⠀⠀ ⠀⠀

Илья Рясной

Мертвяк

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Часть первая

Охота на человека

⠀⠀ ⠀⠀

— Природа будто серчает, — произнес мужчина лет пятидесяти на вид, морщинистое лицо его было подернуто нездоровым оттенком, присущим застарелым гастритникам. Длинные рукава потертой коричневой куртки скрывали множество татуировок, говорящих о весьма богатом тюремном прошлом их обладателя.

— Идеалистические бредни, — отрезал его попутчик — седой, с внешностью артиста, играющего мужественных и благородных героев.

— Не, не бредни. Погода всегда хмурится, когда народ буйствует.

— Помолчи, Чумной, — кинул «благородный герой», прикрывая глаза. Он страшно устал за последние дни.

Не показывал окружающим, что творится в его душе, а была она раздираема не менее жестокими бурями, чем общество и государство. Сегодняшний день для него был решающим. Кажется, все просчитано, продумано, но немалый оперативный опыт подсказывал, сколько продуманных и просчитанных мероприятий летели к чертям из-за какой-нибудь ничтожной оплошности или крохотного просчета.

По лобовому стеклу старенькой помятой «Волги» хлестал косой дождь. За окнами проносились столичные улицы. Несмотря на непогоду, они были заполнены людьми. Не просто слоняющимися, спешащими по делам прохожими. Это были толпы, упоенные жаждой разрушения, осознанием своей силы. Люди скидывали с себя тесные оковы, сковывавшие их долгие годы. И за обликом благопристойных обывателей проступали личины дикарей, вооруженных каменными топорами.

На Лубянке скинули памятник Дзержинскому, и сейчас рядом с пустующим постаментом бесновалась и ревела толпа:

— Смерть… Смерть…

Толпа не хотела ни в чем разбираться, не хотела ни с кем считаться. Это была толпа победителей. И она действительно жаждала насытиться кровью. Бородатые сипящие горластые ораторы сменяли истеричных бабенок. «Мы победили»… «Мы скинули ярмо» — повторяли они снова и снова. И опять летело: «Смерть… Смерть…»

— Самое хреновое — бунт на зоне, — заявил татуированный. — Достается и правым, и виноватым. И своим, и чужим… Интересно, неужели членов ГКЧП в распыл пустят?

— Обязательно, — не открывая глаз, пробурчал «благородный герой».

Членов Государственного комитета по чрезвычайному положению уже препроводили в лефортовские камеры. Переворот не состоялся, и Президента СССР вернули из заточения в Форосе. Теперь он, жалкий и раздавленный, мелькал на телеэкранах и утверждал написанные якобы от его имени его «спасителем» — Президентом РФ, указы, «освобождавшие» Россию от своих территорий.

— Побежденных судят, прошептал «благородный герой». — Но мы будем победителями. Наше время, Чумной… Наше…

Часть центральных улиц перекрывали митингующие. Несколько автомашин — преимущественно черных «Волг» — валялись вверх колесами, и обкурившиеся юнцы разносили их железными прутьями. Пришлось покрутиться, чтобы выбраться из центра на прямой как стрела Ленинский проспект. Движение там было не очень оживленное. В эти дни люди без необходимости не высовывались из дома. Широкоплечий хмурый водитель «Волги» высмотрел в зеркало заднего вида сопровождающих — фургон с надписью «Хлеб» и надавил на газ. Форсированный дизельный мотор взревел, и легковушка резко набрала скорость. Ее помятый затрапезный вид являлся не более чем камуфляжем.

Машины вырвались из города. В Подмосковье шла обычная жизнь. Казалось, сюда не докатились волны политического землетрясения, но на всем ощущалась печать какого-то оцепенения. Или это только казалось?

Через час машина остановилась перед металлическими воротами. Поверху высокого бетонного забора шла колючка, и на углах осматривались зрачки видеокамер.

— Объект «Дача», — сказал «благородный герой». — Тайна за семью печатями. Три нуля. Гордись, Чумной, что довелось узнать.

— А, — Чумной небрежно махнул рукой.

— Опасные знания. С ними долго не живут…

«Благородный герой» хлопнул (дверцей, прикрыл лицо воротником модельного плаща из престижного французского магазина и прошел к воротам.

Приложил карточку к зеву «считывателя». Щелкнул электрический замок, и «герой» шагнул в тесное помещение. Приземистый человек в телогрейке и кирзовых сапогах, дисгармонировавших с военной выправкой, вытянулся по струнке, и стало сразу понятно, что одежда эта — обман, под телогрейкой можно было различить знакомые очертания пистолета-пулемета «ПП-90».

Охранник прекрасно знал посетителя. Но правила есть правила. Сверка документов. Считывание отпечатков пальцев и радужки глаза.

— Проходите, товарищ генерал, — произнес охранник и взял телефонную трубку, — «Синий-два» на территории.

Обширная территория поросла березняком и выглядела довольно неухоженной. Впечатление обманчивое — все выверено, просчитано. За желтыми осенними деревьями виднелась острая крыша двухэтажного кирпичного строения. Уютная дача кого-нибудь из высших деятелей партноменклатуры — не отличающаяся показной роскошью, но добротная, красивая.

Но домик, как и березняк, и несколько наземных строений — все камуфляж. Основные помещения объекта «Дача» располагались под землей.

Двери лифта с лязганьем отворились, и генерал очутился в просторном помещении дежурки. Два помощника начальника караула сидели перед экранами, передающими изображения со всех видеокамер, а равно и данные датчиков. Периметр был перекрыт всеми видами сигнализации, реагирующей на вибрацию, изменение объема и учитывающей еще множество параметров. Кроме того, его охраняли два десятка бойцов. Огневые точки были расположены таким образом, чтобы подавить нападение во много раз превосходящего по численности противника. Имеющийся арсенал превращал объект в неприступную крепость.

— Товарищ генерал-майор, за время дежурства никаких происшествий не произошло, — четко, по-уставному доложил дежурный. Он был в военной форме с майорскими погонами и синими петлицами, означавшими принадлежность к Комитету государственной безопасности.

Генерал кивнул, расстегнул плащ, ослабил галстук.

— Все, майор, сворачиваемся.

— Как?

— Слышали, что в Москве творится? Митинги, погромы. Чем кончится все — одному дьяволу ведомо. Объект эвакуируем.

Майор кивнул. Он не привык задавать лишних вопросов и просто ждал дальнейших указаний «Синего-два» — куратора, который здесь был и царем, и папой римским.

— Группа эвакуации у ворот. Передай своим парням, что машины можно в прицеле не держать.

— Так точно.

— Вы поступаете в распоряжение лично Председателя Новикова.

— Извините, кого?

— Нового Председателя КГБ. Не слышали? Его только назначили. Старый-то теперь на нарах почивает. Выдвигаетесь в расположение пятой бригады.

Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Передавали, что Каманский выбросился из окна. Правда?

— Правда.

«Синий-первый» — заместитель министра генерал-полковник Каманский — действительно вчера вечером выпал из окна своей квартиры, расположенной на девятом этаже.

— Новая команда сменит твоих богатырей, — продолжил генерал.

— Я должен получить подтверждение центра, — майор отвечал все так же четко, но заметно было, что он подавлен новостями. Из-за этих событий в столице он и его подчиненные зависли как бы между небом и землей. Сиди, не понимая, что происходит, и жди, что будет — то ли тебя приедут брать, то ли пошлют брать кого-то.

Майор вышел на связь с центром. Генерал, усевшись в кресло, задумчиво поглаживал тонкими хитинными пальцами мясистый лист какого-то заморского растения, росшего из кадки в углу дежурки. На лице генерала не отражалось ничего, но если кто-то попытался бы заглянуть к нему в душу, то отпрянул бы, почувствовав давящую тяжесть и огромное нервное напряжение.

— Все в порядке, товарищ генерал. Подтверждение получено.

Напряжение спало. Генерал с трудом удержался от вздоха облегчения. Сработало!

— Пропустить машины и людей по списку, — приказал генерал, раскрывая кейс и вынимая оттуда бумаги на бланках, с печатями КГБ и высочайшими подписями.

— Есть, — дежурный взял документ и пробежал по нему глазами.

— Произвести замену на постах. Оружие сдать в оружейную комнату — новое получите по прибытии на место. Через двадцать пять минут — построение в спортивном зале для инструктажа и напутствий, — усмехнулся генерал.

Есть.

Через двадцать пять минут дежурная смена выстроилась в спортивном зале, оборудованном самыми совершенными тренажерами для накачивания мышц и отработки приемов рукопашного боя. Не было слышно обычных шуточек, как всеща перед официальными выступлениями больших начальников. Бойцы лишь изредка вполголоса перешептывались. Настроение у всех соответствовало погоде и политическому моменту.

— Смирно, — приказал майор.

— Вольно, — махнул рукой генерал, быстрым энергичным шагом войдя в спортзал. Руки он держал в карманах плаща. За его спиной маячили двое крепко сбитых парней с автоматами Калашникова.

— Благодарю за службу, — произнес он устало.

Фраза прозвучала невпопад. Бойцы спецподразделения «Клин» мрачно смотрели на своего генерала. Опытные волки, прошедшие не одну войну, они считали службу на «Даче» временным перерывом в горячей работе.

— Слушайте новую вводную, — произнес генерал. — Вам, товарищи, надлежит… сдохнуть.

Он выкинул руку вперед — в ней блеснул пистолет.

Тут же застрекотали автоматные очереди. Грохот стоял такой, что, казалось, лопнут барабанные перепонки.

Бойцы валились на пол. Один из них, звериным чутьем почувствовавший, чем все кончится, за миг до начала стрельбы, теперь летел навстречу генералу. Пуля ударила его, но остановить уже не могла. Боец летел выпущенной стрелой. Но не успевал. Один из автоматчиков прицелился бойцу в лоб, но тот в последний момент увернулся и ногой рубанул стрелка по горлу. И упал, чтобы уже не подняться. Его противник с хрипом повалился на пол, инстинктивно нажав на спусковой крючок. Очередь прошла по потолку.

— Хорош! — усмехнулся генерал, всаживая еще одну пулю в мертвого спецназовца.

— Замочил Леху, сука, — прошептал другой автоматчик, нагибаясь над своим мертвым товарищем.

Послышался стон. Генерал подошел к одному из лежащих спецназовцев и всадил в него последнюю пулю, выбросил обойму, вставил новую и щелкнул затвором.

Помещение походило на курилку НИИ в обеденный перерыв. Только здесь витал дым не сигарет, а пороха, и запах этот был довольно неприятен.

— Проконтролируйте, — кивнул генерал еще двоим вошедшим автоматчикам, а одного пригласил жестом с собой.

Узкая металлическая лестница уходила резко вниз. Генерал и его подручный прошли по неширокому, выкрашенному желтой краской, с потеками на потолках коридору. Строителей объекта меньше всего заботил его дизайн.

«Конец сектора А. Предъявите допуск» — гласила светящаяся табличка. Здесь же стоял охранник. Уже из новых. Из сменщиков.

Часть тяжелой стены отъехала в сторону, и генерал со спутником очутились в самой сердцевине объекта. Такой же замызганный коридор.

— Направо, — кивнул генерал.

Автоматчик влетел в помещение. Генерал вошел за ним.

Теперь они оказались в лаборатории. Двое в белых халатах резались в шахматы. Еще один колдовал за клавиатурой компьютера. А в углу за стеклянным столом сидел невысокий мужчина лет сорока, в сильных очках. Он был лыс, и его голова бугрилась шишками. Кожа с нездоровым зеленоватым оттенком придавала ему сходство с ящером. Завидев гостей, он посмотрел на часы и кивнул.

— День добрый, — произнес генерал.

— Здра… — один из шахматистов приподнялся и тут же получил пулю в живот.

— Очень жаль, — произнес генерал и всадил пулю в грудь второму шахматисту.

Человек за компьютером оторвался от клавиатуры и завороженно уставился на тела своих товарищей.

«Ящер» встал из-за стола, подошел к распростертым телам, брезгливо ткнул одно носком ботинка, потом повернулся в человеку за компьютером.

— А вы, Парфентий Васильевич, нам еще пригодитесь. У вас светлая голова.

Тот закивал, не отводя от своего шефа округлившихся испуганных глаз.

— «Дача» наша, Менгель, — сообщил генерал.

— Наконец начнется нормальная работа.

— Это я вам обещаю, — усмехнулся генерал…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Шампанское в тот вечер оказалось прекрасным, а вот вино подкачало — походило на какую-то бурду, выдаваемую за грузинские марочные вина, которой полны все ларьки. Стол был обычный — легкие закуски, икорка, пирожные. Люди пришли сюда не наедаться, а поговорить о высоком, можно сказать, о вечном. Ну и решить кое-какие свои проблемы.

— Недурственно, — произнес Семен Борисович Резников, допивая второй бокал шампанского и стряхивая его капли со старого свитера, который он носил лет десять и который стал основой его имиджа — в нем он появлялся и в правительстве, и на телевидении. Этим свитером он как бы намекал — мол, не встречайте по одежке, перед вами человек, который имеет право одеваться как Бог на душу положит. Перед вами не фирмач какой-то, а художник.

— Первый раз на такой тусовке, — восхищенно прошептал входящий в моду и получивший свою программу на телевидении поэт.

— Будешь держаться молодцом — так не в последний, — снисходительно произнес Резников, и, заложив вираж, стал пробираться к более достойным собеседникам.

Светский раут проходил на ближней даче Совета Министров «Роща». Спокойствие собравшихся охраняли ленивые, но зоркие прапорщики и офицеры Федерального управления правительственной охраны. Сборище должно было расценивать как акт общения властей и муз, но злые языки могли бы не без ехидства намекнуть, что собравшимся деятелям культуры, интеллектуальной элите нации, просто-напросто раздаются указания, куда рулить, к чему призывать и как это будет вознаграждаться — званиями ли, дотациями или временем на телеэкранах.

Два режиссера, распутного вида телеведущая, бородатый голодный поэт-песенник, известный юморист — гражданин Израиля, Эстонии и России — облепили министра культуры, уже принявшего привычную позу мудрого вещателя мудрых мыслей. Не меньшей популярностью пользовался московский вице-мэр. Хозяин же вечеринки, вице-премьер Правительства России Анатолий Чекалин скользил, как скутер, умело избегая соприкосновения с гостями. Его скольжение прервалось около Резникова.

— Видел, видел вас по телевизору, — произнес он, лениво, с демонстративным равнодушием побалтывая в стакане вино, хотя пристрастие его к горячительным напиткам было общеизвестно. — Хорошо говорили.

— Я говорил так, как велит совесть.

— Да, — рассеянно кивнул вице-премьер…

— В моей новой книге, которую я заканчиваю… — начал было Резников, но на лице вице-премьера проступила такая неприкрытая скука, что писатель оборвал фразу на полуслове.

Похоже, вице-премьер не относился к числу почитателей таланта Резникова.

Правда, бывали минуты, когда и сам Резников не уважал свой талант, а порой подумывал, что и таланта-то никакого нет, есть просто способность более-менее связно излагать свои мысли, да и то получается нудновато. Но подобные идеи посещали его вечером, вместе с ноющими болями в сердце и изжогой. А утром он поднимал кипу критических статей по поводу своих книг, хвалебных од и эссе о его творчестве, и в очередной раз убеждался, что излишне требователен к себе — тоже скорее всего от таланта да врожденной скромности.

В Союзе писателей СССР Резников возник в нужное время — после того, как прошли все знаменитые травли и были подписаны все письма, бичующие будущих классиков и кандидатов на роль гласа народной совести. А доносы на своих коллег по цеху, призывы осудить, растоптать, разбавленные просьбами о расширении жилплощади и внеочередной продаже «Жигулей» были уничтожены. В памятном девяносто первом демократические прогрессивные писатели взяли штурмом оплот «министерства литературы» и с подозрительной поспешностью сожгли бумаги из сейфа первого секретаря правления СП. Так что в новые времена Резников вошел чистым и непорочным, аки младенец. А перед собратьями по перу он получил преимущество — ему не нужно было каяться за неправильные книги, за позорное голосование, когда писатели клеймили будущего лауреата Нобелевской премии. Ему не нужно было слезливо причитать, что он был заморочен правящей идеологией и даже верил в подлые коммунистические идеи. Он накатал повесть о геноциде татарского народа в тридцатые-сороковые годы. Повесть перепечатала добрая половина толстых журналов. Она вызвала бурный поток откликов, преимущественно такого типа: «Смотрите, какими подлецами, негодяями и сволочами мы были» и «Покаемся за все». Потом появились очередные его обличения кого-то и чего-то там, затем Резников понял, что выдыхается, не может на равных выступать в гонке обличительных опусов — а с каждым месяцем в нее включалось все больше и больше народу. Там уже маячили фигуры старых литературных «генералов», спешно каявшихся в своих творениях вроде «О партии милой, родной и любимой». К тому же народ обнаглел до такой степени, что все больше предпочитал легкомысленные, пустые и Гглупые детективы и фантастику. А на толстых журналах, тиражи которых падали и падали, — не протянешь. Премию Букера — тоже не получишь. Какой выход для большого художника в такой пиковой ситуации? Один — политика.

И тут ему повезло. Его назначили председателем президентского Комитета по помилованиям. Там он развил потрясающую активность, как ангел небесный раздавая милосердие убийцам детей, насильникам и разбойникам с большой дороги. И снова его имя замелькало в газетах, а его лицо на телеэкранах. Правда, всепрощенческое милосердие немножко изменило ему, когда в девяносто третьем танки палили по «Белому дому», где собрался осажденный парламент. Тогда сдуру, испуганно тараща глаза в телекамеру, он прокричал что-то вроде «патронов не жалеть». А потом долго объяснял, что его неправильно поняли, и в его выступлении было больше иносказательности, чем конкретных пожеланий. Милосердие оказалось вещью не только почетной, но и выгодной. Гораздо выгоднее, чем вся эта писанина для толстых журналов.

— Ну как, боремся за гуманизм? — поинтересовался вице-премьер — статный, с ярко-рыжей шевелюрой, с лицом пресыщенного римского патриция, перечеркнутым глубоким шрамом.

— Боремся, — с готовностью отозвался Резников и тут же одернул себя. Пора изживать эти заискивающие нотки. Он знал за софой такую слабость, что-то вроде услужливого лакейства. Ничего не мог поделать. Манил его запах власти. Еще в старые времена тянул шелест шин черных лимузинов, шуршанье деревьев на цековских дачах. Так ведь не подпускали туда.

— Пожалуйста, — сделала книксен вышколенная смазливая официантка, предлагая вино на подносе.

Вице-премьер залпом осушил свой стакан и взял следующий. Резников тоже. Писатель проводил взором округлую соблазнительную корму официантки, еще раз подумав о том, что не так уж много он и значит в сложившейся системе. Не прочь, например, прилипнуть к такой корме, но она для рыб-прилипал покрупнее.

Резников, правда, успокаивал себя тем, что не его одного пьянит запах власти, но и, пожалуй, всех присутствующих. И не его одного округлые формы официанток наводят на грешные мысли, а всех, кроме разве что русско-эстонско-израильского юмориста, которого больше прельщали прапорщики из охраны.

— Клюют со всех сторон. Ладно бы красно-коричневая мразь. А то ведь и от наших достается, — вздохнул жалобно Резников.

— Да-а, — лениво протянул вице-премьер.

— Проклятый режим семьдесят лет делал из людей преступников, а мы их стесняемся миловать, — воодушевленно завел свою привычную песню Резников.

— Да-a, — снова протянул вице-премьер. — Но с Чикатило вы слегка лишку хватили. Все-таки за сорок трупов. А смертный приговор одним голосом прошел. Сам-то небось за помилование голосовал?

— Ну голосовал. Заладили: Чикатило, Чикатило… Больной человек. Да и дед у него раскулаченный. Отец в ГУЛАГе сидел. Вон сколько психологических травм в детстве.

— Да-а? — все тянул и тянул вице-премьер. — У вас материалы по Брызову. Помните такого?

— Как не помнить. Семь убийств. Наши склоняются, чтобы отклонить прошение о помиловании.

— Да-а? — вице-премьер внимательно посмотрел на Резникова, с усмешкой. — Тоже человек. Этот меньше поубивал, чем Чикатило. И, может, тоже дед в ГУЛАГе сидел.

— Не исключено.

— Ну, в общем, понятно? За него международный правозащитный фонд «Голубь» просил. Люди уважаемые.

— Я все понял…

— А книжка выйдет — почитаем, — вице-премьер вяло потряс руку писателя и устремился поближе к подносу с горячительными напитками…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Дичь была напугана. Она знала, что по ее пятам идут охотники. Что рано или поздно они настигнут ее и нашпигуют свинцом. Дичь все понимала. Потому что была она человеком. Была она старшим лейтенантом Российской Армии.

Дыхание сбивалось. Пот ел глаза. Какая же жара!

Слишком жарко для мая. Даже в этом ему не повезло! Сплошная невезуха в последнее время. Что ж, видимо, приходится расплачиваться за везение в прошлом. Даже кличку ему в училище дали — Везунчик. Эх, видели бы сейчас его однокурсники. Узнали бы в нем, окровавленном, грязном, со спутавшимися волосами и клочковатой бороденкой, того самого подтянутого, в вечно выглаженном обмундировании, аккуратном даже во время марш-бросков, с начищенными до блеска сапогами курсанта Валерия Лунева?..

Он понимал, что шансы его невелики. Охотники знают свое дело. Это их места. Им известна каждая тропинка, каждый пригорок. И в их планы не входит давать дичи хоть малейший шанс. Игра с запланированным итогом. Охотники знали, что дичь никуда не денется. И к вечерку, усталые, но довольные, они ее настигнут.

— Э, шайтаний сын, — послышался откуда-то сзади радостный вопль.

Пули, как бритвой, срезали несколько веток над головой старшего лейтенанта. Охотник специально бил чуть выше. Длил удовольствие.

Лунев рванулся вперед и, кувыркаясь, покатился по склону. Полежал секунду. Вскочил. Вперед. Пока жив, надо бороться. И пусть шансов почти нет: В это «почти» может вместиться многое.

Жарко. Нет сил… Но нужно рваться вперед.

Он огляделся. Кажется, от одного охотника оторвался. Надолго ли?..

Лунев перевел дыхание. И, покачиваясь, двинулся вперед на ватных ногах.

Ручей с прозрачной, чистой водой — наслаждение, спасение. Лунев опустил в прохладную воду голову; встряхнул ей. Влага остудила потрескавшиеся кровоточащие губы. Много пить нельзя — размякнешь, не сможешь дальше держать темп. Только несколько глотков, да еще прополоскать горло… Все, нельзя рассиживаться. Преследователи не дремлют.

Лунев прошел метров двести по ручью. Старый способ сбить собак со следа. У преследователей есть собаки. Злые, огромные, натасканные на охоту на человека. Впрочем, какой смысл сбивать их со следа? Дичь мечется в ловушке. Все под контролем. Даже эти жалкие попытки сбить со следа.

— Улю-лю, — послышалось откуда-то сзади.

— На пятки давят, — прошептал Лунев.

Охотники уверены, что дичь двинет вдоль каменистого гребня, возвышающегося над лесополосой. А он пойдет наверх. По камням. Если взберется — получит шанс…

Издалека донеслись выстрелы. Потом еще. Потом крик — истошный, предсмертный. Значит, одну из трех жертв настигли. Охотники сначала стреляли по ногам. А потом — кому как: нравится. Руслан, например, отсекал «гяуру» голову острой шашкой, доставшейся ему от предков, те рубили ей головы еще во времена Кавказской войны. Тофик стрелял в грудь из пистолета — пять пуль крестом…

Камни сыпались из-под ботинок, Лунев карабкался вверх, умоляя, чтобы враги не додумались перекрыть этот путь. Не могли же они предположить, что измученная дичь ринется на отвесную стену… Или могли?..

Эх, где оно, былое везенье? Два танка сгорело под старшим лейтенантом Луневым во время боев за Грозный. Он оставался жив. И пересаживался на новую машину. И давил бандитов… Все помнит. Вот из канализационного люка душман бьет из «РПГ» по «Т-72», уже выдержавшему восемь попаданий, изувеченному, но все еще воюющему. Вот Лунев, отодвинув мертвого наводчика, поворачивает башню и лупит по подъезду, в котором скрылось около десятка «духов», и дом «складывается» — вряд ли там остался кто живой. А потом старлей уходит по переулкам, экономно тратя последние патроны и храня один — для себя, ибо все знают: попадаться «духам» в плен нельзя. Их «ласки» пленных известны — кастрации, содранные скальпы, распятия на крестах.

Попался Лунев, когда после очередного перемирия в третий раз брали Самашки. Где оно было, это везение, в тот день, когда от взрыва гранаты, выпущенной из «РПГ», старший лейтенант потерял сознание?

Очнулся уже в горном ауле. Провел там долгие, тягучие месяцы. Несколько раз его выводили на расстрел. Издевались. Потом бандиты говорили, что они «побили безродных русских собак» и что война закончилась крахом России. «Через годик и Кремль возьмем». В число обмениваемых пленных Лунев не попал. А попал он в «загон» — так называли это место хозяева. И тогда резанула мысль — лучше было б погибнуть… Поначалу все складывалось не так уж плохо. Пленных, а большей частью обычных гражданских лиц, в том числе и детей, там было не меньше полусотни. Их не били. Кормили сносно. Лечили. Обследовали. Одно только плохо, что изредка людей забирали, и больше они не возвращались.

— Зачем нас здесь держат? — спросил одного из старожилов Лунев.

— На убой, — последовал ответ.

