: в театр, на концерт или на какую-нибудь публичную лекцию. Иногда в мюзик-холл. Но не кутит, не играет в карты. Раньше он вроде бы, как и все молодые аристократы, бывал на Монмартре, но теперь словно забыл туда дорогу.

– Выходит, Обри, по вечерам мсье Жан Марей регулярно возвращается домой, и, как правило, весьма рано. И что же он там, по возвращении, делает? Работает?

– Да, ваше сиятельство.

Лионель, который стоял спиной к ним, разглядывая витраж двери, пояснил:

– Он – автор получившего высокую оценку публики исследования «Женщины в произведениях Эжена Делакруа», а теперь заканчивает новую, довольно толстую книгу под названием: «Дендизм в Англии, от Бэкингема до Браммелла». Он сам денди и потому похож – или желает быть похожим – в чем-то на д’Орсе[112], в чем-то на д’Оревильи[113], то есть он и спортсмен, и литератор. Когда же ему работать, как не по ночам, маман?

– Вы можете подтвердить этот факт, Обри?

– Вообще-то, мадам, проникнуть в его дом не так-то и просто, особенно ночью.

– А если с чьей-либо помощью?

Обри хранил молчание, словно желая сказать: «Это было бы довольно опасно, ваше сиятельство; так недолго скомпрометировать не только многих людей, но и все наше дело».

– Да-да, понимаю… – задумчиво пробормотала мадам де Праз.

– А знаете, – заметил Лионель, – я слышал, как кто-то называл Жана Марея «человеком, который не спит». Якобы он нередко до зари просиживает за письменным столом, перед зажженной лампой, и почти не отдыхает. Один из его друзей, врач по профессии, даже сказал мне, что в его глазах есть нечто особенное, характерное для людей, регулярно бодрствующих по ночам.

Мадам де Праз, раздраженно поджав губы, процедила:

– Короче говоря, все наблюдения – и твое, Лионель, и ваше, Обри, и мое собственное, – все наши наблюдения, производимые с утра до вечера, но не с вечера до утра, не дали никаких результатов. И однако же, инстинкт мне подсказывает…

– Что именно? – нетерпеливо проворчал Лионель.

– Когда на меня смотрят чьи-либо глаза, – уверенно заявила мадам де Праз, – я всегда вижу, таится в их глубине нечто сокровенное или же нет… Обри, Лионель, нужно удостовериться в том, что господин Жан Марей действительно проводит ночи напролет за работой.

– Как я уже говорил, это будет непросто, ваше сиятельство.

– Начните с того, что выясните, не приходит ли в особняк кто-либо ночью, покидая его перед самым рассветом.

– Какая-нибудь женщина, маман? – насмешливо спросил Лионель.

– Чем черт не шутит? – ответила мадам де Праз, пожав плечами.

– А вот это, – заметил Обри с пошлой улыбкой, – будет нетрудно!

Глава 4

Фобия Жильберты

– Да нет, моя дорогая Жильберта, – сказала мадам де Праз, – учитывая современные нравы, я не нахожу ничего неприличного в том, что мсье Жан Марей пригласил тебя к себе. В наш век вполне естественно, что жених зовет невесту на чашечку чая в дом, который, вероятно, вскоре станет и ее домом. Но так же естественно и то, что мне следует пойти с тобой. Надеюсь, ты не возражаешь?

Стараясь скрыть досаду, Жильберта натянуто улыбнулась и недовольно произнесла:

– Конечно, тетушка, не возражаю, но все-таки вы немножко отстаете от нашего века.

– Ах, Жильберта, как же плохо я тебя воспитала! – заметила мадам де Праз, с выражением снисходительного негодования потрепав племянницу по щеке.

* * *

В модно обставленной малой гостиной Жана Марея был сервирован чай. Мадемуазель Лаваль, пребывавшая в дурном настроении, отмалчивалась, на вопросы отвечала дерзко и невпопад, а затем и вовсе вскочила со стула и принялась ходить туда-сюда, подражая развязной походке какого-нибудь юного шалопая.

Графиня понимала, чем недовольна племянница, обижалась на нее, но не подавала виду, чинно лакомясь пирожными и с деланым равнодушием разглядывая обстановку.

– А сигаретки у вас не найдется? – спросила Жильберта.

– Они у меня там, – поспешно ответил Жан Марей и направился в смежную, курительную комнату, куда девушка последовала за ним, послав поднявшейся было из-за стола тетке насмешливую и издевательскую гримаску, которых у мадемуазель был целый набор.

– Что это с вами? – участливо поинтересовался Жан Марей, как только они оказались наедине.

– Она меня раздражает, вот я и дуюсь.

– Однако же… – снисходительно произнес хозяин дома.

– Поймите, Жан, она меня раздражает, и все потому, что явилась сюда исключительно для того, чтобы за мною приглядывать. Пришла, чтобы вынюхивать и выведывать. Как от нее отвязаться? Меня уже тошнит от ее присутствия.

– Но, Жильберта, она же права. Поставьте себя на ее место, и вы все поймете… И вот еще что, мой дорогой друг: почему бы вам не стать снова самой собой? Жаргонные словечки и эксцентричное поведение вас отнюдь не красят. Я гораздо больше люблю другую Жильберту!

Девушка посмотрела на Марея, и ее глаза, в которых вдруг на миг отразилась тревога, наполнились слезами. Их руки соединились, и она прошептала:

– Ах, любите меня, Жан! Если вам не нравятся мои выходки и кривляния, я больше не буду, обещаю. Скажите, вы же любите меня, правда? И никогда не разлюбите, да, Жан? Никогда-никогда?

Он посмотрел на нее с нежной серьезностью, и она почувствовала, как ее сердце растворяется в волне счастья и радости. Все, что еще минуту назад заставляло ее огрызаться и вставать на дыбы, разом улеглось.

– Только не думайте, Жан, что я не люблю тетушку. Я к ней очень привязана, но порой…

– Невежливо было оставлять ее одну. Я, как хозяин, обязан быть гостеприимным. Но вы же хотели сигарету? Выбирайте.

– Спасибо, уже передумала. Вам ведь не хочется, чтобы я курила, да, Жан? Запретите мне курить, и я подчинюсь. Мне будет так приятно доставить вам удовольствие!

Марей рассмеялся столь необычайно счастливым смехом, что окончательно сразил Жильберту.

– Да, верно, – признал он, – мне не нравится, когда вы курите.

– Ох! Вы такой милый! Такой милый!

– Я вас люблю, – внезапно заявил он серьезным и вместе с тем радостным тоном.

Жильберта хотела ответить, что тоже его любит, но к горлу подкатил комок, и с губ сорвалось лишь несколько всхлипов.

– Пойдемте! – нежно произнес Марей.

* * *

Они нашли мадам де Праз разглядывающей восхитительные картины, украшавшие стены малой гостиной.

– Хотите увидеть другие? – спросил Жан Марей. – Я был бы счастлив показать вам свое последнее приобретение. Если вам нравится Коро́…

Гостьи в сопровождении хозяина прошли в большую гостиную, где их взорам предстала обширная коллекция бесценных полотен и гармоничных скульптур. Жан Марей принялся рассказывать про каждый экспонат, поражая дам завидной эрудицией и безупречным вкусом. Мадам де Праз узнала об искусстве такие вещи, о которых прежде даже не задумывалась, а для Жильберты, упоенной знаниями Жана и тонкостью его суждений, голос жениха звучал, словно музыка.

– А что вот в этих витринах? – спросила она.

– А, это мой личный музей! У каждого свои причуды.

– Ключи. Старые ключи, – констатировала графиня.

– Здесь еще и старинные лампы, – добавила Жильберта.

– Ну да, – признал Жан Марей, будто бы смиренно извиняясь за свои нелепые экспонаты. – Ключи и лампы. Я начал коллекционировать их с самого детства. Они всегда притягивали меня. Странно, не правда ли?

– Весьма символично, – заметила графиня. – Наверное, вы любите открывать что-то новое, так сказать, проливать свет?

– Пожалуй! – беспечно ответил Марей.

– Мне кажется, – сказала Жильберта, – что за столько лет у вас должно было накопиться куда больше ламп и ключей. Или они вам уже не интересны?

– Ну почему же? Просто с этими двумя витринами меня связывает одна небольшая тайна…

– Говорите-говорите, уж нам-то вы можете довериться! – Мадам де Праз, являвшая собой в этот миг воплощение вежливости и любезности, вся обратилась в слух.

– Дело в том, что я покупаю ключ или лампу лишь при определенных обстоятельствах – чтобы вознаградить себя за что-то… или же побудить к чему-то.

– Не понимаю… – рассмеявшись, пробормотала Жильберта. – А нельзя ли узнать…

– …К чему я себя побуждаю и за что вознаграждаю? Но право же, догадаться нетрудно, не так ли, мадам? За каждой из этих ламп, за каждым из этих ключей некогда стоял тот или иной научный труд, то или иное исследование. Конечно, это ребячество… Только никому не говорите, не то надо мной будут смеяться!

– Ах, какая великолепная лампа! – воскликнула Жильберта. – Вон та, зеленая с желтой ручкой! Эталон изящества.

– Изделие итальянского мастера. Золото и бронза, – заметил Марей не моргнув глазом. – Вам она так нравится? Вот, держите. Вы доставите мне несказанное удовольствие, если примете ее в подарок.

Сконфуженная, девушка робко взяла вышеозначенный предмет искусства, подняла его, чтобы получше разглядеть на свету, и поспешно вернула обратно на полку витрины.

– Что с вами? – удивился Жан Марей.

Жильберта внезапно побледнела, не в силах совладать с нервами, и на несколько секунд замерла, прикрыв глаза рукой, в то время как мадам де Праз, внимательно рассмотрев лампу, авторитетно изрекла:

– Могу поспорить, это змея… Да, так и есть: ее ручка в форме змеи.

– Вы совершенно правы, мадам. Но неужели эта чеканного золота медяница выглядит настолько пугающе?

Изобразив жалкое подобие улыбки, Жильберта пробормотала:

– Простите меня, Жан. Боже, как неловко!

– С ней такое бывает, с тех пор как погибла ее мать – моя несчастная сестра, – пояснила графиня. – Вы, мсье Марей, вероятно, слышали…

Жан Марей едва заметно кивнул и взял руку Жильберты, к которой уже начал возвращаться румянец, в свою.

– Я, наверное, кажусь вам такой глупой!.. – прошептала девушка.

– Нет-нет, что вы – ничуть! – горячо возразил молодой человек. – Но, судя по всему, когда-то вы испытали глубокое потрясение.

– Это уж точно, – подтвердила мадам де Праз. – Безграничный, неописуемый ужас. И клянусь вам, было от чего! Но с тех пор прошло пять лет, и Жильберте пора бы уже излечиться от этой фобии… Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. Я и сама не могу вспоминать о той драме без дрожи.

– Тетушка, я предпочла бы все рассказать Жану – и больше уже не будем касаться этой темы. Мне хотелось бы, чтобы мой жених знал о матушке абсолютно все.

Еще не до конца овладев собой, Жильберта опустилась в кресло, взяла графиню за руку и прижалась виском к ее надушенным пальцам:

– Расскажите, тетушка, расскажите Жану, я вас умоляю.

Мадам де Праз колебалась, словно боясь ворошить прошлое.

– Почему бы вам, мадам, и не выполнить ее просьбу? – тихо произнес Марей.

С печалью и серьезностью, которые не ускользнули от ее собеседника, графиня ответила:

– Знали бы вы, мсье, сколь жуткие эмоции вы просите меня оживить! Я помню все в мельчайших подробностях, словно это было вчера. Это произошло в Люверси в августе того года. Мы приехали туда в начале июля: моя сестра Жанна, Жильберта, я и Лионель…

– …Который только что провалил экзамен на бакалавра! – ехидно добавила девушка.

– Мой зять Ги Лаваль, уже несколько месяцев находившийся в Африке, известил нас о том, что вернется к десятому августа. Мы ждали этого события как праздника, хотели отправиться в Париж встречать Ги на вокзале. К несчастью, накануне торжественного дня моя сестра вдруг слегла: еще раньше она простудилась и должным образом не лечилась, как следствие – заработала бронхит. Когда мой зять приехал в Люверси, то нашел свою жену уже серьезно больной, хотя угрозы ее жизни и не было.

– Тетушка, не забудьте про змей!

– Ах, ну да… Зять привез из Центральной Африки всякие редкости, в том числе и живность. Багаж последовал за Ги в Люверси, и, так как до выздоровления жены он не хотел покидать замок, штук пятнадцать змей, предназначенные для столичного Ботанического сада, временно содержались в имении.

Среди этих рептилий была одна черная, с белыми пятнами гадюка, длиной примерно с метр, являвшая собой неслыханную редкость, поскольку никто у нас никогда таких не видел. Лаваль чрезвычайно гордился своей находкой. В оранжерее, куда на время поместили этих отвратительных тварей, черно-белая гадюка занимала отдельную клетку с прочной решеткой. Лаваль взял за правило ежедневно навещать «раритетную» особу; бравируя своей храбростью, он распахивал дверцу клетки, брал змею в руки и рассматривал острые ядовитые зубы.

– Мне никогда не забыть этих сцен! – заметила Жильберта. – Мы с Лионелем не пропускали ни одной из них. Папа приносил с собой что-то вроде небольших вил, с помощью которых обездвиживал змею. Затем, чтобы показать нам механизм выделения яда, надавливал на один из двух змеиных зубов, и мы наблюдали, как из ядовитого мешочка, похожего на нарыв, по зубу, словно по трубочке, стекает противная жидкость.

– Ги до такой степени увлекся данными экспериментами, что как-то раз сломал этой черно-белой гадюке один зуб, – подхватила мадам де Праз. – Он так рассердился на себя, что с подобными «представлениями» было навсегда покончено.

Мы знали, мсье, что змеиный яд действует с невероятной быстротой, знали и то, что негр, поймавший эту гадюку, поплатился за это жизнью: тварь ужалила его. Лаваль привез эту змею не просто так, а ради науки: ученым предстояло проанализировать химический состав ее яда, как только Ботанический сад обзавелся бы новой обитательницей. Сейчас вы увидите, какое их – на нашу беду! – ждало разочарование.

– Тетушка, сначала нужно объяснить Жану планировку дома.

– Конечно-конечно… Так вот, спальня моей сестры располагалась на нижнем этаже замка, хотя и довольно высоко над землей. Рядом находилась просторная туалетная комната, смежная со спальней Жильберты. Мой зять и Лионель жили на втором этаже, где обычно была и моя спальня, а прислуга – на третьем, состоявшем из нескольких мансард.

Я целый день дежурила у постели сестры, а ночью спала на раскладушке, которую установила в туалетной комнате, чтобы иметь возможность прибежать по первому же зову больной. Но Жанна возражала против такой опеки, говорила, что мне нужно хорошенько высыпаться, поскольку я и так провожу с ней весь день, и настаивала на том, чтобы дверь из ее комнаты в туалетную была закрыта. По ночам сестру мучила сильная жажда, а прохладительные напитки врач ей категорически запретил, поэтому она обычно звонила горничной, которая спускалась на первый этаж и подавала ей горячую настойку. Для того чтобы я не просыпалась от шагов служанки, Жанна и требовала закрывать дверь между спальней и туалетной комнатой. Но, по правде говоря, я даже сквозь сон улавливала малейший шум и каждую ночь слышала, как в галерее раздаются шаги горничной, спешившей к моей сестре.

Вечером девятнадцатого августа температура у больной поднялась выше обычного. Вероятно, это объяснялось погодой: стояла жара, в комнате было душно, сестра жаловалась, что ей не хватает свежего воздуха. Я на некоторое время отворила в ее спальне створку окна под закрытой ставней, поскольку врач разрешил такого рода проветривание, и велела горничной – ее звали Мари – захлопнуть створку, когда она принесет настойку. Мы с Мари вышли вместе, но, пройдя в туалетную комнату, я застала там это дитя, Жильберту, в ночной сорочке.

– В ту ночь я не могла уснуть, – сказала девушка, – и очень хотела еще раз поцеловать мамочку. Никогда не забуду этого последнего поцелуя. Бедная мама! Я долго-долго обнимала ее, а когда вернулась в туалетную комнату, тетушка уже легла… Продолжайте, милая тетя.

– Малышка была сама не своя, будто предчувствовала несчастье, – подхватила мадам де Праз, – и попросила у меня разрешения остаться рядом со мной. Я взяла ее к себе в постель и вскоре уснула от переутомления.

– А вот ко мне, – проговорила Жильберта, – сон никак не шел: то ли постель казалась слишком узкой, то ли меня мучила духота, то ли терзали дурные предчувствия. Я боялась пошевелиться, чтобы не стеснить тетю, и до рассвета пролежала в темноте с открытыми глазами. Под маминой дверью я видела светлую полоску от ночника, но не слышала ни звука – ни единого!

– Я спала крепко, – сказала графиня, – но при первых лучах солнца вскочила с постели с тревожной мыслью: «Мари вроде бы не спускалась. Стало быть, Жанна не позвала ее? Выходит, сестре лучше? Или хуже?» Я бросилась в спальню: сестра была мертва.

Я закричала, прибежал Ги и, увидев труп жены, впал в ступор, лишился дара речи и способности соображать, вначале он не мог взять в толк, что же случилось и в чем причина трагедии. Но мне кажется, как только оцепенение прошло, он понял, что убийца – змея, ведь он знал: она уже однажды умертвила своим укусом чернокожего африканца.

Лишь часа через два мы обнаружили, что гадюка исчезла: ее клетка пустовала. Она проскользнула сквозь прутья решетки, поскольку щели оказались шире чем положено. Клетку оборудовали наскоро, и она оказалась небезопасной. Мсье Лаваль был великим исследователем, но в житейских вопросах, как многие ученые, видел не дальше своего носа.

Когда ему сообщили, что гадюка сбежала, его будто током ударило. Он внимательно осмотрел руки и ноги бедной Жанны. На большом пальце левой руки невооруженным глазом был заметен укус, и все выглядело так, будто змея отомстила Лавалю за те пытки и мучения, которым он ее подвергал.

У меня случилась истерика, и не только из-за гибели сестры: я боялась, что опасная тварь, вырвавшись на свободу, не ограничится одним нападением и умертвит нас всех. Я переживала и за сына, и за племянницу. Ги запаниковал, не зная, где искать змею: в парке, в оранжерее, в замке? Когда он немного пришел в себя, мы, разумеется, начали с осмотра спальни Жанны, но змеи там не было, зато мы поняли, как она вползла и выползла. В комнату она проникла…

– …Через окно? – перебил графиню Марей. – Через приоткрытое окно?

– Да, – подтвердила Жильберта, – через окно или, скорее, через прочные металлические ставни, в которых имелись прорези в виде «сердечек». Очевидно, гадюка проникла в комнату через одно из них. Горел ночник, отверстия были хорошо видны в темноте, и змею привлекли эти светлые пятнышки.

– Но как она поднялась? Или на стене были шероховатости?

– Дело не в том, – пояснила мадам де Праз. – Стены замка покрывает столетний плющ со стеблями толщиной в древесный ствол. Массивные ветви обрамляют окна, и одна из них находилась примерно в двадцати сантиметрах от «сердечек». Похоже, змея обвилась вокруг ветки и просунула голову в отверстие.

– А как она спустилась в комнату?

– Метнулась по ставне вниз, оперлась о шпингалет окна, который я опустила перед сном, чтоб не скрипела рама, потом скользнула на стул, с него на ковер и подползла к свесившейся – можно ведь предположить такое? – с постели руке.

– Действительно, – согласился Марей. – Все это вполне логично. Но не было ли других отверстий, через которые змея могла проникнуть в спальню?

– Ни малейших! – заявила Жильберта.

– Может, через вентиляцию?

– Исключено.

– Тогда, может, там были отдушины?

– Была одна, но на ней установлена металлическая решетка с частыми прутьями.

– Как насчет камина?

– Он плотно закрыт металлическим экраном.

– Может, через крысиную нору?

– Таких в замке нет.

– Но есть же еще и двери…

– Маме нравилось жить на первом этаже, – пояснила Жильберта. – Высота, даже незначительная, вызывала у нее дискомфорт. Будучи отнюдь не пугливой, она все же хотела чувствовать себя в полной безопасности – отсюда и ставни с прочными шпингалетами. На обе же двери – одна из которых вела в галерею, другая в туалетную комнату – она велела установить железные засовы. Естественно, дверь в туалетную комнату, с тех пор как там ночевала тетушка, не запирали: кого нам бояться? Между моей и маминой спальней располагалась только эта туалетная комната. Дверь в галерею, через которую помещения первого этажа сообщаются со всем домом, находилась вблизи маминой кровати и всегда была на запоре. Рядом с мамой, на прикроватном столике, лежал железный прутик, которым она при необходимости открывала дверь, не вставая с постели. Я собственноручно задвинула засов перед сном и лишь утром отперла дверь, бросившись за отцом. Значит, в ту роковую ночь мама не вызывала горничную и не отодвигала щеколду, чтобы впустить Мари. Получается, что и змея не смогла бы проникнуть в спальню со стороны галереи: дверь до утра оставалась запертой. Щелей в ней нет, все герметично.

– Но, – возразил Жан Марей, – змея могла вползти в комнату еще до того, как дверь заперли, и свернуться где-нибудь под кроватью.

– Как вы понимаете, мы рассматривали и эту гипотезу, – ответила мадам де Праз, – но мы с Жильбертой покинули спальню в половине десятого, а привратник, совершавший вечерний обход, видел черно-белую гадюку на ее привычном месте за решеткой клетки в половине одиннадцатого.

– Отсюда следует, – заключила девушка, – что змея, должно быть, выскользнула из клетки между половиной одиннадцатого и часом ночи.

– Почему именно «часом ночи»? – осведомился Марей.

– Потому что как раз в это время матушка обычно просыпалась и звала горничную, но в ту ночь этого не произошло, – похоже, мама уже была мертва.

– Это всего лишь предположение. Но чтобы выползти из комнаты, змея едва ли, как мне представляется, могла подняться обратно к «сердечку».

– В этом вы совершенно правы. Мы все признали, что это если и не совершенно невозможно, то, как минимум, маловероятно. Я сразу же сказала тетушке и отцу, что, на мой взгляд, гадюка только проникла в комнату через отверстие в ставне, а уползла через одну из дверей за те ужасные два часа, которые прошли с момента нашего пробуждения до той минуты, как мы бросились искать змею. Когда мы с тетушкой утром вбежали в комнату и увидели маму мертвой, змея, вероятно, пряталась где-то поблизости: в углу, под кроватью, за шкафом или еще где-нибудь. Как подумаю об этом, меня до сих пор бьет дрожь!

Куда она подевалась, эта гадюка? Наше отчаяние было велико, но еще бо́льшим был сковавший нас страх. Несколько дней и ночей мы искали змею: сдвинули мебель, сняли со стен деревянные панели, исследовали водопроводные трубы, заглянули в печи, обработали дымом калориферы, зацементировали все отверстия. Парк мы обшарили метр за метром, деревню и лес обошли во всех направлениях. Увы, наши поиски не дали никаких результатов. Думаю, все это изначально не имело смысла, если учесть, что змея могла ускользнуть через земляные норы, спрятаться в дуплах деревьев, скрыться в траве и так далее. Существуют тысячи мест, где пестрая рептилия, замерев, останется незамеченной, а движется она с такой скоростью, что нам никогда ее не догнать и не перехитрить.

Мне тогда было всего тринадцать. Мамина смерть произвела на меня столь гнетущее впечатление, что меня увезли из Люверси, казавшегося мне адом. Мне повсюду мерещились змеи, да и сейчас мерещатся – вы сами в этом могли убедиться.

Жан Марей выслушал этот рассказ с живейшим вниманием, поборов свою привычную рассеянность.

– То есть змею так и не поймали? – уточнил он.

– С тех пор ее никто больше не видел, – сказала Жильберта. – Но что это доказывает? Ровным счетом ничего. Эти твари живут по сто лет. В любом случае я не вернусь в Люверси даже за все золото мира!

– Выходит, вы туда так и не возвращались?

– Ни разу. Жутко боюсь. Решусь на поездку, только если мне покажут эту гадюку мертвой. Уж я-то ее узна́ю, не сомневайтесь: двух таких быть не может! А пока же пусть Люверси обходится без меня, хотя я по нему и скучаю. С ним у меня связано столько чудесных воспоминаний – и радостных, и печальных! Если бы вы знали, Жан, как я люблю этот замок и его вековые деревья! Когда думаю о нем, мне кажется, будто у меня остался там добрый и милый дедушка! И такая грусть накатывает… Как бы я хотела съездить туда, обнять его, расцеловать!.. Но не осмеливаюсь.

– Стало быть, вы будете счастливы, если кто-нибудь доставит вам эту гадюку из Люверси – живой или мертвой?

Жильберта печально пожала плечами: в подобный исход ей не очень-то верилось. Но, посмотрев Марею прямо в глаза, она прочла в них такое горячее участие, что не удержалась и протянула ему обе руки. Влюбленные отдались своему счастью, совершенно позабыв про тетушку, на губах которой играла деланая улыбка. Мадам де Праз внешне выказывала благосклонность этому любовному дуэту, однако же было понятно: он ей неприятен, – поэтому Марей нисколько не удивился, когда графиня, нарушив их идиллию, продолжила беседу о Люверси и гадюке.

– Моя дорогая девочка, – сказала она, придав лицу выражение доброты и участливости, – тебе придется пересилить себя и побороть свое предубеждение. Пора, давно пора. Вот уже более пяти лет эту змею никто не видел, следовательно она мертва. Лично я всегда полагала, что мы замуровали ее в одной из тех дыр, которые тщательно залили цементом. Опасность очевидно миновала, и, если бы ты положилась на это мое утверждение, мы, вместо того чтобы ездить в Довиль, как в прошлом году, или в Экс-ле-Бэн, как в позапрошлом, нынешним летом отправились бы в Люверси.

– Ну уж нет, тетушка, ни за что! – испуганно отмахнулась Жильберта. – Не желаю даже думать об этом.

– Мсье Марей, – попросила мадам де Праз, – убедите ее. К вам она прислушается. Люверси – восхитительное имение, подобного которому нет на всем белом свете!

– Это я и сама знаю, тетушка, – заметила мадемуазель Лаваль. – Но – что вы хотите? – я же умру там от страха!

Жан Марей и графиня смотрели на нее с одной и той же снисходительной и нежной улыбкой.

– Возможно, нам не следует ее торопить, – промолвил молодой человек.

«Ах, господи! – с досадой подумала мадам де Праз. – Эти двое всегда будут заодно!»

– Да и потом, как знать? – добавил Марей. – Как я уже говорил, Жильберта: вдруг кто-нибудь принесет вам ту злополучную змею живой или мертвой?

И, несмотря на присутствие Жильберты и ее тетушки, он предался мечтаниям, мысленно словно отдалившись от них и унесясь в те загадочные края, которые у нас принято называть воздушным именем «облака».

Впрочем, его мечтательность, похоже, не была лишена некоего смутного беспокойства, потому что складка на лбу выдавала легкую тревогу и напряженную работу мысли.

– Спуститесь с небес на грешную землю, – мягко попросила его Жильберта.

Лицо Жана Марея тотчас же просветлело, и он поспешил объясниться:

– Забавно, но меня гадюки никогда не пугали, скорее наоборот. Знаете, я довольно долго жил в Индии. Так вот, там ничто не интересовало меня так, как заклинатели змей. С несколькими из них я даже подружился и, должен вам признаться, сам немного научился их искусству. Я свистел в особую индусскую дудочку, заставляя рептилий неспешно танцевать. Между прочим, туземцы меня хвалили – уверяли, будто я достиг в этом ремесле больших успехов.

– Правда? – восхищенно воскликнула Жильберта. – Что ж, тогда ваше бесстрашие и моя трусость будут друг друга уравновешивать! Все к лучшему, не так ли? Но скажите, именно это вас так забеспокоило?

– Вовсе нет. Просто… я думал о змеях. На меня вдруг нахлынуло какое-то смутное старое воспоминание, потонувшее в тумане забвения. Но это сущий пустяк, не придавайте значения.

– Но выходит, – продолжала Жильберта, развивая тему своих страхов, – змей можно заставить танцевать?

– Да, под звуки свирели. Но почему бы нам пока не оставить змей в покое? Вас, наверное, уже утомила беседа на столь неприятную, хотя и увлекательную тему?

– Нет-нет! Давайте поговорим еще.

– Да вы просто играете со своими страхами, потому что знаете: здесь вам бояться нечего.

– Стало быть, они танцуют?

– Приподнимают туловище и покачиваются в такт музыке. Становятся послушными: если их подозвать, они к тебе приблизятся.

– Ох! То есть кто-нибудь, находившийся снаружи, не в самой спальне, мог подозвать к себе вползшую туда гадюку!

Девушка выглядела настолько взволнованной, что Марей даже побледнел немного.

– Чушь! Такое просто невозможно! – фыркнула мадам де Праз.

– Ну почему же? – заметил Жан Марей. – В этом нет ничего невероятного. В любом случае, как вы и сами, Жильберта, видите, нам лучше бы переключиться со змей и заклинателей на что-нибудь другое.

Но мадемуазель Лаваль тоже о чем-то, в свою очередь, задумалась; лицо ее исказилось. Наконец она произнесла, озвучивая свою мысль:

– Нет. Я бы услышала в ту ночь звуки дудочки. А я ничего не слышала – совсем ничего! Нет, это невозможно. Да и кто бы мог желать смерти матушки?.. Я ничего не слышала, ничьих следов мы нигде не нашли.

– Вот это как раз таки еще ничего не значит, – возразила мадам де Праз, – ибо, если ты не забыла, эспланады в Люверси вымощены камнем. Вокруг замка, мсье, нет ни гравия, ни песка, потому-то мы и не обнаружили ни отпечатков ног, ни – что мне представляется гораздо более значимым – следов змеи.

– Почему вы говорите «гораздо более значимым», тетушка?

– Потому что, дитя мое, крайне маловероятно, что смерти твоей несчастной матушки поспособствовал какой-то человек, тогда как роль гадюки в этой драме неоспорима. Если эта тварь и не оставила ни малейших следов на эспланаде, то, очевидно, лишь потому, что они и не могли там остаться.

– Так оно и есть, – в один голос подтвердили Жан Марей и Жильберта.

– Ну и хватит об этом! Довольно! – весело воскликнула мадам де Праз. – Жильберта, дорогая, нам, наверное, пора домой – мы, право же, загостились. Ты как себя чувствуешь? Уже лучше?

– Спасибо, тетушка. Я пришла в себя – идти смогу и сама.

– Мне бы хотелось, – сказал Жан Марей, – чтобы вы, Жильберта, унесли с собой какой-нибудь сувенир в память о первом посещении дома, который со временем будет вашим. Забудьте об этой небольшой лампе и выбирайте, что душе угодно. Здесь все – ваше!

Девушка нерешительно приблизилась к витрине с ключами, еще раз внимательно осмотрела ее и несколько мелодраматично произнесла:

– Нельзя ли, Жан, унести с собой ключ от вашего сердца?

– Конечно берите – вот он! – Марей шутливо указал на массивный средневековый ключ.

– Перестаньте насмешничать! – воскликнула Жильберта, мягко ударив жениха по руке. – Скорее, это ключ от подземелья, забитого сундуками с золотом и драгоценными камнями! Тетушка, вы только полюбуйтесь! Хорошо, что ключ от вашего сейфа не столь громоздкий, иначе как бы вы носили такую штуковину у себя на груди?

Мадам де Праз инстинктивно поднесла руку к указанному месту.

– Нет, – продолжала девушка, осматривая коллекцию и что-то напевая себе под нос исключительно для поднятия настроения, – мне нужен ключ от сердца Жана Марея. Да-да… ключ… от сердца… Жана Марея.

– Возьмите вот это, – сказал молодой человек. – На сей раз я не шучу. Ключи бывают самой различной формы. Это – то, что вам нужно. Берите.

И Марей протянул невесте небольшое старинное зеркальце, изготовленное, наверное, Бенвенуто Челлини или еще каким-то прославленным мастером и украшенное каймой из изящных жемчужин, – стекло потемнело от времени, но в нем и сейчас отражалась очаровательная улыбка Жильберты.

Глава 5

Химеры мадам де Праз

Этот клуб представлял собой небольшой дворец, роскошный и уютный. В нем, как всегда, было тихо, чему способствовали мягкие напольные ковры и тяжелые портьеры, заглушавшие звуки.

– Граф де Праз здесь? Я – графиня де Праз.

И так как лакей в красных панталонах и зеленой ливрее смотрел на нее с недоверием и сомнением, мадам де Праз сухо добавила:

– Его мать, если так вам будет понятнее.

Лакей подобострастно поклонился:

– Сейчас посмотрю, здесь ли господин граф.

Он провел посетительницу в элегантно, но строго обставленную приемную того мрачного и холодного вида, который присущ всем местам, где обитают мужчины и куда закрыт доступ женщинам.

Через несколько минут швейцар во всем черном и с золотой цепью на шее почтительно доложил мадам де Праз, что граф Лионель сейчас в боксерском зале и просит графиню пройти к нему туда.

Проследовав за швейцаром через целый лабиринт коридоров, мадам де Праз наконец очутилась в небольших размеров помещении, сверху донизу обитом панелями смолистой сосны. Пол был выстлан мягким темным линолеумом.

Лионель, вошедший через другую дверь, был в эксцентрично-кричащей расцветки кимоно с широкими рукавами, легких туфлях со шнурками и махровым полотенцем вместо шейного платка. Растрепанные волосы и лицо в багровых пятнах свидетельствовали о том, что на ринге ему пришлось несладко. В правой руке он держал восьмиунцевые тренировочные перчатки, левой пытался поправить пояс.

– Простите, что принимаю вас здесь, маман, но ваш визит стал для меня неожиданностью. Похоже, вам не терпится со мной поговорить. Что-то случилось?

Они уселись в плетеные кресла и несколько мгновений разглядывали друг друга: Лионель – с нескрываемым любопытством, к которому примешивалась насмешка, сквозившая в его общении со всеми женщинами в целом и с матерью в частности; графиня – с волнением, граничившим с испугом.

– Ну, так что там у вас? – нарушил молчание молодой граф. – Говорите!

– Ты, конечно, сочтешь это глупым, но я решила, что обязана предупредить тебя незамедлительно, не теряя ни минуты. Впрочем, сейчас я уже спрашиваю себя, а не поддалась ли не вполне обоснованному испугу.

– Да выкладывайте уже все, какого черта!

– Как тебе известно, Жан Марей пригласил нас с Жильбертой к себе на чай. Я только что оттуда. Жильберта одна поехала домой, в Нёйи, а я сразу к тебе… Не знаю, как объяснить доходчивее, но… В общем, Марей показывал нам свои музейные экспонаты, и в связи с одной старинной лампой речь зашла о смерти твоей тетушки. И мы с Жильбертой рассказали ему про то, что случилось в ту ужасную ночь, девятнадцатого августа, и про то, что было потом. Не могу в точности вспомнить, какие именно ремарки, замечания меня так взволновали, но постепенно мною овладела одна шальная мысль. Мне сложно ее сформулировать, но попробую… Послушай, Лионель, я задам тебе вопрос, который ты, несомненно, сочтешь странным. Когда ты жил в пансионе, ты же не общался с индусами? С заклинателями змей?

Лионель, сколь ни велико было его потрясение, расхохотался:

– Никогда! Полноте, да вы это и так знаете! Меня никогда не связывали с ними никакие отношения – ни приятельские, ни даже просто формальные. И вообще, что все это значит?

– Это значит, что ты только что снял с моей души тяжкий груз.

– О чем это вы?

– Понимаешь, если бы следствие установило противоположное тому, что ты утверждаешь, на тебя пало бы подозрение.

– В чем? – изумился Лионель, все более и более заинтригованный.

– В том, что ты впустил гадюку в комнату твоей тети, а после смертельного укуса выманил назад из дома.

– Уж не тронулись ли вы умом, маман? – вспылил Лионель, в один миг перестав смеяться. – Что вы такое городите? И кто бы меня обвинил в этом?

– Возможно, Жан Марей. Да, вероятно, я зря паникую, но я – мать и беспокоюсь за своего ребенка. Я кожей почувствовала опасность и поспешила предупредить тебя, чтобы ты знал, как правильно отвечать на вопросы, если они вдруг возникнут.

– Меня собираются допрашивать?

– Ну конечно же нет! Но чего только не узнаешь в задушевной беседе. Впрочем, ничто пока не указывает на то, что Жан Марей задался целью пролить свет на случившуюся в Люверси трагедию. Он разве что несколько раз повторил, обращаясь к Жильберте: «Стало быть, вы будете счастливы, если кто-нибудь доставит вам эту гадюку из Люверси – живой или мертвой?»

– Что ж, пусть ищет ее – пусть даже найдет! Таково и мое желание, причем самое искреннее. Если понадобится, я охотно помогу ему в поисках!

– Я тоже, разумеется, – от всего сердца!

– Так отчего вы тогда всполошились, маман, боже правый? Как вам вообще пришла в голову нелепая мысль, что Марей начнет копаться в этой истории и искать преступника? И главное, с чего вы взяли, что он обвинит меня?

– Не знаю, сынок, почему я вбила себе это в голову. Мать везде видит опасность. Этот Жан Марей словно нарочно окружает себя загадками, меня раздражают все эти ключи и лампы. Эта его таинственная сторона почему-то вдруг показалась мне совершенно отличной от всего того, что мы до сих пор о нем думали. Сначала я решила, будто ошиблась, но когда, всего через несколько минут после того, как мы обсудили возможность преступного умысла, он вдруг заговорил о заклинателях змей…

– Договаривайте, маман! – проворчал Лионель. – К чему эти недомолвки?

– Я только теперь отчетливо осознала: начнись расследование, в первую очередь, сынок, заподозрят тебя – тебя, в то время уже почти мужчину. А вдруг станут допытываться, что ты поминутно делал той страшной ночью? Ты, наверное, уже и не помнишь – пять лет все-таки прошло.

Лионель, смотревший на мать с сочувствием, к которому уже начало примешиваться раздражение, воскликнул:

– Но чего ради мне убивать тетю Жанну?! Каков мой мотив – в этой вашей безумной гипотезе, бедная моя маман?

– Ты спрашиваешь, каков твой мотив? Ты, должно быть, забыл, сколько гадостей прозвучало в мой адрес после смерти твоего дяди Лаваля. Каков мотив?!. Да хотя бы таков, что тебе было выгодно, чтобы Лаваль овдовел, поскольку твоя мать тогда смогла бы выйти за него замуж и прибрать к рукам его миллионы!

Молодой человек воздел руки к небу и расхохотался столь громко и от души, что эта его веселость смягчила бы кого угодно, но только не мадам де Праз.

Она сказала:

– Речь не о том, чтобы узнать, обоснованы ли подозрения. Как ты понимаешь, я в отношении тебя совершенно спокойна. Я ничуть не сомневаюсь в том, что в смерти твоей тети виновата гадюка и никто не заманил ее в спальню Жанны игрой на дудочке, иначе я проснулась бы и первой прибежала бы на звуки. Жильберта в ту ночь вообще не спала и лежала рядом со мной; она тотчас растормошила бы меня, уловив малейший шум. Нет, я сейчас совсем не об этом. Просто нужно быть готовым к тому, чтобы развалить любое обвинение, если таковое будет против тебя выдвинуто, а это вполне возможно, хотя теперь я и вижу, что оно рассыплется в прах, так как, слава богу…

– …Так как я никогда не заклинал змей и не знаком ни с одним раджой? Ха-ха-ха! Ну и ерунду же вы вбили себе в голову, маман!

Мадам де Праз ласково взглянула на сына, и выражение материнской гордости разлилось по ее бесцветному лицу, которое наконец-то расслабилось. Всхлипнув, она припала головой к могучей груди Лионеля.

– Что поделать? – пролепетала она упавшим голосом. – Я вдруг, ни с того ни с сего, испугалась. Ведь я так тебя люблю, сынок!

– Какая-то вы сегодня слишком впечатлительная, маман! Пугаетесь непонятно чего, вся на нервах… И, глядя на вас, слушая вас, готов поспорить, что вы хотите сообщить мне что-то еще. Выкладывайте все без утайки!

– А ты не рассердишься?

Мадам де Праз робко улыбнулась, и Лионель прочел в ее тусклых глазах безграничное обожание любящей матери. Нахмурив брови, он напустил на себя недоверчивость.

– В прошлый раз, – продолжала графиня, – ты несколько неосторожно высказался по поводу Жильберты. Помнишь? Тогда, утром, в твоей комнате. Ты намекнул на ее прошлогодний грипп, от которого твоя кузина чуть не умерла.

– Должен признаться, не помню.

– Вот-вот, это-то меня и пугает. Ты не отдаешь себе отчета в том, какие чудовищные вещи порой произносишь, дорогой мой. Я, твоя мать, прекрасно знаю, что за этими словами ничего не стоит, но люди посторонние судят о нас не только по нашим делам, но и по словам. Такими речами, легкомысленно сорвавшимися с твоих уст, ты сам себя загоняешь в западню. Ты выставляешь себя в ужасном свете.

– Напомните, что я тогда вам сказал…

– Ты сказал примерно следующее: «Если бы в прошлом году болезнь Жильберты приняла другой оборот, мы теперь не оказались бы в столь критическом положении, – мол, я бы унаследовала ее состояние». Ты же совсем так не думаешь! Тогда зачем говорить? Если в других обстоятельствах ты совершишь аналогичную ошибку в присутствии людей, которые примут тебя всерьез, они составят о тебе неверное представление, понимаешь ты или нет?

Они стояли лицом к лицу, глядя глаза в глаза, и Лионель видел: в настойчивом, умоляющем взоре матери горит вся ее пылкая, беспокойная и решительная душа.

Мягко, вопреки обыкновению, отстранившись, он почти примирительно произнес:

– В этом, маман, вы правы: мне нужно следить за собой. Но поверьте, клянусь честью нашей фамилии: мой… цинизм – только словесный. В том, что касается поступков, я не совершал ничего такого, в чем мог бы себя упрекнуть.

– Я это и так прекрасно знаю, сынок! – бросилась к нему в объятия графиня.

– Да-да, вы мне уже говорили… Но с женщинами никогда нельзя быть уверенным ни в чем. Однако повторюсь: мне не в чем себя упрекнуть. – И он добавил, слегка помрачнев: – Пока не в чем. Может, так будет и впредь. Все зависит от…

– От чего? – насторожилась мать.

– Буду откровенен, у меня от вас нет секретов, маман: я решительно настроен заполучить Жильберту и ее состояние, точнее, миллионы Лавалей – либо вместе с их дочерью, либо без нее.

Мадам де Праз беспокойно зашептала сыну на ухо:

– Ловкость и интрига, больше ничего не требуется. Позволь мне направлять тебя – тебе нужно всего лишь четко следовать моим советам.

– Я так и делаю.

– Что насчет ночной слежки за Мареем?

– Мы с Обри уже условились: начнем сегодня же вечером.

– Удачи, сынок! Только постарайся себя контролировать. Обещаешь?

– До свидания, – сказал Лионель, не ответив матери на продолжительный поцелуй, который она запечатлела на его щеке. – Уж лучше вы, маман, пообещайте мне, что будете следить за своими нервами! Черт подери, вы едва не вывели меня из себя этими вашими индусскими историями!

Уже почти дошедшая до двери мадам де Праз обернулась, и ее бледные губы тронула умоляющая улыбка, но Лионель лишь пожал своими обтянутыми кричащим кимоно атлетическими плечами.

Глава 6

Тайна авеню дю Буа

Еще месяц назад следить за особняком, в котором мсье Жан Марей проживал на авеню дю Буа-де-Булонь, было бы не так-то и просто, но в конце апреля рощицы, стоявшие по обе стороны этой нередко используемой для въезда в столицу триумфальных процессий артерии, наконец-то снова облачились в пышную листву, чем значительно упростили данную задачу.

Обри наметил наблюдательный пост в густом лесном массиве, располагавшемся прямо напротив входной калитки. Лионель де Праз должен был присоединиться к нему в десять часов вечера.

Незаметно проскользнуть в заросли, несмотря на яркое электрическое освещение, им не составило никакого труда: то была тихая, уединенная часть города. Конечно, по главному шоссе изредка – впрочем, довольно быстро – проносились автомобили, но небольшая боковая улочка, тянувшаяся между домами и линией рощиц, была пустынна.

– Ну и мерзкая же работенка! – проворчал Лионель, но Обри, ничего не ответив, приложил палец к губам, и их дежурство началось.

В четырехэтажном особняке царила тишина, окна тонули во мраке – за исключением тех двух, что смотрели не на улицу, а на парк. За решеткой, вздымая к небу широкие ветви, качались деревья. Узкие полоски света прорезывали отбрасываемую фасадом тень, свидетельствуя о том, что одна из комнат с окнами, закрытыми ставнями, освещена – то был рабочий кабинет Жана Марея.

Лионель и Обри знали об этом, но не придавали сему факту никакого значения, ибо явились сюда не следить за Мареем, а узнать: не приходит ли по ночам кто-либо – какая-нибудь женщина – с согласия молодого аристократа, пусть тот и помолвлен с мадемуазель Лаваль.

Лионель поминутно бросал раздраженные взгляды на редких прохожих, время от времени фланировавших то в одном направлении, то в другом, мысленно ругая мать за ее нелепую выдумку. «И зачем я явился сюда? – вскипал он. – Шатаюсь тут, как идиот, перед мирным домом с освещенными окнами кабинета, где хозяин усердно трудится за письменным столом: читает, пишет, рисует. Маман совсем свихнулась на почве этого богатства – вот и выдумывает всякую ерунду. Какие тайные свидания? У Марея наверняка нет любовницы, а я, остолоп, шпионю здесь за компанию с нашим бывшим дворецким. Какая низость! До чего же я докатился!»

С каждой минутой Лионель все более и более отчетливо ощущал, как его дурное настроение перерастает в болезненное раздражение.

«Ладно, разок – еще куда ни шло! – подумал он. – Но больше не приду сюда ни за какие коврижки!»

Миновал час. Тишина стояла такая, что можно было расслышать, как стенные часы внутри особняка отбивают четверть за четвертью.

Пробило одиннадцать.

– Всего-то! – пробормотал Лионель, зевая.

Редкие прохожие и те разошлись по домам. Экипажи если и появлялись, то катили исключительно в сторону Парижа. Чувствовалось, как Булонский лес, образно выражаясь, мало-помалу «захватывает» окрестности, и его таинственная лесная душа, проникая из рощицы в рощицу, тянется к заставе Этуаль и границе города.

По парку метались кошки, то безмолвно, будто четырехлапые привидения, то визжа, словно малые дети, которых отшлепали.

Лионель, терзаемый злобой и скукой, в конце концов растянулся на траве, чтобы вздремнуть.

Внезапно Обри тронул его за плечо – то был их условный сигнал.

Между тем по улочке никто не шел – ни с одной стороны, ни с другой.

– Что такое? – прошептал Лионель, но тотчас заметил, что Обри, наклонив голову, к чему-то напряженно прислушивается.

Следуя его примеру, молодой граф де Праз и сам весь обратился в слух.

Часы пробили половину двенадцатого. Рядом в траве душераздирающе замяукал кот.

В тот же миг калитка медленно и бесшумно приотворилась и на фоне стены мелькнула чья-то тень.

Человек осторожно прикрыл подбитую листовым железом в срединной ее части дверцу с очевидной целью избежать малейшего стука или скрипа, сунул в карман ключ или отмычку, которую держал в руке, и опасливо обернулся. Его подозрительное поведение не оставляло сомнений в том, что тут что-то нечисто. Быстро оглядевшись по сторонам, он прислушался и, придерживаясь стен домов, бесшумно двинулся вправо, то есть в сторону улицы Спонтини.

Ничто не мешало Лионелю и Обри рассмотреть его как следует: фуражка надвинута на глаза, воротник пиджака поднят, голова вжата в плечи, лицо тонет во мраке. Без пальто, идет вразвалку, небрежной походкой, держа руки глубоко в карманах брюк и прижимая к бокам. На босых ногах – эспадрильи[114], движения ленивые и хищные, как у ночной кошки. Явно умеет ходить крадучись, одним прыжком бросаться наутек и мгновенно исчезать, растворяясь во тьме, словно по волшебству сливаясь с городским пейзажем или ночными тенями.

Несомненно, то был не слуга, но какой-то горемыка, не входивший в штат прислуги Марея, – все в его походке, манере держаться указывало на это. Обри и Лионелю пришла в голову одна и та же мысль: это какой-то апаш[115], только что обокравший Жана Марея.

Лионель растерялся: что предпринять? Позволить мошеннику уйти безнаказанным? Он снова вгляделся в удалявшуюся фигуру: походка, силуэт или еще какая-то характерная черта этого подозрительного типа вдруг показались ему смутно знакомыми. Но какая именно? Должно быть, его движения, плавные и размеренные. И тотчас же, безо всякого перехода, граф подумал: «Это не грабитель; скорее, он похож на тайного агента. Наверное, состоит на жалованье у Жана Марея, который нанял его для неких тайных надобностей. Почему бы и Марею не иметь собственного Обри?»

Но в этот момент уже сам Обри, приблизив губы к уху своего благородного спутника, прошептал:

– Надо бы проследить за этим типом, ваше сиятельство. Я сам этим займусь, а вы оставайтесь здесь и наблюдайте за домом. Скоро вернусь и отчитаюсь.

– Давайте! – согласился Лионель.

Между тем неизвестный, достигнув угла улицы Спонтини, пересек пустынную авеню, направившись к улице Перголез. Обри передвигался в тени деревьев. Граф на несколько мгновений потерял его из виду, но затем снова заметил, когда тот тоже, в свою очередь, пересекал широкую дорогу.

В квартале царила звенящая тишина. Из особняка не доносилось ни звука. Свет из окон рабочего кабинета мягко лился на листву, придавая ей серебристый оттенок. Мысленно сравнив свою нынешнюю ситуацию с положением Жана Марея, который в данную минуту, удобно устроившись в окружении книг, должно быть, по крупицам восстанавливал жизнь английских денди былых времен, граф де Праз раздраженно взмахнул рукой, отчего восхитительный сиамский кот, лениво проходивший мимо, резко остановился и с удивлением уставился на него светящимися в темноте глазами.

Прождав минут тридцать, Лионель уловил легкий шорох в траве: к нему кто-то осторожно приближался. То был Обри.

– Увы, но я остался ни с чем, ваше сиятельство, – проворчал тот. – Потерял этого типа из виду. Когда перебежал на ту сторону улицы, там уже никого не было. Я, конечно, пошел наугад, но он словно сквозь землю провалился. Досадно, но что поделаешь?

– Кто, по-вашему, это мог быть? – прошептал Лионель. – Вор? Или…

– Как знать, ваше сиятельство? Может, и вовсе убийца. Уж больно мерзкий и зловещий у него был вид.

Граф промолчал. Его охватила тревога, но из самолюбия он решил не выказывать этого чувства. У скрывшегося вора почему-то не было с собой никакой ноши. Если он что-то и украл, то нечто компактное, такое, что легко спрятать на теле. Разумеется, банкноты или драгоценные камни занимают не так уж и много места; можно незаметно для окружающих пронести под одеждой сотни тысяч франков. Но что, если, совершив кражу, этот тип убил хозяина? Вдруг завтра утром в доме найдут труп Жана Марея; вдруг в данную минуту он не сидит за письменным столом, а валяется на полу в крови, застреленный или зарезанный неизвестным злоумышленником? «А ведь все может и для меня сложиться самым печальным образом! – мелькнуло в голове у Лионеля. – Вдруг так или иначе выяснится, что, пока разбойник расправлялся с Мареем, я, граф де Праз, зачем-то несколько часов подряд простоял перед особняком жертвы, спрятавшись в кустах, словно дожидаясь благоприятного момента для проникновения в дом. Почва влажная, на ней наверняка остались следы, которые выдадут мое и Обри длительное присутствие на месте преступления. Проведенная экспертиза неизбежно покажет, что это отпечатки наших ботинок… По́лно, и что это я только выдумываю!»

Тем не менее, ощупав одежду, граф удостоверился в том, что из карманов не выпало ничего такого, что могло бы помочь сыщикам напасть на след, и сказал себе, что перед уходом нужно будет хорошенько утоптать землю.

Шло время, отмеряемое отдаленным боем часов, но никто таинственно не появлялся (как они на то надеялись), дабы нарушить трудолюбивое бдение Жана Марея.

В четыре часа утра, угрюмые и продрогшие, они уже намеревались снять осаду, как вдруг где-то вдали залаяла собака. Лай – настойчивый, гневный – приближался к ним минуту-другую, затем резко оборвался.

– Подождем еще немного, – предложил Обри.

Замерев в ожидании, они вскоре различили тень, мелькнувшую на фоне строений и двигавшуюся справа. Уже чуть потускневший свет уличных фонарей позволил им тотчас же узнать бродягу, покинувшего особняк в половине двенадцатого.

– Ну и дела! – пробормотал Обри.

Неизвестный шел прямо на них и, видимо полагая, что в пятом часу утра весь Париж мирно спит, уже не прятал лицо под козырьком фуражки и воротником. Он приближался уверенной развязной походкой, не лишенной, однако, грации.

Две пары глаз, уставившиеся на незнакомца сквозь листву, жадно подстерегали тот самый момент, когда можно будет отчетливо разглядеть черты лица таинственного субъекта… И вот этот миг наступил, – к своему глубочайшему изумлению, Лионель и Обри узнали лицо, но их изумление сменилось настоящим потрясением, ибо если лицо они и узнали, то не узнали его выражения.

Перед ними, вне всякого сомнения, был Жан Марей, но какой-то необычный, с бегающими глазами и распутной ухмылкой, Жан Марей, словно сжигаемый каким-то неведомым внутренним огнем.

Лионель медленно схватил Обри за руку, а странный человек, бесшумно отворив дверь и осторожно переступив порог, исчез в глубине дома…

– Ничего себе! – прошептал Обри.

Окна наверху по-прежнему прорезывали темноту ночи светлыми стрелами. Одно из них распахнулось, с металлическим звоном щелкнули ставни, и на каменном балконе появился апаш с сигаретой в зубах. Через несколько секунд он, правда, вернулся в комнату, на ходу снимая пиджак.

Вскоре он снова возник на балконе, все еще продолжая курить, но облаченный уже в элегантный домашний халат, безупречно облегавший стройную фигуру. Прислонившись к открытой ставне, он устремил взгляд на звезды, эффектно, как заправский клубмен, держа сигарету между указательным и средним пальцем правой руки. В его изящном профиле, выделявшемся в полосе мягкого света, не осталось и следа прежнего неприятного выражения. Жан Марей снова стал Жаном Мареем.

Наконец он удалился. Свет везде погас. Граф де Праз и его приспешник выбрались из укрытия, а когда отошли на некоторое расстояние от особняка, Обри, все еще шокированный увиденным, остановившись, спросил:

– Что бы это могло значить, ваше сиятельство?

– Да все ясно как день, – ответил Лионель с торжествующе-зловещей улыбкой.

– Ясно как день?

– Ну да, это очень простой, очень известный феномен, и называется он «раздвоение личности».

– Да неужели? – пробормотал Обри.

Глава 7

Семейный альбом

Рассвет еще только занимался и первые воробьи лишь начали шумно будить в листве деревьев сородичей, когда Лионель де Праз вернулся домой.

То, как мы уже знаем, был для него обычный час возвращения. Если бы его кузина Жильберта случайно проснулась на заре и ей пришло бы в голову выглянуть в окно, чтобы насладиться очарованием зарождающегося утра, она бы не нашла ничего подозрительного в том, что молодой кутила заканчивает день тогда, когда большинство людей только начинают.

Впрочем, ее бы удивило другое: вместо того чтобы отправиться в буфетную и выпить там чего-нибудь прохладительного и пенистого, Лионель решительной и твердой походкой проследовал в библиотеку, сверился с каталогом и снял с полок несколько книг в строгих кожаных переплетах. Затем спрятал их под полой пальто, словно стесняясь столь благородной ноши, и с необычайной осторожностью поднялся к себе в комнату.

Мадам де Праз между тем уловила его шаги. У нее был тонкий слух и чуткий сон, да и потом, всю ночь, хотя она и прекрасно уснула, из глубин ее подсознания никак не шла мысль о том, что Лионель и Обри в это самое время следят за особняком Жана Марея. Что они делали? Что обнаружили? Может, и ничего. И все же эта мысль тревожила графиню даже сквозь сон, точно глухое тиканье будильника. И вот, в ранний час возвращения сына, узнавшего тайну или горького разочаровавшегося, этот будильник громко зазвенел.

Мадам де Праз испытывала неистовое желание вскочить с постели, накинуть пеньюар, бесшумно открыть дверь своей спальни, но именно эта дверь, которую предстояло открыть, не позволила ей незамедлительно удовлетворить свое любопытство. Графиня понимала, что грабитель-взломщик из нее не получится. Замок мог щелкнуть, петли – заскрипеть, дерево – затрещать. Если бы эти несносные звуки раздались в утренней тишине сонного дома, то, несомненно, разбудили бы Жильберту, чья спальня располагалась поблизости. А мадам де Праз, как и Лионель, понимала: не следует предпринимать ничего такого, что может возбудить в ее племяннице недоверие к родственникам. Наоборот, нужно во всем поддерживать обычный порядок. Любой неосторожный поступок, какая-нибудь досадная мелочь грозила все погубить: Жильберта была из тех своенравных девушек, которые способны выйти замуж только потому, что семья этому противится, и мадам де Праз не питала на сей счет ни малейших иллюзий. Она четко осознавала: разбить надежды Жана Марея должна сама Жильберта, и потому нужно зародить в сердце племянницы соответствующее желание. Пусть она до конца чувствует себя независимой и свободной в своих действиях. Если не удастся представить ей факты, которые произведут в ее душе переворот, нечего и думать о том, чтобы повлиять на нее. Осторожность и еще раз осторожность! Никаких визитов к Лионелю в необычное время! Никаких подозрительных звуков при первых проблесках зари!

К тому же мадам де Праз весьма кстати вспомнила, что Жильберта ровно в девять часов собиралась отправиться с Мареем на конную прогулку, о которой они условились накануне. У мсье Марея имелась восхитительная верховая ирландская лошадь-полукровка, умная и хорошо объезженная – идеальная для молодой девушки. К девяти он должен был привести эту лошадку Жильберте, после чего они намеревались поскакать в Булонский лес, где планировали оставаться до завтрака.

«Вот и прекрасно, – решила графиня. – Пока наша парочка влюбленных будет любезничать в лесу, мы с сыном успеем вдоволь наговориться».

Обдумывая ситуацию и перебирая в голове всевозможные варианты развития событий, мадам де Праз дождалась часа своего обычного пробуждения и подъема. Конечно, ее распирало любопытство, но она укротила его, а чтобы отвлечься от назойливых мыслей, проделала свой утренний туалет с особой тщательностью, чувствуя, что ее натура нуждается в уроке, а терпение – в упражнении.

Едва она вошла в свой рабочий кабинет, как у ворот особняка послышался ритмичный стук по мостовой. Сторож распахнул обе створки калитки, и Жан Марей въехал во двор на жеребце гнедой масти в сопровождении паренька-слуги, который также был верхом и вел под уздцы лошадь-полукровку, предназначенную для Жильберты.

Марей спрыгнул на землю (паренек последовал его примеру) и направился к крыльцу.

– Хм!.. – пробормотала графиня. – А сколько же сейчас времени? Еще только половина девятого.

Но Марей уже остановился: Жильберта весело окликнула его, высунувшись из окна второго этажа:

– Вы рановато, мсье!

– Простите. Лошади были готовы, я тоже. Просто мне было скучно одному дома…

– Как это мило! Что ж, рада вас видеть. Хорошо выспались?

– Превосходно.

– Подождите в гостиной, будьте любезны. Я постараюсь поторопиться и минут через двадцать спущусь.

Мадам де Праз и сама хотела пройти в гостиную, чтобы поприветствовать мсье Марея, но перед ней вдруг возник Лионель.

– Секундочку! – прошептал он. – Я видел, как он подъехал, поэтому поскорее спустился, чтобы сказать вам… Есть потрясающая новость, но мне еще нужно удостовериться… Впрочем, уж лучше я сразу введу вас в курс дела – расскажу, что узнал, что видел. Это всего лишь начало, но крайне многообещающее.

Он так и не ложился, даже не удосужился переодеться.

– Говори же скорее! – нетерпеливо произнесла мадам де Праз.

– Новость, повторюсь, потрясающая! – заявил Лионель, рассмеявшись каким-то черным, злорадным смехом. – Просто потрясающая!

Мадам де Праз не повела и бровью, но губы ее слегка дрогнули, словно в предвкушении конфетки, подкисленной порочным удовольствием.

– Знаете, что такое «раздвоение личности»? – спросил Лионель, все еще ухмыляясь. – Что такое «переменное сознание»?

Мадам де Праз тут же поняла, к чему он клонит. На ее бесцветном лице отразились безграничная радость и изумление.

– Неужели? – язвительно пробормотала она. – Так Жан Марей…

– Именно, маман, именно! Выходит, вы наслышаны о подобных явлениях?

– Я была на спектакле «Прокурор Галлерс»[116].

– Я тоже – потому-то сразу все и понял. Давайте только заранее не будем воодушевляться. Когда я вам все расскажу, вы сами увидите, что у нас еще куча работы. Я нащупал, учуял тайну, которую мы, вероятно, сможем использовать, но пока что знаю лишь то, что этой ночью Жан Марей вышел из своего особняка под видом какого-то бандита и несколько часов провел неизвестно где.

– Небеса были к нам благосклонны! – пробормотала мадам де Праз, вся затрепетав.

– Я решил предупредить вас немедленно – до того, как вы повидаетесь с Мареем.

– И правильно сделал.

– А теперь ступайте поздоровайтесь с ним. Как только они с кузиной уедут, мы продолжим этот наш разговор. Я же показываться не стану – вид не совсем презентабельный, – хотя меня так и подмывает взглянуть на физиономию Марея после всего того, что произошло ночью. Интересно, какую гримасу он скорчит сейчас? Постойте… Мы ведь можем понаблюдать за ним через застекленную дверь, оставаясь незамеченными.

– А что, было бы интересно! – согласилась мадам де Праз. – Давай попробуем.

Особняк, где жили де Празы и мадемуазель Лаваль, был возведен еще в эпоху Второй империи, когда архитекторы считали вполне допустимым наличие в зданиях темных коридоров. Один из таких тянулся вдоль гостиной. Чтобы осветить его, мсье Ги Лаваль прибег к единственно возможному способу – велел застеклить дверь, что вела из коридора в гостиную. Правда, в этом витраже в небольшую клетку не было ничего приятного для того, кто находился в гостиной, потому дверь замаскировали высокими растениями в массивных вазонах.

Мягкий ворсистый ковер, устилавший темный коридор, заглушил шаги заговорщиков. Мадам де Праз и ее сын неслышно подкрались к стеклу и сквозь листья пальм стали разглядывать гостя.

Жан Марей сидел у окна. Он взял со стола один из многочисленных семейных альбомов с фотографиями и теперь неспешно его перелистывал.

Лицо его выглядело свежим и бодрым. Со здоровым румянцем, ясным взглядом и чистой матовой кожей, Марей производил впечатление находящегося в прекрасной форме спортсмена, который проспал часов десять без единого сновидения или, упаси боже, кошмара. Гибкий и грациозный в своем костюме для верховой езды, Жан Марей смотрелся в лучах раннего солнца столь эффектно, словно позировал художнику; чувствовалось, что этот молодой человек наделен природным изяществом. Очутись он в самой убогой обстановке, в нем все равно невозможно было бы не признать утонченного аристократа… И тем не менее…

«Как это понимать?» – поразился Лионель, припомнив сутулого, с распутным лицом и бегающими хитрыми глазками апаша. Никакого сходства Жана Марея с тем вульгарным типом не обнаруживалось. Неужели Марей – двуликий Янус, который обращает к людям то темный лик, то светлый? «Ерунда какая-то», – подумал граф, и им овладело странное оцепенение, впервые испытанное накануне ночью, когда Марей появился на балконе своего кабинета. Как нам известно, Лионель уже успел порыться в книгах и теперь знал, сколь глубокую и непостижимую загадку, сколь чудовищную психологическую гнусность представляет собой «раздвоение личности», но, не умея черпать в ученых трудах душевное спокойствие, граф вынес из них только еще более сильное недоумение и недовольство. В эту минуту он уже сомневался в своих ощущениях, памяти и рассудке.