Охранял «загон» самый разный люд — чечены, азербайджанцы, несколько славян. Заправлял украинец из Киева. Иногда приезжали какие-то загадочные гости и вскоре уезжали. Охранникам здесь было довольно скучно, и один-два раза в месяц они позволяли себе веселье — охоту. Настоящую, с загоном дичи. По всем правилам…

Застрекотал ручной пулемет… Баши, огромный чечен, настиг жертву — вторую дичь из трех. Баши пользовался исключительно ручным пулеметом, который в его лапах смотрелся игрушкой.

Лунев преодолел последние метры подъема и оказался наверху.

— О, иди сюда, — засмеялся Тагир, сильный, кряжистый горец со злым лицом.

Их разделяло метров десять. Тагир скучал, явно не надеясь, что дичь двинет в его направлении. Теперь он радовался.

— Танцуй, проститутка! — Он рубанул из автомата по земле рядом с ногами Лунева, так что тот непроизвольно подпрыгнул.

— Танцуй, билядь, — еще одна очередь. — Я тебя взял, билядь! Ха, я!

Что-то в Тагире было от дервиша. А Лунева вдруг осенило спокойствие, в противовес дервишескому безумию его врага.

— Ну, держись. — прошептал, он и бросился вперед, зная, что до Тагира ему не добраться. Но хотя бы помереть в бою, использовав мелькнувший призрачный шанс.

— Ха, давай, — Тагир нажал на спусковой крючок.

Лунев отпрянул, ведомый шестым чувством, в сторону, и пули прошли мимо, лишь слегка оцарапав щеку.

— Xa…

И тут автомат заклинило. Теперь охотника и жертву разделяло метра четыре.

Тагир ударил по затвору — бесполезно. Потом потянулся к пистолету, но увидел, что не успевает, и с уханьем опустил приклад на голову Лунева. Мимо. Лунев упал Тагиру под ноги и смел его.

Противники сцепились, катаясь по земле. Тагир был силен горской силой. Его руки казались стальными, он вроде бы и не ощущал града ударов и прямо тянулся пальцами к глазам Лунева. Потом ухватил его за горло и пытался впиться в него зубами. Он визжал и шипел. Лунев уступал в силе противнику, в нем не было его первобытной ярости. Но зато он был спокоен. И умел кое-что такое, чего не умел его враг.

Лунев нанес, изловчившись, удар по голове без видимого эффекта. Потом вдавил точку на ключице — сжимающие его горло пальцы слегка ослабли. Он напряг шею и обрел утраченное, казалось навсегда, дыхание. В глазах просветлело. Потом он расслабился и неожиданно напрягся, пружинисто изогнулся, освободился от захвата противника и сбросил с себя тяжелое тело.

— Гр-р, — захрипел Тагир. Он ударил русского по лицу, но удар только скользнул по скуле. Тагир потянулся к ножу на поясе, но не смог выдернуть его — тот запутался в одежде.

Лунев опять выгнулся, освободил руку, она петлей захлестнула шею Тагира, резко прошла по адамову яблоку, проехалась по уху. Рывок за волосы. Тагир отлетел и упал на спину. Попытался приподняться, но не успел. Лунев взметнулся вверх, и в конце полета его колено опустилось на горло горца…

Слабый булькающий звук сменил отчаянный вой боли, в котором слышалось предчувствие смерти. Тагир дернулся.

Лунев с трудом встал на четвереньки, сгреб автомат, поднял его. Но добивать врага было не нужно — глаза Тагира закатились. Он умирал.

С минуту Лунев простоял на четвереньках, прокашливаясь. Он думал, что Тагир раздавил ему шею. Но ничего — вроде порядок, жить можно. Устало сел на землю. Осмотрел автомат. Снял крышку, вытащил затвор, встряхнул, вернул обратно. Автомат работал.

— Э, Тагир, — послышался крик.

Среди зелени мелькнули фигуры.

— На! — Лунев лупанул по ним длинной очередью. Автомат выплюнул последнюю гильзу и замолк. Руки тряслись, в глазах еще двоилось, поэтому очередь ушла вверх.

Лунев перекатился за камни, дернул на себя сумку, полную снаряженных магазинов.

Из зарослей что-то крикнули по-чеченски. Очередь врезала по камням правее старшего лейтенанта. И тут же из зарослей в его сторону рванули двое. Тут уж Лунев бил наверняка, и срезал одного.

Сзади был, склон. По нему и покатился танкист, не дожидаясь дальнейшего развития событий…

— Ай, Тагир… Ай, братишка, — худой золотозубый горец стоял на коленях, раскачивался из стороны в сторону, приподняв голову убитого. — Убью, русский шайтан! Достану и убью!

— Ты его найди, — произнёс двухметровый усатый украинец:

— Найду и убью…

— Пока он двоих наших убил. Шустрый…

Найти и убить беглеца они так и не смогли. Собаки потеряли след. Прочесывание ничего не дало. Поиски с помощью вертолета тоже. Оставалась надежда, что местное население, запуганное, наученное горьким опытом, не даст «гяуру» пристанища. Но тот, похоже, и не просил этого пристанища. Он будто растворился в горах.

— Ну, что делать будем? — тяжело спросил украинец золотозубого. — Охотники, да? Джигиты, да? Как расхлебывать все это?!

— Хозяину сказать..

— А ты легче способа покончить с жизнью не нашел? Кто придумал на подопечных охотиться? Кто этим занимался? Башки нам не сносить.

— Я никого не боюсь! — гордо распрямил плечи золотозубый.

— Значит, умрешь без страха.

— Зачем так говорить, да?

— Потому что так и есть, да, — передразнил его украинец. — Хозяину знать обо всем необязательно. Все равно этот гад в горах сгинул. Или сгинет.

— А если не сгинет?

— Не сгинет — кто ему поверит? А поверят — никто сюда не придет. Суверенная страна. Никакой клятый москаль сюда носа не сунет.　Помоги нам Аллах…

— Аллах велик, — скривился украинец.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Наша страна вступила в Европейский совет, — вещал благообразный бородач, напросившийся на прием. — И вместе с тем здесь, в этой стране, государство убивает людей. Как такое возможно?

— Я полностью согласен с вами, — кивнул Резников, разглядывая представителя международного благотворительного фонда «Голубь» — именно об этом фонде на вечеринке говорил вице-премьер. — Нельзя же тяжелой ситуацией с преступностью оправдывать подобные убийства, — продолжал вещать бородач. — Вот взять, например, Рауля Брызова. Средства массовой информации еще до приговора уже расстреляли его. Разве такое возможно в цивилизованном обществе? Пусть семь убийств. Пусть среди жертв — дети. Это нисколько не умаляет жестокости общества к своим гражданам.

— Несомненно, — соглашался Резников, удивляясь, насколько бойко вещает гость в стиле самого председателя Комитета по помилованиям.　Добрым жестом надо бы начать новую кампанию по проявлению милосердия… Ну, с того же Брызова. Показать, что еще есть милосердие в обществе. Даже к таким заблудшим душам.　Возможно…

— Я, кстати, поклонник вашего таланта.

Правда? — приободрился Резников.

— Да. Ваша книга об угнетении монголов… Сильно сделано!

— Татар, а не монголов.

— Ах, оговорился.

Впрочем, Резникову и так было ясно, что книгу об угнетении татар бородач не читал.

— Говорят, вы заканчиваете свое новое произведение. Я знаком с влиятельными западными издателями, которые всегда готовы напечатать ваши книги.

— Не они первые, — снисходительно кивнул Резников, внутренне подбираясь, как голодный пес, проходящий мимо ресторанной кухни. — Хотя, если предложения интересные, я готов обсудить.

— Восемь тысяч долларов задаток. Переведут на указанный вами счет.　 — А издательский договор? Условия?

— Договор потом. Подумайте. И насчет доброго жеста по отношению Брызову подумайте.

— Подумаю.

Все понятно. Что ж, не в первый раз. Спровадив посетителя, Резников открыл толстую папку с материалами, назначенными на рассмотрение в конце недели.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Утром Резников собирался на заседание комитета.

— Папка на работу идет, — Светочка, восемнадцатилетняя дочь писателя, расправила на его груди знаменитый свитер.

— Дела государственные… — улыбнулся он.

— Папка у нас умный, — Светочка поцеловала его в щеку.

— Если после института задержишься — позвони. Мать вон волнуется постоянно, если тебя долго нет.

— Обязательно, — Света поцеловала отца в другую щеку, он взял кожаную папку и отправился к лифту.

Поворачивая ключ зажигания, подумал, какая же все суета и тлен. Главное — семья. Света. Надо отправить ее учиться куда-нибудь в Англию. В этой проклятой стране жить стало опасно. Только еще бы деньжат немного подзаработать. Вон у вице-премьера Чекалина и жена, и дети давно в Англии и в Штатах. Правда, у него возможности иные.

Комиссия заседала в здании на Старой площади. В этом кабинете некогда хозяйствовал завотделом по связям с братскими коммунистическими движениями. Волна преобразований вымела его отсюда и швырнула в кресло министра по делам труда.

Члены комитета — недисциплинированная публика, которую обычно трудно было держать в каких-то рамках, на заседания являлись четко и вовремя. Видимо, причина крылась не только в желании поучаствовать в государственных делах и повершить судьбами…

Десять человек собрались в комнате отдыха. По установленной привычке начиналось все с небольшого чаевничанья. Когда отыскивался повод, то могли и смазать немного выпивкой. Поговорят, обсудят дела на политическом и литературном фронте (семеро из десяти имели отношение к печатному слову), а потом перейдут в зал заседаний. И там займутся работой.

Перед заседанием Резникову предстояло переговорить с несколькими людьми. Первым он отвел в сторону попа-правозащитника, отлученного от церкви за кражи. Одно время его еще привлекали по интересной статье — за мужеложство, и после этого он преисполнился ненависти к любому государству вообще. Внешне он весьма походил на Вельзевула — с острой бороденкой и злыми колючими глазами.

Поп-расстрига понимал все с полуслова. Пригладив бороду, он кивнул:

— Что ж, угодное Богу дело.

Примерно такой же разговор состоялся у Резникова с известной поэтессой, отличавшейся необузданным и истеричным нравом. Выступая на одном из митингов в «защиту демократии», она в экстазе так рванула на себе блузку, что худые груди на забаву публике вывалились из выреза. Слова о доброй воле в связи со вступлением в Европейский совет сразу же вогнали ее в такое состояние, что она была готова проголосовать хоть за союз с самим чертом.

Со скульптором было еще проще. Как-то раз по пьяни он откровенно заявил Резникову: «Одно дело делаем. Помогать друг другу надо. Я хапну, ты мне поможешь решение протащить; Ты хапнещь — я тебе помогу». И действительно помогал.

С адвокатом и с писателем, отсидевшим двадцать пять лет в ГУЛАГе, было проще. Они еще ни разу не проголосовали против прошения о помиловании.

Резников посчитал голоса, кажется, дело почти сделано. Началось заседание комитета.

— Сегодня на повестке дня двести восемьдесят девять прошений о помиловании, — начал он.

Обычно число дел переваливало за три сотни. Миловали в основном всех. Разбираться как положено, не было ни времени, ни желания, да и мыслей таких ни у кого не возникало. Год назад руководитель президентской, охранки решил положить этому конец и приставил к комитету нескольких чиновников из аппарата Президента, которые предварительно отсеивали наиболее одиозных просителей. Эх, где он теперь, глава охранки? Где сама охранка? Где они — те надсмотрщики? Сгинули, будто их и не было, в пучине дворцовых интриг. А Резников и его товарищи вот они. На месте…

— Прошение особо опасного рецидивиста. Отсидел половину срока. Я — за, — представлял материалы Резников. — Восемь — за. Двое — воздержались. Принято… Костылев Дмитрий Иванович, четыре убийства…

— Магнитогорский «Джек Потрошитель»? — послышался вопрос.

— Ах эти журналисты, — усмехнулся Резников. — Сразу клеймо прилепят. Студент, молодой. Все впереди, Чистосердечное раскаяние… Принято… Родионский Виктор Игоревич, осужден за вымогательство. Без всяких оснований его называли одним из королей преступного Екатеринбурга. Женат, двое детей, отбыл треть срока… Принято… Брызов Рауль Николаевич, обвиняется в семи убийствах. Образование — высшее, кандидат биологических наук, возраст — сорок пять лет. Чистосердечное раскаяние… Думаю, можно помиловать.

— Но… — встрял народный артист, который отличался несвойственной членам комиссии строгостью к людям. — Говорят, он кровь пил.

— Большевики семьдесят лет кровь пили! — визгливо прокричала поэтесса.

— Нельзя же… — настаивал народный артист.

— Голосование…

Бумага с ходатайством о помиловании пришла на подпись Президенту, когда тот находился на очередном отдыхе — уже четвертом за год. Больной человек, с рассеянным вниманием, полагавшийся больше на советников, обычно не глядя подписывал документы. И на этот раз его подпись украсила бумагу, по которой даровалась жизнь, наверное, самому опасному убийце, когда-либо ходившему по российской земле…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

В круглом зале с колоннами, с большим, красного дерева, столом, с неудобными, резными с золотом, стульями происходило нечто среднее между партийным собранием, производственным совещанием и воровским сходняком. Зал в «Летнем дворце», как прозвали это имение хозяева, был блокирован всевозможными противошпионскими средствами, и можно было быть уверенным, что ни одно слово отсюда не вылетит.

Их было трое — генерал-майор госбезопасности в отставке Роман Анатольевич Кунцевич, вице-премьер Правительства России Анатолий Васильевич Чекалин и один из самых крутых воровских авторитетов страны Юрий Викторович Кокнарев по кличке Чумной.

— У нас какие-то странности творятся в «загоне-три», — сказал Чекалин.

— Чего там азеры учудили? — прохрипел Чумной.

— Происходит сверхнормативная убыль материала., Притом материала качественного. Мы терпим убытки.

— Ладно, разберемся, — кивнул Кунцевич. — Анатолий Васильевич, как на вашем направлении?

Чекалин привычно доложил об экономическом положении «Синдиката», о вкладывании капиталов, о новых поступлениях, а также о положении на Олимпе политики.

Доходы на Европейском рынке; главным образом в Швейцарии, падают, — констатировал он. — Мы столкнулись с сильным противодействием азиатов. А в США — с латиноамериканскими криминальными структурами.

— В Европе они завалили троих моих парней и пятерых наемников. Так не годится, — пролаял Чумной. — Пора их на рога ставить. Козлы заморские!

Кунцевич поморщился. На совещаниях не принято употреблять жаргонные выражения.

— Брызов сможет изменить ситуацию? — спросил он.

— Он все может, — кивнул Чумной. — Но я бы с ним не связывался. Мы не удержим его в руках. Это все равно что держать в голых ладонях кипящую сталь.

— Сколько можно об одном и том же. Решение принято, — отрезал Кунцевич.

Чумной скривился. Хотел что-то сказать, но сдержался.

— Прошение о помиловании Брызова вчера подписано Президентом, — уведомил Чекалин.

— Теперь его к «полосатикам» на остров, — сказал Чумной. «Полосатиками» по старинке называли заключенных колоний особых режимов, некогда действительно носивших классические полосатые каторжанские одеяния. — По дороге мы его выдернем.

— Подготовка завершена?

— Да. Баксов растранжирили — тьму, — сокрушенно покачал головой Чумной.

— К чему тратить столько усилий и денег? — непонимающе спросил Чекалин. — На нас работают сотни людей. И такой сыр-бор из-за одного насильника.

— Сотни? — улыбнулся Кунцевич. — Исход наших сражений чаще зависит не от сотен, а от одного человека. Хороший агент заменит армию пехотинцев. Брызов нам нужен.

— Ох… — поморщился Чумной…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Когда Мертвяка задержали и переправили в Нижегородский изолятор предварительного заключения, его хотели поместить в двухместную камеру с главарем одной из самых безжалостных и нахальных городских рэкетирских шаек.

— Буду сидеть один, — заявил Мертвяк. — Если кого подсадите — я его просто удушу.

— Эх, Брызов, — покачал головой полковник — начальник изолятора. — Один не соскучишься?

— Нет. Мне о жизни подумать надо.

— И о смерти. Стенка тебе будет.

— А это мы еще посмотрим…

При всей перенаселенности изолятора для Мертвяка нашли-таки свободную камеру.

К следователю Мертвяка водили в специальных кандалах. Работники изолятора были наслышаны, на что он способен. Расписывался Мертвяк на протоколах, не снимая кандалов, еле двигая рукой.

— К чему это, гражданин следователь? — усмехался он, кивая на опутавшие его железяки. — Когда будет нужно, я уйду.

Он бравировал. Сам понимал, что под таким надзором без посторонней помощи ему не уйти. Но он наслаждался, ловя в глазах, жестах, голосе следователя, охранников, судьи, адвоката страх. Ох, Мертвяк знал цену страху. Он умел наслаждаться страхом людей. Он пил его, как пьют дегустаторы марочное вино. Он был не кем иным, как ВЛАСТЕЛИНОМ СТРАХА.

Суд он воспринимал как тягостную формальность. Знал-, что милосердия ему не дождаться. Хотя доказано ничтожно мало, но все равно достаточно для единственно возможного решения — исключительная мера наказания, расстрел. И слова эти прозвучали.

— Именем Российской Федерации приговорен… — торжественно произнес судья. Расстрел… В качестве дополнительного наказания лишить права на управление транспортным средством сроком на пять лет.

— Придется в рай идти пешком, — насмешливо произнес Мертвяк.

Он обвел глазами зал. Ощутил на себе ненавидящие взгляды родственников его жертв. И жадно изучающие, любопытные взоры собравшихся журналистов — они хотели уловить в нем какие-то оттенки отчаяния, обреченности, ужаса перед неизбежной смертью. Не дождутся.

Потом — камера смертников. Помещение пять на пять метров, с унитазом, кроватью, привинченными к полу столом и койкой посредине было перегорожено толстыми железными прутьями. Из угла пялился зрачок видеокамеры. Свет никогда не гас — ночью он просто становился более тусклым. Потянулись резиновые месяцы ожидания.

Молодой, худенький, прожженный и нахальный адвокат пахал не покладая рук, направляя кассационные жалобы в Верховный суд, в прокуратуру.

— Столько сил тратишь, — сочувствующе произнес Мертвяк. — Денег-то с этого почти не имеешь. Зачем стараешься?

— Слава. Известность. Сначала они. А деньги будут потом, — цинично заявил адвокат.

— Ты действительно хочешь, чтобы я вышел на свободу? — зловеще осведомился Мертвяк.

— Хочу — не хочу, — непроизвольно передернув плечами, затараторил ставшим вмиг тонким голосом адвокат. — Какое это имеет значение? Это моя работа. Щепетильность и успех в ней есть вещи несовместимые.

— А. Ну, работай, друг. Старайся.

И адвокат старался. Когда кассационные и надзорные инстанции отклонили жалобы, он накатал бумагу в Комитет по помилованиям при Президенте России. А Мертвяк ждал. Он не верил, что его земной путь завершится в этой тюрьме. Он знал, что смерть еще подождет. Такое же ощущение у него было, когда он смотрел в зрачок автомата, видел палец оперативника, ползущий по спусковому крючку, как в замедленной съемке хлещущий огонь, и ощущал глухие и безболезненные удары пуль по телу. Действительно выжил. Хирурги выковыряли из него семь пуль…

Ел Мертвяк привычно немного. Читал книги — преимущественно западных философов и древнекитайские священные тексты. Иногда писал — как правило стихи. Неплохие стихи. Одна газета напечатала их на первой полосе со сногсшибательным заголовком. В них было какое-то темное очарование. По три часа в день он занимался медитацией, повторял мантры. Два часа — на гимнастику и отработку боевых приемов. И еще — на три выученных, отточенных до миллиметра ката, так японцы называют комплексы формальных упражнений в карате, — тоже своеобразная медитация, только в движении. Для своих сорока пяти лет он находился в удивительной физической форме. Казалось, годы нисколько не сказались на его теле. Охранникам у мониторов становилось не по себе, когда они смотрели на мечущийся по тесной камере вихрь…

Помощник прокурора по надзору за исправительно-трудовыми учреждениями в тот день выполнял привычную и неприятную миссию — объявлял арестованным решения различных инстанций. Самыми неприятными были визиты к смертникам. Один из них был предводителем банды, накрошившей кучу людей, — с каждого трупа банда разживалась аж долларов на триста. Низколобый, с выступающей челюстью «питекантроп», узнав об отклонении его прошения, неожиданно метнул в помощника прокурора через прутья решетки металлическую тарелку, промахнулся и вздохнул:

— Жаль, не попал. Убил бы — пока следствие да суд, еще бы пожил.

Следующему смертнику помощник прокурора сказал иные слова:

— Прошение о помиловании удовлетворено. Смертная казнь заменена пожизненным заключением.

— Разобрались-таки по совести, — удовлетворенно кивнул Мертвяк.

— По совести? — вздохнул помощник прокурора. — Если по совести, так тебя в кипящем масле варить надо.

— Да? — Мертвяк выступил из тени, и лучи слабой лампы очертили зловещее выражение на его лице. — Попробуй, прокурор… Впрочем, мы еще обсудим этот вопрос. Когда выйду.

Помощник прокурора сглотнул комок в горле и быстро покинул камеру…

Через день новый прапорщик передал Мертвяку крохотную записку, которую тот сумел прочесть, заслонив от ока телекамеры.

«Не мандруй. Начало положено. Выручим. Ч.».

«Ч.»? Кто такой? Ясное дело — Чумной. Старый авторитет слов на ветер не бросал никогда. «Начало положено». Значит, вот кого надо благодарить за спасение. Круто взлетел Чумной, если такие вещи может делать. Уж его-то меньше всего можно заподозрить в благотворительности. Значит, чего-то надо. Чего?..

— На выход, — сообщили двое вертухаев через два дня.

— На «остров»? — спросил Мертвяк.

— Последний твой прикол, — произнес старший сержант.

— Все в руках Господа…

Опять кандалы. Автозак. Мертвяк удостоился отдельной машины. Один из сопровождающих был тем самым прапорщиком, который передал записку от Чумного.

Если будут отбивать — прикинул Мертвяк — так до посадки на спецэшелон. Со спецэшелона не сорваться. Там солдаты с автоматами и с собаками. А уж его-то будут пасти круглосуточно. Скоро что-то произойдет. Он расслабился, внутренне готовясь к скорому развитию событий…

Автозак затормозил. Послышались, глухие хлопки. Дверь отъехала в сторону, и Мертвяк прищурил глаза от яркого света.

Прапорщик запрыгнул в фургон, расстегнул замок цепи, которой Мертвяк был прикован к полу. Затем расстегнул наручники.

— Быстрее, — прикрикнул.

Закуток для конвоя внутри автозака преграждал труп старшего сержанта. На асфальте в расплывающейся луже крови лежал труп еще одного конвойного.

— Сюда.

Мертвяк вскочил в «Волгу», преградившую путь автозаку. За рулем сидел крепко сколоченный парень с мясистым бритым затылком. Рядом на мосту прогрохотала электричка. Место было безлюдное — заводской район.

«Волга» рванула, как конь от удара хлыстом. Через несколько минут все трое пересели в «рафик». Прапорщик содрал с себя форму и переоделся в спортивный костюм. Еще через полчаса «рафик» остановился.

— Уф, вырвались, — с облегчением вздохнул прапорщик, выходя из машины и поводя плечами.

— И что дальше? — спросил Мертвяк.

— Дальше? Посидишь в убежище. Люди с тобой встретиться хотят.

Водитель тоже вышел и оглянулся на широкие просторы и на лесной массив.

— Люди? — хмыкнул Мертвяк. — А если я не хочу говорить с людьми?

— А кого это интересует? — пожал плечами прапорщик.

— Верно. Раб — это говорящее орудие.

— Вот именно.

Мертвяк грустно вздохнул и тут же молнией рванулся вперед. Рубящий удар по шее смел шофера. Второй удар — контрольный, чтобы не было сомнений, что человек этот умрет, — всем весом, коленом под сердце. Испытано на практике не раз. Безупречный прием.

— Ах ты…. — Рука прапорщика ловко метнулась к поясу, где торчала рукоятка пистолета.

— Не балуй — Мертвяк рванул прапорщика за руку, и пистолет отлетел в сторону.

— Что ж ты, как падла… — с какой-то детской обидой произнес прапорщик.

— А ты не как падла — своих товарищей расстреливал?

— Мы же тебя выручили.

— Вот тут вы и ошиблись…

Четко, как в спортзале, Мертвяк подпрыгнул, и ребро его подошвы перебило прапорщику горло.

— Спасители, — прошипел Мертвяк, оглядывая два трупа.

Ноздри его жадно раздувались. Он, прикрыв глаза, впитывал запах истекающей жизни…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Настя подставляла лицо ласковому весеннему солнцу. Ее каблучки звонко щелкали по тротуару. На устах играла блаженная улыбка. У Насти выдался хороший день. И было хорошее настроение. Она знала, как и для чего жить.

Она легко летела, как белоснежная роскошная прогулочная яхта, сквозь темный океан столичной жизни. Никакие волны и водовороты не могли поколебать ее, заставить свернуть с прямого курса. Облезлые, с рваными парусами, а то и вообще без руля и ветрил шхуны не касались ее. Ни одна даже не попыталась взять ее на абордаж. Хороша, но не про них — это понимали все.

— Э, девушка, — пробормотал сын гор, распахивая дверцу «Мерседеса», но, присмотревшись к Насте, пожал плечами и отправился искать другую добычу.