Мадам де Праз – которая не была обескуражена, поскольку, в отличие от сына, не видела ночью никакого апаша, – первой заметила одну весьма примечательную особенность.

И в самом деле Жан Марей рассматривал фотографии не так, как это делает обычный праздный человек, желающий скоротать время ожидания. Он разглядывал их, одну за другой, с предельным вниманием, буквально впиваясь в них глазами, и чем дольше продолжался этот просмотр, тем сильнее на его красивом лице отражалось странное удовлетворение. В Марее происходила какая-то внутренняя работа, изменившая его внешний облик. Брови его сдвинулись, губы сжались – все выдавало в нем беспокойного мыслителя, стремившегося вызволить из глубины сознания некое беглое воспоминание или ускользающее объяснение. Наконец он закрыл альбом, положил его на стол, к другим, и, все еще погруженный в глубокие раздумья, принялся медленно расхаживать по комнате.

Наконец, тряхнув головой, словно в попытке отогнать какую-то назойливую мысль, он снова уселся в кресло, равнодушно постукивая ручкой хлыста по сапогу.

Мадам де Праз решила, что пора войти и поздороваться с гостем; Лионель же предпочел ретироваться.

Графиня не любила бросать слов на ветер, поэтому поспешила воспользоваться тем, что они с Жаном Мареем пока что одни в комнате и могут доверительно побеседовать.

– Мсье, – сказала она после обмена несколькими банальными фразами, – я хотела поговорить с вами в отсутствие Жильберты. Прошу вас, попытайтесь уговорить ее вернуться в Люверси! Помогите мне – ведь вы имеете на нее огромное влияние! Помогите мне побороть ее болезненные опасения, дурные предчувствия… Все это ведь глупо, вы не находите?

– Я с вами полностью согласен, мадам, но лучше не будем спешить. Дайте мне время. Не думаю, что фобии подобного рода могут испариться будто по волшебству, – по моему скромному мнению, это дело требует большого терпения, но я готов оказать вам любое содействие.

– Если бы вы знали, каков он, наш Люверси, мсье, уверена: вы, со свойственным вам красноречием, сумели бы убедить малышку! Сами посудите, зачем что-то арендовать, когда можно наслаждаться комфортной жизнью в собственном роскошном имении? Хотите увидеть замок? Лионель отвезет вас туда.

Возможно, делая это предложение, мадам де Праз и имела какую-то заднюю мысль, но даже если это и пришло Марею в голову, виду он не подал.

– Раз вы так этого желаете, мадам, я вовсе не против, – произнес он спокойно, без малейшей поспешности.

– Однако же, – улыбнулась графиня, – из нашей вчерашней беседы я заключила, что вы и сами были бы рады отправиться на поиски этой гадюки.

– Да нет – не то чтобы рад. После вашего ухода я какое-то время размышлял над всей этой историей, – похоже, произошедшая в Люверси трагедия породила в душе мадемуазель Лаваль беспричинный страх, который, убежден, со временем рассеется, если те, кто ее любит, тоже приложат к этому определенные усилия. Я, как и вы, полагаю, что злополучная змея давным-давно покинула наш бренный мир и ее поиски не только ничего не дадут, но еще больше разбередят сердце Жильберты: она увидит в этой затее лишь подтверждение своих безумных фобий. Мадемуазель Лаваль наверняка расценит мою поездку в Люверси как попытку расследовать причины смерти ее матери или найти змею, так что лучше от этого отказаться.

– Можно съездить туда и без ее ведома…

– Простите, но мне претит скрывать от нее что бы то ни было. Да и потом, если она узнает об этом, если поймет, что я рыскал по лесам Люверси без ее ведома, представьте, сколь катастрофичный эффект все это возымеет! Ваша племянница лишь укрепится во мнении, что змея все еще жива… Нет, мадам, давайте пока откажемся от этого плана.

Мадам де Праз торопливо кивнула, пусть на миг на лице ее и отразилось некоторое удивление. Впрочем, не успела графиня мысленно признать, что и сама абсолютно согласна с господином Мареем, как в гостиную вбежала Жильберта – светящаяся от радости, с повязанным на шее широким белым платком, в сапогах со шпорами и мужской шляпе.

Спустя несколько минут, когда всадники выехали за ворота, оставшаяся в гостиной мадам де Праз подошла к столу и взяла альбом, который столь внимательно, с таким увлечением рассматривал Жан Марей.

Этот альбом содержал множество снимков мадам Лаваль, сделанных в разное время, – в общей сложности, наверное, несколько десятков. Листая страницы, ее можно было увидеть то одну, то среди друзей, играющую в гольф, в теннис, верхом на любимом пони. Снимки воскрешали путешествия, костюмированные балы, выезды на природу – то были печальные, но драгоценные воспоминания о жизни очаровательной молодой женщины. На этих фотографиях были воспроизведены самые счастливые моменты, самые радостные и красочные сцены повседневной жизни. Вот она в горах, на охоте, на карнавале, на сцене в любительском спектакле, на свадьбе в белоснежном платье под руку с мужем, облаченным в строгий фрак, у колыбели малышки Жильберты, смеющаяся, в кокетливой шляпке у египетских пирамид или перед башней Хиральда в Севилье… Альбом бережно хранил образы безвременно ушедшей, но словно живой Жанны Лаваль, грациозной и элегантной.

«Выходит, это снимки моей сестры так взбудоражили мсье Марея? – обеспокоенно подумала мадам де Праз. – Ну да, он выглядел как человек, который силится вспомнить, где и когда он видел женщину с фотографий, но ему это никак не удается».

При других обстоятельствах такое предположение – ибо в принципе это было всего лишь предположение – не вывело бы мадам де Праз из равновесия, но, уже зная о том, что Марей страдает раздвоением личности, графиня, крайне заинтригованная, загорелась острым желанием докопаться до сути, распутать этот таинственный клубок и потому испытала глубочайшее удовлетворение, когда в гостиную вошел ее сын.

– Знаешь, что он тут разглядывал? – сказала она ему. – Фотографии твоей тетушки Жанны!

Лионель резко остановился и устремил на мать пронизывающий взгляд.

– Нужно все обсудить, упорядочить факты, – продолжала графиня. – Расскажи мне в мельчайших подробностях, что конкретно вы с Обри видели ночью.

Лионель последовательно изложил свои впечатления и добавил:

– В нашей библиотеке маловато книг по психиатрии, но я нашел несколько трудов, которые просветили меня насчет того, что такое «раздвоение личности». Бывает, что человек словно бы раздваивается, поочередно представляет собой два совершенно разных существа, подчас противоположных, которые не знают друг друга и никак не связаны между собой. Случается, второй субъект изредка вмешивается в жизнь первого; появляется периодически, в определенные дни и часы, и точно так же исчезает. Вторая личность может возникать лишь на несколько секунд или, наоборот, получить огромное влияние, захватить четверть, даже половину жизни первой… Еще в книгах приводятся случаи, когда вторая личность в конечном счете полностью убивает первую, и, таким образом, человек, находящийся в этом втором своем состоянии, постепенно становится новым индивидом, душа которого ничуть не похожа на душу первоначальной личности.

– Ты не сообщил мне ничего нового. Я и сама читала историю банкира Уильямса, а потом еще видела и спектакль по пьесе Линдау «Прокурор Галлерс». Банкир сделался абсолютно другим человеком, а прокурор, придуманный Линдау на основе научных исследований, днем судил преступников, а по ночам сам становился вором.

– Да-да, все верно. Тэн, Азам, Дюфэй, Рибо в этом сходятся по всем пунктам. Если будет желание, я и вам принесу почитать их работы или статьи: в них десятки примеров раздвоенного сознания, аналогичного клиническим случаям Уильямса и Галлерса. Психиатры обозначают их термином «болезнь личности».

Мадам де Праз на несколько мгновений задумалась.

– Так ты говоришь, обе эти личности не знают друг друга? Их память разобщена? То есть воспоминания человека номер один и номер два совершенно не схожи?

– Не совсем, маман. Некоторые ученые подозревают, что между той и другой памятью все же может существовать определенная связь – отсюда и смутные воспоминания, предположения…

– Вот как!.. – пробормотала графиня, бросив быстрый взгляд на альбом, но уже в следующий миг помрачнела. – Все это очень интересно, заманчиво, но пока что лишь из области гипотез. Ты видел, как Жан Марей вышел из дому и вернулся в образе ночного бродяги. Прекрасно. Но это еще не доказывает, что здесь речь идет о раздвоении личности. Возможно, он просто переоделся и отправился на прогулку – дурачился, образно выражаясь.

– Но с какой целью? В любом случае такое поведение представляется мне крайне подозрительным… Да и вообще, откиньте эту вашу мысль, маман. Если бы вы воочию видели его походку и особенно лицо, то и сами не сомневались бы в том, что никакое это было не переодевание: подобную трансформацию можно объяснить разве что неким ужасным патологическим феноменом.

– Хорошо. Но тогда, выходит, вы совершенно случайно присутствовали при некоем исключительном явлении, которое, быть может, больше и не повторится, а если и повторится, то когда именно?

– Да, в этом-то и вопрос! Впрочем, вскоре мы всё узнаем, ибо, как вы понимаете, теперь бы будем самым тщательным образом наблюдать за Мареем каждую ночь.

Мадам де Праз снова погрузилась в раздумья.

– Болезнь… – задумчиво произнесла она. – Душевная болезнь. Но знаешь ли, этого явно мало для того, чтобы Жильберта отвернулась от своего жениха. Она девушка добрая, сострадательная, начнет жалеть его, заботиться о нем, попытается излечить…

– Да хватит уже! Все зависит от того, как все изобразить. За вора или – как знать? – за убийцу замуж не выходят… Если вор или убийца действует под влиянием некоего душевного расстройства, его не в тюрьму бросают, а помещают в клинику. За сумасшедшего замуж никак не выйдешь! Да, его можно любить, заботиться о нем, но супружеские узы исключены.

– Посмотрим, посмотрим, – пробормотала мадам де Праз. – Пока что будем следить за Мареем – это лучшее, что мы сейчас можем сделать, – а там уж время покажет. Но только лишь на раздвоение личности полагаться не следует: всегда должен быть и запасной вариант. Есть у меня один план – уже несколько дней его обдумываю… Во время сегодняшней краткой беседы с господином Мареем я старалась придерживаться определенной линии поведения, которую собираюсь развивать и дальше, ибо так будет благоразумнее всего. Если вдруг твое открытие нам ничего в итоге не даст, я реализую другой план нападения.

– И какой же?

– Не забивай себе голову моими мелкими комбинациями – у тебя сейчас достаточно других, более масштабных задач. Займись слежкой. Да и потом, мой план – чисто женский. Материнский, так сказать. Так что позволь мне воплощать его в жизнь самостоятельно.

Покачав головой, Лионель наградил мать насмешливым, хотя и не лишенным восхищения взглядом. «А она все та же, совсем не меняется!» – казалось, думал он.

– И все же согласись, – добавила мадам де Праз, – я не ошиблась: в жизни Жана Марея присутствует некая тайна! Задумчивость, рассеянность, полеты фантазии – все это характерные признаки психически нестабильной личности.

– Да, это заметно. Похоже, его смутно беспокоит этот «другой» – «апаш», как я его называю. Меня почему-то не покидает уверенность в том, что случившееся прошлой ночью рано или поздно непременно повторится. Но до чего же это, вероятно, ужасно – иметь в своей жизни тайну, быть может, одну-единственную, которую сам ты разгадать не в состоянии!.. Эти его ключи, лампы, страстное стремление узнавать новое – вам все это не кажется страшным и в то же время комичным?

Сын и мать и в самом деле ощущали, что перед ними – едва ли не самая жуткая загадка природы, нечто такое, что невозможно постичь без содрогания, какую бы душу вы ни зондировали; и в воцарившейся в комнате мертвой тишине они словно устремили свои взгляды в потаенные глубины неведомого.

Глава 8

Мадемуазель Ява

Нужно ли говорить о том, что мадемуазель Жильберта Лаваль скакала верхом «по-мальчишески»: одна нога здесь, другая – там? Она была из тех современных наездниц, к которым как нельзя лучше подходит устаревшее слово «амазонка» и которые никогда не сели бы в дамское седло, не надели бы длинную юбку и высокую шляпку.

Жан Марей, истинный денди, в душе, возможно, и сожалел об этом, но, будучи прекрасным всадником, ценил изящную и уверенную езду молодой девушки, филигранно – необычайная редкость для женщины! – владевшей своими движениями. Лошадь-полукровка ступала под ней грациозным, спокойным и размеренным шагом.

Молодые люди поупражнялись в скачках с препятствиями, после чего Марей предложил отправиться в Арменонвиль – выпить в павильоне чего-нибудь прохладительного.

Было так жарко, что апрельский день походил на июльский; лошади вспотели. Жан и Жильберта неспешно двинулись по тенистой дороге; паренек-слуга держался метрах в двадцати позади них.

Все трое уже проехали по Булонскому лесу во всех направлениях и всеми возможными аллюрами.

– Как насчет второго июня? – спросил Марей. – Это уже через месяц с небольшим. Просто не думаю, что получится обвенчаться раньше, – как я понимаю, нужно соблюсти кучу формальностей!

– Что ж, второго июня так второго июня! Я вовсе не против!

– Прекрасно! Тогда – решено? – И молодой человек протянул невесте обтянутую перчаткой руку, предлагая скрепить договор торжественным рукопожатием.

Повинуясь легкому удару шпорами, лошади поравнялись и приблизились одна к другой. Их всадники, соединив руки, смотрели друг на друга с улыбкой; глаза их светились счастьем. Правда, уже через несколько мгновений им пришлось с сожалением разъехаться в стороны, чтобы пропустить небольшую группу, галопом несшуюся им навстречу с веселыми возгласами, смешками и поскрипыванием кожаных одежд и седел.

– А куда мы поедем… после церемонии? – спросила Жильберта.

– После второго июня? Как насчет Люверси?

– Вы шутите?

– Конечно шучу, хотя будущее полно неизвестности…

– Странно, что вы подумали о Люверси, Жан. Еще когда я была маленькой девочкой, я грезила о том, как буду счастлива там с вами!

– Со мной?

– Да. Правда, вы тогда в моих мечтах были всего лишь… как бы точнее выразиться?.. «белым» юношей, белым, словно чистый лист. И вот вы появились, и на этом листе возник ваш образ. Кстати, в Люверси есть старая каменная скамья, на которой я часто сидела рядышком с вашим призраком. Как жаль, что это нельзя воплотить!

– Ну почему же? Все зависит только от вас.

– От меня? – Жильберта поморщилась, тем самым выразив свои сомнения. – Между прочим, я вовсе не трусиха. Это не страх, а нечто куда более жуткое. Все мое существо противится возвращению в Люверси. Просить меня вернуться туда – все равно что требовать, чтобы я утопилась или бросилась в огонь. Так что, даже если об этом меня попро́сите вы, Жан…

– Я ни на чем не настаиваю. Но дело в том, что не далее как этим утром мадам де Праз выразила желание, чтобы я убедил вас побороть ваше предубеждение. Разумеется, я отказался, так как, напротив, считаю, что вам ни в коем случае не следует насиловать вашу натуру.

– Мою натуру? Признаться, она у меня какая-то нелепая, уж поверьте! Разумом я понимаю, что та змея, наверное, сдохла, но мои нервы настолько расшатаны, что… Она ведь мертва, как вы полагаете, – эта гадюка из Люверси?

– Скорее всего. Я даже уверен в этом.

– Уверены?

– Ну да, на все сто процентов – как если бы сам, собственным глазами, видел ее мертвой.

– Вы меня интригуете.

– Даже не знаю, как и объяснить вам… Возможно, это просто интуиция…

– А не хотите помочь мне излечиться? Ну, сделать так, чтобы я разделила вашу уверенность?

– Форсировать данный процесс не имеет смысла. Нервные заболевания – у вас ведь все переживания именно на нервной почве, не так ли? – как правило, излечиваются не быстро, и ускорять ваше исцеление мне бы не хотелось: оно и так происходит – пусть медленно, но верно. Потому-то я никогда и не стану торопить вас с возвращением в Люверси: забудьте о нем на какое-то время и не тревожьтесь.

– Я вас совсем не понимаю… Вы же сами только что предлагали!..

– Да, но по здравом размышлении я все же решил, что лучше вам туда пока не ездить. Некоторые склонности, привычки, фобии нужно атаковать не с фронта, а с тыла, делая вид, будто не замечаешь их.

– Короче говоря, – пробормотала Жильберта с некоторым удивлением, – теперь вы уже отговариваете меня от посещения Люверси, верно? Неожиданный поворот!

Впоследствии мадемуазель Лаваль довелось припомнить – и при весьма драматичных обстоятельствах! – сколь странное впечатление произвел на нее тогда этот разговор, но в ту минуту она и сама не могла объяснить себе, что именно чувствует, настолько смутной, неопределенной была промелькнувшая мысль. Позднее Жильберта вынуждена была признаться себе: Жан Марей показался ей каким-то загадочным и непонятным. Беседа прервалась, и до Арменонвиля влюбленные не обмолвились ни словом. За столиком на террасе мадемуазель Лаваль уже не осмелилась – удачнее и не скажешь! – вернуться к прежней теме, поскольку не хотела видеть тот огонек необъяснимого беспокойства, который вспыхивал в глазах Жана Марея, едва речь заходила о Люверси.

В Арменонвиле – живописном местечке вблизи Парижа, – как обычно, было многолюдно. Густая зелень, красивые цветники, чистое озеро неизменно привлекали туда массу людей. В мягкой свежести чудесного утра все там дышало богатством, элегантностью и роскошью. В Арменонвиле все дарило усладу: красота женщин, восхитительные наряды, бонтон[117] высшего света, очарование весны, ласковое солнце, пробивающееся сквозь густую листву деревьев, запахи леса и изысканные ароматы духов. К гулу разговоров примешивалось хлопанье крыльев и легкомысленное щебетание птиц. Где-то неподалеку ржали лошади да с глухим урчанием порой проезжали автомобили.

Светящиеся счастьем, Жан Марей и Жильберта с наслаждением потягивали из высоких хрустальных бокалов охлажденный оранжад[118]. Эффектные соломинки насквозь протыкали хрупкие ледяные пластинки. Звучала приятная музыка, и молодые люди пребывали в блаженном состоянии безграничного упоения друг другом. Будущее казалось им лучезарным и радужным, и любовь порождала в них взаимное влечение, которое они сдерживали с огромным трудом.

Внезапно Жильберта побледнела, привстала с места и, когда Жан Марей обернулся, чтобы проследить за ее взглядом, воскликнула:

– Ну надо же! До чего же дурацкий вид!

Довольно далеко от них какая-то женщина, высокая и красивая – правда, красота эта была весьма специфичная, – обходила столики, держа в руке глубокую чашу, в которую посетители бросали монеты.

Когда-то другую даму, в Париже чрезвычайно известную, называли «Золотой Каской»[119]. Эту точно прозвали бы «Черной Каской». То была кокотка, обаятельная, с бесстыдным взглядом, бойкая и дерзкая. Ее черные, цвета воронова крыла, волосы, завитые и напомаженные, непоколебимо поддерживаемые гребнями с поддельными драгоценными камнями, совершенно одинаковыми завитками лежали на смуглых щеках; красное с черным, театрального вида облегающее платье подчеркивало эффектность восхитительных форм. Даже с такого расстояния в профиле ее лица виделись строгость и изящество. Высокие шнурованные ботинки облегали стройные, красивые ноги. По пятам за ней следовал очаровательный, шоколадного цвета пудель с зеленым бантом на голове. Но не это выглядело необычным, не это вынуждало джентльменов перешептываться, а дам с визгом вскакивать с мест: шею и руки женщины, словно живые ожерелья и браслеты, обвивали мелкие, скользкие, изворотливые змейки.

– Глазам своим не верю! – прошептала Жильберта. – Давайте уйдем отсюда, Жан! Уйдем сию же минуту, я вас умоляю!

Женщина со змейками приближалась к их столику, продвигаясь очень медленно, каждому посетителю протягивая свою чашу, периодически водворяя на место соскользнувшую змею и нараспев произнося тоном ярмарочной торговки: «Пожертвуйте заклинательнице, дамы и господа! Спасибо… большое спасибо… благодарю вас!»

– Вы как хотите, Жан, а я ухожу!

– Да нет же, нет, Жильберта, я не допущу, чтобы… Гарсон!

Подошел метрдотель, и Марей, сунув ему стофранковую купюру, распорядился:

– Отдайте это вон той вот мадемуазель. Пусть идет, откуда пришла, но к нам не подходит. Вы всё поняли?

Метрдотель поклонился, подбежал к странной женщине и что-то шепнул ей. Она ухмыльнулась, взяла купюру, кивнула и посмотрела на Жана Марея.

В ее взгляде, сначала равнодушном, вдруг сверкнул и тотчас же погас огонек, но расстояние помешало Жильберте и ее спутнику его заметить. Черные глаза кокотки еще несколько секунд пристально разглядывали влюбленных, перебегая с девушки на молодого человека и обратно, но никто из окружающих не придал этому значения, полагая, что заклинательница, не ожидавшая такой удачи, сбита с толку огромным гонораром. Наконец красотка, вильнув бедрами, развернулась и небрежной, размеренной походкой удалилась. Неподалеку от террасы, на усыпанной гравием дорожке, стоял ее облезлый кожаный саквояж рыжего цвета. Она открыла его и, гроздьями снимая с шеи и рук змей, начала складывать их в это, казалось бы, совсем не предназначенное для подобной цели «вместилище». Шоколадный пудель не сводил глаз с хозяйки. Гарсоны, с бумажными полотенцами на руке, уже окружили «заклинательницу», умоляя покинуть кафе. Когда барышня наконец удалилась, тот из них, который и передал ей сто франков, вернулся в свой сектор.

– Это еще что за шарлатанка? – спросил у него Жан Марей.

– Да это же Ява! – последовал ответ. – Мсье не знает Яву?.. Она в основном «работает» во всякого рода питейных заведениях; можно сказать, служит главным украшением квартала Терн и окрестностей Порт-Майо, но порой, как видите, наведывается и сюда. Ее пускают, потому что публику забавляют ее номера: они ведь не совсем обычные, верно? А что, мадам боится змей?

– Сколько с меня? – проворчал Жан Марей, вынимая из бумажника еще одну стофранковую купюру.

Он расплатился, и Жильберта проворно протянула сдачу пришедшему в полный восторг гарсону.

– Покорнейше благодарю, – поклонился тот, расплывшись в улыбке. – Поистине королевские чаевые! Приходите к нам еще, мадам.

– Он назвал меня «мадам»! – просияла девушка, когда они с Мареем направились к лошадям. – Хотя я еще и не жена вам, все равно приятно. Меня так никто еще не называл! «Мадам»… «мадам Жан Марей». О Жан! Чудесное утро, не правда ли?

* * *

Минут через десять они уже снова были в седле.

Едва выехав из Арменонвиля, наши всадники опять наткнулись на Яву, медленно шедшую по дороге с семенившим рядом пуделем и небольшим саквояжем в руке. На сей раз она смерила Марея и его спутницу уже гораздо более пристальным взглядом, особенно – молодого человека. Глаза ее смотрели сурово и жестко, губы кривились в злобной ухмылке.

– Мне что-то не по себе, – шепнула жениху Жильберта. – Уж больно нехорошо она на нас смотрит.

Они уже проехали мимо, когда сзади послышалось:

– Фредди! Фредди!

Пудель тявкнул и кинулся вслед за фыркающими скакунами.

– Фредди! – снова прозвучал хрипловатый голос.

– Не оборачивайтесь, прошу вас! – взмолилась Жильберта.

Ее лошадь-полукровка внезапно резко дернулась, но изящная рука девушки, до сих пор такая расслабленная и спокойная, уверенно натянула поводья. Жан Марей наградил невесту нежной, полной любви и добродушной насмешки улыбкой, но Жильберта поспешно отвернулась, чтобы скрыть две быстро скатившиеся по щекам слезинки, и, пришпорив коня, галопом умчалась вперед.

Глава 9

«Бар Котерии»

Как и было условлено между графиней де Праз и Лионелем, по возвращении с конной прогулки Жан Марей получил приглашение отужинать у них в тот же вечер. День прошел без каких-либо происшествий, и, следует сказать, ужин тоже выдался совершенно обычным, ибо не имел никакой иной цели, кроме как облегчить заговорщикам наблюдение за тем, кого они желали погубить.

Мсье Марей явился в безупречном фраке, весь вечер пребывал в прекрасном настроении и много шутил, хотя порой, как обычно, и впадал в свойственную ему задумчивость. Сколько графиня и ее сын, пусть и украдкой, ни разглядывали гостя, к какому-либо конкретному заключению они так и не пришли.

Когда Лионель на глазах у Марея принялся листать альбом с фотографиями мадам Ги Лаваль в надежде вызвать у него определенные эмоции и вовлечь его в доверительную беседу, тот никак не отреагировал. Поскольку в «Одеоне» шел спектакль «Прокурор Галлерс», графиня ловко перевела разговор на тему раздвоения личности, однако Марей, ограничившись двумя-тремя дежурными фразами, проявил лишь светский интерес к подобного рода психическим расстройствам. Мир апашей, как он заявил во время короткой беседы на злободневную тему преступности, также был ему безразличен.

Словом, время шло, но Марей, наслаждавшийся общением с Жильбертой, покинул их дом лишь около полуночи, да и то с большим сожалением, не выказав при этом ни малейших признаков подчинения каким-либо таинственным силам.

Впрочем, все это ничего не доказывало: Лионель, уже успевший ознакомиться с несколькими трудами известных психиатров, был убежден в этом твердо и непоколебимо.

Он вышел вместе с Мареем, с которым вскоре расстался, сообщив, что намерен провести ночь в «Кавказском погребке».

Однако, как только жених Жильберты вернулся домой, Лионель снова занял свой наблюдательный пост напротив входа в особняк аристократа.

Он был там один: Обри, в соответствии с полученными днем инструкциями, расположился в засаде на противоположной стороне авеню.

Прячась в тени деревьев прямо за дорожкой для верховой езды, Обри не спускал глаз с рощицы, в которой, в ожидании развития событий, укрывался Лионель, – так эти двое между собой договорились.

В начале второго ночи в зарослях мелькнул огонек – Лионель буквально на миг включил фонарик. Обри знал, что означает этот сигнал: Жан Марей вышел из дому.

Огонек погас, затем примерно через минуту сверкнул дважды – это означало, что Марей идет тем же путем, что и накануне.

Обри в самом деле увидел, как авеню пересекла какая-то тень, и, не медля ни секунды, зашагал вслед за жертвой. Апаш шел очень быстро, не оборачиваясь и, похоже, ни о чем не беспокоясь. Следовать за ним было несложно – при условии, что слежка не затянется. Обри, надевший удобную, на резиновой подошве обувь, даже не пытался жаться к стенам домов – это показалось бы подозрительным, если бы Жан Марей, встревоженный малейшим шорохом или просто интуитивно, внезапно обернулся.

Но этого и не произошло: странный человек шел прямиком к неведомой цели. «Уж сегодня я его точно не упущу», – сказал себе Обри, досадуя на вчерашний промах.

На сей раз все прошло как нельзя лучше – конечно, если говорить об интересах мадам де Праз и ее сына. Навстречу мнимому злодею и его преследователю откуда ни возьмись вдруг выплыли два ажана в униформе, но, завидев их, Жан Марей не свернул с дороги, даже не приостановился – лишь, защищая огонек ладонями рук, на ходу закурил сигарету. Вскоре он оказался на авеню Малакофф, пересек авеню Великой Армии и углубился в ту часть квартала Терн, что примыкала к городским укреплениям.

На углу ближайшего тупичка, под газовым фонарем, стояла, словно кого-то поджидая, какая-то женщина. При появлении Марея дамочка пристально вгляделась во тьму, глаза ее странно заблестели, и она вышла ему навстречу.

Обри благоразумно отступил в тень. Свет фонаря позволил Обри разглядеть ночную красотку: она была высокого роста, довольно стройная, с волевым, хотя и слегка распутным лицом и темными, скрепленными сверкающими гребнями волосами, в черном, с ярко-красным верхом платье.

Мужчина и женщина на миг прильнули друг к другу, а затем в обнимку зашагали дальше по улице.

«Отлично! Лучше и не придумаешь!» – сказал себе Обри и с довольной ухмылкой, больше походившей на уродливую гримасу, последовал за обнявшимися любовниками.

По дороге он лихорадочно обдумывал сложившееся положение. Лионель де Праз уже объяснил ему grosso modo[120] суть необычного явления под названием «переменное сознание», и теперь бывший дворецкий, хитрая бестия, прекрасно понимал, с кем и с чем он имеет дело, выслеживая Жана Марея, и знал, как при необходимости себя с ним вести. Но, несмотря ни на что, странность этого занятного приключения, новизна ситуации все еще вызывали у него легкую оторопь, и от слежки за столь ненормальным субъектом ему становилось немного не по себе. В глубине души его шевелились необъяснимые дурные предчувствия, но, будучи человеком, у которого доминируют ощущения и спонтанные реакции, он почти не отдавал себе отчета в этих своих подсознательных опасениях. Словом, даже если бы он шел по пятам какого-нибудь совершенно диковинного создания, к примеру обитателя Луны, чудесным образом спустившегося на Землю, это произвело бы на его простой, чуждый всевозможным странностям рассудок точно такой же эффект.

Впрочем, чего у Обри было не отнять, так это неослабевающей бдительности. Столкнувшись с совершенно непонятным феноменом, он остерегался человека, за которым ему было поручено наблюдать и который столь сильно отличался от других людей. Обширными познаниями Обри не обладал и вовсе не был убежден в том, что подобные случаи относятся, как утверждал Лионель, к компетенции науки, медицины или психиатрии. Значение последнего слова бывший дворецкий едва ли понял. Во всем этом ему виделось нечто чудесное. И Обри уже воображал, будто по воле самой Судьбы он вдруг оказался в какой-то волшебной сказке, где его роль столь же непостижима, сколь и сложна. Даже если бы ему пришлось идти по следу единорога, кентавра или, как мы уже говорили, селенита, он удивлялся бы не больше, чем теперь. Но давайте поставим себя на его место и зададимся вопросом: что ощущали бы мы – просвещенные и образованные – в том случае, если бы нам пришлось ночью, в полной неизвестности, следить за человеком, который самим собой не является? Тут действительно есть от чего содрогнуться, когда подумаешь, что это вовсе не одна из историй «Тысячи и одной ночи», но некие жуткие и реальные чары, изучению которых посвящены десятки серьезнейших работ и трактатов!

Между тем Жан Марей и его спутница вошли в низенький домик, дверь которого тут же за ними захлопнулась.

Обри недоуменно осмотрел фасад: обычный винный погребок; на окнах, справа и слева от двери, – деревянные ставни; над входом – вывеска, на которой крупными желтыми буквами выведено: «Бар Котерии»[121].

Бывший дворецкий призадумался: «Войти или нет, вот так – запросто, в совершенно неизвестный мне ночной кабачок?» В том, что это действительно ночной кабачок, он даже не сомневался – это подтверждал и пробивающийся через щели в ставнях свет, и доносящийся изнутри в столь поздний час глухой гул голосов.

Озадаченный, Обри какое-то время прислушивался к этому неясному шуму, но по тем звукам, которые он уловил, невозможно было судить о том, что за публика собирается в этом заведении: в доносившихся до него голосах звучали то спокойные, то угрожающие нотки.

Внезапно дверь отворилась и вышли трое граждан, вполне твердо стоящие на ногах, абсолютно миролюбиво настроенные; каждый, как и сам Обри, – в слегка поношенном костюме-двойке, свитере и спортивной кепке. В тот же миг в «Бар Котерии» вбежали мужчина и женщина, оба весьма прилично одетые, и Обри, пересилив сомнения, устремился за ними.

Пройдя через совершенно пустой в этот ночной час первый зал, устроенный по типу обычного парижского бара и занятый цинковой стойкой в форме подковы, оставлявшей лишь узкую полоску свободного места вокруг, все трое очутились во втором зале, являвшем собой более оживленное, хотя и банальное зрелище.

Обри сразу же успокоился: это был даже не кабачок, а обычное для публики со средним достатком кафе без каких-либо претензий и изысков. Потертые мраморные столики, зеркала в металлических рамах, дешевые репродукции на стенах, расстроенное пианино в углу, клубы табачного дыма и многочисленное собрание кутил, принадлежащих к самым низшим слоям того особого общества, которое собирается в окрестностях Порт-Майо и в которое входят любители велоспорта.

«Котерия» была местом дневных и ночных встреч для всех тех, кто зарабатывает на жизнь велогонками.

Из магазинов велотоваров, с велодромов и трасс сюда стекался всякий сброд: мелкие служащие, подмастерья и начинающие велогонщики, к которым примешивались более темные личности, пренебрегавшие «Буффало» или «Парк-де-Пренс»[122] и приходившие сюда на правах продолжателей традиции – давно уже, к слову, неподдерживаемой – велогонок у расположенных совсем рядом городских укреплений.

Появление Обри прошло незамеченным – во многом благодаря вышеупомянутым мужчине и женщине, вошедшим в зал прямо перед ним. К тому же все внимание публики занимали явившиеся в бар чуть ранее Жан Марей и его спутница, которая в этот миг гладила шоколадного цвета пуделя с зеленым бантом на голове. Собачка млела от удовольствия и периодически обнюхивала потертый рыжий саквояж, стоявший под банкеткой.

– Славный песик, славный!.. Ну хватит, Бенко, хватит, полежи ты уже спокойно!

– Змей, Ява! – раздались крики. – Давай змей!

Женщина, казалось, не спешила удовлетворять желания шумной компании. Нахмурившись, она пробормотала что-то нечленораздельное – Марей в ответ лишь наградил ее насмешливым взглядом.

Обри устроился за столиком неподалеку, рядом с тремя парнями, находившимися уже в изрядном подпитии и вскоре потребовавшими у гарсона «добавки», чему шпион втайне обрадовался: развязать языки таким собутыльникам не составило бы труда, а ему нужна была информация.

Когда шум немного стих, Обри прислушался к разговору Явы и Жана Марея.

– Давай уже, показывай змей, раз тебя просят! – пробурчал последний.

Женщина сидела надувшись. Окинув кавалера страстным и в то же время свирепым взглядом, полным любви и ярости, она процедила сквозь зубы:

– Не ври мне, Фредди, и не увиливай. Это был ты: я видела тебя собственными глазами сегодня утром верхом на лошади! И мне это не померещилось – это уж точно не плод какой-то моей фантазии!.. С кем ты там был, с такой богато одетой демуазель? С кем? Я хочу знать только это – на остальное мне начхать, уж поверь. Кто она, эта девчонка? Я же тебя окликнула. Почему ты мне не ответил?

Лицо Марея приняло жесткое выражение, взгляд сделался пустым, и, поигрывая желваками, он отрезал:

– Ява, прекращай эти свои штучки, ты совсем уже помешалась. Я и знать не знаю, о чем ты.

Женщина едва сдерживала слезы под взглядами десятков зевак. В воздухе, словно дождевые тучи, сгущалось любопытство.

– Что, опять будешь фасонить? – прошипел молодой человек сквозь зубы.

Ява хмуро уставилась себе под ноги.

– Змей! Змей! Змей! – требовали зрители.

– А давай-ка ты, Фредди! – предложил кто-то из публики. – Ну пожалуйста, хоть разок!.. Змей, Фредди! Змей!

– Это будет нечто, вот увидите! – пообещал один из соседей Обри.

Даже хозяин бара, приземистый толстяк в фартуке и с засученными рукавами, не отходя от стойки, где он протирал бокалы, громко, на весь зал, воскликнул:

– Ну же, Фредди! Удружи, приятель! Давненько мы тебя, чертова лодыря, не видели за работой! Уникальный момент, дамы и господа, попрошу внимания: сейчас вы увидите опаснейший трюк Фредди Ужа.

– Фредди! Фредди! – неслось со всех сторон.

– Передай-ка мне саквояж, – бросил Жан Марей Яве. – Так и быть, покажу им, что умею.

Самоуверенно улыбнувшись, он снял пиджак, до локтей закатал рукава розовой, в белую полоску рубашки, и Обри тотчас узрел на правом предплечье «артиста» татуировку – синего ужа, обвивавшего руку.

На столе перед Фредди поместили открытый саквояж. Он уселся на банкетке, по-восточному скрестив ноги, и поднес к губам небольшую дудочку.

– Тишина! – скомандовал хозяин кабачка.

Ява с мрачным видом оттесняла от стола слишком любопытных зрителей.

– Ты ведь велосипедист? – завел Обри разговор с соседом, смуглым, щупленьким, немного угловатым юношей. – Сразу заметно: спина у тебя сутулая.

– Да, это профессиональное. Мы с товарищами, – кивнул он на двоих других парней, – сегодня утром выиграли гонку и решили отметить успех. Мы всегда ходим в этот кабачок – тут «клубятся» все наши, к тому же нам нравятся трюки Фредди. Пускай забавляет публику, – вальяжно развалился на стуле велосипедист, поднося ко рту стакан. – Даже лодыри должны иногда чем-то заниматься.

– А что, он такой уж лодырь?

– Заправский, за что его и прозвали Ужом. Я и раньше видел тут его представления, еще когда он без Явы работал.

Обри уже хотел было спросить, какой такой «работой» займется Жан Марей по прозвищу Фредди Уж, как вдруг раздалась нежная, тягучая, монотонная мелодия.

Сидевший на банкетке со скрещенными ногами прямо напротив саквояжа, Фредди Уж играл на дудочке, беспечно раскачиваясь из стороны в сторону. Бенко, шоколадного цвета пудель, удобно устроившись на стуле с другой стороны саквояжа, внимательно слушал его, наклоняя курчавую головку то вправо, то влево и комично встряхивая зеленым бантом-бабочкой.

Посетители кабачка затаили дыхание – настолько их заворожили волшебные звуки, сначала походившие на свист ветра в камышовых зарослях, а потом на ласковые, убаюкивающие морские волны, которые становились все тише и тише, так что каждый слушатель уловил шелест и легкие толчки, доносившиеся изнутри саквояжа.

Обри вздрогнул, когда внезапно, подобно чертику, выскакивающему на пружинке из табакерки, из саквояжа на несколько дюймов высунулась змея и потянула свою плоскую голову к музыканту, то выбрасывая вперед, то пряча раздвоенный кончик языка. За первой показалась вторая, за той – третья, и в одну минуту саквояж превратился в сосуд, из которого торчал отвратительный букет змей. Казалось, в бездонном чреве кожаной сумки таится отрубленная голова горгоны Медузы.

Темп ускорился, звуки сделались свистящими. Покачивание торса музыканта превратилось в танец в такт мелодии. Змеи тоже наклонялись то в одну, то в другую сторону и походили на сгибаемые ветром стебли. Затем раздался нескончаемый протяжный свист, который, казалось, символизировал бесконечность горизонта, и движение замерло. Мелодическая «прямая линия» завершилась вибрирующим каскадом.

Фредди Уж, столь же важный и невозмутимый, как индийский факир, начал издавать журчание, такое нежное и легкое, словно он боялся оборвать его собственным дыханием и пальцами, осторожно перебегавшими с одного отверстия дудочки на другое. Журчание напоминало извивы рептилий, волнообразные линии в пространстве тишины. Фредди Уж умело подчеркивал их, придавая своим плечам текучую подвижность.

Змеи выползли и скользким пучком растеклись по мраморному столику, то связывая, то развязывая свой узел. Оттуда они метнулись на колени Фредди; одна из них внезапно выбросила тело вверх, к шее заклинателя, и обвилась вокруг нее.

Вскоре факир был весь опутан змеями, точно древесный ствол в лесу Суматры: они обвивали его плечи, голову, кисти рук и тянули треугольные головки к нежной свирели. Их глаза, устремленные в одну точку, горели зловещим огнем, раздвоенные язычки быстро шевелились. Обри на миг зажмурился от ужаса: ему показалось, что синяя татуированная змея на руке Фредди, повинуясь звукам сладостной мелодии, тоже извивается блестящими кольцами и поднимает свою четко очерченную голову.

В этот момент Ява обошла публику, а когда вернулась на место, ее чаша была доверху полна купюр и монет разного достоинства.

Фредди перестал играть, снял с себя змеиное кашне и водворил своих питомиц в их кожаное жилище.

Грянули аплодисменты. Хозяин хлопал громче всех, после чего прошел за стойку, откупорил бутылку игристого вина и лично подал ее «маэстро» на подносе.

– Дружище, – сказал он, похлопав Фредди по плечу, – пожелай ты того, уже давно стал бы богачом. Ява тоже искусно проделывает этот трюк, но у тебя он выходит просто бесподобно! Вот что: всего один сеанс каждый вечер – и я готов тебе платить… – И он что-то прошептал «артисту» на ухо.

– Отвяжись, – беззлобно проворчал Фредди.

Досадливо пожав плечами, хозяин отсалютовал «факиру» бокалом и, залпом осушив его до дна, вернулся за стойку.

Обри заказал для трех своих спутников бутылку сомюрского и попытался втянуть их в разговор, но парни не слишком обрадовались такой щедрости, очевидно решив, что незнакомый тип околачивается в кабачке не просто так. Уже чувствуя, что ему не доверяют, на вопросы отвечают неохотно, Обри был вынужден пуститься на всевозможные хитрости и в итоге, пусть и не без труда, все-таки выяснил то, что хотел узнать.

Тот из трех выпивох, который начал захаживать в «Бар Котерии» раньше других, впервые встретил там Фредди Ужа года два тому назад. Сначала тот показывал фокусы со змеями в одиночку, позднее привлек Яву, бывшую парижскую кокотку. Чем еще занимается Фредди, никто в точности не знал, да это никого и не интересовало. В «Котерии» его видели только в ночные часы. Днем он, вероятно, работал в какой-нибудь мастерской, а может, бил баклуши – кто знает? Это было его личное дело. В любом случае он не был, как другие, сюда приходящие, помешан на велогонках, уж в этом-то трое фанатов велоспорта ничуть не сомневались.

Обри не мог не заметить, что во взглядах его собеседников мало-помалу зарождается подозрение, поэтому продолжать «дознание» он не стал. К тому же время неумолимо шло; посетители один за другим удалялись, и вскоре три велогонщика простились со своим амфитрионом, в свою очередь заказав ему выпивку.

В зале осталось человек двадцать: одни оживленно болтали, другие в отупении созерцали потолок или стены или же, не рассчитав силы, лежали, уткнувшись пьяной физиономией в столик.

Ява и Фредди Уж сидели бок о бок в одном из отдаленных уголков. Он, лениво развалившись, безмятежно курил одну сигарету за другой и равнодушно рассматривал окружающих. Она, положив голову ему на плечо и не сводя с него обеспокоенного взгляда больших темных глаз, что-то томно нашептывала ему на ухо.

Обри видел их сквозь густую завесу дыма, но не мог разобрать ни слова из того, что говорила Ява. Похоже, она о чем-то просила, умоляла… Задумчивое молчание Марея заметно нервировало, раздражало ее; в какой-то миг она даже встряхнула его за плечо, но он не повел и бровью… Тогда, словно осмелев, Ява сделала это вторично, причем сильнее, но Жан Марей – или, скорее, Фредди Уж, ибо Марей в эти минуты представлял собой существо, на какое-то время исключенное из числа людей, – медленно повернул к своей напарнице свирепое лицо, процедил короткое ругательство и занес руку… Этого хватило для того, чтобы Ява тотчас же присмирела и, обвив шею возлюбленного руками, снова впилась в него взглядом, полным обожания, раскаяния и покорности.

Фредди между тем то и дело поглядывал на круглые часы, висевшие на стене между двумя плакатами, прославлявшими все достоинства аперитивов с нелепыми, но звучными названиями. Обри тоже следил за временем, хотя стеклянный потолок зала, залитый бледным светом утренней зари, не хуже часов показывал, что ночь уже на исходе.

Наконец заклинатель змей поднялся из-за столика. Ява, подхватив рыжий саквояж, поспешила последовать за ним, и Бенко, встряхнувшись, сонно поплелся за хозяевами.

Обри мгновенно выскользнул за дверь и притаился в полумраке. Фредди, едва высвободившись из страстных объятий Явы, зашагал в ту же сторону, откуда появился. Женщина провожала его взглядом до тех пор, пока он не растворился во тьме.

И дальше следить за Фредди не имело ни малейшего смысла: бывший дворецкий прекрасно знал, куда направится этот тип с раздвоением личности. Но вот что будет делать Ява? Обри рассчитывал это узнать – и узнал.

Погруженная в тягостные мысли, женщина двинулась в противоположную сторону и выглядела такой расстроенной, что ее, похоже, нисколько не заботило, шпионит за ней кто-нибудь или нет. А может, опыт парижской кокотки, привыкшей быть объектом вожделения назойливых «ухажеров», приучил ее не реагировать на них и не принимать близко к сердцу их «атаки». Так или иначе, Ява не заметила Обри, и он без особых ухищрений проследил, как она скользнула в подъезд убогого строения с вывеской «Меблированные комнаты», расположенного на пересечении улицы Даниэль-Риш и тупика Малакофф.

Удовлетворенно хмыкнув, Обри развернулся и двинулся домой. Ночь прошла не напрасно; оставалось лишь отчитаться о том, что удалось выяснить, перед мадам и молодым мсье де Празом.

Это было сделано часов в десять утра. Лионель, как и было условлено, явился на улицу Турнон, выслушал отчет привратника и сам, в свою очередь, сообщил ему, что Жан Марей вернулся домой с первыми лучами зари.

– Из-за этого кретина я всю ночь провел в кустах, но у меня хватило терпения дождаться его, – раздраженно заметил де Праз и велел Обри трижды описать сцену со змеями, выпытывая все новые и новые подробности. – Значит, прозвище Марея – Фредди Уж? Он факир? – поразился граф. – Это многое проясняет.

– Что именно? – удивился привратник.

– Да я имею в виду наш семейный альбом, – рассеянно произнес Лионель.

– Быть может, господин граф позволит мне попросить объяснений на сей счет?..

Но Лионель, поглощенный какими-то собственными мыслями, которые сгущались в его голове, словно туман, мало-помалу принимая все более и более отчетливую форму, вместо ответа задал ему неожиданный вопрос:

– Обри, как давно вы служите у моей матери?

– Я перешел к госпоже графине сразу же после смерти ее сестры, мадам Ги Лаваль, у которой до того несколько месяцев состоял дворецким.

– Следовательно, если не ошибаюсь, пять лет назад, когда скончалась моя тетка, вы находились в Люверси?

– Так точно, ваше сиятельство.

– А вы не встречали там тогда господина Жана Марея? Или Фредди Ужа? По сути, это одно и то же лицо. Поройтесь в памяти, Обри, сделайте над собой усилие… Вы же по службе безвылазно торчали в замке, когда там проживала моя тетушка, а я приезжал туда только на каникулы. Вы, случайно, не помните – как знать? – возможно, какого-нибудь бродягу, который крутился поблизости?

– Боже правый, ваше сиятельство! – побледнев, пробормотал привратник, ибо сразу же догадался, сколь ужасные подозрения роятся в голове хозяина.

Несколько секунд они безмолвно глядели друг на друга, затем, оправившись от изумления, Обри сделал вид, будто мучительно старается что-то припомнить.

Наконец, все еще с задумчивым видом, он произнес:

– Нет, ваше сиятельство, ничего такого не припоминаю… Нет. Когда несколько дней назад я увидел господина Жана Марея, на которого вы мне указали, его вид не пробудил во мне ни малейших воспоминаний.

– И все же, Обри, и все же!.. Вы ведь знаете, что мадам Ги Лаваль умерла от укуса ядовитой черно-белой змеи. Вас не настораживает, что вчера утром мсье Жан Марей, сидя у нас в гостиной, разглядывал фотографии моей тетушки Жанны с таким вниманием, будто пытался воскресить в памяти какие-то события или факты?

– Ваше сиятельство, – пробормотал Обри, – я ведь вам не какая-нибудь девчушка. Будь у меня какая-то информация, разве я стал бы ее от вас скрывать? Но право же, от того, на что вы намекаете… меня прямо в жар бросает!

И прежде чем расстаться, они еще несколько минут – и снова в гнетущей тишине – размышляли над только что выдвинутой Лионелем жуткой гипотезой.

Глава 10

У префекта полиции

– Господин префект примет вас через несколько минут, – заявил секретарь. – Пока же соблаговолите присесть.

– Хорошо, – кивнул Лионель.

Долго ждать ему не пришлось. Вскоре раздался звонок, секретарь выскочил из-за стола, за которым сортировал письма и бумаги, и распахнул перед посетителем двойную дверь с мягкой обивкой, словно специально призванной заглушать вопли подвергаемых допросам с пристрастием преступников.

Лионель оказался в обычном кабинете чиновника-бюрократа. В середине стоял массивный стол темного дерева, заваленный папками с документами, а в кресле с высокой спинкой восседал пожилой усатый сухопарый человек с энергичным профилем и угольно-черными глазами, метавшими искры. Он разговаривал по телефону, гримасничая и жестикулируя, словно собеседник на том конце провода мог воспринять такие проявления эмоций.

Не прерывая беседы, префект бросил на вошедшего один из тех молниеносных, до костей пронизывающих взглядов, от которых у его подчиненных, наверное, по коже бегут мурашки, а на лбу выступает пот, после чего жестом указал Лионелю на кресло, стоявшее сбоку от стола, напротив окна. Граф сел и принялся рассматривать чиновника, дожидаясь, пока тот договорит.

Этот некогда рыжеволосый, а ныне совершенно седой старик обладал крутым нравом и всю жизнь старался обуздать свою вспыльчивость, но самообладания так и не достиг. Суровый, жесткий резонер, непроницаемый для окружающих, он по своему душевному складу представлял собой нечто прямоугольное и прямолинейное, и его подстриженная квадратом и торчавшая ежиком шевелюра, казалось, повторяла очертания его мозга.

Закончив отдавать по телефону распоряжения, префект неспешно водрузил на аппарат трубку, покосился на бювар, где лежала визитная карточка, и ледяным тоном произнес:

– Мсье Лионель де Праз?

– Он самый, господин префект, по рекомендации господина председателя городского совета Кордье, – пролепетал Лионель, точно школьник.

– Ну да, разумеется, – степенным голосом, чуть растягивая слова, проговорил префект.

– Дело вот в чем… – робко продолжил было Лионель, но тут же запнулся и умолк.

Сановник нахмурился, отчего его старческое лицо сморщилось, как пергамент, и бесцеремонно смерил собеседника взглядом, в котором читались суровость, непреклонность, властность и способность видеть на шесть футов под землей.

– Я вас слушаю, продолжайте.

– Господин префект, возможно, вы знаете такого…

– Возможно, мсье. И что же? – настороженно осведомился сановник.

– Но… это почти все, что я имею вам сказать, мсье. Впрочем, не беспокойтесь: я пришел сюда не расспрашивать, но из желания сделать доброе дело, чтобы оказать услугу полиции, если это возможно…

– Уверен в ваших благих намерениях, мсье: рекомендация, с которой вы явились, не позволяет в этом усомниться. Вас интересует, знаю ли я некоего Фредди Ужа. Отвечаю: да, я его знаю.

– Вы знаете, кто он? Вам известно его настоящее имя?

– Полагаю, известно. Но в чем, собственно, дело? Вы от него каким-то образом пострадали? И пришли жаловаться?

– Нет-нет, господин префект, вовсе нет.

– В таком случае я не очень понимаю…

– Господин префект, у меня есть две веские причины обратиться к вам по поводу Фредди Ужа. Во-первых, вполне вероятно, что действия этого апаша…

– Хо-хо! Апаша? Не слишком ли сильно сказано?

– Действия этого… парня, – поправился сбитый с толку Лионель, – связаны с одной трагической смертью…

– Вот как?!. И какой же?

– Со смертью моей тетушки, мадам Ги Лаваль, скоропостижно скончавшейся в имении Люверси пять лет тому назад, в ночь с девятнадцатого на двадцатое августа.

Префект удивленно посмотрел на посетителя, и графу показалось, что в стальных зрачках стража порядка промелькнула искра любопытства, даже морщины на лице старика слегка дрогнули, но уже через несколько секунд тот напустил на себя прежнюю холодность и отстраненность. Лионель, однако, решил не сдаваться.

– Конечно, – продолжал он, – это всего лишь предположение, но я не вправе не поделиться им с вами, господин префект. Я напал на верный след, правда, если позволите, пока промолчу о том, что мне удалось узнать.

Префект едва заметно кивнул в знак согласия.

– Вторая причина… она если и не более серьезная, то уж точно требует более неотложных мер. – Тут граф слегка замялся; было заметно, что ему нелегко подобрать слова. – Господин префект, у меня есть очаровательная кузина, дочь этой самой несчастной мадам Ги Лаваль, умершей в Люверси… Словом, эта моя кузина Жильберта теперь вроде как невеста господина Жана Марея. Что вы об этом думаете, мсье?

Сановник в очередной раз устремил на де Праза испепеляющий взгляд, от которого графу сделалось не по себе, и отчеканил, словно вбивая гвозди:

– Извольте объясниться прямо, без обиняков. При чем тут ваша кузина? И почему меня должно интересовать, чья она невеста?

Покраснев от смущения, Лионель решил зайти с другой стороны:

– Бывают парадоксальные ситуации, анормальные явления, которые полиция не должна игнорировать, но, если же ей вдруг о них неизвестно, мне кажется, обязанность любого честного человека – донести до нее эти факты.

– Ха! Если я вас правильно понял, вы намерены сообщить о некой «парадоксальной ситуации», о некоем «анормальном явлении». Что ж, я вас слушаю: это весьма интересно.

Загнанный в ловушку Лионель, менее всего желавший углубляться в тонкости психиатрии, в которых он совсем не разбирался, кашлянул и сухо промолвил:

– Я не доносчик. Насколько мне известно, я – дворянин. Мне противно выслеживать кого бы то ни было. Однако я хотел бы знать: полиция в курсе того, что происходит, – той таинственной авантюры, что связана с Фредди Ужом и Жаном Мареем, – или же нет? В конце концов, господин префект, я радею не столько о себе, сколько о благе ближнего своего, как и подобает достойному гражданину.

Префект кисло улыбнулся, но не сделался от этого веселее:

– Я помогу вам, господин де Праз. Поверьте, мне вполне ясны побуждения, которые привели вас ко мне, как и причины, мешающие вам в данную минуту свободно изложить суть дела. Успокою вас, мсье: оба только что произнесенные вами имени известны префектуре. Мы знаем, какие отношения – и в самом деле достаточно необычные – их связывают. Все, что вы нам сообщили, не содержит ничего нового. Уверяю вас: мы не спускаем с них глаз. Случай действительно весьма странный. Благодарю вас за то, что явились ко мне, ибо я вполне понимаю вашу тревогу, но, по-моему, она беспочвенна. Я, конечно, могу ошибаться, но все указывает на то, что мсье Жан Марей – исключительно порядочный человек.

– То есть Фредди Уж – не преступник?

Префект ответил не сразу – лишь после некоторой паузы:

– Скажу вам всю правду: тот, кого вы любезно называете «Фредди Ужом», не всегда вел примерный образ жизни, но сейчас образумился и поутих. Может, причиной тому его природная лень. Этот ночной гуляка раньше был заправским мошенником из тех, что подкарауливают одиноких прохожих на пустынных улицах, просят дать закурить, ну… и так далее. Не стану утомлять вас неприятными подробностями; вам достаточно будет знать, что вмешательство одного высокопоставленного лица положило конец этому безобразию, и сейчас один добрый друг господина Жана Марея зорко следит за поведением… этого Фредди Ужа, не давая ему вновь оступиться. Благодаря усилиям сего бдительного тайного союзника, занимающего в Париже видное положение, вышеозначенный Фредди Уж не попадет на скамью подсудимых и не угодит за решетку, если только пагубные инстинкты не возьмут в нем верх, во что я не особенно верю. Полагаю, мсье, теперь вы достаточно осведомлены об интересующей вас проблеме?

Но Лионель вполголоса, напирая на каждое слово, произнес:

– Вы абсолютно убеждены в том, что говорите, господин префект? Готовы ли вы поручиться за то, что в прошлом Жана Марея или, вернее, Фредди Ужа нет ничего такого, за что отправляют на эшафот или на каторгу в Гвиану?

– Это серьезное обвинение, господин де Праз. Следует ли мне позвать секретаря, чтоб он застенографировал ваши показания?

Лионель поспешно вытянул вперед руку:

– Нет-нет, что вы!.. Я же вам уже сказал: ничем, кроме подозрений, я пока не располагаю.

– Подозрений относительно того старого дела? Трагедии, случившейся в Люверси?

– Да, и как только у меня появятся доказательства, я вам их представлю, а до тех пор давайте считать, что я вам ничего не говорил.

– Как вам будет угодно. Всегда к вашим услугам.

– Как часто вам приходилось сталкиваться со случаями раздвоения личности, господин префект?

– Гораздо чаще, чем вам могло бы показаться, мсье. В нашем архиве значится с десяток таких случаев, вполне официальных. Немало и тайных. Человек – натура сложная, господин де Праз. Наш мозг находится во власти противоречий, вследствие которых добро и зло в нас чередуются. Разве преступник, убивший жертву или совершивший кражу, не искупает злодеяние того лица, которым он был всего лишь минуту, пока наносил смертельный удар, и которое потом исчезло в нем навсегда? Вы сами, господин граф, присягнете ли в том, что вы всегда и везде – одно и то же лицо? Что вы мне ответите, если я вдруг случайно, только лишь на основании нашей беседы, заявлю о существовании вашей второй личности, сознание которой отделено от сознания первой и не сообщается с ним?

Лионель усмехнулся, недовольный тем, что ему самому примерили маску переменного сознания, встал и поспешил откланяться.

– Прощайте, мсье, – бросил ему вдогонку префект, когда граф уже подходил к двери. – Не стесняйтесь заглянуть ко мне еще разок, если я вам понадоблюсь. Обещаю вам как следует поразмыслить над случившейся в Люверси трагедией.

У Лионеля тоже эта драма никак не шла из головы, но, с другой стороны, он неотступно твердил про себя фразу, произнесенную префектом полиции: «Фредди Уж не попадет на скамью подсудимых и не угодит за решетку, если только пагубные инстинкты не возьмут в нем верх…»

В последней части сей фразы уже заключался план новой кампании, о которой с дьявольской радостью думал молодой граф де Праз, любезным поклоном отвечая на вежливое «Прощайте!» этого тщедушного, но такого властного старика.

Глава 11

Рассказ Мари Лефевр

На следующее утро из Парижа в Эперне поездом прибыл неприметный, путешествовавший вторым классом пассажир, в котором лишь опытный глаз смог бы определить характерные черты сыщика.

Он направился в центр городка и, сверившись с табличкой с названием улицы и номером дома, решительно вошел в овощную лавку.

– Мадам Лефевр? – поинтересовался он у стоявшей за прилавком женщины и приподнял соломенную шляпу.

– Да, это я, мсье, – ответила подвижная брюнетка, быстро обслужила нескольких покупательниц и повернулась к мсье. – Что вам угодно?

– Я хотел бы переговорить с вами, мадам, по поводу одного дела. Это не займет много времени.

На мгновенно помрачневшем лице лавочницы отразилась вполне объяснимая тревога: кому приятно, когда приходит незнакомец и сразу же заявляет: «Я хотел бы переговорить с вами по поводу одного дела».

– Эжен! – позвала она. – Подойди-ка сюда.

Из заднего помещения высунулся мужчина лет сорока в синем переднике.

– Что стряслось? – недовольно проворчал он.

– Тут один мсье желает со мной побеседовать. Постой пока за прилавком, поторгуй вместо меня.

Визитер сдержанно кивнул в знак приветствия.

– Побеседовать? Насчет чего? – спросил лавочник.

– Мадам, – промолвил посетитель, – вы ведь мадам Мари Лефевр, урожденная Симон, не так ли? Пять лет тому назад вы служили горничной у госпожи Ги Лаваль.

– Да, мсье, – пробормотала торговка.

– Позвольте задать вам несколько вопросов.

– Зайдите-ка лучше сюда, – предложил Эжен.

Явно ощущавшие смутный дискомфорт, муж и жена провели гостя в небольшую комнату, примыкавшую к магазинчику и походившую на столовую.

– Что опять-то случилось? – с опаской спросила бывшая горничная.

– Абсолютно ничего, мадам, не беспокойтесь. Просто нам бы хотелось уточнить кое-что относительно смерти мадам Лаваль, и мы подумали, что вы – вы и ваш муж – могли бы предоставить интересующую нас информацию. Ибо, если не ошибаюсь, – произнес он, обращаясь к мужчине, – в тот год, когда случилось несчастье, вы состояли в Люверси садовником?

Лефевр, человек замкнутый и определенно не слишком болтливый, утвердительно кивнул, а его куда более разговорчивая жена пояснила:

– Мы покинули Люверси в считаные дни после смерти хозяйки, чтобы сыграть свадьбу. Я была очень привязана к мадам Лаваль, но не ладила с ее сестрой, графиней де Праз, потому что та совала свой длинный нос в каждую мелочь. Эжен в то время вдовствовал. В Люверси мы с ним и познакомились, а как поженились, поселились здесь, на его родине. Купили лавку, торгуем, как видите, живем своим хозяйством… Амели! Амели! – крикнула она, постучав в перегородку. – Подойди отпусти клиентов, мы заняты!

Из смежного помещения выбежала растрепанная девица в фартуке, растолкала женщин, которые ощупывали и взвешивали в руках овощи и фрукты, и встала за прилавок.

Дознаватель выслушал небольшое пояснение с чрезвычайно любезным видом.

– А скажите мне вот что, мадам, – попросил он, – в те дни, что предшествовали трагической ночи, вам ничто не показалось странным? Может, вы заметили в замке посторонних людей? Или сочли что-либо подозрительным? Вы сами не предчувствовали беду?

– О мсье! Да разве возможно предчувствовать такое несчастье?!.

– Произнося слово «предчувствовать», я всего-навсего имел в виду все те мелкие, незначительные детали, на которые сначала не обращаешь внимания, но которые вспоминаются уже после трагедии. Понимаете? К примеру, вдруг кто-то замечал, что стенки и решетки отведенной гадюке клетки были недостаточно прочными?

– Да нет, об этом и речи идти не может! – пробурчал Лефевр. – Я, как садовник, лично следил за этими мерзкими тварями и могу вас заверить: если кто тогда и удивился, то в первую очередь – именно я!

– Удивился? Но чему?

– Исчезновению этой гадюки, черт подери!

– И почему же?

– Да потому, что ее клетка находилась в идеальном состоянии!

– Но змея все-таки выползла через щель между прутьями.

– Да, эта тварь ее каким-то образом сама проделала – иначе бы никак!..

– Значит, накануне, в течение всего дня, этой щели…

– Клянусь вам: еще утром девятнадцатого числа, накануне трагедии, никакой щели и близко не было. Единственное, между двумя досками пола я заметил малюсенький промежуток – да с какой-то сантиметр, не больше, – но через него змея не пролезла бы.

– А как, по-вашему, мог кто-нибудь незаметно подойти к отсеку и специально увеличить щель в решетке, раздвинув прутья?

– Практически это возможно, но кому могло это понадобиться? И зачем? Чтобы заставить всех полагать, что змея выбралась оттуда сама? Я понимаю, на что вы намекаете, но, должен признаться, мне и в голову никогда не приходила мысль о том, что…

– Послушай, Эжен, – прервала его жена, выглядевшая заметно взволнованной. – Помнишь, мы с тобой – одни-единственные из всех – тогда обсуждали: дескать, тут что-то неладно? Так что, дорогой, если уж вспоминать об этом, давай будем честны во всем!

Лефевр бросил на нее быстрый взгляд, призадумался, но ничего не ответил. Мари же поспешно, словно оправдываясь, пробормотала:

– Да и потом, нам-то чего бояться? Мы-то ничего плохого не сделали!..

– Да и знаем мы не так-то и много… – проворчал наконец ее супруг.

– Но что-то вы все же знаете? – с предельным спокойствием осведомился посетитель.

Ответила ему снова женщина:

– Нам известно лишь то, что в ту самую ночь, когда умерла мадам Лаваль, гадюку убили и закопали в парковой рощице.

Гость недовольно поджал губы, во взгляде его полыхнул огонь. Мадам Лефевр между тем продолжала:

– Мы с Эженом тогда еще встречались как жених и невеста. Свидания назначали поздно вечером в парке, чтобы хозяева ни о чем не догадались. В половине одиннадцатого Эжен заканчивал обход территории, я прибегала в рощу, и мы до полуночи болтали о том о сем наедине.

– А если бы вы срочно понадобились хозяйке?

– Я бы и так услышала ее звонок в ночной тиши, благо до замка было рукой подать. К тому же мадам Лаваль стала вызывать меня по ночам, только когда заболела, да и то не раньше часу. А как занемогла, это у нее уже вошло в привычку: около часу каждую ночь мне звонила, и я приносила настойку.

– Продолжайте, прошу вас.

– Ну, как я и сказала, мы с Эженом были в рощице – сидели там, в густых зарослях, чтобы нас кто-нибудь ненароком не заметил, – когда услышали шаги человека, осторожно кравшегося по аллее. Мы тут же умолкли; видно нас, повторюсь, не было. Этот человек остановился неподалеку, и мы отчетливо услышали стук лопаты: он принялся рыть яму… Самого его мы не видели, даже не поняли, кто это, но, судя по звукам, которые издавала лопата – а он орудовал ею уверенно, быстро, – это был мужчина. Мне сделалось так страшно, что я вцепилась в Эжена, мы замерли и не шевелились еще пару минут после того, как этот «копатель» ушел. Затем, вся дрожа, я вернулась в замок, поднялась по черной лестнице к себе в комнату и всю ночь не сомкнула глаз. Это к тому, что, если бы мадам позвонила, я сию же минуту спустилась бы к ней в спальню.

– Сколько было времени, когда тот человек рыл яму?

– Где-то около полуночи, – ответил Лефевр.

– Стало быть, раз уж гадюка в полночь была мертва, значит мадам Лаваль скончалась раньше. Это важная деталь – если позволите, я ее запишу… – После небольшой паузы дознаватель спросил: – А теперь скажите мне вот что: когда именно вы выяснили, с какой целью этот человек посещал рощицу?

– Рано утром, пока все спали, я собирался сходить на то место и посмотреть, что там схоронено, но известие о смерти госпожи все перевернуло вверх дном. Когда улеглось первое потрясение, я проскользнул в рощицу: возле дерева, где мы с Мари укрывались накануне, была присыпана свежая земля. Инструмент я всегда носил с собой – я же садовник, – копнул и обнаружил черно-белую гадюку. Кто-то размозжил ей голову. Не медля ни секунды, я снова зарыл ее, но уже поглубже.

– Но почему вы ничего не сказали? Из-за того, что вы промолчали, весь замок так и продолжал жить в ужасе!

– Расскажи мы об этом, – негодующе воскликнула Мари, – пришлось бы сознаться в наших свиданиях! Случись такое при мадам Лаваль, это бы еще полбеды – она всегда была добра ко мне!.. Но если бы о наших ночных встречах узнала графиня, она бы в один момент вышвырнула нас обоих на улицу. Все же мы готовились к свадьбе и не желали остаться без работы и с плохой рекомендацией.

– Тем не менее вы поступили неправильно, – сурово заметил приезжий. – Речь шла о человеческих жизнях.

– Посмотрела бы я, как вы поступили бы, окажись вы на нашем месте! – вскричала Мари.

– Ладно, не будем об этом… Лучше скажите: у вас есть какие-либо предположения относительно личности зарывшего змею субъекта?

– Ни малейших, мсье, – заверил гостя Лефевр. – Мы часто впоследствии об этом вспоминали, но так и не пришли к какому-то конкретному мнению… Сначала я был убежден, что змею убил кто-то из обитателей замка – некто, у кого она случайно оказалась на пути, когда выползла из спальни мадам Лаваль. Но все помалкивали, повсюду искали злобную гадину, и я в итоге засомневался.

– Вам не приходило в голову, что в Люверси, возможно, было совершено преступление?

– Нет, мсье. Мы с женой полагали, что хозяйка умерла в результате несчастного случая. Мысли о том, что это мог быть чей-то злой умысел, у нас и близко тогда не возникло.

– То есть вы никогда даже не предполагали, что какой-то преступник, умеющий заклинать змей, мог выманить черно-белую гадюку из ее клетки и увлечь в дом с целью убить мадам Лаваль?

– Что вы, что вы, мсье! – чуть ли не в один голос воскликнули супруги Лефевр. – Ничего подобного нам и в голову не приходило!

– Да и как вообще мы могли такое подумать? – пробормотала жена.

– Подозревай мы что-либо в этом роде, – сурово добавил лавочник, – разумеется, мы пошли бы в полицию и рассказали все, что знали.

– И однако же, мсье Лефевр, тот факт, что человек, закопавший змею, умолчал об этом…

– Хо! Это его молчание мало что значит! Допустим, в рощице был кто-то еще из прислуги, вроде меня или Мари. Вот мы с ней были совершенно невиновны, но разве сказали хоть слово? Да и могли ли сказать? Заговори мы – только себе навредили бы.

– Именно это я и имел в виду. Человек, которого вы видели в рощице, промолчал, как вы говорите, потому, что не хотел выдавать, какие такие обстоятельства навели его глубокой ночью где-то в парке на след черно-белой гадюки – гадюки, выползшей из закрытой спальни мадам Лаваль, – что доказывает: змея выбралась оттуда через «сердечко» в ставнях, так как двери спальни были открыты только утром. Кто, по-вашему, это мог быть?

– Точно не кто-то из замка, – безапелляционным тоном ответил Лефевр.

– И почему же?

– Прежде всего потому, что это, как говорится, бросилось бы в глаза. Сами подумайте: помимо слуг – людей честных, преданных и, насколько мне известно, спокойных, – в замке проживали еще только двое мужчин: мсье Ги Лаваль и мсье Лионель де Праз – муж и племянник мадам Лаваль…

– Едва ли это веская причина их исключать, – заметил сыщик. – Мсье Лаваль вполне мог встать посреди ночи, чтобы предаться какому-нибудь таинственному занятию, да и мсье де Праз тоже: первый – вовсе не из-за заботы о здоровье супруги; второй же, в то время этакий восемнадцатилетний херувимчик, напротив, тревожась за тетушку, мог тихонько прокрасться под окна ее спальни, чтобы послушать: размеренно ли она дышит. Согласен, все это вызывает сомнения, тем более что мадам де Праз и мадемуазель Жильберта Лаваль за всю ночь не слышали ни одного подозрительного не то что шума – даже шороха… Но давайте все же уточним: там, в рощице, это точно был мужчина?

– Я бы даже поручился за это, – заявил Лефевр, – но исхожу лишь из того, что мы слышали, – видеть его, повторюсь, мы не могли.

– Кстати, – спохватился сыщик, – в деле замешаны женщины: мадам де Праз и мадемуазель Жильберта Лаваль.

– О! – воскликнула Мари Лефевр. – Они и мухи-то не обидят, так что на роль преступниц никак не подходят!..

– И все же я не стал бы сбрасывать их со счетов, если бы не был уверен в том, что они всю ночь провели в туалетной комнате, прилегающей к спальне мадам Лаваль. На этот счет у меня имеются неопровержимые свидетельства. Но у вас, похоже, есть и еще какая-то причина полагать, что «человек из рощицы» – будем называть его так – был не из числа тех, кто проживал в замке. Можно полюбопытствовать: что это за причина?

Лефевр посмотрел на жену – та вдруг покраснела и потупила взор.

– Говорите, мадам, прошу вас!..

– Ну, в общем… Мадам Лаваль мне безгранично доверяла: я ведь умею хранить секреты… Словом… Был у хозяйки один подопечный… молодой человек, которому она тайно покровительствовала, – госпожа старалась принимать в его судьбе живейшее участие… Он писал ей на мое имя… Но в их отношениях не было ничего грешного, клянусь вам, мсье… Мадам поклялась мне в этом, иначе я и не стала бы потворствовать ее прихотям… Это был совсем еще юноша, пошедший по кривой дорожке, вот мадам и желала наставить его на путь истинный.

– Знаете его имя? – оживился сыщик.

– Нет. Я никогда его не видела – просто передавала письма, только и всего.

– И что с ними стало, с этими письмами?

– После прочтения мадам Лаваль тотчас же сжигала их, а как слегла, письма жгла я – в ее присутствии. Но так как сама мадам уже не могла писать, мне кажется, этот молодой человек приехал в деревушку Люверси, расположенную по соседству с имением Лавалей, с намерением повидаться с мадам в тот вечер… Должно быть, он находился в деревушке уже несколько дней, так как на последних конвертах стоял почтовый штемпель Люверси.

Сыщик задумчиво нахмурился.

– Интересная информация, – пробормотал он через несколько мгновений, – хотя и не проливающая свет на бегство черно-белой гадюки. Если некто использовал ее в качестве «живого орудия», предварительно раздвинув прутья решетки, чтобы все поверили в то, что змея сбежала сама, то кем может быть этот «некто»?

Немного поколебавшись, Мари Лефевр все же позволила себе заметить:

– Мадам жаловалась, что он глубоко порочен и безнравствен, этот юноша. «Тогда держитесь от него подальше», – убеждала я ее, но она и слушать меня не хотела; все твердила о какой-то священной миссии, о спасении и искуплении. Мне так и не удалось ее переубедить – жуть как была упряма и несговорчива!

– Мадам Лаваль, вероятно, была очень красивая женщина? И должно быть, взбалмошная и капризная?

– Порой она вела себя как избалованный ребенок, мсье. Увлекающаяся, темпераментная и очень нежная натура! Она не была создана для такого мужа, как мсье Лаваль, который постоянно отсутствовал, вот она и пыталась занять себя чем-то…

– …Волнующим, вы хотите сказать?

– Да-да, именно так. Но при этом госпожа была высоконравственной, честной и верной своему мужу женщиной. За это я ручаюсь.

Лефевр кивнул, явно соглашаясь с женой, но сыщик уже снова глубоко задумался, словно забыв о присутствии этих двоих.

Мари Лефевр осторожно потянула его за рукав.

– Да, и вот еще что… – добавила она. – Когда я уходила в парк на свидания с Эженом, то всегда запирала дверь на два оборота, а ключ уносила с собой.

– Это не так уж и важно: там же были и другие ключи, другие двери. Самое главное – письма. Где они? Вот в чем вопрос.

– Какие еще письма? – удивился Лефевр. – Они же давно сожжены.

– Я имею в виду те, которые писала неизвестному мадам Лаваль. Одному Богу ведомо, что он с ними сделал.

Обхватив голову руками, гость облокотился о стол и погрузился в пучину догадок и предположений.

Такое, совсем несвойственное сотруднику полиции поведение настолько удивило Лефевра, что тот попросил:

– Простите, вы не могли бы предъявить свое служебное удостоверение?

– У меня его нет, – последовал ответ, – да никогда и не было. Я – сыщик-любитель, работаю сам на себя. Просто это дело представляет для меня огромный интерес.

– Ну и ну! – взорвался Лефевр. – Вот так история! Да кто вообще вы такой? Сейчас же выкладывайте, иначе я сам пойду в полицию!

Гость ничуть не смутился. Он продолжал с силой сжимать обеими руками виски.

– Ваше имя! Ваши бумаги! – настойчиво требовал лавочник.

Встряхнувшись, «сыщик» вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый бумажник:

– Бумаги? Вот, держите!

И он протянул супругам Лефевр две банкноты достоинством в пятьсот франков каждая.

Мари охнула и присела в глубоком реверансе; лавочник удовлетворенно хмыкнул, и по его физиономии растеклась приторная улыбка.

– Что вам подать? – угодливо спросил он. – Может, белого вина?

– Ничего не надо, благодарю вас.

Задумчивый взгляд гостя, свидетельствовавший об изнурительной работе мысли, прошелся по всему помещению и внезапно остановился на одном из участков стены, где висел на гвозде довольно любопытного вида старинный ключ.

Чтобы получше разглядеть этот пробудивший в нем любопытство предмет, «сыщик» даже поднялся со стула.

– Ключ от погреба, – пробурчал Лефевр.

– Настоящий раритет! – восхищенно произнес гость. – Семнадцатый век. Эпоха Людовика Тринадцатого.

– Так мсье – знаток древностей? – учтиво осведомилась Мари, то и дело переводя взгляд на банкноты, которые сжимала в руке. – Если мсье так нравится этот ключ, то мы без него обойдемся – закажем новый.

– Может, когда-нибудь я у вас его и куплю… – пробормотал гость.

Но то ли потому, что он никак не мог отделаться от терзавших его мыслей, то ли по какой-то другой причине он произнес эти слова таким странным и загадочным тоном, что супруги Лефевр не посмели настаивать.

– Эта драма в Люверси, – добавил он напоследок, – представляет собой столь мудреную загадку, что, похоже, мне придется отказаться от попыток пролить на нее свет.

– Какое у вас опасное ремесло! – воскликнула Мари. – Господи! Вот я бы ни за что не смогла заниматься подобным делом!

– Да, мадам, весьма опасное. Временами меня окутывает такой мрак, что хочется все бросить.

– Но чего бояться-то? – с кисло-сладкой миной заметил Лефевр. – Змея-то давно сдохла.

– Верно, – согласился посетитель. – Но ведь убийца-то, который ее использовал, все еще жив, полагаю, и мне страшно даже подумать, кто это может быть.

Машинально он повторил:

– Да, страшно, очень страшно». – Затем, встряхнувшись, наконец вышел из состояния оцепенения, поблагодарил Лефевров и неспешным шагом направился к двери.

– Так ключ, значит, вам не нужен? Или все же сохранить его для вас?

«Сыщик» обернулся на эти слова Мари Лефевр, немного поколебался, а затем сказал:

– Да нет, не стоит. Оставьте себе… Я не покупаю ключей, мадам.

И он удалился.

На вокзале он сел на ближайший парижский поезд, но вышел в Мо, где довольно далеко от станции его ждал новехонький, с откидывающимся верхом, «роллс-ройс».

Глава 12

Татуировка Жана Марея

Лионель де Праз явился к Жану Марею буквально через несколько минут после возвращения покрытого белой дорожной пылью кабриолета, но явился без малейшей задней мысли. Отныне Марей если и интересовал его, то исключительно как Фредди Уж, – иными словами, ему нужно было ждать ночного Жана Марея: до слов и жестов дневного ему теперь не было никакого дела. Тот, другой, был в сотню раз более уязвим.

Впустивший графа лакей сообщил, что мсье Марей только что приехал на автомобиле и сейчас переодевается.

– Доложите ему обо мне, – попросил Лионель.

Гостя провели в изысканного вида библиотеку, окна которой выходили во двор, где шофер тщательно, не жалея воды, мыл кабриолет.

Жан Марей появился в свободном домашнем костюме, перетянутом поясом на стройной талии.

– Не стоило так спешить, – извинился граф. – Я спокойно дождался бы, пока вы будете совершенно готовы.

– Что нового? – спросил Марей, обменявшись с ним крепким рукопожатием.

– Да совсем ничего. Просто проходил мимо вашего дома, вот и решил зайти и забрать вас с собой. Вы ведь помните, что у нас сегодня, с пяти до восьми, будет весьма оживленно? Five-o-clock[123], музыка и тому подобное.

– Разумеется, помню, и если вас не затруднит подождать еще минут этак пятнадцать…

– Пожалуйста, дорогой друг, никаких проблем.

– Дело в том, что я только что вернулся из Мо.

– Копались в архивах, полагаю? Как ваша работа над книгой? Продвигается?

– Понемногу.

Лионель тотчас же заметил, что Марей, по обыкновению, рассеян, то есть ему трудно сосредоточиться на чем-то определенном. С тех пор как граф начал штудировать статьи психиатров о переменном сознании, он убедил себя, что причина задумчивости Жана Марея заключается в смутной мучительной тревоге, которую аристократу причиняет его другая, ночная личность. Присутствуй Лионель в лавке Лефевров во время их беседы с «сыщиком», он еще больше утвердился бы в этом своем мнении.

– Невесело? – спросил он. – Кошки скребут на душе?

– У кого не бывает забот?

– Стало быть, вы не нашли там то, что искали?

– И да и нет, – уклончиво ответил Марей. – Угощайтесь, вот сигареты. А может, хотите какую-нибудь книгу? У меня тут есть очерки о верховой езде, с зарисовками, сделанными в Сен-Фале.

– Давайте, – согласился Лионель.

Жан Марей подошел к книжному шкафу и привстал на цыпочки, чтобы снять с самой верхней полки толстенный том в кожаном переплете. Широкий рукав его костюма спустился до локтя, явив взору гостя татуированную змею. Хозяин понял, что де Праз заметил татуировку, и даже не попытался ее скрыть.

– Черт! – разве что произнес он с легкой улыбкой. – Вы видели мой небольшой секрет.

– Какой еще секрет? – игривым тоном воскликнул Лионель. – Вот эту татуировку? Ну, я ведь вам не Жильберта, чтобы пугаться, отводить взгляд.

– Это маленькое произведение искусства оставил на моей руке один японский художник, когда я ходил в кругосветку.

– И давно это было?

– Мне тогда едва исполнилось семнадцать. Татуировки только что вошли в моду, вот я и набил себе такую. Сейчас, конечно, я понимаю, каким был глупцом, и если бы я мог предвидеть, что моя невеста будет панически бояться змей… Вы не окажете мне услугу?

– Без проблем. Какую именно?

– Прошу вас, не говорите об этой злосчастной татуировке Жильберте – по крайней мере, до тех пор, пока я ее не выведу. Этим займется хирург; подобные операции проводятся легко и быстро.

– Договорились, черт побери, – и словом не обмолвлюсь! Но только долго не тяните, хорошо? Кузина змей на дух не переносит.

– Я надеюсь излечить ее от этой фобии и приложу все усилия для того, чтобы она окончательно забыла о подобного рода страхах уже в ближайший месяц.

– И как же вы намерены этого достичь?

– Я рассчитывал найти эту змею из Люверси, живой или мертвой… Да, представьте себе: была у меня такая мысль, но теперь…

– Продолжайте, продолжайте, я вас внимательно слушаю.

– …Но теперь я чувствую, что не в силах осуществить это намерение. Уж и не знаю почему. Она мне надоела, опротивела, – короче, хотя я и вполне уверен, что гадина сдохла, меня уже совсем не тянет добывать тому доказательства. Впрочем, это было бы совсем не просто.

– Разумеется, сдохла, тут и думать нечего! – решительно заявил Лионель.

– Постараюсь сделать так, чтобы и Жильберта разделила со мной эту уверенность, но посвящать вас в подробности пока не стану.

– Странно, очень странно! – поразился граф, стараясь не выдать внутреннее смятение. – Вы, человек ламп и ключей…

– Да, действительно странно… Я и сам не могу себе объяснить. Это некая стихия, которой я подчинен. Впервые в жизни отвращение мешает мне удовлетворить желание. Но лучше не будем об этом.

– Я буду нем как рыба, даже не сомневайтесь, – заверил Марея Лионель. – Мне самому досадно, что произошедшая в Люверси трагедия все еще остается для Жильберты – причем для нее одной! – поводом для таких тревог. Да вы же сами, как и все мы, кроме моей кузины, убеждены: гадюки больше нет, она давно уже сдохла! И я не думаю, что этот инцидент имел какие-то таинственные последствия или осложнения. А как на ваш взгляд?

– Нет-нет, что вы, я тоже на сей счет абсолютно спокоен! – с напускным безразличием ответил Жан Марей.

– Жильберту глубоко взволновал ваш рассказ о заклинателях змей. Зря вы затрагиваете при ней такие темы. Похоже, она на какой-то миг даже допустила, что некий преступник, играя на дудочке, мог намеренно направить эту черно-белую змею в спальню моей бедной тетушки.

– Несерьезная, из пальца высосанная гипотеза!.. И я намерен сегодня же разрушить ее, так как всё – слышите? – всё свидетельствует о том, что никто в ту ночь не приближался к комнате мадам Лаваль, к тому же двери были герметично закрыты и лишь в ставнях имелись маленькие прорези-«сердечки». Я ведь прав, говоря «всё»?

– Да-да – всё, как вы и сказали, – с заметным удовлетворением повторил Лионель, – разве только мы допустим, что некто действовал абсолютно бесшумно и направил змею в спальню без малейшего шороха. Но вы сами верите, что такое возможно?

– Что толку искать вчерашний день? Примем факты во всей их нагой простоте.

– Однако же, – возразил де Праз, – эти факты при всей их простоте почему-то не дают вам покоя.

– Не будем преувеличивать!.. Просто это дело внушает мне – как и всем вам – отвращение, только и всего.

«Хм!..» – подумал Лионель, а вслух же сказал:

– Я слышал, во время вашего путешествия по Индии вы, кажется, обучались ремеслу заклинателя змей?

– Да, но тут нет ничего сложного – это просто как дважды два, – ответил Марей, после чего повисло молчание, во время которого граф, окутывая себя благоуханным голубоватым дымом английского табака, делал вид, что рассматривает книги в шкафу.

Через какое-то время, вложив в свой мелодичный голос все легкомыслие и беспечность, на какие он только был способен, Лионель, словно бы невзначай, поинтересовался:

– А вам никогда не доводилось бывать в Люверси?

Ответа не последовало, и де Праз, обернувшись к хозяину, воскликнул:

– Ну вот! Снова витаете в облаках? Марей!.. Вы меня слышите?

Переспрашивать про Люверси граф не стал – повторный вопрос только выдал бы его интерес к этой теме. Да и ответ, впрочем, был очевиден: «Нет, никогда». В самом деле, если Марей и бывал в долине Шеврёз под личиной Фредди Ужа, то, вероятно, даже не помнил об этом. Та ночь могла оставить в его душе лишь неуловимый след, подобный теням тех кошмаров, о которых не знаешь, снились они тебе или ты их сам выдумал.

– Надо бы поспешить, иначе можем и опоздать, – резко произнес Жан Марей, возвращаясь на грешную землю. – Время поболтать у нас еще будет. Побегу одеваться, простите.

– Да-да, конечно, – пробормотал Лионель.

Глава 13

Коварный план

Когда Жан Марей и Лионель де Праз вышли из такси у ворот виллы в Нёйи-сюр-Сен, гости еще не прибыли. Мадам де Праз последним взглядом окидывала стойку с закусками; что же касается Жильберты, то та, собрав вокруг пианино негров из джаз-банда, залихватски исполняла наимоднейший блюз. Зрелище было весьма занимательное: эта вошедшая в раж маленькая нимфа, разрумянившаяся от переполнявших ее эмоций, виртуозно играла, пела и приплясывала на стуле в такт зажигательной мелодии; слушатели же, тоже в такт, хлопали ей и сопровождали каждый ее пассаж восторженными возгласами. Не прерывая сие захватывающее шаривари[124], Лионель и Жан Марей расположились в сторонке. Марей наблюдал за происходящим с самым искренним удовольствием; Лионель же, схватив терракотовый бюст, пустился со своей импровизированной партнершей в неистовый негритянский танец.

Закончилось представление всеобщим гомерическим хохотом, прерванным появлением мадам де Праз.

– Жильберта! – позвала она. – И вы, мсье Жан!

– Да, тетушка, – откликнулась девушка.

Мадам де Праз взяла под одну руку племянницу, под другую – ее жениха и вывела их в соседнюю комнату.

– Дети мои, мне придется дать вам нагоняй… Жильберта сказала, что вы назначили свадьбу на второе июня. О чем вы думали – это же слишком рано! Я просто-напросто не успею все подготовить! Вы понимаете, что такое свадьба? Грандиозное торжество! Мне и слугам предстоит масса хлопот. Даже если мы собьемся с ног, то не успеем до второго числа. Дайте мне минимум еще три недели. Пусть церемония состоится двадцать пятого июня, хорошо?

Она сжала руку Жильберты, но та слегка отстранилась и изобразила на своем хорошеньком личике капризную мину:

– Нет, тетушка, свадьба будет второго июня.

Мадам де Праз умоляюще взглянула на смущенного Жана Марея и театрально простонала:

– Второго июня я не могу, или все выйдет комом! Ваша свадьба должна стать эталоном высшей пробы, сразить наповал весь великосветский Париж, и за это отвечаю я. Она будет незабываемой – это я вам обещаю!

– Сражать наповал необязательно, а сдвигать дату мы не намерены, – упорствовала Жильберта.

– Двадцать пятое июня – неудобное число, – поддержал невесту Марей. – Это же канун «Гран-при»!.. Мы и в самом деле, мадам, предпочли бы второе.

– Опомнитесь! Будьте благоразумны! – воскликнула графиня. – Я прошу всего-навсего три недели, которые для вас не значат ничего, а для меня – все. Детка, ты совсем меня не любишь. Мое мнение для тебя – пустой звук.

– Я буду самостоятельно решать вопросы, касающиеся своей судьбы, тетушка, – холодно объявила Жильберта.

Жан Марей кивнул в знак согласия, и тогда мадам де Праз встала на дыбы:

– Не дерзи мне. Вы еще не обвенчаны, следовательно я по-прежнему тебя опекаю. Я вправе потребовать эти три недели и отсрочить церемонию на столько, на сколько нужно.

– И вы действительно пошли бы на это, тетушка? – вскричала девушка.

– Успокойтесь, успокойтесь, прошу вас! – взмолился Марей.

– Разумеется, я так бы не поступила, – внезапно смягчилась мадам де Праз. – Но ты, милая, говоришь со мной в таком резком тоне, что я даже немного обиделась. Прости, дай я тебя поцелую. Не плачь, малышка, только не плачь! Вот что, Жильберта, послушай: давай заключим с тобой небольшое соглашение. Ты знаешь, сколь страстно я желаю, чтобы ты вернулась в Люверси. Так вот, прошу тебя: сделай над собой усилие, забудь эти свои дурные предчувствия и пообещай мне, что съездишь туда. Мне бы очень хотелось, чтобы вы сыграли свадьбу именно там. Это было бы так чудесно, так по-семейному! Ведь Люверси – это и есть твой дом, да и потом, именно там спит вечным сном твоя бедная матушка. От Парижа до имения – совсем ничего, там нас все знают, люди там безотказные, так что помощь нам гарантирована… Ты, деточка, хотя бы попытайся. Наведайся в Люверси на этой неделе, а я соглашусь на второе июня. Хорошо?

При первых же словах мадам де Праз Жан Марей вздрогнул, но быстро взял себя в руки и дослушал до конца с приветливой улыбкой.

– Не думаю, что мадемуазель де Праз станет себя насиловать… – начал было он, но Жильберта, жестом остановив жениха, воскликнула:

– Поклянитесь, поклянитесь мне, тетушка, что, если я поеду в Люверси, вы больше и слова не скажете о переносе даты нашей свадьбы!

– Клянусь, – с поистине материнской нежностью заявила мадам де Праз. – Для меня выбор Люверси – не пустая блажь. Дома, как говорится, и стены помогают. В родном имении мне проще организовать торжество, дополнительные три недели не потребуются. Кроме того, я желала бы исполнить в отношении Люверси своеобразный долг. Твоя мать, дорогая, часто говорила мне: «Как я мечтаю, чтобы малышка Жильберта, когда придет время, обвенчалась со своим возлюбленным именно в нашем райском уголке!»

– Венчаться там? Погодите, тетушка, такого уговора не было. Поехать туда – да, я готова, поскольку вы требуете. Но только один-единственный раз.

– Пфф! Да ничего другого я и не прошу! Труден лишь первый шаг, как ты знаешь. Надеюсь, тебе так понравится в замке, что ты сама решишь пожить там недельки две.

– На это даже не рассчитывайте!

– Отправимся туда в четверг, хорошо? Мсье Марей, вы слышите?.. А, мсье Марей снова уже на луне… Простите, что прерываю ваше инопланетное путешествие. Отправимся в Люверси в этот четверг на авто, вы согласны?

– В четверг около полудня? – уточнил Марей, стряхивая задумчивость. – Почему бы и нет?

– Ну да – лучше в полдень, – усмехнулась девушка. – Чтобы успеть скататься туда и вернуться.

– Несносная девчонка! – погрозила ей пальцем мадам де Праз.

– Видимо, я очень люблю вас, тетушка, иначе не согласилась бы на подобное условие.

– Я скорее поверю, детка, что ты «очень любишь» кого-то другого…

Джаз-банд, загремевший по команде де Праза в знак приветствия первого припарковавшегося у подъезда автомобиля, заглушил последние слова графини. Голос Жильберты утонул в патетических звуках саксофона. Обняв тетку, девушка прокричала ей в ухо:

– Итак, второе июня? Я объявлю всем гостям!

– Да-да, – подтвердила мадам де Праз, направляясь к двери, но, внезапно вспомнив о чем-то, шагнула назад и сказала Жану Марею: – Ах да, чуть не забыла! Вечером мы едем в театр и берем вас с собой. У меня в «Одеоне» ложа. Сегодня дают «Прокурора Галлерса». Вы, наверное, знаете, это возобновленный спектакль.

– Маман! – прокричал Лионель, заглядывая в комнату. – Вы где? К нам валом валят.

Мадам де Праз, укоризненно передернув плечами, поспешила встречать гостей.

* * *

Праздник был в самом разгаре, когда Лионель, улучив минутку, увел мать в сторонку:

– Почему вам так важно, чтобы Жильберта поехала в Люверси?

– Да мне это не так уж и важно. Я всего-навсего хотела выиграть время, передвинув свадьбу на более позднюю дату, но ты бы слышал, как мне дерзила эта строптивица! Я поняла, что придется уступить, и на ходу придумала способ, который не стал бы явной капитуляцией. Услуга за услугу, как говорится. Честь спасена. Впрочем, есть у меня одна мысль…

– Кто бы сомневался!.. Но я хотел поговорить с вами не об этом. Сегодня я имел с Жаном Мареем у него дома весьма занимательную беседу…

И Лионель рассказал матери о случайно обнажившейся татуировке мсье Жана и обо всем, что последовало далее, акцентируя внимание графини на тревожном состоянии, в которое впадал Марей, едва разговор касался случившейся трагедии в Люверси.

Мадам де Праз выслушала сына с предельным вниманием.

– Марей вообще непростой человек, себе на уме, – заметила она. – Но кто знает, какие мысли роятся у него в голове? Как их прочесть? Расследование в этом направлении может затянуться, вдобавок оно чревато случайностями, успех не гарантирован, а время не ждет. Свадьба уже скоро, а у нас никаких результатов. Нужно действовать самым спешным и решительным образом, пустить в ход все средства, чтобы помешать этому браку. Я трезво взвесила наши шансы и убеждена: в данный момент мы должны пренебречь выяснением роли Жана Марея в смерти мадам Лаваль. Если он и причастен к гибели моей сестры, это еще надо доказать. Наш план заключается в том… – перешла графиня на шепот и огляделась по сторонам, удостоверяясь, что их никто не слышит.

– Ну же, выкладывайте!

Мать и сын стояли у окна. Вокруг царило невероятное оживление. Звуки джаз-банда терялись в многоголосом гуле разговоров, криков, пения и смеха. Центром светской вселенной являлась, конечно, Жильберта Лаваль. Официальное сообщение о помолвке сделало ее королевой бала, едва не утонувшей в море поздравлений, пожеланий, улыбок и взглядов. Графиня де Праз на глазах превращалась в бедную родственницу, которая станет серой мышью, как только передаст связку ключей от сейфа в руки «мадам Жан Марей». На графиню уже сейчас никто не обращал особого внимания, и, пользуясь этим, она детально посвятила сына в свой проект:

– Когда ты, Лионель, делился со мной впечатлениями от посещения полиции, я отметила про себя одну немаловажную деталь. Похоже, префект не слишком уверен в том, что Фредди Уж снова не скатится на дно, если его кто-нибудь подтолкнет. Не станем заходить далеко и предполагать, что он мог бы пойти на убийство. Но то, что он способен, скажем, совершить кражу, представляется мне вполне вероятным.

– Я вас понял, маман. Нам нужен вор. Вынудить его что-нибудь украсть, верно? Таков ваш план? По правде сказать, я и сам размышлял о чем-то подобном.

– Что, если сделать из Фредди того, кем он, вероятно, был раньше? А если даже и не был, то умышленно ввести его в это искушение. Судьбоносная дата – второе июня – требует того, чтобы Фредди Уж стал или снова стал вором. Лишь таким путем нам удастся расстроить свадьбу.

– Не забывайте, маман: Жильберта так сильно любит его, что, наверное, предпримет попытку его излечить.

– Так или иначе, а свадьбу придется отложить sine die[125] – об этом я позабочусь, не беспокойся. Это будет не только мой долг, но и мое право. И тогда мы получим шанс действовать так, как сочтем нужным. Впрочем, я знаю психологию молодых дам. Им достаточно увидеть, что любимый человек превратился в грабителя или порочного мономана, чтобы остыть к нему на веки вечные.

Лионель всегда восхищался энергичностью и несгибаемой волей матери, ценил ее сильный характер, способность устоять перед шквалом бед и напором обстоятельств, но в данную минуту был просто потрясен и, как примерный сын, готов выполнять любые приказания графини.

– Что нужно делать?

– Пусть Обри установит как можно более тесные отношения со второй личностью Жана Марея, с этим Фредди Ужом, войдет к нему в доверие, подучит его, искусит, подобьет на кражу – как угодно; я не пожалею денег на такую работу. Думаю, для оказания этой «услуги» достаточно будет и нескольких дней. Как только Обри даст сигнал, что его «клиент» готов к решительным действиям, мы срежиссируем подходящий случай.

– А мне вмешиваться в процесс?

– Нет, не стоит. С Обри Жан Марей незнаком, тебе же лучше с огнем не играть. Достаточно слабого воспоминания, короткого контакта в памяти обеих личностей – и наша операция провалится.

– У нас есть серьезный противник.

– Высокопоставленное лицо, о котором говорил префект? Тот, кто наблюдает за тем, чтобы Фредди не скомпрометировал Марея? Я тоже о нем думала. Было бы неплохо выяснить, кто этот покровитель, и нужным нам образом повлиять на него, но так, чтобы он ни о чем не догадался. Ты имеешь хоть какое-то представление, кто этот ангел-хранитель?

– Ни малейшего. Префект не обсуждал со мной данную тему, а Обри еще не успел исследовать ночную жизнь Фредди Ужа.

– Что насчет мадемуазель Явы?

– Пока что мы знаем о ней не много, но с этой стороны я не предвижу серьезных препятствий. Любая бывшая кокотка считает подарком судьбы стать рабыней бандита, способного нагонять ужас на Батиньоль или Менильмонтан[126]. Она не так щепетильна, чтобы брезговать преступным прошлым Фредди Ужа; его незапятнанная честь вряд ли представляет для нее ценность, скорее наоборот…

– Полагаю, Обри лучше держать ее в неведении относительно своих намерений, – сказала мадам де Праз. – И вообще, ему следует соблюдать конспирацию и поменьше болтать.

Лионель окинул долгим взглядом танцующую пару – Жана Марея и Жильберту Лаваль, – и воображение нарисовало ему синюю змею на правом предплечье обнимавшего его кузину молодого человека.

– Если бы она знала! – прошептал он, представив себе Марея не в костюме от английского портного, а в фуражке, без галстука, в холщовых брюках и эспадрильях – того самого апаша, который крался к дому в ночной темноте.

Светское танго превращалось в вульгарную пляску, Жильберта принимала облик кокотки Явы…

– Если бы она знала! – повторил Лионель, взглянув на мать с выражением какой-то нездоровой радости.

– На этот счет будь спокоен, – заверила сына мадам де Праз. – Придет время – узнает.

– Маман, – вздрогнул граф от внезапной мысли, – но вы же любите племянницу, не так ли?

– Конечно, но прежде всего я – мать. И разве я не пекусь о счастье Жильберты? На мне лежит ответственность за будущее девочки, и я не отдам ее какому-то сумасшедшему, который днем напускает на себя лоск, а ночи прожигает в пивных с кокотками. Кроме того, он вор, мошенник, а может, и убийца. О чем ты говоришь, Лионель? Я спасаю твою кузину от беды, иначе это чудовище, страшнее любой змеи, погубит ее.

Смущенный душевной легкостью, с какой мать приносит счастье Жильберты ему в жертву, Лионель, поразмыслив, пришел к выводу, что она поступила бы точно так же, окажись мсье Жан безупречным человеком. Граф понимал, что дело не в Марее и его психических отклонениях. Центростремительной силой являлась безмерная материнская любовь, с годами превратившаяся в неистовую страсть, готовую испепелить всех, кто мешает счастью единственного ребенка. Тешило ли такое жертвенное чувство самолюбие Лионеля? О да, и весьма сильно.

– А сам ты не танцуешь? – спросила мадам де Праз.

– Ну почему же? Танцую, – ответил Лионель с задумчивым видом. – Просто я полагал, что Марей будет обедать с нами, и у меня могло не быть другой возможности переговорить с вами до того, как мы отправимся в «Одеон». Вам есть что сказать мне по этому поводу? Насколько я понимаю, вы намерены прибегнуть к гамлетовскому приему, – улыбнулся Лионель, бравируя своей образованностью.

– А при чем тут Гамлет? – недоуменно осведомилась мадам де Праз.

– Вы не помните? Стало быть, вы подражаете Шекспиру бессознательно. Давайте освежим ваши знания, маман… Гамлет подозревает свою мать, королеву, и отчима, короля, в том, что они, войдя в сговор, убили законного короля – родного отца юноши. Он приглашает их на импровизированный спектакль, на котором заезжие комедианты разыгрывают пьесу, воспроизводящую детали предполагаемого убийства. Преступная королевская чета так потрясена, что выдает себя, и тайно наблюдавший за отчимом и матерью Гамлет понимает, что они виновны в злодеянии.

– Но в «Прокуроре Галлерсе» нет ни убийства, ни чего-либо такого, что хотя бы отдаленно напоминало смерть твоей тетушки.

– Вы меня не поняли, маман, или лукавите?

– Я решила показать мсье Жану спектакль, изображающий его психическое расстройство, вот по какой причине: мне важно установить, насколько глубоко Марея волнует данная проблема. Сильно ли его мучает вторая личность? Всем известно, что временами Марей впадает в беспокойное состояние: задумывается, о чем-то мечтает, слишком пристально разглядывает предметы – взять хотя бы фотографии в нашем альбоме. Если обе его памяти хоть чуть-чуть связаны, как описано у Линдау, мы извлечем из этого огромную пользу.

– Какую именно?

– Мы избежим случайностей или сумеем предусмотреть их. При возникновении непредвиденных ситуаций мы успеем сделать надлежащие выводы. Строить предположения разумно лишь при условии, что ты остаешься на намеченном пути и не теряешь времени на обдумывание мелких «если». Впрочем, я должна вернуться к гостям, а то меня упрекнут в неучтивости, а ты, дорогой, ступай танцевать, и никаких «но». Естественность – основа основ. Не надо возбуждать ничьих подозрений, а то начнут сплетничать, будто ты недоволен предстоящим браком своей кузины.

Лионель тотчас пригласил на танго знакомую даму, а когда они закончили танцевать и подошли поздороваться и поболтать с другими парочками, среди которых были Жан Марей и Жильберта, до молодого графа случайно долетели такие слова:

– По-моему, этот метод не годится. При любых заболеваниях нервной системы рекомендуется медленное многоступенчатое лечение.

– Лучше так, чем откладывать свадьбу до двадцать пятого июня.

Первую фразу произнес Марей, вторую – Жильберта, и заинтригованный граф де Праз, крутясь поблизости, весь обратился в слух.

– Вы смелая девушка, я безмерно вам благодарен, но это неразумно.

– Знаете, Жан, вы меня немного пугаете. Мне сейчас необходимо быть храброй, а вы своими сомнениями гасите мою решимость. Вы же сами убеждали меня, что эта люверсийская гадюка сдохла… Или теперь ваше мнение изменилось? Вы от меня ничего не скрываете?

– Да нет же!

– Тогда зачем такие доводы? Мне сейчас нужна ваша помощь, а вы мне в ней отказываете. Я согласилась поехать в Люверси только потому, что ваша уверенность заряжала меня спокойствием. И в тот момент, когда она проросла во мне, она исчезла в вас.

– Клянусь вам, Жильберта…

– Нет-нет, мне кажется, вы лишь притворялись, чтобы успокоить меня, а едва зашла речь о возвращении в Люверси, сами чего-то испугались. В итоге из-за вашего страха я боюсь Люверси еще больше, чем прежде. При одной мысли о нем мною овладевает ужас.

– Вот и отлично! Мы проведем там несколько дней, чтобы выполнить условие, поставленное вашей тетей, и вернемся в город. И пока ваша нервная система не придет в норму, мы в Люверси больше не поедем.

– Правда? У вас нет другой, более существенной причины опасаться за меня? С недавних пор вы кажетесь мне мрачным, а в ваших глазах читается тревога. Что происходит?

– Ничего особенного: в четверг мы съездим в Люверси, как обещали графине, но этим и ограничимся. По поводу всего прочего разрешите мне временно оставить вас в неведении. Позднее…

– Как? – возмутилась Жильберта. – Это уж слишком!

– Я вас люблю, – нежно произнес Марей.

Но в голове Жильберты уже крутилась такая мысль: «Похоже, теперь мы оба боимся Люверси».

Глава 14

В «Одеоне»

– Не забудьте веер, маман! – сказал Лионель, раскрыв пышные перья и глядя сквозь них на графиню так, как Гамлет, принц Датский, взирает с театральных подмостков всех стран мира на свою неверную мать и преступного отчима.

Лимузин вез их всех четверых в «Одеон», расположенный на левом берегу Сены.

– «Прокурора Галлерса», – сообщил Жан Марей, куда более словоохотливый, чем обычно, – я впервые увидел лет пять или шесть назад в театре Антуана.

– Вот как!.. – воскликнула мадам де Праз. – Так вам эта пьеса знакома? Что же вы сразу не сказали?

– Зачем отказывать себе в удовольствии посмотреть ее снова? – продолжал Марей, уходя от прямого ответа. – Мне нравится это произведение своей строгостью, холодным, почти научным реализмом. Конечно, Линдау изображает раздвоение личности так, как его представляли себе психиатры прошлого. В настоящее время в медицине принято считать это явление симуляцией, к которой нередко прибегают неврастеники. Почти доказано, что переменное сознание близко к симуляции, и это лишает раздвоение личности той значительности, которую придавал ему драматург. Переменное сознание в том виде, как он его показал, – одно из самых ужасных бедствий из тех, какие только могут постигнуть человека. Я до сих пор помню сильнейшее впечатление, которое на меня когда-то произвела эта драма. Я был еще юношей и несколько дней не мог освободиться от навязчивой идеи. Мне даже вспоминать об этом тяжело. Обсуждая эту тему, я и сейчас делаю над собой усилие, хотя стыжусь такой реакции и никогда никому в ней не сознавался.

Лионель украдкой переглянулся с графиней.

– В общем, – резюмировала мадам де Праз, – вы не верите в то, что личность способна раздвоиться?

– В житейском смысле – нет, и так, как это понимали психиатры прошлого, – тоже нет. Они заняли слишком категоричную позицию – в частности, не признавали симуляции, хотя она лежит в основе многих психозов. Видимо, тогдашним врачам не хватало наблюдательности и внимания к пациентам.

– Стало быть, вы отрицаете то, что человек способен существовать в двух ипостасях: допустим, днем он – прокурор, а ночью – предводитель воров? Ведь именно так жил Галлерс.

– Он жил так только на сцене, – уточнил Жан Марей.

– Пусть, – признал Лионель, – но банкир Уильямс был реальным человеком, который, как писали в газетах, вел два различных образа жизни.

– Не следует путать: у него была амнезия, и только.

– Ну а как же быть с примерами, приведенными, допустим, в трудах Тэна, Рибо и других психиатров?

– Я читал их статьи. Их наблюдения не строго научные, многие выводы поспешны и притянуты за уши.

– И все же, и все же… – пробурчал Лионель. – Лично я, мой дорогой друг, имел дело с одним субъектом, который до того походил на прокурора Галлерса, что можно было подумать, будто эта пьеса внушила моему знакомому бессознательное желание раздвоиться.

– Меня бы это ничуть не удивило, – ответил Марей. – Судя по тому ошеломительному эффекту, который сочинение Линдау произвело на меня в пору впечатлительной юности, я допускаю, что некоторых людей с лабильной психикой оно могло довести до полубезумия. Но повторяю: современные психиатры не подтверждают таких фактов.

– Человек, на которого я намекаю, – продолжал Лионель, – ведет себя точь-в-точь как прокурор Галлерс, что не мешает ему проповедовать ваши новомодные теории, хотя собственным примером он демонстрирует их несостоятельность.

Жан Марей расхохотался.

– Судя по вашей реакции, вы не слишком уверены в своей правоте, – заметил граф. – Жаль, что я не могу назвать вам имя этого субъекта.

– Да и не нужно: подобные вопросы давно перестали меня интересовать, – отмахнулся Марей, но его лицо опровергало эти слова: он нахмурился и заиграл желваками, напряженно пытаясь что-то припомнить.

И все же следует признать: драма в четырех актах, разыгрывавшаяся перед его глазами, не вызвала у него ничего, кроме обычного интереса. Мадам де Праз и Жильберта сидели впереди, но Лионель – рядом с Мареем, подстерегая каждый жест, каждое мимическое выражение соседа. Впрочем, граф заметил лишь то, что Марей удваивал внимание всякий раз, когда Жемье, игравший роль Галлерса, изображал муки прокурора, терзаемого смутным страхом перед некой зловещей тайной, которая, как он чувствовал, его окружала.

Таким образом, Марей выдержал экзамен, устроенный ему мадам де Праз и ее сыном, но вот Жильберта, для которой ужасные перевоплощения чиновника-бандита стали настоящим откровением, испытала глубочайшее душевное потрясение. Для мадемуазель Лаваль то было своего рода посвящение в эти печальные и жуткие явления, пробудившие в ней, натуре крайне впечатлительной, бурное негодование.

– Ужасно! Как это ужасно! – твердила она, и ее возгласы отчаяния звучали в ушах тетки и кузена сладкой музыкой.

«Держись, Марей, – думал Лионель, – ты в шаге от пропасти!»

Видя, что вечер не приносит ожидаемого результата, граф де Праз в последнем антракте незаметно выскользнул из ложи, намереваясь вернуться лишь к финальным репликам, когда Галлерс, исцеленный скорее драматургом, чем психиатрами, навсегда расстается со своей второй личностью.

* * *

Выйдя из «Одеона», Лионель проследовал в располагавшийся буквально в нескольких десятках метров от театра дом номер сорок семь на улице Турнон – передать коварные инструкции мадам де Праз бывшему дворецкому.

Первым делом хитрый Обри доложил графу о результатах своей слежки – увы, бесплодной – за красавицей Явой.

Днем в сопровождении одного своего хорошего знакомого, агента тайной полиции, любезно согласившегося оказать ему содействие, «посветив» для пущей убедительности служебным удостоверением, Обри посетил меблированные комнаты, где проживала любовница Фредди Ужа.

Когда они вошли в здание, бывшая кокотка о чем-то болтала с квартирной хозяйкой. Обри попытался завязать с девушкой разговор, но «заклинательница змей», как ее звали в квартале, что, впрочем, не вполне соответствовало действительности, – так вот, «заклинательница змей» проявила норов и почти сразу же удалилась, подхватив пуделя и рыжий саквояж.

Увидев удостоверение с грифом тайной полиции, хозяйка сделалась словоохотливой, но Фредди и Ява поселились у нее совсем недавно, так что она почти ничего о них не знала.

– Видите ли, такие люди, – сказала она, – долго на одном и том же месте не задерживаются: они вечно кочуют, через месяц-другой меняют квартиру, потом снова возвращаются, и так по кругу. Эти ведут себя вполне прилично, платят вовремя, работают, – по крайней мере, такое у меня сложилось впечатление. Женщина показывает фокусы со змеями; мужчину же днем никогда не видно, значит он тоже при деле.

Затем она показала дознавателям регистрационную книгу, и Обри сделал из нее выписку.

Вытащив из кармана блокнот, он вслух прочел имя, под которым Жан Марей значился в журнале.

– Альбер Леон Бескар, поденщик, родился…

– Да оставьте вы это! – отмахнулся Лионель. – Фальшивое имя не представляет для нас ни малейшего интереса.

– Что до Явы, то она записана так, ваше сиятельство: Мари Луиза Эрнестина Адриана Арреги.

– Да черт с ней!

– Мой друг из тайной полиции предлагает допросить прислугу «меблирашек» – я сказал, мы посмотрим.

Лионель на несколько мгновений задумался, а затем ответил:

– Посоветуйте ему, напротив, оставить Фредди и Яву в полнейшем покое. Они не должны заподозрить, что за ними наблюдают, иначе сорвется мой план, в который я вас сейчас посвящу. Мы хотим, чтобы Фредди совершил ограбление или кражу со взломом, причем при таких обстоятельствах, которые не оставят у мадемуазель Лаваль ни малейших сомнений в его преступлении. Вы меня понимаете, Обри?

– Как нельзя лучше, ваше сиятельство, – хмыкнул привратник, и его наглая физиономия засветилась от удовольствия.

– И в этом мы рассчитываем на вас, милейший, – продолжал Лионель. – Познакомьтесь с Фредди, войдите в доверие и доведите этого типа до нужного состояния.

– Вас понял, – оживился бывший дворецкий, и его глаза хищно заблестели. – Я настрою его сознание должным образом, будьте спокойны.

Эти слова, эта формулировка – «настрою его сознание должным образом» – немало поразили Лионеля де Праза. Приглядевшись к Обри получше, граф, против воли, восхитился безобразной физиономией привратника, на которой в эту минуту, словно пот сладострастия, проступала злоба. Обри, ко всему прочему, уже готов был отправиться в «Бар Котерии» – продолжать вести порученную ему слежку. Ad hoc[127] он снова облачился в костюм, делавший его своим в мире Фредди Ужа. И действительно, вряд ли кому-то понравилось бы наткнуться при свете луны на какой-нибудь безлюдной улочке на этого типа с коварной рожей висельника, сделавшейся еще более отвратительной от переполнявшей этого шельмеца радости.

– Обри, вы бесподобны! – ухмыльнулся Лионель.

Привратник рассмеялся смехом столь неприятным, что молодой граф де Праз содрогнулся, но, быстро взяв себя в руки, с некоторым высокомерием осведомился:

– Полагаю, продолжать следить за домом мсье Марея мне теперь уже нет смысла?

– Ясное дело, ваше сиятельство. Мсье Марей каждый вечер приходит либо в «Бар Котерии», либо в «меблирашки», к своей зазнобе. Там и там я управлюсь, господину графу не стоит беспокоиться.

– Хорошо, но это еще не все, Обри. Остается «ангел-хранитель» – помните, я вам говорил? Неизвестное нам лицо, в обязанность которого входит удерживать Марея – Фредди на стезе добродетели.

– Да, ваше сиятельство.

– Так вот, нужно выяснить, кто это такой, ибо, как вы понимаете, он будет следить за вами, пока вы «окучиваете» Фредди. Вполне возможно, что он угадает ваши намерения, вмешается и отразит натиск. Вы не должны допустить, чтобы вас провели, поэтому прежде всего нам нужно узнать, кого следует опасаться.

– Будет сделано, ваше сиятельство.

– Тогда – до встречи, Обри, и желаю удачи! В бар можете пока не торопиться: ваш «Фредди» сейчас в «Одеоне», в ложе моей матери, – там в эти минуты идет последний акт спектакля по пьесе «Прокурор Галлерс».

– Я тоже хочу сходить на него в воскресенье утром, – заметил Обри. – Говорят, уморительнейшее представление.

* * *

Оказавшись на улице, Лионель де Праз с облегчением, которое ему как-то не пришло в голову проанализировать – возможно, к счастью для того, кого он только что покинул, – вдохнул свежий ночной воздух.

Спустя пять минут он уже взбегал по каменным ступеням лестницы, что вела из вестибюля «Одеона» к первому ряду лож. Свет и тишина царили во всех уголках театра, составляя ту напряженную и странную атмосферу, что витает в коридорах, галереях и фойе, контрастируя с темнотой, в которой утопает публика, внимающая актерам на сцене. Лионель – а он был совсем не глуп – даже приостановился, наслаждаясь очарованием этого безмолвного и ослепительного представления, скрытая приятность коего порой даже более восхитительна, чем услада другого спектакля, того, что идет на подмостках, того, ради которого пришли и купили билеты люди, – представления, носящего гордое название «Тишина и свет».

Чем ближе граф подходил к изгибу амфитеатра, тем отчетливее звучали голоса актеров.

Осторожно открыв дверцу ложи, Лионель, как и ожидал, обнаружил в полумраке оставленную им троицу, с волнением проживавшую горькую, пронизывающую до глубины души драму, завершавшуюся при огнях рампы под покровом весьма хитроумной фикции.

Наконец упал занавес, и публика всколыхнулась, покидая свои места.

– Какой ужас! – с горячностью изрекла свое суждение мадемуазель Лаваль, оборачиваясь к жениху. – От этой жути мурашки по коже, впору тронуться умом и слечь в постель.

– Не волнуйтесь. Романисты и драматурги, усиливая эмоциональный накал, обычно несколько упрощают факты, препарируют их и изолируют от бесконечного ряда жизненных явлений. По законам творчества допустимо группировать и объединять одной интригой всевозможные перипетии, которые в обычной жизни принадлежат к разным измерениям. Кроме того, писатели придумывают дополнительные события и трактуют их по-своему, – в общем, я веду к тому, что раздвоение личности в реальном мире не встречается в столь изощренной и крайней форме, как у прокурора Галлерса.

– Полноте, Марей, полноте, – усмехнулся Лионель, когда все четверо спускались в вестибюль, – вы просто скептик, только и всего! Точь-в-точь как прокурор Галлерс, вот один к одному – признайте это, Марей, будьте искренни с самим собой! У кого из нас подчас не бывает неясных воспоминаний, наплыв которых переполняет разум и душу недоумением и удивлением? Я тоже испытываю такие состояния, и вы, я уверен, не исключение.

– Ну да, – на какой-то миг задумавшись, согласился Марей. – Порой – и довольно часто – со мной это тоже случается. Но поймите меня правильно: подобное переживают все, но раздваивается не каждый. Не у всякого человека два или три сознания.

– Замолчите, прошу вас! – взмолилась Жильберта. – Я словно бы все еще слышу прокурора Галлерса, и, знаете ли, это отнюдь не забавно – особенно когда исходит из ваших уст.

Лионель прикусил сигарету, стараясь скрыть саркастичную улыбку, в то время как выражение лица мадам де Праз осталось совершенно невозмутимым.

Глава 15

Фуркад, ангел-хранитель

Всякий знает: время – деньги, и наоборот, что справедливо для всех стран земного шара, хотя чаще других этим выражением пользуются англичане.

Обри, у которого было не так много времени на операцию по дискредитации Марея – Фредди, уже получил от мадам де Праз – через посредничество Лионеля – средства, необходимые для выполнения порученной ему сложной миссии. Как только Лионель покинул его, Обри открыл бумажник, переданный ему графом: обнаружившаяся внутри сумма вполне удовлетворила привратника. Похоже, «Бару Котерии» предстояло в эту ночь стать местом веселой пирушки.

Обри тут же наметил план действий. Он притворится, будто удачно провернул кое-какое дельце и сорвал неплохой куш, поэтому, как добрый малый, у которого завелись деньжата, просто обязан угостить всех, кто готов разделить с ним радость.

Вечером, немного выпив для храбрости, привратник, будто бы невзначай, уселся с Фредди Ужом за один столик.

Тот, как ни странно, ничуть не удивился, и Ява тоже. Прижавшись к плечу Фредди, она гладила его по волосам, счастливая одним тем, что сидит рядом. Она узнала в Обри типа, который крутился в «меблирашках», но не придала этому значения, решив, что он поселился по соседству, потому и стал завсегдатаем бара.

Привратник, игравший роль щедрого весельчака, беспрестанно вскакивал из-за стола и наполнял многочисленные стаканы, которые подставляли ему желающие выпить на дармовщину. Он постарался долго не задерживаться возле Фредди, однако между делом шепнул ему, как человек, у которого в нетрезвом виде развязался язык, что вот, дескать, и ему повезло, и на его улице праздник. Бывает же такая удача, когда вчерашний бедняк, с которым никто не считался, взял да и стал почти богачом.

Фредди и Ява выслушали его, даже не моргнув, с одним и тем же выражением коварных и свирепых хищников, в полной мере осознающих свою силу, и двусмысленной улыбкой, не предвещавшей ничего доброго, – от такой, как правило, бросает в дрожь.

Тарелки уже стопками громоздились на столе, блюда выносились одно за другим, и каждый сам накладывал себе что хотел. Гости наперебой требовали пива, вина, горчицы и корнишонов. Вскоре некоторые уже играли в карты, словно и позабыв о своем амфитрионе, другие, видя в Обри простака, старались польстить ему, обманом войти в доверие и выманить денежки. Но привратник был почти трезв – он лишь изображал, что много пьет, – и исподтишка следил за соседями, особенно за одним странноватым парнем.

Внешне тот походил на служащего и держался особняком, хотя изо всех сил пытался казаться в этой компании своим человеком. Он почти не пил, не курил и, хотя сидел недалеко от заклинателя змей, все время смотрел в другую сторону, что не ускользнуло от внимания Обри, который предположил, что парень подслушивает, о чем беседуют Фредди и его любовница. «Жаль, – мысленно посетовал привратник, – что ухо – не глаз и нельзя определить, слушает оно или нет, в то время как увидеть, смотрит глаз или нет, вполне возможно. В неизменном и невыразительном облике уха есть нечто раздражающее: никогда не знаешь, что оно делает, сколь тонким обладает слухом, внимательно или же, наоборот, рассеянно слушает? Спит или же все-таки воспринимает весь этот мир звуков, выуживая из окружающих шумов нужные, стараясь ничего не упустить даже из самой тихой беседы. Вот животные – другое дело! В большинстве своем они способны навострить ухо, повертеть им туда-сюда, уловить, откуда идет звук. Человеческое же ухо – орган никчемный: и глупости делает, и соображать мало что соображает».

Между тем молодой служащий, делавший вид, что он совсем не смотрит на Фредди, то и дело обращал к Ужу свое коварное ухо, так что через какое-то время Обри видел из всего бара лишь этот хитроватый профиль с ухом посередине – профиль, казавшийся целым лицом – лицом акустическим, этаким лицом-«локатором».

«Надо бы подкатиться к этому типу, – подумал Обри. – Теперь я вспомнил: он и в прошлый раз околачивался тут, в баре».

Обри в который уже раз поднялся, прошел к стойке, купил пачку сигарет, вернулся и тяжело опустился на свободный стул между каким-то подвыпившим толстяком и человеком с подозрительным ухом. Тот вежливо отодвинулся, давая незнакомцу место. По всему было заметно, что этот «слухач» – юноша воспитанный и благонравный.

Обри фамильярно хлопнул его по плечу и завел беседу в простодушно-грубоватой манере. Собеседник отвечал вполне доброжелательно, но явно пересиливая себя. Тогда Обри наполнил стаканы вином и предложил выпить. Юноша, извинившись, отказался, однако привратник с упорством алкоголика настаивал на своем.

– Простите, не буду, – твердо произнес «мученик». – Не привык много пить.

– В таком случае, – пробормотал Обри, имитируя сбивчивую речь и заплетающийся язык, – какого черта вы тут торчите, любезный?

– Поймите, мсье, я… я – писатель, собираю материал…

– Каково!.. – пробурчал Обри, прикидываясь обиженным. – Совсем страх потерял? Эй, друзья! – крикнул он на весь зал. – Тут у нас какой-то писака…

Но пьяная публика никак не отреагировала на эти слова. Его давно никто не слушал: каждый развлекался на свое усмотрение.

Фредди и Ява уже встали, намереваясь уйти – вместе с собачкой Бенко.

Обри сделал вид, что ему тоже пора, и поплелся за парочкой, на ходу бормоча:

– У-хо-жу… У-хо-жу…

– Нет, папаша, ты не с нами, – заявила Ява. – Ты нам не нужен, да и пьян в стельку.

– Как-то это… не по-товарищески, – икнул Обри. – Фредди, как-то это, знаешь ли, не по-товарищески.

– Ага-ага! – сквозь зубы процедил Уж. – Ступай уже… куда там тебе. До чего ж надоедливый тип!

– Фредди! – взмолился шпион. – Дай мне руку. Ты ведь мне друг?

Апаш вяло пожал пьянице руку и, сопровождаемый небольшим кортежем – потаскушкой и пуделем, – удалился.

«Ничего, – успокоил себя Обри, – для начала сойдет. Главное – отношения уже завязаны, да и как иначе, если вино и пиво льются рекой и на дармовщину».

Он готов был поспорить, что и так называемый писатель умотает из бара вслед за Фредди. Так оно и случилось. Благонравный юноша моментально расплатился по счету и был таков. «Кто этот желторотый юнец и почему пасет Марея – Фредди? – озадаченно подумал Обри. – Кто-то определенно нанял парня для слежки». Раздраженный наличием конкурента, привратник беззвучно выругался, но, будучи человеком хитрым и осторожным, отложил задачу выяснения личности «писателя» на более подходящее время.

* * *

Проснувшись около девяти утра, Обри поспешил в ближайшее почтовое отделение – позвонить мадам де Праз. Хотя денег после вчерашней попойки у него почти не оставалось, он желал не столько получить еще (привратник и сам бы охотно одолжил графине энную сумму, попроси она его об этом), сколько узнать – продолжать ли ему и дальше действовать таким же расточительным образом.

Мадам де Праз ответила, что ни на чем экономить не следует, да и вообще тратить можно сколько угодно: главное, мол, – как можно быстрее прийти к цели; но не пожелала и слушать Обри, когда тот заикнулся было о том, что готов пустить в ход собственные сбережения.

– Об этом забудьте! – категорично заявила графиня. – Как только повесите трубку, сразу же отправляйтесь к моему нотариусу. – Она продиктовала имя и адрес. – Я сию же минуту позвоню ему и велю приготовить для вас десять тысяч франков.

После этого графиня осторожно справилась о результатах прошедшей ночи. Она говорила столь уклончиво и обтекаемо, что никто, помимо Лионеля и Обри, ничего не понял бы из ее речей. Мадам де Праз в совершенстве владела искусством затушевывать все, о чем сообщала по телефону: ни одного компрометирующего слова, ни одного имени собственного! Привратник мысленно представил себе, как графиня, сидя в своем строгом кабинете за массивным столом в стиле ампир, нашептывает в трубку туманные, как и ее лицо, фразы.

Обри отвечал с отменной учтивостью, периодически кланяясь – пусть собеседница его и не видела – в знак глубокого почтения. Когда мадам повесила трубку, он еще какое-то время стоял, из уважения вслушиваясь в короткие гудки, а затем направился по указанному адресу получать десять тысяч франков.

На внушительной парадной двери сияла медная табличка с гербом важного должностного лица. Обри поднялся по лестнице, отворил дверь и очутился в зале, где около десятка молодых людей, каждый за отдельным столом, начерно составляли или набело переписывали деловые бумаги и наводили порядок в документах. Он объяснил одному из клерков цель своего визита, и тот попросил его подождать. Обри сел и развернул газету.

Внезапно с противоположной стороны распахнулась дверь, и некий щеголеватого вида молодой человек властным голосом спросил, явился ли Фуркад.

– Нет, еще не явился, – почтительно ответил клерк.

– Как появится, пусть зайдет ко мне, хорошо?

– Да, мсье. Кто-то поднимается по лестнице – если не ошибаюсь, это его шаги.

Это действительно оказался Фуркад.

– А, Фуркад, здравствуйте! – приветствовал новоприбывшего нотариус.

Обри поспешно закрылся газетой: он узнал в Фуркаде того самого писателя, который «не привык много пить».

Между тем щеголеватый нотариус, явно начальник, подошел к этому Фуркаду и приглушенно спросил:

– Ну что? Опять никаких новостей?

– Ничего интересного, мсье.

– Понятно. У вас усталый вид, Фуркад.

– Не выспался. Ночная работа, мсье, сами понимаете.

– Ну что ж, отдохните. Утром вообще можете не приходить – разве что будет в чем отчитаться.

И нотариус непринужденной походкой прошел обратно к себе в кабинет, тогда как Фуркад направился в самый дальний зал, где другие клерки, склонившиеся над другими бумагами, точь-в-точь походили на первых. Шпион мадам де Праз на всякий случай продолжал прикрывать лицо газетой, но тут его вызвали к старшему клерку, и тот сообщил, что в отсутствие господина Фейяра графиня позвонила ему и попросила выдать Обри, своему доверенному лицу, обговоренную сумму.