— А не позолотишь ручку? Кто цыганке откажет — на ровном месте споткнется, — заголосила цыганка, но, наткнувшись на взор глубоких, как горные озера, синих глаз Насти, только прошептала: — Храни тебя Господь, ясноглазая, — и отвела руку с протянутой ей пятисотрублевкой…

У просящей милостыню старушки Настя задержалась и попыталась дать ей денег.

— Ах, дочка, тебе самой нужнее, вздохнула старушка, глядя натоптанные туфельки и старенькое платье девушки.

Настя не отличалась броской внешностью, она была по-русски, как-то незаметно красива. Панельные проститутки с завистью оглядывали ее прекрасную фигуру, но тут же отводили глаза. К этой девушке не прилипала привычная московская грязь. Даже уличные «крысята», тротуарная шпана, провожали ее тоскующими взорами, воздерживаясь от привычных похабных комментариев. Только парочка подвальных шестнадцатилетних дегенератов на лавочке у подъезда, жадно поедая ее глазами, перекинулась скабрезным словечком:

— Ох, затащить бы герлу в уголок.

— Так за чем же дело стало?

— Не, лучше Натаху трахнем.

Даже в их неразвитых, затуманенных дихлофосом и таблетками мозгах прозвучало: не про вас, нельзя.

День у Насти выдался суетный. Профессор Верещагин пообещал позаботиться о том, чтобы дипломную работу ей засчитали за кандидатскую диссертацию. При этом старый ученый даже прослезился и сказал, что таких талантливых учеников у него не было после Ричарда Маратова, ныне академика, директора Института системного анализа. Потом появился улыбающийся, как деревенский дурачок, представитель американского фонда по поддержке талантов. Он долго уговаривал Настю ехать на стажировку в Штаты. Обещал блистательные перспективы, говоря по-английски на кошмарном сленге, который и является, собственно, американским языком.

— России не нужны таланты, Анастасия. Россия не заботится о талантах. Она заботится о том, как лучше спекулировать американскими и японскими товарами. Но миру таланты нужны. Очень нужны. Больше, чем заводы и полезные ископаемые.

Под миром он подразумевал США. Он держался снисходительно, уверенный в своем успехе, и был страшно раздосадован и удивлен, когда ничего не добился. Профессор же Верещагин несказанно обрадовался.

— Уважаемая и дорогая Настя. Я специально не разговаривал с вами на эту тему. Такие вопросы каждый для себя должен решать сам. Я рад, что и здесь не разочаровался в вас.

— Иначе и быть не могло.

— Все знают, что американская система образования — это конвейер для производства потребителей кока-колы и наркотиков, а также биороботов для фирм и предприятий. Вот они и рыщут по всему миру за тем, что им не принадлежит. России еще понадобятся таланты.

Он поцеловал, расчувствовавшись, Насте руку в самых лучших традициях прошлого века.

Настя тоже думала, что она и такие, как она, еще пригодятся своей стране. Сколько времени проведено ею в молитвах, чтобы отвел Господь беду от Родины! Уехать в Америку? Оставить землю предков? Оставить любовь?

— Любовь, — тихо произнесла она вслух.

Еще недавно она не могла произнести это слово. Считала его каким-то инородным. Но сейчас оно наполнилось для нее сладким смыслом…

— Вам помочь? — бросилась она к мужчине лет пятидесяти на вид, скорчившемуся на скамейке в скверике и державшемуся за сердце.

— Прихватило, проклятое, — прошептал он, массируя грудь. — Вот, приехали…

К тротуару прижалась «скорая», из нее выскочила женщина-врач и склонилась над мужчиной.

— Девушка, — повернулась она к Насте. — Не поможете ли усадить его в машину.

— Конечно.

Зачем спрашивать? Можно ли отказать в помощи больному?

Поддерживая мужчину за локоть, она повела его к фургону «скорой».

— Так, заводиле сюда, — велела врач.

Больной» двигался еле-еле, шаркая ботинками об асфальт. Настя влезла в машину первая.

— Осторожнее. — Она помогла больному усесться на жесткое сиденье. В салон согнувшись пролезла врач.

— Все? — спросила Настя, пробираясь к выходу.

— Все, — кивнул больной, и его пальцы мертвой хваткой сжали руку Насти.

— Чтр такое? — непонимающе выдавила она.

— Тихо!

К ее лицу прижали пахнущую химией тряпку. Потом мир сдвинулся и начал уплывать куда-то в сторону. В черноту…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

База-три — загородная двухэтажная вилла с колоннами и балкончиками — стиль «а-ля новый рус» — имела обширные, в лучших традициях КГБ, подвалы. Официально строение и участок в пару гектаров числились за благотворительным фондом «Ветеран». А неофициально — за «Малой конторой», как называли организацию ее члены, в прошлом преимущественно сотрудники «Большой конторы». Имелось еще одно название — «Белый легион».

Просторное помещение было заполнено аппаратурой — компьютерами, приборами малопонятного назначения. За одним из компьютеров сидел худощавый неопределенного возраста блондин в очках, носивший прозвище Математик. В кресле перед стеклянной стеной расположился грузный мужчина лет пятидесяти на вид — он посасывал мундштук, как человек, недавно бросивший курить и не находящий себе места из-за острого желания накачаться никотином. Здесь его называли Зевсом.

Стеклянная стена была с секретом — она позволяла наблюдателю видеть то, что происходит в соседнем помещении. С той же стороны было видно лишь большое зеркало. Трюк старый, применявшийся еще спецслужбами фашистской Германии, потом облюбованный американцами и с трудом прижившийся в России.

В «Зазеркалье» — длинной узкой комнате с большим письменным столом, на котором стояло два телефона, видеомонитор и компьютер, — находились тоже двое. Широкоплечий, с изможденным лицом и совершенно седой парень сидел на стуле, положив руки на колени. Его собеседник — двухметровый русоволосый атлет, известный в «Легионе» под кодовым именем Одиссей, мерил комнату шагами, курил сигарету за сигаретой.

— Значит, Валера, людей забирали и они больше не возвращались? — спросил Одиссей.

— Нет, — затряс головой Валерий Лунев. — Они попадали в руки «наци».

— Кого?

— Так прозвали врачей. Иногда приезжали какие-то… Никто не говорил нам, что они врачи. Но по их разговору можно было понять.

— Сможешь их описать?

— С трудом. Серые мышки. Все улицы заполнены такими.

— Ты говоришь, вас подвергали постоянным медицинским тестам. Там что, было соответствующее оборудование?

— Да. Импортное. Я в этом мало понимаю, но, по-моему, очень дорогое. Во всяком случае, не районная поликлинника. И не медсанчасть в нашем училище.

— Ты сможешь указать место на карте?

— Нет. Я же рассказывал — плутал по горам и лесам. Тонул в реке.

— Но автомата не выпустил, — улыбнулся Одиссей.

— Лучше было умереть. Не хотелось снова быть дичью. Я бы устроил им с пятью магазинами Кавказскую войну.

— Давай вспоминать.

Одиссей и Лунев устроились перед компьютером. На дисплее замелькали кадры аэро- и космической съемки, фотографии горных ландшафтов.

— Вот это место похоже…

— Точно это?

— Не оно, но похоже… И номер восемьдесят один — тоже похоже.

Зевс обернулся к Математику.

— Ну, что думаешь?

— Сейчас, — кинул тот, продолжая нащелкивать на клавиатуре. — Все узнаем…

Сотрудники «Малой конторы» пытались определить — не является ли Опаленный вульгарной подставкой. Были уже случаи, когда им пытались внедрить агентов. Те, кто этим занимался (один раз ФАГБ, другой — Главное управление по борьбе с бандитизмом, а в третий — подольская криминальная группировка), не имели понятия, с чем столкнулись, просто ощущали присутствие какой-то силы и пытались определить ее. Зевс с первых же шагов прилагал огромные усилия на обеспечение внутренней безопасности. И не напрасно. Пока к ним не просочился ни один посторонний.

— Готово, — доложил Математик. — Девяносто восемь единиц.

— Чист? — спросил Зевс.

— Как ангел.

Лунев несколько дней назад набрел на пограничный секрет на границе России и Азербайджана. Обросший, истерзанный — пограничники сперва приняли его за душмана. Командир заставы выслушал его рассказ с явным недоверием. Но сообщил обо всем кому надо.

Только не в штаб погранслужбы, а своему контактеру из «Легиона». На следующий день за парнем прибыл сопровождающий из Москвы.

— Гарантии абсолютные? — не отставал Зевс от Математика.

— Абсолютные — не по моей части. Это к Господу Богу. Но вероятность, что он говорит неправду, — ниччтожно мала.

— Берем в работу?

— Это вам решать…

Зевс задумался. Математик говорит, что парню можно верить. Говорит не просто так. Комната для приватных бесед напичкана аппаратурой. Она незаметно считывает электромагнитные составляющие биополя подконтрольного объекта, инфракрасные излучения, идущие от него, другие характеристики. Даже в стулья вмонтированы датчики, реагирующие на вибрацию человека, которая говорит о его эмоциональном состоянии куда лучше частоты пульса. Фактически здесь был установлен самый совершенный детектор лжи. И еще присутствовал Математик — его Зевс нашел в НИИ МВД, где тот не первый десяток лет корпел над программой эмоционального тестирования. В последние годы им срезали все ассигнования и фактически выкинули на улицу, зарубив самые перспективные разработки в этой области.

Детекторы лжи фиксируют реакцию человека на прямой вопрос. «Вы были вчера в Александровском саду?» Ответ — да, нет. Математик разработал систему параллельного анализа, когда оценивается эмоциональное состояние объекта в процессе обычной беседы. И создал программу, позволявшую почти что со стопроцентной вероятностью ответить на вопрос — можно ли доверять клиенту. Такого не мог сделать никто. Американцы еще только подбирались к подобным методикам и нащупывали тропинки. Математик же выявлял агентов противника, внедряющихся в «Малую контору». И сейчас он был уверен, что Лунев к таковым не принадлежал…

— Об одном мечтаю, — устало произнес Лунев. — Вернуться туда. И поговорить со всеми по душам.

— Не ты один, — кивнул Одиссей…

Зевс нажал на кнопку переговорного устройства. В соседней комнате раздался телефонный звонок. Одиссей поднял трубку.

— Парень чист, — сказал Зевс.

— Понял, — Одиссей повесил трубку и повернулся к Луневу, — Значит, посчитаться хочешь?

— Хочу:

— Мы успели кое-что разузнать о тебе, Валера. Мастер спорта по десятиборью. Хороший рукопашник. Стрелок. Опыт боевых операций. Орден за Ичкерию. Коэффициент выживаемости, по предварительным оценкам наших экспертов, — двести единиц.

— Это много или мало?

— Слишком много… Для замкомроты танковых войск. Для нас маловато. Но ты быстро можешь войти в форму.

— Для кого — для нас?

— Все по порядку, — Одиссей потушил сигарету. — Чем займешься дальше, Везунчик? Вернешься в свой полк на Дальний Восток?

— А куда денусь?

— Охота служить?

— После того, как чеченцам войну продали, — неохота.

— Для всех ты умер. Тебя нет. Ты можешь писать судьбу заново. А мы поможем.

— Кто "мы"?

— Узнаешь. Потом.

— Почему я должен писать судьбу заново?

— Чтобы Родине послужить. Чтобы с теми подонками посчитаться…

— А мама? Для нее я буду мертв?

— Тут что-нибудь придумаем.

— Надо подумать.

— Так подумай. Не тороплю.

— Чего думать? Согласный…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Одиссей и Зевс расположились в обставленном современной — сталь и кожа — мебелью кабинете на втором этаже виллы. За окнами открывался вид на ухоженный сад.

— Ну что с новобранцем? — спросил Одиссей, отхлебывая из бокала тоник с небольшой примесью джина.

— На обкатку его в учебный центр — в «Чистилище». — Зевс пригубил коньяк из его любимой серебряной, с позолотой, с эмалевым изображением Кёльнского собора рюмки. У него было пониженное давление, и он предпочитал спасаться коньяком. — А потом в группу к Муромцу. Будет работать в проекте «Гиппократ»… Он знает врага. И его питает ненависть.

— Принято.

— Теперь доложи обстановку по «Гиппократу»…

— Люди продолжают исчезать. По нашим данным и данным Агентства внешней разведки на Западе, падают цены на внутренние органы, похоже, начинается затоваривание. Преимущественно за счет России. Мы начинаем обгонять традиционных поставщиков из Юго-Восточной Азии.

— Всё на продажу. Ничего не жалко. Нефть, газ, заводы. А теперь — своих сограждан. В разобранном виде, по частям. — Зевс нахмурился и сжал кулак.

— Живой товар. Точно такой же, как и другие, — мрачно усмехнулся Одиссей. — Наши аналитики сходятся на том, что тут в основном действует какая-то одна организация. Построенная на таких же принципах, что и наша — отлаженная оперативная работа, высочайшая конспирация. Умеют прятать концы в воду. И обрубать их в случае чего.

— Можно попытаться прощупать моих бывших и действующих коллег, — предложил Зевс. — Такую систему мог создать достаточно компетентный в нашей области человек.

— Занимаемся.

При таких «объемах производства» они должны где-то высвечиваться.

— Высвечиваются. В Москве, например, видели машины «скорой помощи» — они увозили пропадающих потом с концами людей. В местах межнациональных конфликтов угоняют из сел людей, как домашний скот. Да еще пленные…

— И держат в лагерях, как Лунева.

— Скорее всего такой лагерь у них не один, — предположил Одиссей. — Что-то неладное с некоторыми фирмами, нанимающими людей для работы за границей. Московская налоговая полиция взяла на днях одну такую контору. Фирма «Гейша». Ее босс, некто Иосиф Немцович, в прошлом известный артист, сейчас в изоляторе в Бутырках.

— Надо попытаться выцарапать его оттуда.

— Сделаем.

— И еще, — Зевс вынул мундштук изо рта и раздраженно положил его на стол. — Что ты слышал о препарате ти-тропазин?

«Черная фармакология». Ти-тропазин появился на нелегальном западном рынке год назад. Точнее, не один препарат, а целая группа на его основе. Официально не разрешен. Ни в одной стране не распространяется легально, Но результаты по диабету, опухолям, геронтологии — потрясающие.

— И тоже концы ведут в Россию.

— Одна из версий.

Ведут. Ти-тропазин имеет отношение к программе «Гиппократ». Сто процентов… Завтра мне на утверждение план мероприятий.

— Есть, — усмехнулся Одиссей, подумав, что бюрократия пробилась и сюда.

— Последний вопрос — что по Ратоборцу? — осведомился Зевс.

— Проверка завершена. Чист. Безупречен.

— Ты уверен, что он действительно нам нужен?

— Индекс выживаемости — под тысячу!

— Что-то наши эксперты напутали. Такого не бывает.

— Бывает. Я видел его в деле. Он обучался у Лесовика.

— Лесовик — просто легенда, — возразил Зевс.

— Нет, не легенда… Вообще наши проверки — это формальность. Одно то, что он ученик Лесовика, — само по себе рекомендация.

— Ладно. Кто с ним выйдет на контакт?

— Я, — уверенно произнес Одиссей. — Кто же еще?

Когда?

— В ближайшие дни. Надо только тщательно продумать — как…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

С работой в последнее время у Глеба было туговато. Знание немецкого и еще двух европейских языков по нынешним временам — большое богатство. Можно зарабатывать неплохие деньги. Два месяца Глеб проработал в фирме у надутого индюка — бывшего секретаря одного из подмосковных райкомов ВЛКСМ. Эти два месяца оказались, пожалуй, самыми тяжелыми в его жизни. Служить толмачом на переговорах с немцами, участвовать в последующих за переговорами гульбищах. Кроме того, все в душе протестовало против участия во всеобщей растащиловке нажитого поколениями русских людей имущества (а кроме растащиловки да пускания пыли в глаза бывшие комсомольцы обычно мало что умеют). Да еще там все пропахло липой. Глеб чуял опасность — когда-нибудь офис фирмы «Рюйтель» или взорвут бандиты, или разгромит налоговая полиция.

— Приедет эта жирная немецкая свинья — Густав из Франкфурта, — заявил однажды бывший «комсомолец». — Наклевывается крутой контракт. Надо напрячься. И жопу ему отлизать по первому классу.

— У меня хорошая идея, — сказал Глеб.

— Какая? — заинтересовался «комсомолец».

— Ты ему жену свою — Люську в постель подложи. Немцы блондинок обожают.

— Что? — возопил «комсомолец». Слова Глеба поразили его. Обычно переводчик был исключительно вежлив и не позволял себе ни единого лишнего слова.

— А что? Родину-то ведь им продаешь. Почему бы и жену не отдать?

— Ты… Ты… — «Комсомолец» налился багровой краской. — Да я тебя…

— Уволишь? Подавись, — Глеб вынул из нагрудного кармана пропуск в здание, смял его и бросил на стол.

— Пробросаешься! Без пособия вылетишь!

— Подавись своими деньгами… С комсомольским приветом. — Глеб похлопал «комсомольца» по лысине.

— Выкиньте его взашей! — завизжал босс заскочившим в кабинет охранникам.

— Не напрягайся, Лех, — кивнул Глеб охраннику в камуфляже, и тот только пожал плечами.

— Выкинуть, я сказал!

— Так он уже ушел, — развел руками второй охранник.

— Вот гад… Кто бы мог подумать, — «Комсомолец» протер лысину ладонью. — Тихоня.

Так Глеб остался без зарплаты. Да и вообще без денег. И еще — понял, что для отечественного бизнеса человек он конченый. Поэтому сразу же отверг предложение своего знакомого торговать турецкими джинсами на барахолке на Северо-Западе. Взял газету «Ищу работу» и начал обзванивать работодателей.

Вам нужны шоферы? — спрашивал он.

— Со своими машинами.

— А без?

— В ладах со спортом?.. Да… Можем предложить должность телохранителя.

— И какие тела хранить?

— Прекрасные. Фирма по оказанию интимных услуг.

— Спасибо, но я чемпион по шашкам…

В пивной к нему притерся хорошо одетый хлипкий мужичонка.

— Офицер? — спросил он, разглядывая высокого, широкого в плечах, с русой бородой, ясными глазами Глеба, чем-то похожего на русского богатыря.

— Вроде того.

— Здоров… А нож бросать можешь?

— А чего не бросить?

Они вышли во дворик, и Глеб, почти не глядя, вогнал предоставленный ему мужичонкой нож прямо в десятку чуть ли не по рукоятку.

Мужичонка присвистнул и сказал:

— Вижу — на мели. Есть очень высокооплачиваемая работа.

— Если связана с убийством людей — я пас.

Мужичонка сразу поскучнел, и они тут же расстались…

Продавать таблетки для похудения, авторучки и калькуляторы — спасибо, не надо. Что еще?.. Не хотелось ничего. Глеб ощущал себя выброшенным не только с работы, но и из современной жизни. Не нужен обществу Глеб. Не нужна его профессия — химик с университетским образованием и дипломом с отличием. Разве если только наладить производство героина.

Между тем в кошельке осталась последняя сотня долларов. Обменять их сегодня просто необходимо.

Сегодня праздник. Пожалуй, самый радостный в его жизни.

Глеб поднялся по лестнице и прошел мимо хмурого охранника с эмблемой на рукаве «Охранное агентство «Алоис» в обменный пункт. Очередь была небольшая, но двигалась медленно. Когда Глеб наклонился к окошку, за ним успело выстроиться несколько человек — пожилой мужчина, два пацана в кожаных куртках, наманикюренная, крашеная-перекрашеная девушка в такой откровенной мини-юбке и с таким вырезом на кофте, что сомнений о способе приобретения нескольких пятидесятидолларовых бумажек, которые она сжимала крепко, до белизны в пальцах, не возникало.

Глеб подождал, пока отойдет хорошо одетый господин в бежевом костюме, и сказал кассирше:

— Пожалуйста, если можно…

— He двигаться, падлы! — истошный вопль прервал Глеба. — Молчать, падлы! К стене, падлы!

Их было трое. Как и проложено — в масках, с любовью состряпанных из вязаных шапочек. Один, с пистолетом, выставился у входа. Двое, сжимая помповые ружья с обрезанными прикладами, остановились в центре помещения.

— На, падла, — долговязый налетчик ударил охранника стволом в живот, а потом по зубам. Охранник, заскулив, присел, налетчик распластал его ногой по полу. — Деньги, падла! — заорал он, целясь в кассиршу: — Иначе всем кобздец!

Кассирша начала складывать дрожащими руками деньги в переброшенную ей через плексигласовую перегородку сумку. Глеб не двигался, чтобы не нервировать бандитов. Он опытным взглядом оценил их. Тот, который все время визжит — долговязый, с трясущимися руками тип, — скорее всего наркоман. Его сообщники — плотные парни, с изъеденными машинным маслом и бензином руками. Похоже, привыкли этими руками работать, да много не наработали…

Наркоман вырвал у Глеба стодолларовую купюру и вновь проорал кассирше:

— Скорее, мочалка! Вали «грины»! Убью!

Глеба больше всего смущал именно этот наркоман, который, видать, в компании за главного. Но те двое держатся уверенно и спокойно. Похоже, не новички.

Он ждал, когда все кончится. Жалко ста долларов, конечно. Банковское добро его нисколько не интересовало. Лишь бы обошлось без крови. Только бы этот визгун с ружьем не завелся еще сильнее.

— Давай! — наркош схватил сумку с деньгами. Тут девушка из очереди испуганно заскулила. Он, едва сдерживая ликование, повернулся к ней.　- Пугливая, мочалка? На, падла!

Он схватил ее за волосы, оторвал от стены, пригнул голову, ударил коленом в живот.

— На!

Опрокинул на пол. Ударил ногой. Потом еще. Он только распалялся и не думал прекращать.

«Забьет девчонку», — прикинул Глеб.

— Убью! — наркош ухватил ружье за ствол и замахнулся, намереваясь опустить его на жертву. Он ничего не соображал. Непохоже, что кто-то из подельников хотел его остановить.　На! — взвизгнул он.

Ружье опустилось… Но ударило не по голове девчонки.

Глеб начал движение. Он молниеносно сблизился с наркоманом. Легко отвел приклад, так что тот обрушился не на голову жертвы, а на пол. Будто подхваченный ураганом, не в силах сопротивляться, как бы сам по себе наркоман продолжил свое движение по направлению взмаха ружья, ноги его подкосились. Он ткнулся лицом в пол. Получил удар каблуком под ухо.

У Глеба не было времени разбираться с ним. Второй налетчик уже поворачивался к нему. Его палец жал на спуск. Не успел. Глеб ушел в сторону, приклеился к противнику и плавно развернул его. Ошарашенный бандит дожал спуск, но ствол его ружья смотрел уже в другую сторону. Заряд врезал по ногам третьего налетчика, судорожно дергавшего затвор пистолета у двери.

Глеб вырвал ружье и отбросил в сторону, оттолкнул от себя бандита.

— Что же ты хулиганишь? — улыбнулся он.　А? — налетчик вдруг взревел и бросился на Глеба. Видать, считал себя крутым каратистом, удар носком ноги был направлен Глебу в ухо.

Глеб уклонился, «проводил ногу», захлестнул другую на сгибе. «Каратист» упал.

— Отдохни.

Кувалдообразный удар обрушился сверху на налетчика. Как раз такой, чтобы на четверть часа вывести из обращения.

Потом Глеб занялся наркоманом. Тот скулил, съежившись в углу, мотал головой. Глеб ударил его пальцем под ухо и тоже отправил отдохнуть. Их оружие Глеб сгреб в кучу и подвинул к малость оклемавшемуся-охраннику обменного пункта.

— Позвонили бы в милицию, товарищи, — буркнул Глеб, вытащил из кармана наркомана свою купюру и вышел. Встреча с милицией не входила в его планы.

Быстрым шагом Глеб направился в сторону метро. Несколько вдохов — серединное, самое здоровое, неглубокое дыхание. Выгнать возбуждение боя. Успокоиться. Все в порядке. Теперь никто не скажет, глядя на Глеба, что он только что положил трех вооруженных бандитов.

Сто долларов он все-таки обменял. Затоварился продуктами. Прикупил настоящего шампанского, а не какого-нибудь шипучего суррогата.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Никто не отозвался, — крикнул он, распахивая дверь, с трудом удерживая в руках пакеты.

Насти не было. Припозднилась. А он расстраивался, что опаздывает.

Глеб разложил продукты. Сервировал столик. Потом вытащил из серванта коробочку с золотыми кольцами — вот она, зарплата за первый месяц работы на «комсомольца». Сегодня он наденет это кольцо на палец Насти. И будет еще счастливее, чем сейчас…

Но Настя все не появлялась. Не пришла она и через час. Не появилась и когда на улице стемнело. Сердце заныло от нехорошего предчувствия. Он дозвонился до ее тети.

— А она к тебе собиралась. Не звонила, ничего… Где же она, Глеб?

— Не знаю, — произнес он, чувствуя боль, словно в грудь кто-то вогнал занозу…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Ворота с лязганьем затворились. Вице-премьер правительства России Анатолий Чекалин, как всегда, заслышав этот лязг, зябко поежился. Порой ему казалось, что когда-нибудь эти двери закроются за ним навсегда, и если он и покинет это место, так только в виде развеянного по ветру пепла. В подвале он как-то видел высокотемпературную печь, вполне подходящую для сжигания трупов. А возможно, не раз и использовавшуюся для подобных процедур.

Тяжелая дверь длинного представительского «Мерседеса» распахнулась. Чекалин прищурил глаза, выходя из машины. После сумрака салона весеннее солнце больно било по глазам. Шофер услужливо склонился, придерживая дверь. Чекалин, как и положено деятелям его уровня, снисходительно, по-барски кивнул, умело скрывая свои истинные чувства. Сопровождавшие его сейчас люди не входили в личную охрану вице-премьера. Приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы уходить от бдительного ока телохранителей из УПО — Управления правительственной охраны. Не тащить же их сюда, в «Летний дворец».

Чекалин хмыкнул, представив, как бы вытянулись лица у его соратников (или как их там — сообщников?), заявись он сюда в сопровождении сотрудников УПО… Впрочем, куда сюда? Координаты этого места известны только отставному генералу Кунцевичу. Остальных доставляют сюда в машинах с затемненными окнами. И эти остальные — не больше чем марионетки в руках генерала… А он? Может, и Кунцевич тоже марионетка?..

Чекалин вдохнул прохладный ароматный воздух.

— Прошу, — вежливо пригласил его охранник.

Чекалин бодрой походкой направился к дверям, ощущая-как в затылок ему дышат трое с ничего не выражающими пустыми глазами и с литыми каменными телами, туго натянутыми дорогими строгими костюмами… Конечно, в затылок они ему не дышали — эти люди умели оставаться незаметными. Но от них исходила такая недвусмысленная угроза, что Чекалин вновь ощущал себя не вице-премьером огромного государства, вершащим судьбы миллионов людей, владеющим банковскими счетами на Западе, вращающимся в высших эшелонах власти нынешней России, а также мировых государственных и надгосударственных элит. Он снова был Толькой Жилой, которого за жлобство и фарцовщичество часто били одноклассники и дворовая шпана в его родном Челябинске.

Генерал и Чумной уже сидели за столом в круглом зале. Начиналось очередное «производственное» совещание.

Первым докладывал Чекалин.

— Удалось через «фирмы-призраки» приобрести контрольный пакет акций фармакологического завода «Большевик», — сообщил он. Когда упомянул о затратах, брови Кунцевича поползли вверх.

— Почему так дорого?

— Приближаемся к мировым ценам. Первоначальная приватизация в прошлом, — пожал плечами Чекалин. — А без этого завода мы не наладим производство «синего льда».

— А с ним наладим?

— Попытаемся. Покупать на Западе — очень дорого.

— Да и источник иссяк, — вставил Чумной. — Грохнули барыгу.

— Скоро сядем на голодный паек, — вздохнул Чекалин.

Чумной сообщил, что в странах Бенилюкса удалось вытеснить конкурентов.

— Прорываемся к французам. Но сильно портят кровь полиция и контрразведка… Кстати, почему бы не подкормить «порошком» Германию и Италию? — предложил Чумной.

— Таджикский транзит? — спросил Кунцевич.

— Он, родимый.

— Расширять героиновое присутствие нельзя, — возразил генерал. — Схлестнемся с кавказскими кланами. После победы в Чечне они на коне и начинают заявлять о себе.

— Все равно когда-нибудь схлестнемся… — пожал плечами Чумной. — Вон, Султан совсем от рук отбился. Считает, что в Чечне его никто не достанет. Поучить бы.

— Увидим… Теперь — поступление материала. Вы знаете, что директор «Гейши» сидит в бутырском изоляторе?

— Конечно, — кивнул Чумной. — На нарах Артист.

— Что он знает?

— Что Земля круглая, — хмыкнул Чумной. — Ничего практически.

— Практически? — нахмурился генерал. — Все равно эту проблему надо решить.

— Считайте, решена.

Вице-премьер поморщился. Ох, не любил он подобных разговоров. Ведь в один из прекрасных дней, на таком же совещании, только в более узком кругу, может быть решена и его судьба. Он провел руками по шраму, пересекавшему его лицо. Шрам наводил на мысли о походах, боях и победах и даже красил мужественное лицо вице-премьера. Вот только мало кто знал, что это его порезала шпана бритвой, когда он скупал и перепродавал билеты на особенно популярные фильмы в челябинском кинотеатре…

— Еще один вопрос на повестке дня, — буднично произнес Кунцевич. — Сейчас особенно остро мы стали ощущать некое неидентифицированное давление.

— А если по-русски? — кашлянул Чумной. — Менты или безопасность?

— Нет. Ни те, ни другие. Эффективность государственных институтов в борьбе с такими структурами, как наша, сведена к нулю. Усложненная и длинная судебная процедура, перестроенное законодательство полностью парализуют их, — говорил Кунцевич гладко и убедительно, как раньше на совещаниях в комитете. — Вместе с тем элементарный анализ и изучение мировой практики показывают, что по мере нарастания хаоса в обществе, ослабления государства, крушения системы национальных приоритетов и национальной безопасности появляются внегосударственные структуры, стремящиеся сдержать распад.

— Кому это выгодно? — пожал плечами вице-премьер.

— Миром движет не только примитивная выгода… Как вы считаете, Анатолий Васильевич?

— А вы как считаете? — с вызовом произнес Чекалин, постукивая пальцами по столу.

— Миром движут и идеи. Противник, вооруженный мошной идеей, самый серьезный противник… Вместе с тем в России формирования подобных структур не отмечалось. Податливость к воздействию средств массовой информации, усталость, апатия народонаселения, готовность принять любую действительность, гипертрофированный эгоизм фактически парализовали активность не только широких масс, но и наиболее пассионарных их представителей.

— Читал что-то подобное в оппозиционной прессе, — хмыкнул вице-премьер.

— Жалко, что не задумались над этим. Военные, сотрудники спецслужб и правоохранительных органов еще помнят мощное, независимое государство. Естественно, многие из них готовы рискнуть всем ради этой самой идеи — великой страны.

— Может, и вы в их числе? — скривился Чекалин.

— Может быть, — генерал одарил вице-премьера таким взглядом, что тот заерзал на стуле. — Сегодня, я считаю, подобная организация сформирована.

— Почему так считаете? — прохрипел Чумной, и в его глазах появилась тоска.

— Серия загадочных убийств преступных авторитетов. Срыв ряда невыгодных стране контрактов, в том числе и по «Леназолоту» — самому перспективному золотому месторождению, которое за бесценок пытались продать колумбийской компании.

— С «Леназолотом» просто сумасшедшие крикуны из Думы подняли вой, — встрепенулся вице-премьер. — И сорвали выгодный для России контракт.

— С которого вы, мой уважаемый Анатолий Васильевич, должны были поиметь восемнадцать миллионов долларов, не подлежащих налогообложению.

— Ерунда, — вице-премьер начал бледнеть на глазах.

— Все это продуманные оперкомбинации. Так же как и последние наши провалы. Нас начинают поджимать. Очень профессионально и четко. Кто? Назовем их, скажем, «патриоты».

— Поджимальщики, — хмыкнул Чумной. — Пусть найдут нас сначала.

— Найдут. Рано или поздно. Или мы их найдем. Кто будет первым — тот и останется жив.

— Найдем. И замочим, — уверенно произнес Чумной.

— Мы можем использовать возможности не только наших оперативных служб, но и, соответственно, госструктур. Но в ограниченном объеме, сказал Кунцевич. — МВД и ФАГБ пока нам не подотчетны. Возможно, у «патриотов» такие же завязки. Так что мы, похоже, в равном положении.

— Ушам своим не верю, — вздохнул вице-премьер.

— Нам нужна тяжелая фигура. Нужен Брызов.

— Где, кстати, он? — встрепенулся Чумной. — Как лохов в "три листика" нас обул. Сколько бабок вбухали. Двоих моих пацанов порешил.

— Профессионал.

— Хрен он на нас будет работать!

— Будет, — уверенно произнес Кунцевич. — Надо только найти его.

— Ищи ветра в поле, — махнул рукой Чумной. — Легче ваших «патриотов» найти. Что, из-под земли его доставать?;

— Из-под кое-чего другого, — сказал генерал.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Настя пришла в сознание. Попыталась приподнять голову — та взорвалась пульсирующей болью. Все же очертания предметов начали становиться четче, как в бинокле, который наводят на резкость.

Она увидела нависшее над ней лицо, будто вынырнувшее из фантастического телесериала — инопланетянин… Тьфу, какой инопланетянин? Обычный человек. Лысый, голова вся в каких-то шишках. На носу сильные очки. Кожа с легким зеленоватым оттенком.

«Холоднокровный, — подумала Настя. — Ящерица».

— Та-ак. — Он провел по ее шее длинным пальцем. — Прекрасный экземпляр.

— Да, девица-красавица. Краля хоть на выставку, — прогудел бас откуда-то сбоку.

Настя скосила глаза и увидела нечто, будто составленное из бетонных кубиков. Квадратные плечи, квадратная голова, крошечные квадратные глазки. А лицо словно покрывал налет цемента — настолько бледным оно было.

— Без результатов биохимии видно — экземпляр подходящий, — голос у лысого оказался приятного тембра, как у диктора на радио.

Сверху бил яркий свет. Присмотревшись, Настя увидела, что незнакомцы одеты в белые халаты.

— Пошли, — приказал лысый.

Яркий свет начал тускнеть.

— Еще увидимся, — негромко прошептал «квадратный», склонившись над Настей…

Шаги стихли. Настя прикрыла глаза, пытаясь понять, где и как здесь оказалась. В памяти начали всплывать картинки. Американец с белозубой улыбкой… Профессор Верещагин… Цыганка с вечным «позолоти ручку»… Человек в сквере, держащийся за сердце, страстное желание помочь оказавшемуся в беде… Потом «скорая». Пальцы, впившиеся в ее запястье. И темнота… Неожиданно резанула мысль — а как же Глеб? Он обидится и рассердится, что она не пришла… Тут же она одернула себя. Смешно очутиться незнамо где и думать о таких мелочах — обидятся на тебя или нет…

— Глеб, прошептала она и судорожно вздохнула.

Расплакаться бы. Но она отвыкла плакать еще в детстве. Рева-корова — говорила, улыбаясь, мама, когда Настюшка начинала реветь. Почему-то это «рева-корова» страшно смущало се. И она перестала плакать по делу и без дела. Еще с того времени привыкла экономить слезы.

Застонав, она приподнялась. Увидела, что лежит на покрытой белоснежной простыней жесткой кровати. Огляделась и только вздохнула:

— Ох…

Она находилась не в больничной палате. И не в тюрьме. Клетка — три на четыре. За ширмой — санузел и душ. Из мебели только кровать и рядом с ней небольшой столик. И кровать, и столик привинчены намертво к серому бетонному полу, для утепления покрытому грубым ковром.

Помещение, впрочем, довольно просторное. В нем имелось восемь подобных клеток. Потолок и стены выкрашены в однотонную желтую краску. Нет и в помине потеков на стенах, грязи, шуршания крысиных хвостов, резких отвратных запахов — как можно было бы ожидать от подобного места. Удивительная чистота. С едва слышным шумом работали вентиляционные системы, гоняя теплый свежий воздух, в котором ощущался едва уловимый химический запах.

Шесть клеток пустовали, а в соседней, обхватив плечи ладонями, съежилась на кушетке длинноволосая брюнетка с правильными чертами лица. Что-то восточное было в ее облике. Под глазами залегли мешки. Выглядела она неважно. На вид — от двадцати до тридцати лет.

— Эй, — прошептала Настя, приподнимаясь на кровати, будто боясь, что громкий голос вызовет обвал или лавину.

Соседка подняла на нее тусклый взор, лишенный какого бы то ни было интереса.

— Новенькая, — констатировала она без всяких эмоций.

— Где мы?

— В трупохранилище.

— Что?!

— Это я так называю… Мы уже трупы. Правда, пока живые.

— Кто эти люди?

— Тот, что в очках, — мы его прозвали Ящером. А Кувалда называет его за глаза Менгелем.

— Менгель?

— Тоже кличка. Был какой-то такой фашистский доктор, экспериментировавший над живыми людьми.

— А Кувалда кто?

— Это тот второй, который пялился на тебя. Тоже псих. Он тут убирает все дважды в день. Приносит еду.

— Что от нас хотят?

— Не знаю. Кормят, лечат, иногда исследуют на медицинском оборудовании.

— Ты тут так и сидишь одна?

— Да нет, раньше все камеры были заняты. Только женщины. Для мужиков свой сектор. Ящер приверженец старомодных правил — девочки отдельно, мальчики отдельно.

— А куда же люди делись?

— Увели. На их место приводили других.

— А ты?

— А я жду. В отличие от тебя я вовсе не прекрасный экземпляр. Дурь покуривала. Кокаинчиком баловалась. Здоровье уже не то. А им больше здоровые нужны.

— Зачем нужны?

— А кто их знает. Нужны. И я нужна. Иначе бы не держали.

— А ты здесь давно?

— Не считала.

— Ты так спокойна.

— А чего? Давно уже отволновалась. Я же сказала — это трупохранилище. Мы трупы, новенькая.

— Меня Настя зовут.

— А мое имя тебе нужно?.. Ну ладно, Инта.

— Почему Кувалда обещал ко мне вернуться?

— Узнаешь.

— Но…

— Не надоело языком молоть? Помолчи.

Кувалда пришел, как и обещал. Глаза его горели, словно у оборотня, руки жадно тряслись. Он пожирал Настю глазами.

— Hy, красавица, готова?

— К чему? — прошептала она, чувствуя, как внутри у нее все обрывается.'

Кувалда отпер клетку и шагнул к Насте.

— Не обижу, красавица…

Он сжал ее в мощных руках, твердых, как прутья металлической арматуры.

— А-а! — закричала Настя.

— Кричи, милая. Кричи, красавица… Оно мне больше нравится.

Он засопел. По его подбородку текли слюни, он шмыгал носом.

Настя сделала невозможное — она сумела немножко ослабить хватку Кувалды. Потом еще более отчаянным усилием вырвалась, прижалась к стене и с размаху ударила по слюнявому квадратному лицу.

— Гы, — удовлетворенно хмыкнул он, встряхивая головой и слизывая выступившую в углу рта кровь… — Мне такие больше любы.

Он прижал ее к стене. Теперь она не могла пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Настя поняла, что не сможет выдержать такого. Она умрет — и это станет для нее лучшим выходом.

— Ох, хороша, — проворковал Кувалда, притираясь к девушке каменным телом…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Иосифа Немцовича, директора общества с ограниченной ответственностью «Гейша», наконец перевели из двадцатой камеры бутырского изолятора предварительного заключения в новую камеру. Старая огромная камера была переполнена выше нормы раза в три. Приходилось спать в две смены и делить одну и ту же койку.

В камере прописалась злобная шантрапа, воришки, уличный грабитель, три схваченных за руку кавказских абрека и пара директоров фиктивных фирм, получавших на фабриках товар и забывавших за него расплачиваться. Серьезные преступники по заведенному обычаю содержались в гораздо более приличных условиях и надеялись выйти гораздо быстрее. А совсем крутым ворам в изоляторе жилось довольно уютно. Года два назад они даже назначили здесь воровскую сходку, на которую прибыли и несколько авторитетов с воли. Вот только обсудить все вопросы повестки дня помешало Управление по борьбе с бандитизмом ГУВД Москвы — не бывает, чтобы все в жизни выходило по-задуманному.

Нравы в тюрьме царили странные. Охрана в камеры, в одиночку заходить боялась. Былого страха, присущего зекам и предварительно арестованным, не осталось совсем. «Вертухай», «козел» и «ментовская рожа» — самые ласковые слова, которые мог бы услышать человек в зеленой форме, сунувший нос в камеру в неудачное время. Иногда персонал обижался, и тогда гуляли по бокам правых и виноватых резиновые дубинки и цвели пышным цветом облака «черемухи» и «жасмина», оказывавших в закрытых душных помещениях воистину волшебное действие — и без того еле дышащие спертым воздухом обитатели превращались в истекающих соплями, кашляющих, просящих о пощаде существ, многие теряли сознание. Впрочем, до крайностей доходило редко. ПА (предварительно арестованные) жили как хотели, по своим беспредельным законам. Предварительные изоляторы, как правило, края беспредела, воровской же закон процветает в колониях. В изоляторе любой баран, накачавший мышцы, чтит себя пупом земли. В этом Немцовичу пришлось убедиться и поработать несколько раз кулаками (благо они у него были большие и крепкие), когда такие «короли помоек» пытались продемонстрировать на нем свой крутой характер. После того как одного из них увезли в лазарет с двумя сломанными ребрами, к «половому рэкетиру» — так прозвали Немцовича сокамерники — приставать перестали.

Проводя день за днем в переполненной камере, под аккомпанемент ожесточенного бронхитного кашля старого вора-бродяги, под отборную феню двух карманников, под эротические историй мошенника — директора липовой компании, Немцович вспоминал последние события и думал, как же он, всегда такой осторожный, себе на уме человек, сумел ввязаться в столь темную историю.

Отсюда, с тюремных нар, вся жизнь выглядела сжато, как-то по-иному, отстраненно. Приходилось подводить какие-то итоги. Отец и мать были театральными критиками: Иосиф по блату поступил в высшее театральное училище, по тем временам достижение огромное. После окончания родители устроили его в Московский театр имени революционного пламенного поэта. Почет большой, денег никаких. Спасали редкие роли в кино… Он был искренне предан театру. Там вообще собрались люди преданные — пахали по двенадцать часов в сутки. Но имелась и другая сторона медали, актерское братство более, чем какое-либо другое, переполнено интригами и склоками, шекспировскими страстями — быть или не быть твоей роли. Мелкие заботы тогда казались воистину вселенскими. Бывали и женщины — в основном актрисы. Были две жены. Женщинам он всегда нравился — широкоплечий, статный, с юмором…

Потом все стало рушиться. Театр умирал в нищете. Зато появилась масса халтурок. Идиотские телепрограммы. Угрюмо-развратно-тупые фильмы, фантастически пошлые и не менее фантастически бездарные. Нужно было устраиваться в новой жизни. И Немцович устраивался.

Как он додумался создать фирму «Гейша»? Теперь уж и не вспомнить. Да поначалу и задумки такой не было. Просто со старым приятелем, заслуженным артистом Костей Радкиным, ставшим главрежем одного из московских театров, решили организовать школу пластического танца. Сперва мысли были самые чистые — найти талантливых девушек, приобщить к искусству, научить двигаться, танцевать. А потом пристроить их. Но благотворительностью сыт не будешь. Стали брать за обучение деньги.

Вскоре выяснилось, что ни пластический танец, ни головокружительные перспективы на данном поприще молодых и способных девушек совершенно не интересуют. Их интересовало другое. Тогда как раз начали спадать сильно проржавевшие оковы общественной морали и каждый приличный кабак просто обязан был обзавестись своим стриптизом. Так появилась первая в Москве школа стриптиза.

Преподавательницы и выпускницы школы время от времени возникали на телеэкранах, долго и нудно объясняя, что между стриптизом и проституцией нет ничего общего. Мол, стриптиз — это высокое искусство, это танец, это выражение трепетной души стриптизерши. Конечно, они лукавили. Профессии эти весьма и весьма близки, так что вскоре продукция фирмы «Гейша» стала больше соответствовать своему многообещающему названию. Ее выпускницы начали пополнять московские бордели, а также соответствующие заведения других городов России. Пошли хорошие деньги. Началась какая-то чумная, в каком-то полузабытьи, нереальная жизнь.

Театр, естественно, отошел на второй план. Вскоре Немцович ушел оттуда. Он понимал, что попал в болото. И понемногу начинал прикладываться к бутылке.

Постепенно из школы, где чему-то обучали, фирма стала превращаться в перевалочную базу, пункт сортировки девочек, желающих зарабатывать на жизнь своими девичьими прелестями. Тех, кто попроще, — за комиссионные сдавали с рук на руки сутенерским авторитетам, и они расходились по интимным фирмам, разбредались по точкам в гостиницах, ресторанах, барах. С более качественным материалом — например, предназначенным для заведений типа клуба «Метрополия», приходилось работать. Тут пригодились специалисты, ставящие походку, обучающие танцу, манерам, искусству макияжа, а так же массажем, кремами, аэробикой приводившие девиц в соответствующую форму.

Однажды Немцович увидел одну из своих выпускниц в передаче, «Московский патруль» — ее труп нашли за Кольцевой дорогой. Красивые черты были искажены.

Ее трудно было узнать. Она приехала в Москву откуда-то из Сибири. Там ей нечего было делать, она была никому не нужна. Алкоголичка-мать не обращала на нее никакого внимания. Отчим изнасиловал. Она хотела умереть. Немцович считал, что его школа и последующее «распределение» — для нее, растерянной, запутавшейся девчонки, лучший выход. Но оказывается, он вручил ей билет на тот свет. Очередная жертва в разгуле темных московских страстей. Одна из многих. В тот же день он напился как свинья.

Потом на его горизонте стали появляться совсем странные люди. Один из них — бухгалтер по виду и литературовед по манере изъясняться предложил очень заманчивые условия. Он не привередничал в плане внешности товара, не слишком заботился о пластике. Его интересовали только медицинские карты девушек, притом предпочтение он отдавал тем, которых никто не будет искать. Своих выпускниц, которые попадали к «бухгалтеру», Немцович больше не видел. И ничего о них не слышал. Иногда, думая об их судьбе, он просыпался в холодном поту, но успокаивал себя мыслями, что его мучают беспочвенные страхи и он сочиняет незнамо что. И вообще надо меньше пить…

Потом «бухгалтер» заявил, что ему нужны девушки для организации танцевальных театральных представлений в различных странах мира. И опять — предъявил те же требования. Немцович послушно набрал три группы. Одна из них должна была отбыть в Испанию. Получилось так, что Немцович знал одного из секретарей испанского посольства. Как-то за бутылкой хорошего вина секретарь авторитетно заявил, что подобной группе визы не оформлял.

— Не морочь голову, Иосик, такой гарем не прошел бы мимо меня.

— Так где же они? Я-то думал, что в каком-нибудь мадридском борделе.

— Мало ли еще на земле борделей?

После этого Немцович надрался так, что откачивали его врачи «Скорой помощи», а потом еще пришлось проваляться неделю в больнице из-за неожиданных неполадок с сердцем.

Оправдывались самые худшие его опасения. Он понимал, что скорее всего тех самых девах (сколько их там было, пятьдесят, шестьдесят? Кажется, тридцать) — уже нет в живых. От этой мысли самому жить не хотелось.

А потом он успокоил себя привычной в последнее время расхожей идеей — если не я, то кто же? «Если не я стащу что-то, это сделает еще кто-то с тем же результатом. И ему будет хорошо, а мне неважно». Поэтому когда «бухгалтер» появился в следующий раз, Немцович, перешагнувший через внутренний психологический барьер и чувствовавший себя легко, будто скинул ненужные гири, согласился на дальнейшее сотрудничество. Только теперь он знал наверняка, что приходящих нему девчонок «для длительной работы за границей» приговаривает к смерти. Но цинично обманывал сам себя, убеждая, что ничего подобного нет…

Он ясно осознавал, что так долго продолжаться не может. Когда-нибудь к нему постучатся и спросят за все. Или не постучатся? Сейчас ведь время такое. Никому ни до чёго нет дела. Даже концы куда более серьезных преступлений сейчас никто не находит нужным прятать. Все сходит с рук…

Однажды все же пришли. Не те, кого ждал, — не госбезопасность и не Управление по борьбе с бандитизмом. Пришли сотрудники отдела по экономическим преступлениям и налоговой полиции. Вымели всю документацию, начали предъявлять какие-то несусветные претензии. Немцович разделил судьбу тех, кто, совершая крупные и воистину страшные дела, горел на каких-то дурацких мелочах, не воспринятых всерьез.

Следователь попался с виду глуповатый и недалекий. После первого же допроса Немцович уже было решил, что удастся обвести его вокруг пальца. После второго допроса он понял, что попал в лапы паука.

— Девочек-то куда дели, которых за границу отправляли? — невзначай бросил следователь.

— Каких девочек за границу? Не отправлял я никого! — возмутился Немцович.

— Да не нервничайте. Я верю. Слухи просто ходили, — отмахнулся следователь, всем своим видом показывая, что не намерен заниматься проверкой подобных чепуховых наветов.

Но Немцович не обольщался. Это только начало. Слишком тема заинтересовала следователя…

— Немцович, с вещами. — крикнул выводной…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Ах ты мой сладенький, — девица с белыми пышными волосами вильнула бедром, томно повела плечами. Ее тонкий палец пополз вверх по ноге, приподнимая и без того не слишком длинную юбку.

— Раздевайся, — буркнул клиент, вытягиваясь на диване.

— Что, так сразу? — кокетливо проворковала блондинка, и ее палец еще чуток приподнял юбку.

— А как лучше?

— Как тебе лучше, котик?

Клиент пожал плечами. Его взгляд вперился в глаза женщины.

— Я знаю, как лучше, — проворковала она.

Она нажала на кнопку магнитофона. Из динамиков полилась мягкая медленная музыка. И в заданном ею темпе блондинка закружилась по комнате.

— Потанцуем, котик? — Она нагнулась так, что ее груди вывалились из выреза и показались возбужденные острые коричневые соски.

Нет, — покачал головой клиент. — Я хочу смотреть на тебя.

— Тогда стриптиз! — махнула рукой блондинка. — Танцует Галка из Иванова!

Стены «нумеров» были толстыми, не услышишь, что творится в соседних помещениях.

Вечерний клуб «Метрополия» спрятался за чугунным решетчатым забором на окраине Москвы. Посещали его люди, не привыкшие считать деньги. Только вход на первый этаж, где располагался немноголюдный тихий ресторан с прекрасным стриптизом, стоил пятьсот долларов. Чашка кофе — сто «зеленых». Фирменные блюда светились уже многими нулями. Но главные и самые дорогие удовольствия находились на втором этаже, где имелось пятнадцать прекрасно обставленных комнат. Там клиентов ждали лучшие проститутки Москвы.