И действительно, пройдясь взглядом по папкам, по стопкам архивных документов, привратник на всех них прочел одно и то же имя: «Мэтр Фейяр». Обри и раньше слышал, что услугами мэтра Фейяра пользуются многие великосветские семейства. Выходит, это Фейяр отправил одного из своих клерков следить за Фредди Ужом. «Что ж, теперь я это знаю, – подумал Обри. – Теперь я осведомлен о Фуркаде, тогда как он знает меня разве что в лицо. Мэтр Фейяр же и вовсе не имеет представления, кто я такой и как выгляжу. Ни тот ни другой не видели меня сейчас за газетой. Фейяру, конечно же, доложат, что некоему Обри по просьбе графини де Праз из кассы выдали десять тысяч франков. Ну и что? Мало ли кому и зачем мадам распорядилась выдать энную сумму? Что же касается Фуркада, ему ни за что не установить связи между пьянчугой из бара и человеком с газетой, явившимся за деньгами».

Счастливый случай сделал Обри обладателем тайны, которую ему поручили раскрыть. Он ликовал, и, как часто бывает при внезапной удаче, успех вскружил ему голову. Ему хотелось немедленно сообщить приятную новость графине, но ехать в Нёйи было лень, произносить имена собственные по телефону было неблагоразумно, изъясняться же аллегориями ему не хватало ума. Вот почему он измененным почерком написал графу де Празу записку, решив отправить ее пневматической почтой:

Ваше сиятельство!

Интересующая Вас особа, занимающаяся известным Вам делом, – мэтр Фейяр, нотариус.

Извольте принять заверения в моем глубочайшем почтении.

Турнон

Надувшись от гордости и приписывая удачу не только непредвиденному случаю, но и собственному гению, Обри опустил голубой конверт в специальный металлический ящик для «пневматичек», причем сделал это с таким самодовольным видом, будто жертвовал нищему солидную сумму.

Глава 16

Расследование Лионеля де Праза

Наступил четверг, на который мадам де Праз назначила визит в замок Люверси.

Управляющего уведомили о приезде заранее. Утром Лионель попросил у матери разрешения отправиться раньше, чтобы лично проследить, наведен ли в имении порядок.

– С тех пор как замок необитаем, – сказал он, – там, наверное, накопилось множество вещей, которые надо расставить и привести в должный вид, чтобы не разочаровать Жильберту. Управляющий – старик Эртбуа – и прислуга едва ли разбираются в таких нюансах.

В общем, Лионель уехал рано утром на собственном небольшом авто, но никому, даже матери, ни словом не обмолвился о том, что у ворот дома номер сорок семь на улице Турнон его ждет Обри. Прихватив с собой своего аколита, осчастливленного оказанной ему высокой честью, граф покатил по живописной дороге в Шеврёз – к слову заметим, в тот день стояла чудеснейшая погода.

Успех Обри, разоблачившего таинственного покровителя Фредди Ужа, произвел на Лионеля столь сильное впечатление, что он решил привлечь шпиона к осмотру замка: вдруг тот своим наметанным глазом заметит что-то чрезвычайно важное «для дела»? Как ни крути, до сих пор смерть мадам Ги Лаваль считалась хоть и трагической, но естественной. Никого не подозревали в преступлении, ни один сыщик не наведывался в имение и не исследовал его с точки зрения криминалистики. Между тем выяснилось: некто по имени Жан Марей и по прозвищу Фредди Уж выказывал столь сильную тревогу, что вполне мог быть заподозрен в убийстве мадам Лаваль, тем более что он умел заклинать змей. В убийстве, которое он, должно быть, совершил, находясь в своем ином состоянии – Фредди Ужа, а не Жана Марея. Лионель понимал: по прошествии пяти лет и за неимением доказательств факт убийства установить почти нереально, но одно только его допущение лишало трагедию ореола таинственности.

– Ибо то, – говорил Лионель своему спутнику, – что гадюка незаметно уползла, я еще допустить могу: в доме царил настоящий хаос. Но я вовсе не верю в то, что эта тварь пролезла в спальню тети Жанны через «сердечко» в ставне, – отверстие совсем небольшое, к тому же труднодоступное.

Интересно, что бы он сказал, узнав, к какому выводу пришел Жан Марей, выслушав рассказ Лефевров, а именно: змея вполне могла вползти и выползти через это самое небольшое отверстие, после чего ее убили и зарыли в парке еще до полуночи, а герметично закрытые двери спальни отворили лишь на рассвете.

– Поразительно то, – продолжал граф, – что я не придавал значения многим странностям, связанным со смертью тети, пока меня не озарило: «Ее ведь и вправду могли убить!» Я припомнил некоторые детали, и с тех пор они не дают мне покоя.

– Хо, господин граф! Не преувеличивайте важность того, что вы называете «странностями». Подобные инциденты не редкость; я слышал и о более необычных кончинах и все же, не сочтите за цинизм, простых и вполне естественных. Случай порой бывает чрезвычайно изобретателен.

– Вы правы, Обри. Фредди Ужа опутывает цепь совпадений, и такое впечатление, что ее выковало само Провидение.

– Все это пока зыбко, ваше сиятельство, весьма зыбко…

– Не так уж и зыбко. Да, согласен: существует некий провал, если позволите мне так выразиться, между загадочной смертью тети Жанны и фактами, касающимися Фредди; мне это представляется двумя концами цепи, середина которой пока погружена в туман или исчезает в пустоте. Но оба конца тянутся друг к другу. Достаточно вынырнуть еще одному-двум звеньям, и непрерывность цепочки станет неоспоримой.

Обри растянул губы, демонстрируя сомнение:

– Ваше сиятельство, я ведь уже говорил: не припомню, чтобы мсье Жан Марей когда-либо посещал Люверси. Я не забыл бы его – у него броская внешность.

– Черт подери, Обри, вы могли и не заметить его! Он же появлялся ночью, в обличье мошенника.

– В этом я с вами согласен, ваше сиятельство. Однако же сон у меня чуткий, но, хоть убейте, в ночь смерти мадам Лаваль никаких посторонних звуков и я тоже не слышал.

– Полноте! Это еще ничего не доказывает. Primo[128], вы, как и все слуги, спали на третьем этаже. Secondo[129], некоторые люди передвигаются так же бесшумно, как ползают змеи. И нам известно, что Фредди принадлежит к их числу.

Знал бы Лионель, сколь верно он рассуждает! Ибо раз уж служанка Мари сумела в ту ночь вернуться к себе на третий этаж, не будучи никем услышанной, кто угодно мог бродить вокруг замка, не разбудив никого из спящих, тем более – спящих на третьем этаже.

– Впрочем, – добавил Лионель, – меня озадачивает совсем не то, что ничего не слышали вы, спавший наверху, и не то, что ничего не слышал я сам, спавший на втором этаже, а то, что ничего не слышала моя кузина Жильберта, вообще не сомкнувшая глаз на кровати в туалетной комнате, смежной со спальней моей тетушки. Маман тоже ночевала там, а уж я знаю, сколь беспокойно она спит: малейший подозрительный звук – тут же пробуждается.

– Ну да, ваш Фредди действительно движется будто кошка, – согласился Обри. – И все же, знаете ли, ваше сиятельство, я больше полагаюсь на свой нюх, чем на всякого рода предположения. Так вот, вчера ночью в баре мы с Фредди беседовали, и Фуркаду не удалось нас подслушать. Ява ни во что не вмешивается. Фредди Уж, кстати, говорил с ней о каких-то «операциях». Похоже, нравится ему это дело. Грабеж его искушает – это ясно как день, и, держу пари, он клюнет на мою удочку. Я потихоньку заберу его в свои руки, вот увидите.

– Что ж, давайте устроим соревнование, кто из нас двоих первым с ним справится: вы вынудите его совершить кражу или же я добуду доказательства его причастности к убийству! Ах, Обри, если бы я только о чем-то догадывался, то в ту теплую летнюю ночь, пять лет назад, вышел бы в парк выкурить сигарету, а не спал, как болван, на втором этаже!

– Ваше сиятельство, – осклабился привратник, в котором вдруг шевельнулось типично крестьянское лукавство, – а вы точно провели ночь у себя в постели? С этими чертовыми выдумками про раздвоение личности и переменное сознание, как по мне, теперь ни в чем и ни в ком нельзя быть уверенным.

– Что за фамильярность, милейший? – вскипел Лионель, глубоко задетый непочтительным тоном привратника, но еще больше – намеком, и не первым (ранее нечто подобное уже прозвучало из уст префекта полиции, немало шокировав молодого человека), на то, что он, граф де Праз, – тоже субъект с переменным сознанием.

Настроение у Лионеля сразу испортилось.

* * *

Ворота имения были распахнуты. Эртбуа, управляющий, выбежал навстречу молодому хозяину с удивительной для толстяка, страдающего ревматизмом, прытью. Отставной, весь в орденах фельдфебель выглядел представительно: высокий, седой, с мужественным лицом и полным собственного достоинства орлиным взором. Выразительности его облику добавляли густые бакенбарды и усы, вероятно выдержавшие русские морозы во время отступления в 1812 году. Старый служака как нельзя лучше подходил на роль стража временно покинутого владельцами имения Люверси.

Мадам де Праз наняла Эртбуа вскоре после смерти госпожи Лаваль, когда Жильберта начала выказывать неприязнь к имению и намерение больше не возвращаться в него. Эртбуа внушал графине доверие, и она не ошиблась: он неплохо справлялся со своими обязанностями. Вот и сейчас он радушно принял посетителей, рассыпавшись в любезностях.

Лионель и Обри, не теряя времени на разговоры, прошли за ворота и по тщательно выметенной дорожке направились к замку, все окна которого были распахнуты навстречу утреннему июньскому солнцу.

Старинное архитектурное сооружение эпохи Людовика XIV имело два крыла, которые с обеих сторон огибали парадный двор. В глубине находился главный корпус из двух этажей, над ним виднелась крыша с мансардой, над которой высились трубы. Стены покрывала густая поросль плюща.

Гости не поспешили в дом, а сначала обошли снаружи правое крыло, которое отделялось лужайкой от оранжереи – длинного низкого строения с круглыми застекленными окошечками. Дойдя до угла здания, откуда открывался живописный вид на парк, мужчины остановились.

Тут эркером располагалась комната мадам Лаваль. Восточное окно смотрело на оранжерею; южное, фасадное – на парк. Первое из них в роковую ночь оставалось полуоткрытым за запертой железной ставней с прорезью-«сердечком».

Холмик здесь слегка опускался, поэтому фундамент был выше, чем в других местах: метра два с лишним отделяло два окна нижнего этажа от земли, и достать до них рукой, стоя внизу, не представлялось возможным. От угла дома к оранжерее, в которой оборудовали серпентарий, тянулась выложенная плиткой дорожка длиной в двадцать пять метров.

– В конце концов, – прошептал Лионель, – та версия, о которой мы говорили, самая правдоподобная. Чем внимательнее всматриваюсь, тем больше убеждаюсь в этом. Сами посудите, Обри: змея покинула свою клетку и, высунувшись из оранжереи, заметила светящееся «сердечко». Она приблизилась к нему и поползла по плющу. Одно не укладывается в голове: почему Жильберту не насторожил шелест листьев?

– Господин граф, – аккуратно вставил Обри, – в сельской местности тишина состоит из множества звуков.

– Нет, погодите. Змея двигалась по листьям до «сердечка». Как можно ничего не услышать? Обратите внимание: окно туалетной комнаты – не более чем в четырех метрах от окна спальни тети Жанны. Значит, мама и кузина находились совсем близко от того места, где должна была проползти гадюка. Маман отчетливо помнит, что отворила в туалетной комнате и спальне тетушки одну створку и оставила ее за закрытой ставней – в тот день было очень жарко. Так вот, тринадцатилетняя девочка с тонким слухом, взбудораженная, нервная, внимавшая малейшему шороху в комнате больной, непременно уловила бы шуршание. Я не исключаю, что змея проникла в спальню через «сердечко», но сомневаюсь в том, что она добралась до отверстия по увитой плющом стене.

– Вы клоните к тому, что ее кто-то просунул?

– Уж и не знаю. Но вообще такое случается – я когда-то читал рассказ с подобным сюжетом.

– Если ее просунули, то тоже в абсолютной тишине.

– Вот именно! Получается, что втолкнувший змею в отверстие человек произвел еще меньше шума, чем если бы тварь сама проползла по плющу. Все это чрезвычайно маловероятно, если учесть высоту «сердечек» над поверхностью земли.

– И не говорите! – с кривой ухмылкой согласился Обри.

Они прошли немного вперед и обернулись, чтобы осмотреть угол дома издали. Через открытые окна они, помимо комнаты госпожи Лаваль, увидели бильярдную, гостиную, столовую и курительную, – впрочем, эти четыре помещения не представляли для них никакого интереса. Слева, со стороны западного крыла, располагались, одно за другим, второе окно спальни мадам Жанны, окно туалетной комнаты, а также окна спальни Жильберты и умывальной комнаты, замыкавшей ряд помещений бокового корпуса, почти упиравшегося в ворота.

– Постойте-ка, – спохватился Лионель. – Кто занимал комнату на втором этаже над спальней тети?

– Господин Ги Лаваль. Он спал там со времени своего возвращения – из-за болезни мадам: обычно они не имели привычки занимать разные комнаты.

Лионель задумался, припоминая черты характера своего дяди, отсутствовавшего по шесть месяцев в году. Однако Лаваль нежно любил свою очаровательную супругу, ни у кого никогда на этот счет не возникало и тени сомнения. Вместе с тем дядя не мыслил себе жизни без приключений, мечтаний и исследований, часто впадал в рассеянность, иногда по причине своей эксцентричности закатывал сцены. Он обожал рисковать, проявлять бесстрашие, ему нравилось злить змею – словом, дяде Ги в какой-то мере было присуще легкомыслие. Вдруг он допустил неосторожность? Но какую? И как она привела к тому, что змея очутилась в комнате нижнего этажа? Нет, сказал себе Лионель, это бессмыслица, особенно если вспомнить глубокое отчаяние Лаваля после смерти жены. Притворялся? Зачем тогда покончил с собой? Ведь он именно с этой целью – чтобы умереть – и вступил в схватку с дикарями в Центральной Африке.

– Скажите, Обри, а мсье Ги Лаваль…

– Да, господин граф?

– Нет-нет… Забудьте.

Лионель не стал ворошить прошлое. Натравить Обри на Жана Марея – это одно, но злоумышлять против дяди – совсем другое. Граф де Праз глубоко уважал свой аристократический род. Кто знает, до чего докопаешься, начни рыть в этом направлении? Мало ли что скрывается в недрах самых респектабельных семей? В конце концов, если окажется, что Марей не совершал преступления, какая ему, Лионелю, разница, почему погибла тетя Жанна?

Вернувшись в замок, они прошли в комнату покойной хозяйки из огибающей главный двор галереи, куда выходили двери всех помещений нижнего этажа. Галерея имела два прямых угла и состояла из трех частей: центральной и двух боковых – западной и восточной. Дверь спальни мадам Лаваль являлась последней в том конце центральной части, который примыкал к восточной.

Левая от входа стена отделяла спальню от бильярдной. Центр стены занимал камин; по обе его стороны высились шкафы, в которых не было никаких щелей. Металлический экран, как и в ту трагическую ночь, плотно закрывал камин и препятствовал вторжению или бегству постороннего. Справа, из восточного окна, виднелась оранжерея; впереди, из южного, – парк.

План юго-восточного крыла замка Люверси

A – главный двор

B – галерея

C – комната Жильберты

D – туалетная комната

E – комната мадам Лаваль

F – бильярдная

L – столик

K – бильярд

J – окно, выходящее на оранжерею

I – кровать мадам Лаваль

H – раскладушка

G – гостиная

Посреди просторной спальни изголовьем к стене туалетной комнаты, находившейся в западном крыле, стояла белая лакированная кровать без балдахина; у стены висела нежно-голубая шелковая портьера на кольцах, ниспадающая с золоченой перекладины и доходившая до пола.

Рядом с этой кроватью, с восточной стороны, составляя пару той двери, что вела в галерею, располагалась дверь туалетной комнаты.

Лионель тщательно осмотрел запор на двери в галерею. Граф помнил, что его больная тетушка, не вставая с постели, отодвигала щеколду прутиком и впускала горничную Мари, когда та стучала. Прутик лежал на прикроватном столике. Лионель взял его и попробовал воспроизвести действия мадам Лаваль – засов издал сухой треск.

Граф послал Обри к автомобилю за масленкой и аккуратно смазал задвижку. Но треск не исчез, значит раздавался и раньше – находясь в туалетной комнате, не услышать его было просто невозможно. Если ни Жильберта, не спавшая всю ночь, ни графиня с ее чутким сном его не уловили, следовательно мадам Лаваль ночью не открывала дверь – по крайней мере, при помощи прутика, – и даже утром эта дверь была заперта, что и подтвердили мадам де Праз и ее племянница.

Итак, через дверь змея не проникла бы в помещение; единственными отверстиями, в которые она могла заползти, являлись два «сердечка» в ставнях. Но как она выбралась назад? Если бы мадам Лаваль, не прибегая к прутику, нашла в себе силы встать и самостоятельно открыть дверь или ставню одного из окон, Жильберта, несомненно, услышала бы нетвердые шаги. Их с матерью разделяли только тонкая перегородка и дверь, оставлявшая у пола узенькую щелку, которая пропускала лишь полоску света от ночника, – гадюка через нее никак не сумела бы проползти.

Осмотр туалетной комнаты и спальни Жильберты не дал ровным счетом ничего: Лионель не обнаружил ни одной зацепки, Обри же проявлял мало усердия, а рассудительности – и того меньше. Бывший дворецкий изначально не верил в это расследование и, безразлично оглядывая вещи, твердил:

– За двумя зайцами не угонитесь, ваше сиятельство. Поверьте, лучше заняться не былым преступлением, которого к тому же, возможно, и не было, а будущим грабежом – уж он-то представляется куда более вероятным!

Обри до того раздражал Лионеля, что тот отделался от него и, поблагодарив за услугу, отправил назад в Париж. Сам граф продолжил расследование; терзаемый подозрениями, он поднялся на второй этаж и тщательно осмотрел комнату, где во время болезни жены жил Ги Лаваль. Напрасно: обстановка самая банальная – ничего такого, что могло бы навести хоть на мало-мальски полезную мысль.

Вспомнив рассказ Конан Дойля, Лионель вернулся в спальню покойной тетушки и проверил шнур электрического звонка: не по нему ли, выскользнув из какого-нибудь отверстия в потолке, спустилась змея? Кнопка звонка почему-то отсутствовала; вместо нее у изголовья висела лишь проволока – слишком тонкая, чтобы удержать гадюку. Ни в потолке, ни в стене не имелось отверстий. Лионель не поленился притащить лестницу, залезть на нее и обследовать потолок: увы, применить объяснение английского писателя к «тайне Люверси» было совершенно невозможно.

Обескураженный неудачей, граф махнул на все рукой и в ожидании прибытия мадам де Праз, Жильберты и Жана Марея отправился завтракать в деревенский трактир.

Глава 17

Жильберта в Люверси

Люверсийское кладбище расположено у дороги, что ведет на Париж, примерно в пятистах метрах от деревни и замка. Мадам де Праз выразила желание остановиться там; Жильберта тотчас же согласилась, мысленно пожалев, что не она первая это предложила.

Припарковав лимузин на обочине, Жан Марей проводил дам в склеп, где покоились останки стариков Лавалей, отца и матери Ги, очаровательной супруги исследователя и его самого, чье тело было доставлено за государственный счет из Центральной Африки.

После короткой молитвы мадам де Праз по-хозяйски поправила криво висевшее распятие и стала ждать, когда племянница подаст знак к отъезду, но та не торопилась. Жан Марей, взволнованный первым посещением могил Лавалей, слегка побледнел и думал о том, как радовались бы, встречая дочь с ее избранником, родители невесты, будь они живы. К сожалению, они скончались, и мать Жильберты унесла тайну своей смерти на тот свет.

Марей заметно нервничал, Жильберта тоже. Она все еще до конца не верила, что вот-вот снова очутится в имении, где, таясь за каждым углом и деревом, ее поджидает многоликий призрак страха. Покинув склеп, девушка сказала, что хочет пройтись до замка пешком. Мадам де Праз, слегка усмехнувшись, согласно кивнула, – похоже, племянница пыталась оттянуть тот момент, когда ей придется войти в ворота имения.

Произошло то, что предсказал бы любой психолог: Жильберта не испытала в Люверси того ужаса, которого она и Жан так боялись. Прошло пять лет, с тех пор как случилась трагедия, за это время девочка-подросток превратилась в молодую девушку. Она выросла и теперь многое воспринимала иначе. Дом и парк показались ей другими. Все выглядело не столь впечатляющим, если не сказать – немного жалким. Здание потеряло внушительность и мрачную величавость, которую сохранила память Жильберты. Соотношение между ней и Люверси значительно изменилось. Она вернулась сюда с детскими воспоминаниями и теперь изумлялась своему странному, но спасительному разочарованию. Она была смущена и немного подавлена тем, что вместо зловещего гиганта, на которого боялась даже взглянуть, обнаружила слабенького сгорбленного старичка. Где прежние клумбы? Где слуги? Эртбуа она видела впервые в жизни.

В особняк она вошла, словно в кукольный домик; парк, когда-то казавшийся ей целым миром, теперь походил на небольшой сад.

Эти новые ощущения были настолько острыми, что страх отступил на второй план. Страху было пять лет от роду, и он тоже съежился до небольших размеров, сделался пропорциональным своим причинам. Змея-убийца перестала быть чудовищем, которое рисовалось Жильберте в виде множества притаившихся повсюду угроз. Здесь, в Люверси, гадюка была от девушки так же далеко, как в Париже, а может, и еще дальше. Мадемуазель Лаваль даже испытала неловкость оттого, что столько лет сгущала краски, раздувала свои негативные эмоции, сама же от этого и страдая.

Когда миновало первое грустное изумление, подобное тому, какое испытывают при виде красивого платья, которое вам когда-то в юности шло, а теперь не впору и выцвело, Жильберта вдруг развеселилась, схватила Жана Марея под руку и повлекла за собой, чтобы показать ему забытый мир своего детства.

Мадам де Праз и Лионель обрадовались позитивному настрою родственницы, которого, признаться, не ожидали. Однако на душе у Марея было неспокойно. Он не мог объяснить свое состояние, но чувствовал, что тревога – лишь одна из его составляющих; к ней, как минимум, примешивалось некое внутреннее оцепенение.

– Вы не в духе, – огорчилась Жильберта.

– Наоборот, – попытался было возразить он.

Девушка тотчас вгляделась в его лицо и заметила сжатые губы, ироничную улыбку и сумрачный взгляд.

– Пожалуйста, не грустите, – попросила она и, подхваченная вихрем радостной юности, попыталась заразить своим весельем жениха.

Осмотр начали с нижнего этажа замка, пройдя по всем комнатам. В курительной, гостиной и столовой было немало интересных картин, понравившихся Марею, а в бильярдной он надолго задержался у небольшого полотна, висевшего над столиком с выгнутыми ножками. Сняв картину, он внимательно рассмотрел ее в лупу, которую всегда носил с собой.

– Неужели эта мазня имеет какую-то ценность? – удивленно спросила мадам де Праз. – Я нашла ее на чердаке и, когда мы уезжали из Люверси, повесила здесь вместо Мейсонье[130], которым хотела украсить свою комнату в Нёйи.

– Она бесценна, ни больше ни меньше! – заметил Жан Марей. – Это Мане, небольшой этюд натурщицы, служившей моделью для знаменитой «Олимпии». Чудесное полотно! Вы владеете сокровищем, о котором и не подозревали.

Повесив картину в претенциозной золоченой раме на место, он принялся любоваться ею с наслаждением, на миг согнавшим с его лица мрачные тучи.

Осмотр продолжился: курительная, гостиная, столовая, бильярдная и комната мадам Лаваль, последняя с восточной стороны, сообщались с галереей, окна которой выходили в парадный двор.

Все прошли в галерею с мраморным полом, оттуда – в спальню мадам Лаваль, куда Жильберта ступила с боязливым почтением. К ней вдруг вернулась фобия, заставлявшая ее бросать вокруг быстрые взгляды на предметы обстановки и держаться посередине комнаты, вдали от кровати и зачехленных стульев, напоминавших зловещие тайники.

– Идите сюда! – позвала она. – Да входите же! Это комната мамы.

– Да? – бесцветным голосом произнес Жан Марей.

Он замер на пороге, чтобы сначала осмотреть интерьер комнаты с некоторого расстояния. Мадам де Праз в это время открыла в углу галереи дверь в туалетную комнату, и Марей повернулся, чтобы заглянуть туда. Жильберта прошла через туалетную комнату в свою прежнюю спальню, показавшуюся ей совсем маленькой.

– Как только я здесь жила? – удивилась она. – Тут так тесно!

– Если решишь задержаться в замке, – сказала ей мадам де Праз, – можешь устроиться в комнате матери.

Поразительно, но никаких возражений со стороны Жильберты не последовало.

– Какая перемена! – заметил Жан Марей.

– Я и сама удивлена, – призналась девушка. – Еще утром я бы в такое не поверила. Похоже, я уже излечилась от своих страхов.

– Хо! Излечились? Не спешите.

– Перестаньте, Жан, не будьте мрачным авгуром! И пойдемте дальше! Продолжим осмотр.

Они обошли два верхних этажа, заглянули в оранжерею и в служебные постройки, а затем в сопровождении старика Эртбуа, неукоснительно исполнявшего все рекомендации мадам де Праз, спустились по лесистому склону в парк.

И тут, по воле судьбы-злодейки, тайна вдруг вовсю расцвела на поверхности жизни.

Все шли по аллее вдоль какой-то лужайки, когда Жильберте вздумалось посадить в нескольких шагах от каменной скамьи, на которой она когда-то мечтала о суженом, деревце в честь своей помолвки и первого визита Жана Марея в Люверси. Совсем рядом огромный платан скрывал в своей тени несколько побегов, выросших из его семян. Пересадить один из них не составляло труда. Выбрали самый сильный, гибкий, как хлыст, с четырьмя листочками. Требовалась лопата, чтобы вырыть ямку для молодых корней.

– Подождите! Три минуты, не больше! Я помню, где лежат инструменты! – воскликнул Лионель и побежал к замку.

– В павильоне, возле давильни, ваше сиятельство, – прокричал ему вслед Эртбуа. – Там и лопаты, и кирки!

– Знаю! Знаю!

– У господина графа отличная память, – польстил мадам де Праз хитрый управляющий.

– Когда-то мы с кузеном играли в садовников, – пояснила Жильберта и тут же восхищенно воскликнула: – Ах, какие чудесные розы!

Благоухающие кусты роз украшали клумбы с тех времен, когда была жива обожавшая их мадам Лаваль. Один куст высился прямо посреди лужайки. Жильберта долго любовалась им издалека, а затем, привлеченная неизъяснимой прелестью цветов, побежала по траве и, пока Лионель, орудуя лопатой, готовился к пересадке молодого платана, принялась составлять букет. Мадам де Праз помогала ей, тогда как Жан Марей топтался возле Лионеля, которому Эртбуа робко давал советы.

Внезапно, прервав смех женщин, увлеченных приятным занятием, раздался крик Жильберты. Марей вздрогнул и выпрямился, уставившись в одну точку. Он увидел, что его невеста упала на траву, а взволнованная графиня склонилась над племянницей. Жан и Лионель бросились туда, за ними – Эртбуа. Марей, дрожащий и бледный, словно мертвец, опустился на колени возле распростертой девушки.

– Что с ней? – недоуменно спросил граф.

– Палец о шип уколола, – с облегчением вздохнул Жан, взглянув на руку невесты. – Все нормально, ничего серьезного.

– А она, должно быть, решила, что это змея, – некстати заметил Лионель. – Это ведь точно шип?

– Вне всякого сомнения.

Кузен тронул Жильберту за плечо, но находившаяся в глубоком обмороке девушка никак не отреагировала: она спала опасным сном, близким к смерти. Лицо ее сделалось таким бескровным, что Марей встревожился, вскочил, метнулся к густому кустарнику и исчез за ним.

– Что это с ним? Куда он? – поразилась графиня.

– Понятия не имею, маман.

Марей вскоре показался из зарослей с кувшином холодной воды. Намочив в ней носовой платок, он приложил его к вискам и лбу девушки. Жильберта вздохнула и открыла глаза.

– Наконец-то! – обрадовался жених, целуя невесту в лоб, в то время как граф де Праз и его мать недоуменно переглядывались, думая об одном и том же: «Откуда Жану Марею, который, по его словам, никогда не был в Люверси, известно, что за кустами, в глубине каменного грота, есть родник?»

Жильберта с трудом приподняла тяжелые веки. Жизнь снова заиграла на ее порозовевших щеках, но в глазах стояли слезы.

– Неужели я умру? Меня ужалила змея…

– Нет, – нежно произнес Жан Марей. – Вас уколол шип розы.

Девушка приподнялась, села в траве и осмотрела большой палец левой руки, где рдела малюсенькая капелька крови.

– Успокойтесь, дорогая.

– Боже, какая я дурочка! – смутилась Жильберта. – Ведь точь-в-точь как маму, в то же самое место. Вот почему я так испугалась! – Она через силу улыбнулась.

Поднявшись на ноги, Марей заметил, что мадам де Праз и Лионель смотрят на него с нескрываемым подозрением. Выражение его лица тотчас же изменилось; было видно, что он пытается разгадать причину столь странного внимания. В ту же секунду на его чело легла тень глубокой озабоченности.

– Понимаю, – пробормотал он. – Вас удивляет, откуда я знаю про этот родник…

– Вы о чем это? – встрепенулась Жильберта.

Ее жених ничего не ответил. Воцарилась тишина. Жан Марей снова погрузился в себя.

– Ну вот, – заметила Жильберта с улыбкой, – опять вы витаете в облаках.

На этом экскурсия по парку закончилась. Платан посадили, розы собрали в красивый букет, и все вернулись в замок выпить чая в бильярдной.

Мадам де Праз и Лионель общались с Жаном Мареем так, словно в его поведении и не было ничего особенного; он тоже держался спокойно, хотя и выглядел смущенным и встревоженным.

– Ах! Я так устала, так устала, – пожаловалась Жильберта.

Тетушка тут же предложила ей отдохнуть, даже заночевать в Люверси, ибо все еще питала надежду, что, быть может, удастся уговорить девушку задержаться в замке надолго.

Жан Марей, однако, воспротивился этому, заявив:

– Нет, Жильберта, ни в коем случае: вы и сами видите, что ваша психика еще не окрепла. Не торопите события, главное – осторожность и постепенность. Вы непременно освободитесь от наваждения, но не сразу. Давайте вернемся в Париж, а там уж посмотрим. Уверен: мало-помалу вы снова привыкнете к Люверси и станете наведываться сюда регулярно.

– Определенно Люверси вас здорово беспокоит, дорогой друг, – саркастически заметил Лионель.

Почувствовав в этих словах что-то недоброе, Марей опустил глаза, еще больше помрачнел и снова ушел в себя.

– Что ж, тогда начнем собираться, – заметила мадам де Праз. – Раз уж мы здесь не ночуем, пора ехать.

Все встали.

Перед тем как покинуть бильярдную, Жан подошел к небольшой картине Мане: страсть коллекционера на какой-то миг возобладала в нем над необъяснимой озабоченностью.

– Настоящее чудо! – прошептал он.

– А я и не догадывалась, – призналась мадам де Праз, натягивая перчатки, – что у нас тут такой шедевр.

Лионель и Жильберта ушли вперед по галерее. Марей, встретившись с графиней взглядом, кинулся догонять их.

Глава 18

Внушение

– Алло! Кто это? Говорите!.. Звонок из Люверси? Понятно… Это Нёйи, мадемуазель. Да, Нёйи… Что-что?.. Да, я – графиня де Праз. Как же плохо слышно сегодня утром!.. С кем говорю? Это же вы, Эртбуа, верно? Что-то случилось?.. Несчастье? Какое еще несчастье?.. Ничего не слышу; говорите спокойно, Господом заклинаю!.. Что? Обокрали? Ночью в замке побывал грабитель?.. Вы услышали шум и встали?.. Так-так… И что же?.. На нижнем этаже? В бильярдной? В котором часу?.. Вскоре после полуночи… И что? Никого там не обнаружили? Но у вас же было чем осветить комнату? Фонарь, но вы его обронили?.. И вы полагаете, этот кто-то залез под бильярдный стол и там затаился? Вы туда заглядывали? Нет? Неудивительно, у вас же ревматизм… Короче говоря, вор убежал, и вы его не видели, верно? Не стоните вы так, Эртбуа, сейчас не до истерик… Что тут теперь поделаешь? Это не ваша вина… Ну да, милейший Эртбуа, разумеется… А! Он не успел ничего похитить? Ничего ценного, говорите? Но что конкретно пропало? Так-так, вы подобрали фонарь, снова зажгли… Да и ладно… Что вы говорите?.. Уже утром, с рассветом, все осмотрели? Повторяю: и ладно… Что-что он унес? Ту небольшую картину, что висела в бильярдной над столиком?.. Осталась только рама? Нет-нет, дорогой Эртбуа, рама не представляет ни малейшей ценности… В отличие от картины. Похоже, она была кисти какого-то известного художника… А что нам теперь остается? Да, я напишу заявление, сама отнесу в полицию… Не огорчайтесь вы так, Эртбуа, могло быть и хуже. Больше ничего не украли? Уверены? Хорошо… Да нет же, повторяю вам, Эртбуа: рама не представляет никакой ценности… Разумеется! Без нее унести полотно куда легче… Нет, мадемуазель, мы еще не закончили. Не разъединяйте, пожалуйста…

Да, это Нёйи… Это вы, Эртбуа? Алло!.. Да что вы так трезвоните, мадемуазель, по ушам бьет!.. Да, графиня де Праз у аппарата… С кем имею честь говорить? С господином Жаном Мареем? Доброе утро, мсье… Ранняя же вы птица!.. О нет, вы меня нисколько не потревожили. Уже двадцать минут девятого, я давно встала…Что-что?.. Вы меня интригуете… И что же это за чудо?.. Шутить изволите? Нет?.. У вас на ночном столике лежит этот этюд Мане? Обнаружили его, как проснулись? Невероятно… Уверяю вас – нет! Ни я, ни Жильберта, ни мой сын не посылали вам ее. И потом, как бы курьер проник ночью в ваш дом, чтобы сделать вам подобный сюрприз?.. Впрочем, мне только что звонил Эртбуа, управляющий нашим имением Люверси. Около полуночи кто-то проник в замок и украл Мане… Нет, намеревался ли он похитить что-то еще, нам неизвестно… Эртбуа застал его на месте преступления, но вору удалось скрыться с картиной, которую он вырезал из рамы… О, умоляю, не извиняйтесь! Вы сразу, не теряя ни минуты, поспешили позвонить мне, хотя могли этого не делать, так что я от души благодарю вас. Конечно, история просто невероятная… Ну что вы, не беспокойтесь! Самое главное, что картина нашлась. Кто? Почему? Весьма любопытно… Нет, совершенно не представляю себе, а вы? Вернуть? Да это не к спеху… Вы всегда успеете мне ее завезти… Если вы так настаиваете, я с удовольствием приму ее от вас прямо сейчас… Прекрасный повод для вас, человека ключей и ламп, в очередной раз проявить свою проницательность… Но почему у вас такой грустный голос? Я вас чем-то задела? Нет? Отлично… Договорились, мсье, до скорой встречи!

Повесив на рычаг блестящую черную трубку с серебряным ушком, графиня, ликуя в душе, еще несколько секунд машинально гладила телефонный аппарат, не раз ее выручавший. Сидя у громоздкого стола в стиле ампир, мадам Елизавета де Праз не отводила глаз от позолоченной бронзы этого секретера, но словно бы ее и не видела.

Ее вывел из оцепенения раздосадованный Лионель, который вошел в кабинет с «пневматичкой» в руке.

– Какая неприятность! – проворчал он. – Представьте себе, мне снова придется дежурить у особняка Марея. Прочтите, маман, что пишет Обри.

Мадам де Праз ознакомилась с содержанием «пневматички».

Господин граф! Нынче ночью Фредди в бар не явился. Даже не знаю, выходил ли он из дому. Мне неловко Вас беспокоить, но Вам придется понаблюдать за особняком на авеню дю Буа, пока я буду торчать в «Котерии». С нижайшим почтением, Турнон

Вместо ответа мадам де Праз устремила на сына загадочный взгляд, а ее блеклое лицо озарилось легким румянцем, выражающим полное удовлетворение.

– Что? – раздраженно осведомился Лионель.

– Не надо так нервничать, дорогой. Если не ошибаюсь, мы близки к цели.

– Это еще почему?

– Ночью Фредди действительно не был в баре – он совершил небольшое путешествие в Люверси с целью украсть картину Мане. Рано утром он, к своему величайшему удивлению, обнаружил ее у себя на ночном столике, когда проснулся в образе Жана Марея.

– Не может быть! Тот этюд, которым он вчера любовался?

– Он самый. Похоже, нашим тревогам вот-вот наступит конец.

– Может, наступит, а может, и нет.

– Да будет тебе, Лионель!.. Жан Марей, он же Фредди Уж, – самый настоящий вор. Отныне это непреложный факт, но что гораздо важнее…

– Что же?

– Факир, выступающий в кабачке, временами «одалживает» память у Жана Марея, ведь украденная картина понравилась именно Марею. Почему Фредди забрался в наш дом? Потому что вчера Марей не только узнал о находящемся у нас в бильярдной шедевре Мане, но и разобрался в топографии местности и способах проникновения в имение.

– Эти способы, – возразил Лионель, – Фредди мог знать и раньше и просто-напросто припомнить их. Не сомневаюсь, когда-то ему уже доводилось бывать в Люверси, иначе он не обнаружил бы за кустами родник.

– Ты прав; случай с родником доказывает, что Жан Марей тоже иногда владеет памятью Фредди Ужа, – это во-первых. А во-вторых, этюд Мане в день смерти твоей тетушки, то есть когда Фредди, как ты предполагаешь, приезжал в замок, не висел на стене, а валялся в куче хлама на чердаке. Я уверена: Марей вчера увидел картину впервые, и в ту минуту он являлся образованным джентльменом Жаном Мареем, а не апашем Фредди, который в итоге и похитил полотно!

– И что же из этого следует?

– А то, что сейчас Марей приедет сюда. Я жду его с минуты на минуту. Он пожелал лично вернуть это произведение искусства, неизвестно каким образом очутившееся в его доме. Самое время действовать, приготовить…

– Не продолжайте, – прервал мать Лионель, – я понял.

– Здесь, – понизила голос мадам де Праз, – будет удобнее… из-за Жильберты…

У парадной двери позвонили. Лионель весь обратился в слух.

– Это он! – прошептал граф и, кивнув матери в знак одобрения и поддержки, поспешил в переднюю навстречу гостю, которого камердинер уже провожал в гостиную. – Здравствуйте, дорогой друг. Право, не стоило так себя утруждать, но – спасибо! Маман уже рассказала мне эту сказочную историю. Невероятно, просто невероятно! Проходите сюда – тут нам будет удобнее обсудить вашу загадку.

Он провел Марея в кабинет мадам де Праз, где та, прислонившись к сейфу, с волнением ждала развития событий.

Жан Марей, одетый со строгим изяществом и импозантный как никогда, поцеловал хозяйке руку.

– Вот Мане, – сказал он. – Возвращаю его вам, мадам.

– Ненадолго, – с улыбкой уточнила графиня. – Он принадлежит Жильберте, а вскоре все, что принадлежит ей, станет вашим.

Молодой человек учтиво поклонился, но мысли его, похоже, унеслись куда-то далеко и теперь витали в каких-то загадочных краях.

– Что вы об этом думаете? – спросил он, полуобернувшись к Лионелю. – Сам я, сколько ни ломал голову, так ничего и не понял.

– Я тоже.

– Позвольте: тот шутник, который устроил этот фокус, определенно знал, что вчера в Люверси я рассматривал картину Мане и восхищался ею. А там, в бильярдной, были только мы четверо, и больше ни души. Не мог же там за нами кто-то шпионить?

– Следствие установит, – спокойно произнес Лионель. – Думаю, о случившемся нужно заявить в полицию, причем безотлагательно. Шутка это или нет, все же произошла кража.

– Определенно, – согласилась мадам де Праз.

– Ваше право, – рассеянно ответил молодой человек, все еще находясь в плену своих дум, – однако не лучше ли будет скрыть это происшествие от Жильберты? Оно, несомненно, произведет на нее гнетущее впечатление и даст новый повод страшиться поездок в Люверси.

Мадам де Праз, еще утром решившая обойтись без вмешательства полиции, сделала вид, что одобряет предложение Марея.

– Ладно, увидим, – проворчал Лионель. – Над этим мы поразмыслим, но вам, маман, не мешало бы обезопасить себя от подобных неприятностей. Видите ли, – сказал граф, обращаясь к Марею, – моя мать – удивительная женщина. До сих пор она была убеждена, что уж кого-кого, а ее точно никогда не ограбят! Я просто поражаюсь: и как можно быть настолько неосмотрительной?

Мадам де Праз, удивленная такими речами, не прерывала сына: ей и самой было любопытно, что же он скажет дальше.

– Только представьте себе, – продолжал Лионель, – вот в этом сейфе маман хранит ценных бумаг больше чем на миллион, и все они – на предъявителя. Мало того что она не застрахована от грабежей, так даже не записывает в блокнот номера этих бумаг.

– В самом деле? – пробормотал Жан Марей.

– Миллион франков в бумагах на предъявителя! – похлопывая рукой по стенке сейфа, повторил Лионель. – Разве это не безрассудство? Что такое этот несгораемый шкаф для сколько-нибудь опытного грабителя? Все равно что грецкий орех. Искусный взломщик справится с этим сейфом за полчаса, а то и меньше, да и сам кабинет словно нарочно устроен так, чтобы ничто не могло помешать вору. В этом крыле здания вообще никто не живет, стены толстые и глухие. Словом, обстановка идеальна для злоумышленника. Как подумаю об этом, просто в дрожь бросает!.. Между прочим, пробраться в наш дом ничего не стоит. Вот, дорогой друг, взгляните… Да-да, пойдемте, и сами в этом убедитесь. Понимаете, нужно, чтобы маман непременно приняла меры. Помогите мне убедить ее. Идемте! – Граф распахнул дверь, что вела из кабинета в переднюю. – Эту дверь никогда не закрывают на ключ. По-моему, он вообще утерян. Что касается витражной входной двери, это смех, да и только. Разумеется, ее каждую ночь запирают, а ключ уносят с собой, однако достаточно прибегнуть к несложному трюку… Мне и самому он известен, потому что в юности, когда я учился в коллеже, мне не позволяли поздно выходить из дому, но надо же было как-то выкручиваться, верно?

Жан Марей и мадам де Праз вслед за ним вышли в переднюю, остановились на площадке и стали свидетелями того, как Лионель снаружи ловким приемом надавил на стеклянную дверь. Слишком короткий «язычок» замка выскочил из паза – и дверь открылась.

– Вот и весь фокус! Попробуйте сами. Да-да, не стесняйтесь, пусть маман убедится, как это легко.

Жан Марей, подчиняясь капризу графа, повторил его маневр.

– Чтобы попасть во двор, – продолжал свою странную лекцию их чичероне[131], – надо проделать всего одно гимнастическое упражнение. Какой вор не сумеет перелезть через забор, к тому же не слишком высокий? Тихая, безлюдная улица. Ни одной сторожевой собаки. Привратник – любитель вздремнуть (уж кто-кто, а я это знаю!)… Говорю вам, это плевое дело! Словом, если моя славная матушка не переменит образ жизни, то в одно прекрасное утро обнаружит сейф взломанным и пустым. Любой, у кого нечиста совесть, без труда сможет обналичить эти векселя на предъявителя в опять же любом французском банке.

Тут мадам де Праз, внезапно заметившая слабое место этого внушения, поспешила сыну на выручку.

– Ты прав, дорогой, – вкрадчиво заметила она, – но пусть мсье Марей не думает, что в сейфе хранится наследство Жильберты. Это мое собственное состояние, – солгала она, – потому-то я до сих пор и не находила нужным поместить его в банк. К чужому имуществу я отношусь куда более ответственно.

Жан Марей поднял руку, давая тем самым понять, что совсем не обязательно посвящать его в финансовые дела семейства.

– Я и в самом деле, – не унималась мадам де Праз, – никогда не боялась воров, но событие этой ночи заставило меня задуматься… Послушай, Лионель, завтра утром я встречаюсь с нашим банкиром. Может, отвезем все эти бумаги ему?

– Хорошо, завтра утром – помечаю! – Граф черкнул что-то в записной книжке и добавил: – Итак, завтра утром мы отдадим бумаги банкиру и этого миллиона здесь не будет. Наконец-то! У меня сегодня удачный день. Спасибо люверсийскому вору, «благодаря» которому, маман, вы пусть и с запозданием, но все же приняли это благое решение!

– А вот и Жильберта! – оживилась графиня. – Спускается по лестнице – слышу ее шаги.

– Мы же не станем рассказывать ей про Мане? – уточнил Лионель.

– Лучше не надо, – уже спокойнее, не выказывая ни малейшего волнения, заметил Жан Марей.

Мадам де Праз мигом убрала небольшую картину в ящик секретера в стиле ампир. Раздался стук в дверь, и на пороге появилась Жильберта.

– Как! Вы здесь, Жан? – обрадовалась она. – Я не видела, как вы пересекали двор. О сердце, мое сердце, где твои уши? Здравствуйте, тетушка. Здравствуй, Лионель. Я собираюсь прогуляться. Составите мне компанию, Жан? А что это вы сидите тут, в кабинете? Ну разумеется, обсуждали дела. Понятно. В этом я полный профан. Так мы идем, Жан?

– Конечно-конечно, – с готовностью ответил Марей.

* * *

– Браво! Горжусь тобой, мой мальчик! – восторженно воскликнула графиня, когда молодые люди вышли из дома. – Как искусно ты разыграл эту комедию! Но ты не все учел, дорогой. Ведь если ценные бумаги принадлежат Жильберте, какой интерес Марею их красть?

– Простите, маман, но мне попросту не хватило времени обдумать столь хитроумную комбинацию во всех тонкостях. А что у вас вообще в сейфе? Я ведь ни разу не поинтересовался.

– Именные бумаги Жильберты Лаваль.

Лионель расхохотался:

– Не беспокойтесь, маман. Марей – Фредди не доведет дело до конца. Мы остановим его в самый последний момент – он даже не узнает, что его обманули.

– Отлично! – восторжествовала графиня. – Как только грабитель приблизится к сейфу, тут же и схватим его за руку.

– Лишь бы наш план не провалился, не то придется воплощать в жизнь задуманное мною, а там все строится на случившейся в Люверси трагедии.

– Скоро увидим, ночи ждать недолго, – рассудительно заметила мадам де Праз. – Ты предельно ясно дал понять, что завтра утром бумаг в сейфе уже не будет!

Чрезвычайно собой довольный, на вид даже повеселевший, Лионель принялся расхаживать взад-вперед по кабинету, мимоходом похлопывая по стенкам сейфа, содержимым которого надеялся овладеть в самом ближайшем будущем.

– Прекрасно! Прекрасно! – тихим голосом твердил граф де Праз, задыхаясь от возбуждения. – Но мне нужно срочно повидаться с Обри. План необходимо обдумать во всех подробностях, со всей тщательностью, как атаку… Времени у нас в обрез: сегодня вечером все решится.

– Жильберту я беру на себя.

– Разумеется, маман. Но пока что ничего кузине не говорите. Момент еще не настал. Если все сложится, действовать придется стремительно, уверенно и быстро – таков залог победы. Давайте обсудим все прямо сейчас.

– Давай! – согласилась мадам де Праз.

Глава 19

Западня

Никогда еще, возможно, Жан Марей не казался Жильберте столь достойным ее любви, как в этот вечер. Супруги Пойяк, на балу у которых мадемуазель Лаваль и мсье Марей впервые увидели друг друга, давали в своем шикарном особняке на авеню Клебер комедийный спектакль. В долгих антрактах Марей и Жильберта, упоенные молодостью, красотой и счастьем, приводили в восторг своих друзей и испытывали те блаженные минуты, воспоминания о которых до конца жизни согревают душу радостью и теплом.

Театральное действо закончилось в половине первого ночи, и гости стали разъезжаться.

Жан Марей, безупречно изысканный в черном фраке и белой рубашке, дождался, пока ярко освещенный лимузин увезет удобно устроившихся в нем Жильберту и ее тетушку, облаченных в роскошные платья и «летние меха», после чего сел за руль своего кабриолета и вернулся домой.

Лионель де Праз, несмотря на отправленное ему приглашение, у Пойяков не появился.

* * *

В Нёйи, выйдя из лимузина, графиня заявила, что теперь уж точно не заснет, и, усевшись в кресло в комнате племянницы, принялась болтать о том о сем. Горничных отпустили. Мадам де Праз, удивительно разговорчивая в ту ночь, казалось, совсем не собиралась уходить от Жильберты, хотя та то и дело позевывала, с нетерпением ожидая, когда тетушка устанет и отправится к себе. В доме все спали, одна лишь пожилая дама продолжала копаться в воспоминаниях, одну за другой рассказывая истории из своей далекой молодости.

Такое поведение тетушки уже начало казаться Жильберте странным, как вдруг на улице у ворот послышалось глухое урчание автомобиля. Раздались три коротких звуковых сигнала клаксона, и, проехав чуть дальше, машина остановилась на некотором расстоянии от дома.

Слегка удивленная, девушка взглянула на мадам де Праз, которая, как ей казалось, должна была бы разделять это ее чувство, но лицо графини внезапно приняло торжественно-взволнованное выражение. Она встала и выпрямилась во весь рост, в своем бархатном, черном, с серебристыми вставками платье, и голосом, каким сообщают о непоправимом несчастье, заявила племяннице:

– Жильберта, дитя мое, прости, если, быть может, я причиню тебе боль, но приготовься к большому огорчению, малышка.

– Тетушка! Тетушка! – всполошилась бедняжка. – Боже мой, что случилось?

Мадам де Праз погасила свет.

– О! Господи! Господи! Тетушка, что происходит?

В полной темноте мадам де Праз раздвинула шторы. Сквозь прорези в ставнях в комнату заглядывала луна.

Сердце Жильберты заколотилось так сильно, что она едва не потеряла сознание, но тетя обняла ее и с нежностью проговорила:

– Дорогая моя девочка, тебе потребуется все твое мужество. Тот, кого ты любишь, недостоин тебя!

Вопль, протест, вскрик ужаса был ей ответом.

– Да-да, Жильберта: Жан Марей совсем не тот, за кого ты его принимала.

– Объяснитесь, тетушка… Все это так ужасно!

– Сейчас ты сама все увидишь… Пойдем.

Совершенно сбитая с толку, девушка с мольбой в голосе, как человек, подвергаемый немыслимым пыткам, забормотала:

– Куда? Зачем? Что все это значит?

– Сама скоро узнаешь, малышка. Прошу тебя, успокойся, если хоть капельку меня любишь.

– Я слышала, как скрипнула калитка, – сказала Жильберта. – Кто пришел?

Мадам де Праз приблизилась к окну и посмотрела сквозь решетчатую ставню:

– Лионель вернулся. Пойдем, Жильберта… И что бы ни случилось, ничего не говори, хорошо?

– О! Боже! Боже! – пошатываясь и дрожа, как в лихорадке, повторяла бедняжка. – Боже! Жан… Что такого он сделал? Я и в самом деле порой находила его несколько странным, но все же… О! Жан… Жан…

Они сошли вниз по лестнице. Тетя вела Жильберту под руку, с жестоким упорством храня молчание.

Голубоватый лунный свет заливал переднюю. Дверь рабочего кабинета была распахнута; в глубине комнаты виднелось окно с открытыми ставнями и раздвинутыми шторами.

В передней, перед входной витражной дверью, вырисовывалась тень Лионеля. Все остальное тонуло во мраке.

Обернувшись, граф де Праз подал знак:

– Пойдемте.

Ни жива ни мертва, Жильберта безвольно шла туда, куда ее тащила тетя, крепко сжимавшая пальцы девушки.

На пути почему-то – определенно не случайно – оказалась ширма. Лионель придвинул ее к стеклянной двери и поставил кузину перед створкой, через маленькое отверстие в которой можно было наблюдать, что делается в комнате.

Жильберта, словно в кошмарном сне, увидела залитый луной двор, мостовую, темную ограду.

Мадам де Праз не выпускала ледяные пальцы племянницы из своих горячих рук.

– Тетушка, скажите же: что мне сейчас предстоит увидеть? Ох! О-о-ох!.. Сжальтесь надо мной, умоляю…

– Помолчи, малышка, больше – ни слова! Потерпи, дорогая, и главное – ни малейшего шума!

– Ох! Вы моей смерти хотите! – продолжала стенать девушка. – О-о-о-х!

– Смотри! – резко бросила ей мадам де Праз.

Воцарилась звенящая тишина.

Через забор перелезала человеческая тень.

Жильберта затаила дыхание. Лионель с матерью погрузились во мрак и безмолвие.

Живая тень соскочила на землю: это был ловкий, точный в движениях, гибкий мужчина, ступавший бесшумно, как кошка, и тащивший на спине какую-то ношу. Он начал пробираться вдоль погруженной в тень стены, скользя, словно призрак.

Жильберта почувствовала, что кто-то тянет ее назад, и послушно отступила. Ширма странным и ловким маневром подвинулась вслед за ней.

С непостижимой внезапностью неизвестный очутился в передней. Открыть витражную дверь, которую он так и не затворил за собой, ему ничего не стоило. Его стройная фигура возникла в четырехугольнике света. Луна обвела профиль грабителя серебряным контуром.

Жильберта задрожала, но властная рука зажала ей рот. Она поняла, что Лионель следит за ее реакцией.

С металлическим щелчком вспыхнул глазок электрического фонаря, выхватившего из тьмы мебель, стены, портьеры, ширму.

Сноп света упал на дверь кабинета и моментально погас: человек прокрался внутрь. Жильберта, уступая давлению сильной руки, двинулась вслед за ним.

Ее поддерживали, направляли справа и слева, почти волокли вперед. Все трое очутились на пороге кабинета. Ковер заглушал их шаги.

Вдруг в переднюю проникла еще одна ночная тень. Испуганная девушка узнала грузное тело и длинные обезьяньи руки бывшего дворецкого Обри, когда-то наводившего на нее ужас. Жильберта не издала ни звука, но почувствовала за спиной его зловещее присутствие.

Ее снова подтолкнули вперед, и она застыла в дверях.

Прямо у нее на глазах грабитель бесшумно вошел в кабинет, и силуэт этого типа опять, будто в китайском театре теней, обрисовался, вместе с козырьком его фуражки и расстегнутой вверху рубашкой, на фоне окна. Жильберта дернулась, но на губы ей тотчас легла рука Лионеля.

Луч карманного фонарика вырвал из темноты сейф. Вор больше не стал выключать свет и поставил на ковер у своих ног нечто вроде объемистого чемодана. Блеснуло множество инструментов: ножовки, резаки, пилки, трубки, цилиндры. Из мрака наконец-то выступило лицо грабителя. Это был Жан Марей, но не импозантный красавец с лицом мыслителя-аристократа, а апаш с противной ухмылкой, безжалостным звериным взглядом и напряженной складкой на переносице.

Злоумышленник чиркнул спичкой, и по его наклоненной вниз физиономии заплясали всполохи света. Тишину проре́зал свистящий звук, и помещение озарилось сине-зеленым огнем. Жан Марей не спеша, как добросовестный рабочий, отрегулировал пламя.

И Жильберта видела все это!..

Девушка чувствовала себя словно на эшафоте. Нет, еще хуже: смерть «лечит» от всех страданий, а бедняжка испытывала муки, от которых не предвиделось избавления. Присутствующая при крушении своего счастья, несчастная жертва не спускала воспаленных глаз с омерзительного действа; в эту минуту она готова была умереть хоть десять раз – только бы прекратилась бесконечная пытка.

Быстрая и сильная ладонь снова прикрыла ей рот, но мадемуазель Лаваль, сорвав со своих губ невыносимую печать, судорожно рванулась вперед и издала горестный, отчаянный, душераздирающий вопль, брызнувший наружу, точно фонтан крови из раны:

– Жан!

Грабитель резко обернулся, но кто-то в передней ответил на зов девушки:

– Я здесь!

Звонкий радостный голос! Голос победы! Голос чуда! Голос любимого! Голос, прогнавший все прятавшиеся по углам тени!

Мрак мгновенно рассеялся. Грабитель сам щелкнул выключателем и теперь, как и все остальные, смотрел на того, кто только что появился чудесным образом, словно по мановению волшебной палочки, – на Жана Марея… Жана Марея в черном фраке с белой гвоздикой в петлице, красивого и утонченного, с улыбкой на лице и любовью в глазах!

Случилось одно из тех каталептических мгновений тишины и неподвижности, когда все замирает, когда даже время словно бы останавливается и в воздухе проплывает галлюцинирующий ангел изумления. Кинематограф жизни вдруг оборвался на этой шокирующей сцене. Вскипевшие от напряжения мозги на несколько секунд отключились, эмоции атрофировались.

Затем Жильберта, мадам де Праз, Лионель и Обри обратили свои взгляды на грабителя.

– Дамы и господа… – промолвил тот, прикоснувшись к фуражке.

– Боже! – простонала графиня.

Он был похож на загримированного и переодетого Жана Марея. Но откуда эти мешки под глазами, эти страшные стигматы? Неужели всего-навсего растушеваны карандашом?

Все четыре свидетеля этой странной очной ставки поочередно взирали то на Марея, то на грабителя, и различия проявлялись для них все отчетливее. Да, определенное сходство между этими двумя мужчинами имело место, но и только.

Жильберта уже бросилась в объятия жениха и уткнула мокрое лицо в его белый галстук с жемчужной булавкой, когда Лионель, указав пальцем на грабителя, гневно спросил у Марея:

– Кто этот человек?

– Альбер Леон Бескар по прозвищу Фредди Уж! – чистым, насмешливым голосом ответил Жан Марей. – Фредди похож на меня как брат, особенно в темноте, особенно когда нас не видят рядом. Вот и все.

Нежно отстранив Жильберту, он прошел в кабинет. Благодушие исчезло с его лица, которое приобрело новое, прежде никому не знакомое властное выражение.

– Ну и чего же, Фредди, ты ждешь? Почему не распиливаешь сейф? Мы тебе помешали? Продолжай, мой друг, продолжай.

Паяльник горел непрерывным жадным пламенем. Фредди, не издав ни звука, опустился на колени и взялся за аппарат.

Мадам де Праз схватилась за грудь и вскрикнула не своим голосом:

– Нет, мсье, не нужно!.. Остановите его!

Она пошатнулась и упала бы, не подхвати ее Лионель.

– Тогда дайте мне ключ, – потребовал Жан Марей. – Тот ключ, с которым вы никогда не расстаетесь.

– Для чего он вам, мсье? Мы с Лионелем вас обманули. Никаких бумаг на предъявителя в этом сейфе нет… Там именные сертификаты.

– В этом я даже не сомневался! Вы никогда не допустили бы подобной беспечности. Но все же откройте сейф, мадам, – откройте сами, так будет проще. Меня интересуют вовсе не ценные бумаги.

– Не стану я его открывать! – Побледневшая мадам де Праз снова поднесла руку к груди, выдавая этим жестом местонахождение ключа. – Там, внутри, письма… письма, которыми я не имею права распоряжаться, потому что они не мои.

– Ха-ха! Компрометирующие письма, верно? И адресованы они…

– Мне! – выкрикнул Лионель. – И полагаю, вы знаете, кем они были написаны.

– Отоприте сейф, мадам! – повторил Жан Марей.

– Нет, – отрезала графиня, к которой постепенно возвращались хладнокровие и бесстрашие.

– Начинай, Фредди!

Искривив губы в усмешке и словно упиваясь всем тем, что ему довелось услышать, Фредди сжал в руке горелку и угрожающе приблизился к сейфу.

Лионель черкнул на страничке, вырванной из блокнота, несколько строк и протянул ее Жану, не выпуская, однако, из рук. Марей прочел следующее:

Пусть эти письма и не сильно компрометируют память мадам Лаваль, полагаю, Жильберте лучше не читать их. Тетя Жанна пыталась наставить меня на путь истинный, когда я с него сошел. Однако тайна, которой она окутала свое доброе дело, придает ему некоторую двусмысленность. Зачем же ее раздувать? Оставьте сейф и эти письма в покое, иначе Жильберта сейчас узнает все то, что ее мать писала мне тайком, а Вы ведь именно этого желаете избежать, потому-то и пытаетесь завладеть письмами. Если Вы их возьмете, Жильберте будет только хуже! Я заставлю Вас показать их ей, а затем истолкую по-своему.

Прочитав записку, которую ее автор по-прежнему сжимал в пальцах, Жан Марей на несколько мгновений задумался. Поочередно взглянув на Лионеля, мадам де Праз, Жильберту и стоявшего чуть позади Обри, он скомандовал:

– Подожди немного, Фредди! Вы все же откроете сейф, графиня.

– Посмотрим.

– Откроете, другого выхода у вас нет. А вы, мсье, не выдадите тайну, заключенную в этих письмах. Мне достаточно будет пяти, самое большее десяти минут, чтобы заставить вас обоих передумать. За это время вы поймете нечто такое, о чем даже не догадывались… как и эта вот обезьяна, скромно держащаяся в сторонке… Обри, кажется? Да, вижу, я не ошибся.

Сейчас вам придется прослушать небольшой рассказ – рассказ о деле куда более сложном, чем оно всем казалось.

Глава 20

Карты раскрыты!

– Включить «тайну Люверси» в коллекцию уже разгаданных мною загадок, – спокойно начал Марей, – мне пришло в голову после разговора с моим другом, мэтром Фейяром. Смерть вашей матери, Жильберта, изначально показалась мне странной и непонятной. Мой разум с трудом воспринимал обстоятельства этой трагедии – во всяком случае, те, в которые меня посвятили. Я счел невероятным, что змея вела себя подобным образом без вмешательства человеческой воли. Но как именно эта воля воздействовала на гадюку? Таким был первый вопрос, который я себе задал.

Я взялся за дело с жаром, ибо верил, что мой успех избавит вас, дорогая Жильберта, от всех ваших страхов. Никогда еще я не вкладывал в разгадку тайны столько душевной энергии. Мой мозг немедленно приступил к напряженной работе, и вскоре я пришел к первым выводам.

Я сразу же исключил из списка подозреваемых Жильберту, которая всю ночь бодрствовала в комнате, смежной со спальней матери, и мадам де Праз, чье присутствие в туалетной комнате так или иначе контролировала ее племянница.

Оставались покойный господин Ги Лаваль, вы, мсье Лионель, все слуги и некий господин Х, то есть неизвестный.

И вот еще что насторожило меня. Видите ли, разгадывая загадки, я придаю большое значение всяким аномалиям. У змеи наличествовал только один ядовитый зуб – особенность, которая не оставила бы сомнений в ее участии в преступлении, если бы несколько рептилий выползли из своих клеток и если бы молниеносное действие яда не свидетельствовало о причине смерти мадам Лаваль. Я решил сделать этот единственный зуб отправной точкой для более плодотворных рассуждений.

Я понимал, что придется провести расследование, опросить самых разных людей, наведаться на место происшествия.

Все это оказалось не так-то просто. Мне активно препятствовали те, кто сейчас находится здесь.

Вам следует это знать, Жильберта: ваша тетя и кузен, заботясь о вашем будущем счастье, приставили ко мне надсмотрщика – вот этого мсье, привратника, прежде служившего дворецким в Люверси, а затем и здесь, в Нёйи. Сам граф де Праз тоже не считал зазорным за мной шпионить.

При обычных обстоятельствах я на такие вещи не реагирую, но в тех особых условиях, в которых я очутился, меня это стесняло. Мне по многим причинам требовались свобода действий, независимость и скрытность. Более того, инстинкт подсказывал мне, что нужно действовать быстро, и вскоре я понял, что от этой стремительности зависит не только мое счастье, но и жизнь моей невесты.

– Мсье! – угрожающе повысил голос Лионель. – Я не позволю…

– Вы позволите мне всё, что мне будет угодно, мсье: у вас просто нет выбора. В противном случае…

Бросив красноречивый взгляд на мадам де Праз, Марей указал на сейф и стоящего у него с резаком в руке Фредди.

– Позволь мсье договорить, Лионель, – процедила бледная от злости графиня.

– Эй-эй! Куда это вы, мсье Обри, собрались? – вдруг спохватился Марей. – Нет-нет, не лишайте нас вашей компании! Фредди, задержи-ка его!..

Одним прыжком Фредди Уж метнулся в переднюю, куда, пятясь бочком, старался проскользнуть Обри, и через несколько секунд вернулся, толкая перед собой жалкого соглядатая, понуро опустившего голову.

– Кто этот апаш, черт возьми? – вне себя вскричал Лионель, сжав кулаки.

– Я как раз собирался вам это сказать, когда вы меня прервали, – спокойно ответил Жан Марей. – Это, повторюсь, Фредди! Именно о нем я тут же вспомнил, как только мне понадобилось освободиться от вашего, господин граф, назойливого наблюдения.

Как-то ночью я случайно повстречал Фредди на одной пустынной улочке. Он, как водится, попросил у меня закурить, чтобы заполучить мой бумажник. Мне пришло в голову посветить ему в лицо фонариком, и только представьте себе мое изумление: это лицо было моим собственным! У меня был двойник в мире бродяг!.. В ту ночь Фредди сбежал, тоже испугавшись нашего сходства, – не исключаю, что он предположил уж и не знаю какую уловку полиции. Но спустя некоторое время я разыскал его, ибо мне была неприятна сама мысль о том, что с моим лицом разгуливает какой-то преступник. Я занялся судьбой Фредди и подыскал ему занятие. Задача была не из легких, так как наш Фредди – натура весьма независимая. Мне помогло одно удачное обстоятельство.

Живя в Индии, я приобрел опыт по части заклинания змей. Я обучил этому ремеслу своего нового знакомого, он превратился во Фредди Ужа и честно зарабатывал свой хлеб, демонстрируя фокусы.

Однако Фредди от природы ленив, так ведь, приятель? Теперь трюки показывает мадемуазель Ява, его ученица, а наш красавец, ее владыка и господин, наслаждается праздностью. Впрочем, так ли уж это важно? Главное – Фредди больше не ворует, а я со снисходительностью доброго гения наблюдаю за тем, чтобы он не вернулся к прежней жизни!

Надеюсь, теперь все встало на свои места. Вы, господин граф, приняли его за меня и вообразили, что напали на след второй личности Жана Марея!

Вот уже какое-то время Фредди живет у меня, в соседней комнате, покидая дом только вечером, после того как я возвращаюсь, и приходя лишь на рассвете.

Недурно придумано, не правда ли? Я прекрасно понимал: вы обрадуетесь тому, что нашли Марея-апаша, не отвяжетесь от него и прекратите надоедать своей слежкой настоящему Жану Марею. Теперь я был спокоен, мог, сколько мне вздумается, копаться в прошлом, без вашего ведома ездить куда угодно и вести расследование.

Этим я и занялся, предварительно рассказав о своих изысканиях, их цели и средствах, которые пустил в ход, чтобы довести дело до удачного конца, префекту полиции. Потому-то, господин де Праз, префект и не разуверил вас ни насчет меня, ни насчет Фредди. Мы заранее с ним обо всем условились!

Я очень доволен этой своей небольшой мистификацией. Она была тщательно продумана. Фредди сменил местожительство, беззаветно преданная ему Ява об этом даже не узнала, а мэтр Фейяр, мой добрый друг, каждую ночь посылал своего служащего в «Бар Котерии» – наблюдать за Фредди и отчитываться передо мной о тех его выходках, которые могли бы скомпрометировать нашу операцию. Я не зря об этом позаботился: однажды утром мэтр Фейяр сообщил, что Фредди по неосторожности показал зрителям свою татуировку, – вот почему я немедленно изобразил на правом предплечье ту самую змею, которую на днях продемонстрировал вам, мсье де Праз.

Она не настоящая – это смываемый водой рисунок.

Я продемонстрировал ее специально, ибо, зная, что вам известно о татуировке на руке Фредди, имел все основания опасаться какого-нибудь вашего маневра, который вынудил бы меня засучить рукав на глазах у невесты, чтобы это злополучное изображение оттолкнуло бы ее от меня. Как отреагировала бы Жильберта, увидев у меня на руке змею? И что бы подумали вы, ее, эту змею, там не увидев?

Итак, в спокойной обстановке, которую вы, господин граф, сам о том не подозревая, мне обеспечили, я взялся за работу, для начала изучив случившуюся в Люверси трагедию по газетам пятилетней давности и беседам с людьми. Мне удалось выявить немало интересных подробностей. В том числе и такую: мадам Лаваль была ужалена в левую руку.

Сей факт имеет крайне важное значение. Госпожа Лаваль чаще пользовалась левой рукой, чем правой. Я убедился в этом в тот день, когда перед конной прогулкой заехал за вами, Жильберта, чуть раньше, чем было условлено.

Меня оставили одного в гостиной, как я на то и рассчитывал, и я смог спокойно полистать семейный альбом, внимательно рассматривая фотографии очаровательной женщины, жизнь которой очень занимала меня, поскольку я искал причину ее смерти. На этих снимках видно, что мадам Лаваль – левша. Держит ли она веер, или зонтик, или цветок, гладит ли домашних питомцев, она делает это преимущественно левой рукой, в которую и была смертельно ужалена черно-белой змеей с единственным ядовитым зубом. Сопоставив кое-какие факты и поразмыслив, я смутно догадался, что сделал значительное открытие, но первоначально его смысл от меня ускользнул. Вероятно, я гораздо быстрее оценил бы важность этих нюансов, если бы знал тогда, что кровать мадам стояла посередине комнаты, обращенная правой, а не левой стороной к окну, через которое, как говорили, вползла змея. Следовательно, чтобы ужалить жертву, гадюка должна была обогнуть кровать слева. Конечно, передо мной маячила и другая гипотеза: что больная, повернувшись на правый бок на правом краю постели, свесила левую руку или воспользовалась ею, чтобы схватить в воздухе то, что двигалось и шипело.

Тогда-то я и разыскал бывшую горничную мадам Жанны по имени Мари и ее мужа Эжена, в прошлом садовника имения Лавалей. От супругов Лефевров, мсье де Праз, я узнал об адресованных Мари, тогда еще носившей девичью фамилию Симон, письмах с почтовым штемпелем Люверси, относящихся к тому времени, когда вы, господин де Праз, провалив экзамен на степень бакалавра, тоже жили в замке. Или я ошибаюсь? Может, эти письма – выдумка?

Лионель поочередно посмотрел на Жильберту, на мать, на Марея, а затем внятно произнес:

– Нет, не выдумка.

– К тому же Лефевры заверили меня в том, что в ночь трагедии, примерно около двенадцати, какой-то человек закопал убитую змею в парковой рощице.

– Боже! – вырвалось у Жильберты. – Если бы я только знала!..

– Тогда, – продолжал Марей, – я задался целью проверить, действительно ли змея, точнее, ее скелет находится там, в рощице, у одного из деревьев. Для этого три дня назад я съездил в Люверси, перемахнул через стену, тянущуюся вдоль общинных лесов, и, переходя от дерева к дереву, осмотрел все шесть гектаров запущенного парка. По ходу я неплохо изучил местность, что мне позволило сбегать к роднику в гроте, когда Жильберта, уколов палец о шип розы, упала в обморок.

Лионель и мадам де Праз вздрогнули в один и тот же миг: рушились все их мечты и чаяния.

– В тот день я не успел проникнуть в сам замок; к тому же я счел, что для такого рода исследований благоприятнее ночь. Но то, что произошло позавчера во время нашей совместной поездки туда – я говорю «позавчера», потому что уже три часа ночи, – вынудило меня ускорить ход событий и не откладывая осмотреть спальню мадам Лаваль.

– А между тем, – презрительно фыркнула графиня, – вид у вас был такой, будто эта комната вас совершенно не интересует!

– Такова была моя роль – заставить всех поверить в то, что я утратил всякую надежду раскрыть эту тайну. Но у меня имелась и другая причина притворяться, будто я боюсь визита в Люверси: требовалось убедить графа в своей причастности к преступлению, совершенному девятнадцатого августа. Неужели вы полагаете, мсье, будто я не догадывался о ваших подозрениях? Я сразу понял, к чему вы клоните: ваши назойливые вопросы выдали вас с головой. В общем, мне хотелось ускорить развязку, побыстрее прийти к тому моменту, который мы переживаем сейчас и к которому вы так стремились меня подтолкнуть, провоцируя Фредди совершить это ограбление, – ваша дьявольская выдумка чудесным образом благоприятствовала моим намерениям.

Вчера ночью я снова отправился в Люверси. Фредди по моему приказанию безотлучно сидел дома, и я смог свободно уехать в автомобиле, благо господину де Празу надоело нести вахту у моих ворот.

К тому времени – что лестно для моего самолюбия сыщика-любителя – у меня уже сложилась ясная картина трагедии. Я искал лишь вещественные доказательства и нашел их в комнате мадам Лаваль. Я почти завершил свою работу, когда появился ваш славный управляющий Эртбуа. Случайно, вы полагаете? Ничуть! Я нарочно с шумом опрокинул стул и разбудил старика. Но прежде чем он прибежал, я успел вырезать картину, которая, кстати говоря, не принадлежит кисти Мане… Нужно было завести вас в ловушку, заставить подумать, что к похищению полотна, которым накануне восхищался аристократ Жан Марей, причастна его темная вторая личность – Фредди Уж. Зачем я это сделал? Для того чтобы все произошло так, как и произошло. Для того чтобы мы оказались в эту ночь там, где сейчас и находимся, – перед этим сейфом, который вот-вот откроется.

– Мсье, – высокомерно произнес Лионель, – во всем, что вы нам изложили, нет ничего, что могло бы навести подозрения на меня и мою мать. Раз уж моя мать – вы сами это сказали – не направляла змею в комнату тетушки, могу вам поклясться, что и я…

– Вы, господин де Праз? Придется вас немного смутить, напомнив о том путаном и таинственном переменном сознании, в которое я, как вам известно, верю лишь отчасти. Я мог бы вам заметить, что, когда потребовалось найти в Люверси лопату, вы быстро сориентировались. Стану ли я обвинять вас в том, что вы зарыли змею или размозжили ей голову в припадке сомнамбулизма, который, между прочим, есть частный случай раздвоения личности? Нет, мсье, не стану, ибо слушайте все, и внимательно: никто не направлял гадюку. В ночь с девятнадцатого на двадцатое августа никто не руководил убийством, никто – ни вблизи, ни издали – не наблюдал за тем, как умирала мадам Лаваль. Это первое. А вот вам и второе: змея была закопана…

Внезапно смертельно побледневший Обри вскочил на ноги и замахал своими обезьяньими руками.

– Довольно! Смилуйтесь! – прохрипел он. – Не могу больше сносить эти адские муки! Я расскажу все, от начала и до конца!

– Вы сами себя выдали, – ухмыльнулся Жан Марей. – У меня не было против вас твердых доказательств, теперь же все понятно.

– Я не виноват в смерти мадам Лаваль, мсье! Богом клянусь, не виноват! Я расскажу вам все… Все это было… Да, все это было ради блага господина графа…

Жильберта едва держалась на ногах, ее лицо и руки от нервного потрясения приобрели восковой оттенок. Лионель растерянно смотрел прямо перед собой, что-то мучительно припоминая. Мадам де Праз не сводила с сына влюбленных глаз, затем внезапно бросилась к нему, сжала в объятиях и принялась жадно целовать в лоб и щеки. Потом не спеша прошла к сейфу и привычным движением вставила ключ в замочную скважину.

Повисла такая тишина, что слышалось жужжание мухи. Щелкнул замок, графиня вынула и швырнула на ковер несколько рассыпавшихся пачек и, сунув руку в темную глубину, обернулась к сыну:

– Лионель, мальчик мой, все это было ради тебя! Простите! Простите меня! Я одна во всем виновата! Обри узнал правду лишь наутро.

Едва успев договорить, она как подкошенная повалилась на пол.

Все бросились к ней. Лицо, шея и руки женщины прямо на глазах покрывались синеватыми пятнами.

Жан Марей печально покачал головой.

– Мертва, – тихо сказал он. – Такое не остается безнаказанным.

Он взял правую руку графини и, поднеся к свету, увидел на внутренней стороне большого пальца капельку крови – всего одну.

– Боже! – в ужасе вскричала Жильберта. – Тетушка погибла точно так же, как и мама! Там гадюка!

– Что все это значит? – растерянно пробормотал Лионель. – Что там – в сейфе? Змея?

Жильберта отскочила к двери. Все издали уставились вглубь сейфа, в темную щель между пачками бумаг. Неужели сейчас оттуда высунется ужасная змеиная голова? Откроется ядовитая пасть с единственным зубом? Тело свернется черно-белыми кольцами? Разве африканская гадюка еще жива? Или этих тварей было несколько?.. Неужели все эти годы змея – та самая или другая такая же – провела в стальном убежище, сохраняя свою смертоносную силу?

Фредди Уж, хоть и был не робкого десятка, все же предпочел отойти в сторонку.

Тогда Жан Марей, несмотря на безмолвные мольбы Жильберты, тоже, в свою очередь, запустил руку в сейф.

Глава 21

Люверсийская гадюка

Не переставая успокаивать невесту, Марей хладнокровно шарил в глубине.

– Подойдите, – сказал он ей наконец. – Подойдите, не бойтесь. Настоящая змея теперь точно мертва.

Жильберта невольно покосилась на труп тетушки, на который Обри, ничуть не интересовавшийся содержимым сейфа, почтительно набросил покрывало. На глаза девушки навернулись слезы, но, пересилив себя, она приблизилась к темному отверстию, откуда рука ее жениха вот-вот должна была извлечь нечто страшное.

Однако Жан Марей все еще продолжал поиски.

Сначала он вытащил крошечную желтоватую склянку и поставил ее на стол. Затем вынул из таинственной бездны белую лакированную вещицу в форме груши и, осторожно держа ее в пальцах, сказал Жильберте:

– Надеюсь, это вас окончательно успокоит. Вот та змея, которую я не смог принести вам ни живой ни мертвой, хотя и клятвенно обещал.

– Что это? – недоуменно спросила девушка.

– Дорогая, – продолжал Жан Марей, – только что, заметив капельку крови на пальце графини, вы воскликнули: «Тетушка погибла точно так же, как и мама!» В Люверси, уколов большой палец о шипы роз, вы произнесли: «Точь-в-точь как маму, в то же самое место». Действительно, у мадам Лаваль был уколот большой палец левой руки, которой она пользовалась чаще, чем правой. Это неожиданное открытие послужило для меня чем-то вроде яркой вспышки. Меня вдруг озарило: никакой змеи в комнате вашей матери не было! Девятнадцатого августа, целый день проведя у постели больной сестры и вечером покидая свой пост, мадам де Праз оставила на электрическом шнуре сонетки вот эту вещицу, внешне похожую на обычную кнопку. На самом деле она не была выключателем, а представляла собой, если можно так выразиться, искусственную змею.

– Как вас понимать? – опешила Жильберта.

– Осмотрев ночью спальню мадам Лаваль, я убедился в том, что кнопка сонетки имела форму груши, причем приделанной наспех. Вот прототип, взгляните сюда. Я вслух проанализирую устройство смертоносного «аппарата». Обратите внимание на углубление в центре: это сквозное отверстие канала. В нем находится полая острая игла от шприца; своим нижним концом она сообщается с маленьким резиновым мешочком, который легко наполнить отравленной жидкостью, то есть ядом. При нажатии кнопка-«груша» давит на мешочек, яд из него переходит в иглу, которая не составляет единого целого с кнопкой и не погружается в мешочек, а протыкает палец жертвы, и та сама себе делает смертельную инъекцию. Яд настолько сильный, что приносит мгновенную смерть, и жертва, выпустив из руки фальшивую сонетку, погибает, не успев вскрикнуть. Утром достаточно лишь заменить адский «аппарат» на обычную кнопку.

Мадам де Праз знала и то, что госпожа Лаваль каждую ночь звонит горничной Мари, и то, что яд змеи, еще не исследованный, убивает моментально. Поскольку черно-белой гадюке – единственной представительнице редкого центральноафриканского вида – в ту же ночь размозжили голову, исчезла и возможность изучить ее яд.

Человеческая алчность не знает границ, Жильберта. Мадам де Праз, очевидно, тяготилась зависимостью от сестры и ее мужа и желала сама завладеть богатством, чтобы передать его своему единственному сыну, которого безмерно любила и ради благополучия которого вынашивала план стать женой овдовевшего Ги Лаваля.

Послышались приглушенные рыдания. Граф де Праз, закрыв лицо руками, плакал над телом матери.

– В этой склянке яд, который завтра мы отошлем на экспертизу в городскую лабораторию, – продолжал Жан Марей. – Но мы могли бы прямо сейчас… Фредди! Впусти сюда, пожалуйста, тех мсье, что ожидают в соседней комнате.

– Полицейских? – испуганно вскинул голову Лионель.

Жан Марей поспешил его успокоить.

– Нет, – сказал он. – Приглашенных мною свидетелей. Полагаю, лучше устроить все так, чтобы представители правосудия принимали в данном деле минимальное участие.

– Благодарю вас, – всхлипнул Лионель. – А вы, Жильберта, простите меня! Простите за то, что моя бедная матушка… так обошлась с вашей.

– Простите его и за себя тоже, Жильберта, – промолвил Жан Марей. – Будем до конца честными: если бы вы подчинились тете и по ее совету остались ночевать в Люверси, в спальне покойной матери, то «груша»…

– Боже! – прошептал Лионель.

– Но это же ужасно, Жан! – пробормотала девушка. – Просто ужасно!

– …Сработала бы снова, и наутро вас обнаружили бы мертвой, «ужаленной» той самой змеей, останки которой так и не нашли, и это послужило бы доказательством, что ядовитая гадюка еще жива и где-то пряталась все эти пять лет. По мнению вашей тети, игра стоила свеч. Графиня получила бы в наследство все ваше состояние, которое вместе с ролью опекунши теряла в случае вашего замужества, а вашему жениху предоставляла оплакивать свою любимую Жильберту. Вот почему я пустил в ход абсолютно все средства, чтобы отвратить вас от Люверси, распалить ненависть к родовому имению. Однако раскрыть вам глаза на данные обстоятельства я не мог, ибо в то время еще не во всем разобрался. Надеюсь, теперь вы понимаете, как я испугался, услышав ваш крик в парке и увидев, что вы упали возле куста роз, а рядом с вами – графиня. На случай, если бы ей не удалось заставить меня, то есть Фредди Ужа, на ваших глазах ограбить дом, она приготовила дополнительный план: снова заманить вас в Люверси и убить смертельной инъекцией. Мадам де Праз торопилась, мне тоже пришлось ускорить события, и я украл картину псевдо-Мане. А вот и свидетели.

Жильберта, убитая кошмарной действительностью, залилась слезами. Лионель стоял, будто громом пораженный. Обри, не находя себе места, качал головой.

Вошли трое: пожилой мужчина, джентльмен средних лет и юноша – и безмолвно встали возле покойницы. Позади них топтался Фредди Уж. В проеме двери Марей заметил темноволосую женщину с пышной прической – Яву.

– Тоже пожелала приехать сюда, вслед за мной, – недовольно проворчал Фредди. – Эти господа, похоже, обнаружили ее у ворот. Когда заметила, что я взял с собой чемоданчик с инструментами, наверное, подумала, что я взялся за старое… Ступай и жди меня снаружи. Не видишь, я занят – работаю с этими господами и дамой. Остальное тебя не касается.

Префект полиции, мэтр Фейяр и его клерк Фуркад, почтительно сняв шляпы, обводили комнату и находившихся в ней людей жестким, внимательным взглядом.

При виде префекта по лицу Лионеля пробежала мимолетная, словно лучик неведомой лампы, тень тревоги, но Жан Марей пояснил:

– Не беспокойтесь, они здесь, все трое, неофициально – всего-навсего как друзья и свидетели. С господином нотариусом вы, несомненно, знакомы. Мсье же Фуркад – один из его сотрудников, а по совместительству, если можно так выразиться, и мой помощник в этом деле… Итак, господа, все произошло, как я и предвидел. Орудие убийства – сонетка – лежало в сейфе, ключ от которого мадам де Праз, свершившая над собой суд, всегда носила на груди.

Марей кивком указал на накрытое импровизированным саваном тело, лежащее на полу:

– Господин Обри подтвердит, что все обстояло именно так. Не правда ли, мсье?

Уже понимая, что ему ничто не грозит, привратник уверенно произнес:

– Да, мсье. Госпожа графиня приказала мне забрать змею из оранжереи, размозжить ей голову и закопать в парке, предварительно разжав прутья решетки, чтобы все подумали, будто тварь сама проделала отверстие и сбежала. На следующий день, узнав о смерти мадам Лаваль, я понял, что стал соучастником преступления, и принялся выпытывать у госпожи графини правду. Она была вынуждена признаться, что соорудила этот «аппарат», отыскав где-то сонетку в форме груши и шприц с иглой. Пока госпожа Лаваль спала, мадам де Праз заменила сонетку – она ведь постоянно сидела возле больной. Вот и все, господа… Тогда я ничего не сказал потому, что госпожа графиня как хозяйка мне нравилась, да и пошла она на это злодейство исключительно ради блага господина графа, своего сына. Клянусь вам, о том, что мадам сохранила эту проклятую сонетку, я и ведать не ведал.

Все молчали. Жан Марей и Фредди Уж, стоявшие бок о бок, обладали поразительным внешним сходством. «Аристократ» и «апаш» смотрели своими похожими, но вместе с тем такими разными глазами на этого странного обезьяноподобного субъекта, безгранично преданного хозяевам и в то же время насквозь порочного.

Наконец Марей вздрогнул, будто бы очнувшись от раздумья, снова прошел к сейфу, вынул пачку писем и вопрошающе взглянул на Лионеля де Праза.

– Можете отдать их Жильберте, – сказал ему граф. – В них нет ничего предосудительного, – напротив, они свидетельствуют о бесконечной доброте ее матушки по отношению ко мне. Увы, я не внял этим урокам, а теперь уже поздно.

– Никогда не поздно! – возразил Жан Марей. – Возьмите письма себе и перечитывайте – уверен, они вам помогут.

– Хорошо. Обещаю вам: я так и сделаю, – дрожащим голосом пробормотал Лионель.

Жильберта без единого слова вытащила ключ из замочной скважины сейфа и со слабой улыбкой, преисполненной любви и признательности, протянула жениху.

– Нет, дорогая, нет, – промолвил Марей, покачав головой. – Полагаю, на сей раз я вполне достоин другого ключа – не из тех, которые можно взвесить на ладони. Он, этот ключ, существует, но принадлежит к миру невидимых и невесомых вещей. Да, повторюсь: он существует, и он уже у меня… потому что вы всегда в моем сердце.

Он крепко обнял взволнованную девушку своими сильными руками и шепнул ей на ушко:

– И это – ключ от счастья…

1926

26 случаев из жизни комиссара Жерома

Ежедневная французская газета «Утро» (Le Matin), созданная в 1884-м и канувшая в Лету в 1944 году из-за обвинения в коллаборационизме, печатала рубрику, вызывавшую огромный интерес публики: «Тысяча и одно утро» (или «Сказки тысячи и одного утра», в зависимости от периода). Многие авторы, издававшиеся в этой рубрике, таким образом зарабатывали себе на жизнь.

Морис Ренар написал для газеты «Утро» около шестисот рассказов, обращаясь в них к десяткам сюжетов, но лишь к одному персонажу автор возвращался по ходу публикаций снова и снова – к мсье Жерому, который начинал свою карьеру как судебный следователь («У ясновидящего»), затем был инспектором («Неожиданный ход», «Тридцать лет спустя»), комиссаром («Как этот мир покинул Джон») и, наконец, окружным комиссаром («Что произошло», «Наивный юноша») и которого в период с 1928 по 1939 год автор выводил на сцену в двадцати шести коротких детективных рассказах. Морису Ренару явно доставляло удовольствие запутывать следы: хронология публикаций отнюдь не соответствует хронологии служебной карьеры Жерома.

В данном издании рассказы условного цикла «26 случаев из жизни комиссара Жерома» соответствуют хронологическому порядку публикации.

Неожиданный ход

Мой старый друг, инспектор Жером, сказал мне:

– Не хотите вечером сходить в мюзик-холл? У меня есть два билета. Сегодня Ирина Ринеско, иначе говоря – вдова князя Владимира, дебютирует в каком-то скетче.

Я рассмеялся:

– Неужели это она, Жером, прислала вам билеты? Ни за что бы не подумал!

– Нет, не она. Но почему вы решили, что она на меня сердита? Я лишь добросовестно выполнял свой долг…

– Я же вас знаю, Жером. Вы если вцепитесь, то уже не отпустите. Должно быть, допрос вылился для нее в сущую пытку. Даже будучи невиновным, я бы предпочел не иметь с вами дела!

– О! Княгиня не столь боязлива! Мне ни на секунду не удалось привести ее в замешательство. Да, я расставлял для нее ловушки, ведь это моя обязанность, – она ни в одну не угодила. Как я ни усердствовал, она вышла сухой из воды.

– Выходит, старый князь погиб в результате несчастного случая?

– Пока что мы вынуждены полагать именно так. Дело было ночью. Яхта уже довольно продолжительное время шла под парусом. Князь выпил много шампанского. Должно быть, он упал за борт… и утонул. Как по-вашему, стал бы кто-нибудь подозревать княгиню, не будь она Ириной Ринеско, бывшей певичкой, и не принеси ей эта смерть около ста миллионов?

– Это вы у меня спрашиваете?.. Лучше скажите, почему вам так хочется увидеть ее на сцене? Вы ведь совсем не любопытны – разве что на работе. Не могу представить вас поддающимся какой-либо прихоти. Так в чем же дело?

– Автор скетча – мой друг, – спокойно ответил Жером. – И потом, почему бы мне не взглянуть, как держится Ирина, когда играет комедию… Понимаете?

– И это все, Жером? Точно?

Он рассмеялся, тем самым прервав разговор.

– Так вы идете, дружище?

Я последовал за ним.

Зал был набит битком. Ирина Ринеско пользовалась популярностью. Нависшее над ней обвинение подогревало интерес публики даже больше, чем ее красота, молодость и богатство. Она была из тех очаровательных и скандальных кумиров, которые вызывают исступленный восторг. К тому же, если память меня не подводит, она была весьма талантлива; помнится, несколько лет тому назад, когда она гастролировала по всему миру, я и сам горячо аплодировал ей в Константинополе.

Ирина Ринеско должна была появиться на сцене лишь во втором действии. После череды блистательных номеров наконец наступил антракт, позволивший нам побеседовать. Почти стыдясь того, что я не мог удержать мысли при себе, я спросил у Жерома:

– Какая она – эта женщина?

– Кто? Княгиня? Она натура сильная и энергичная. Это-то и позволяет ей справляться с нервами. Подобный темперамент часто встречается у великих авантюристок. Долгими допросами таких не проймешь. Тут, скорее, поможет какой-нибудь неожиданный ход, который застает их врасплох, когда они не во всеоружии и силы их на исходе.

Я ждал от него не такого ответа, но каждый из нас видит окружающий мир по-своему. Жером, профессионал до мозга костей, и не мог просветить меня иначе, да и, признаюсь, он нравился мне таким, и я находил какое-то извращенное удовольствие в том, что буду рядом с ним, когда на сцене появится эта женщина, на которую еще недавно он смотрел своим испытующим взглядом, безжалостно допрашивая.

Мы не покидали наших мест. Внезапно в голову мне пришла одна мысль, и, повернувшись к нему, я произнес:

– Вы говорили, Жером, что скетч написал один из ваших друзей. А сами вы, случайно, не внесли в него свою лепту?

– Такое мне было бы не по силам!

– И вы даже не знаете сюжета?

– Я солгал бы, если бы сказал, что не знаю. И добавлю, что он на редкость глупый.

– А вы не предлагали вставить в него какую-нибудь свою деталь?

– У вас богатое воображение, мой дорогой друг! Полноте, выкладывайте вашу заднюю мысль… Хотя нет, не нужно, я и сам уже догадался… Нет-нет, этот скверный небольшой скетч не имеет ни малейшего отношения к Ирине Ринеско и ее приключениям. Ни малейшего!

– Тогда почему вы вот уже несколько минут, – не отступал я, – ощупываете в кармашке жилета ваши часы, как делаете всегда, когда с нетерпением ожидаете какого-то результата?

Он прикусил губу и весело произнес:

– Вы выбрали не ту профессию! Вы же ни дать ни взять – Шерлок Холмс!

Начиная с этого момента я был охвачен необъяснимой тревогой, не позволившей мне даже в малой мере насладиться первыми сценами второй части. Я лихорадочно ждал «гвоздь» вечера – появления Ирины Ринеско. Наконец розовые драпри́ легкого занавеса открыли взорам зрителей пышный будуар, где на диване, покрытом белыми мехами, сверкающая драгоценными камнями женщина слушала слова молодого красавца.

Раздались аплодисменты. Ирина Ринеско обладала яркой красотой и грациозной фигурой. Белокурые волосы окружали ее ореолом золотого тумана. Она говорила хорошо поставленным, проникновенным голосом. Я с трудом узнал ее – так преобразила ее счастливая судьба.

Что касается скетча, то Жером был прав: это был лишь предлог для того, чтобы продемонстрировать очарование главной звезды. Роль Ирины состояла в том, чтобы мало-помалу уступать обольщениям обаятельного гостя. Тот вот-вот уже должен был восторжествовать, когда раздался негромкий звонок.

– Мне должен позвонить муж! – сказала Ирина. – Это он.

Почти уже раздетая, она подошла к телефонному аппарату, позволяя последовавшему за ней влюбленному юноше покрывать поцелуями ее руку.

– Алло! Это вы, Клод?

Здесь я снова ощутил то легкое недовольство, которое всегда испытываю, когда вижу актера, играющего какую-то сцену по телефону. Мне тут же приходят на ум все банальности драматического искусства. Я прекрасно знаю, что аппарат глух и нем, что он ни с чем не соединен, что актер говорит с ним, как Созий[132] со своим фонарем. На этом заканчивается моя благожелательность зрителя.

Однако же на этот раз, едва я ощутил это впечатление, как некое противоположное движение, некая вполне естественная эмоция повергла меня в странный восторг. Никогда еще ни один артист не слушал так, как Ирина, никогда еще лицо комедиантки не передавало с такой выразительностью страх от тех слов, услышать которые могла лишь она. Эта маска ужаса являла собой нечто божественное и жутко реальное. Весь зал содрогнулся. Раздались аплодисменты. Зрители чувствовали, что мастерство интерпретации только что достигло немыслимой высоты.

Между тем партнер Ирины выглядел весьма заинтригованным подобным поведением, и мы тотчас же получили тому объяснение, увидев, как ошеломленная красавица грузно упала без чувств ему на руки. В следующий миг их скрыл опустившийся розовый занавес.

В зале поднялась невообразимая суматоха. Тотчас же возникший на сцене режиссер объявил, что, вследствие недомогания мадемуазель Ирины Ринеско, скетч переносится в конец представления.

Жером сказал мне в этом гвалте:

– На это можете не рассчитывать… Но пойдемте со мной. Есть дело…

Он поспешно потащил меня к кулисам, объясняя на ходу:

– Видите ли, это и был тот неожиданный ход, без которого, полагаю, мне с этой дьяволицей было бы не совладать. Теперь же воля ее сломлена, и мы возьмем ее голыми руками. Она выдала себя сама. Я атаковал ее в тот момент, когда все ее внимание было сосредоточено на другом. Теперь мне остается лишь арестовать ее.

– Но, Жером, я не очень-то понимаю…

– Все проще простого. Я втайне договорился с директором мюзик-холла. Телефон был настоящим. На другом конце провода один из моих парней, закрывшись в кабинете директора, просто-напросто кое-что передал Ирине, снявшей трубку на сцене. Представляете, как, должно быть, удивилась наша княгиня?

– Но что такого он ей сказал?

– Одну фразу, подобранную мной таким образом, чтобы волнение Ирины стало сродни признанию. И фраза была такая: «Остерегайтесь. Владимир не погиб, он сейчас в зале». А теперь – скорее, не то эта птичка может и упорхнуть!

О бегстве не могло быть и речи: Ирина все еще была без сознания. Она лежала с покрытым театральными румянами лицом в своей утопавшей в цветах артистической уборной. Над княгиней хлопотал дежурный врач. Запах эфира заглушал аромат роз. Жером сел рядом с ней и принялся терпеливо ждать ужасного пробуждения, при котором я предпочел не присутствовать.

1928

Полиция

Артюр Гайяр не заставил просить себя дважды:

– Когда я служил под командованием окружного комиссара Жерома, ему довелось распутать несколько дел с поразившей всех нас стремительностью. Все было проделано столь быстро и ловко, что дела эти, когда они уже были раскрыты, казались совершенно простыми. А так как Жером не любил хвастаться, результат вы видите сами: газеты о его подвигах не обмолвились ни словом.

И однако же, я уверен, что без Жерома, без его проницательности, в которой, впрочем, наития было куда меньше, нежели наблюдательности, на свободе и сейчас оставалось бы десятка на два преступников больше…

Двадцать восьмого августа, в семь тридцать утра, когда я находился на дежурстве на набережной Орфевр, поступил звонок из комиссариата: на бульваре Сен-Жермен произошло преступление. В прихожей его собственной квартиры был обнаружен мертвым барон Жерико. Я сразу же перезваниваю своему непосредственному начальнику, а затем еще и главе уголовной полиции – последний болен и приехать не может. Прибывает Жером. В соответствии с его указаниями я уже готов сопровождать его вместе с капралом Рожи. Мы выезжаем. Через пять минут мы на месте. Великолепный доходный дом. Постовой ажан уточняет: «Третий этаж, налево». Мы взбегаем по лестнице.

Третий этаж: дверь слева открыта, у нее стоит другой постовой. Внутри – окружной комиссар, несколько испуганных субъектов и на полу, на ковре прихожей, – тело пожилого мужчины, полностью одетого, в перчатках, лежащего на боку рядом с мягкой фетровой шляпой.

Комиссар полиции указывает Жерому на слугу в полосатом жилете, горничную в белом фартуке, затем на толстую кумушку с растрепанными седыми волосами:

– Тело было обнаружено прислугой жертвы – Теодором и Леей Лормо, мужем и женой. А это консьержка, госпожа Патуазо.

Жером окинул всех троих взглядом, а затем бросил слуге:

– Рассказывайте.

– Ну, в общем, так: мы с женой проживаем здесь же, в этой же квартире, разве что у нас свой вход. По утрам, ровно в семь ноль-ноль, я вхожу в спальню господина барона и бужу его, пока Лея готовит завтрак. Сами можете представить, как я удивился, когда утром увидел, что постель не разобрана и господина барона в ней нет. Я тотчас же позвал жену. И лишь затем, делая всевозможные предположения, мы прошлись по комнатам. Тогда-то мы и обнаружили здесь господина барона – таким, как сейчас, мертвым. Я сразу же побежал за ажаном…

– Задушен, – пробормотал склонившийся над трупом Жером. – Как по-вашему, Лормо, что здесь произошло?

Слуга, горничная и консьержка были единодушны. Барон Жерико, богатый пожилой холостяк, не имеющий никакой родни, – так вот, барон Жерико, будучи человеком исключительной пунктуальности, накануне вечером отправился на свою ежедневную прогулку и, как обычно, вернулся ровно в одиннадцать часов (консьержка, которая из-за жары вышла на улицу подышать свежим воздухом, подтвердила сей важный факт). Стало быть, кто-то поджидал старика в прихожей, где и убил. Кто-то, кого не видели ни входящим, ни выходящим. Само здание, состоящее из десяти просторных квартир, практически пустовало в этот летний период, так как все жильцы – за исключением барона Жерико, никогда Париж не покидавшего, – разъехались кто куда в отпуск. Впрочем, на седьмом этаже, в мансарде, проживают еще трое слуг, оставленные их хозяевами: две женщины и мужчина.

Ничего не украдено – по крайней мере, на первый взгляд. Ни шкафы, ни столы не взломаны. В бумажнике убитого полно банкнот, в чем Жером, все еще сидевший на корточках перед трупом, смог убедиться лично.

– И вы ничего не слышали? – спросил он у супружеской четы.

– А нас здесь и не было! – заявил слуга с явным и вполне объяснимым удовлетворением. – Мы были в кино с друзьями и вернулись лишь около полуночи. Наши друзья и госпожа Патуазо могут подтвердить, что мы ушли в полдевятого и возвратились, как я уже сказал, незадолго до полуночи.

Те, кого он назвал «друзьями», также присутствовали на месте преступления. Это были трое слуг, проживавшие в мансарде.

– Да и потом, – добавила Лея, – в кино рядом с нами сидели зеленщик и его дама. Они тоже, если что, могут дать показания… Вы уж извините, мсье, но мне сейчас немного не по себе. Даже представить не берусь, в чем бы нас заподозрили, если б не свидетели!..

Ее супруг заметил:

– Как подумаю, что убийца мог бы задушить господина барона в постели, дождавшись, когда тот уляжется… аж мурашки по спине пробегают. А так, и сомневаться не приходится в том, что господин барон только что вернулся. Стало быть, ровно одиннадцать. А в одиннадцать мы, к счастью, уже были в кино.

– Не волнуйтесь, – проговорил Жером с мимолетной улыбкой. – Этот довод я уже принял во внимание.

– Грязная история, – проворчал слуга, – как ни крути! Еще немного – и у нас могли бы быть серьезные неприятности.

Мой шеф, а за ним и все остальные прошли в спальню, где он окинул взглядом тщательно застеленную кровать, всю обстановку этой роскошной и старомодной комнаты; затем осмотрел гардеробную и с невинным видом поинтересовался, для чего служит некая очень узкая и немного наклонная скамеечка.

Слуга просветил его на этот счет: барон, сделавшись с годами слишком тучным, ставил на скамеечку ногу, что позволяло ему зашнуровывать или, напротив, расшнуровывать ботинки с бо́льшим удобством.

– Он мог бы прибегнуть к вашей помощи или же к помощи вашей супруги…

– Такое ему никогда и в голову не приходило, – заметил слуга, явно довольный тем, что разговор начал принимать столь непринужденный оборот.

Я позволил себе шепнуть на ухо Жерому:

– Следует ли нам сейчас же обыскать здание, шеф? Быть может, убийца все еще где-нибудь здесь прячется…

– Разумеется, он тут, – громко провозгласил Жером. – Или, скорее, они.

И, повернувшись к Лормо, добавил:

– Это ведь ваших рук дело, не так ли? Ваших и вашей супруги! Вынужден арестовать вас сию же минуту. И не протестуйте! Уж и не знаю, для чего вам понадобилось убивать барона Жерико; думаю, все это мы выясним из его завещания… Должно быть, он оставил вам весьма внушительную сумму и вам это было известно. Сейчас же важно другое: вы двое его и убили!

– Но это нелепо! – вскричала горничная. – Мы были в кино! Слышите! Мы были в кино!

– Да, были – в тот час, когда барон вернулся, в тот час, когда он уже безмятежно уснул!.. Вы задушили его в постели. Затем снова привели все в порядок, подготовили мизансцену, снова одели труп. Вот только вы вдвоем принялись завязывать его ботинки. Каждый из вас занялся своим. Однако же, и не я один знаю это по собственному опыту – это просто-таки неизбежно! – тот или иной человек всегда завязывает шнурки одним и тем же образом, набрасывая правый конец шнурка на левый или же левый на правый. Вам же не повезло в том плане, что каждый из вас делал это по-своему. Взгляните на ботинки мертвеца. Они изобличают вас столь же неумолимо, как если бы вы провернули все это, сами того не зная, прямо перед жюри присяжных!

1933

Кража Будды

Утром 1 сентября, выйдя из отпуска, я предстал перед шефом. Комиссар Жером протянул мне руку через стол, как обычно заваленный папками:

– Хорошо отдохнули, Гайяр? Я – просто превосходно! Рад снова вас видеть, мой мальчик. Поедете со мной: на улице Марбёф произошла кража. В машине расскажу вам все, что мне о ней известно.

Едва мы сели в один из служебных автомобилей, окружной комиссар перешел к сути дела:

– Как вы знаете, в июле умер бывший банкир Льюис. Однако же вчера вечером его единственная дочь, госпожа Морис Брекель, заметила, что из квартиры покойного, расположенной на улице Марбёф, пропал один предмет большой ценности – золотая статуэтка Будды, украшенная драгоценными камнями. Судя по всему, этот Будда стоял на камине в спальне старика Льюиса вместе с целой кучей самых различных вещиц. Госпожа Брекель в квартире ничего не меняла, и там, по ее словам, сейчас все выглядит точно так же, как и при жизни ее отца. Слуги получили расчет уже на следующий день после его кончины, за исключением двоих: шофера, Уильяма Грина, которого спустя пару недель принял к себе на службу господин Морис Брекель, и гувернантки, мисс Мод Мёрфи, которой госпожа Брекель поручила присматривать за квартирой до нового распоряжения. Со дня смерти отца мадам Брекель бывала на улице Марбёф нечасто. Это пустое жилище ее удручает, что вполне понятно. Последний раз, до вчерашнего вечера, она была там тринадцатого августа. Она утверждает, что в тот день видела Будду рядом с каминными часами. Вчера она не обнаружила его ни там, ни где-либо еще. Естественно, госпожа Брекель расспросила мисс Мёрфи. Та понятия не имеет, как бесценная статуэтка могла пропасть. Она утверждает, что никто – за исключением ее самой – не входил в спальню с последнего визита мадам Брекель, то есть с тринадцатого августа. Мисс Мёрфи не заметила отсутствия Будды среди всех тех вещиц, коими заставлена каминная полка. Это все, что сообщила мне вчера вечером госпожа Брекель.

– Эта дама никого не подозревает? – спросил я.

Жером вытащил записную книжку и, сверившись с нею, сказал:

– Тех четверых слуг, которым месяц назад пришлось искать новое место работы, госпожа Брекель – на мой взгляд, несколько легкомысленно – в расчет не принимает. Она говорит, что эти люди внушают ей абсолютное доверие. Относительно вышеупомянутого Уильяма Грина она такого сказать не может. Он ей не нравится. По ее словам, муж, чей шофер внезапно уволился, нанял его вопреки ее мнению и тут же взял с собой в Лондон, куда его звали дела и где он любит раскатывать на собственном автомобиле. Ее супруг все еще в Лондоне. Госпожа Брекель призналась мне, что подозревает этого Грина. Заметьте, Гайяр, мой мальчик, что этот парень проживал на улице Марбёф до пятнадцатого августа, того самого дня, когда он отбыл в Англию вместе с господином Брекелем. И так как тринадцатого августа мадам Брекель видела Будду на камине, ничто нам не мешает предположить, что Грин украл статуэтку между тринадцатым и пятнадцатым числами… Я не думаю, что осмотр квартиры или же разговор с гувернанткой многое нам даст. Впрочем, увидим.

Госпожа Брекель ждала нас в компании мисс Мёрфи, к которой, судя по всему, она питала глубокую симпатию. Госпожа Брекель была женщиной лет сорока пяти, чрезвычайно простой и приятной. Мисс Мёрфи оказалась долговязой англичанкой среднего возраста и бесцветной наружности.

Каминную полку в спальне украшала масса разнородных безделушек, некоторые из них были придвинуты друг к дружке для маскировки пустого места, оставленного Буддой. Чуть поодаль, на широком столе, мы увидели телефонный аппарат и множество письменных принадлежностей. Квартира располагалась на втором этаже, комната выходила на разбитый во дворе сад, и, так как стояла прекрасная погода, солнце отбрасывало на стены тень листвы.

Жером прошелся по комнате и, не обращаясь конкретно ни к одной из женщин, спросил, весь ли дом обыскали.

Вместо ответа мисс Мёрфи мягко, но в то же время настойчиво потребовала, чтобы были осмотрены и ее комната, и вещи. Мадам Брекель сначала бросилась ее успокаивать, повторяя: «Да нет же, мисс Мёрфи, это излишне», затем, рассмеявшись, заметила, что подобный обыск все равно бы ничего не дал, потому что, даже если предположить, что Будду украла именно мисс Мёрфи, она бы уж точно не стала держать его в своей комнате!

Но Жером удовлетворил желание англичанки. Она радостно проводила нас – так ей, судя по всему, не терпелось доказать свою невиновность.

И на мой взгляд, мы действительно не обнаружили в ее комнате ничего интересного.

Жером тем временем рассматривал серию небольших фото. Мисс Мёрфи объяснила, что прежде, чем из этой квартиры вывезут мебель, она пожелала сфотографировать основные комнаты дома, в котором прожила столько счастливых дней.

Тронутая до слез, госпожа Брекель заключила ее в объятия.

Жером внимательно разглядывал фотографию, представлявшую спальню покойного Льюиса, с Буддой, стоящим на каминной полке, рядом с часами и столом.

– Вы сделали этот моментальный снимок семнадцатого августа в десять часов утра, – сказал он. – На время указывают часы с маятником, которые не были остановлены, о чем свидетельствует наклонное положение маятника; на дату – настольный перекидной календарь. Впрочем, я уже успел отметить, что вы тщательно следите за тем, чтобы он показывал текущую дату.

Мисс Мёрфи, смущенная и кроткая, робко кивнула. Мадам Брекель воскликнула:

– Но тогда у нас есть доказательство, из которого со всей определенностью следует, что семнадцатого числа, спустя два дня после отъезда Грина в Лондон, Будда все еще был на своем месте. И в том, что касается Грина, это все разрешает: вор – не он!

– Совершенно верно, – подтвердил Жером. – Но позвольте мне удалиться на несколько секунд, вместе с моим сотрудником, в комнату господина Льюиса – и захватить с собой эту фотографию. Пойдемте, Гайяр.

Я последовал за ним. Закрыв за нами дверь спальни, Жером вытащил из кармана наручные часы, которые, как и часы каминные, показывали десять с небольшим, примерно то время, в которое мисс Мёрфи сделала свою фотографию.

– Удачное совпадение, – сказал он, – позволяющее мне утверждать, что время на этом снимке не было сфальсифицировано; что мисс Мёрфи, прежде чем сделать фотографию, не подвела каминные часы вперед или же назад.

– Но как вы это поняли, шеф?

– А так, что со дня смерти старика Льюиса положение солнца если и изменилось, то незначительно. В тот же час листва отбрасывает примерно те же тени на те же места. Посмотрите на тень вот этой вот ветки на стене; на фото и сегодня она занимает одно и то же место. Выходит, когда мисс Мёрфи фотографировала эту спальню, было действительно десять утра… Но действительно ли это происходило семнадцатого августа? Вот в чем вопрос!.. Взгляните на календарь. Он состоит из трех карточек: первая – это название дня недели, вторая – число месяца, третья – название месяца. Стало быть, нет ничего проще, чем сложить здесь ложную дату; как следствие – пометить фото более поздним числом и благодаря этому внушить всем мысль, что снимок, на самом деле сделанный за несколько дней до семнадцатого августа, был сделан именно семнадцатого августа. Что, если мисс Мёрфи и Грин были сообщниками и эта фотография была сделана лишь для того, чтобы оправдать Грина?.. Если помните, мисс Мёрфи сама настояла на том, чтобы в ее комнате был произведен обыск – обыск, который должен был привести к обнаружению мною поддельного снимка…

– Браво! – воскликнул я. – Но как понять, что мисс Мёрфи действительно «поработала» над календарем – проще говоря: что она сфотографировала Будду не после отъезда Грина, а до него?

Мой шеф едва сдержал снисходительную улыбку. Подойдя к телефону, он установил связь с обсерваторией, назвался и сказал:

– Не могли бы вы уточнить, сколько сейчас показывает ваш барометр?.. Говорите: семьсот семьдесят шесть миллиметров? Хорошо. Не вешайте трубку… Гайяр, проверьте, действительно ли стрелка стоящего на камине барометра показывает семьсот семьдесят шесть миллиметров… Да? Превосходно. Выходит, этот барометр работает точно так же, как и тот, что находится в обсерватории… Алло! Алло! Обсерватория? Будьте добры сообщить мне, какое было атмосферное давление семнадцатого августа, в десять часов утра… Да-да, подожду… семьсот двадцать восемь миллиметров?.. Хо! Очень низкое… Собиралась гроза?.. Тогда понятно… Благодарю вас!

Он протянул мне фотографию и лупу, и я увидел, что вместо того, чтобы показывать 728 миллиметров, барометр на снимке показывал 760 миллиметров.

– Тут и к гадалке ходить не надо! – сказал Жером. – Мисс Мёрфи просто-напросто не подумала о барометре, неопровержимом свидетеле ее мошенничества, – он-то ее и выдал! Фотография была сделана не семнадцатого числа, а чуть ранее. Стало быть, шофер и мисс Мёрфи провернули это дельце вместе. По возвращении в участок нужно будет телеграфировать в Скотленд-Ярд. Будда – в Лондоне: либо в чемодане Грина, либо у какого-нибудь скупщика краденого.

1933

Формула

Мы с окружным комиссаром только что закончили воспроизводить обстоятельства преступления, совершенного на авеню Клиши, и, возвращаясь на авто через запруженный машинами, душный Париж на набережную Орфевр, на пару минут зависли в пробке напротив какой-то аптеки.

– Видите это здание, Гайяр? – сказал мне Жером. – Да, дом аптекаря. Вот здесь я жил с тысяча девятьсот двадцать второго по тысяча девятьсот двадцать шестой год, когда был комиссаром этого квартала. Вы же, если не ошибаюсь, собираете истории? Тогда слушайте такую.

Было это в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Я жил на пятом этаже; окна выходили во двор. Но поднимите глаза: видите эту прекрасную квартиру на третьем этаже, с балконом? В то время там проживала – да и сейчас, вероятно, живет – доктор Жюльетта Костелье. Можете говорить «докторесса», если вам так больше нравится, – не возражаю!

Как-то вечером я только-только вернулся к себе. Немного задержался внизу у аптекаря – ему нужно было поговорить со мной об одном дельце. Было уже поздно. И тут в мою дверь звонят, и служанка сообщает, что некая дама настоятельно просит принять ее. И дает мне визитную карточку, на которой написано: «Доктор Жюльетта Костелье».

«Впустите», – говорю.

Чувствую, ужин остынет – но разве это впервые? В нашей профессии, сами знаете, и не такое бывает! Визуально я знал эту мадам Костелье – порой пересекался и с ней, и с Андре Костелье. Пока мы с аптекарем разговаривали, я видел, как она стояла на улице, перед витриной. То была красивая высокая темноволосая женщина лет тридцати с открытым, вполне искренним взглядом. И очень умная, черт возьми! Но взволнованная. Как она ни старалась казаться спокойной, ее тревожность от меня все же не ускользнула.

Она напомнила мне, что живет в этом же доме. Я вежливо поинтересовался, чем я мог быть ей полезным. И тогда, сидя напротив меня, в кресле, с бледным лицом и той вымученной улыбкой, которая так хорошо нам известна, она мне сказала:

«Это я, господин комиссар, сделала то, о чем вы уже наслышаны. Не хочу, чтобы у вас оставалось на сей счет и капли сомнений. Не в моем характере что-то скрывать. Я совершила это, повинуясь импульсивному порыву, – хотя, ни секунды не колеблясь, сделала бы и по здравом размышлении! Моя единственная ошибка заключается в том, что я не призналась в содеянном сразу же. Если вы изволите меня выслушать, я исправлю эту ошибку, о которой бесконечно сожалею.

Будучи комиссаром полиции, вы, мсье, возможно, знаете, что Андре Костелье не является моим мужем… Нет? Что ж, все обстоит именно так, как я и сказала. Моя фамилия действительно „Костелье“, тогда как он – вовсе не Андре и не Костелье. У него нет имени. Этот прекрасный человек, которого я люблю больше всего на свете, никто – с точки зрения гражданского состояния.

Его подобрали неподалеку от Фер-Шампенуаза после битвы на Марне, с пулей в голове, у него не было при себе ничего, что позволило бы его опознать: ни жетона, ни военного билета, ни матрикулярного номера или хотя бы нашивки. Такое, увы, случалось не единожды. Тот, кого я зову Андре Костелье, – в числе тех несчастных, которые сами не знают, кто они такие… Трепанированный, долго восстанавливавшийся после своего ужасного ранения, он очнулся в незнакомом для себя мире. Его память осталась где-то по ту сторону от тысяча девятьсот четырнадцатого года. Он не помнит ничего из своего прошлого.

Я познакомилась с ним в тысяча девятьсот семнадцатом году, когда проходила стажировку в госпитале. Он сразу же вызвал у меня живейший интерес. Я нашла в нем человека пусть и не слишком образованного, вполне вероятно, деревенского происхождения, но великодушного и мягкосердечного; я была поражена тонкостью его ума и верностью его суждений. Он не жаловался на свою странную судьбу и отважно переносил мучительные приступы боли, которые все еще порой у него случались; он горел желанием узнавать новое и жить полной жизнью. Мы полюбили друг друга. Мы и сейчас любим друг друга столь же нежно, столь же сильно. Сегодня, спустя одиннадцать лет после сражения на Марне, Андре, которому я одолжила свою фамилию, занимает среди интеллектуалов видное место, и это его положение с каждым днем упрочивается все больше и больше. Знали бы вы, как я горжусь тем, что смогла помочь ему в этом своей заботой, преданностью и любовью.

Ох! Что мы только не делали в попытках вернуть ему память и разыскать тех, кто знал его до войны, его семью… быть может, даже жену! Газеты публиковали его фотографию. Никто так ни разу и не откликнулся.

Андре чувствует себя гораздо лучше. Приступы, о которых я упомянула, случаются довольно редко. Однако они все же возвращаются – примерно через каждые три месяца. Тогда у него час или два невыносимо болит голова, и от этой боли не помогают никакие анальгетики, большинство из которых к тому же применять в данном случае было бы небезопасно.

Где я только не искала, чего только не перепробовала, как только не комбинировала лекарства, способные облегчить страдания Андре!

Сегодня утром, часов в восемь, у него опять началась жуткая мигрень. Я тут же спустилась к аптекарю и попросила его как можно скорее приготовить мне новую смесь в соответствии с той формулой, которую я ему продиктовала (этот раствор нельзя готовить заранее). Он поспешил исполнить мою просьбу. Менее чем через четверть часа я уже сделала Андре инъекцию в область шеи, и ему сразу же, к моей величайшей радости, стало лучше. К сожалению, мне не хватило духу сказать ему, что эффект укола продлится всего полчаса и что второй укол может роковым образом привести к самым серьезным последствиям.

Тем не менее я была рада, что смогла снять боль, но тут вдруг с испугом увидела, как он приподнялся на своих подушках и с растерянным видом воскликнул:

„Жюльетта! Жюльетта! Я начинаю вспоминать. Мало-помалу ко мне возвращается память. Какая-то деревня… Я вижу деревню, площадь. Вижу, как выхожу из дому с чемоданом в руке… Меня целует женщина, молодая женщина… Ах! Этот укол вернул мне память, Жюльетта! Нет, только не это… Не дай мне вспомнить, умоляю тебя… Я не хочу вспоминать! Уже не хочу! Останови это, Жюльетта, любовь моя! Не хочу больше ничего вспоминать!“

Я потеряла голову, господин комиссар. Я не знала, как мне нейтрализовать действие моего лекарства. Не найдя другого способа быстро притупить чувствительность Андре, я подумала о хлороформе. Но тут внезапно вернулась боль, а вместе с ней – амнезия. Андре помнил лишь какую-то неизвестную деревню и таинственную женщину. Ни единого имени! Он не успел – слава богу! – вспомнить то, что, как мне кажется, могло бы погубить нас навсегда!

Я оставалась с ним, держа его руку в своей, чтобы умерить его страдания, до десяти часов.

„Любовь моя! Душа моя!“ – говорил он мне беспрестанно.

Когда он наконец уснул, успокоившийся, но изнуренный, я тихонько выскользнула из квартиры.

Аптекарь, несомненно, сказал вам, что лишь один человек подходил к его прилавку с того момента, когда утром он видел свой рецептурный журнал целым и невредимым, и до той минуты, когда обнаружил, что последняя исписанная в нем страница кем-то вырвана. Полагаю, он утверждает, что одна лишь я могла совершить этот неслыханный поступок.

Аптекарь прав, господин комиссар. Теперь эта химическая формула запечатлена лишь в моей голове, и клянусь вам, она оттуда не выйдет!»

* * *

– Разумеется, – сказал мне Жером, – когда аптекарь узнал, в чем было дело, все уладилось само собой.

1933

Человек, который дрожал от страха

Вот как мне довелось познакомиться с господином Кандидье и услышать рассказ о его страхах.

Я был тогда секретарем окружного комиссара Жерома, и тот поручил мне заняться одним небольшим дельцем, которое было абсолютно не по нашей части, но над которым мы работали из любезности и услужливости. У некоего мсье Кандидье, фабриканта из Пантена, средь бела дня увели автомобиль с авеню Оперы. Когда-то встречавшийся с Жеромом на нескольких банкетах, Кандидье разыскал комиссара для того, чтобы поведать ему о своем злоключении и попросить его самого подать заявление в компетентные органы. Я не думаю, что наше вмешательство как-то способствовало счастливому исходу поисков (оставленное в квартале Пикпюс, авто было обнаружено спустя сутки), но господин Кандидье умолял незамедлительно его уведомить, если машину вдруг удастся найти. Жером соизволил лично сообщить ему эту приятную новость по телефону.

В тот же день господин Кандидье снова явился на набережную Орфевр – на сей раз уже для того, чтобы поблагодарить комиссара. Жером и я работали, когда дежурный вручил моему шефу визитную карточку фабриканта.

– Пропустите его, – сказал комиссар.

Я собирался удалиться, но он жестом остановил меня:

– Останьтесь, Гайяр. Это всего лишь визит вежливости – отнимет пару минут, не больше.

Я улыбнулся, поняв, что мое присутствие должно будет побудить гостя не задерживаться. В этом я ошибался.

Господин Кандидье оказался довольно полным мужчиной с проседью, обрюзгшим лицом и бесцветными глазами, взгляд которых казался то робким, то блуждающим, из-за чего сам господин Кандидье вызывал то жалость, то недоверие.

Он только что забрал свой автомобиль со стоянки префектуры и начал с того, что рассыпался в благодарностях перед Жеромом, который, привстав со своего места, указал ему на стул и извинился за то, что принимает его среди всех этих груд бумаг.

– Работы – по горло, мой дорогой мсье Кандидье. Но я все равно чрезвычайно рад нашей встрече… Вижу, вы остались довольны. Машина не сильно пострадала?

– Целехонька, господин комиссар! Слава богу! Вот уж действительно повезло так повезло!.. Ведь она не была даже застрахована от угона…

Но внезапно я заметил, что наш должник, изливаясь в словах признательности, почти не придает значения тому факту, который привел его к нам. Продолжая говорить о машинах и страховках, он, казалось, думал о чем-то совершенно ином. Речь его становилась все более путаной, да и сам он едва удерживался от того, чтобы не перейти к другой занимавшей его проблеме. Я бросил взгляд на Жерома и увидел, что тот, будучи превосходным психологом, с любопытством ожидает объяснения подобного поведения.

Господин Кандидье неуклюже продолжал разговор. Он пустословил. Он несуразно перескакивал от одной мысли к другой, так и не переходя, похоже, к тому, что его заботило. Затем вдруг, когда неловкая пауза уже начала затягиваться, он отбросил все эти ухищрения.

– Господин комиссар, – заявил он преисполненным тревоги голосом, – я чрезвычайно рад – гораздо больше, чем вы можете полагать, – тому, что благодаря пропаже и счастливому обнаружению моего авто я имею возможность поговорить с вами. До этого дня я не решался рассказать вам о тех опасениях, от которых я жестоко страдал раньше и которые все чаще и чаще охватывают меня по мере того, как приближается эта дата. Ах! Вы станете меня презирать…

– Говорите, прошу вас, – промолвил Жером, выказывая самую искреннюю благожелательность.

– Шестнадцать лет тому назад суд присяжных департамента Сена вынес приговор, который переполнил меня безграничной радостью. По этому приговору один из моих бывших работников, некто Жюгла, получал десять лет каторги за убийство одного из ему подобных, такого же проходимца, как и он сам.

Этот Жюгла, господин комиссар, терроризировал меня целых два года. Я уволил его – то был настоящий бандит. Так этот негодяй довел до моего сведения, что приговаривает меня к смерти, и на протяжении двух лет, мсье, я жил в страхе: он играл со мной, как кошка с мышкой. Я то и дело становился жертвой жестокой шутки, зловещего фарса, повергавшего меня в еще больший трепет, – по правде сказать, я отнюдь не храбрец. Думаю, в конечном счете он бы меня убил, даже просто нагоняя на меня ужас: не раз мне казалось, что еще немного – и я умру от страха! Но утром приходила гнусная записка: «Вчера это была только шутка. В следующий раз все будет всерьез» – ну, или что-то в этом роде. Можете себе представить, как я обрадовался, когда суд присяжных вынес вердикт!.. Какое это было освобождение!.. Какое воскрешение!..

– Могу вас понять, – признался Жером. – Но если с момента вынесения приговора прошло шестнадцать лет, ваш мучитель отбыл свое наказание еще шесть лет тому назад; сейчас, получив статус ссыльного, он находится под строгим надзором в Кайенне… но через четыре года будет свободен[133].

– Вот видите! – простонал господин Кандидье. Губы его дрожали, на лбу выступили капли пота. – Освободится – и снова будет меня мучить! Я уже считаю дни этой невыносимой отсрочки. Постоянно о ней думаю, и вот сегодня, господин комиссар, раз уж представился случай… Я решил рассказать вам все это, чтобы иметь ободряющую уверенность в том, что меня защитят, когда он вернется!

Жером едва заметно покачал головой и посмотрел на господина Кандидье с сочувствием:

– Ну… это случится не так скоро. Ваш демарш слишком уж преждевременный… Я хочу сказать: сейчас – преждевременный… Но почему вы тогда – шестнадцать лет тому назад – не сообщили в полиции обо всех этих преследованиях, объектом которых вы были?

Г-н Кандидье потупил взор. Заметив это, Жером спросил:

– Что такого произошло за эти шестнадцать лет, что дало вам мужество об этом заговорить?

– Ничего.

– Ничего? Стало быть, ничего, кроме времени. Истек срок давности. Я угадал?

Ответа не последовало.

Комиссар продолжал:

– Выходит, этот Жюгла, если бы вы на него пожаловались, мог заявить о каком-то вашем проступке, тогда как сейчас, за истечением срока давности, вы уголовного преследования уже не боитесь?

Господин Кандидье густо покраснел, но и на сей раз ничего не ответил.

– Ладно, – заключил Жером. – Приходите. Вас защитят. Приходите ко мне прямо завтра, и мы все обсудим. А теперь извините – нужно работать.

Наш гость рассы́пался в благодарностях. Он протягивал обе руки. Жером в ответ протянул ему лишь один палец, да и то как-то вяло.

Мы рассчитывали увидеть этого дрожавшего от страха человека в самом скором времени. Тем не менее утром следующего дня он не явился.

Около полудня зазвонил телефон. Жером взял трубку. Он нахмурился, побледнел, а затем коротко бросил: «Уже выезжаю».

– Полетели, Гайяр, мой мальчик! Черт возьми! Кто ж мог подумать?

– Но что случилось, шеф?

– Между Ливри и Вильпаризи разбилась машина. И знаете, кто был за рулем? Кандидье. Похоже, он несся на полной скорости – дорожное покрытие там не ахти, – когда отказала рулевая передача. Он мертв. И кажется, это не просто случайность. Осмотр руля показал, что соединительная рейка была совсем недавно подпилена на три четверти ее толщины… Ах! Мне не следовало скрывать от этого бедняги, что Жюгла сбежал! Я сглупил: решил, что тем самым лишь еще больше его перепугаю. Но черт возьми, откуда мне было знать, что Жюгла заявится в Париж уже через полтора месяца после своего побега! Начальник тюрьмы уверял нас, что он был намерен податься в Бразилию… Ладно, поехали! Теперь нужно его поймать.

Но о том, как Жерому удалось схватить Жюглу, обнаружив на железной рейке следы двух разных напильников и пятно машинного масла, я расскажу вам в другой раз.

1934

Старый пистолет

Это случилось в пятницу 13-го: у меня были все причины это запомнить.

Комиссар Жером и я прибыли на улицу Понтьё, девяносто шесть, спустя десять минут после телефонного звонка господина Фернандеса, примерно в девять тридцать утра. Не успели мы ступить на тротуар, как перед нашим авто остановилось такси, из которого выбрался сам господин Фернандес.

– Так что у вас произошло? – спросил у него Жером.

– Извините, что был столь краток по телефону, – ответил Фернандес. – Но главное было – прибыть сюда как можно скорее.

Он уже подталкивал нас ко входу в здание. Его смуглое лицо выражало беспокойство.