Галка из Иванова явно прошла курс обучения в элитарной стриптизшколе «Гейша», где конкурс достигал пятнадцати человек на место. Работала она лихо, плавно скользила по комнате, извиваясь так, что и у последнего импотента что-нибудь да шевельнулось бы. Легкое движение плечом — бретелька слетела, и блузка немножко сползла, обнажая загорелую грудь.

— Ох, — стыдливо воскликнула блондинка, прикрывая ладонью обнажившиеся прелести. И с негромким стоном изогнулась, распахнув очи, полные сладострастия…

Клуб «Метрополия» имел славу заведения приличного. Здесь не было скандалов и драк. Здесь не палили друг в друга перепившиеся гангстеры и под столы не подкладывались завернутые в подарочные упаковки самодельные взрывные устройства. От гостей требовали неукоснительного соблюдения правил человеческого общежития. Так что здесь могли через столик сидеть лидеры враждующих банд, которые гоняются друг за другом не первый год и им в голову не приходило использовать этот случай для сведения счетов или выяснения отношений. Разборки, стрельба, взрывы — все в большом мире. А это — благодатный уголок отдохновения для каждого, кто платит деньги. Для известных бизнесменов, для обласканных властями и денежными меценатами деятелей культуры, для политиков, которые не страшатся компрматериалов, — ходили упорные слухи о расставленных в номерах видеокамерах.

Такие традиции установились не сразу, с трудом. Сева Зверолов, один из крупных московских преступных боссов, как-то попробовал выяснить здесь отношения со своим врагом Сёкой и был тут же подстрелен охраной «Метрополии». И поделом. Заведение принадлежало братьям Кутеновым — известным на всю Россию ворам. Порядок они блюли строго. За то, что делают, готовы были ответить. И к установленным ими правилам стали относиться с уважением.

Пройти сюда можно было только через два периметра защиты, где находились металлоискатели, детекторы взрывчатых веществ, где услужливые, лакейски-вежливые охранники проявляли в некоторых вопросах твердость и непоколебимость. В клубе были запрещены какие бы то ни было предметы, хотя бы отдаленно похожие на оружие. Охранники были вооружены пистолетами и американскими пехотными винтовками «М-16», на которые имели соответствующие разрешения. В «Метрополии» все делалось легально. Если не считать, конечно, таких мелких нарушении, как проституция, неуплата налогов. Но вряд ли в московских правоохранительных органах нашелся бы кто-то, кто сунулся бы в это заколдованное место, где собирались столпы общества — политики, бизнесмены и бандиты…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Галка из Иванова подмигнула клиенту и рывком разорвала блузку, которая опала, как сорвавшийся занавес в театре, обнажив самое интересное. Она изящно расправила плечи, и полные груди затрепетали, в их колыхании было обещание сладостных, прекрасных минут. Затвердевшие соски, казалось, вот-вот взорвутся от, переполняющей блондинку сексуальной энергии.

Кровь бешено стучала в висках клиента, он шумно вздохнул. Блондинка лукаво улыбнулась, искоса взглянув на доходящего до точки кипения мужчину. Он потянулся к ней.

— Еще рано, красавчик! — Она хлопнула его по руке. Музыка зазвучала еще ритмичнее. Блондинка превратилась в шуршащую гибкую волну. Движения ее стали быстрыми, но не менее изящными. Вот уж и юбка, соскользнула на пол, и Галка осталась в одних трусиках.

— Котик. — Она коснулась пальцем лица клиента, но тут же отпрянула назад, чтобы снова закружиться в доводящем до безумного желания танце.

— Хватит! — клиент метнулся к ней и повалил ее на кровать, на которой вполне могло бы уместиться человек десять.

— Как ты нетерпелив, — заворковала блондинка и дрожащими от возбуждения руками начала сдирать рубашку с клиента, потом умело занялась его брюками.

— Сейчас, дорогой… Сейчас, сладенький…

Процесс освобождения клиента от одежды она сопровождала тем, что покрывала поцелуями его тело. Стянув одежду, она прошлась язычком по его возбужденной плоти, вызвав у него блаженный стон. И застонала сама.

Галка тоже завелась не на шутку. В «Метрополии» действительно были лучшие проститутки Москвы. Фригидных красоток, умело и бесстрастно выполняющих свои обязанности и воспринимающих мужчин лишь как похотливых мерзавцев, которые платят деньги, здесь не держали. Здешние девочки не только умели дарить наслаждение, но и получали его сами — свойство, необходимое для проституток, за которых платят такие деньги.

Таких мужиков, как этот клиент, Галка не видела давно. Да что там давно — не встречала никогда! И дело не в том, что он отличался особой привлекательностью, — в его сильном, массивном, с железными мускулами волосатом теле было даже что-то отталкивающее. Дело не в искусном владении сексуальными приемчиками, видела Галка тут специалистов — конец света! Да он и не стремился к искусству. Просто от него исходила первобытная, звериная сексуальная мощь. Галка полностью выпала из действительности, окунулась в какое-то невероятное блаженство. Он покрывал ее тело горячими поцелуями, терзал его, входя внутрь раз за разом — больно, бесцеремонно, но эта боль не досаждала, она только увеличивала экстаз. Они превратились в двух животных, забывших обо всем на свете.

— Еще… Еще, — только и шептала она, изгибаясь, крича, плача.

Она потеряла счет времени. Не могла сказать, сколько это продолжается. А мужчина не знал устали. Он старался, но так и не мог достичь пика своего наслаждения.

— Еше…

Потом Галка почувствовала, что ей становится все больнее, и затуманенный мозг подал сигнал тревоги. Она застонала уже от боли. Но тут нахлынула новая волна экстаза. Стало еще больнее. И еще приятнее. Потом боль перешла все границы.

— А-а! — закричала из последних сил Галка.

Она ощущала, как жизнь ее утекает. И вместе с тем ее слабеющее тело содрогалось в приступе совершенно безумного неведомого доселе оргазма.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

…Было время, когда Андрей Тарутин таскал на своих мощных плечах погоны капитана госбезопасности, стоял на Старой площади с пистолетом в кобуре, высматривал потенциальных террористов, в которых не верил, или охранял цековские дачи, сопровождал кремлевских старцев в поездках по миру. Получал он тогда не так много, но имел квартиру, автомашину «Жигули», жил получше большинства населения СССР, имел почет и уважение, красную книжку «КГБ СССР» и жизнью своей был вполне доволен. Теперь же он тоже имел хорошие деньги, продолжал заниматься привычным делом — то есть в основном ничегонеделанием, владел «Жигулями» последней модели, «БМВ» и — проклинал все на свете.

Капитан госбезопасности Андрей Тарутин — заместитель начальника охраны борделя. Каково?! Что бы было с их замполитом полковником Влодавцом лет десять назад, узнай он, чем будет заниматься его подчиненный? Впрочем, сам замполит теперь был совладельцем казино и в своих прошлых взглядах на капитализм и частную собственность давно покаялся.

Бордель так бордель — не так уж и плохо. Не так уж и пыльно. Не так уж и опасно. Но… Это самое подлое «но», которое обязательно возникнет в любом деле. Тарутин понимал, что еще год такой работы, и он как мужчина станет ни на что не годен.

В его прямые служебные обязанности входило сидеть в дежурной комнате с наушниками на ушах и выслушивать улавливаемые чуткими микрофонами охи, вздохи, крики спаривающихся самцов и самок. Но это еще полбеды. Бесконечный порнографический сериал ему приходилось наблюдать и на экранах. Видеокамеры последнего поколения могли видеть даже в темноте.

Просторное помещение походило на кабину космического, корабля. Светились огоньки индикаторов охранных систем, работали экраны следящих камер. Тарутин позавидовал своему коллеге — Славе Нордину. Тот сегодня отвечал за контроль охранных систем и пялился на экраны, на которых возникали интерьеры ресторана, коридоры, автостоянка и близлежащие улицы.

Хорошо еще, что работаешь сутки через трое. Иначе выдержать эту порнографическую агрессию не было бы никаких сил.

— Сегодня пустовато, произнес Нордин.

Тарутин отвел один наушник.

— Пустовато, — согласился он. — У меня всего три номера заняты. Сиреневый. Зеленый. Коричневый.

— И как?

— Как обычно, — пожал плечами Тарутин, отметив про себя, что такой разнузданной оргии, как в сиреневом номере, он не видел давно. Вдруг он насторожился. Щелкнул кнопкой и уперся глазами в ближайший к нему монитор.

— У, черт, — прошептал он.

На экране клиент и девочка барахтались как-то странно. Что-то неестественное было… Не может быть… Но ошибки нет! В наушниках слышался крик боли и хриплые стоны раненого человека…

— Тревога, мужики! — крикнул он. — В сиреневом ситуация «Обвал».

Одетые в пятнистые комбезы, самые крепкие, отборные охранники из группы реагирования тут же вскочили. Действовали они быстро. Готовы были включиться в любую минуту. За это и получали денег в три раза больше, чем балбесы на периметре или автостоянке.

— Оружие? — спросил сутулый бугай.

— Дубинки и наручники. И быстрее!

Не теряя времени, Тарутин и трое охранников ринулись по коридору. Нужно было спуститься по лестнице на один этаж вниз. Потом пройти через отделанный ценным деревом коридор с льющими мягкий свет светильниками, бронзовыми пепельницами и глубокими креслами.

— Вперед, — кивнул Тарутин, нажимая на незаметный выступ за висящей в тяжелой раме на стене коридора картиной.

Замок в сиреневый номер щелкнул, и там зажегся верхний свет. Теперь можно входить.

Сутулый охранник распахнул дверь ногой и влетел в помещение. Второй последовал за ним, но наткнулся на спину вдруг замершего как вкопанный товарища.

Прошедший сквозь пламень гангстерских войн, сутулый боец привык ко всему. Но сейчас он не верил своим глазам. Ему будто с размаху дали под дых.

Клиент сжимал в руках обнаженное женское тело, содрогающееся в конвульсиях. Его зубы впились в растерзанное горло несчастной. Вся кровать была залита кровью. Мужчина удовлетворенно урчал, как пес, урвавший кусок мяса.

Он оглянулся на гостей и прикрикнул:

— Пшли вон, щенки…

Но охранники не относились к числу маменькиных сынков, которым можно класть палец в рот. Они привыкли действовать и после секундной заминки ринулись в бой. Точнее, кинулись на расправу. После того, что они увидели, пощады этот человек у них вряд ли бы допросился. Да и по всем правилам заведения он должен был расплатиться за содеянное.

Просвистела дубинка с металлическим наполнителем. Орудовать этим инструментом сутулый умел. Мощный удар должен был как минимум лишить убийцу сознания. Но прошел мимо. Невероятно быстро окровавленный мужчина скатился под ноги охраннику и, когда тот еще падал на огромную кровать, резко ударил его локтем под челюсть. Сутулый потерял сознание.

Убийца вскочил на ноги. Голый, испачканный кровью, волосатый, он будто вынырнул откуда-то из неолита. Он блокировал проникающий «удар-копье» второго охранника, сблизился с противником и саданул ему кулаком в солнечное сплетение, пробив мощные мышцы и лишив дыхания. Вырвал дубинку из ослабевших рук. Как мечом отразил ею удар третьего охранника и, с гиканьем крутанувшись, ударил ею по руке, которая тут же с хрустом повисла плетью. А потом, врастяжку, играючи, по голове. Тот со стоном рухнул на пол. Убийца небрежно отбросил дубинку.

Тарутин вспомнил о своем коричневом поясе по карате и нанес стремительный удар ногой, не останавливаясь провел боксерскую связку. Убийца необычайно быстро блокировал его удары. Один, по бедру, все-таки пропустил, но без особого для себя ущерба.

Тарутин отпрыгнул в сторону, понимая, что с этим человеком врукопашную не справиться. Он выдернул пистолет. Палец скользнул по предохранителю, сорвался с него. Опять лег на предохранитель. Но уже было поздно.

Убийца сблизился с Тарутиным и небрежно вырвал пистолет, ломая палец на руке.

— Не убивай, — произнес, сдерживая стон боли, Тарутин.

— Как будешь вести себя.

Убийца снял пистолет с предохранителя, оттолкнул Тарутина в сторону.

— Стой смирно.

Тарутин обвел взором своих помощников.

— Живы, не бойся, — усмехнулся убийца. Он нагнулся над трупом блондинки. Впился губами в ее губы. Потом прошептал: — Спасибо тебе, дорогая, — и прикрыл ей глаза.

— Пошли, — кивнул он, натягивая на себя одежду и не выпуская при этом пистолет.

— Куда? — кривясь от боли, спросил Тарутин.

— Я домой. А ты — проводишь.

— Нас не выпустят.

— С тобой выпустят. Ты — мой талисман.

— Но…

— Что «но»? Ребята твои живы. А шлюх еще три вагона наберете в том же Иванове.

В логике убийце отказать было нельзя. Кто вспомнит о Галке из Иванова? Кому она нужна? В мешок с камнями — и в Москву-реку. Найти на ее место новенькую, а о Галке забыть, будто ее и не было.

— Не стреляйте, мы уходим, — прокричал Тарутин, зная, что его коллеги ловят сейчас на видеомониторах каждую деталь, прислушиваются к каждому слову. Лишь бы не надумали погеройствовать за чужой счет и не выстрелили бы. Вряд ли кто из дуболомов-охранников способен показать класс в освобождении заложника. Значит, будет труп не только бандита, но и его, Андрея Тарутина. Такой расклад Андрея никак не устраивал, и он повторил: — Не предпринимайте ничего — бесполезно. Отпустите его….

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Сидя за рулем чужой машины, Мертвяк был уверен, что никто не будет его преследовать. Эти травоядные рады незнамо как, что еще легко отделались. Жизнь проститутки — мелочь. Об этом можно и не вспоминать. К своему удивлению, он увидел, что к нему прилепилась какая-то машина.

— Ну, сами напросились.

Мертвяк передернул затвор пистолета, нажал на тормоз и выпрыгнул из еще двигавшейся машины. Нырнул в темноту. Район был окраинный. Вдали светилось окно какого-то дома. Где-то прозвенел трамвай.

— Э, Мертвяк, не обидим, — донеслось со стороны остановившегося «Мерседеса».

— Чумной?

— Я самый…

— Канай отсюда. Нет разговора.

— Есть.

— За «шестерок» своих решил посчитаться?! — крикнул Мертвяк, съежившись за мусорным баком и сжимая рукоять пистолета.

— Кому они нужны. Предложение есть. Хорошее предложение.

— Не интересуюсь.

— «Черные погонщики». Бизон привет передавал.

— Да?

— Выходи, перекинемся словечком.

— Иди сюда сам. Только без глупостей.

Фигура Чумного оторвалась от темной массы «Меркседеса».

«Погонщики», — подумал Мертвяк, это серьезно…»

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Немцович, с вещами, — крикнул выводной…

Вещей-то почти и не было.

— Вперед. Не оборачиваться.

— Куда хоть?

— Не разговаривать.

Шаги по цементному полу звучали четко.

— В Лефортово, в изолятор ФАГБ. — вдруг разговорился конвоир. — Но это завтра. А пока посидишь маленько в уютной камере.

Новая камера действительно выглядела куда лучше прежней. Трехместная — ровно столько народу, сколько положено. В углу телевизор «Сони». Просто отель «Шератон» по местным меркам.

Будто на препятствие, директор фирмы «Гейша» напоролся на острые взгляды обитателей и застыл у входа.

— Ну что встал? Заходи до хаты, — дружелюбно произнес огромный, лет сорока на вид, усатый и лысый мужчина в майке. Он был покрыт такой густой татуировкой, что казалось, на нем рубашка со сложным узором. Тем, кто мог читать подобную живопись, она могла — бы рассказать о многом. Это фактически был а автобиография. Роза на плече — восемнадцатилетие встретил в колонии. Два сшибающихся лоб в лоб быка — постотянно был в конфликте с тюремной администрацией. Погоны на плечах свидетельствовали о том, что этот человек занимал определенное положение в воровской иерархии.

Немцович прошел в камеру и сел на свободную койку.

— Не бойся. Не обидим, коли человек хороший, — произнес второй — двухметровый скелет. Татуировок у него было поменьше, но все равно достаточно. «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок» — надпись шла через всю грудь.

Таких типов Немцович в изоляторе еще не встречал.

Да и в жизни видел не много.

— По налоговому делу.

— А, хозяйственник, и хмыкнул усатый. Полезное существо.

— Овца, — поддакнул второй. — Не будет вас — кого стричь будем? Под кем из блатных ходил?

— Иванчика знаю. Хорошо знаю.

— Иванчик уважаемый человек. Если не шутишь, конечно. Я Слон, — представился усатый и кивнул на своего товарища, А это — Доходяга… Как насчет анаши, побалуешься?

— Нет, спасибо.

— А я не против, — усатый полез куда-то за телевизор и выудил свернутую сигарету. «Дурь» нам жить и выживать помогает.

Вечером в первый раз за последний месяц Немцович засыпал в спокойной обстановке…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Эй, начальник, открывай! — прорезал ночную тишину дикий крик.

— А дубинкой? — отозвался старшина.

— Испугал, ментовская рожа! У нас попутчик повесился.

Действительно Немцович висел в петле, сооруженной из спортивных брюк.

— Снимите! — заволновался старшина. — Сейчас откроем.

— Без толку. — махнул рукой Доходяга. — Уже готов.

Беготня, крики. Врач. Дежурный. Обыск в камере. Когда все закончилось, Слон, растянувшись на кровати, лениво произнес:

— Не любит Боженька самоубийц.

— Не любит, — согласился его приятель…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Настя таки в тот день не появилась. Не появилась она и на следующий день. Глеб обзвонил все морги. Извел дежурную службу милиции. Побывал у профессора Верещагина. Установил, что она вышла из здания университета в шестнадцать часов. После этого ее никто не видел.

В отделении милиции по месту жительства он вцепился в оперуполномоченного, ведающего розыском без вести пропавших граждан и скрывшихся преступников.

— Да найдется твоя барышня, — отмахнулся оперативник, плотный, уже в годах, похожий на видавшего виды уличного барбоса. — Подружки, друзья. Дело молодое. В компании какой-нибудь. Вернется.

— Исключено. Мы должны были встретиться.

— Всяко бывает.

— Только не с Настей. Искать будете?

— Вон сколько запросов разослал, — оперативник кивнул на папку. — Я один, а дел столько, что я их за месяц даже прочесть не успею… Будем работать.

— А надежда есть, капитан?

— Есть. — Он отвел глаза. — Восемьдесят процентов без вести пропавших находят.

— А в таких случаях, как этот?

— А в таких… — вздохнул капитан и замолчал на несколько секунд. — Ну, может, в секту какую подалась. Или насильно удерживают.

— В общем — дело плохо.

Капитан пожал плечами, вздохнув, произнес:

— Чем могу — помогу. Вот разгребусь немного с бумагами — смотри, сколько форм отчетности — и на улицах потрусь. На телевидение фотографию я уже дал — послезавтра покажут. Может, что и всплывет.

— Хоть за это спасибо…

Глеб понял, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и двинул по маршруту, по которому должна была пройти Настя из университета.

— Вы не видели здесь девушку… — спросил он нищего, переминающегося на тротуаре.

— Я вообще не вижу! Такой молодой, бородатый, а читать не умеет.

На груди нищего действительно висела табличка: «Подайте слепому».

— А бороду мою по запаху учуял? — спросил Глеб.

— Ох, умник.

Не получилось… Дальше.

— Вы не видели здесь девушку?

— Ай, позолоти ручку, скажу.

— На…

— Видела. Помню, ясноглазую. Ах, какая красавица. Вон туда пошла. Больше не видела, — заявила цыганка вся в юбках, как капуста в листьях.

Уже что-то. Значит, до этой точки маршрута Настя дошла наверняка.

Киоскерши. Ларечники. Бомжи. С кем только не переговорил Глеб. Но больше Настю никто не видел. Умаявшись, он уселся в скверике на скамейку. Итог — убил полдня, а толку нет… Пока нет. Передохнет чуток, потом встанет и пойдет дальше — от человека к человеку. Если надо, обойдет каждую квартиру, каждый магазинчик, каждый ларек. Проследит путь Насти отсюда и до той точки, где она исчезла. Кто-то должен был ее запомнить. Она слишком бросается в глаза. Запомнила же ее та цыганка.

На другой конец длинной скамейки пристроились два старичка. У одного на голове дырчатая белая шляпа. Другой опирался на большую палку с львом на набалдашнике и поглядывал сквозь затемненные очки. На вид им было под семьдесят.

— Ну, давай, — прокаркал один.

— Да не понукай, — возмутился второй.

— А я не понукаю.

— Давай.

Глеб с любопытством присмотрелся к ним. «Шляпа» вынул из потертого портфеля нераспечатанную колоду карт. Распечатал. Неожиданно его дрожащие пальцы стали ловкими и умелыми. Он, как фокусник, перемешал колоду, карты перелетели, будто волшебные, из одной ладони в другую.

— Ах, какой понт, — издевательски произнес волосатый. — Раздавай.

— Сейчас.

— Передергивать будешь — клюкой схлопочешь.

— Испугал-то как! Небось у самого по четыре туза в рукаве.

Карты, как птицы, стали разлетаться на расстеленную на скамейке газету.

— Ну.

— Не понукай — не запрягал…

Старичок с тростью профессиональным жестом ощупал карты, вынул лупу, осмотрел рубашки карт.

— Не бойся, не меченые, — хмыкнул партнер.

— Береженого Бог бережет, небереженого конвой стережет. На, — бросил первую карту.

Глеб придвинулся к старичкам.

— Что, хлопец, тоже сыграть хочешь? Давай. По маленькой, не обидим, — с видом профессионального зазывалы-наперсточника произнес «шляпа».

— Нет, спасибо.

— Правильно, — ответил второй — Еще порох в пороховницах есть. Лет тридцать назад лучше нас не было катал на Казанской дороге.

— Шулеров? — переспросил Глеб.

— Катал, молодой человек. Это цех. Это профессия. Была профессия. Какие люди были. Какие времена… А сейчас молодежь пришла на наше место. Зубастые, с «наганами», готовы в глотку вцепиться.

— Молодежь — дрянь. И стариков не уважают. Может, сыграешь, паренек? По-честному?

— Не умею… Я невесту ищу. Пропала. Где-то здесь.

— Козлов развелось — тьма-тьмущая. Опасно стало, не пройдешь по улице, — покачал головой «шляпа», небрежно бросая две карты.

— Вы ее не видели? — Глеб протянул фотографию.

«Шляпа» внимательно посмотрел на фотокарточку, в это время его напарник, ловко изогнувшись, заглянул в его карты л;

— Э, Спица, — кивнул он своему приятелю. — А это не та ли девчонка? Помнишь, позавчера болезному помогала?

— Точно. Она. У меня глаз — алмаз.

— Ага, сказанул.

— Чего сказанул? Все помню. Одному паралитику вон на той скамейке плохо стало. Как раз девочка эта идет. И тут же «скорая». Обычно часами не дождешься, а она за двадцать секунд появилась.

— А потом?

— А потом девчонка паралитика в «скорую» посадила.

— Ну?

— И «скорая» уехала.

— С девушкой?

— А кто ж помнит…

— С девушкой, сынок. Это не у него, а у меня глаз алмаз. С девушкой.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Кувалда так стиснул Настю в объятиях, что она не могла даже слегка пошевелиться. Изловчившись, она сумела-таки двинуть его еще ногой по голени — с таким же успехом она могла бы колошматить бетонную стену.

— Ах, ершистая, — прошипел он и, начиная посвистывать, как паровоз, стал делать какие-то судорожные движения и тереться о тело Насти. Его пальцы стиснули ее грудь так, что девушка закричала от боли. Она попыталась впиться зубами в его слюнявый подбородок, но он легонько ударил ее лбом по голове, и в глазах ее потемнело.

— Ох, хороша. Ершиста…

Он сипел все сильнее. Что его могло остановить на земле? Да ничего — ни пуля, ни землетрясение.

— Приятно будет, — застонав, просипел он, и начал сдирать с Насти платье, как очищают с банана кожуру.

Больше всего ей сейчас хотелось умереть. Но не получится. За что Бог карает ее? Она не знала. Но чашу страданий ей было суждено испить до дна.

— Егор, — послышался негромкий окрик. — Оставь ее.

Как мог этот спокойный голос остановить распалившееся, дошедшее до точки кипения чудовище? Ведь его остановит только бронебойный снаряд.

Но Кувалда замер. Глубоко вздохнул, будто набирая воздух в легкие после глубокого нырка. Приподнял без видимого усилия Настю и отставил ее в сторону, как переставляют статуэтку в серванте.

— А я что? — пожал он плечами и бросил на Настю полный сожаления взор, так ребенок смотрит на игрушку, которую у него отнимают, чтобы отдать другому. — А я ничего.

Менгель подошел к нему и встал напротив. Кувалда умудрялся смотреть на шефа, который был на голову ниже его, снизу вверх.

— Предупреждал?

— Да как-то… — промямлил Кувалда.

— Материал портишь. И какой материал. Как бы самому материалом не стать…

Менгель резко повернулся и вышел из помещения.

— Материал, — недовольно передразнил его Куалда. А как материалы — мальчонок из восьмого блока — портить… Материал…

Он сплюнул и щелкнул переключателем. Осталась гореть только слабая фиолетовая лампа, которая не гасла никогда.