Господин Фернандес не был, в сущности говоря, информатором уголовной полиции, но время от времени мы имели с ним дело. Его можно было считать своеобразным «связным» между нами, с одной стороны, и испанской диаспорой Парижа – с другой. То был славный и великодушный идальго, жаждущий действия и готовый на самопожертвование, прекрасно осведомленный обо всех интересных фактах, связанных с его страной и соотечественниками, которым, как и нам, он оказывал немало услуг.

Его звонок действительно был весьма лаконичным: «Мсье Жером, прошу вас срочно приехать на улицу Понтьё, девяносто шесть. Там я присоединюсь к вам. По данному адресу проживает полковник д’Эруа. Объясню все на месте».

К объяснениям он приступил, пока мы поднимались по лестнице, так как лифта в доме не оказалось. По просьбе Жерома нас сопровождала консьержка.

– Нам на четвертый. Если вкратце, то дело вот в чем, – быстро сказал господин Фернандес. – Д’Эруа – отставной полковник кавалерии. Довольно оригинальный господин. Вдовец, был женат на испанке, дочери маркиза Альмейды. Теперь ничего не делает, кроме того что коллекционирует старинное оружие и иногда рисует для юмористических газет карикатуры, подписанные «Яфет». Лет пятнадцать тому назад состоял в военной свите президента республики. Тогда-то он и познакомился с неким Карлосом Патильядо, в те годы – атташе при испанском посольстве, бретёром и забиякой, который затем ступил на кривую дорожку, став опасным, презренным авантюристом, завсегдатаем мадридских притонов.

Мы прошли площадку второго этажа. Господин Фернандес, шедший первым, продолжал:

– Сейчас этот Карлос – злейший враг мсье д’Эруа. Я это знаю наверняка, хотя никогда и не интересовался истоками этой ненависти. Кажется, там была какая-то история, связанная с женщиной… Как бы то ни было, пару дней тому назад одна сатирическая газетенка, распространяемая по всему миру, опубликовала, за подписью «Яфет», жестокий шарж, в котором любой, кто видел Карлоса, не мог его не узнать.

Мы были уже на третьем.

– Утром мне стало известно, – продолжал господин Фернандес, – что вчера поздно вечером Карлос прибыл в Париж, где его не видели со времен посольства. Сразу же все поняв, я бросился к телефону. Мне ответил сам полковник д’Эруа, голос его звучал на удивление весело.

«Карлос здесь, полковник, – сказал ему я. – Уверен, что он прибыл по вашу душу. Будьте настороже!»

«Полноте! Я его не боюсь, Фернандес: как-никак еще не разучился пользоваться оружием! Он прекрасно фехтует – я тоже, а уж в стрельбе из пистолета, полагаю, я буду даже посильнее его».

«Но, полковник, Карлос давно уже не принадлежит к высшему свету. Теперь это настоящий бандит. Он способен пробраться к вам тайком, а то и вовсе выследить на какой-нибудь темной улочке. Умоляю вас, заприте дверь, а когда будете выходить, смотрите в оба».

«Относительно этого последнего пункта, – ответил он, смеясь, – сегодня вам точно нечего опасаться: выходить я никуда не намерен. По пятницам тринадцатого я выхожу, только если это совершенно необходимо. С годами я, знаете ли, стал суеверным…»

«И все же будьте начеку, мой полковник. И слугам своим скажите…»

«Сегодня я здесь один. Кухарке и камердинеру, которых пригласили на свадьбу, я дал выходной. Займусь стряпней сам. Это дело меня забавляет».

«Никому, кроме меня, не открывайте, – настаивал я. – Я буду у вас часа в два пополудни».

«Буду рад вас видеть, но повторяю: Карлоса я не боюсь. Как вы знаете, я человек крепкий, пусть мне и пошел уже шестой десяток. Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо».

В этот момент я услышал по телефону какой-то невнятный шум, затем – приглушенное восклицание. Я спросил: «Что там у вас, полковник?» Д’Эруа не ответил. На том конце провода царила полная тишина. Повесив трубку, я тут же набрал вас. Случилась беда, мсье Жером, я в этом уверен.

Господин Фернандес уже какое-то время звонил в дверь полковника д’Эруа. Никто не подходил, а отмычки у консьержки с собой не оказалось.

Я приналег на дверь плечом, и створки с треском разошлись в стороны. Мы очутились в галерее. Вдоль стены тянулись витрины, заполненные ружьями, саблями, шпагами, – одна из них была открыта. Ультрасовременная обстановка состояла из стульев и столов, выполненных из никелированных труб. Свет в комнату поступал через полукруглый эркер, у которого, лицом вниз, лежал на полу одетый в домашний халат д’Эруа. Из его спины торчало окровавленное лезвие шпаги. Падая, бедняга потащил за собой и телефонный аппарат. Его правая рука была вытянута вперед, словно для того, чтобы схватить что-то – быть может, пистолет, лежавший на столике-геридоне.

Консьержка вскрикнула. Мы склонились над телом. Полковник еще дышал. Шпага, старинная шпага времен Людовика XIII, вошла ему в грудь по самую гарду. Господин Фернандес тут же вызвал по телефону врача. А мы принялись рассуждать.

Казалось очевидным, что господина д’Эруа, пока он разговаривал с господином Фернандесом, застигло врасплох внезапное появление его врага; что полковник бросился было за пистолетом, но нападавший не дал ему времени завладеть оружием. Вооруженный этой старинной шпагой, убийца яростно проткнул насквозь жертву, которая упала на пол. Затем Карлос, должно быть, спокойно ушел. Консьержка призналась, что не следила за всеми входящими и выходящими.

Жером рассматривал пистолет.

– Полковник, – сказал он, – мог воспользоваться этим оружием лишь как кастетом. Как видите, это старый седельный пистолет, с деревянной рукояткой, и он не заряжен. Но если нападение было внезапным, выбора у полковника не оставалось.

Тем не менее комиссар казался задумчивым, машинально поглаживал скругленную рукоятку и обводил взглядом всю галерею. Вдруг губы его растянулись в улыбке, а на лице на секунду-другую возникло то выражение радости, которое выдает рождение необычной гипотезы.

– А что вы скажете на это? – бросил он мне. – Полковник, откликаясь на звонок господина Фернандеса, идет к телефону со шпагой, которой он только любовался, и сам напарывается на нее при падении, ибо я совершенно не вижу, как этот Карлос мог бы сюда войти.

– Но, шеф, все указывает на то, что господин д’Эруа бросился к пистолету…

– Согласен. Вот только, возможно, он рассматривал пистолет вовсе не как оружие. Возможно, пистолет понадобился ему вовсе не для защиты – я хочу сказать, не для защиты от человеческой агрессии…

От этих необычных слов мне стало как-то не по себе.

– Но тогда от чего? – вопросил господин Фернандес, тараща глаза.

Ответ комиссара был таким:

– Господин д’Эруа сказал вам: «Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо». То была его последняя фраза. А как вы сами говорили, он был человек суеверный. Он опасался пятниц тринадцатого, а значит, никогда в эти дни не проходил под лестницей, избегал стричь ногти, рассыпать соль и так далее и тому подобного. Поэтому когда он сказал безрассудно: «Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо», то тотчас же испытал желание защитить себя от сглаза, постучать как можно скорее по дереву – лучше всего по дереву круглой формы. Но в этом помещении – посмотрите! – все металлическое. Разве что буквально под рукой у полковника – пистолет с закругленной рукоятью. Какая удача! Д’Эруа бросается к нему, натыкается на табурет или же запутывается в складках халата – и падает на шпагу, которую держал острием кверху.

– Великолепный сюжет для детективного романа, – заметил господин Фернандес, качая головой. – Но если полковник умрет от раны, мы так и не узнаем, как все было на самом деле. Думаю, нам следовало бы арестовать Карлоса Патильядо. Мой секретарь Луис должен позвонить мне сюда в том случае, если узнает что-нибудь касающееся его… А вот и звонок… Быть может, это как раз таки Луис…

То действительно был секретарь господина Фернандеса. Он сообщил, что накануне вечером Карлос Патильядо лишь проехал через весь Париж, чтобы в 23 часа сесть на берлинский поезд.

Добавлю, что, к счастью, полковник д’Эруа выжил и в точности подтвердил занятное предположение комиссара Жерома. После этого едва не ставшего для него роковым злоключения он более, чем когда-либо, остерегается пятниц 13-го.

1934

Орудие преступления

В то утро комиссар Жером был крайне рассеянным. Его взгляд то и дело отрывался от досье, страницы которого он листал, и задумчиво проходился по крышам домов, тянувшихся вдоль противоположного берега Сены. В уголовной полиции как раз наступил период скучного затишья.

Наконец Жером решился открыть мне свои мысли.

– Гайяр, мой мальчик, – сказал он мне, – есть нечто такое, что вот уже полдня не дает мне покоя. Возможно, тут и нет ничего криминального, но все это никак не идет у меня из головы… Вчера вечером я ужинал у друзей, в небольшой компании. Моей соседкой за столом была госпожа Лабрель, которой меня только вчера представили. Очаровательная, изысканная молодая женщина в черном платье. Мы мило и непринужденно поболтали о том о сем, и из этого нашего разговора я узнал, что мадам Лабрель – дочь одного из моих лицейских товарищей, Виктора Оверле, умершего (об этом я тоже не знал) около года назад. Тогда, в школьную пору, мы с ним крепко дружили, но затем, как это часто случается, видеться, увы, перестали. Со слов мадам Лабрель я понял, что он вел весьма скромную жизнь, хотя и был богат. Последние годы ему испортила серьезная болезнь сердца. Мадам Лабрель мне сказала, что он умер внезапно, в один из вечеров минувшей зимы, когда сидел в своем кресле и слушал радио.

«Довольно спокойная смерть», – банально заключил я.

«Ах, мсье, – ответила она. – Мой бедный отец вот уже четыре года страдал от мучительного беспокойства. Он не строил никаких иллюзий относительно своего состояния. Он знал, что малейшее потрясение может вызвать у него остановку сердца. Врачи советовали ему избегать любых физических нагрузок и волнения… И однако же, как вы видите, он умер в своем кресле… слушая радио».

Вы и сами, Гайяр, мой мальчик, знаете, что такое профессиональная привычка. Мы, полицейские, любое событие рассматриваем сквозь призму сомнений. Словом, вы улавливаете?.. Я представил себе Виктора Оверле, спокойно сидевшего рядом с приемником, Виктора Оверле, который, по всей логике, должен был умереть от какого-то усилия или пережитой эмоции… Я спрашивал себя: а что, если… Ах, знаете, Гайяр, все это нужно прояснить, пусть даже исключительно из любви к искусству! Не заостряя на этом внимания, я добился от мадам Лабрель кое-каких уточнений. Ее отец умер пятого февраля, примерно в половине десятого вечера. Он жил в доме номер шесть по улице Сены. Во время прослушивания радио его старая служанка заходила несколько раз, как и всегда по вечерам, расставить в буфете тарелки и приборы; она-то и обнаружила хозяина завалившимся на подлокотник кресла, тогда как радио продолжало работать. Вот и все, что я знаю. Неплохо бы разыскать эту старую служанку, – думаю, это будет несложно… Съездите, прошу вас, на улицу Сены и наведите о ней справки у консьержки.

Я тотчас же туда направился и узнал, что бывшая служанка мсье Оверле уехала в Вильжюиф, к своей замужней дочери.

Эпонина Горшон – так ее звали – приняла нас с Жеромом, как это было принято в былые времена, со смиренным почтением. Она не знала, на какую передающую станцию был настроен аппарат мсье Оверле. Она сама его отключила. Она не помнила, что именно звучало в то время, пока она была в комнате (музыка? голос диктора или конферансье?). За неимением лучшего, мы попросили ее рассказать о мсье Оверле. Она перечислила нам все те меры предосторожности, которые принимала для того, чтобы избавлять его от усталости, неожиданных сюрпризов, тревог и так далее.

– Так что, – сказала она, – когда к мсье приходил господин Теодор, я никогда не была уверена на все сто, всегда караулила у двери.

– А кто он – этот господин Теодор? – поинтересовался Жером.

– Как – кто? Сын мсье Оверле! А вы разве не знали?

– Я совсем потерял моего старого друга из виду, – извинился Жером. – Я думал, мадам Лабрель – его единственная дочь.

Эпонина просветила нас на сей счет. Теодор Оверле был неплохим, но не более того, боксером, известным под псевдонимом Тео Федер. Драться на ринге – не преступление, пусть даже эта динамичная карьера и идет вразрез со вкусами отца. К несчастью, Тео давал мсье Оверле и другие поводы для огорчения. Теодор вел разгульную жизнь и изводил отца постоянными требованиями наличных. Тяжело вздохнув, Эпонина сказала:

– Накануне смерти мсье, вечером, он снова явился и закатил ему сцену, как раз в тот час, когда мсье слушал радио. Теодор угрожал добраться любыми средствами до его денег. Мне даже стало страшно. Я вошла и, увидев, что господин Оверле аж весь трясется от возмущения, не постеснялась напомнить его сыну о том, сколь слабое у мсье здоровье. «Вы можете его убить, скотина вы этакая!» – бросила я ему прямо в лицо. Тогда он развернулся и ушел. А господин Оверле повторял беспрестанно: «Все это плохо кончится, Эпонина! Господи, лишь бы он остался честным человеком! Я боюсь… боюсь, как бы он кого-нибудь не ограбил, вот что!»

– И все это происходило четвертого февраля, – отметил Жером. – А скажите, мсье Теодор знал, что его отец слушает радио каждый вечер?

– Разумеется, мсье. Господин Оверле редко выходил из дому, и радио играло в его жизни большую роль.

– Благодарю вас, – сказал комиссар, откланиваясь.

В тот же вечер у нас на руках был список программы передач всех французских станций от 5 февраля – дня, в который мсье Теодор Оверле унаследовал половину отцовского состояния.

С первого взгляда ничто, абсолютно ничто не привлекло наше внимание. Перед нами открывалось бесконечное множество гипотез.

Тем не менее на следующий день Жером, по моей наводке, затребовал у трех различных радиостанций «записи сводок последних известий, передававшихся вечером 5 февраля, а затем помещенных в архивы».

Прочитав одну из таких сводок, присланную агентством «Бриссо», он даже подпрыгнул. Вот она:

«В убийстве графини Гюон, дом которой был ограблен прошлой ночью, – сама графиня, напомним, застала грабителя на месте преступления и была им застрелена в упор – подозревается некий боксёр, хорошо известный в своем кругу».

– Боксер! – вскричал Жером. – Это что еще за блажь? В этом деле никогда и речи не шло о боксере!

Подтянув к себе телефон, он попросил соединить его с агентством «Бриссо».

Спустя час директор агентства сообщил нам, что то была непостижимая оплошность, о которой он прекрасно помнит. Работник, допустивший эту оплошность, получил строгий выговор. Набирая текст на машинке, он по рассеянности напечатал «боксёр» вместо «бонтёр»[134] – слово, которое и фигурировало в изначальной вечерней сводке.

Этого работника звали Шельц. Недавно бедняга умер в больнице от бронхопневмонии. Ни семьи, ни родных у него не было.

– Но как узнать? – пробормотал Жером. – Придется ждать подходящего случая.

Так и текли дни за днями, пока наконец вчера мой шеф с таинственным видом не предложил мне заскочить после работы к нему домой и не провел в весьма впечатляющий кабинет, где он хранил как самые обычные, так и крайне причудливые «орудия преступления». И там, среди револьверов, кинжалов, ножей, кастетов, шприцев, флаконов, веревок, литровых бутылок, камней, полотенец и всего того, что только можно себе представить, он показал мне радиоприемник уже несколько устаревшей модели.

– Я купил его за несколько франков у мадам Лабрель, – произнес он. – Якобы в память о моем лицейском товарище. Но он тут, в этом небольшом музее, очень даже на месте… На днях мне посчастливилось повстречать Теодора Оверле, и я спросил у него с улыбкой: «Вы, случайно, не знали некоего Шельца – он еще работал в агентстве „Бриссо“?» И тогда – а ему известно, кто я такой, – он смутился, смертельно побледнел, и мне даже показалось на миг, что я прочел у него на лбу: «Отцеубийца». Но он быстро взял себя в руки, наградил меня ответной улыбкой и сказал: «Ну да, мы были знакомы, но совсем немного… Жаль его, беднягу». И мы сменили тему разговора, так как ничего другого я сделать не мог.

– А ничего другого тут и не сделаешь, – сказал я вполголоса.

Еще какое-то время я стоял там и словно завороженный глазел на этот миролюбивый радиоприемник, соседствовавший со зловещего вида охотничьим ружьем и устрашающим топором мясника, – радиоприемник, который, однако, так же, как и они, а быть может, даже и более гнусно, убил человека.

1934

Мертвец из Отёя

Машина остановилась, и мы с Жеромом вышли. Была половина двенадцатого утра. Комиссар жандармерии ждал нас у решетки ухоженного сада, окружавшего большой дом, построенный в деревенском нормандском стиле.

– Банальное самоубийство, – сказал комиссар. – Однако же, как и полагается, мы тут ни к чему не прикасались.

Мы находились в самом тихом квартале Отёя. Жером обвел взглядом спокойную улицу, приятный на вид дом и прошел в сад. Последовав за ним, комиссар жандармерии на ходу ввел его в курс дела:

– Речь идет о некоем господне Андре Леэршелье. Сорок лет, рантье, был женат, проживал здесь лет десять. Детей не имел. О его смерти по телефону нам сообщила мадам Леэршелье. Доктор все еще здесь.

Подавленный камердинер открыл нам дверь вестибюля.

– Поднимемся наверх, – продолжал комиссар. – Это на втором этаже.

Ковры приглушали наши шаги. Мы бесшумно вошли в погруженную в тишину комнату покойного. Там находились доктор, служанка и госпожа Леэршелье, которую мы сразу же узнали. Стоявшая в полной прострации на коленях у кровати, она подняла голову и явила нам свое заплаканное лицо. То была миниатюрная блондинка с острыми чертами лица.

Покойный лежал в постели – кровать располагалась посреди комнаты. Грудь чуть приподнята подушками, в виске – небольшое отверстие, правая рука все еще держит револьвер, из которого Леэршелье застрелился. Эта рука покоилась на конверте из белой бумаги, запечатанном красным воском. Раскрытое письмо валялось рядом. Доктор сказал моему шефу:

– Он умер мгновенно. Я ничего не трогал – лишь констатировал смерть.

– Как это произошло, мадам? – мягким голосом спросил Жером.

Госпожа Леэршелье рассказала примерно следующее (я опускаю повторы и все то лишнее, что всегда удлиняет подобного рода изложение, даже когда оно сделано, как было в этом случае, безусловно, чрезвычайно умной и старающейся быть лаконичной особой):

– Последние два дня, страдая гриппом, мой муж не покидал постели. Этим утром, около десяти часов, я, как обычно, спустилась в подвал, где занимались своими делами наши трое слуг. Пока я хлопотала там по хозяйству, почтальон принес со второй утренней почтой одно-единственное письмо, запечатанное красным и адресованное моему мужу. Я взяла это письмо из рук камердинера и сама отнесла моему дорогому больному, ни малейшим образом не интересуясь его содержанием, – лишь машинально взглянула на красную восковую печать. Стоявшие на этой печати инициалы «Р. Л.» не пробудили во мне ни каких-либо воспоминаний, ни любопытства.

С мужем я оставалась лишь несколько секунд – здесь, в этой самой спальне. Мне нужно было кое-что написать, и я удалилась к себе, то есть в соседнюю комнату. Едва я устроилась за столом, как услышала выстрел. Я прибежала и обнаружила то, что вы и сами сейчас можете наблюдать. Меня охватили невыразимые страх и ужас. Я сразу же поняла, что муж мертв. Я позвонила слугам, позвала…

– Госпожа жутко кричала, – со вздохом произнесла горничная. – Кухарка, камердинер и я мигом взлетели по лестнице. Господин уже не дышал, сердце не билось.

– И никто ни к чему тут не прикасался? – спросил Жером.

– Никто и ни к чему, – ответила госпожа Леэршелье в горячке своего потрясения. – Разве что к письму. Не удержавшись, я все же с ним ознакомилась, ведь очевидно, что муж вытащил револьвер из ящика ночного столика и застрелился именно после того, как прочел это письмо. Вы даже представить себе не можете, как оно меня удивило!..

Жером поднял листок, лежавший на желтом стеганом одеяле кровати покойника. Прочел. Мадам Леэршелье тем временем говорила глухим голосом:

– Я не знала о том, что у мужа был роман… И даже теперь я спрашиваю себя, кто эта женщина, так как письмо не подписано… «Прощай навсегда, любовь моя! Нам не следует больше видеться!» И все, ничего более! Почерк мне незнаком… Мсье, это письмо меня буквально убило. Он, мой Андре, – и любил другую!.. Любил так сильно, что застрелился из-за того, что она порвала с ним!..

Жером размышлял. Он стоял у изголовья кровати, глядя на покойного. Затем наклонился, чтобы рассмотреть поближе все это целое, образованное конвертом, револьвером и сжимавшей оружие бледной рукой.

– Может кто-нибудь мне гарантировать, – сказал он, – что эту руку не перемещали?

– Уж я точно этого не делал, – ответил доктор.

– И я тоже, – пробормотала госпожа Леэршелье, определенно озадаченная вопросом.

– Никто к ней не прикасался, – заявила служанка в ответ на вопрошающий взгляд Жерома.

– Словом, – проговорил он, обращаясь к врачу, – она так, как сейчас, лежит после выстрела? Как думаете, доктор?

– Да. Судя по расположению тела, именно так она и должна была упасть. Да и потом, госпожа Леэршелье вбежала в комнату сразу же после выстрела и обнаружила неподвижное тело, не так ли, мадам?

Жером резким взмахом руки положил конец всяческим отступлениям от темы:

– Как по-вашему, доктор, сколько времени понадобилось этой мертвой руке, чтобы упасть на это одеяло, на этот конверт, после того как она спустила курок?

– Одна, максимум две секунды… Гораздо меньше, разумеется, чем ушло бы у мадам на то, чтобы добежать до двери…

Мой шеф снова прервал его – на сей раз еще более нетерпеливым жестом.

– Все это было бы замечательно, – сказал он, – если бы я был уверен, что господин Леэршелье покончил с собой.

– Полноте! – воскликнула госпожа Леэршелье. – Но как вы тогда объясните эту смерть, если ее так просто, так логично отнести на счет получения данного письма? Несчастным случаем? Это невероятно, бессмысленно. Преступлением? Я могу поклясться, что, кроме мужа и меня самой, на этом этаже никого не было.

Тогда Жером сказал нам:

– Извольте все констатировать и отметить положение револьвера на конверте. Дуло лежит на восковой печати, перекрывая ее, не так ли? Теперь я убираю револьвер и беру конверт. Можете сами убедиться: печать не повреждена.

– О! – возразил доктор. – После относительно мягкого удара воск мог даже не потрескаться…

Жером, не слушая его, открыл окно и, к нашему глубочайшему изумлению, выстрелил в направлении лужайки. Но, сделав это, он тут же положил дуло револьвера на красную печать. Нагревшаяся вследствие сгорания пороха сталь слегка растопила воск, и на нем остался отпечаток дула.

– Вот и все, что требовалось доказать, – заключил комиссар Жером. – Когда револьвер положили на конверт, он был уже не достаточно теплым для того, чтобы хоть немного растопить печать. Выходит, его туда положила вовсе не упавшая рука покойного. Стало быть, это сделала другая рука – рука человека, заинтересованного во всей этой мизансцене. Какой именно мизансцене? Инсценировке самоубийства, которую мы с вами сейчас наблюдаем. Несчастным случаем это быть не могло – значит мы имеем дело с преступлением. Кто его совершил? Единственный человек, присутствовавший на этаже и не являвшийся при этом самим господином Леэршелье.

Бледная как смерть, мадам Леэршелье дрожала всем телом.

– Полагаю, – продолжал Жером, – ваш муж даже не распечатывал этого письма – письма, которое, вероятно, вы кого-то попросили написать и отправить таким образом, чтобы оно пришло со второй почтой, в тот час, когда, как обычно, ваши слуги заняты своими делами в подвале. Ваш план был хитроумным, но не до конца продуманным. Впрочем, вам не следует сожалеть о своей легкомысленности. В конце концов мы бы все равно нашли автора этого таинственного послания. Думаю, моя небольшая презентация избавила вас от долгих и мучительных допросов и лишь ускорила час правосудия.

1934

Призрачный запах

Впервые этот странный запах Матиас Шторк уловил в один из чудесных майских вечеров 1933-го.

Матиас Шторк безмятежно жил в Монако вот уже два года. Он снимал небольшую квартиру в одном из домов Кондамина[135] – на самом верху, на вершине скалы. Два его окна выходили на одну из тех узких улочек, что ведут к площади Княжества, но два других смотрели на искрящееся вдали, в живописном обрамлении балконов и пальм, синее море.

Да, вот уже два года Матиас Шторк вел восхитительно спокойную, размеренную и уютную жизнь – жизнь зажиточного и отошедшего от дел мещанина. Дважды в день, часа в три пополудни и вечером, он спускался со скалы по пышным аллеям, брал машину и ехал в Монте-Карло. Он играл. То была его страсть. Он играл… благоразумно, в твердо установленное время, как служащий выполняет свою работу. Он пунктуально приезжал в казино, садился за стол рулетки, выигрывал или проигрывал, неизменно повышая ставки, а затем уходил, довольный или недовольный… чтобы вскоре начать все сначала.

Странная жизнь, о которой, несмотря ни на что, мечтает столько людей во всем мире! Но у нас речь пойдет о запахе, и ни о чем более.

Итак, как-то вечером, часов в шесть, Матиас Шторк вернулся домой вместе со своим соседом по лестничной площадке, неким Рене Жибером. Этот молодой человек имел те же привычки, что и Шторк, так что, познакомившись у рулетки и осознав общность вкусов, два игрока подружились и теперь вместе ужинали в каком-то крошечном ресторане крошечной столицы.

Матиас Шторк в тот день был доволен судьбой: ему улыбнулась удача. Открыв одно из выходивших на море окон, он облокотился на подоконник и теперь смотрел вдаль, на тот уголок бескрайнего пространства, что виднелся в просвете между строениями и деревьями.

Внезапно он нахмурился, сделал глубокий вдох, повернулся и окинул взглядом комнату, словно ожидая вдруг увидеть там что-то или кого-то.

Он снова принюхался, пошмыгал носом…

– И что это может быть? – пробормотал он сквозь зубы.

Он провел рукой по лицу, растерянно огляделся. Но запах исчез.

Очень едкий, очень неприятный запах.

«Вот же вбил себе в голову!.. – подумал Матиас. – Уже запахи чудятся! Это ж надо быть таким идиотом!..»

Тем не менее он сел и до самого ужина о чем-то размышлял.

Во время трапезы Рене Жибер заметил его озабоченный вид.

– Что с вами? – спросил он. – Не сочтите меня бестактным…

– Спасибо, я в полном порядке, – ответил Матиас.

Но спустя минуту-другую сказал:

– Вы никогда не слышали об обонятельных галлюцинациях?

– О чем о чем? – переспросил Жибер.

– Ну… иногда ведь бывает, не правда ли, что людям кажется… будто они чувствуют тот или иной запах. А ничего нет – совсем ничего.

– А! Вот оно что! – сказал Рене Жибер. – И с вами тоже такое случилось?

Матиас Шторк покраснел:

– Я не говорил, что это случилось со мной.

На этом все и закончилось – в тот раз.

Но через день запах вернулся. И потом опять возвращался, временами: порой он висел в воздухе несколько минут, порой исчезал почти тотчас же. Матиас теперь поджидал его появления с тревогой и, когда чувствовал запах, принюхивался к нему так, словно он, этот запах, являлся предвестником чего-то нехорошего.

Все такой же резкий. Едкий. Раздражающий.

Как-то утром, когда запах царил в квартире, Матиас, немного поколебавшись, все же решился – стремительно сбежал по лестнице и попросил хозяйку меблированных комнат мадам Костелли подняться на минутку к нему.

Запах все еще витал в воздухе.

– Чем это пахнет? – поинтересовался Матиас.

– Даже не знаю, мсье Шторк, – ответила мадам Костелли, поморщившись. – Но, так или иначе, пахнет весьма дурно.

– Вы когда-нибудь путешествовали? – неожиданно спросил он.

– О! Я вообще ни разу не покидала Монако, мсье Шторк.

– Ну, главное – запах вы чувствуете. Именно это мне и требовалось выяснить. Значит, это не галлюцинация. Так-то гораздо лучше!

– А уже ничем и не пахнет, – заметила хозяйка квартиры.

– Ба! Я все же найду причину этого феномена… Пока же – большое спасибо, мадам Костелли. Вы очень любезны.

Но спустя неделю Рене Жиберу, когда они были в ресторане, пришла в голову глупая мысль перевести разговор на призраков и различные явления обитателей потустороннего мира. Матиас Шторк выслушал его без единого слова, бледный и казавшийся более рассеянным, чем следовало бы.

– Вы сами-то откуда будете? – спросил вдруг Шторк.

– Из Эны. А почему вы спрашиваете?

– Ха! Из Эны. А вы жили когда-нибудь в деревне?

– Ну разумеется! В детстве проводил там каникулы. Но к чему все эти…

– Да так… чтобы поддержать разговор.

– Да вам просто не нравятся истории о призраках! – сказал Рене Жибер, рассмеявшись наиглупейшим, на взгляд Матиаса, образом.

Прошло еще сколько-то дней, и вот наконец настало двадцатое июня.

В этот день, двадцатого июня, Матиас Шторк проснулся ни свет ни заря. Дерганый, мрачный, он расхаживал взад и вперед по квартире, выкуривая одну сигару за другой, и зажег несколько ароматических свечей, от которых исходил сильный запах. Стрелки настенных часов неумолимо бежали вперед от горячего дуновения времени.

– Выйти? – пробормотал Матиас. – Нет, я хочу… хочу узнать.

Пробило одиннадцать. Он вздрогнул и начал втягивать в себя воздух.

Почти тотчас же распространился запах, перебивая терпкость табака и сладковатый аромат восточных благовоний.

Подойдя к открытому окну, Матиас перегнулся через подоконник в сторону окна соседа и хриплым голосом позвал:

– Мсье Жибер, вы не заглянете ко мне на минутку?

– Сей момент, – ответил Жибер, удивленный и встревоженный.

Он вошел с вопрошающей миной.

– Вы не скажете мне, что это за запах? – спросил Матиас.

– Черт возьми! Конечно скажу: это запах мякоти свеклы.

– Ну да, точно, – прошептал Матиас.

Он рассмеялся, но смех его тут же угас, и он опустился, буквально упал на стул – оторопевший, мертвенно-бледный.

Рене Жибер положил руку ему на плечо.

– Тот самый запах, который стоял двадцатого июня тысяча девятьсот тридцать первого года в одиннадцать утра, – сурово произнес он. – В эту минуту, ровно два года тому назад, ты совершил свое преступление.

Обезумев от ужаса, Матиас дернулся, попытался вскочить, но на его руках уже защелкнулись наручники. Он молча опустил голову.

– Тебя выдал твой страх, приятель. Меня зовут не Жибер, а Жером – инспектор Жером, по совместительству немного химик. Я даже не сомневался, что ты попадешься, когда проделал в стене небольшие дырочки и изредка посылал тебе, через трубочку, клубы дыма собственного, так сказать, изготовления. Когда ты убил, чтобы затем обокрасть, человека, столь любезно позволявшего тебе посещать свой сахарный заводик, в цеху как раз закисала мякоть свеклы. Ты не мог забыть затхлый запах, исходивший от резервуаров со свекольной пульпой, – этим-то я и воспользовался, чтобы тебя поймать. Давай складывай чемодан – и в дорогу!

1934

Тридцать лет спустя

В мае 1928 года окружной инспектор Жером был вызван в N, важный город восточной части страны, для помощи в расследовании убийства, о котором речи здесь не пойдет. Как обычно, инспектор взял меня с собой, и так уж вышло, что по этому случаю я имел честь быть приглашенным вместе с ним на обед к господину Жану Жаку Вантюрелю, адвокату по гражданским делам.

Господин Жан Жак Вантюрель знал репутацию, к слову – вполне оправданную, моего шефа. В ходе разговора в приемной городского суда он внезапно спросил у Жерома:

– Вы, должно быть, слышали о смерти моего дяди Феликса Вантюреля, который являлся еще и моим предшественником в этой должности? Это случилось в далеком тысяча восемьсот девяносто восьмом году…

– Да, – ответил комиссар. – Феликс Вантюрель был убит ночью, когда работал в своем кабинете. Окна и двери были закрыты, так что как убийца вошел, как вышел, кем, в конце концов, он был – выяснить так и не удалось. Тридцать лет тому назад, мой дорогой мэтр, я и предполагать не мог, что буду работать в полиции, но дело было столь громкое, что впоследствии я ознакомился с его материалами – так сказать, для самообразования. Как-никак оно принадлежит истории.

– Вы составили какое-нибудь собственное мнение?

– Мне помнится, что у меня было несколько гипотез, но ни на одной из них я не остановился: это прекращенное дело представляло для меня лишь теоретический и ретроспективный интерес, так как я мог делать выводы, лишь исходя из рапортов и протоколов.

– А вы не могли бы приехать ко мне домой? Я покажу вам, где это случилось. Позвольте пригласить вас и вашего секретаря на обед.

Разумеется, мы согласились.

Оба окна столовой господина Вантюреля выходили в сад. Когда мы вошли, эти окна оказались слева от нас. Перед нами была большая стена, покрытая чудесными деревянными панелями XVIII века и снабженная двумя встроенными двустворчатыми шкафами, расположенными по обе стороны от камина времен Людовика XVI со старинным зеркалом и трюмо. Справа – снова панели, затем – небольшая дверь. Роскошный стол, освещаемый восхитительной люстрой из чеканной меди, был накрыт на троих. Господин Вантюрель был вдовцом и жил один.

Столовую я описал лишь потому, что именно этот зал некогда был кабинетом покойного господина Феликса Вантюреля, встретившего в нем свой конец. Его племянник и преемник сообщил нам это, пока мы разворачивали салфетки.

– Моя дорогая жена и я, – сказал он, – полностью изменили обычаи этого старого дома. Прежде, во времена моего дяди, эта дверь соединялась с вестибюлем, который стал кухней, а большая двустворчатая открывалась в библиотеку, которая теперь расположена в другом крыле здания.

– И разумеется, – промолвил Жером, – здесь не осталось ничего из обстановки тысяча восемьсот девяносто восьмого года?

– Из мебели – нет. Но обе эти двери, оба окна и тридцать лет тому назад были такими, какими вы видите их сейчас (их лишь выкрасили в другой цвет, вот и все), и это самое важное для того, кто хочет раскрыть убийство моего дяди, поскольку главный вопрос: как убийца вошел и вышел?

Моя тетушка спала в комнате, которая соседствует с той, что находится прямо над этим залом. Она читала в постели, когда около полуночи услышала два выстрела подряд, донесшихся из кабинета дяди. Она поспешно спустилась. Но дядя имел привычку запирать дверь, когда работал ночью. Обе двери не поддались, пришлось их выбить. В каждой с той стороны торчал ключ, – стало быть, они были заперты изнутри, как и предполагалось. Что касается окон, то они тоже были закрыты – плотно закрыты, а ставни задвинуты на засов. Камин? Тогда он был заделан листовым железом поперек трубы изразцовой печи, да и потом, он был столь узким, что через него не пролез бы даже ребенок. Шкафы? Завалены папками. Стены? Толстые, непроницаемые, сверху донизу закрытые в те годы полками, сплошь заставленными картонными коробками и архивными документами. Словом, эта комната представляла собой настоящий запечатанный сосуд. И тем не менее мой сидевший за столом дядя от кого-то получил в лоб пулю, которую обнаружили при вскрытии.

– Одну-единственную, – сказал Жером, призвав на помощь свои воспоминания. – Однако же ваша тетя слышала два выстрела.

– Да, но затем, собравшись с мыслями, она признала, что второй, возможно менее громкий, чем первый, мог быть своего рода эхом этого первого или же звуком хлопнувшей двери. Но проведенный эксперимент свел на нет предположение об эхе, и было неясно, как одна из дверей могла хлопнуть, если обе были заперты на ключ.

– Стреляли практически в упор, не так ли? – спросил Жером. – Что до самого орудия убийства, то преступник унес его с собой во время своего… дьявольского исчезновения?

– Так точно. В отсутствие конкретных улик следствие, вынужденное работать в области логики и психологии, задалось вопросом, кому была выгодна смерть моего дяди. Рассматривалась даже версия самоубийства. Но он был человек сдержанный, простой и справедливый и не имел врагов; ничто не было украдено; самым ценным, что осталось после смерти моего дяди, были его труды; никто впоследствии не заявлял своих прав на наследство. Выходило так, что раз уж убийца не мог ни войти, ни выйти, то никакого убийцы и не было, но так как орудие, причинившее мгновенную смерть, исчезло, то и о суициде говорить было нелепо.

– У вашего дяди не было никаких личных проблем? – спросил Жером, дождавшись, пока прислуживавший за обедом слуга отойдет.

– Ни малейших. На моей свадьбе, которая состоялась немногим ранее, он был одним из самых веселых гостей. Я женился на своей кузине.

– На его дочери?

– Нет. На дочери тети от ее первого брака.

– Вы говорите: «…был одним из самых веселых». И однако же, вы только что описывали его как человека сдержанного.

– Да, это так. Но в тот день он был очень весел. На дознании об этом многие упоминали.

– Этого я не забыл, – сказал Жером.

– Ах! Так вы тоже… – пробормотал господин Вантюрель, бледнея. – Вы тоже… Но тогда… раз уж самоубийство невозможно…

– Полагаю, – заметил Жером, – покойный господин Феликс Вантюрель умел обращаться с молотком, плоскогубцами и отверткой, когда ему доводилось иметь с ними дело…

– Разумеется.

– У него был револьвер?

– Тот единственный, который у него был, он потерял.

– Когда?

– Не знаю. Он сказал мне об этом в день свадьбы, в самом начале.

– Какой калибр?

– Это так и не удалось выяснить. Он и сам, полагаю, этого не знал.

– Вы говорили, что в тысяча восемьсот девяносто восьмом году эту стену до самого потолка закрывали полки. Как ваш дядя добирался до самых верхних?

– Он пользовался небольшой библиотечной лестницей на колесиках.

– Люстры тогда тут не было?

– Нет. Только переносная электрическая лампа, стоявшая на письменном столе.

– И этот письменный стол располагался на том же месте, что и обеденный стол, за которым мы сейчас находимся?

– Да, на том же самом. А я сейчас сижу там, где сидел мой дядя.

– Эта люстра очень тяжелая, – задумчиво произнес Жером. – Он предвидел ее появление. Неплохо потрудился, раз уж она так хорошо держится…

Вернулся слуга. Я и господин Вантюрель, затаив дыхание, смотрели на комиссара с мольбой во взгляде, но тот дождался, пока слуга уйдет, и лишь затем, указав на центр розетки, образовывавшей подвеску с большим крюком, на котором висела люстра, сказал:

– Револьвер там, наверху. Благодаря системе пружин или резинок револьвер подняло туда вместе с отстегнутой подвеской, которую сила отдачи «вернула» наверх, на ее крючки, с тех пор недоступные. Именно этот звук удара госпожа Вантюрель и приняла за второй выстрел.

На следующий день, вскрыв пол верхней комнаты, мы обнаружили револьвер господина Феликса Вантюреля, лежавший в центре розетки и прикрепленный к толстым резинкам, которые от времени уже начали усыхать.

Эта комната была спальней нашего хозяина. На стене в ней висел портрет очаровательной женщины, которую он потерял в молодости. Ее красивые большие глаза, казалось, согласились с Жеромом, когда господин Жан Жак Вантюрель, выглядевший совершенно растерянным, спросил, что ему теперь следует сделать в плане уведомления органов правосудия, а мой шеф твердо ответил:

– То же, что сделаю и я сам. Ничего.

1934

Нежданный фотограф

Далеко дело не зашло, однако в какой-то момент мне показалось, что одна моя знакомая девушка обладает всеми качествами, необходимыми для того, чтобы составить счастье мужчины вроде меня. Я тут же поспешил спросить у моего шефа, окружного комиссара Жерома, что он думает о женитьбе в целом и в частности – с позиции сыщика.

Он не стал ходить вокруг да около и заявил мне, что, на его взгляд, полицейскому жениться не следует.

Приведенный в замешательство его ответом – я-то надеялся услышать совсем другой, – я попросил его объяснить такую позицию. Но по моему расстроенному виду, по выступившему на моих щеках румянцу он, видимо, понял, что мой вопрос был вызван личными мотивами, и заметно смутился.

– Видите ли, – пробормотал он, опустив взор, дабы скрыть свое замешательство, – наша профессия столь опасна…

– Хм! Полагаю, патрон, вы пытаетесь утаить свою мысль…

– Я вас уверяю, мой дорогой Гайяр…

– Лучше скажите, я вас умоляю, почему вы так и остались холостяком? Неужели для того, чтобы применить на практике только что заявленный вами принцип?

– Хе! – произнес Жером с довольно странной ухмылкой. – Понимаете ли, когда-то я был женат…

И, уступая моим просьбам, комиссар рассказал мне следующую историю.

– То была неожиданная партия. Ее звали Жаклин. Впрочем, ее и сейчас так зовут, здоровье ее сопоставимо с ее красотой, и, если память меня не подводит, сейчас ей должно быть года тридцать три, не больше.

Обо мне много писали в газетах – относительно одного происшествия на улице Сервандони, – и эта девушка, ужасно романтичная, вбила себе в голову, что ей непременно нужно со мной познакомиться… Представьте себе дитя, чрезвычайно избалованное слишком добрым отцом, который ни в чем не отказывал дочери. Она поклялась, что выйдет за меня, и, право сказать, я был не против, так как полагал, что она очаровательна и что в ее прихотях, в общем-то, нет ничего неприятного. О, я, конечно же, говорил себе, что Жаклин взбалмошна, высокомерна, до наглости дерзка и так далее и тому подобное, что мне нужна не такая спутница жизни. Но повторюсь, она мне нравилась. И потом, как знать, что бы случилось, если бы ее «герой» отказал ей? Возможно, все закончилось бы самым трагичным образом. Я не хвалюсь, я говорю сейчас как хроникер – объективно.

Так или иначе, в первые месяцы нашего брака я не мог нарадоваться на свою судьбу. Изначальная экзальтация Жаклин очень быстро сменилась мягкой нежностью, которая нравилась мне гораздо больше. Моя жена была спокойной, уравновешенной, любезной. Я жалел лишь об одном: что ее образ жизни и мои должностные обязанности позволяют нам слишком редко быть вместе. Она ничего не изменила в своих светских и спортивных привычках. Что касается меня, то, страстно увлеченный работой, я жил известной вам бурной жизнью, которая в то время так некстати предполагала целую серию зарубежных поездок.

Вскоре после женитьбы, в августе, мне предстояло уехать по делу о международной контрабанде в Соединенные Штаты, где, по всем подсчетам, я должен был провести как минимум три недели и столкнуться с крайне опасными бутлегерами[136] и гангстерами. Я никогда не брал жену в свои поездки, но из всех командировок, в коих мне довелось побывать со дня нашей свадьбы, эта была бы последней, в которую я согласился бы ее взять.

Как-нибудь я расскажу вам о том, чем я там занимался, – оно того стоит. Но сегодня ограничимся тем, что имеет отношение к тогдашней мадам Жером.

Мы условились, что в мое отсутствие Жаклин проведет сезон на берегу моря близ Руайяна, в Сен-Ком-ле-Бэн, на небольшом уединенном пляже. Я взял на сутки отгул, чтобы помочь ей устроиться на очаровательной вилле, а затем со спокойной душой отправился в Нью-Йорк.

В Америке я получил от Жаклин столько писем, сколько и рассчитывал получить, и, в свою очередь, сам часто писал ей, несмотря на суматоху. Мне повезло «закрыть» дело самым успешным образом, после чего – прошло ровно пять недель со дня моего отбытия – я отплыл обратно во Францию с намерением как можно скорее рвануть в Сен-Ком.

Но что стало для меня восхитительным сюрпризом – Жаклин ждала меня на набережной Гавра. Покинув свой небольшой курорт (и уже не помышляя туда вернуться), она прилетела в Париж, как только узнала о моем прибытии, и, сгорая от нетерпения снова увидеть своего супруга, знаменитого сыщика, о «подвигах» которого трубила вся французская пресса, явилась встречать меня в Гавр. В поезде, унесшем нас обоих в Париж, я, как говорится, буквально пожирал Жаклин глазами. Никогда еще я не находил ее такой соблазнительной, такой счастливой, такой нежной! Она изрядно загорела под палящим солнцем Сен-Кома и теперь выглядела, словно какая-нибудь мулатка с Мартиники. Ах! Эти белокурые волосы на фоне смуглой кожи!.. Вы представить себе не можете, Гайяр, какая это была красота!.. К тому же она немного похудела – весьма кстати. Она гоняла свое обручальное кольцо взад и вперед по всему пальцу, глядя на меня бесконечно невинными голубыми глазами. А я был так смущен, что не мог вымолвить и слова…

Наконец я изрек что-то вроде:

«Вижу, Лин, вы принимали солнечные ванны!»

Она протянула ко мне свои загоревшие руки. И тут я сказал, уже совершенно иным тоном:

«Жаклин, малышка, где вы проводили время в мое отсутствие?»

Она громко рассмеялась:

«Как – где? В Сен-Коме, конечно же!»

«Я так не думаю, Жаклин. Потому что в Сен-Коме вы могли быть лишь моей женой, лишь мадам Жером».

«И что?»

«А то, что вы, несомненно, встречались с кем-то, перед кем хотели выглядеть женщиной, свободной от каких-либо уз, – встречались с мужчиной, либо слишком совестливым, либо слишком щепетильным, с мужчиной, который запрещает себе пользоваться тем, что принадлежит другому».

«Вы сошли с ума!»

«Ничуть. Но вот вы, Жаклин, насколько я вижу, никогда не сделаетесь благоразумной женщиной – так и останетесь романтичной и авантюрной натурой!»

Тут она решила рассердиться, возмутиться, но уже больше не пытаясь, однако, обороняться.

«Это постыдно! Вы приставили ко мне ваших ищеек!.. Ненавижу… я вас ненавижу!..»

«Жаклин, – печально сказал я, – даю вам слово, что за вами никто не следил».

«Лгун! Лгун! Как бы тогда вы узнали?»

«Я никогда не лгу, – продолжал я. – Просто есть мелочи, которые сами по себе много скажут тому, кто умеет их замечать. Жаклин, еще недавно вы не снимали кольцо ни под каким предлогом, но его не было на вашем пальце на том пляже – и это уж точно было не в Сен-Коме, – где вы принимали солнечные ванны в компании порядочного мужчины – или же труса, – который, должно быть, даже и не подозревает о моем существовании».

«Я никогда не снимала кольцо!»

«Расскажите это кому-нибудь другому, девочка моя! Посмотрите на мою руку. Посмотрите на мое кольцо. Вот я действительно не снимал его ни днем ни ночью, как это и полагается; и я тоже, как и вы, загорел, хотя и приобрел этот загар, отнюдь не валяясь на песочке у моря, уж будьте уверены! А сейчас я сниму кольцо. Что вы видите? Вы видите, что оно оставило вокруг моего безымянного пальца бледную полоску. Вы видите, что солнце сфотографировало – вот подходящее слово! – это кольцо на основной фаланге моего пальца, видите, что она сохраняет его надежный отпечаток, его точное изображение. А что мы видим на вашем пальце? Ничего. Вывод: вам не следовало выходить замуж за полицейского. И мы исправим эту ошибку, не так ли?»

Вскоре, мой дорогой Гайяр, я развелся.

– Теперь, – сказал я шефу, – мне понятно, почему вы так относитесь к браку полицейских. Но, уж простите, не все женщины такие, как ваша Жаклин.

– О! Ну разумеется! Разумеется! – живо воскликнул Жером, стараясь, чтобы это прозвучало как можно вежливее.

Даже не знаю, повлияло ли на мое решение воспоминание об этом разговоре, но, как я уже сказал вначале, мои матримониальные планы продолжения не имели.

1934

На пороге смерти

Обстоятельства личного характера вынудили меня выбрать в тот год для спокойного отдыха одну небольшую деревушку, затерянную в самом сердце гористой местности. Я прибыл туда погожим утром, со швейцарским рюкзаком за спиной и моим этюдником. На пороге симпатичного домика я заметил что-то вязавшую женщину. Я сказал ей, что вот уже несколько дней брожу по этому краю в поисках тихого местечка вроде этого, и спросил, не знает ли она: может, кто-то в деревне согласится приютить меня примерно на месяц?

Пока я говорил, эта женщина не сводила с меня изучающего взгляда. Вероятно, я произвел на нее хорошее впечатление, так как она сказала, что если я желаю поселиться под ее крышей, то она охотно возьмет меня на пансион.

– Если, конечно, вы не очень привередливы в еде, потому что, знаете ли, я не слишком искусная повариха!

Мы быстро сговорились. Так я стал постояльцем мадам Анблен. Ее муж погиб на войне, и теперь она в основном занималась садом и огородом.

Комната, в которой мне предстояло поселиться, оказалась весьма уютной. Проведя меня в нее, мадам Анблен сдержанным тоном сказала:

– Это была комната моей дочери.

Тогда я воздержался от расспросов, но спустя несколько дней мадам Анблен, подав мне вкуснейшее рагу (ибо, что бы она сама ни утверждала, готовила она отменно), призналась, что ее дочь Мари Жанна умерла двумя годами ранее. Ее нашли повешенной на дереве в лесу.

Рассказывая мне об этих трагических часах, мадам Анблен плакала. Тем не менее я понял, что, делясь со мной своим горем, она находит облегчение и что мое участие приносит ей пользу. Позднее, когда мне стало ясно, что соседям мадам Анблен душу не изливает, я понял это еще лучше. В этой деревушке всего-то было пять домишек, стоявшие один за другим. Жители были грубоватые, примитивные. Моя хозяйка – простая крестьянка – предпочитала хранить свои воспоминания, сожаления и печали при себе. И напротив, со мной эта славная женщина, похоже, даже рада была побеседовать о своем трауре по мужу, убитому под Верденом, и о той прелестной, веселой и приветливой девушке, чье неожиданное самоубийство стало для нее сокрушительным ударом, от которого она уже не чувствовала в себе сил оправиться.

– Как это объяснить, мсье Дарже? Чтобы в девятнадцать лет пойти в лес и повеситься, когда у тебя нет на это ни малейшей причины!

Я заметил, что у нее могла быть какая-то сердечная тайна, но мадам Анблен, не осмеливаясь противоречить «образованному человеку», покачала головой и словно замерла с отупевшим видом на краю той пропасти, глубину которой я попытался ей показать.

Мы беседовали лишь во время моих трапез, когда она накрывала стол в моей комнате, прежде чем пойти к себе. В остальное время я бродил там и сям, рисуя пейзажи, либо предавался долгим сиестам, разлегшись на траве, либо – гораздо реже – общался с сельскими жителями. Они говорили на занятном наречии, к тому же обладали необычным складом ума, полным здравомыслия и наивного лукавства. Помимо многочисленных семейств Состелье, Борже и Фроманто, тут, в отдельной хижине, жил еще некто Реюник, болтливый и хвастливый старик лет шестидесяти, который очаровал бы Бальзака и разговоры с которым были настоящей усладой для горожанина вроде меня. Послушать его, так папаша Реюник все умел, все знал и не переставая разглагольствовал, чтобы убедить вас в этом, причем пересыпа́л свои красноречивые россказни грубоватыми шутками и потрясающими остротами. С ним редко кому удавалось вставить даже словечко, но его монолог был столь живописным, что жаловаться никто и не думал.

Я провел там на отдыхе уже две недели, когда почтальон – должно быть, проклинавший меня за то, что ему пришлось добираться в такую даль, – принес мне письмо. Я завтракал.

– Хорошие новости, мсье Дарже, – сказала мне госпожа Анблен. – Вижу это по вашему лицу!

– Да, вы правы, мадам Анблен. Я написал одному моему другу, доктору Морэ, что отдыхаю здесь. И знаете что? Он тоже приедет, чтобы провести со мной последние две недели моего отпуска. Он – ученый, восхитительный человек, гораздо старше меня, но я люблю его как брата.

– Это прекрасно, но где мы его поселим?

Действительно, это была проблема. Впрочем, она счастливо разрешилась. Сошлись на том, что я оставлю свою комнату Морэ, а мадам Анблен установит для меня в кладовой брезентовую складную кровать, которую позаимствует у соседей, Состелье.

Через день Морэ был гостеприимно встречен жителями деревушки. Будучи моим другом, он заранее пользовался той же симпатией, с которой тут относились ко мне. Впрочем, этот высокий красивый мужчина с уже седыми висками всегда внушал доверие и даже почтение, чем я похвастаться не мог.

Я познакомил Морэ с этим утопающим в зелени уголком земли, и он пришел от него в полный восторг. Показал я ему и свои акварели – они вызвали у него куда меньше энтузиазма. Вечером я отвел его к Реюнику – еще одной достопримечательности этого места. Старик встретил нас шумно, с самой лестной фамильярностью.

Но так уж вышло, что Морэ, подойдя к печи, на которой потрескивало грибное фрикасе, заметил:

– Право же, милейший мсье Реюник, вы же не собираетесь есть эти грибы, полагаю?

– Почему бы и нет, господин доктор?

– Не все из них съедобны! Смотрите: вот этот и вот этот…

– Не все из них съедобны! Ха! Позвольте мне с вами не согласиться, мсье доктор! – воскликнул Реюник с широкой улыбкой. – Уж грибы-то я знаю! Эти вы можете есть абсолютно спокойно. Ручаюсь: плохо вам от них не будет!

– Ну уж нет, я-то их есть определенно не стану! – сказал Морэ.

В хижине было уже довольно темно. Мой друг взял сковороду и направился к окну, чтобы получше рассмотреть грибы, в то время как Реюник с силой тыкал мне локтем в бок и подмигивал с видом не слишком-то почтительным по отношению к Морэ.

– Нет, определенно не стану! – повторил тот.

И знаете что: через два часа, когда мы уже готовились отойти ко сну, перед нами возник Реюник – пошатывающийся, цепляющийся за наличник, мертвенно-бледный, весь в поту, согнувшийся чуть ли не вдвое от боли. Он прохрипел:

– Господин доктор… Скорее, скорее!.. Я отравился… Грибы… Вы были правы… А-а-а-а-а-а!..

Мы уложили его на кровать. Он продолжал стонать. Морэ вытащил из своего несессера какое-то лекарство и дал ему выпить. Боль временно стихла, но вскоре вернулась – еще более острая.

В комнате уже толпилось все взрослое население деревушки.

– Повезло еще, что среди нас есть доктор! – пробормотала мадам Фроманто.

Морэ сжал губы и, подойдя к нам, прошептал:

– Ему не выкарабкаться. Что он за человек? Следует ли мне сообщить ему это?

– Насколько я знаю Реюника, – заметил я, – уж лучше сказать ему правду.

Морэ так и сделал:

– Мсье Реюник, ваше состояние безнадежно. Но может, вы хотите сделать какие-то распоряжения, выразить свою последнюю волю…

Тут уже Реюник пришел в неописуемый ужас, принялся умолять Морэ спасти его. И вдруг, при мысли о смерти и загробном мире, он простонал сквозь ужасные рыдания:

– Я хочу признаться! Да, признаться! Слушайте все! Это я убил Мари Жанну Анблен! Простите, мадам Анблен, простите меня все!..

Морэ, державший его за запястье, извлек из кармана некую металлическую штуковину, вероятно какой-то медицинский прибор…

То оказались наручники, которые с клацаньем защелкнулись на запястьях умирающего!

– Успокойтесь, Реюник! Вы умрете не сегодня, но позднее – и не так. Вы не отравились. Два часа тому назад у вас в доме, стоя у окна, я просто-напросто подсыпал к вашим чудесным грибам парочку щепоток кое-какого порошка – эффект от него неприятный, но сам он абсолютно безобидный.

Видите ли, мы – мсье Дарже и я – прекрасно понимали, что вы признаетесь в убийстве, когда решите, что стои́те на пороге смерти. И когда мой секретарь в письме сообщил мне, что вы часто едите грибы, я тут же и приехал, уже зная, что мне захватить с собой.

В силу профессии, Реюник, мы стали неплохими психологами. Кстати, мсье Дарже, моего секретаря, в действительности зовут Жерар, тогда как я – окружной комиссар Жером… Жерар, сходите, пожалуйста, к ближайшему телефонному аппарату и известите жандармерию.

1934

Что произошло

– Готовы выслушать очередную историю? – спросил меня Жером. – В этот раз я попробую изобразить из себя литератора.

* * *

Стоя на коленях на толстом старом розовом ковре, примерщица подравнивала подол юбки английского дамского костюма. Ее напряженное гибкое молодое тело чуть расслабилось, пока она снимала с Милены мерку.

Милена, неподвижная и отрешенная, смотрела прямо перед собой, в одно из тех высоких зеркал, которые повторяли ее стройный и прямой стан, льняную юбку серо-бежевого цвета, прозрачную кремовую блузку и медно-красные стружки ее шевелюры.

– Ну вот! – сказала примерщица, бдительным взором проверив свою работу в зеркале.

Она распрямилась привычно легко. Другая примерщица, слегка улыбнувшись, протянула Милене жакет от костюма-тройки.

– Если мадам изволит надеть…

Славная и верная Камилла Тьерс, знавшая всех парижских модисток и портних, скромно сидела на стуле в углу со взглядом, преисполненным обожания и глубочайшей покорности.

– Кхм! Кхм! – произнесла Милена, вложив в это легкое покашливание как можно больше любезной насмешливости.

– Действительно, – признала портниха со сконфуженным видом. – Примите наши извинения, мадам. Даже не знаю, как так вышло. Этот жакет ужасен.

Она тут же схватила ножницы, висевшие у нее на поясе на двойном черном шнурке, и приблизила их к пройме, намереваясь начать распарывать.

– Постойте, мадемуазель Берта, – сказала Милена.

Примерщица послушно отошла в сторону.

Милена, иронично усмехаясь, разглядывала себя в зеркале, одетую в неудачный жакет со слишком широкими, слишком длинными и плохо пришитыми рукавами.

– Камилла, – сказала она, – я тебе вот такая ничего не напоминаю?

Едва она произнесла эти слова, как вошла владелица ателье – слащавая, улыбающаяся, если можно так выразиться, с головы до ног.

– Посмотрите, мадам Леско! – возмутилась примерщица. – Жакет мадам Винель. Какой ужас!

– Ах!.. – удрученно пробормотала мадам Леско. – Тысяча извинений, мадам!

– Я тебе вот такая ничего не напоминаю, Камилла? – повторила Милена, по-прежнему находясь во власти какой-то мысли.

– Нет, – ответила Камилла Тьерс, заинтригованная и удивленная.

Милена снова улыбнулась.

– Можете распарывать, мадемуазель Берта, – сказала она.

Мадемуазель Берта приступила к работе, с предельной тщательностью подправляя, пришпиливая булавками рукава. Милена стояла совершенно неподвижно. Мысли ее витали где-то далеко, это было особенно заметно по той застывшей улыбке, которая продолжала слегка кривить ее губы, покрытые яркой помадой.

– Надеюсь, мадам Винель нас простит, – промолвила мадам Леско, поворачиваясь к Камилле Тьерс.

– Ну разумеется, разумеется, – сказала Милена, не покидая страны грёз или, скорее, воспоминаний.

Больше она ничего не сказала. Примерка закончилась в тишине. Милена и ее спутница вышли в сопровождении как никогда услужливой мадам Леско, распрощавшейся с ними лишь у дверей.

Лакей, одетый в безупречную ливрею, поспешил открыть им дверцу автомобиля, сверкавшего на солнце своим никелевым и лаковым покрытием.

– Возвращаемся домой, Альбер, – сказала Милена своему шоферу.

Думаю, излишне напоминать вам, что промышленник Смит Сэмсон, друг Милены, поселил ее в мраморном дворце на авеню дю Буа.

– И что теперь? – спросила Камилла Тьерс.

– Теперь – ничего. Я немного устала. Хочу отдохнуть. Ты мне больше сегодня не нужна, душенька. Альбер отвезет тебя, если хочешь.

– Конечно хочу. До свидания, Милена. Но все-таки… что ты хотела сказать мне – там, у мадам Леско? Ты спросила, не напоминаешь ли ты мне…

– Да я уже и не помню. Просто о чем-то подумала.

Когда Камилла уехала, Милена медленно прошла через вереницу очаровательных и пышных комнат. Следом за ней, потявкивая, семенили несколько пекинесов. Она была в восхитительном и пикантном, как какая-нибудь остро́та, платье – последнем творении модного кутюрье. К ней подошла горничная, вся в шелках и батисте, хорошенькая – как с картинки.

– Какой туалет мадам наденет для обеда?

– Мне все равно. Пусть будет зеленый.

– Какой именно зеленый, мадам? Миндаль, цвета нильской воды или мох? – спросила красавица-служанка с веселой почтительностью.

– Мне все равно. Пусть будет миндаль.

Милена по-прежнему улыбалась – загадочной улыбкой.

– Что у вас? – произнесла она, увидев приближающегося с большим букетом синих чайных роз слугу.

– Мсье распорядился доставить вам эти цветы.

– Отнесите в студию. Там, на рояле, есть подходящих размеров белая ваза.

Она нежно провела рукой по лепесткам роз, сверкнув жемчужинами своих перстней и кораллового цвета ногтями.

Горничная все еще была в комнате.

– Что-то еще? – мягко спросила Милена.

– Мадам говорила, что послезавтра уезжает в Египет. Мне сложить чемоданы?

– Времени еще полно. Оставьте меня.

На миг перед глазами у нее встали элегантные очертания яхты, которая ждала их, ее и Смита Сэмсона, чтобы унести к лазурному морю.

– Хорошо, мадам.

Милена снова осталась одна.

Она поднялась по широкой лестнице, вырезанной из того же каррарского мрамора, что и самые благородные статуи. Белоснежные колонны, утопающие в цветах витражи сменяли друг друга на протяжении всего ее восхождения…

Оказавшись на четвертом этаже, она двинулась вглубь служебного коридора. Из-за закрытых дверей доносилась приглушенная болтовня белошвеек и гладильщиц.

В конце коридора она вошла в небольшую комнатушку и открыла дверцу одного из имевшихся в ней стенных шкафов.

Внутри висели на вешалках платья. Плотно прилегающие одно к одному, пахнущие камфорой, пахнущие прошлым, воспоминаниями, почти иным миром. Этот отдаленный закуток действительно походил на иной мир платьев – мертвых платьев. И в нем, справа, в самом конце ряда, обнаружился старый серый дамский костюм-тройка.

Милена вытащила этот жалкий, дешевый костюм из шкафа и какое-то время удерживала перед собой на вытянутых руках, совсем, как оказалось, не тяжелую юбку из тонкой ткани и потертый жакет. Странное волнение, необычное счастье пылали в ее глазах.

На голой каминной полке стояло зеркало, выглядевшее там более безмолвным, чем любое другое зеркало в мире. Милена проворно сняла свое красноречивое роскошное платье и надела старый костюм-тройку.

За эти два года она похудела, чтобы выглядеть элегантнее, и теперь «готовая одежда» была ей слишком широка. Свободные рукава казались чуть более длинными, чем прежде. Однако же она снова была такой, какой Смит Сэмсон увидел ее впервые и взял на работу в качестве стенографистки – машинально, даже не взглянув на нее. Она снова была прежней, как в ту пору, когда каждый день сидела среди прочих таких же девушек перед печатной машинкой до тех пор, пока, поднакопив деньжат, не смогла позволить себе немного кокетства. Вот тогда-то Смит Сэмсон и заметил ее, вот тогда-то она и стала его личным секретарем. Дальнейшее произошло с молниеносной быстротой.

Милена страстно пожирала глазами образ той нищенки, которой она была во времена лишений и свободы, до сегодняшнего позолоченного рабства. Этот костюм, с его затхлым запахом шерсти, окутывал ее той самой атмосферой, в которую ей так хотелось погрузиться. Она с печальным опьянением наслаждалась очарованием всего того, что потеряла, завоевав Смита Сэмсона и его миллиарды, – всего того, что заключалось в одном-единственном слове – «независимость»!

Любила ли она Смита Сэмсона?

Да нет! Однако же послезавтра должна была последовать за ним на яхту – с пекинесами, чемоданами, камеристками.

* * *

Вот так вот, милейший! – закончил мой прославленный друг окружной комиссар Жером. – Это все. Я допросил Камиллу Тьерс, мадам Леско и горничную – именно от них по большей части я услышал все то, чем только что поделился с вами. Я осмотрел шкаф, где недостает старого костюма-тройки. И вот тогда-то я понял, почему Милена исчезла в час обеда. Она не была похищена, не была убита. Она просто ушла.

1935

Наивный юноша

Проходя по набережной Орфевр, я решил зайти поздороваться с комиссаром Жеромом, которого давно не видел.

Дежурный ажан, взявший мою визитную карточку, почти тотчас же вернулся и попросил меня немного подождать: у комиссара был посетитель, который должен был вот-вот удалиться.

И действительно, всего через несколько минут я увидел, как из кабинета Жерома вышел сгорбленный, с трудом передвигающийся старик, которого комиссар предупредительно довел до двери.

Как только этот старец уважительно и сердечно попрощался с ним, Жером зна́ком предложил мне войти и, пожимая мне руку, проводил взглядом направившегося к кабине лифта посетителя.

– Бедный старик Леонар, – пробормотал он.

– Леонар… – произнес я. – По-моему, эта фамилия мне где-то встречалась.

Жером закрыл дверь, обитую зеленым молескином, который всегда вызывал у меня невольное содрогание.

– Леонар? – переспросил он, указывая мне на кресло. – Это человек, которого я как-то раз видел в ужасном гневе, что теперь даже трудно себе представить.

– Но все же, – настаивал я, – кто он? Я смутно помню, что слышал о каком-то сыщике. Постойте. Все, вспомнил… Как сейчас, вижу рекламу, объявления. А не возглавляет ли он какое-то сыскное агентство, этот ваш Леонар?

– Так и есть. У вас отменная память, так как агентство Леонара закрылось двадцать лет тому назад. Оно, кстати, процветало, но старику надоел этот бизнес, а продолжить его дело никто не рискнул.

– Жером, – сказал я, уже предвкушая какую-нибудь интересную историю, – вы что-то там говорили о гневе…

Комиссар рассмеялся, а затем, не заставляя себя упрашивать, начал:

– Как-то вечером – это было давным-давно – Леонар находился один в своем кабинете, пребывая в отвратительном настроении. Он жутко страдал от подагры и не сидел бы там, вытянув ногу на стул, то и дело чертыхаясь, выкуривая сигару за сигарой, если бы было кому его заменить. Но все его сотрудники работали на улицах города: кто был занят расследованием, кто слежкой, кто еще чем-то. А Леонар даже за все золото мира не допустил бы, чтобы какой-нибудь клиент, явившись в семь вечера в агентство, носящее его имя, не обнаружил там ни единой живой души.

Время шло. Подходил час, когда он мог с полным на то правом вернуться домой. И никто не переступал порог конторы, чтобы обратиться к нему с просьбой о помощи. Телефон молчал. Казалось, день уже закончен.

И тут кто-то едва слышно постучал в дверь. Леонар, по натуре человек нетерпеливый, вынужден был несколько раз повторить: «Войдите!» – прежде чем дверь приоткрылась и показался застенчивый, прилично одетый юноша, который, заметив Леонара, широко улыбнулся.

Этой широкой улыбкой он, похоже, пытался замаскировать свое смущение.

«Извините, что не встаю, – сказал ему Леонар, указывая на свою ногу. – Чем могу вам служить, мсье?»

Юноша густо покраснел.

«Я пришел узнать, – сказал он, – не возьмете ли вы меня к себе в качестве сыщика. Я…»

«Ну и дела! – пробормотал Леонар. – Еще один…»

И он уставился насмешливо и довольно злобно на этого щуплого молодого человека. Невозможно представить себе лицо более простодушное, чем было у этого парня: круглое, по-детски свежее, с наивными голубыми глазами. Словом, то была физиономия славного, бесхитростного юноши.

«Выходит, – сказал Леонар, – вы чувствуете, что это ваше призвание?»

«Да, мсье. Ничего не могу с собой поделать – меня к этому тянет неодолимо!»

«Много вас таких развелось… Вот что, молодой человек… Похоже, вы прочли слишком много детективных романов, и это вам слегка вскружило голову. Но есть нечто такое, чего вы не знали: ко мне каждый день приходят с подобной просьбой… Так вот… Вы уж мне поверьте: в вас нет ничего из того, что для этого дела необходимо. В общем, ступайте домой, мой мальчик. Сейчас я никого не беру. Да и потом, все мои служащие, как один, – люди бывалые, стреляные воробьи… В желторотых я не нуждаюсь».

Он отвечал так грубо из-за резкой боли, которую ощутил в ноге, но на лице юноши отразилась столь глубокая печаль, что Леонар пожалел о своих словах.

В этот момент зазвонил телефон, и сыщик снял трубку, предоставив посетителю смотреть под ноги с хмурым и удрученным видом.

«Алло! – сказал Леонар. – Что? Плохо слышно. А! Жемчужное ожерелье графини…»

Он молча, со странной зловещей улыбкой выслушал звонившего, а затем ответил:

«Дорогой аноним, вы теряете время даром. Ваша шутка и так уже затянулась…»

Повесив трубку, он жестко взглянул на молодого человека и сказал:

«Я вас не задерживаю».

«Простите, – произнес тот. – Мне и здесь, на расстоянии, было слышно все, что вам сказали, – вы ведь не стали прикрывать трубку рукой, а слух у меня прекрасный. Человек, укравший колье графини Вольгофф, указал вам, с изрядной долей цинизма и иронии, что вечером это колье будет у одного из гостей маркизы де Парадевр… Если позволите, я отправлюсь на этот прием. Я и одет подходящим образом».

«Вы? Да что вы в этом понимаете? – проворчал Леонар. – У вас молоко еще на губах не обсохло. К тому же, даже если бы я располагал хотя бы одним свободным сотрудником, к маркизе де Парадевр я бы его не послал. Это уже третий – слышите, третий! – раз, как этот вор или, скорее, главарь неизвестной банды насмехается надо мной, указывая, что в такой-то час колье будет там-то или там-то. Он чрезвычайно хитер, этот малый! Как, по-вашему, я должен отыскать это колье? Вы же не думаете, что тот, у кого оно сейчас, выставит его напоказ!»

«Конечно нет!.. Но вы можете хотя бы описать мне эту вещицу?»

«Сто восемьдесят жемчужин. Три ряда».

«Спасибо. Могу я вечером позвонить вам сюда?»

«Естественно, – сказал Леонар, пожав плечами. – Но если, как оно, я уверен, и будет, вы попадете там в какую-нибудь неприятную историю, сделайте одолжение – не вмешивайте во все это агентство Леонара. Обо мне – ни слова».

* * *

В два часа ночи Леонар пылал неистовым гневом, о котором я вам говорил в начале рассказа. Все то, чего он опасался, произошло, и даже в еще большем масштабе, чем можно было полагать.

На вечеринке у маркизы Парадевр наивный юноша заметил старую кокетку, на которой было колье из огромных жемчужин, в три ряда. Используя свою милую молодость, он смог завоевать ее доверие и под предлогом похода в дансинг притащил ее к Леонару. Возмущение этой дамы было неописуемым. Что до Леонара, то, дойдя в своих извинениях перед леди до предложения компенсации, он изливал на несчастного юношу весь набор известных ему ругательств.

«Ха! Я понимаю, что вы его заметили, это колье! Такое действительно трудно не заметить! Более того, сразу же бросается в глаза, что этот жемчуг – фальшивый. Мадам, вы меня уж простите, но они фальшивы, архифальшивы! Вы – идиот, мой бедный мальчик».

«Я прекрасно знаю, что они фальшивы, – ответил ему юноша самым любезным тоном. – Настоящие – внутри. Их даже слышно, если приблизить ухо, как мадам позволила мне сделать в танце».

И то была истинная правда. Жемчуг графини Вольгофф был весьма хитроумно спрятан в грубых имитациях. Можно ли было придумать лучший тайник?

– Конечно же нет! – сказал я Жерому. – Но вы говорили, дорогой комиссар, что лично видели гнев Леонара. Вы что, при этом присутствовали?

– Ну еще бы! – промолвил Жером. – Я и был этим наивным юношей.

1935

Протокол

– Если вас это не затруднит, – сказал мне Жером, – вы не могли бы чуть сбавить скорость?

– Без проблем, дорогой друг! Мы даже остановимся, если вам это нужно.

– Ну давайте! На пару минут. Вы – сама любезность. Чуть дальше, если можно. Напротив вон того фонаря. Мне нравится снова бывать в тех местах, где со мной случались те или иные приключения… Вот здесь, как сейчас, помню…

* * *

Такими словами мой старый друг и я обменивались несколько месяцев тому назад, в одно погожее апрельское утро. Я вез Жерома на машине на юг Франции, и в час, о котором идет речь, мы объезжали по внешнему бульвару один из городов этого региона, стремящихся к порядку и спокойствию, о которых всегда мечтаешь, когда ведешь машину по запруженным транспортом улицам.

Бульвар был широким. Со стороны города вдоль него стояли частные дома, окруженные садами. С другой стороны растянулось нечто вроде общественного парка, не слишком красивого.

Жером вышел из машины. Сунув руки в карманы, он проницательным взглядом осматривал то место, которое пожелал снова увидеть: шоссе, просторный тротуар, обсаженный двумя рядами платанов, решетку ограды, где над воротами значился номер «35».

– Да, это здесь, – промолвил Жером. – Все произошло напротив номера тридцать пять.

Я уже присоединился к нему, обрадовавшись возможности размять ноги.

– Я ехал вон оттуда, – сказал он, вытягивая руку, – от моста Сен-Марсель. А те – с другой стороны, от Гекленских ворот, которые мы только что миновали.

Я терпеливо ждал, пока Жером мысленно закончит воспроизводить обстоятельства какого-то происшествия. Лицо его озаряла загадочная улыбка. Наконец он с непринужденным добродушием взял меня под руку и начал рассказывать:

– Было чуть за полночь. Чудесная сентябрьская ночь: безлунная, но звездная. Здесь все спало, фонари освещали лишь двух ажанов, которые прохаживались под деревьями вдоль решетки ограды. В такой вот декор я и въехал спокойно на скромном стареньком торпедо[137], многие годы служившем мне верой и правдой. Рядом со мной была одна знакомая вам личность.

– Ваш секретарь?

– Дама, мой дорогой друг, дама.

– Даже не представляю, кто бы это мог быть, – пробормотал я, порядком заинтригованный.

– Пока что вам это знать и не нужно.

В общем, мы неспешно ехали, когда я заметил перед нами, на повороте, свет фар, а затем и сами фары машины, летевшей на полной скорости. Я, как и положено, придерживался своей стороны, но тот автомобиль как мчался посередине дороги, так и продолжал мчаться. Тогда я забрал правее, едва не задев тротуар.

Разумеется, я переключил фары на ближний свет. Но летевшее мне навстречу авто свои на ближний свет не переключило и ослепило меня настолько, что я даже остановился.

Остановился прямо здесь. Тогда-то я и заметил в направленном на меня ослепительном свете двух застывших на месте и обративших свой взгляд на дорогу ажанов.

Сидевшая рядом со мной дама пробормотала:

«Милое нарушение!»

Но если бы вы были там, вам бы и самому за нас стало страшно. Ту проклятую машину определенно вел какой-то безумец, а может, и пьяный. Она двигалась зигзагами и, хотя в ее распоряжении было все шоссе, уже выскочила на нашу сторону дороги.

Я крикнул погромче, чтобы ажаны меня услышали:

«Боже правый, это ж сколько надо выпить, чтоб так ехать?»

В тот же миг этот «пьяный», как и положено, врезался в наше авто с оглушительным грохотом. Моя спутница испустила пронзительный вопль. К счастью, ни она, ни я не пострадали. Но два капота теперь образовали один, больше похожий на обычную груду железа, из которой торчали уцелевшие подножки. Я выпрыгнул из машины и, поспешно бросившись к ажанам, прокричал:

«Господа полицейские, будьте любезны!»

Они вышли из тени, куда отскочили в момент столкновения автомобилей, и я с удовлетворением констатировал, что оба – крепкие, широкоплечие парни; один – шатен, другой – брюнет.

«Могло быть и хуже, – довольно спокойно произнес шатен. – А так, похоже, все живы-здоровы…»

«Пардон, пардон, господин ажан! – запротестовал я. – Вы только взгляните, что стало с моим авто! И вы могли заметить: во-первых, я переключился на ближний свет, во-вторых, я даже остановился, чтобы дать проехать этому ненормальному».

Тут послышался веселый, но, увы, донельзя охрипший и пропитый голос. Водитель и пассажиры врезавшегося в нас автомобиля – лимузина – выбрались из своей тачки. Их было трое: элегантный молодой человек в вечернем костюме и две женщины, закутанные в роскошные меха. Молодой человек смеялся тем неудержимым смехом, какой бывает лишь у людей, изрядно выпивших, и изъяснялся с трудом.

«Забавно, приятель!.. Ведь мы… могли… могли… сломать… себе шею… Есть, видно, Бог… на этом свете… черт его подери… Никогда бы… не подумал… А ведь… он есть!..»

«Робер! – воскликнула одна из дам укоризненным тоном».

«Вот видите, господа, – холодно сказал я стражам порядка. – Этот человек пьян».

«Не волнуйтесь, в протоколе все будет зафиксировано».

Брюнет-полицейский вытащил из кармана блокнот и что-то в него записал.

«Какой там номер у вашего авто? – сказал он молодому человеку. – Да, и водительские права предъявите».

«Робер, прошу вас, возьмите себя в руки!» – сухо приказала красивая дама, уже вступавшая в разговор.

Робер, пошатнувшись, заявил:

«Полноте!.. Все в порядке… Я их люблю… полицейских… а они… любят меня… Полиция… это мои друзья… Дай я тебя обниму… дружище!..»

И он бросился на шею к шатену, который, не удержавшись, рассмеялся…

И тут, мой дорогой друг, все в один миг странным образом изменилось. Где-то среди нас раздался пронзительный свисток. Шатен перестал смеяться, а его товарищ вдруг грязно выругался, так как к вышеупомянутому Роберу внезапно вернулось самообладание. Он крепко обхватил своего противника за талию. Сам я тем временем, при поддержке двух элегантных дам, повалил на землю брюнета. Что касается моей спутницы, то она бросилась на помощь мнимому «пьяному». Этой дамой действительно был не кто иной, как Жерар, мой секретарь. Что до богинь из лимузина, то одну звали «инспектор Трюссель», а вторую – «бригадир Патюро».

Мы придумали все это, чтобы схватить без лишнего риска двух опасных злоумышленников, которые стояли на стреме, переодевшись ажанами, пока их банда грабила, в отсутствие хозяев, дом номер тридцать пять. По моему свистку наши товарищи повязали остальных преступников. Сражение было выиграно. Каждый прекрасно сыграл свою роль, в том числе и двое известных вам полицейских, которые отнюдь не были храбрецами. Но разве могли они уклониться?..

Что ж, теперь я снова в вашем распоряжении. Поехали?

– Поехали, – сказал я. – И если у вас есть для меня другие истории, мой дорогой Жером, не стесняйтесь – рассказывайте.

1936

Соломинка

Едва комиссар Жером приехал на несколько дней погостить к своей сестре мадам Блен в Живри-ан-Вексэн, как это тихое место потрясло убийство господина Сиприена Норма́.

Заканчивался апрель. Одни чудесные весенние деньки сменялись другими. Господин Жером прибыл в Живри в субботу, часа в два пополудни, неспешно преодолев на автомобиле те семьдесят километров, что отделяли столицу от небольшого городка, который был колыбелью его семьи и где он знал всех до единого. Завершив в домашнем спокойствии день, начавшийся с лихорадочной суматохи набережной Орфевр, он лег пораньше и проспал всю ночь. Уже занимался рассвет, когда он распахнул решетчатые ставни окна, выходившего на главную улицу Живри.

В этот момент по мощеной мостовой проходила группа из трех человек. Жером узнал комиссара полиции господина Солоннэ, прокурора господина Пайро́ и секретаря суда. Они поздоровались с ним. Господин Пайро подошел к располагавшемуся на первом этаже окну и сказал Жерому взволнованным и доверительным тоном:

– Вас послало нам само Провидение, господин комиссар! Не составите нам компанию? Ваша помощь была бы для нас очень ценной. Убили господина Сиприена Норма, в его собственном доме. Господину комиссару полиции сообщил об этом племянник убитого, мсье Анри Мозе́р. Мы как раз направляемся на место преступления.

Жером быстро оделся, привел себя в порядок и присоединился к ожидавшим снаружи господам. Вчетвером они направились к жилищу убитого – красивому частному дому, за садом которого уже начинались прилегавшие к городу поля.

По дороге господа Пайро и Солоннэ поведали Жерому то, что им уже было известно. Впрочем, он и сам знал, сколь странную жизнь вел мсье Сиприен Норма. То был шестидесятилетний скряга, человек, любивший порядок и имевший массу причуд, ограничивавший себя во всем, кроме приборов и ингредиентов, необходимых ему для химических исследований. Эти исследования, которыми он занимался практически беспрерывно, почти все жители Живри полагали совершенно несерьезными, напрасными и нелепыми. На протяжении многих лет они не дали никаких результатов, что не мешало угрюмому безумцу продолжать их с болезненным упрямством.

Господин Сиприен Норма был очень богат. Это было достоверно известно. Однако же из прислуги у него была лишь домработница, являвшаяся ежедневно на несколько часов. По средам и субботам он постился – как ради соблюдения режима, так и из экономии. И он постоянно отказывал в какой-либо финансовой поддержке племяннику. Единственный остававшийся у господина Норма родственник, мсье Анри Мозер, проживавший вместе с ним, смотрел, как приходит в упадок небольшой заводик, который он открыл на собственные скудные капиталы, и был на грани краха из-за суровости и скаредности дяди.

Итак, на рассвете мсье Анри Мозер явился в комиссариат. Разбуженный подчиненными господин Солоннэ выслушал его показания. Господин Анри Мозер, по его собственным словам, всю субботу провел в Париже. Он вернулся в Живри на своем небольшом авто в полночь и обнаружил дядю мертвым, убитым в его лаборатории. Разумеется, господина Солоннэ удивил тот факт, что гомподин Мозер изволил сообщить об этом в полицию лишь через несколько часов. Почему он не явился в комиссариат сразу же по возвращении, как только узнал о преступлении? По какой причине дождался рассвета?

На эти вопросы г-н Мозер, молодой человек, известный своей несколько печальной мягкостью и неизменной учтивостью, ответил лишь, покраснев от смущения, что он потерял голову, сразу же поняв, кого именно обвинят в убийстве дяди, и что до самого утра он пребывал в состоянии столь глубокой растерянности и ужаса, что едва не ударился в бега. Рассвет, к счастью, вернул ему чувство реальности и долга.

Прокурор сообщил Жерому, что они найдут господина Анри Мозера на месте преступления, где он сейчас находится вместе с жандармами и доктором Фульком, судмедэкспертом.

Жером не произнес ни слова. Вскоре они прибыли в дом покойного. Там ничего не трогали. В момент своей смерти господин Сиприен Норма сидел, ссутулившись, за столом, заставленным колбами, ретортами и пробирками. Господин Норма был заколот кинжалом. Орудие убийства исчезло. Мсье Анри Мозер заявил, что пропали дядины золотые часы на золотой же цепочке. Кроме того, исчез бумажник покойного.

– Это убийство с целью ограбления… да-да, именно так, – не переставал повторять господин Мозер, который был чрезвычайно бледен.

Г-н Пайро спросил у судмедэксперта:

– Вы, конечно же, сможете нам сказать, когда именно наступила смерть?

– Нет, – ответил ему доктор Фульк. – По крайней мере, не со стопроцентной точностью. Вскрытие может показать час убийства, только если убитый накануне вечером что-либо ел. Но похоже, для господина Норма то был день воздержания.

– В любом случае, – заметил мсье Анри Мозер, – мой бедный дядя был убит до полуночи, так как в полночь я как раз таки и явился…

Но он резко умолк, поймав на себе удрученные или грозные взгляды присутствующих.

– О! – воскликнул он после нескольких ужасных секунд тишины. – Этого-то я и боялся! Все подозревают меня!

Господин Пайро подверг его обстоятельному допросу. Бледный как смерть, молодой человек заверил его, что представит доказательство своего возвращения в полночь. И действительно, до половины одиннадцатого вечера он оставался с друзьями и деловыми партнерами в одном из кафе на улице Руайяль в Париже, а проехать на его машине семьдесят километров менее чем за полтора часа было просто невозможно. Пятнадцать свидетелей, как один, удостоверяли его присутствие в Париже до 22 часов 30 минут. Стало быть…

Прокурор снова повернулся к доктору:

– А могло преступление быть совершено после полуночи?

– Пока что, господин прокурор, это представляется вполне вероятным, и я сомневаюсь, что вскрытие докажет обратное.

– Боже мой! Боже мой! – простонал несчастный Мозер. – Я этого не делал, господин прокурор! Да и потом, раз уж украли часы, бумажник…

– И о чем это свидетельствует? – медленно проговорил господин Пайро. – Мне только что доложили, что на входной двери не обнаружено ни малейших следов взлома.

– Но это окно было открыто, мсье! Да-да, окно, выходящее на сад! Убийца мог пробраться в дом через него. Это я закрыл его, когда приехал в полночь, просто машинально…

– Открой, – сказал г-н Пайро одному из жандармов. – Пусть все будет так, как, по словам господина Мозера, оно было в момент его возвращения…

Окно снова открыли, и чистый утренний воздух заполнил комнату, в которой витали тревожные запахи всех химических субстанций, хранившихся в самых разнообразных стеклянных емкостях покойного г-на Сиприена Норма, теперь уже холодного и неподвижного.

Эти емкости занимали широкую витрину, располагавшуюся напротив окна, и в лучах восходящего солнца в ней сверкали кристаллы всех цветов. На них-то и смотрел Жером. Казалось, он ищет в их созерцании ключ к разгадке этой криминальной задачи. Казалось, он спрашивает у них, когда именно, в котором часу был заколот господин Норма. До или после полуночи. От этого решения зависела судьба, зависела честь Анри Мозера! Жером впоследствии признался: он пытался определить, не произошло ли случайно какого-либо химического или физического явления, которое могло бы дать неоспоримое доказательство и заявить громким голосом науки: «Этот человек умер в такое-то время!» Но он ничего не находил. Настольные часы в стычке не разбились, они продолжали отсчитывать время, никоим образом не указывая на кровавый час. И мертвец, растрепанный, уродливый, землистого цвета, зловеще хранил тайну своей смерти.

В его всклокоченных седых волосах сверкала на солнце соломинка. Заметив ее, Жером нахмурился. Откуда, черт возьми, эта соломинка могла там взяться? Едва ли это теперь возможно узнать. Жером выбросил мысль о ней из головы.

Но минуту спустя в окно проворно влетела ласточка, немного покружила по комнате и выпорхнула в сад. Птичка, как порой бывает, ошиблась окном. Жером увидел, как ласточка проникла в соседнее помещение – старый заброшенный закуток, где, по-видимому, было ее гнездышко.

Тогда он вытащил из волос мертвеца золотистую соломинку.

– Вы видели, господа? Видели ласточку? Эти славные пташки летают лишь средь бела дня. Стало быть, именно тогда-то, еще засветло, господина Сиприена Норма и закололи, и после того, как он перестал на что-либо реагировать, ласточка и выронила соломинку, которая осталась в его волосах для того, чтобы безапелляционно доказать вам невиновность господина Мозера!

1936

Ищите преступление

Окружной инспектор Жером выслушал мой вопрос с искренним любопытством и с тем видом, который, пока я говорил, уже не оставил у меня сомнений в его ответе. Этот ответ, как я и полагал, был утвердительным.

– Конечно, – сказал он. – Было у меня и такое. Хотя, должен признать, подобные случаи очень редки. Обычно сначала обнаруживают преступление или же правонарушение и, уже отталкиваясь от него, выходят на убийцу или же преступника. Обратное удивительно само по себе.

– Полагаю, – произнес я, крайне заинтригованный, – полагаю, у вас это было какое-то правонарушение. Более того, правонарушение, в котором не было ничего сенсационного. Иначе – я хочу сказать, если бы это было преступление, – дело наделало бы, уж простите за тавтологию, много шума и о вашем триумфе писала бы вся мировая пресса.

Жером улыбнулся в свои седые усы, и я увидел, как к чистой синеве его взгляда добавилась слегка таинственная и ироничная нежность какого-то воспоминания.

– Нет, – ответил он, глядя на меня серьезно, – то было именно преступление.

– Тогда, вероятно, речь идет об очень старой истории…

– Это не может быть очень старая история. Ну же, подумайте.

Я задумался на несколько секунд, на протяжении которых мы не переставали смотреть друг другу глаза в глаза, но если взгляд Жерома был доброжелательным, то мой, скорее всего, растерянным и вопрошающим.

– Вам не кажется, – продолжал Жером, – что я достиг того возраста, когда подозрительными могут показаться даже лицо человека или же его поведение и поступки?

– Простите, – заметил я, – но я думал, что вас должно было встревожить, навести на след нечто иное… Например – как знать? – шрам, рубец, какая-нибудь отметина на ногтях жертвы…

– Стоп! – воскликнул Жером, вскидывая руку. – Шрам, рубец – разве это не признаки насильственного действия? Своего рода улики? Следы происшествия, которое вполне могло быть преступлением и которое интересно расследовать? Преступление само о себе объявляет, выдает себя – разве не так? Давайте поточнее определим исходные данные нашей задачи. Будем более скрупулезны, мой дорогой друг.

– Вы действительно хотите сказать, что безошибочно определили преступление по одному лишь виду преступника?

– Именно так. Но ваши слова не совсем точны. Я все же ошибся. Ошибся не в плане человеческом, а в плане судебном. Вы поймете, что я имею в виду, когда услышите всю историю.

Этот мужчина шел по тротуару прямо передо мной. Так уж вышло, что, сам того не замечая, я двигался с ним в одном темпе и невольно следовал за ним по пятам. Мое внимание привлекло лихорадочное движение его пальцев. Эти пальцы нервно дергались, указывая на то, что шедший впереди меня мужчина обеспокоен, вероятно, даже встревожен. Этого оказалось достаточно для того, чтобы он перестал быть для меня безразличным. В общем, приблизившись, я попытался разглядеть в витринах магазинов отражение его лица. Мне это без труда удалось, и, таким образом, я рассмотрел строгий профиль и живой взгляд, насколько я мог об этом судить.

Этот мужчина носил окладистую бороду. Одет он был просто, почти бедно. Его поношенные брюки выглядели снизу чуть пообтрепавшимися, каблуки ботинок были стоптаны.

Один за другим, мы шли в сторону какого-то бульвара. Стояло утро, и довольно-таки холодное, вследствие чего народу на улицах почти не было. Но холода этот мужчина, похоже, даже не замечал, так как он не опускал руки в карманы, что являлось еще одним свидетельством одолевавшего его беспокойства.

По мере того как мы приближались к бульвару, его шаг замедлялся, становился все более нерешительным. Он приостанавливался, двигался дальше, снова приостанавливался. Внезапно он встал и, немного поколебавшись, повернулся к лотку продавца рубашек и так и замер возле него, лихорадочно поглаживая бороду.

Я сделал вид, что снова прикуриваю, хотя моя сигарета и не потухала, – это позволило мне тоже остановиться и рассмотреть мужчину поверх сложенных «чашечкой» рук. У него был неподвижный взгляд. Наверняка он не видел находившихся перед его глазами рубашек, воротничков и галстуков. Он что-то обдумывал – насчет этого мой прежний опыт меня не подвел, – такое выражение лица я наблюдал только у нескольких человек, чей образ навсегда запечатлелся в моей памяти полицейского. Подобное выражение бывает лишь у тех, кто только что совершил преступление. Что это за выражение? Как его вам описать? Этого я не могу сказать. Возможно, это просто какой-то нюанс. Как бы то ни было, опытный и хоть чуточку наблюдательный сыщик не преминет его распознать, если ему уже доводилось видеть такое на лицах людей, не умеющих скрывать свои эмоции.

Внезапно, движимый неким импульсом, мужчина снова пошел в направлении бульвара – теперь уже быстрым шагом.

Дойдя почти до перекрестка, он опять остановился, прежде чем повернуть, машинально дотронулся пальцем до шляпы, сделал несколько неопределенных жестов и, наконец, осознав, что подобной мимикой он привлекает к себе внимание, похлопал себя по карманам, как человек, спрашивающий себя, куда он засунул бумажник или еще что-то. Затем очень медленным шагом прошел то небольшое расстояние, которое оставалось ему преодолеть до бульвара.

Там он посмотрел направо и застыл на месте с удивленным видом.

Я прошел мимо, абсолютно уверенный в том, что он меня не заметил. А вот я его рассмотрел, мертвенно-бледного, с выпученными от изумления «совиными» глазами, которые вместе с голубоватыми кругами вокруг них занимали добрую половину лица и были полны уж и не знаю каких ужасающих воспоминаний.

На что они смотрели, эти глаза, в которых угрызения совести боролись с безумием? На одно из строений, стоявших по ту сторону дороги. То был доходный дом, средних размеров. Шесть этажей, и уж наверняка по одной квартире на каждом.

Все мне подсказывало, что это и было место преступления. И поведение этого человека, и его лицо.

Я поискал взглядом какого-нибудь полицейского. Нашел двоих и сказал им не спускать с «клиента» глаз, пока я, в свою очередь, доведу расследование до конца.

Еще один, сказал я себе, вернувшийся на место своего злодеяния. Лишь единицы так не поступают. Я направился к этому зданию. Порывшись в памяти, я не сумел вспомнить какого-либо совершенного здесь и оставшегося безнаказанным преступления. Но я вполне мог и ошибаться.

Прежде чем войти в вестибюль, я взглянул через плечо на подозрительного гражданина. Он только что сел на скамью. Оба полицейских с благодушным видом прогуливались у него за спиной. Консьержка оказалась невысокой болтливой толстушкой неопределенного возраста. Я предъявил ей свое удостоверение.

– Вы не могли бы сказать, мадам, было ли в этом здании когда-то совершено преступление… скажем, в последние годы?

– Преступление? – переспросила она, приходя в замешательство. – Но какого рода преступление, господин комиссар?

Я решил не показывать, что и сам об этом ничего не знаю.

– Давно вы тут работаете консьержкой? – спросил я.

– Вот уже почти двенадцать лет, господин комиссар, но если вас интересует, что происходит в этом доме, то должна сказать, что до меня тут работала моя мать, тоже консьержкой, да и я сама всю жизнь прожила здесь, прямо в этом закутке. Это я к тому, что если бы тут за последние тридцать лет было совершено какое-то преступление, я бы об этом уж точно знала.

– Понятно, – пробормотал я, крайне удивленный.

Эта женщина смотрела на меня пристально и без малейшей симпатии.

– Выйдите, пожалуйста, – попросил я. – Подойдите к двери. Видите мужчину, который сидит вон там, на скамейке? Вам хорошо видно его лицо? Постарайтесь припомнить, не происходило ли когда-либо в этом доме что-то такое, в чем он мог быть замешан?

– Боже всемогущий, мсье! Тут и припоминать нечего! Конечно, я его знаю! Это М. Б.

Она назвала имя, которое с достоинством носят десятки мужчин.

– Кто он?

– Я не видела его… Вот уже почти шесть лет. То была молодая пара, господин комиссар. Чрезвычайно милые, приятные люди. Жили на четвертом этаже. Казалось, они созданы для того, чтобы любить друг друга вечно. У них родилась славная, какими бывают все младенцы, дочурка. А затем, никто так и не узнал, почему в один прекрасный день он просто не вернулся. Госпожа М. и малышка съехали, как пришло время платить за квартиру. Наверное, дамочка разорилась, что меня бы не удивило; но больше я о ней никогда не слышала… Мне говорили, что М. Б. уехал с какой-то певичкой.

– Это всё, – сказал я ей, – благодарю вас.

Перейдя дорогу, я подошел к полицейским:

– Вы можете быть свободны, господа.

– Стало быть, ничего? Пустышка? – спросил один из них.

– Да нет, я был прав. Вот только здесь нечто такое, что не подсудно нашим… земным судам.

– Со всей этой нашей ненужной регламентацией, – заметил другой ажан, отбрасывая на плечо свою пелерину, – множеству преступников удается избежать наказания. Просто беда с этим!

1936

Как этот мир покинул Джон

После того как я имел честь быть представленным комиссаром Жеромом мистеру Артуру Льюису, который заслужил в Англии столь высокую репутацию и которым Скотленд-Ярд будет гордиться до скончания веков, тот произнес, сохраняя невозмутимое выражение лица и улыбаясь одними глазами:

– Хо! Этот джентльмен уж точно попросит меня рассказать какую-нибудь историю.

– Вас никто за язык не тянул, мистер Льюис, – ответил я, искренне рассмеявшись. – И я буду чрезвычайно польщен, если смогу поделиться с читателями каким-нибудь интересным случаем из жизни такого замечательного сыщика, как вы.

Мистер Артур Льюис не добавил к этому диалогу ни слова. Он удовольствовался тем, что крепко пожал мне руку, наградив меня насмешливо-заговорщицким взглядом.

Спустя какое-то время, не заставляя себя упрашивать, он поведал мне то, что вы сейчас прочтете.

– О! – сказал он. – Очень хорошо, что эту историю изложит писатель, ибо каждый должен заниматься своим делом, не правда ли? И разумеется, детективу следует оставаться в полиции; искусно владеть пером – это не его призвание.

Я, конечно, позволил себе вежливо с ним не согласиться, хотя и был немного смущен тем озорным огоньком, который светился в его голубых глазах, пока он говорил это.

– Я расскажу вам, – продолжил он, – как этот мир покинул Джон, один знаменитый бандит.

Воспользовавшись небольшой паузой, сделанной мистером Льюисом, я спросил у него:

– Как давно вы занимались этим делом, дорогой мистер Льюис?

– Я им не занимался. Все произошло втайне, в совершенной приватности, если можно так выразиться. Я бы и вовсе ничего не узнал об этом, если бы убийца вышеозначенного бандита сам не рассказал мне позднее эту историю, когда мы его арестовали за незначительные прегрешения и он предстал перед судом.

В общем, жил да был тогда в Англии некий мистер Хейр, самый отъявленный негодяй, каких когда-либо носила земля. И этот Хейр питал глубокую неприязнь к Джону Траммелу, своему бывшему компаньону. Думаю, эти двое друг друга стоили. Однако, если бы пришлось выбирать, полагаю, Хейр превзошел бы Траммела в подлости, и поговаривали, что их тандем распался как раз таки по причине порой проявлявшегося у Джона Траммела чуть ли не рыцарского благородства и того отвращения, которое ему в итоге начали внушать манеры Хейра.

Так или иначе, Хейр никак не мог примириться с тем, что Траммел разорвал с ним всяческие отношения и тем самым вроде как предал его. Он обвинял бывшего друга в том, что тот вредит ему при любом удобном случае, и видел его руку в каждой своей неудаче – иными словами, пылал к нему жгучей ненавистью и сам только о том и думал, чтобы сокрушить Траммела.

Траммел страстно любил одну девушку. Эта девушка, по имени Мод, позволила Хейру втянуть ее в свои грязные делишки; к тому же он был гораздо красивее Траммела, да и бедняжка Мод, как мне кажется, питала слабость к плохим парням, то есть, между нами, мужчинами, говоря, лучшим для нее всегда был самый худший.

Этой бы победой Хейру и удовольствоваться. Он знал, что Джон Траммел охвачен самым мрачным отчаянием. Разве этого было не достаточно? Возможно, сначала Хейр так и думал. Но так уж вышло, что несколько ночных вылазок, призванных обогатить его, закончились столь неудачно, что у него уже не осталось сомнений в чьем-то систематическом вмешательстве. Нужно ли говорить, на кого пали его подозрения?

Вне себя от ярости, Хейр решил избавиться от Траммела, отправив его в тот мир, из которого ему было бы уже невозможно встревать в чужие дела.

Однако к убийству Джона Траммела следовало подойти со всей тщательностью. Хейр решил принять все возможные меры предосторожности и не полагаться на волю случая.

Мод снабдила его полезной информацией. Ей были прекрасно известны привычки Траммела, его жилище, расположение комнат и обстановка каждой из них. Мне бы не хотелось думать, что она догадывалась о намерениях Хейра. Скорее, я склонен предполагать, что он хитростью вытянул из нее все нужные ему сведения.

Теперь Джон Траммел жил в своем небольшом доме один. Некто Уильям Питтертон исполнял при нем функции секретаря и слуги. Правда, этот парень – Питтертон – не ночевал под одной крышей со своим шефом. По вечерам, когда все дела были сделаны, Траммел отпускал его домой – исключение составляли лишь дни поставки товаров.

Но Хейру стало известно, что после ухода Мод деловая активность Джона Траммела сильно снизилась. Печальный и удрученный, тот вел унылое существование, выглядел упавшим духом и всем пресыщенным, находя силы лишь на то, чтобы вставлять палки в колеса своему более удачливому сопернику. Хейр выяснил, что Траммел почти каждый вечер возвращается домой, весьма скромно ужинает и до утра следующего дня никуда уже не выходит.

Мод поведала ему, что Траммел никогда не ложится раньше часу или двух ночи. До этого времени он работает в кабинете – как правило, сидя за столом и просматривая счета и накладные.

Хейр попросил девушку подробно описать ему кабинет Джона Траммела. И он узнал, что позади кресла, в которое Траммел садился, работая за столом, находится узкая дверь, ведущая в небольшой чулан, куда редко кто-либо заходит. Эта дверь была скрыта кретоновой портьерой, похожей на оконные занавески кабинета, а между дверью и портьерой оставалось свободное пространство шириной примерно в толщину стены. Забравшись в чулан через окно, можно было бы без труда встать «на посту» между дверью и портьерой и уже оттуда, несмотря на тесноту закутка, отправить Джона Траммела, как и планировалось, в мир иной.

Получив всю необходимую информацию, Хейр сунул в карман два револьвера и, удостоверившись, что Джона Траммела нет дома, проник туда с наступлением темноты. Проникнуть через окно, которое весьма безрассудно не позаботились прикрыть ставнями, оказалось для такого опытного бандита делом пустячным. По правде сказать, было видно, что Джон Траммел стал совершенно безразличным ко всякого рода опасностям и угрозам.

Хейр, уже вставивший на место стекло, которое он вынул, чтобы залезть внутрь, отчетливо различал шумы, производимые в кухне Питтертоном. В остальном доме царила глубокая тишина.

В полутьме было видно достаточно хорошо для того, чтобы продвигаться в нужном направлении. Хейр быстро достиг двери, открыл ее и, закрыв за собой, нащупал кретоновую портьеру. Все шло как по маслу. На миг отодвинув портьеру в сторону, он смутно различил погруженный в полумрак рабочий кабинет.

Оставалось лишь подождать. Давно уже привыкший терпеливо затаиваться в полной неподвижности, Хейр был к этому готов. Он прождал два часа, по прошествии которых Джон Траммел наконец вернулся домой. Хейр услышал, как тот вошел и, обратившись к Питтертону, сказал:

– Вы можете идти, Уильям. Ужинать я не буду.

На эти слова, произнесенные слабым голосом, Уильям Питтертон почтительно возразил, что это неблагоразумно, что с тоской нужно бороться более решительно, что не стоит так кручиниться из-за ухода женщины…

– Вы можете идти, старина, – повторил Джон Траммел.

В следующую секунду Хейр услышал, как открылась входная дверь кабинета, и в ярком свете, через просвечивающий цветочный узор портьеры и даже через саму ткань, которая не была двойной, взору его предстал весь кабинет. Пока все складывалось удачно.

Джон Траммел усталым жестом бросил на канапе шляпу и плащ, после чего подошел к столу и взял с него большую фотографию Мод. Он долго рассматривал снимок, затем, тяжело вздохнув, поставил рамку на прежнее место. Наконец он сел в кресло, спиной к портьере, за которой скрывался его убийца. Хейр мог бы легко застрелить его прямо в эту секунду, но он, естественно, хотел дождаться, когда уйдет Питтертон.

Вскоре Питтертон удовлетворил это его желание: негромко, но отчетливо стукнула парадная дверь. Но Хейр, уже сжавший рукоятку одного из револьверов, остановился в своем бесшумном движении, ибо Джон Траммел зарыдал, словно ребенок. Хейр увидел, как затряслась его сгорбленная спина. Наконец Джон Траммел снова взял со стола фотографию Мод.

«Прощай! Прощай, моя милая! Я больше так не могу!» – тихо простонал он.

Он вытащил из ящика револьвер и, все так же держа перед глазами фотографию любимой, приставил дуло к голове.

«Отличный расклад! – холодно подумал мистер Хейр. – Это все упрощает. Не придется оправдываться и…»

На этом его размышления оборвались: Джон Траммел выстрелил, и пуля, прошив портьеру, наповал убила того, кто явился по его душу. Стекло фоторамки, сыграв роль зеркала, позволило Траммелу хорошенько прицелиться – прицелиться в определенный цветок, заранее им намеченный на уровне сердца.

Вот так и покинул наш мир мистер Хейр, милейший!

– Но, дорогой мистер Льюис, – заметил я с удивлением, – вы говорили, имя убитого было «Джон».

– Хейра тоже звали Джоном, – ответил мистер Льюис с комичной и весьма насмешливой гримасой. – Вы же – писатель; полагаю, сумеете избежать этой путаницы. Рассказы – это ведь не дело детектива, не так ли?

1936

Происшествие на бульваре Мальзерб

Когда в кабинет вошел новый посетитель, окружной комиссар Жером встал и жестом указал ему на одно из стоявших по ту сторону письменного стола кожаных кресел, предназначенных для являвшихся сюда с обеспокоенным видом пострадавших или подозреваемых.

Жером только что снова перечитал значившееся на визитной карточке имя: «Граф Жорж де ля Омри».

То был элегантный мужчина с проседью в волосах и бледным лицом. Сев прямо напротив Жерома, он едва заметно улыбнулся в знак вежливого приветствия и преисполненными изящества жестами снял перчатки.

– Мсье, – непринужденно начал он, – дело, приведшее меня к вам, – спешу заметить, что оно представляет важность исключительно для меня одного, – такого рода, что, зная о вашей репутации, я предпочел обратиться не к комиссару моего округа, а именно к вам… Вот факты. У меня украли картину, портрет, которым я дорожил больше всего на свете, – на всякий случай я принес вам его фоторепродукцию…

Сказав это, граф де ля Омри протянул Жерому альбомного формата фотографию, на которой была запечатлена очень красивая и очаровательная молодая женщина.

– Заметьте, – продолжал мсье де ля Омри, – что это отнюдь не полотно какого-то великого художника; я хочу сказать, отнюдь не работа широко известного мастера, стоящая больших денег. Следовательно, похитителя привлекла вовсе не рыночная стоимость этого портрета. Да и вряд ли сегодня можно выгодно сбыть картину столь узнаваемую, как портрет моей жены… Ибо на этом портрете, мсье, изображена моя жена, моя горячо любимая жена, умершая почти четыре года тому назад. С тех пор я безутешен. И вот у меня украли этот поразительной схожести образ, в котором она представала передо мной как живая…

Жером, с уважением отнесшийся к захлестнувшим графа де ля Омри эмоциям, дождался, пока тот придет в себя, а затем мягко попросил:

– Вы не изложите мне в точности обстоятельства…

– Я уже подхожу к этому, мсье. Простите. Я буду краток. В тысяча девятьсот двадцать втором году я женился на мадемуазель Элизе д’Арвьер. Ей было двадцать два года, мне – сорок четыре, вдвое больше. Она была бедной девушкой из многодетной семьи. Я был богат, да и сейчас все еще человек состоятельный. Впоследствии я узнал, что тогда она любила одного юношу ее возраста по имени Робер Дикс и их чувства были взаимными. Элиза пожертвовала этой любовью ради предложенного мною богатства. Да, она сделала это – ради матери, ради своей семьи, людей очень достойных и очень несчастных. В то время этот Робер Дикс был, как говорится, никто и звали его никак. Теперь, как мне известно, он преуспевающий бизнесмен… Да, повторюсь, мне это известно. Дело в том, что я не переставал следить за его жизнью и поступками с того самого момента, как мне стал известен секрет жены… Она никогда больше не видела этого Робера Дикса. Никогда! Она была мне наипреданнейшей, наивернейшей супругой! Совершенно ли она забыла мужчину, который первым тронул струны ее сердца? Этого я не знаю. Он, в свою очередь, всегда держался в стороне, выказывая исключительную корректность. Но так как я наблюдал за ним, то должен искренне и не без некоторого стыда признаться, что он свято хранил все реликвии их идиллии. Я знаю, что смерть Элизы отнюдь не успокоила его страсть, наоборот, сделала для него еще более дорогим все то, что напоминало ему о моей жене. Моей жене, слышите?.. Ах, мсье, знали бы вы, сколь странная и жалкая эта ревность – его ревность, моя!.. Мы ненавидим друг друга – издали, втайне, из-за воспоминаний, из-за могилы!..

Тут мсье де ля Омри замолчал и пристально посмотрел на Жерома, словно пытаясь понять, уловил ли тот его мысль.

– Словом, – сказал Жером, – вы подозреваете, что портрет мадам де ля Омри украл именно этот мсье Робер Дикс.

Граф ответил лишь жестом, который ничуть не противоречил словам комиссара.

– Каковы размеры портрета? – спросил Жером.

– Он выполнен в натуральную величину. Но раму не взяли. Полотно вырезали очень ровно и аккуратно – вероятно, карманным ножом. Если картину потом свернули, то мог получиться рулон сантиметров восьмидесяти высотой. Такой можно относительно легко спрятать под пальто или пелериной. Вчера меня целый день не было дома, вследствие чего я не могу сказать с уверенностью, что слуги никуда не выходили в мое отсутствие, пусть даже для того, чтобы подняться к себе, в мансарду.

– Стало быть, кража была совершена вчера?

– Мне стало известно о ней часов в одиннадцать вечера. Обычно я возвращаюсь раньше, но не бывает такого, чтобы я не заходил в небольшую гостиную, где висел портрет. Там, мсье, я каждую ночь проводил по несколько часов в созерцании, в молитвах перед образом, который у меня похитили… В эту ночь я обнаружил там одну лишь пустую раму!

– А ваши слуги?..

– Никто из них не видел и не слышал ничего подозрительного. Я расспросил их всех утром, как сразу же расспросил и моего камердинера, который каждый вечер дожидается моего возвращения. Днем приходили рабочие – кое-что ремонтировали. Я убежден, что кражу, под прикрытием их присутствия, совершил…

– …Мсье Робер Дикс?

– Нет, но кто-то…

– …Нанятый им?.. Вы это имеете в виду?

– Да, – твердо заявил мсье де ля Омри, и в глазах его сверкнул гнев.

– Хорошо, – заключил Жером. – Если вы не против, мы сейчас же отправимся к вам домой.

– Я к вашим услугам.

* * *

Граф де ля Омри проживал на бульваре Мальзерб, в чудесных двенадцатикомнатных апартаментах, на втором этаже. Граф сам любезно провел комиссара по всей квартире. Небольшая гостиная, где прежде висел портрет, располагалась в самой глубине; спальня графа находилась в противоположном конце коридора. Установив этот факт, Жером заявил, что в конечном счете проще всего было бы украсть картину ночью, во время сна господина де ля Омри, который все равно ничего бы не услышал.

На это последовал ответ:

– Мсье, я не стану ничего от вас скрывать. Дело в том, что по ночам я проводил – плача, на коленях, в прострации – перед призраком моей обожаемой супруги не каких-то один-два часа… Только лишь рассвет вырывал меня из этого мучительного, но, однако же, благостного ночного бдения, так что лишить меня моего сокровища можно было разве что днем.

Расспрошенный комиссаром камердинер твердо заявил, что вечером, вплоть до той самой минуты, когда мсье граф вернулся домой, в квартиру никто проникнуть не мог.

Жером завершил свой визит, уверенный в том, что, как и утверждал мсье де ля Омри, кража была совершена накануне, в дневные часы, кем-то, выдававшим себя за рабочего – или же одним из рабочих.

Никаких следов проникновения со взломом действительно не было видно.

Что же касается мотива преступления, то тут граф, вероятно, был прав, ибо ничего другого, кроме портрета, не пропало.

На этом Жером покинул квартиру. Выйдя на улицу, он последний раз взглянул на здание и вернулся на набережную Орфевр, где сразу же навел справки о мсье Робере Диксе.

Господин Робер Дикс путешествовал. Оставив город три дня тому назад, он должен был вернуться в Париж на следующей неделе. Это не доказывало абсолютно ничего.

Жером погрузился в размышления и размышлял так упорно и долго, что мсье де ля Омри не получал от него новостей в течение пяти долгих дней.

Граф снова увидел комиссара лишь на шестые сутки, часа в три ночи. Мсье де ля Омри спал крепким сном под воздействием снотворного, когда вдруг почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.

Он увидел ярко освещенную спальню и стоявшего рядом с кроватью Жерома; плащ комиссара был белым от штукатурки.

– Вставайте, – сказал графу Жером, – мы взяли вашего вора…

Ничего не понимающий граф выбрался из постели, бормоча:

– Но как вы проникли ко мне?

– Пойдемте, мсье, пойдемте… Я проник к вам через вот эту дыру.

Уже дошедший до находившейся в другом конце квартиры небольшой гостиной Жером показывал свежепроделанную в стене брешь. Через это отверстие можно было видеть располагавшийся по соседству магазин ювелира и нескольких мужчин, на руках у одного из которых были наручники.

– Обычный «медвежатник», – пояснил Жером. – Но чтобы «работать» спокойно, ему было нужно, мсье, чтобы вы перестали являться сюда и просиживать тут всю ночь напролет. Понимаете?

1937

Призрачный взломщик

– Мои инспектора прозвали его Угрем, – сказал окружной комиссар Жером. – Некоторые даже величали его Призраком. Настоящая его фамилия, однако, была Штольф, в чем, естественно, сам я не имел возможности удостовериться, ибо мы его так и не поймали. То был невероятно ловкий грабитель. Каждое из своих «дел» он проворачивал с такой виртуозностью, что нам не всегда даже удавалось понять, как именно он действовал. Порой это было сродни волшебству, и я вполне отдавал себе отчет в том, что многие из моих парней полагали, пусть и не высказывая своих мыслей вслух, что со Штольфом едва ли кто-нибудь может сравниться и что он располагает некими таинственными средствами, позволяющими ему совершать кражи и ускользать от нас. Я говорю «таинственными», а не «сверхъестественными». В головах моих подчиненных крепко засело убеждение в том, что этот шельмец поставил себе на службу самую передовую науку. Должно быть, он прошел продвинутый курс, возможно, даже сам изобретал удивительные штуковины и поразительные методы, превосходившие обыкновенный научный подход, который многие норовят соединить с наказуемым искусством взлома и грабежа…

Как-то раз – один-единственный – я чуть было его не схватил.

Я нашел в своей почте одно из тех анонимных писем, что бывают старательно составлены из печатных букв, вырезанных из газет. Это письмо было следующего содержания: «Если Вы пообещаете не требовать от меня никаких объяснений, завтра утром, в десять часов, я приду, чтобы предоставить Вам ценные сведения. Если согласны, начертите мелом крест на полицейской телефонной будке, расположенной на улице Оперы».

Я немедленно распорядился подать этот сигнал, и на следующий день, в указанный час, в мой кабинет провели невысокого, тщедушного мужчину, одетого как обычный рабочий. Его живые глаза избегали встречи с моими. Он выглядел встревоженным. Я тут же успокоил его и предложил говорить без опаски. Тогда он выпалил, сидя на краешке своего кресла и положив на мой стол дрожащую руку:

«Я тут по поводу начерченного мелом креста. Это касается Штольфа. Я могу вам сказать, где он сейчас и как вы сможете его сцапать. Сегодня он точно будет у себя, с четырех пополудни и до самой ночи. Улица Сен-Норбер, дом тридцать два. Четвертый этаж и налево. Там всего одна дверь. Эта квартира – своего рода тупик; даже не знаю, зачем он там поселился, – на мой взгляд, это не слишком благоразумно. Но так уж вышло. Прихожей там нет. За входной дверью – сразу же первая комната. В конце комнаты – еще одна дверь, ведущая во вторую комнату, которая представляет собой лабораторию. Это все. Вам следует лишь иметь в виду, что улизнуть Штольф может разве что через окно первой комнаты, но оно выходит во двор, да и потом, это все-таки четвертый этаж!.. Что касается лаборатории, то там окно наглухо забито и заделано, так как для опытов нужна темнота. Говорю вам: это тупик! Такие вот дела… А теперь – до свидания, господин комиссар!..»

Я выслушал его не перебивая, а затем позволил уйти, ни о чем его не спросив. Что подвигло его выдать призрачного взломщика? Вероятно, они поссорились из-за женщины или же из-за дележа добычи.

Сен-Норбер – это улочка в спокойном и тихом квартале Пре-о-Клер. Часов в пять я взял с собой двух инспекторов и отправился в указанное место.

То был старый дом почтенного вида. Один из моих спутников остался наблюдать за двором, другой поднялся вслед за мной по лестнице. Насколько мне помнится, его звали Жорж. Я чувствовал, что он немного нервничает. Пока мы добирались до улицы Сен-Норбер, он только и болтал что о Штольфе и странной репутации неуловимого взломщика. Разумеется, Жорж говорил это все якобы в шутку, насмешливым и скептическим тоном, вполне подходившим к данным обстоятельствам, но было видно, что славного парня покинуло его обычное хладнокровие. Ему, несомненно, казалось, что на сей раз нас ждет нечто необычное. Противник, которого нам предстояло арестовать, наверняка представлялся ему человеком исключительным, и, как он ни ухмылялся, перечисляя вслух шутки, которые способен сыграть с полицией Призрак, от меня не ускользнуло, что ему не по себе. И ведь он был отважный малый; но есть натуры, которые не в силах сопротивляться воздействию тайны. Был ли я, если говорить откровенно, совершенно таким же, как и обычно? Нет, но я гораздо больше думал о Штольфе Угре, чем о Штольфе Призраке.

На четвертом этаже, слева, в замочной скважине одностворчатой двери торчал ключ. Не колеблясь ни секунды, я повернул этот ключ.

Дверь свободно открылась. Я вошел, Жорж – следом. За окном все еще было светло.

Моему взору предстала средних размеров комната: кровать, круглый столик, скромная мебель – все чистое и ухоженное.

Ни души. Я громко, весьма любезно произнес:

«Мсье Штольф?»

В этот момент я не сомневался, что Штольф находится в дальней комнате, той, что была нам обозначена как лаборатория, – ее дверь, как и говорил осведомитель, виднелась прямо передо мной. Эта дверь была приоткрыта, причем приоткрыта внутрь, в лабораторию, и через узкую щель я видел лишь непроглядную тьму. Держа в руке револьвер и не сводя глаз с этой темной щели, я двинулся вперед и повторил:

«Мсье Штольф?»

И тут дверь, словно в ответ на мой призыв, тихо закрылась. Я застыл на месте. Секунды три я обдумывал ситуацию, сам не очень-то понимая, почему эта закрывшаяся дверь остановила меня.

«Ваш фонарик, – бросил я Жоржу. – Посветите мне».

Подойдя ко мне, он поднял свой электрический фонарик таким образом, чтобы тот осветил лабораторию, как только дверь откроется.

Я повернул круглую медную ручку и резко толкнул от себя дверь, которую, как оказалось, ничто не держало – ни запор, ни какая-либо человеческая сила.

В свете фонарика мы увидели стол и полки, заставленные всевозможными приборами. То действительно была лаборатория.

«Осторожно», – прошептал Жорж.

«Штольф, выходите, – скомандовал я. – Вам некуда деваться. Вам отсюда не убежать. Все выходы перекрыты… Полноте, выходите. Ваша покорность будет принята во внимание».

Никакого ответа.

Миг был из тех, которые запечатлеваются в памяти навсегда, из тех, когда нужно поступить самоотверженно – а там будь что будет.

Я вошел в этот закуток, походивший на логово алхимика. Жорж быстро пробежался лучом фонарика во все стороны, по всем углам, под столами, за нагромождениями приборов и емкостей…

Никого. Тишина. Штольфа нет и в помине.

Жорж то и дело резко оборачивался, словно опасался, что на него нападут сзади.

Кто-то на моих глазах захлопнул дверь, и, однако же, за этой дверью, в герметично закрытой комнате, никого не оказалось.

Окно и в самом деле – я в этом удостоверился – было заделано мягкими прокладками, прибитыми к раме, которая, в свою очередь, была намертво привинчена к оконному блоку. Все это утопало в пыли и паутине.

«И что вы на это скажете, шеф? Он вообще здесь или как?»

По правде говоря, я и сам уже готов был задать себе этот вопрос.

Я внимательно осмотрел дверь, чтобы проверить, не прилажено ли к ней случайно какое-нибудь автоматическое устройство. Осмотр ничего не дал: дверь была самая обычная.

Тогда что же здесь не было обычным?

Мы вернулись в первую комнату.

«Я не думаю, – сказал я, – что Штольф мог прятаться в этой комнате и улизнуть через парадную лестницу, пока мы обыскивали лабораторию. Когда вы закрыли входную дверь, Жорж?»

«Сразу же, шеф, пока вы продвигались к лаборатории. К тому же я опасался, как бы, когда мы вошли, Штольф не притаился в промежутке между стеной и открывшейся дверью, так что я все проделал очень быстро, клянусь вам! И запер дверь на ключ, а ключ сунул в карман».

И тут меня осенило.

«Вы все „проделали очень быстро“, – сказал я. – В таком случае у этой загадки может быть лишь одно решение. Давайте-ка, милейший, воспроизведем обстоятельства происшедшего!»

Я распахнул настежь дверь, что вела на лестничную площадку, и оставил чуть приоткрытой дверь лаборатории. Затем очень быстро закрыл первую и с удовлетворением увидел, что под воздействием вызванного таким образом движения воздуха дверь лаборатории закрылась сама собой – точно так же, как и несколькими минутами ранее.

Теперь во всем этом уже не было ничего невероятного. В другой день мы бы от души посмеялись, но тут так уж вышло, что Штольф оказался хитрее нас и не стал дожидаться нашего визита, и потому мы чувствовали себя слишком разочарованными для того, чтобы смеяться над столь простой и, однако же, столь полной иллюзией.

1937

Mors et Vita[138]

Мы обсуждали – Жером и ваш покорный слуга – одно старое дело о бандитизме, которое комиссару довелось расследовать и о котором он, по дружбе, рассказал мне когда-то во всех подробностях. Вспоминая, как Жером выступал в суде, я не преминул с удовлетворением указать на то, что судьи и адвокаты всегда относились к комиссару с глубочайшим почтением. Насколько мне помнилось, никогда не было такого, чтобы кто-либо из них не отдал должное его профессионализму, благородству характера и беспристрастности.

Жером лишь покачал головой, продемонстрировав со всех сторон свою седую бородку.

– Однажды, – сказал он, – пусть и не мое слово, но точность моих наблюдений, а может, верность моей памяти все же были поставлены под сомнение. Сейчас я расскажу вам, как так вышло и почему. Но на сей раз не ждите от меня истории, интерес которой заключается в какой-нибудь преступной или полицейской диковинке. Речь идет о совершенно другом; речь идет об одной из тех непостижимых загадок, которые вызывают улыбку у людей недоверчивых, но других погружают в бездны сомнений. Одному лишь Богу известно, так ли хорошо я знаком со Смертью, которую встречал в самых ужасных, порой самых необычных обличьях? Так вот, как-то раз она показала мне лицо столь таинственное, что мне – да и другим тоже – пришлось все пересмотреть, во всем усомниться. Да, во всем, что я знал о жизни и смерти. Во всем, что люди, как им кажется, знают об этой огромной и непостижимой загадке!

Один из моих шефов попросил меня, в качестве личной услуги, съездить в суассонский замок Арвуа и поговорить там с его владельцем, господином Бернаром Эланкуром, об угрозах, поступавших ему каждый день с анонимными письмами. С такой просьбой к моему шефу обратился не сам мсье Бернар Эланкур, а его жена, которая, случайно узнав про эти многочисленные угрозы, сразу же сильно по этому поводу встревожилась.

Мсье Эланкур сам встретил меня на суассонском вокзале, за рулем спортивного четырехместного автомобиля. В машине нас было двое. Он усадил меня рядом с собой, говоря, как ему приятно принимать меня и как глубоко вместе с тем он сожалеет, что меня побеспокоили по столь пустячному делу, с которым он бы и сам, вне всякого сомнения, разобрался. Ответственность за навязанную мне тяжкую повинность несла, по его словам, супруга, но мог ли он не уступить ее настойчивым просьбам?

Мсье Эланкур был высокий, на вид еще довольно молодой, очень веселый, чрезвычайно любезный, с лицом, выражавшим все признаки ума, доброты и искренности, – короче, наисимпатичнейший человек, причем самого благородного происхождения.

Таким было мое первое впечатление. Оно лишь упрочилось. Не переставая внимательно следить за дорогой и прекрасно выполняя функции шофера, мсье Эланкур завел со мной разговор, который подтвердил мои впечатления, так что моя симпатия к нему стала еще глубже. Да вы и сами знаете, что встречаются люди, о которых можно почти сразу составить мнение, поскольку они есть сама ясность, – иногда для этого бывает достаточно всего пары-тройки произнесенных ими фраз.

Стояла чудесная погода. Весна уже близилась к концу. Мы быстро мчались через поля и леса по ровным дорогам, то поднимавшимся на длинные склоны, то спускавшимся с них. «Длинными» они, конечно, представляются только пешеходу, ибо автомобиль моего хозяина проносился по ним за считаные секунды, и двадцать километров, отделявшие Суассон от его владения, мы преодолели всего минут за пятнадцать.

Владение Арвуа состояло из замка и довольно большой фермы, и везде в нем царили процветание, порядок и красота. Мсье Бернар Эланкур, дворянин-фермер, судя по всему, до сих пор жил тут вполне счастливой жизнью с женой и дочерью. Они поджидали нас у парадной лестницы, и я тотчас же заметил, что всех троих связывали самые нежные отношения. Марианне, дочери Эланкура, на вид было лет семнадцать; ее мать, как принято у нас говорить, казалась ее старшей сестрой.

Меня встретили так радостно, что я даже немного смутился. Мы прибыли в замок к завтраку и лишь после трапезы, с удовольствием потягивая кофе, заговорили об анонимных письмах, угрозах, наконец, обо всем том, что показалось мне вполне характерным началом шантажа. Мсье Эланкур и обе женщины снабдили меня информацией, которая могла быть полезной. Мы спокойно, с методичностью и тщательностью, рассмотрели различные стороны этого злоключения, которое, повторюсь, представляет в данном случае лишь второстепенный интерес, – я бы и вовсе не стал о нем упоминать, если бы меня к этому не принуждал сам ход повествования.

Обсудив проблему во всех деталях, уже ближе к полудню мы вчетвером отправились погулять по лугам, в тени деревьев, вдоль пастбищ и берегов пруда. Мадам Эланкур, приободренная моим присутствием, казалось, забыла свои недавние страхи. Мсье Эланкур с присущим ему шармом вел со мной наилюбезнейшую беседу, а я мысленно восторгался глубоким счастьем этой образцовой семьи, понимая, на чем оно основано.

Вечером, сразу же после обеда, бросив взгляд на настенные часы, я с сожалением увидел, что мне пора уезжать. Мадам и мадемуазель Эланкур решили съездить в Суассон вместе с нами. Я не думаю, что мадам Эланкур подвигли на это опасения из-за того, что ее мужу придется возвращаться одному из города в замок: все-таки было еще светло, да и потом, сложилось впечатление, что ощущение, так сказать, профессиональной защиты с моей стороны явно ее успокоило (мсье Эланкур, отведя меня в сторону, даже выразил мне свою за это признательность).

В общем, мы выехали вчетвером. Я снова занял то же место рядом с водителем, на котором сидел утром. Мадам и мадемуазель Эланкур расположились сзади. И снова холмы, преодолеваемые на полной скорости, напомнили мне ярмарочные «русские горки»[139].

На вершине одной из таких «горок» случилось нечто невообразимое.