— А ну спать, шлюшье племя! — По-старчески шаркая подошвами, он вышел вслед за шефом…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Сверхъестественная способность Глеба попадать в различные истории снова дала о себе знать. На этот раз в полукилометре от собственного дома. Автобусы в последнее время стали ходить все реже и реже, так что от метро он предпочитал добираться пешком, пустынными местами, прилегающими к железной дороге, точнее, к заброшенным путям. Там царили запустение и хаос. Валялись штабеля поросших мхом шпал. На отводном пути истлевал настоящий паровоз времен войны рядом с давно сгоревшим, обугленным купейным вагоном. Пустовали ангары, которым не нашлось применения. В некоторых уголках за повалившимися заборами теплилась какая-то жизнь — на костре жарили картошку бомжи, нюхали бензин малолетние шпанята, сновали, с опаской оглядываясь, путейские рабочие.

Места эти пользовались дурной славой. Здесь можно было и пропасть без следа. К тому же они весьма подходили для преступных разборок, которые в этих краях время от времени и случались. Нормальные люди сюда предпочитали без особой нужды не соваться. Глеба же к категории нормальных людей отнести было трудно, чему подтверждение — его беспокойная судьба.

— Тебе говорили? — услышал он крик, доносившийся из зияющего пустыми окнами двухэтажного покосившегося здания.

— Ну…

— Предупреждали?

— Угу…

Вопль боли, глухие звуки ударов.

— Замочить и под паровоз!

— Не надо!

— Надо, Муравьед.

— Бабки дам.

— Поздно…

Остановившись, Глеб, прислушался к разговору. Он понял, что кого-то действительно собираются «мочить и бросать под паровоз». Вновь послышались звуки ударов, и Глеб, проклиная все на свете, сменил курс. Даже если бы он и захотел поступить иначе, все равно не смог бы — теплилось в душе нечто такое, что не позволяло спокойно идти дальше, когда кого-то убивают.

Пригнувшись, он пролез сквозь наполовину обрушившийся забор, перемахнул через поваленное, перекрывшее половину дворика дерево и пробрался между разбросанных ржавых железяк, в которых можно было опознать списанные запчасти от тепловозов.

— Мужики, закурить не будет? — наобум вякнул он, надеясь, что при случайном прохожем (хотя кто сюда припрется случайно?!) убивать никого не будут.

Во дворике толкалось несколько человек. Тощий мужичок в белой футболке и голубых джинсах лежал на земле с разбитым в кровь лицом. Над ним стоял удивительных габаритов громила, в руке он держал нож, который уже успел пустить в ход — один удар он нанес тощему. Непонятно было, зачем ему нож. При такой комплекции можно спокойно убивать руками. Рядом с ним стоял коротко стриженный парень в кожаной куртке, высокий, крепкий — хотя, конечно, он ни в какое сравнение не шел со своим товарищем. В стороне на корточках сидел заморыш, похожий на гиббона из московского обезьянника.

Громила оторвался от своей жертвы и задумчиво посмотрел на Глеба.

— Ты кто? — крикнул он.

— Работаю здесь.

— Ах, работаешь…

По всему видно было, он прикидывает, как быть. Не доводить до беды и убраться подобру-поздорову, оставив в покое и жертву, и этого психа, который с готовностью камикадзе суется черту в пасть? Или разделаться с обоими? Где один труп, там и два.

Глеб почувствовал за спиной движение, скосил глаза и увидел, как из-за штабелей появился еще один — черноволосый, крепко сложенный джигит высокогорной народности. В руках он держал свинцовую трубу.

— Валим обоих, — решил громила-главарь. — Без стрельбы.

Остальные только и ждали этого сигнала. Они с готовностью кинулись на новую жертву, казавшуюся совершенно беззащитной. Действовали они слаженно, как пережившая не одну голодную зиму опытная волчья стая. Только ощерились они не клыками, а ножом, кастетом и металлической трубой.

Глеб не увидел, а привычно ощутил траекторию обрушивающейся на цего свинцовой трубы. И дальше выключил сознание. Они дрались, стремясь растоптать, убить его. И он оставил за собой право на убийство. Никого убивать не хотелось, но как получится.

Высококлассный боец, особенно в русских единоборствах, действует на рефлексах, инстинктах и естественных движениях. Пока будешь задумываться, куда летит чужой кулак, просчитывать его траекторию, почуешь его вскоре на своих губах. Когда касаешься раскаленной плиты, то отдергиваешь руку очень проворно. Рефлекс. Реакция, выработанная за миллионы лет твоими предками.

Все доведено до автоматизма. Мозг молниеносно просчитывает варианты и выдает решения. Вектор сил, движения противника, оптимальное воздействие, рациональное применение силы. Сознание же бойца существует в иной плоскости. Оно как бы со стороны фиксирует происходящее.

И вот абрек ощущает, как дубинка в его руках не находит цели, а потом и сам он скользит куда-то вперед. Его тело как бы еще подчиняется ему, но это только иллюзия. Ураган влечет его за собой, все усилия приводят к противоположным результатам. Он пытается ухватить свободной рукой противника, но лишь соскальзывает куда-то вниз. Искры из глаз — это лицо встречается с землей. А потом сверху — удар, от которого меркнет сознание…

Один готов, но радоваться этому у Глеба не было времени. Волна несла его вперед. Он ушел с линии атаки и очутился в стороне от коротко стриженного, обтек «гиббона» и, закрутив, сшиб с ног. Стриженый обернулся и с гиканьем выбросил вперед ногу, целясь носком ботинка в горло. Глеб вновь без труда ушел с линии атаки, сблизился со стриженым и нанес коронный тройной удар, выполняемый одним движением — кулак скользит в солнечное сплетение, идущий следом локоть поражает шею, а на возвратном движении расслабленная ладонь сравнивает все выступы на физиономии противника. Так и произошло. Стриженый упал на колени, скорчился.

«Гиббон» встал было в каратистскую стойку, но потом, прикинув шансы, кинулся прочь, к забору. Глеб без труда настиг его и отключил ударом «медвежья лапа».

Со стороны громилы Глеб опасности пока не ощущал. Но тут запульсировал сигнал тревоги. Он понял, < что громила сейчас ринется в бой, и сам скользнул ему навстречу, остановился в трех шагах, готовый к броску.

— Думаешь, шустряк, спасся? — голос у громилы оказался неожиданно тонко-сипящим. Его рука нырнула под куртку.

«Пистолет», — подумал Глеб. Он был готов и к этому.

Но верзила вытащил пустую руку. И резко, слишком резво для своего веса, ринулся навстречу.

Он относился к «ломовикам», которые практически всегда выходят победителями в боях без правил. Каратисты и боксеры наскакивают на них, нанося удары по телу, покрытому мощными мышцами, или по голове, как по чугунному котелку. И без всякого видимого эффекта. «Ломовика» прошибить трудно. А сами они настигают противника неожиданно резким рывком, сграбастывают его стальными лапами, а потом завязывают узлом. Громила был уверен, что голыми руками «сделает» этого свалившегося неизвестно откуда типа, как бы ловок и удал тот ни был.

Глеб ушел в сторону и нанес пробный удар в челюсть. Не боксерский — всем весом, в русском стиле: по руке будто идет волна, заканчивающаяся кулаком. Кулак при этом бьет как хлыст. А известно, что конец хлыста летит со скоростью выше скорости звука, потому и рождается знаменитый щелчок.

— У, тварь, — верзила качнулся от неожиданно мощного удара и на миг потерял ориентацию. Но тут же пришел в себя. Взревел и бросился в атаку, как разогнавшийся на всех парах асфальтовый каток.

Тут для него все пошло совсем плохо. Глеб бросился не в сторону от него, а сблизился с ним и будто прилип сбоку. Верзила попытался, развернувшись, ухватить его руками и окончательно потерял власть над своим телом. Теперь все его мощные усилия, которые ничто не могло сдержать, оборачивались против него. Как подстреленный слон, он ухнул на землю, а Глеб отступил на шаг, слегка подровняв легким движением руки лицо противника.

— А-а, — заорал верзила, пытаясь подняться на колено и шаря рукой по пояснице, там, за поясом был заткнут пистолет.

Глеб снова сблизился с ним и нанес сложенными тремя пальцами два размашистых удара в активные точки.

Громила хрюкнул и потерял сознание. Затем Глеб еще подработал стриженого, который пытался стереть с лица кровь и встать на ноги. Огляделся — больше ждать опасности неоткуда. Положил за пазуху выпавший из руки громилы «вадьтер», зашвырнул подальше ножи и кастет. Пробежал руками по одежде бандитов. У одного за поясом нашел восьмизарядный американский револьвер и тоже, размахнувшись, забросил его подальше. Потом наклонился над жертвой.

Это был тщедушный мужичонка лет сорока с обвислыми, как у запорожцев, усами. По его футболке расплывалось кровавое пятно — похоже, саданули-таки финкой в бок. Лицо его прилично подпортили, так что оно утратило очертания. Он хрипел, зажимая рану на боку.

Глеб порвал рубашку, показавшуюся ему достаточно чистой, на пребывающем в нирване «гиббоне» и перевязал рану.

— Оклемаюсь, — тяжело дыша, прошептал вислоусый.

— Оклемаешься, конечно. Держись за меня. Вставай.

Вислоусый оперся на руку, встал. Держался он нормально. Возможно, лезвие не затронуло жизненно важных органов. Небольшой жирок у вислоусого на боках присутствовал, надо надеяться, что он и принял на себя удар ножа.

Обняв вислоусого, как раненого на поле боя, Глеб, решив плюнуть на бандитов, потащил его к проходящей метрах в двухстах отсюда дороге. Там он прислонил своего спутника к забору и отправился ловить машину.

Водители меньше всего хотели останавливаться на этом глухом участке. Наконец старый «Форд» притормозил, и мордатый, привычно нахальный извозчик спросил, распахивая дверь:

— Куда, командир?

— До восьмой больницы.

— Сколько?

Глеб вытащил последние деньги и продемонстрировал водителю.

— Годится, — кивнул тот.

— Вон, у меня раненый.

— Кровь идет… Не, он мне сиденья запачкает. Пока.

— Он умрет.

— А мне какое дело?

— Тогда поедем без тебя.

— Это пожалуйста, — водитель попытался захлопнуть дверцу, но Глеб придержал ее, наклонился над ним и прошипел:

— На твоей машине.

— Ты не очень-то. А то монтировкой…

Глеб вдавил пальцем болевую точку на локтевом сгибе, и рука водителя обвисла. Потом выдернул ключ зажигания. Помог вислоусому устроиться на заднем сиденье. Протянул ключи водителю:

— Гони быстрее…

В восьмой больнице врачи закрутились вокруг раненого. Глеб уже намеревался раскланяться, но тут к нему подошел дежурный оперативник из Местного отделения милиции.

— Вы его привезли? Ж спросил он.

— Я, — кивнул Глеб.

— Где нашли?

— На обходный путях у Конноармейской.

— Пройдемте в отделение. Необходимые формальности, — виновато развел, оперативник руками.

В отделении он провел Глеба в кабинет заместителя начальника по уголовному розыску, о чем-то пошептался со своим шефом и удалился.

— Давай говори правду, — нахмурился худой, похожий на бобра, со злым угрюмым лицом зам по розыску.

— А чего рассказывать? Шел домой, увидел раненого. Подобрал.

— Подобрал? Шел и подобрал. Благородный?

— Учили не оставлять людей в беде.

Он решил не распространяться, как все произошло на самом деле — мало ли что.

— Ха. Приводит подрезанного Муравьеда и заявляет, что просто так шел.

— Какого Муравьеда?

— Ты дуру-то не гони, — зам по розыску пролистнул паспорт. — Действительно на Конноармейской живешь. Работаешь?

— Работал. В фирме «Рюйтель». Ныне безработный.

— Понятно. Все вы — безработные. Ничего, так дальше пойдет, работа в мафии будет в трудовой стаж засчитываться.

— В мафии?.. Слушай, майор, есть еще вопросы? У меня времени нет.

— В камере его скоротаешь, — хмыкнул зам по розыску. — Муравьеда-то давно знаешь?

— Сорок лет. В ГУЛАГе еще вместе сиживали.

— Хохмач, — недобро прищурился зам по розыску. — Сейчас мы…

Тут дверь отворилась, и кабинет моментально стал тесен.

— Здорово, — двухметровый, с литыми плечами посетитель — габаритами он не много уступал тому, кого проучил сегодня Глеб, стиснул ладонь зама по розыску. — В трудах праведных, Леха? Хвалю.

— Вон кореша Муравьедова додавливаю.

— Кореша?! — возмутился Глеб.

— Гигант повернулся к Глебу и одним движением сдернул его со стула, зажал, как в кузнечном прессе.

— Глеб, чертяка! — гигант похлопал Глеба по плечам. — Сколько я о тебе вспоминал!

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Дни проходили за днями, сливаясь в серую бесконечную череду. Дважды Настю водили на обследование. Там Менгель и двое его подручных в белых халатах пропускали ее через различную диагностическую аппаратуру и, похоже, остались весьма довольны. Кормили неплохо. Приготовлена пища была не ахти как, но в ней имелось все необходимое, давали даже фрукты и шоколад. Иногда заставляли принимать какие-то таблетки, за этим строго следил Кувалда. После таблеток навеивалась сонливость, но других последствий от них не ощущалось.

Развлечений, понятно, никаких не было. Инга из соседней клетки была не очень-то разговорчива и первое время откровенно цинична. Она не врала насчет того, что баловалась наркотиками. И сейчас страдала без них. Настя как могла пыталась ободрить ее, пробиться через стену отчуждения, и порой ей это удавалось. Через несколько дней привели еще одну соседку — девчонку лет пятнадцати в короткой, поблескивающей стеклянными бляшками куртке и штанах из кожзаменителя. Голова ее была с одного бока выбрита наголо, на другом взметнулась крашенная зеленой и красной красками прическа. Девчонка относилась к числу фанаток нового направления в музыке — стеклорока. Она все время плакала, повторяя со всхлипываниями:

— Мама…

Кроме мамы, она звала Бармалея — своего пса-овчарку, и какого-то Колю.

— Как тебя зовут? — спросила Настя.

— Л-л… Ленка…

— Леночка, — кивнула Настя. — Ты красивая.

Лена всхлипнула. Настя протянула ей руку через решетку, взяла ее узкую шершавую ладонь.

— Не плачь. Все еще образуется.

Лена всхлипнула.

— Я боюсь.

— Не бойся, Леночка. Все будет нормально.

Она погладила девчонку по голове, и та прижала ее ладонь к своей щеке. Лена явственно ощущала тепло, надежду и спокойствие, исходящие от этой ладони.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

…Менгель рассматривал свои пальцы с видимым удовольствием. Тонкие, крючковатые, неровные, как ветки, вместе с тем они являлись совершенными в своем роде. Они могли творить чудеса, обладали невероятной чувствительностью. У Менгеля было немного странное увлечение — он любил мастерить скрипки, помещающиеся в спичечный коробок. Это были настоящие скрипки, все как положено — со струнами, колками, со смычком. На них, возможно, мог бы играть какой-нибудь мальчик с пальчик. Менгель в целом оставался довольным собой, притом оценка его была далека от спесивого самолюбования. Это, — объективная реальность. Редкое со-четание мощного разума и таких тонких пальцев — много ли людей на земле могут похвастаться таким подарком свыше. Да и судьба благоволила профессору. Все складывалось так, как должно было. Впрочем, — в природе каждый занимает отведенное ему место. Свое место Менгель занимал по праву. По праву сильного и умного.

Он оторвался от созерцания своих пальцев и посмотрел на экран монитора, на котором светилось изображение пятого уровня.

Какие нежности, — покачал головой Кувалда.

— Они надеются. Это хорошо, — одобрил Менгель.

— Нам-то что?

— Стресс ухудшает качество материала.

В помещении находился еще один человек — главный ассистент Парфентий Кутепов — сухощавый, с гладко зачесанными волосами, в сильных очках, лет тридцати пяти на вид. При словах Менгеля его передернуло. Он опять ощутил себя ничтожным и ни на что не годным, как тогда, в девяносто первом. Он постоянно с содроганием возвращался мыслями к тому моменту, когда в лабораторию вррвались вооруженные люди. Когда пули дырявили его коллег. Он вспоминал без всякой радости и благодарности, как Менгель подарил ему жизнь, и этим подарком сделал рабом. «Теперь начнется настоящая работа», — пообещал тогда Менгель. И началась. Работа с материалом, который тебе не дадут ни в одном НИИ. Кутепов вздохнул и поймал на себе насмешливый взгляд Менгеля.

— Коллега, вы мне все больше напоминаете рыцаря печального образа. К чему эта тоска в глазах? — улыбнулся Менгель.

— А что, нет причины для нее?

— Оставьте. Исследования продолжаются. На обед нас ждет бутылочка доброго вина. Сегодня у нас красное «Божоле-сюперьор». Из благодатных виноградников южной Франции — долины реки Соны. Как вам?

— Попробуем.

Распечатывание и дегустация новой бутылочки вина давно стало каждодневным ритуалом. Менгель пристрастил к этому своему, второму после изготовления микроскопических музыкальных инструментов, хобби и Кутепова. Надо отметить, подобные обеды сильно скрашивали жизнь.

— Профессор, долго еще нам на этих шлюхиных детей любоваться? — с неожиданно прорвавшейся злобой встрял в разговор Кувалда, хорошо помнивший чувство, владевшее им, когда его отрывали от той девчонки.

— Пока не пустим третью линию.

— И не достанем «синий лед», — сказал Кутепов.

— И не достанем террапирин, — согласился Менгель.

— Ничего, сучки недотраханные, недолго вам осталось… — прошептал под нос Кувалда, выходя из комнаты…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Бывают люди, которых притягивает друг к другу. Энергия их судеб влечет их, как магнитное поле. Между ними возникают невидимые связи. Эти люди встречаются вновь и вновь, опровергая теорию вероятностей, по которой возможность подобных встреч ничтожно мала. Вот так энергия судьбы влекла друг к другу Глеба Кондратьева и Олега Артемьева.

Такая уж работа была у Артемьева — бывать в тех местах, где гремит стрельба, кипит злоба и ненависть, горят войны — малые и средние. А находиться там, значит, играть со смертью, собирая по крупицам информацию, пытаясь воздействовать на ход событий. Такая служба — не жалеть живота ради своего Отечества, ради интересов государства, которому присягнул служить однажды и навсегда.

Афганистан, Приднестровье, Югославия, Чечня, Азербайджан — ^.куда только ни приводили его извилистые дорожки. Он видел пришествие хаоса туда, где давно царил, казалось незыблемый, порядок, и только бессильно сжимал кулаки, понимая, что не в состоянии ничего изменить.

Дубоссары — горячие денечки пережил там Артемьев! Он сидел, сжимая автомат с последними восемью патронами и «лимонку», в полуразрушенном знании. Рядом стонал, умирая, русский казак и безмолвно ждали своей участи двое спасавшихся от карателей девушек, которых вывели из настоящего ада. Бойцы молдавского отряда полиции особого назначения еще не знали, что в этом доме из защитников остался всего один воин с восемью патронами и одной гранатой. К штурму они готовились по всем правилам. Русские части пробиться в эту часть города пока не могли. ОПОН мародерствовал тут всласть и предпочитал добивать пленных.

— Ну, ребятки, давайте, — произнес Артемьев, беря на изготовку автомат и подложив под руку гранату таким образом, чтобы в любом случае успеть рвануть ее и, унести с собой на тот свет хоть парочку врагов. Он знал, что опоновцы сейчас пойдут в наступление. Он всегда чувствовал подобные моменты.

И они действительно пошли. Артемьев мягко вдавил спусковой крючок, жахнуло два одиночных выстрела, и черный силуэт исчез за развалинами. Но остальные подбирались все ближе. Спасения ждать было неоткуда… Но все же оно пришло. Пришло в виде спецгруппы батальона «Днестровский» из пяти рижских омоновцев под предводительством бородатого богатыря. По настоящим именам называть друг друга там было не принято. Глеба Кондратьева называли — Славянин, и в этом была своя военная правда, было признание.

Артемьев имел за плечами несколько лет работы в «Стяге» — спецгруппе внешней разведки КГБ, пожалуй, лучшем в мире спецподразделении. Он мог оценить, что сработали Славянин и его ребята безукоризненно.

— Класс, — одобрил Артемьев, когда они выбрались из опасной зоны. — Какая школа? Спецназ ГРУ?

— Не, — сказал Глеб. — Химик-аналитик я.

— Ну, химик, ты даешь… Свидимся еще?

— Как бог войны рассудит.

Бог войны рассудил по-своему. В следующий раз встретились они в самом пекле — в разгар мусульманско-христианской бойни в Югославии. Там Глеб руководил специальным подразделением по уничтожению диверсионных групп противника. Его все так же звали Славянином, и о нем ходили легенды. Мусульмане боялись его как огня.

Глеба назначили сопровождать представителя одной могущественной организации из Москвы в самый центр боевых действий. Как раз захватили одну из террористических мусульманских групп, и Артемьеву хотелось задать им несколько вопросов.

— Пройдем дотуда? — спросил Артемьев.

— Пройдем.

И они прошли. Выкрутились из нескольких тяжелых ситуаций, не потеряв ни одного человека. Глеб потрясающе чувствовал присутствие опасности, и это не раз спасало всю группу. Все мировое сообщество практически воевало на стороне мусульман. За красивыми словами скрывалась биологическая ненависть к славянской православной цивилизации, небрежно маскируемая заклинаниями о правах человека. Дряблая, лишенная воли, тянущая руку за подаянием, разграбляемая мировыми стервятниками всех мастей Россия уже ничем не могла помочь своим славянским братьям. И Артемьев, выбивая из плененных зеленоповязочников, из Иордании и Египта подробности провокаций, терактов, знал, что и эти сведения вряд ли помогут что-либо изменить в общем ходе событий.

— Два раза встречались. Третьему разу не миновать, — сказал Глеб.

Артемьев крепко пожал ему руку.

— Ну, не поминай лихом.

Артемьев ушел с ребятами из спецподразделения в сторону сербских позиций, а Глеб с пулеметом и коробками патронов остался прикрывать отход — ведь у них на хвосте висели самые отборные мусульманские головорезы с инструкторами-добровольцами из Соединенных Штатов.

Не верилось, что они действительно встретятся в третий раз. Те, кто оставался прикрывать* отход товарищей, по правилам войны были обречены. Но…

После событий девяносто третьего года, когда Артемьев и его коллеги наотрез отказались участвовать в мероприятиях типа штурма «Белого дома», с работой в спецслужбах пришлось расстаться. Но хорошие люди не пропадают. Артемьева пригрели в МВД — так он стал подполковником милиции, старшим оперуполномоченным по особо важным делам, а затем и заместителем начальника отдела в Управлении по борьбе с бандитизмом при ГУВД Москвы.

В Чечне Артемьева вместе с бойцами тактических спецотрядов МВД и морских пехотинцев хорошенько прижали в горах. Какой-то самонадеянный дурак кинул их в прорыв, и засевшие на высотке чечены вышибали их одного за другим, отрезав пути к отступлению. Артиллерия и авиация, как всегда запаздывали.

Боевая группа добровольческого казацкого полка появилась как раз вовремя. Они умудрились перевалить через хребет, и свалились сверху на чеченцев как кара Аллаха. Рукопашная. Ствол на ствол. Нож на нож. Кулак на кулак. Верх кошмара, и отчаяния в любой войне. Казаки противников не щадили. Пусть чеченцев и было втрое больше, но вскоре они сами бросались вниз с горы, на верную смерть, в последнем порыве, в диком страхе пытаясь уйти от врагов.

— Ну вот и встретились, браток, — сказал Глеб, трогая плечо; которое ему вскользь зацепили ножом — лезвие оставило лишь легкую царапину.

— Славянин, — ошарашенно произнес Артемьев.

— А кто же тебя еще выручит?

— Как ты говорил? Как бог войны рассудит?

— Именно…

И вот теперь новая встреча. В тесном кабинете злого на весь мир майора милиции.

— Друган, что ли? — подозрительно воззрился на друзей зам по розыску.

— Еще какой! — улыбнулся Артемьев.

— Но…

— Под всем, что он скажет, я подпишусь, — отмахнулся Артемьев от зама по розыску как от назойливой мухи. — Глеб у нас не врет. Я его забираю. Потолковать, Глеб, надо.

Зам по розыску хотел что-то возразить, но тут зазвонил телефон. Майор поднял трубку и несколько минут молча слушал.

— Что?.. Как?.. Во дает! — Он хлопнул трубкой об аппарат. — Муравьед из больницы сбежал.

— Он же кровью истекал, — удивился Глеб.

— На нем как на кошке заживет, — устало вздохнул майор.

Друзья покинули кабинет, провожаемые пристальным, полным подозрений взором зама по розыску…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Артемьев вывел с запруженного машинами двора отделения милиции свои красные «Жигули».

— Давай где-нибудь посидим, — предложил он. Выпьем.

— Нет. Если только пива.

— Пива так пива. Поехали в одно местечко… До одной уютной хаты.

— Домой к тебе?

— Нет. В более надежное место.

С полчаса Артемьев крутился по самым безлюдным московским улицам.

— Hy, не чуешь чужих глаз? — спросил он наконец Глеба.

— Да вроде нет.

— Значит, не присматривают. Путь открыт.

Вскоре они сидели в трехкомнатной квартире на четырнадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома в Медведкове. Артемьев засунул в морозилку несколько бутылок пива. Они присели за стол.

Квартира не представляла собой ничего особенного. Стандартная скромная мебель — стенка, кресла, стол, стулья. В кабинете мощный компьютер и видеоаппаратура. Но некоторые особенности в этом жилище не бросались в глаза. Например, не скажешь, что стекла здесь пуленепробиваемые, плотные шторы прикрывают от всех видов оптического контроля, да еще полно всяких технических поделок, исключающих любое прослушивание. Это была конспиративная квартира «Легиона» — КК-10.

— Что там с Муравьедом получилось? Как ты с ним познакомился?

— С Муравьедом? Первый раз его увидел.

Глеб рассказал все, как было, не утаивая ничего.

— Ну тебе везет, — усмехнулся Артемьев. — Влипнуть в самую гущу мафиозных разборок. Знаешь, кого ты укантовал?

— Кого?

— Тот, большой — это Трактор, правая, рука Гунявого; Гунявый, в свою очередь, один из новых преступных авторитетов, не признающих никаких авторитетов.

— Какая-то чепуха.

Это для тебя чепуха, А кровь-то настоящая льется. У Гунявого разбор с Хромым Гошей. По поводу контроля над накатчиками на трех вокзалах. А Муравьед — один из его помощников….

— Плевать мне на них.

— Могут быть неприятности.

— Олег, я кого-нибудь боялся когда?

— Кстати, Трактор держал второе место по боям без правил за прошлый год. Как же ты его выключил?

— Трудно ли?.. Плевать мне на них. У, меня действийтельно большие неприятности..

Внимательно выслушав рассказ Глеба о Насте, Артемьев вздохнул.

— «Скорая», говоришь?.

— Ага.

— Знаю несколько случаев по без вести пропавшим — и во всех поблизости видели «скорую». Мы пропахали весь автопарк подстанций. Всех подняли на уши. Ничего. Эта «скорая» — как летучий голландец.

— Кого-то нашли из тех без вести пропавших?

— Не буду врать. Нет.

— Олег. Я редко о чем-либо прошу. Помоги мне найти Настю. Она еще жива. Но в страшной опасности. Я чувствую это. Помоги, я все сделаю.

— Попытаюсь, Глеб. Ты не представляешь, насколько далеко все зашло.

— Далеко… — Глеб застыл, глядя в одну, точку. Так друзья просидели пару минут, пока Глеб не прервал молчание. — Знаешь, Олег, после войны решил — пора заканчивать. Ружье в стойло. Отгородился от всего. Ни с кем из боевых друзей не встречался. Слишком много всего позади. Грехи долго замаливать надо… Но не получается отгородиться. Душа болит. Что же люди русские творят?

— Дом по кирпичикам разбирают.

— Скажем так — дом горит. А люди… Одни поджигателям и ворам помогают вещички чужие выносить, авось и им что-то в карман перепадет. Другие оцепенело смотрят на все и ждут, когда обвалится крыша. Третьи радостно орут — подбавь жару.

— Близко к истине.

— Я не знаю, что делать. Это не моя страна. Это какая-то мусорная свалка. Я никому здесь не нужен. Торгаши, воры, наемные убийцы, христопродавцы… Кого я еще забыл? Они России нужны! — зло произнес Глеб. — А мы не нужны.

— Нужны воины, Глеб.

— Кому?

— Мне… И таким, как я. Хотя бы для того, чтобы наказать тех, кто людей похищает.

— Кому тебе? Милиции?

— Скажем так — есть в доме и те люди, кто поджигателям и ворам готов воздать полной мерой. Группа единомышленников. Назовем ее «Белый легион».

Вот и сказал Артемьев то, что никому говорить был не должен, даже под пытками. Но Глебу можно.

— Пора в строй, Глеб.

Глеб задумчиво посмотрел на бокал.

— Олег, помоги мне… Ты меня знаешь. Я пробью любую стену. Лишь бы найти Настю. Или… — Он запнулся и потом произнес, как в ледяную воду бросился: — Или отомстить за нее…

Так состоялась встреча функционера «Легиона» Одиссея с Ратоборцем. Везение? Одиссей ломал голову, как бы получше организовать и просчитать эту встречу, а получилось случайно, само собой. Впрочем, какая случайность? Опять судьба…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Часть вторая

«Черные фармацевты»

⠀⠀ ⠀⠀

— До меня доходят сведения, что в рабочее время в вашем кабинете играют в компьютерные игры, — изрек шеф с таким зловещим видом, будто речь шла не о безобидной забаве, а о том, что в подвале как минимум завели опиекурильню.

— Нет, что вы, — преданно выпучил глаза Галызин.

— Как же нет?

— Это не просто игры. Таким способом тестируется компьютер.

— А, — шеф удовлетворился ответом. — Фирма платит деньги и хочет, чтобы за них в рабочее время сотрудники работали, а не в игры играли.

— Конечно.

Галызин щелкнул бы каблуками, как офицер перед генералом, но сидя это делать неудобно.

Тот, кто назначил Цербера (так прозвали шефа сотрудники) на эту должность, хорошо знал свое дело. Шеф — типичная номенклатурная крыса по виду и сути — идеально подошел бы на роль директора какой-нибудь потребкооператорской конторы. Невозможно представить, что у этого человека могут иметься какие-то тайные помыслы. Вряд ли вообще много мыслей уживалось внутри этой чугунно-квадратно-монолитной черепной коробки. Собственно, никаких мыслей от этого, человека и не требовалось. Требовалось только одно — сидеть в кресле, создавать видимость деятельности и подмахивать какие-то бумаги. Фирма «Лира» одна из опор в сложном строении «Синдиката». Равно　как и фирма «Обшее дело» и многие другие. «Фирмы-призраки».

— Где смета расходов по комнате номер четыре? — осведомился шеф.

— Пожалуйста, — Галызин протянул бумагу.

Шеф закряхтел, ознакомившись с ней.

— Очень дорого.

— Можно дешевле. Но тогда нужно ограничиться более скромными целями.

— Ладно. Но учтите, фирма платит очень большие деньги. Может ли она рассчитывать на полную безопасность?

— Может.

— Подготовьте красный зал для работы. Откроете Смирнову в четырнадцать часов.

— Хорошо.

— Вы свободны.

Галызин спустился к себе в кабинет.

— Ну? — спросил напарник. — Чего Цербер лаял?

— Ему стукнули, что ты в «стриптиз» на компьютере с утра до ночи играешь.

— Какая это зараза языком треплет?

— Стукачей — тьма. «Фирма имеет право», — передразнил шефа Галызин. У него это получалось очень похоже.

— Фиг с ним.

— Премии лишат — узнаешь.

— «Стриптиз», ха… У меня у самого дома стриптиз. Вчера Ленка, ты ее знаешь, такой стриптиз делала… Не поверишь.

— Поверю. Пошли «сортир» налаживать. Там сегодня Смирнов заседать будет.

«Сортир» — это то же самое, что и красный зал, и комната номер четыре. Место уединения. Небольшая комната, защищенная от всех видов прослушивания, выслеживания, вынюхивания и высматривания, в уважавших себе солидных конторах обязательно имеются подобные интимные заведения. Фирма «Лира» не относилась к числу особенно солидных, и стоимость оборудования «сортира» была гораздо больше, чем доходы этой конторы Так что у стороннего наблюдателя непременно появились бы большие сомнения в добропорядочности этой организации. Но таких наблюдателей пока что не было. Зато имелись наблюдатели внутренние. Свои. Не посторонние. Точнее, наблюдатель. А еще точнее — Галызин.

Помещение красного зала было обставлено скромно — длинный стол, черные пластмассовые стулья и несколько компьютеров, один из которых был выведен на «Интернет», а два других не имели вообще связей с чем-то за пределами помещения. Внутри их крутилась самая конфиденциальная информация.

— Казино бы здесь открыть, — вздохнул напарник, оглядывая зал с сосланными красным бархатом стенами.

— А еше лучше — дом терпимости.

Замдиректора Смирнов проработал до семнадцати часов. Галызин после него выключил и привел в порядок аппаратуру. И незаметно извлек из системного блока компьютера «таблетку».

«Таблетка» считывала всю информацию, проходившую через докальную компьютерную сеть «сортира». То есть, если кто-то пользовался в «сортире» компьютером, то вся проходящая информация автоматически копировалась в «таблетку». Галызин просто восхищался этой штуковиной. Пока контактирующий с ним офицер госбезопасности не передал ему ее, он и представить не мог, что такие фокусы возможны. Возможности же присобачить в «сортир» прослушивающую или звуко-видео-записываюшую аппаратуру он не нашел — недаром столько денег вбили хозяева фирмы, дабы не допустить этого. Галызина быстро бы срисовал собственный напарник. И заложил бы, ни секунды не мешкая.

В тот же вечер информация с «таблетки» уже была в руках оперативника «Легиона», а затем и аналитиков.

Если бы кто-либо знал, какая информация стекается на базу-четыре «Малой конторы», где работали несколько аналитиков экстра-класса, в свое время выкинутых в связи с перестройками из службы внешней разведки и ГРУ. Агентурная сеть «Легиона» пронизывала все серьезные государственные структуры.

Аналитик свел информацию с «таблетки» и сведения, полученные Разведывательным агентством России, воедино. Два фактика. Фирма «Лира», подозреваемая в махинациях с фармацевтическими препаратами и принадлежности к «Синдикату», ждет перевода на один из своих западных счетов крупной суммы в связи с какой-то операцией в Амстердаме. Разведагентство два года назад приобрело оперативные позиции в организованных преступных группировках Амстердама, чтобы получать сведения о приходящих в Голландию грузах из России — шла масса контрабанды. Источник сообщил, что в амстердамском порту произойдет сделка между русскими и немцами, что-то насчет лекарственных препаратов. Время и место известно.

— Все один к одному, — сказал Зевс Артемьеву — Одиссею. — Наверное, будет передана партия ти-тропазина. Судя по цене, ничего другого наши не предложат.

— Девять миллионов долларов… Что вы намерены делать? — осведомился Артемьев.

— Нам нужен ти-тропазин. Хотя бы для анализа. Так что надо их брать.

— В Амстердаме? — скривился Артемьев.

— А что тебя смущает?

— Организовать акцию за границей в пятидневный срок. Реально ли это?

— Реально. Оружие, оборудование будет. Используем некоторые старые резервы. Ты же работал в Амстердаме.

— Несколько месяцев. Под дипломатическим прикрытием.

— Тебе и проводить акцию, — решил Зевс.

Артемьев внимательно ознакомился с документами.

— Ясно… Только работать будем вдвоем. Я и Ратоборец. Заодно посмотрите, каков он в деле.

— Вдвоем? — удивился Зевс. — Не шутишь?

— Если большими силами, ничего не выйдет. Мы справимся..

— Ну смотри… А группа Муромца пока займется Слоном.

— Это который удавил директора «Гейши»?

— Им самым… В общем, готовься к загранкомандировке, Одиссей.

— Есть…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Вы что, какая мера пресечения? — воскликнул Слон.

— Прокурор изменил вам меру пресечения, — повторил следователь, ведущий дело Слона, — крепкий мужчина в милицейской форме с майорскими погонами.

— С чего бы это? — Слон не мог поверить в такую удачу.

— Его спроси. Будь моя воля, ты бы никогда из тюрьмы не вышел, — с досадой произнес майор. — Гуманисты, — покачал он головой.

— Ха, — усмехнулся Слон, ставя аккуратную подпись в постановлении об изменении меры пресечения.

— Все равно я тебя достану. Обещаю, — буркнул следователь.

— Ты бы не слишком старался, — Слон блаженно улыбнулся и почесад грудь. — Я ведь могу и на чаек заглянуть к тебе. Я теперь человек свободный. Все?

— Все, — следователь положил постановление в папку и нажал на кнопку вызова выводного.

Слон снова почесал грудь, как мартышка в зоопарке. Он был доволен. Значит, поработали кореши на свободе. Подмазали кого надо. Кого надо запугали. Не впервой. В прошлом году Слон три месяца просидел на нарах, когда его пытались обвинить в похищении человека. Ничего не вышло. И со взрывом этого офиса тоже у них ничего не выйдет. Нет таких законов ныне, чтобы Слона в тюрьме держать. Когда такие законы были, так он из тюрьмы не вылезал. А теперь нет. И как бы следователь ни пыжился, старше рядовых «шестерок» никого ему не посадить! Слон слышал еще от старых воров, помнивших давние времена, что после революции власти считали воров попутчиками революции, даже термин был — «социально близкие». Все вернулось. Власть и воры ныне тоже — социально близкие. И Слону это нравилось.

Погода будто приветствовала вышедшего на свободу Слона, дарила ему тепло. Хоть для него и была тюрьма домом родным, но все-таки от такого дома лучше держаться подальше. Ах, свобода! Кабаки, шлюхи, сладкая еда и крепкая выпивка, тысяча удовольствий — вот что такое свобода.

Перед изолятором, как обычно, кучковалась толпа родственников, принесших передачи предварительно арестованным. Люди перед Слоном привычно расступались. От его огромной татуированной туши буквально исходил запах насилия. Таких субъектов благоразумно обходят за квартал. Слону нравилось испуганное выражение на лицах людей, сталкивающихся с ним на узких дорожках и в темных переулках.

Выйдя на проспект, Слон пересчитал деньги. Поднял руку. Со скрипом затормозила серая «Волга».

— Далеко? — спросил водитель.

— В Медведково.

— Сколько дашь? '

— Сколько скажешь.

— Садись.

Слон уселся на заднее сиденье, и машина просела под его тяжестью. Тут же двери распахнулись, и по обе стороны от него в машину сели двое мужчин, размерами не сильно уступавшие вору.

— Э? — удивленно воскликнул Слон.

Но его руки уже крепко стиснули. Знакомая прохлада на запястьях и характерный щелчок — наручники!

— Вы что творите, волки? — прошипел с ненавистью Слон и дернулся, раздвигая могучими плечами мужчин.

— Сиди тихо, — приказал один из них, саданув локтем ему по ребрам.

— Пожалеете, волкй, — скривившись от боли, воскликнул Слон.

— Сомневаюсь.

Рывком разорван рукав. Игла шприца впилась в предплечье Слона…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Неплохая берлога, — снисходительно кивнул Мертвяк, осматривая просторную, выдержанную в лучших традициях европейского дизайна комнату в офисе фирмы «Общее дело». Синяя кожа кресел, стены, обитые мягким пластиком, сталь, аквариум в виде колонны, в котором неторопливо плавали переливающиеся разными цветами рыбки, — все сделано со вкусом. А Мертвяк умел ценить хороший вкус и терпеть не мог вкус дурной.

— Дешевка, — махнул небрежно рукой Чумной. — Так, времянка. Будем встречаться здесь.

— Как скажешь.

— Здесь в подвале компьютерный центр с большой базой данных. Есть и выход на «Интернет». — В устах старого вора Чумного подобные термины звучали слегка комично. — Мальчики дадут любую интересующую тебя информацию…

В комнату вошла черноволосая смуглая молоденькая секретарша. Она поставила на стол поднос, разлила из кофейника кофе по тонким фарфоровым чашкам. Улыбалась она дежурной улыбкой, двигалась изящно и грациозно, и в ней сквозило нечто такое, что наводит мужчин на самые грешные мысли. Ее цепкий холодный оценивающий взор говорил о том, что она прекрасно знает себе цену и не упустит своего.

— Что-нибудь еще, Юрий Викторович? — сверкнув ровными зубами, спросила она.

— Нет, Надюша, спасибо.

Вильнув бедрами, она выплыла из комнаты. Мертвяк, прищурившись и искривив губы в усмешке, проводил ее взглядом.

— А что дадут мне девочки? — спросил он.

— Как договоришься, — улыбнулся Чумной.

— Мне нужны документы, прикрытие. Сам знаешь — меня ищут.

— Все будет, Мертвяк. Ты не представляешь, как высоко мы поднялись.

— Чумной, как ты меня выследил?

— По следу, кореш ты мой ненаглядный.

— Нюх у тебя всегда был отличный.

— Запах крови, он стойкий. Шел за трупами, которые ты оставлял. Знаю твои привычки. Знаю то, что мало кто о тебе знает.

С этим трудно не согласиться. Чумной и Мертвяк были знакомы давно. Строгий режим в Туве. Пятеро психов решили поставить на место Мертвяка. Тот принадлежал тогда к разряду «мужиков» — средний, самый многочисленный слой в тюремной иерархии, рабочая сила, которая трудится на производстве, занимает подчиненное положение и обеспечивает безбедное существование воровских трутней, пополнение общака и выполнение плана производства. «Мужик» в тюрьме — гость. Вор же — гость на свободе, а в тюрьме он дома. Мертвяк честно пахал на производстве, удивляя всех огромной физической силой. Ни к каким воровским тусовкам отношения он не имел. В карты не играл. Анашой не баловался. Не курил. Не пил, хотя водку на зоне можно было достать. Вот только держался чересчур независимо для «мужика», правда, желающих сказать ему хоть слово поперек не находилось и среди воров. Вокруг него создался какой-то вакуум. Зеки все до единого старались держаться от него как можно дальше, даже пахан не касался его. Все ощущали, что в стае волков завелся свирепый тигр-людоед. До поры до времени он не показывал клыков, но чувствовалось, что они у него слишком острые. И он только ждет момента обнажить их. Он вселял страх даже в самых отпетых «гладиаторов».

Те пятеро, видимо, опились чифирю или наелись гуталина, иначе мысль опустить Мертвяка вряд ли пришла бы им в голову. Сидел Мертвяк за убийство женщины. История была очень темная, следствие так до конца и не разобралось, мало кто верил, что так истерзать человека по силам одному. У Брызова это уже была вторая отсидка. Подобные подвиги чести на зоне не приносят. А тут еще высшее образование в прошлом да степень кандидата наук! Такие люди приходят на зону нечасто, и по ошибке или по дури.

«Пока мы тут сидели, ты с бабами забавлялся. А если это была жена кого-то из воров? Или сестра?» — так обычно на зоне обращаются к насильникам, так обратились они и к Мертвяку. Пятеро — с заточками. Им казалось, что заточки — вполне достаточная гарантия. Они считали, что Мертвяк встанет на колени. И просчитались. Его никто не мог поставить на колени.

До сего момента Мертвяка в деле не видели. Двое зеков так и легли на снег около барака, чтобы больше не подняться. Трое долго отлеживались в лазарете. Паханом на зоне был Чумной. Он и рассудил, что опустить Мертвяка хотели не по правилам и что тот кругом прав. Потом Чумной жалел о том, что подарил Мертвяку жизнь. Впрочем, подарил ли? Неизвестно, чем бы все кончилось, прими Чумной решение наказать Мертвяка. Тот всегда шел напролом, и не было случая, чтобы судьба отвернулась от него. Потом Чумному еще приходилось сталкиваться с Мертвяком. И о некоторых из этих встреч вспоминать еще не хотелось. В том числе и о том, как смотрел на него Мертвяк в ту ночь, когда Чумной медлил высказать свой приговор. Что греха таить, он, сам не знавший страха, прошедший через ад бараков усиленного режима, крытых тюремных камер, через дубинки конвоиров и приклады солдат, через голод и месяцы штрафных изоляторов, где температура далеко ниже нуля, осадил назад. Настолько лют и непреклонен был взгляд этих бездонных глаз.

Мертвяк вытянулся в кожаном кресле, поглядел на рыбку, выпучившую на него круглый глаз из колонны-аквариума, и небрежно осведомился:

— Что ты там насчет «Черных погонщиков» говорил?

— Я говорил?.. Передать просили.

— Ясно. Шестеришь на того, кто знает о них.

— Чумной ни на кого никогда не шестерил, Мертвяк. Запомни..

— Запомню. — Мертвяк засмеялся. — Хватит друг перед другом выделываться. Ты знаешь, кто я. Я знаю, кто ты. Ты меня боишься — это тоже факт. Я не боюсь никого. Тебе это известно.

Чумной нахмурился и сжал кулак.

— Давай к делу, пахан столичный. Я должен найти санитаров, которые решили свести вас со свету, так? Что вам о них известно? — прямо спросил Мертвяк.

— Несколько убийств ключевых авторитетов. Сработано на уровне. Несколько акций…

Мертвяк выслушал все факты.

— Вы считаете, что действует слаженная организация?

— Да, мы называем их «патриотами», — кивнул Чумной. — Наши головастики скумекали, что там классные специалисты. Из ЧК или из мусарни. Возможно, — большие чины — в настоящем или в прошлом.

— Вы не пытались очертить приблизительный круг тех, кто способен организовать подобную структуру?

— Пытались. Тьма чекистов и ментов хрен проверишь.

Почему вы решили, что эти «патриоты» занялись вами?

— Партию товара накрыли. Нанесено несколько ударов по нашим структурам. Все якобы случайно. Но я-то чую — на нас зуб точат. Кто первым успеет — тот останется жив.

— Я должен спасать ваши шкуры?

— На таких условиях, за такие космогонические бабки можно горы свернуть.

— Можно… Мне нужна более-менее полная информация о вашей деятельности.

— Что можно — узнаешь.

— Не что можно, а что нужно… Будем сидеть и думать вместе. Годится?

— Ладно… Умеешь пользоваться? — Чумной вынул из портфеля две дискеты.

Мертвяк усмехнулся и пододвинул кресло к столику с компьютером.

Пару раз секретарша приносила кофе. Мертвяк провожал ее все более внимательным взором, а потом вновь углублялся в изучение материалов, изредка задавая Чумному вопросы, на которые тот давал чаще всего уклончивые ответы. Раскрывать полностью карты перед Мертвяком он не собирался, но тот сам вникал в суть предмета с необычайной быстротой.

Ближе к вечеру Мертвяк откинулся в кресле, посидел с полчаса с прикрытыми глазами, а потом заявил:

— В какой-то из трех ваших фирм постукивает дятел. Почему?

— Противник внедрил к вам своего информатора. Скорее всего не первую спицу в колесе — иначе вас бы давно накрыли. Но достаточно осведомленного. Иначе концы с концами не сойдутся. Чего с лица опал?

— Сегодня проходит передача товара.

— Отменить нельзя?

— Уже поздно.

— Тогда молись… А не испить ли нам еще кофею, Чумной?

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Утром самолет приземлился на дне бывшего озера Харлемермер, где ныне расположены воздушные ворота Амстердама — суперсовременный аэропорт Схипхол. Очаровательная стюардесса пожелала гостям города хорошего времяпрепровождения. Липовый паспорт Глеба не вызвал у пограничников никаких подозрений. Равно как и виза стран Шенгенского соглашения. Как «Легион» умудрился все подготовить за два дня, Глеб не мог даже представить.

Глеб с Артемьевым поселились в скромном отеле. Почти сутки потратили на рекогносцировку. Вся информация должна быть в голове. Времени листать путеводители не будет.

Они сидели прямо на улице за столиком аргентинского ресторанчика. Вечерело. На небо карабкалась желтая луна, отражаясь в темной воде канала.

В Амстердаме несколько тысяч каналов, — сказал Артемьев. — Раз в три дня спускается вода. Раз в месяц их чистят и выуживают в среднем тысячу утопленных велосипедов и три-четыре машины.

— Был здесь? — спросил Глеб.

— Где я только не был… Двенадцать лет назад — первый раз.

Проплыл речной трамвайчик, переполненный ощерившимися фотоаппаратами японскими туристами. Глеб глядел на слегка наклоненные вперед фасады стандартных — в три окна — старинных домиков, на покачивающиеся в каналах баржи с развешанным на веревках бельем.

— Кто живет на этих баржах? — поинтересовался он.

— Студенты. Стоят дешево — восемьсот-тысячу марок.

— Дешево?

— Квартиры дороже. Специфический город.

— Город наркотических свобод.

— Точно, кивнул Артемьев.

Рядом с ресторанчиком располагалось «кафе-шоп» — забегаловка, в таких в Амстердаме торгуют наркотиками. Там уже сидели несколько прилично окосевших молодых людей. Один бородач выбирался оттуда по синусоиде, его квадратные глаза были расфокусированы и мутны.

— Мразь, — процедил Глеб.

— Закат Европы, — хмыкнул Артемьев и посмотрел на часы. — Тут летом из-за стекающихся со всего мира наркоманов население вырастает раза в два…

В Амстердаме чувствовалась какая-то болезненность. Не как в России — припадочная, высокотемпературная, острая, когда или умрешь, или выздоровеешь, а вялотекущая, смурная, тупая. Она ощущалась во всем — в толпах негров, на каждом углу бесцеремонно предлагающих кокаин, в прозрачноглазых, равнодушных ко всему, лоснящихся бюргерах, перебегающих по городу с работы и на работу, в стайках наркоманов, ворующих велосипеды и тут же прогуливающих вырученные деньги в наркоманских кафе, в призывно глядящих из витрин мулатках на улице красных фонарей. Этот сытый, будто выпавший из земной действительности и зависший между небом и землей мир казался непрочным.

— Ну, пора, — Артемьев поднялся и направился к телефону-автомату. Через минуту он вернулся.

— Порядок. Пошли. Здесь недалеко…

Малиновый «Форд» восемьдесят девятого года выпуска стоял там, где и было указано. Артемьев открыл дверцу, расположился на сиденье водителя и кивнул Глебу:

— Присаживайся.

Потом взял чемоданчик, стоявший между сиденьями. Открыл его. Бегло осмотрел.

— Отлично..

Два пистолета с глушителями, несколько электронных приборов — походный комплект диверсанта.

— Маскарадный набор должен быть в багажнике, — сказал Артемьев.

— Как это у вас все получается? — спросил Глеб.

— Элементарно. Большие деньги. А также большие связи ведущих спецслужб бывшего СССР. Разве этого мало?.