В этой верхней точке дорога, которую тут опять начинали окаймлять платаны, выходила из довольно большой рощи – справа от нас, в лощине, зеленели и другие перелески. Позади нас раздался хлопок. Я решил, что это был один из тех хлопков, которые возникают вследствие перебоев работы мотора, и обе женщины, судя по всему, подумали так же, ибо я услышал, как мадам Эланкур пробормотала: «Ну вот! Неужели что-то с карбюратором?» – а ее дочь ответила: «Наверно…» Сам я почти не обратил на этот хлопок внимания, так что можете себе представить, как я удивился, когда мой сосед вдруг ударил по тормозам и остановил машину метров этак через шестьдесят.

Склон там был крутой. В тот самый момент, когда мсье Эланкур, воспользовавшись ручным тормозом, заблокировал колеса и автомобиль остановился у правой обочины, жуткий крик вынудил меня обернуться. Я увидел, что мадам Эланкур – мертвенно-бледная, с выпученными глазами – пристально смотрит на спину своего мужа.

Тот только что повалился на руль, и прямо между его плечами, прекрасно заметное на светлой ткани плаща, растекалось красное пятно.

Мадемуазель Эланкур тоже сделалась белой как полотно. Не теряя ни секунды, я подхватил безжизненное тело, вытащил из ковшеобразного сиденья и уложил на придорожную траву. Но, привычный к драмам и выражениям лиц в столь трагические мгновения, я уже не сомневался, что мсье Эланкур мертв, и представлял, что именно могло случиться: в него стреляли из рощи, откуда мы только что выехали. Хлопок, который мы слышали, был выстрелом из какого-то огнестрельного оружия. Я был ошеломлен, но мысленно поблагодарил Небеса, продлившие жизнь бедного мсье Эланкура и тем самым позволившие ему остановить автомобиль и спасти нас, его пассажиров, от верной смерти. Ибо в момент убийства мы ехали на такой скорости, что, не случись этого, машина, предоставленная самой себе, непременно бы врезалась в один из росших вдоль дороги платанов.

Я не стану описывать вам отчаяние двух созданий, обожавших этого человека и живших исключительно ради него. Дальше было расследование, о котором я скажу лишь то, что судмедэксперт, производивший вскрытие, обнаружил, что пуля угодила прямо в сердце.

Вот так-то, дружище. И как вы уже догадались, этот судмедэксперт категорично заключил, что мсье Эланкур умер мгновенно, на вершине косогора.

– Да ну!.. Умер прежде, чем успел затормозить, остановить машину, спасти вас? Быть такого не может!

– И однако же, все произошло именно так. Мы все трое это подтвердили. На слушаниях, когда судили человека, который все отрицал и был оправдан, ни мадам Эланкур, ни ее дочь, ни я сам не изменили наших прежних показаний. Это вызвало лишь улыбки. Врачи пожимали плечами. Естественно, поговаривали о некой галлюцинации, иллюзии, испуге, искаженных воспоминаниях и тому подобном. Что можно возразить науке и здравому смыслу, если они всегда ведут себя так с тех пор, как человек научился наблюдать и рассуждать? Ничего! Лишь из уважения к глубочайшему горю этих двух женщин, потерявших отца и мужа, никто не стал насмехаться над их воображением, когда они утверждали у барьера, что некое чудо любви, человеческая воля, на миг оказавшаяся сильнее смерти, позволила мсье Эланкуру прожить еще секунду-другую.

С тех пор я много размышлял об этом. В конечном счете решил, что, видно, ошибся я сам. Даже уже и не знаю. И сожалею об этом, потому что, скажу откровенно, верить в такое было прекрасно.

1937

Призрак «Баклана»

– Сколько-то лет тому назад, – сказал мне Жером, – когда я был еще комиссаром, я нашел для семейного отдыха идеальную виллу. О! Это был отнюдь не королевский дворец: небольшой домик, самый обыкновенный, расположенный в сосновом бору у берега моря, в коммуне Ла-Трамблад[140]. Теперь в тех местах многолюдно, даже слишком, но тогда там было всего три строения, а до ближайшей деревни – более километра.

Эти три жилища, затерянные среди вечнозеленых сосен, стояли в линию у кромки леса, которая и сама тянулась вдоль берега, будучи отделенной от него обширной дюной. Идущему с востока встречался сначала мой домишко, затем, метров через сто, другой, такой же, принадлежавший тому же владельцу, и еще чуть дальше – третья вилла. Эта, построенная очень давно, выглядела более основательной, более богатой, чем соседние. Разумеется, у нее было название: «Баклан». Моя называлась «Кулик». А средняя – «Чайка». То был целый «вольер», как видите!

Тишина, покой! Это было восхитительно. Там был счастлив не только я, но и мои дети, весь день игравшие на пляже с детишками – этих была целая ватага – Фальсбуров, проживавших в «Чайке». Это место разве что вечерами казалось моей жене слишком уединенным; ей не нравилось слушать в сумерках крики морских чаек, которые пролетали над соснами, загребая, словно веслами, своими большими крыльями. И потом, жители деревни сказали ей, что в «Баклане» обитают – точнее, некогда обитали – привидения, что, естественно, ее отнюдь не ободрило.

В этом «Баклане», однако же, не было ничего зловещего, хотя, честно говоря, внешний вид его меньше радовал взор, чем «Кулик» или «Чайка». И нельзя было представить людей более приятных, более жизнерадостных, чем мсье и мадам Петипиньон, рантье, которые жили там круглый год и владели «Куликом» и «Чайкой».

Мы познакомились с ними, когда только устраивались в доме, и сразу же прониклись к ним, как и к чете Фальсбур, глубокой симпатией. То были славные супруги, очень веселые, эти мсье и мадам Петипиньон, и всем нам доставляло удовольствие случайно встречать их, тем более что они были людьми деликатными и с уважением относились к нашему уединению. Добродушный толстячок мсье Петипиньон всегда приветствовал нас еще издали, с вежливым поклоном и широкой улыбкой, но мы и сами спешили подойти к нему поздороваться. Точно такое же отношение у нас с Фальсбуром, а также у наших жен было и к восхитительной мадам Петипиньон, казавшейся нам лучшим человеком на свете.

Будучи бездетной парой, они отошли от дел задолго до старости. Впрочем, «Баклан» и прилегающая территория обошлись им в весьма умеренную сумму – из-за истории с призраком.

Истории смешной и туманной. Местные жители расходились в том, что касалось ее деталей; каждый рассказывал ее по-своему, а мсье Петипиньон открыто над ней смеялся.

Жена уверяла меня, что мадам Петипиньон относилась к призраку куда менее недоверчиво, но сам я этого не замечал и потому весело поддразнивал мадам Жером, обвиняя ее в том, что она принимает за действительность собственное желание увидеть или ощутить нечто невероятное.

«Признайся, Мари, тебе ведь и самой бы хотелось, чтобы мадам Петипиньон боялась призрака, правда?»

«Злюка! Вот зря ты надо мной смеешься. Я уверена, что мадам Петипиньон чувствует себя не так уж и спокойно…»

В четырех стенах «Баклана» никогда не происходило ничего такого, что могло бы дать повод к кривотолкам. Впрочем, никто и не знал, чего именно следовало ожидать – столь невразумительным и беспочвенным было предание.

А потом случилось вот что: как-то ночью жена разбудила меня, схватив за руку.

«Э! Что такое?..» – пробормотал я.

«Ты слышал? Прислушайся!»

Стояла мертвая тишина. Распахнутое настежь окно прикрывали ставни. Сквозь щели в комнату проникал лунный свет.

«Ничего не слышу, – сказал я через несколько мгновений. – Тебе, должно быть, что-то приснилось. Что именно, по-твоему, ты слышала?»

«Чей-то крик, – прошептала она, вся дрожа. – Долгий, пронзительный крик – жуткий, приглушенный».

«Наверное, сова…»

«Нет. Это был женский крик».

В этот момент я уловил шум, доносившийся, судя по всему, из «Чайки». Стукнула дверь.

«Может, что-то произошло у Фальсбуров? – пробормотал я. – Ребенок заболел, или кому-то кошмар приснился…»

«Говорю же тебе – кричала женщина. И было это, скорее, в „Баклане“… Включи свет!»

«Это еще зачем? Сама подумай, Мари… Ты же видишь, что все спокойно…»

Ничего не ответив, она встала, бесшумно прошла к окну и раздвинула ставни. Нашим взорам предстал волшебный ночной пейзаж. Было слышно, как в соседней комнате ворочаются в кроватях дети.

«Кто-то идет…» – прошептала жена.

Поворчав немного, я тоже решил встать.

«Который час?» – спросил я.

Было только одиннадцать.

«Ты и сама прекрасно знаешь, – сказал я, – что мсье и мадам Петипиньон иногда бодрствуют до полуночи, играя в карты, или же она вяжет, а он читает газету…»

«И что?» – сказала она.

«Как – что? Ну… ты могла принять за крик уж и не знаю какой шум. Дом, в котором еще не ложились, не всегда ведь совершенно безмолвный!»

«Ха! – глухо, с нетерпением бросила она. – Вот вечно ты так!.. Веришь только собственным ушам и глазам – и все потому, что служишь в полиции!»

Я хотел было рассмеяться, но тут послышались чьи-то поспешные шаги, приближающиеся к нашему дому, и, надев штаны и домашние туфли, я тоже подошел к окну.

Это был Фальсбур. Увидев нас, он произнес прерывающимся голосом:

«Пойдемте, мсье Жером! Пойдемте скорее!»

«Что-то случилось?» – спокойно спросил я.

«Вы же комиссар… – продолжал он. – А случилось то, что мадам Петипиньон мертва. Я обнаружил ее в ее гостиной. Услышал пронзительный крик, ну и пошел посмотреть… Дверь „Баклана“ не была заперта на ключ».

«Уже спускаюсь».

По привычке я захватил с собой револьвер.

Мы с Фальсбуром побежали к «Баклану». Под ногами скрипели сосновые иголки.

«А где Петипиньон?» – спросил я.

«Не знаю. Его я не видел».

Фальсбур оставил дверь «Баклана» открытой. Внутри горел свет. Царила тишина. Мадам Петипиньон лежала в неестественной позе в большом кресле, ее вязанье валялось на полу.

Я поднял тело и уложил на ковер. Какой-либо раны видно не было.

«Какая странная смерть! – пробормотал Фальсбур. – И где может быть ее муж?»

«Успокойтесь, старина. Мадам Петипиньон вовсе не мертва – всего лишь в обмороке… Принесите, если не трудно, из кухни пару полотенец и холодной воды».

Благодаря моим энергичным растираниям бледные щеки славной дамы вскоре порозовели. Она испустила протяжный вздох.

«Сходите за нашими женами, – сказал я Фальсбуру. – Они помогут мадам Петипиньон окончательно прийти в себя. Полагаю, она испытала сильнейший испуг – из тех, от которых порой умирают».

К приходу женщин я уже осмотрел дом и удостоверился, что в нем нет и следа мсье Петипиньона. Не слишком расположенный к тому, чтобы поверить, что призрак «Баклана» утащил его в потусторонний мир на глазах у обомлевшей супруги, я перепоручил заботу о ней «сестрам милосердия» и вышел вместе с Фальсбуром.

На всякий случай мы наудачу обследовали подлесок до самого моря. Был час отлива. Вода сверкала в лунном свете где-то вдали.

«Смотрите, смотрите! Призрак!» – воскликнул Фальсбур.

«А вы шутник, как я погляжу!» – ответил я намеренно грубо.

Тем не менее там, у воды, действительно виднелась некая белая человеческая фигура, вроде как в саване…

«Бежим, Фальсбур! Скорее! Он собирается утопиться!»

«Черт возьми!»

К счастью, мсье Петипиньон двигался к своей кончине очень медленно, а шум моря не позволил ему услышать, как мы неслись позади, шлепая по воде. Зато мы услышали его жалостливые причитания:

«Я убил мою дорогую жену! Я убил бедняжку Адель!»

Он был закутан в простыню.

«Вам повезло, мсье Петипиньон! Мадам пребывает в добром здравии. Она жива, мсье, жива и мечтает лишь о том, чтобы простить вас за вашу глупую выходку!»

«Она жива? Слава тебе господи!»

И округлое лицо мсье Петипиньона, все еще бледное от отчаяния, озарилось возрастающей радостью.

«Но это действительно так? Вы же не говорите мне для того…»

«Клянусь вам, милейший: ваша шутка не имела никаких прискорбных последствий».

«Но это была не шутка!» – возразил трепещущий призрак.

«Что-что?» – пробормотал я, тревожась за его рассудок.

«Да нет же, нет! Это было ради ее блага!»

«Черт возьми!» – снова проворчал Фальсбур.

Мокрые до пояса, мы вышли на сухой песок. Мсье Петипиньон продолжил:

«Мадам Петипиньон выпила немного коньяку – рюмку, не более. А когда она выпьет спиртного, у нее начинается икота… Прошел час, а икота все никак не проходила. Ничего не помогало: ни «замок» за спиной, ни задержка дыхания, ни «Икота, выйди за ворота!». Тогда, за неимением лучшего – сами знаете, как это раздражает! – я и надумал прибегнуть к крайнему средству, вроде как действующему безотказно: решил просто-напросто как следует ее напугать!»

Казалось, само море зашлось в раскатистом смехе.

1937

Величайший детектив в мире

Прокурор Республики, состоящий при расположенном в Белле[141] суде высшей инстанции, прибыл в замок Мирастель в восемь утра. Его встречали мсье д’Аньес и окружной комиссар Жером. Представившись, Жером тут же объяснил, что мсье д’Аньес, его старый друг, пригласил его на несколько дней в Мирастель и что, присутствуя здесь при столь трагических обстоятельствах, он позволил себе дать жандармам кое-какие советы…

– Даже не знаю, как вас и благодарить, – любезно заявил магистрат[142].

Сержант, уже установивший основные факты и державший наготове свою записную книжку, уточнил:

– Господин окружной комиссар главным образом рекомендовал нам до вашего появления, господин прокурор, держать все в тайне. По его указанию мы прекратили любое сообщение между замком и внешним миром сразу же, как прибыли на место преступления. Доктор тоже все еще здесь.

Прокурор одобрительно кивнул, хотя, вероятно, и не совсем понял, чем был вызван столь строгий приказ хранить молчание.

– Ваш рапорт… – сказал он, обращаясь к бригадиру.

– Сию минуту, господин прокурор. Утром, на рассвете, господин д’Аньес – он приехал на автомобиле, тогда как господин окружной комиссар оставался здесь, – попросил нас отправиться в его замок Мирастель, чтобы констатировать насильственную смерть семнадцатилетней служанки по имени Агата Сезарина Эньяз…

В кабинет мсье д’Аньеса вошла пожилая женщина. Прокурор сидел за столом, его секретарь – сбоку, мсье д’Аньес и комиссар Жером занимали стоявшие чуть в стороне кресла.

Мертвенно-бледная от страха старушка, сопровождаемая жандармом, сделала еще два-три шага и остановилась посреди комнаты.

– Вам нечего бояться, – сказал ей прокурор. – Садитесь. Вы ведь – мадам Рюмле, вдова, тетушка Агаты Эньяз?

– Да, мсье, – двоюродная. Что с ней случилось?

– Вчера, в воскресенье, вы видели вашу племянницу?

– Нет, мсье. Однако я очень рассчитывала, что госпожа д’Аньес разрешит ей сходить в деревню, чтобы провести там со мной какое-то время. Эти господа прибыли из Парижа в среду. Малышка забежала обнять меня в четверг утром, а потом, стало быть, я повстречала мадам д’Аньес, которая сказала мне, что Агата прекрасно справляется со своими обязанностями, что она ею очень довольна, пусть Агата и чересчур уж кокетка… Мадам д’Аньес обещала дать ей в воскресенье выходной…

– Этот выходной ей и был предоставлен, мадам. Агата имела в своем распоряжении весь день, пока мсье и мадам д’Аньес и их гости совершали автомобильную экскурсию и должны были вернуться уже за полночь. Другие слуги видели, как она спустилась в деревню вскоре после отъезда хозяев. Должно быть, она свернула с дороги.

Помрачнев, старушка пробормотала:

– Мне говорили, что ее вроде как видели гуляющей здесь, в горах, с Фредериком Марку́…

– Это ее любовник?

– О! Я вовсе не это имела в виду! Хвала Небесам, я сама ее воспитала! Она порядочная девушка – уж в этом я вам ручаюсь! Прогуляться с ухажером – да, возможно. Но ничего более. Что касается Фредерика, то он, насколько я знаю, ей нравится. И это печально, потому что он скверный юноша!.. Но скажите же наконец, что случилось с Агатой, умоляю вас!..

Немного поколебавшись, прокурор ответил:

– Вам все скажут, мадам. Пока же прошу вас выйти.

* * *

Губы Фредерика Марку, представшего перед прокурором вслед за тетушкой мадемуазель Эньяз, были искривлены вымученной улыбкой. Это был невысокий, крепко сбитый темноволосый парень с живым взглядом.

– Марку, я пригласил вас сюда для того, чтобы вы сами рассказали, как провели вчерашний день.

Молодой человек, переминавшийся с ноги на ногу, ответил не сразу.

– Если вкратце, мсье, – сказал он наконец, – то я гулял в горах.

– Один?

– С Агатой Эньяз – она служит горничной здесь, в замке.

– Действительно, вас видели с ней – издали.

– Это уж я не знаю, – простодушно ответил Марку. – Но мы ни от кого не скрывались и не сделали ничего плохого. С тех пор как Агата уехала в Париж со своими хозяевами, я поддерживал с ней отношения. Мы переписывались… А вчера, значит, так как у нее был выходной, мы встретились тут, неподалеку. Стояла, как вам известно, чудесная погода. Мы направились к риге и там перекусили тем, что я захватил с собой. Потом поднялись на вершину, к кресту, потому что Агате больше нравилось ходить, чем просто сидеть рядом со мной, ну а как стало смеркаться, спустились. Она хотела вернуться раньше этих мсье и дам, уехавших на экскурсию в Шамони. У нее были ключи от калитки. Повторяю: мы не сделали ничего плохого. Я в курсе, что Агата еще несовершеннолетняя, и я порядочный человек, как и она – порядочная девушка.

– Ради вас она надела свое лучшее платье. Она выглядела кокетливо?..

– Да в чем, собственно, дело? К чему эти вопросы?..

– Может, на ней были какие-то украшения?..

– Украшения! – изумленно воскликнул крестьянин. – Украшения? Я помню лишь ее кольцо – маленькое такое колечко, доставшееся ей от матери.

– Вы в этом уверены? Занятно. Сегодня утром мадам д’Аньес обнаружила пропажу красивого колье и браслета – они были из чистого золота и вдобавок украшены драгоценными камнями. Мадам предполагает, что ее маленькая кокетка-служанка надела эти украшения, чтобы показаться в них своему возлюбленному, а затем вернуть их до возвращения хозяйки в шкатулку, которую мадам не заперла…

– Я совершенно не понимаю, о чем вы твердите! На Агате не было ни колье, ни браслета, мсье! Да и потом, она вполне может подтвердить это сама. Если ее в чем-то обвиняют…

– Где вы с нею расстались? У парковой калитки?

– Нет. Я и рад был бы довести ее до калитки – все-таки уже стемнело, да и нужно было еще пройти через лес, – но она не хотела, чтобы нас видели вместе так поздно, боялась, что кто-нибудь из замка может дышать свежим воздухом под сенью деревьев, ведь было очень жарко и душно. В общем, мы расстались у леса, но она обогнула его, чтобы я не волновался. На мой взгляд, так было благоразумнее.

– То есть, если предположить, что вы, Марку, двинулись через лес, вместо того чтобы сразу же вернуться домой, вам бы не составило труда оказаться у калитки раньше ее, дождаться ее там и убить, чтобы забрать колье и браслет мадам д’Аньес.

– Как это – убить? – возмутился юноша, задрожав от негодования. – Чтобы я – да убил кого-то?.. Ну и дела! Говорю же вам: на ней не было украшений. Или же если они у нее и были при себе, то разве что в кармане.

– Послушайте, Марку. Ночью ее нашли мертвой в нескольких шагах от калитки. Тело осветили фары машины.

– Боже мой! Боже мой! – простонал Марку, закрывая лицо руками.

– Это ваше отчаяние тут неуместно, – заметил прокурор с ледяным спокойствием. – Сейчас, Марку, вы будете взяты под стражу. Не сомневаюсь, что где-нибудь у вас мы обнаружим и колье и браслет, ибо, что бы вы ни говорили, они были на бедной девушке во время прогулки.

– Никогда! Это неправда!

– Да неужели? Что ж, пойдемте, Марку, – заключил магистрат, бросая заговорщицкий взгляд на комиссара Жерома. – Вы собственными глазами увидите на теле несчастной жертвы доказательство вашей лжи, а следовательно – и вашего преступления. У юных служанок, приезжающих из Парижа, кожа – белая, и палящее горное солнце быстро окрашивает в красноватый цвет их шею и руки, то есть «фотографирует» точные очертания колье и браслетов, которые они носят, – они остаются бледными полосами на более темном фоне. Ночью, когда вы снимали украшения с трупа, вы действовали на ощупь, ничего не различая… Ну же, пойдемте!

– Я бы не хотел видеть ее тело, – пробормотал Марку. – Я все понимаю… Но убил и ограбил ее не я!

– Полноте! Зачем же тогда вы солгали?

Бледный как смерть, обвиняемый опустил голову.

Прокурор повернулся к Жерому:

– Без вас, господин окружной комиссар, мы бы с этим делом еще долго возились. Подумай этот парень о том, что на коже девушки мог остаться след, он бы избрал другую тактику. Позвольте мне выразить вам мою признательность.

– Сегодня, господин прокурор, – промолвил Жером с легкой улыбкой, – вам следует благодарить детектива Феба[143]. Несомненно, величайшего детектива в мире!

1937

У ясновидящего

– Когда я был молодым инспектором, – сказал мне Жером, – меня как-то вызвал к себе мой шеф. Тогда им был Алексис Леру. Он любил поболтать, поразглагольствовать, когда позволяло время, о тех заданиях, которые он нам поручал. И сейчас вы увидите, во что это выливалось.

«Вы знаете такого – „профессора“ Мабелиуса?» – спросил он у меня.

«Разумеется, шеф! Я тоже, как и все, читаю газетные объявления. Он – „ясновидящий“. Предсказывает будущее и читает мысли».

«Вы зря так скептично и самодовольно улыбаетесь, молодой человек. Я пригласил вас к себе не для того, чтобы послушать, как вы будете чернить занятие, которое далеко не каждому под силу и которое я считаю достойным глубокого уважения, когда его практикуют – как чаще всего и бывает – честные люди. Другое дело – честный ли человек этот „профессор“ Мабелиус? У вас есть какой-нибудь повод в этом сомневаться?»

«Ни единого, шеф».

«А вот у меня есть».

«Прекрасно, шеф».

«И если бы мне сказали, что завтра его арестуют, меня бы это совсем не удивило. Известно ли вам, что он – весьма странный тип, из тех, что вызывают определенную настороженность; некоторые даже говорят – опасный?»

«Не думаю, шеф, что вы намекаете на его способности или, если хотите, на его знания», – проговорил я, продолжая улыбаться.

«Почему нет?» – проворчал Леру, облокотившись на стол и приподняв бровь.

«Я убежден, что не смог бы проникнуть вглубь его мыслей, ибо сам я не отношусь к числу тех одаренных людей, которые умеют читать по лицам».

«Мне нужно знать, Жером, как там у него проходят все эти сеансы… Улавливаете – зачем? Нет? Просто если вдруг завтра у меня на руках окажется ордер на его арест…»

«Понял, шеф. Я должен провести, так сказать, рекогносцировку, а затем указать вам, какие следует принять меры предосторожности с учетом тамошней обстановки.

«Вы проницательны, мой друг, весьма проницательны. Но постойте. Еще вот что… Ни в коем случае не являйтесь к Мабелиусу в качестве клиента».

Уж не опасался ли Леру, что «профессор» попытается проникнуть в тайны моей души? Мне не хотелось так думать, но, по личным причинам, я и сам полагал более подходящим найти для моего визита какой-нибудь предлог – все равно какой.

«Пусть лучше он примет вас за агента страховой компании, – продолжал Леру. – Пару дней назад его авто задел грузовик. (Этот инцидент, впрочем, никак с нашими делами не связан.) Вот, держите рапорт некоего стража порядка и кое-какую информацию о страховом полисе. Изучите это небольшое досье. Сейчас же. Желаю удачи!»

* * *

Через час – на город уже опускались сумерки – я позвонил в дверь «профессора» Мабелиуса. Он занимал прекрасную квартиру на втором этаже нового здания.

Открыла какая-то старушка, очень любезная. Я, и глазом не моргнув, соврал, что подготовил документы на выплату страховки и так далее и тому подобное. Она провела меня через просторную прихожую в располагавшуюся справа гостиную.

Я старался подмечать каждую мелочь. Подсчитал ведущие из прихожей двери, запомнил ее размеры. В гостиной оказалось два окна, выходящие на бульвар, и столько же дверей: одна – через которую я вошел, другая – справа, между самым отдаленным углом и камином, находившимся посередине стены. Слева стена была глухая, на ней висели дорогие картины и среди них, над позолоченным столиком на выгнутых ножках, – восхитительный женский портрет.

Старушка, проведшая меня в гостиную, зажгла половину люстры с подвесками и, попросив меня подождать пять минут, удалилась. Я остался один в этой комнате, мало чем отличавшейся от классических гостиных, в которых врачи, имеющие обширную клиентуру, вынуждают томиться своих пациентов. Гостиная была богатой, помпезной, со множеством разных красивых вещиц, обычно украшающих подобного рода помещения. Я не обнаружил там никаких диковин, которые ожидал увидеть.

Ставни не были прикрыты. На утопавшей в вечерней синеве улице царила обычная суматоха. Балкона не было. В общем, эта гостиная представляла собой своеобразный тупик, из которого можно было сбежать через две двери и – что представлялось затеей более затруднительной – через два окна.

Закончив осмотр, я принялся листать иллюстрированные журналы, лежавшие на столике в стиле буль.

Но я смотрел на гравюры из этих журналов, словно их и не видя. Некое стеснение, которое до того я ощущал лишь смутно, стало более явственным.

Вам следует знать, что я крайне чувствителен к определенным воздействиям, которые на большинство людей не производят ни малейшего эффекта. Но кстати, эти способности – этот дар, если хотите, – никак не повлияли на мой выбор профессии. Есть люди, которые ориентируются на местности столь же уверенно, как и почтовые голуби. Есть такие, которые чувствуют, когда на них смотрят. Я принадлежу к числу как одних, так и других.

Так вот, я вдруг ощутил, что позади меня есть кто-то, за мной наблюдающий.

Я с трудом подавил желание резко обернуться. Я сидел напротив камина, на котором стояло, сверкая, большое зеркало. Прежде чем обернуться, я посмотрел, что в нем отражается, и не увидел у себя за спиной ничего подозрительного – там лишь висела картина, на которой была изображена женщина, словно бы устремившая на меня взгляд. Но зеркало, учитывая его расположение, показывало мне только верхнюю часть находившейся за мной комнаты. Тогда я встал как можно небрежнее и принялся расхаживать туда-сюда с равнодушным видом.

Позади стула, с которого я только что поднялся, никого не было – там не было даже ничего такого, за чем можно было бы спрятаться.

Но там висел портрет.

Там была женщина, чей пристальный взгляд казался столь проницательным, что я невольно ощутил странное смущение. Войдя в гостиную несколькими минутами ранее, я не заметил этот властный, волевой, испытующий взгляд.

«Да что это со мной? – сказал я себе. – По́лно. Нужно успокоиться, черт возьми!»

Но мое смущение, увы, не проходило.

То была статная рыжеволосая женщина, написанная маслом на темном и теплом фоне. Свет лампы озарял лишь ее бледное лицо и зеленые глаза, в которых художнику удалось превосходно передать огонь напряженного внимания и безжалостной бдительности.

Призна́юсь вам, я уже начал предаваться занятным размышлениям относительно этой необычной картины, этой особы, чей взгляд заставил меня обернуться, и о самом «профессоре» Мабелиусе, когда тот вошел в гостиную.

То был мужчина средних лет. Я видел его на фотографиях: коротко постриженные волосы, волевое лицо, живые и проницательные глаза под кустистыми черными бровями.

Он любезно ответил на вопросы, которые я задал ему от имени – якобы – его страховщика. Передо мной был деловой человек, сбросивший с себя личину «профессора». Я прекрасно сыграл свою роль и удалился, как и приличествовало, уже через несколько минут, в общем и целом выполнив порученное мне задание.

Женщина с картины следила за моим уходом своим неусыпным взглядом.

На следующий день Мабелиус был арестован. Его задержали на пороге соседнего дома. Он пытался сбежать через тот выход, изменив внешность. Руководствуясь моими указаниями, Леру именно там его и поджидал. Я еще накануне вечером, по возвращении домой, понял, что в перегородке было проделано потайное окошечко, позволявшее «профессору» понаблюдать за клиентами, прежде чем принять их. Но, будучи тонким психологом, он предвидел то, что некоторые из них могут чувствовать, что за ними наблюдают, и потому, чтобы ввести их в заблуждение, использовал уловку с зеленоглазой женщиной.

К несчастью для него, к волшебству я отношусь с недоверием и потому, как только оправился от первоначального изумления, логически поразмыслив, все это понял.

1937

Убитый был писателем

Комиссар Жером пригладил седые усы и бородку, прежде чем рассказать эту историю, относившуюся к тому времени, когда он был еще инспектором.

– Я прибыл в Сен-Леонар, – сказал он мне, – часа в три пополудни на машине. В жандармерии пожилой, но все еще полный сил сержант с предельной точностью изложил мне факты. Его ошибка состояла лишь в том, что он слишком поспешно – по крайней мере, на мой взгляд – пришел к заключению.

«Это самоубийство, мсье. И вот как мы это выяснили. Довольно-таки занятным образом, сейчас вы сами поймете.

Утром здесь была ярмарка. Сельский полицейский привел к нам какого-то бродягу, которому вздумалось стащить с одного из лотков пару ботинок. Я допрашиваю этого малого. Документы его не в порядке, к тому же, обыскав его, мы обнаружили при нем красивые золотые часы.

„Где ты взял это?“ – спрашиваю.

Тут он приходит в ужасное смятение. Впрочем, он с самого начала, как я заметил, сильно нервничал. И вот он восклицает:

„Мсье жандарм, я скажу вам всю правду и умоляю вас мне поверить. Разве я похож на убийцу? Да я мухи в жизни не обидел. Это не я убил того мсье“.

„Какого мсье?“

„Мсье, которого вчера днем я обнаружил мертвым в лесу, у тропинки. В руке у него был револьвер, а в траве валялись, сверкая на солнце, эти часы. Я сказал себе, что любой, проходивший мимо, такими бы не побрезговал, – вот я их и прикарманил. Можете считать меня вором, если хотите, но не убийцей. Ах! И угораздило же меня взять эти часы! Я и сам уже понял, что с этим, вероятно, сглупил, так что хотел принести их вам и рассказать всю историю“.

Естественно, господин инспектор, я арестовал этого типа, и, отталкиваясь от его показаний, мы отправились на поиски трупа. Мы обнаружили его в коммуне Эрвиль, посреди леса, на отдаленной тропинке, по которой этот мсье совершал свои одинокие прогулки. Это был старый чудак, писатель-любитель, который жил совершенно один, в уединенном доме, в стороне от Эрвиля. Никто о нем не беспокоился, потому что и ему самому ни до кого не было дела.

Он покончил с собой вчера утром, ровно в восемь часов. В руке у него действительно все еще лежал револьвер, из которого он пустил себе пулю в правый висок, а в его бумажнике мы нашли вот такую записку. Можете сами прочесть: „Я решил покинуть этот мир ровно в восемь утра. Часы у меня перед глазами. На них сейчас без пяти восемь. Стрелки бегут. Без четырех. Без трех. Сейчас я положу этот листок в бумажник, и – прощай, жизнь!“ Таковы факты, господин инспектор».

«Да уж, – сказал я сержанту, – этот писатель привносил роман даже в свою жизнь, да самого ее конца! Чертовски романтические строчки!»

«Профессиональная деформация», – заметил сержант, не упустив возможности блеснуть знаниями.

«Вероятно. Однако же ваш бродяга – везунчик. Не окажись при самоубийце этой записки, он рисковал получить по полной. Его могли бы вычислить по следам. Один лишь факт обладания этими часами отправил бы его на эшафот, теперь же он его, напротив, оправдывает, поскольку, когда старый литератор застрелился, хронометр все еще был при нем. Ибо не можем же мы предположить, что бродяга сумел столь точно подгадать время для своего злодеяния? Нет, подобное совпадение недопустимо».

«Да и потом, – сказал жандарм, – тогда бы он обобрал жертву. А так он взял лишь эти часы, потому что они, по его словам, „валялись в траве“. В бумажнике было триста франков. Желаете увидеть задержанного, господин инспектор?»

«Попозже, – ответил я. – Время терпит».

* * *

Здесь комиссар Жером сделал паузу, снова, глядя на меня, пригладил бородку и продолжил:

«Остаток дня я провел в Эрвиле, расспрашивая о привычках покойного писателя и выясняя кое-какие другие моменты, казавшиеся мне достойными внимания. Затем я вернулся в Сен-Леонар и попросил проводить меня к человеку, укравшему часы и ботинки.

На вид он был неказист. Я сказал ему:

«Ты бродишь тут, по округе, вот уже несколько дней. Отрицать это бесполезно. Тебя изобличает множество улик. Но если ты все же станешь возражать, свидетелей, видевших тебя, найдется предостаточно. Думаю, некоторые даже скажут, что ты не стеснялся заходить в дома, если видел, что дверь открыта… Так и было в случае этого бедного писателя, который отправился погулять, опрометчиво оставив дом под присмотром Провидения. Ты любишь читать романы. За это я тебя не осуждаю. Но что ты сделал с рукописью, из которой вырезал эту пресловутую фразу: „Я решил покинуть этот мир ровно в восемь утра“? Сжег ее, а? Или же спрятал там же, где и несколько тысячефранковых банкнот, которые твоя жертва всегда носила при себе, чего вполне можно было ожидать от человека, не запиравшего дверь своего скромного жилища?»

Он стоял передо мной с отпавшей от изумления челюстью, весь в поту от волнения.

«Говори, где спрятал банковские билеты. Ну же! Немного искренности пойдет тебе только на пользу».

Тогда он показал нам тайник – тот был в старой полуразвалившейся стене. И, ступив на путь признания, этот малый, похоже, уже не собирался останавливаться.

«На ярмарке я попался специально, – сказал он. – Так затея с часами выглядела более правдоподобной».

«Это мы знаем и без тебя», – сказал я ему.

Но вот чего я выяснить не сумел, так это имени его сообщника, тайком следившего за тем, чтобы какой-нибудь бесстыдный прохожий не утащил бумажник, содержавший пресловутую записку.

1938

Убийство у «Синего дома»

Той зимой, как всегда, мой друг Пьер Кальмон, дворянин-фермер из коммуны Боннель, пригласил меня на несколько недель к себе – поохотиться на кабана.

В один из дней, увлекшись охотой, я далеко ушел от границ охотничьего угодья и с наступлением сумерек, кое-как сориентировавшись на местности, двинулся в сторону Боннеля. Спустя полчаса ходьбы я наткнулся на сторожа из нашего имения, который трубил в рог, собирая гончих. Он указал мне кратчайший путь. Я вышел на национальную автомагистраль, пересекавшую лес.

До Боннеля оставалось не более полулье[144], но я чувствовал себя жутко уставшим, было очень холодно, так что, заметив постоялый двор «Синий дом», я решил зайти выпить чего-нибудь согревающего. Между тем совершенно стемнело.

Об этом заведении, уединенно стоявшем посреди леса неподалеку от дороги, я был наслышан. Накануне, когда мы проходили мимо, Пьер сказал мне, что у владельцев – бездетной пары – дела идут неважно и что они, наверное, «будут продаваться».

Я вошел через застекленную дверь в небольшой трактир. Какая-то женщина пронзительно прокричала:

– Включи свет, Антуан!

Тотчас же зажглась свисавшая с потолка лампочка.

Пока его жена кипятила воду для моего грога, Лушо – я и сейчас помню, как его звали, – не удержался и поведал мне о своих несчастьях. По его словам, он сильно «попал», купив эту гостиницу, где теперь, после увеличения числа автомобилей, никто не останавливается, из-за чего они оказались на грани разорения, нужды и тому подобного.

И тут, словно по волшебству, в трактир вошли трое клиентов.

Двое первых прибыли вместе: какой-то матрос, направлявшийся на железнодорожную станцию – увольнение у него заканчивалось, и нужно было вернуться в Шербур, – и поляк-поденщик, искавший работу. Они встретились на стыке дорог и оставшийся путь проделали вместе.

Лушо ввязался в их разговор. Матрос был довольно веселым парнем, но его кривая юная физиономия вызывала у меня не больше симпатий, чем бородатая рожа поляка.

– Я б и машину взял, старина, – сказал он, – но уже почти пустой!

Он пояснил, что провел увольнительную у одной особы, обобравшей его до нитки, что он и так в долгах как в шелках, «но уж больно хотелось повидать эту Мирей, старина».

– Она очень даже ничего деваха. Сейчас покажу тебе фото!

Он вытащил из сумки портрет, которым все вежливо полюбовались, затем вернул фотографию на место и завязал сумку на узел, который привлек внимание поляка.

– Такого я никогда не видывал, – сказал он, – хотя и знаю их с дюжину. Впрочем, в чем вам, морякам, еще шарить, как не в узлах.

Они принялись завязывать тесемки на самый разнообразный манер, чем вызвали восхищение четы Лушо.

В этот момент появился третий клиент – некий мсье в отороченной каракулем венгерке и высоких шнурованных ботинках модели «авиатор»; он выглядел изнуренным.

– У меня метрах в двухстах отсюда, на дороге, сломалась машина, – сказал он. – Завтра вызову по телефону механика, но сейчас уже валюсь с ног от усталости. Дайте мне какую-нибудь комнату, хорошо?.. Нет, есть я ничего не буду. Сразу на боковую… Вот только усну ли я? Похоже, забыл снотворное в машине. Ну да ладно! Если ночью оно мне понадобится – схожу. Оставьте ключ в двери, ладно?

Лушо показал ему, где висит ключ. От предложения дотолкать машину до гаража гостиницы автомобилист отказался. Он вытащил из бумажника права и тем самым опрометчиво «засветил» толстую пачку банкнот.

Я покинул трактир последним. Мужчина в венгерке поднялся в свою комнату, а матрос и поляк продолжили свой путь.

* * *

На следующее утро, в начале восьмого, меня разбудил Пьер, сообщивший, что неподалеку от «Синего дома» совершено преступление. На рассвете постояльца четы Лушо нашли с простреленной головой рядом с его машиной.

Тут же запрыгнув в авто – утро выдалось морозным, – мы отправились к «Синему дому».

Вокруг убитого и его кабриолета уже собралась толпа: крестьяне, водители, жандармы, магистраты, работники полиции. Был там, вместе со своим секретарем Гайяром, и знаменитый комиссар Жером. Он опрашивал супругов Лушо. Жена, заметив меня, воскликнула:

– Да вот же! Этот мсье скажет вам то же самое, что и я, – он был вчера у нас. Этот наш постоялец чувствовал себя неважно, выглядел больным, уставшим, изнуренным. Он сказал, что ночью сходит за снотворным, если оно вдруг ему понадобится. Ну и вот, он, видать, пошел, а там или застрелился, или его застрелили. У нас было еще двое клиентов – мсье вам подтвердит, – которые видели его пухлый бумажник.

У Жерома, с которым я прежде не встречался, было волевое лицо, светлые глаза и бородка с проседью. Он внимательно рассматривал растянувшийся на заиндевелой траве труп: убитый был одет самым пристойным образом – венгерка застегнута на все пуговицы, ботинки плотно зашнурованы. В правой руке у него был зажат револьвер.

– И вы ничего не слышали? – спросил Жером. – Ни выстрела, ни другого шума чуть ранее?

– Да здесь всю ночь грузовики ездят, – заметил Лушо с сокрушенным видом. – И потом, мы, наверное, уже спали, когда этот мсье спустился, чтобы выйти.

– Шеф, – сказал молодой Гайяр, – венгерка убитого застегнута наоборот: левая пола́ под правой. Он что, левша был? Однако же револьвер у него – в правой руке.

– Ха-ха! – пробормотал Жером с почти неуловимой улыбкой. – Вот и до мсье Гайяра дошло! А что мсье Гайяр думает об узлах на шнурках?

– Право же… – пролепетал секретарь, приходя в замешательство.

– Да вы взгляните на них, на эти узлы, как следует. Это же два разных узла! Стало быть, их завязывала не одна и та же рука – по собственному опыту знаю, что человек всегда завязывает на обоих ботинках один и тот же узел. Выходит, этого мертвеца обували двое.

– Должно быть, матрос и поляк, что были вчера у нас, – сказала мадам Лушо. – Они знают уйму разных узлов.

– Что же касается застегнутой наоборот венгерки, – продолжал Жером, – то так ее застегнуть могла только женщина – они все так застегивают одежду. Этого человека одели специально для того, чтобы заставить нас думать, что он пришел сюда сам. Выходит, супруги Лушо убили и обокрали его еще в гостинице, а затем перенесли сюда.

То, что последовало за этим занятным рассуждением, лишь доказало его точность, но едва ли это заслуживает подробного рассказа.

1939

Примечания

1

Построенный по случаю Всемирной выставки 1900 года на совместные средства казны и компании скоростных поездов PLM («Paris – Lyon – Méditerranée» – «Париж – Лион – Средиземное море»), читателю этот вокзал больше известен как парижский Лионский вокзал. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В опере французского композитора Клода Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда» (1902) ключевым символическим образом являются роскошные длинные волосы главной героини.

3

Имеются в виду каблуки, похожие на ножку рюмки.

4

Вагон-ресторан (англ.).

5

Роман-фельетон – художественное произведение, издаваемое в периодическом печатном издании в течение определенного периода времени в нескольких номерах.

6

Фердинанд Фош (1851–1929) – французский военачальник времен Первой мировой войны, маршал Франции с 6 августа 1918 года. После начала весеннего наступления, масштабной операции Германской империи с целью прорыва фронта, Фош был назначен главнокомандующим союзными войсками.

7

Престидижитатор (фр. prestidigitateur, от фр. preste – быстрый и лат. digitus – палец) – в цирке, на эстраде фокусник, использующий силу, ловкость, гибкость пальцев и особенно запястий рук. Оперирует мелкими вещами (картами, шариками, монетами, платками, лентами и др.), появляющимися и исчезающими у него в руках.

8

Геридон – круглый столик на одной ножке.

9

Коммандист – участник коммандитного товарищества, который в отличие от участников с полной ответственностью (полных товарищей) отвечает за деятельность товарищества только в пределах своего вклада.

10

Пактол (ныне Сарт) – небольшая река в Малой Азии, в исторической области Лидия. Плутарх пишет, что Пактол называли Хризороас (греч. «златоносный») из-за золотого песка, который в изобилии несли его воды. Предполагали, что эта река была источником богатств царя Лидии Крёза.

11

Пуантилизм (фр. pointillisme, буквально «точечность», от фр. point – точка; или дивизионизм) – стилистическое направление в живописи неоимпрессионизма, возникшее во Франции около 1885 года, в основе которого лежит манера письма раздельными (неизолированными) мазками правильной, точечной или прямоугольной, формы.

12

Институт Франции (фр. Institut de France) – основное официальное научное учреждение Франции, объединяющее пять национальных академий: Французскую академию, Французскую академию надписей и изящной словесности, Французскую академию наук, Французскую академию изящных искусств, Французскую академию моральных и политических наук.

13

Речь идет о сюрреализме. В 1924 году в «Манифесте сюрреализма» писатель и поэт Андре Бретон определил данное направление как «чистый психический автоматизм, предназначенный для выражения… действительных процессов мышления. Это диктатура мысли, свободной от всякого контроля со стороны разума и от какой бы то ни было эстетической и моральной предвзятости».

14

Здесь: внешний вид.

15

Специально для этого; для этой цели; по особому случаю (лат.).

16

Во французском языке существительное «стол» (la table) – женского рода, потому и имена женские.

17

Имеется в виду шляпа с большими полями.

18

Демон Сократа (или даймо́ний; греч. «божественное») – философское понятие, известное прежде всего по письменному наследию учеников Сократа, Платона и Ксенофонта и означающее внутренний голос, который в решающий момент предостерегает и таким образом удерживает от предприятия, в котором сокрыта опасность для телесного или морального благополучия.

19

Фацеции (лат. facetia) – грубоватые шутки, проделки.

20

Корнет-а-пистон (фр. cornet à pistons – «рожок с поршнями») – медный духовой музыкальный инструмент, снабженный пистонами (вентилями). Ведет свое происхождение от почтового рожка. Был сконструирован во Франции около 1830 года.

21

Плачущий Гераклит и смеющийся Демокрит – распространенное в европейской философии (начиная с Античности) и живописи периода Ренессанса и барокко противопоставление двух знаменитых греческих философов, которые имели различное воззрение на жизнь: первый оплакивал людей, второй смеялся над людскими глупостями.

22

Выражение из стихотворения Вольтера «Жан, который плачет и смеется», посвященного непостоянству и переменчивости человека, способного страдать от хандры утром и пировать вечером.

23

Доктора из басни Жана де Лафонтена «Врачи», спорившие у смертного одра больного о том, как следует лечить его недуг. У Лафонтена их имена звучат как Tant-Pis (Тем-Хуже) и Tant-Mieux (Тем-Лучше).

24

Имеется в виду инструмент для сверления кости при трепанации.

25

Буквально: глаз (лат.).

26

Буквально: отпускной билет (лат.). Здесь: справка о пребывании в лечебном учреждении, выдаваемая при выписке.

27

Экстериоризация (фр. extériorisation – обнаружение, проявление, от лат. exterior – наружный, внешний) – процесс превращения внутреннего психического действия во внешнее действие.

28

«Да упокоится с миром» – латинская фраза, часто встречающаяся в виде аббревиатуры «R. I. P.» на надгробиях, в извещениях о смерти, а также при упоминании о недавно умерших.

29

Маскарон – декоративная маска на окнах, фонтанах и т. п.

30

Зефиры – легкие, ласкающие ветры.

31

Тирс – в греческой мифологии жезл Диониса (в римской мифологии – Вакха) и его спутников, изображаемый в виде палки, увитой зеленым плющом и виноградными листьями, с шишкой пинии на верхнем конце.

32

«Магдебургские полушария» – знаменитый эксперимент немецкого физика Отто фон Герике для демонстрации силы давления воздуха и изобретенного им воздушного насоса. В эксперименте использовались «два медных полушария около 14 дюймов (35,5 см) в диаметре, полые внутри и прижатые друг к другу». Из собранной сферы выкачивался воздух, и полушария удерживались давлением внешней атмосферы. После выкачивания из сферы воздуха 16 лошадей, по 8 с каждой стороны, не смогли разорвать полушария. Мсье де Крошан называет «полушариями» большую грудь Сесиль.

33

«La donna è mobile» – ария герцога Мантуанского из оперы Джузеппе Верди «Риголетто» (дословно с итальянского языка: «Женщина непостоянна»; в самом известном русском переводе – «Сердце красавицы склонно к измене»).

34

Ритурнель – инструментальное вступление, интермедия или завершающий раздел в вокальном произведении или танце.

35

Бигофон – музыкальный инструмент наподобие дудки.

36

«Брабансона» – национальный гимн Бельгии. Написан во времена революции 1830 года поэтом французского происхождения Луи Александром Деше, известным также под именем Женневаль.

37

На самом деле бельгийского языка не существует. В Бельгии два государственных языка: французский и фламандский.

38

Мономания – в психиатрии XIX века: навязчивая или чрезмерная увлеченность одной идеей или субъектом; одностороннее, однопредметное помешательство.

39

Бодрюш – газонепроницаемая пленка из кишок животных.

40

Рафаэль де Валентен – герой романа Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа» (1830–1831).

41

Фибула (лат. fibula – скоба) – металлическая застежка для одежды, одновременно служащая украшением.

42

Аграф (от ст. – фр. agrafe – зажим, скрепка, крючок) – застежка в виде броши для причесок, платьев. При помощи аграфа крепили в прическах перья, цветы, искусственные локоны, ленты к корсажу, скрепляли края накидки и т. д.

43

Пуалю́ – солдат-фронтовик (в годы Первой мировой войны).

44

Себастьян (ок. 256, Нарбон – 288, Рим) – римский легионер, христианский святой, почитаемый как мученик.

45

Феликс Франсуа Фор (1841–1899) – французский политический деятель, президент Французской республики (Третья республика, с 1895 по 1899 год).

46

В данном случае Пурпр (Pourpre) – это фамилия, хотя название заведения «Concert Poupre» мы все же перевели как «Пурпурный концерт».

47

Марк Антуан Шарпантье (1643–1704) – французский композитор, певец, теоретик музыки.

48

Буквально: Я счастлива! Я так счастлива! Я вся трепещу сладострастно…

49

Битва при Сольферино – крупнейшее сражение австро-итало-французской войны, состоявшееся 24 июня 1859 года между объединенными войсками Франции и Сардинского королевства против австрийской армии. Французскими войсками командовал Наполеон III.

50

Бернар Палисси (1510–1589) – французский естествоиспытатель и художник-керамист. Андре Шарль Буль (1642–1732) – французский художник, резчик по дереву, гравер, рисовальщик-орнаменталист, позолотчик, крупнейший мастер-мебельщик своей эпохи, создатель особенных техники и стиля художественной мебели, названных его именем, – «техника буль», «стиль буль». Жан Батист Камиль Коро (1796–1875) – французский художник и гравер, один из самых выдающихся и плодовитых пейзажистов эпохи романтизма, оказавшей влияние на импрессионистов.

51

Мокет – хлопчатобумажный бархат для обивки мебели.

52

Убийство в 1817 году бывшего имперского прокурора Жозефа Бернандена Фуальдеса группой роялистов привело к громкому судебному процессу, по которому три человека были приговорены к смертной казни.

53

Агиограф – составитель жизнеописаний святых.

54

Тем более; и подавно (лат.).

55

Тромплёй (фр. trompe-l’œil – обман зрения) – совокупность технических приемов в искусстве, с помощью которых на плоскости создается иллюзия объема.

56

Жан Жак Эннер (1829–1905) – французский художник, представитель академизма.

57

Пифия – в Древней Греции жрица-прорицательница Дельфийского оракула в храме Аполлона в Дельфах, расположенного на склоне горы Парнас.

58

Жан Эжен Робер-Уден (1805–1871) – французский иллюзионист, прозванный отцом современной магии.

59

Гримуар (или гримория; фр. grimoire) – средневековая книга, в которой, как считалось, описываются магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов) или содержатся какие-либо колдовские рецепты.

60

Имеется в виду город Алжир.

61

«Ученик чародея» – симфоническое скерцо Поля Дюка (1865–1935), сочиненное и впервые исполненное в 1897 году.

62

Шарль Бодлер. Мадонне (из сборника «Цветы зла»). Перевод В. Шершеневича.

63

Скорбящая жена (лат.).

64

Чезаре Беккариа Бонезана (1738–1794) – итальянский мыслитель, публицист, юрист, философ, правовед, экономист и общественный деятель, считающийся одним из величайших представителей итальянского Просвещения. Получил всемирную известность благодаря своему основному труду – трактату «О преступлениях и наказаниях» (ит. «Dei delitti e delle pene»), первое издание которого вышло в 1764 году.

65

Ин-кварто – книга форматом в четвертую долю листа.

66

Как известно, Людовик XIV, «король-солнце», не любил, когда его заставляли ждать.

67

Франсуа Лермит (сеньор Солье, по прозвищу Тристан Отшельник; 1601–1655) – французский придворный поэт, драматург и романист. Поль Бернар (псевд. Тристан Бернар; 1866–1947) – французский писатель, журналист и драматург.

68

Принц-президент – так после государственного переворота назвал себя Наполеон III.

69

Ария сержанта дона Хозе из оперы «Кармен» французского композитора Жоржа Бизе (1838–1875): «Стой! Кто идет? Драгун из Алькалы!..»

70

Здесь: Какие счастливцы! (лат.)

71

Филомела – персонаж древнегреческой мифологии, вторая жена Терея, который вырезал ей язык. Во избежание преследований Терея превратилась в ласточку (в другом варианте – в соловья).

72

Трибуле (1479–1536) – придворный шут королей Людовика XII и Франциска I.

73

Баденге – насмешливое прозвище французского императора Наполеона III: так звали каменщика, в платье и под именем которого принц Людовик Наполеон бежал 25 мая 1846 года из Гамской цитадели.

74

Гийом Лекё (1870–1894) – бельгийский композитор.

75

Жозеф Морис Равель (1875–1937) – французский композитор и дирижер, представитель музыкального импрессионизма.

76

Во Франции предварительное расследование преступлений проводится следственным судьей (juge d’instruction).

77

«Гран-Гиньоль» (фр. Grand Guignol) – парижский театр ужасов, один из родоначальников жанра хоррор. Работал в квартале Пигаль с 1897 по 1963 год. Репертуар театра характеризовался преобладанием криминально-бульварной направленности, жесткой и натуралистичной манерой игры и подачи материала. Своим названием театр обязан Гиньолю, персонажу французского театра кукол.

78

Андроид Адали – человекоподобный робот из романа Филиппа Огюста Матиаса Вилье де Лиль-Адана (1838–1889) «Будущая Ева».

79

Коппелиус – главный злодей из новеллы Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822) «Песочный человек».

80

Жак де Вокансон (1709–1782) – французский механик и изобретатель. Создал ряд конструкций автоматов, основанных на использовании часового механизма, для осуществления сложных движений.

81

Иоганн Непомук Мельцель (1772–1838) – венский механик. Из всех его музыкальных автоматических изобретений наибольшую славу доставил ему пангармоникон – большой механический орган, напоминавший звуками оркестр.

82

Венера Илльская – ожившая статуя из одноименной новеллы Проспера Мериме (1835).

83

«Петрушка» – одноактный балет Игоря Стравинского (1911).

84

Эвирадн – средневековый странствующий рыцарь из одноименной поэмы Виктора Гюго, пробравшийся в замок маркграфини Лаузицкой Матильды и облачившийся в броню одного из ее покойных предков, чтобы помешать императору Сигизмунду и королю Владиславу погубить Матильду.

85

Здесь: новая ступень образования, позволяющая углубить специализацию по определенному профессиональному направлению.

86

Виндикта (лат. vindicta, от vindico – «мщу») – преследование и публичное наказание преступника.

87

Сивиллами в Древней Греции назывались странствующие пророчицы, которые, подобно гомеровским гадателям, предлагали всякому желающему угадывать будущее и предсказывать судьбу.

88

Джерси́ (англ. jersey – от названия острова Джерси) – вид мягкой трикотажной ткани.

89

Эктоплазма – в оккультизме и парапсихологии – вязкая, как правило, светлая субстанция загадочного происхождения, которая выделяется (через нос, уши и т. д.) организмом медиума и служит затем основой для дальнейшего процесса материализации (конечностей, лиц, фигур).

90

Идеопластика – материализация объектов силой мысли.

91

Буквально: проходи всюду (фр. passe-partout) – ключ ко всем замкам, отмычка.

92

Бар-ле-Дюк (фр. Bar-le-Duc) – главный город французского департамента Мёз; в 247 км от Парижа.

93

Средний палец (лат.).

94

Медиум (лат.) – буквально: «средний»; в данном случае: «посредник».

95

Пневматическая почта (пневмопочта; от греч. πνευματικός – воздушный; или подземная почта) – вид транспорта, система перемещения штучных грузов под действием сжатого или, наоборот, разреженного воздуха. Закрытые пассивные капсулы (контейнеры) перемещаются по системе трубопроводов, перенося внутри себя нетяжелые грузы, документы.

96

Игра слов. Во французском языке слова «останавливать, задерживать» (arrêter), «задержка, остановка, блокировка» (arrêt) и «арест, задержание» (arrestation) – однокоренные.

97

Консьержери́ – бывший королевский замок и тюрьма в самом центре Парижа, неподалеку от собора Парижской Богоматери. Является частью комплекса Дворца правосудия, в котором до сих пор находятся муниципальные службы, суд, прокуратура.

98

Палингенезия (от др. – греч. πάλιν – снова и γένεσις – становление, рождение) – теория немецкого философа Артура Шопенгауэра о том, что воля человека никогда не умирает, а проявляет себя опять в новых индивидах. Вместе с тем Шопенгауэр отвергает основные положения реинкарнации о переселении конкретной души.

99

Имеются в виду куклы ярмарочного театра перчаточного типа. Названия, по одной из версий, происходят от французского guignolant – «уморительный».

100

Голова гильотинированного преступника падала в корзину с опилками.

101

Аргус (Аргос, прозванный Паноптес, то есть всевидящий) – в древнегреческой мифологии многоглазый великан; в переносном смысле – неусыпный страж.

102

Игра слов. Слово malotru используется автором сразу в обоих своих значениях: 1) грубый, невоспитанный; 2) неуклюжий, нескладный.

103

Эдмон Ростан (1868–1918), «Сирано де Бержерак» (д. III; явл. VII).

104

Здесь имеется в виду сказка о феях Мари Катрин д’Онуа, написанная в 1697 году.

105

Альфонс Бертильон (1853–1914) – французский юрист, изобретатель системы идентификации преступников по антропометрическим данным.

106

«Жениться на Вдове» означало «быть казненным» на жаргоне французских преступников, многие из которых, как считалось, были от рождения помолвлены с гильотиной.

107

Душник – отверстие для выхода теплого воздуха.

108

Макферлейн – однобортное мужское пальто без рукавов, с большой пелериной и отложным воротником.

109

Шапокляк (фр. chapeau claque, от chapeau – шляпа и claque – шлепок) – мужской головной убор, разновидность цилиндра, отличавшийся тем, что его можно было компактно складывать.

110

Точнее: авеню дю Буа-де-Булонь – широкая, обсаженная деревьями улица, созданная по приказу Наполеона и соединившая ось Елисейские Поля – Тюильри – Лувр – Риволи с Булонским лесом.

111

«Приглашение к путешествию» («L’invitation au voyage», 1842) – романс на стихи Шарля Бодлера.

112

Альфред Гийом Габриэль д’Орсе (1801–1852) – парижский художник-любитель, легенда французского дендизма и законодатель моды начала – середины XIX века.

113

Жюль Амеде Барбе д’Оревильи (1808–1889) – французский писатель и публицист.

114

Эспадрильи – легкая летняя мужская и женская обувь, напоминающая тапочки с задником.

115

Апаш (фр. apache) – человек, принадлежащий к деклассированным группам населения: бандит, вор, хулиган.

116

«Прокурор Галлерс» – спектакль по пьесе немецкого писателя Пауля Линдау «Другой» (1893).

117

Бонтон (фр. bon ton) – хороший тон; хорошие манеры, светская учтивость в словах и в обращении.

118

Оранжад (фр. orangeade) – прохладительный напиток, который готовится на основе апельсинового сока и цедры с добавлением содовой воды.

119

Имеется в виду известная парижская проститутка Амели Эли (1878–1933), прозванная – из-за копны светлых волос – столичными апашами «Прекрасной эпохи» Золотой Каской. Эта «Кармен апашей» отличалась независимым нравом, красотой и склонностью к философствованию.

120

В общих чертах (лат.).

121

Здесь: котерия (фр. coterie) – кружок по интересам.

122

«Буффало» и «Парк-де-Пренс» – знаменитые парижские велодромы конца XIX – начала XX века.

123

Традиционное чаепитие между ланчем и обедом в англоязычных странах, начинавшееся в пять часов пополудни. Традиция прижилась и во Франции.

124

Здесь: какофония звуков (от фр. charivari – шум, гам, «кошачий концерт»).

125

На неопределенный срок (лат.).

126

Батиньоль – деревня, принадлежавшая прежде к департаменту Сена, присоединенная к Парижу в 1859 году. и составляющая теперь одну из наиболее населенных частей города. Менильмонтан – район Парижа, расположенный на правом берегу Сены.

127

Специально для этого (лат.).

128

Во-первых (ит.).

129

Во-вторых (ит.).

130

Жан Луи Эрнест Мейсонье (1815–1891) – французский живописец, график и скульптор, представитель романтического историзма, известный батальными сценами на сюжеты из истории Наполеоновских войн.

131

Чичероне – проводник, дающий пояснения туристам при осмотре достопримечательностей (ит.).

132

Созий – персонаж пьесы Мольера «Амфитрион».

133

Каторга в Кайенне, во Французской Гвиане, была создана в 1852 году. После отбытия наказания каторжане получали статус ссыльных и находились под строгим надзором на территории Французской Гвианы на срок, равный сроку каторги, который они отбыли, если этот срок был меньше восьми лет. Если же срок каторжных работ составлял более восьми лет, то осужденный никогда уже не мог вернуться в метрополию. После освобождения ссыльным давались участки земли. Эта мера преследовала две цели: избавление от нежелательных элементов общества в метрополии и увеличение населения Гвианы. Стало быть, автор ошибается: получивший десять лет каторжных работ Жюгла уже никогда не мог вернуться во Францию. – Примеч. перев.

134

Бонтёр – банкомет при игре в бонто, в которой нужно угадать одну из трех перевернутых карт.

135

Кондамин – один из десяти районов Монако.

136

Бутлегеры – контрабандисты спиртного. В США с 1920 по 1933 год действовал «сухой закон».

137

Торпедо – тип автомобильного кузова, характеризующийся сигарообразной формой.

138

Смерть и жизнь (лат.).

139

В некоторых европейских странах «русскими горками» принято называть то, что мы зовем «американскими горками».

140

Ла-Трамблад – коммуна во Франции, в регионе Новая Аквитания.

141

Белле́ – город в департаменте Эн (регион Овернь).

142

Здесь: представитель судебной власти.

143

Феб («лучезарный», «сияющий») – поэтическое имя Аполлона, бога света и солнца.

144

Лье метрическое – 4 км, лье сухопутное – 4,4448 км, то есть полулье – 2–2,2 км.

Content

Морис Ренар
Руки Орлака

Руки Орлака

Введение

Часть первая Знаки

Глава 1 Монжеронская катастрофа

Глава 2 Ас хирургии

Глава 3 Господин Орлак-отец, спирит

Глава 4 Господин де Крошан, живописец душ

Глава 5 Хирургия

Глава 6 Фантазмы

Глава 7 Нож и рояль

Глава 8 Навязчивая идея

Глава 9 Банда «инфракрасных»

Глава 10 Деклассированный

Глава 11 Осязаемый призрак

Глава 12 Хитроумный заговор

Глава 13 Некромантия

Часть вторая Преступления

Глава 1 «Венецианское» письмо и «безжалостный жонглер»

Глава 2 Спектрофелес

Глава 3 Сар Мельхиор

Глава 4 Ночь тайны

Глава 5 Странное убийство на улице Асса

Глава 6 Мрак сгущается

Глава 7 Одно преступление за другим

Глава 8 Куэнтр действует

Глава 9 Тьма

Глава 10 Призрак

Глава 11 Признание

Глава 12 В Консьержери

Глава 13 Западня

Он? История одной тайны

Пролог

Глава 1 Брак, который нравится отнюдь не всем

Глава 2 Мсье Фейяр рассказывает то, что знает

Глава 3 Обри и его хозяева

Глава 4 Фобия Жильберты

Глава 5 Химеры мадам де Праз

Глава 6 Тайна авеню дю Буа

Глава 7 Семейный альбом

Глава 8 Мадемуазель Ява

Глава 9 «Бар Котерии»

Глава 10 У префекта полиции

Глава 11 Рассказ Мари Лефевр

Глава 12 Татуировка Жана Марея

Глава 13 Коварный план

Глава 14 В «Одеоне»

Глава 15 Фуркад, ангел-хранитель

Глава 16 Расследование Лионеля де Праза

Глава 17 Жильберта в Люверси

Глава 18 Внушение

Глава 19 Западня

Глава 20 Карты раскрыты!

Глава 21 Люверсийская гадюка

26 случаев из жизни комиссара Жерома

Неожиданный ход

Полиция

Кража Будды

Формула

Человек, который дрожал от страха

Старый пистолет

Орудие преступления

Мертвец из Отёя

Призрачный запах

Тридцать лет спустя

Нежданный фотограф

На пороге смерти

Что произошло

Наивный юноша

Протокол

Соломинка

Ищите преступление

Как этот мир покинул Джон

Происшествие на бульваре Мальзерб

Призрачный взломщик

Mors et Vita

Призрак «Баклана»

Величайший детектив в мире

У ясновидящего

Убитый был писателем

Убийство у «Синего дома»

Примечания