— Ты уверен, что передача состоится?

— Надеюсь… Кстати, времени осталось совсем мало. Надо выдвигаться.

Когда Глебу предложили прокатиться в Амстердам и навести там шороху, он не слишком сильно удивился. «Железный занавес» с лязгом упал. Русская преступность растекается и простирает свои щупальца по всему земному шару. Значит, надо быть готовым к силовым акциям за рубежом. «Легион» был готов к ним. И имел возможности, о которых противник мог только мечтать. Кроме того — психологическое преимущество. Противник вряд ли думал, что его достанут здесь, в матушке-Европе. И что против него готовы и здесь действовать также, как на родине — не слишком стесняясь в средствах.

Артемьев тронул машину с места. Теперь надо молиться, чтобы все прошло, как было задумано. Надеяться, что правильно оценено время и место передачи. И что хватит сил. Два человека — это очень мало. Но именно на этом и строился расчет. Действовать полноценной боевой группой означало неминуемый провал. Вместе с тем никто в «Легионе» не верил, что дельце удастся провернуть вдвоем. Артемьев же верил. Притом не столько в себя, сколько в Глеба. Сам же Глеб отговорился привычным «как бог войны рассудит».

Артемьев приткнул машину в заранее облюбованном месте. Не так близко, чтобы засветиться, но и не далеко. На машине предстоит уходить, когда все будет кончено.

Невдалеке к контейнерам-терминалам швартуются сухогрузы, клюют носами гигантские краны, тянутся на километры портовые сооружения. В общем, здесь кипит довольно напряженная жизнь. Но это место на задворках порта будто специально создано для проворачивания темных делишек.

— Почему именно такой способ передачи? Нельзя по-культурному, в офисе или на улице? — спросил Глеб.

— Они тоже смотрят гангстерские боевики, — усмехнулся Артемьев. — Все боятся подвоха. Сделка происходит через нескольких посредников. Каждая из сторон должна учитывать, что их могут кинуть. Утопить в канале, а деньги или товар прибрать запросто так. Девять миллионов долларов на дороге не валяются. Так что заявятся вооруженные до зубов.

— Почему именно здесь?'

— Один из посредников контролирует уголовную братву, обитающую здесь. Так легче обеспечить безопасность и избежать неприятностей с полицией:

— Ну, пошли?

— Пошли, — Артемьев вытащил из портфеля три «зрачка» — крохотную видеокамеру, передающую изображение на экранчик размером с портсигар, и пару микрофонов.

— Они наверняка уже начали расставлять людей.

— Ничего. Мы здесь не одни шатаемся. Маскарад на что? Вперед…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Надя знала, что работает в какой-то темной конторе и люди там тоже темные, а дела их еще темнее. Но где сейчас найдешь светлые места, в которых платят деньги, необходимые для нормальной жизни? Чтобы иметь деньги, нужно уметь держать язык за зубами, вовремя забывать о своей девичьей чести и точно падать в указанные объятия. Надя все это умела.

Иногда она задумывалась над тем, чем же занимается фирма «Общее дело»? Какой-то экспорт-импорт, какие-то финансовые операции — но от всего этого тянуло таким неприятным запашком. А каким? Чем пахнут деньги, которые вращаются здесь? Наркотиками? Оружейным маслом? Кровью?

— Чао, Жора. — Надя взяла новую сумочку, купленную вчера в ГУМе за четыреста долларов, махнула рукой директору фирмы Жоре — очкарику лет тридцати, зиц-председателю, которому придется в случае чего отвечать за все дела:

— Завтра чтобы без опозданий, — нахмурился Жора, у которого как раз вспыхнуло административное рвение — захотелось почувствовать себя хоть на миг настоящим, а не фальшивым хозяином конторы.

— Конечно, Жорик.

Проходя мимо тяжелой двери белой комнаты, в которой совещались обычно самые подозрительные из мелькающих в «Общем деле» личностей, Надя, поежилась. Какие там только посетители не бывали! Что там только не происходило! А что, собственно, там происходило? Узнать невозможно, поскольку комната полностью звукоизолирована. На памяти Нади один из посетителей этой комнаты так и не вышел оттуда. Что с ним там произошло — думать об этом не хотелось.

Юрий Викторович — пожилой мужчина, обильные татуировки на руках которого недвусмысленно говорили о том, в каких местах он провел часть своей жизни, был постоянным посетителем белой комнаты. Она не знала, что это вор в законе Чумной, хотя легко могла сделать вывод о его прошлом по обильным татуировкам. Он приезжал на тяжелом пятисотом «Мерседесе», в сопровождении «БМВ» с крутоплечими быками, и по тому, как к нему обращались окружающие, можно было прийти к выводу, что он далеко не последний человек в этой жизни. Но сегодняшний его гость… Таких субъектов здесь еще не появлялось. Встретившись с ним глазами, Надя почувствовала, как ноги ее ослабели. Она будто заглянула в бездну. Бр-р…

Надя уселась за руль «ФИАТа», стоявшего во дворе здания «Общего дела» рядом с «Мерседесом» Юрия Викторовича. Повернула в замке ключ зажигания. Медленно тронула машину. Охранник нажал на кнопку, и тяжелая створка ворот отъехала в сторону. Надя махнула рукой охраннику и вырулила на запруженную машинами улицу.

Что делать сегодня вечером? Отправиться к Леве? Да пошел он. К кому-нибудь из подружек? Сидеть, сплетничать об общих знакомых? Надоело. Вообще настроение у Нади было неважное. Она никак не могла отогнать от себя неприятное ощущение, возникшее, когда странный гость изучающе посмотрел на нее. Почему это так запало ей в душу? Она не знала, что-то в ней в тот миг перевернулось. Внутри засел глухой страх, возникающий обычно, когда видишь неторопливо ползущую ядовитую змею.

— Вот дурочка, — вслух обругала себя Надя и попыталась втиснуть свой «ФИАТ» между бензовозом и длинным «Линкольном».

Все, решено. Сегодня она поедет в подвальчик к Алику и надерется там виски с черной этикеткой. Обожает это виски. И подвальчик Алика обожает, хоть там и собирается, поговаривают, армянская мафия. Алик — старый знакомый. И в его ресторанчике она чувствует себя в безопасности.

…Мир вокруг качался.

— Баксами возьмешь? — пьяно спросила Надя таксиста.

— Ладно, давай. Тоже деньги, — кивнул усатый пожилой водитель.

«ФИАТ» Надя оставила на стоянке у подвальчика — завтра днем надо, будет отпроситься с работы и забрать его. Сколько там времени? Ух ты — далеко за полночь.

— Сдачи и-не надо, — икнула Надя.

Она хлопнула дверцей, покачнулась, едва не выронив из рук новую сумочку, но тут же выпрямилась и крепко вцепилась в ремешок. Да, немножко перебрала виски. И еще смешала с каким-то безумно дорогим вином. Алик угостил.

Асфальт слегка качнулся-под ногами, и фонари ушли в сторону. Но Надя совладала с земным притяжением и устремилась прямым курсом к подъезду. Поднялась на лифте на четырнадцатый этаж. Остановилась перед своей дверью. Вытащила ключи. Уронила их на пол. Подняла и вставила ключ в замочную скважину.

— Пришли, — прошептала она, толкая дверь.

Жесткая ладонь зажала ей рот. Ее втолкнули в прихожую.

— Не шуми, Надюша. И не бойся. У нас впереди хорошая ночь.

Хмель мгновенно улетучился. Надя узнала голос того незнакомца, который был сегодня в офисе «Общего Дела»…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Очнулся Слон в комнате, через всю стену которой шло огромное зеркало. Он сидел на хирургическом кресле, руки его были прикреплены широкими кожаными ремнями к подлокотникам — не порвешь, как ни старайся. Рядом стоял столик с ящичком, похожим на аппарат для снятия электрокардиограммы, с ампулами и шприцами и несколькими инструментами, вызывавшими в воображении живые картинки, увязанные с ампутациями, вивисекцией и прочими подобными «радостями». На стуле с высокой спинкой-сидел мужчина в белом халате. За креслом стоял тот самый здоровяк, угостивший Слона дозой из шприца. Это был куратор трех оперативных пятерок Муромец.

Муромец обошел кресло и нагнулся над Слоном.

— За что Артиста подвесил? — спросил он.

— Кого? — откашлявшись, спросил Слон.

— С тобой и Доходягой в камере сидел.

— А, который по налогам? Сам повесился.

«Белый халат» неторопливо начал перебирать инструменты. Взял какую-то штуковину, напоминающую садовые ножницы. Попробовал лезвие пальцем:

— Ты чего, в поряде крезанутый? — заерзал на сиденье Слон.

«Белый халат» придвинулся к нему, легонько проведя лезвием по руке.

— Тебе лучше сразу все сказать. Все равно скажешь. — посоветовал Муромец.

— Да пошел ты, козел! Педрила! Козел!!! А-а! — Слон извернулся и рванул руки так, что ремни, казалось, переломят кости. Потом дернулся еще раз.

«Белый халат» обернулся к Муромцу и пожал плёп чами.

— Психопат. Замкнет в голове — ничего из него тогда не выжмешь.

— Сыворотка?

— Сердце слабое.

— На сколько его хватит?

— На двадцать минут должно хватить.

— Работаем.

Слон снова дернулся, начал биться в корчах. Но его тут же зажали сильные руки. В предплечье впился инъектор. С минуту ничего не происходило. А потом на Слона будто дохнуло из раскаленной печи. По телу прокатился жар. Сердце забарабанило в груди тяжелым пулеметом. Все вокруг стало куда-то уплывать, а потом, наоборот, приобрело ледяную четкость, так что казалось, слова падали стеклянными шариками в тонкие хрустальные бокалы. Потом Слона потянуло куда-то мощное течение — оно корежило, вертело его, лишало воли. Затем полились слова. Никогда Слону не хотелось болтать так, как сейчас. Никогда ему не было так смешно и радостно, как сейчас. Некоторое время он еще пытался сдерживаться. Ему это удавалось.

— Ты смотри, прищелкнул языком «белый халат». — Крепок.

— А еще вкатить?

— Попробуем.

Еще одна доза… И Слон сломался.

— Кто приказал убрать Артиста?

— Артист? Убрать? Убрали Артиста… Убрали… Артиста убрали… Болтался так смешно, ха-ха, ножками-то сучил… Смешно-то… Приказал?… Ага… Приказал.

— Кто?

— Я палач, ха-ха… Палач…. Приказали… И Доходяга палач. Мы палачи, ха-ха!..

— Кто приказал?

— Кукольник… Ха-ха…

— Зачем?

— Ха-ха… Ему тоже кто-то, ха-ха, приказал… Ха-ха.

Через минуту Слон обмяк.

— Готов, — кивнул «белый халат». — Сердце. Хорошо держался.

Муромец вышел из комнаты и прошел в соседнее помещение, из которого через зеркало наблюдал за происходящим генерал-лейтенант госбезопасности Сергей Бородин, известный так же как Зевс.

— Кто такой Кукольник? — спросил Зевс.

— Один из московских законников, — ответил Муромец. — Из нового поколения. Авторитетен.

— Он может входить в организацию?

— Может. А может и нет. Возможно, просто выполнял чей-то заказ.

— Три твои пятерки на задержание Кукольника, — приказал Зевс.

— Есть… Теперь надо ждать ответных ударов.

— Как они будут действовать?

— Так же, как и мы. Если решат, что за исчезновением Слона стоим мы, начнут выяснять, кто изменил ему меру пресечения. Примутся за прокурора.

— А мы?

— А мы будем их ждать… Из Амстердама какие вести?

— Пока никаких.

— Интересно, они справятся?

— Трудно в это поверить, — сказал Муромец. — Но мне кажется, что справятся…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Все действительно будто было списано со сценариев гангстерских американских боевиков. В заброшенном складском помещении стояли друг против друга двое. Атлетически сложенный белобрысый немец в неброском, скромном костюме, но на его руке приютились невзрачные часы на кожаном ремешке стоимостью в одиннадцать тысяч долларов — это был представитель покупателей. Он назвался Фрицем, но с таким же успехом мог бы отрекомендоваться и каким-нибудь Мумбу-Лумбу или Сидором Сидоровичем, имя было явно вымышленное, но настоящие имена здесь мало кого интересовали. Руку стоящего напротив него приземистого, одетого в ярко-малиновый костюм «неандертальца» оттягивал золотой хронометр, тоже тянущий тысяч на десять, а на толстом, как кусок шланга, указательном пальце приютился перстень с большим бриллиантом голландской огранки. «Неандерталец» назвался просто — Николаем. На самом деле это был Автоматчик — один из главных функционеров «Синдиката» в Европе. За спинами главарей маячили телохранители — их руки как бы невзначай шарили где-то под пиджаками, и нетрудно было догадаться, что они готовы при малейшей опасности или повинуясь знаку своего босса немедленно открыть огонь. Но, естественно, стрелять никто не намеревался. Здесь собрались честные деловые люди, заботящиеся о своей репутации, а кроме того, посредники гарантировали взаимную безопасность и отвечали за эти гарантии головой.

Автоматчик щелкнул пальцами, и один из телохранителей вышел вперед с металлическим чемоданчиком. Щелкнули замки. Внутри, утопленные в пластике, лежали четыре металлических цилиндра. Чемоданчик этот был устроен так, что его можно было сбрасывать с десятого этажа — внутри не пострадал бы даже хрустальный бокал. Предосторожность нелишняя, если принять во внимание стоимость его содержимого.

— Ваше слово, — на ломаном немецком произнес Автоматчик, обнажив зубы в своей самой обворожительной улыбке. Улыбался он в исключительных случаях и не подозревал, что подобные гримасы лучше подошли бы не для деловых переговоров, а для съемок фильмов ужасов.

— Сначала проверка качества. — Немец, улыбнувшись, изрек фразу на ломаном русском, как бы выказывая уважение к партнеру.

_- Качество высшее. Российское — значит отличное. Поговорка.

— Доверяй, но проверяй. Поговорка, — улыбнулся немец.

Молодой человек из его свиты взял одну из ампул, открыл большой чемодан, заполненный аппаратурой, начал колдовать над ней.

— О’кей, — он сжал пальцы колечком, мол, все в порядке.

— Теперь деньги, — расплылся в еще более безрадостной улыбке Автоматчик.

— Вот.

На пол лег чемодан, набитый тугими пачками долларов. Фриц взял радиотелефон, нащелкал номер и произнес по-немецки:

— Тридцать восемь. Перевод.

Кодовая цифра и слова означали, что сделка состоялась.

Потом пришла очередь Автоматчика. Он набрал номер:

— Ну чего там? В поряде? Гуд бай, браток…

Миллион долларов лежал в чемодане. Еще восемь были переведены на счет в одном из банков в Дании. Девять миллионов долларов стоили ампулы в чемоданчике. А еще они стоили два десятка человеческих жизней — именно столько молодых здоровых людей было использовано для «переработки». Но их судьбы волновали дельцов в последнюю очередь.

— Приятно, что наше сотрудничество крепнет, — заявил немец.

— Обоюдно, — оскалился Автоматчик.

Ему стоило немалых трудов выйти на контакт с представителями самой законспирированной и серьезной европейской теневой промышленной группы, занимающейся «черной фармакологией».

— Препарат представляет для нас определенный интерес, и мы бы хотели получить следующую партию, — сказал немец. — Желательно на более щадящих условиях.

— Следующая партия? Не раньше чем через два-три месяца… — сказал Автоматчик.

— У вас серьезные трудности?

— Временные. И вполне преодолимые.

— Надо надеяться.

К Автоматчику подошел один из быков.

— Там какой-то бич шатается под окнами, — сказал он:

— Ну и что?

— Может, легаш? — предположил бык.

— Проверим? — спросил Автоматчик напрягшегося немца.

— Полиция? — покачал он головой. — Трудно поверить. Но — доверяй, но проверяй.

— Пословица, — улыбнулся Автоматчик.

Подозрительного бродягу затащили в склад и встряхнули, как, огородное пугало. Он был в таких потертых джинсах, которые не найдешь ни на какой барахолке, рубаха залита вином и кровью, а запах от него шел как из бочки с ромом.

Ты что тут делаешь? — спросил по-немецки, а потом по-английски один из охранников Автоматчика.

— В жопу, — по-немецки прошамкал бродяга.

— Обыщи, — презрительно поджав губьц приказал Автоматчик. — И выкини отсюда.

Бык с гримасой отвращения обшарил карманы бродяги:

— Пшел, — пнул его.

— Жопа-а, — бродяга оттолкнул охранника и шагнул навстречу Автоматчику.

— Утопите это дерьмо, — приказал тот.

К бродяге подошел еще один бык. Автоматчик повернулся к ним спиной, намереваясь продолжить разговор с немцем. И то, что началось сзади, он не видел.

Бык, державший бродягу, неожиданно впечатался лицом в бетон пола. Второй, обалдело глядя на собственную сломанную кисть, оседал вниз. Бродяга сблизился с третьим боевиком, лихорадочно вытаскивавшим пистолет. Молниеносное волновое движение — еще один мафиози устроился на полу, а пистолет теперь был в руках нападавшего.

Немцы пришли в себя. Один выхватил «узи», вскинул его, но на спусковой крючок нажать не успел. Неслышный хлопок — и он рухнул.

Бродяга упал вправо и перекатился по долу. Пули высекли искры в том месте, где он только что был.

Крики, грохот выстрелов, стук падающих тел. Все закончилось в считанные секунды. Последние пули скосили двух боевиков, ворвавшихся на склад с улицы.

Глеб стоял над распростертым Автоматчиком, который стонал, глядя на свою вывихнутую руку. Из-за штат беля ящиков вышел Артемьев. Он сжимал в руке пистолет для бесшумной стрельбы и весь был в вонючей грязи — трудно остаться чистым после путешествия по канализационным трубам и сточным канавам.

— Берем эту сволочь, чемодан с ампулами и деньгами и сматываемся, — сказал Артемьев.

— Козлоты, — просипел Автоматчик.

— Не бухти, не то сдохнешь. — Глеб взял Автоматчика под локоть. Нога у бандита подволакивалась.

Они выскочили из склада. Артемьев глядел на экран «зрачка». Никакой активности вокруг не отметил. Но это пока. О внешнем прикрытии мафиози позаботились — по машине с каждой стороны. Через минуту будут здесь.

— Вот они, твари. Двигай с этим вперед, — кинул Артемьев.

Огни фар. Артемьев несколько раз выстрелил навскидку. Звон стекла. Машина впечаталась в бетонный блок. Замелькали тени — кто-то из пассажиров остался жив.

— Я прикрою, — крикнул Артемьев.

Глеб тащил за собой с трудом ковыляющего Автоматчика. До машины оставалось рукой подать. Слева мелькнула тень, и Глеб понял — еще шаг, и он напорется на автоматную очередь. Он оттолкнул Автоматчика и выстрелил из прихваченного «узи». Очередь отозвалась чьим-то истошным криком.

— Куда, сволочь? — Глеб настиг пытавшегося довольно резво бежать, несмотря на поврежденную ногу, Автоматчика. Схватил его за шкирку. Сунул ему в руку чемодан. — Держи крепче. Убью!

Через минуту Глеб сидел в «Форде», на заднем сиденье стонал Автоматчик.

— Ну же, Олег, — постучал Глеб ладонью по панели.

Со стороны складов опять загрохотали выстрелы.

— Ну, Олег, быстрее!

Секунды уходили. Глеб понимал, что если через минуту Артемьев не появится, нужно будет сниматься с места без него. И не знал, сможет ли он это сделать. Сможет ли оставить друга… Ничего, Артемьев выберется. Лишь бы был жив…

Время вышло. Еще немного…

— Двигай, — Артемьев распахнул дверь и рухнул в салон рядом с Автоматчиком. — Подвинься, урка, — ткнул он его локтем.

«Форд» рванул. Сейчас полиция начнет перекрывать дороги. Работает она не особенно четко, но порой бывает расторопной.

Маршрут проработали на компьютере. Составили пространственно-временную схему акции с использованием секретной информации по дислокации полицейских сил и порядке их действий. Так что на заслон или патрульную машину наткнуться не должны. Но спецы знают, что есть такая вещь, как случайность. Она часто оказывается роковой. И настоящий профи должен быть готов к ним…

— Запаздываем на три минуты, — сказал Артемьев.

— Не гунди под руку! — прикрикнул Глеб.

— Притормози на секунду.

Машина остановилась. В воду полетел чемодан со спецтехникой и оружие. «Форд», взревев, ринулся вперед, пожирая расстояние.

На окольной дороге, уже за городом, на обочине рядом с забором, окаймляющим огромные частные владения, стояла «Тоёта».

— Вылазь, урка. — Глеб вытащил из салона Автоматчика, угрюмого, злого, все время постанывающего от боли в изломанном теле.

— Сорок минут, — сказал Артемьев, прилаживая рядом с бензобаком плоскую шайбу. — Хватит?.

— Хватит.

Через сорок минут новенький «Форд» превратится в пылающий факел, огонь буквально сожрет машину, а вместе с ней и следы, которые по неосторожности могли остаться в салоне.

«Тоёта» двинулась вперед. Через полчаса она остановилась около фермы, непривычно запущенной.

— Приехали, — сказал Артемьев.

В доме имелся обширный подвал, куда они не мешкая затащили Автоматчика.

— Ну, урка, поговорим? — спросил Артемьев, присаживаясь напротив лежащего на полу бандита. — Кто же ты такой будешь?

— А вы кто такие? — злобно процедил Автоматчик. — Представляете, на кого наехали?

— Смутно. Но представить хочется. Вот ты и расскажешь.

— Нет!

— Почему?

— Запамятовал как-то, — выпятил челюсть Автоматчик.

— Да-а?

— Я ничего не знаю!

— И имя свое забыл?

— Ага.

— Ладно, — Артемьев взял паяльную лампу, зажег ее. — Будем вспоминать.

— Да что вы за звери?

— Это ты, сучоныш, говоришь? Рассказывай. На кого работаешь?

— Не знаю.

— Та-ак, — Артемьев приблизил шипящее пламя к Автоматчику.

— Правда не знаю! Работал на Бубу Бакинского. Наркотранзит Восток — Москва — Запад. Я держал бригаду в Германии. Обеспечивали доставку товара. И разборы. А потом… Потом приехали гонцы, сказали, что Буба мертв. И что теперь я работаю на их хозяина.

— Ну и что?

— Стал работать. А куда мне деваться? В России на мне вышка висит.

— Стал работать, не зная на кого?

— А что делать…

— Паяльник?

— Не надо… Ох, нога болит… Резвые вы, сучары… Крутизна хренова…

— На кого?

— Кто-то из очень крутых российских воров.

— Союз четырнадцати?

— Монгольчик и компания? Нет, Этап, похоже, с ними не в завязке, но не менее силен… Да что воры, там интересы государственные. Я это чую.

— А ты чем занимался?

— Принимал товар. Искал покупателей. Искал поставщиков разной химической дряни — я в этом ни шиша не петрю. Контролировал прием-передачу посылок. Убирал конкурирующие бригады. С латиносами и японцами во Франции и Германии мы отношения выяснили. Теперь рынок наш.

— Весь филиал знаешь?

— Если бы… Только тех, с кем приходилось сталкиваться. Каждый знает тех, кто нужен для выполнения обязанностей. Не хватает моих «гладиаторов», как в конторе — шлю заявку, и наезжают богатыри.

— Что за посылки?

— Химия… Человеческие органы.

— Какие?

— Почки… Сердца. Да что угодно. Все, что требовали: заказчики. Часть шла по официальным каналам. Международная ассоциация «Трансплантология».

— Подробнее, — потребовал Артемьев.

Связи с «Трансплантологией» «Легион» отрабатывал в первую очередь. Ничего достойного внимания не нашли.

— Чего подробнее? В этой конторе, что-ли, жулья маловато? По поддельным документам, без указания, что из России. При желании все можно… Но большая часть — теневая медицина. Да и вообще, — каналы не я прорывал. И не я покупателей искал. Большинство из них и в лицо не знаю. Мое дело — поставка, контроль.

— Откуда органы?

— Мало ли… — пожал плечами Автоматчик. Сколько в России лишних людишек развелось…

Глеб кивнул и спокойно согласился:

— Немало.

Он встал и сделал шаг к Автоматчику.

— Не нужно, — взял его за локоть Артемьев. — Эта мразь нам еще пригодится…

— Но все же, парни, вам это просто так не пройдет, — сказал Автоматчик, он начинал наглеть. — Лучше бы нам договориться.

— О твоих похоронах. — кивнул Глеб — Живи пока.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Чумной, поморщившись, проглотил какую-то желудочную таблетку.

— Обострение — пожаловался он.

— Ничего, — отмахнулся Кунцевич, главный пахан «Синдиката». — Все равно жить тебе недолго осталось.

— С чего бы это?»

— Еще пара таких проколов… Без выходного пособия. Прямо в Москву-реку.

— Не понимаю таких подколок, — насупился Чумной, нервно поглаживая подлокотник кресла. Встреча происходила в офисе еще одной подставной фирмы — «Альбатрос».

— А я не шучу. Кто отвечал за операцию в Амстердаме?

— Автоматчик.

— Где он.

— Исчез.

— Исчез, — покачал головой Кунцевич, — Вместе с деньгами. С препаратом. Может, сам все прибрал?

— Мы получйли отчет полиции. Не Автоматчик это затеял. И не покупатели. Получается, что разделались со всей этой оравой двое.

— Двое? И такая тора трупов? — недоверчиво-произнес Кунцевич.

— Разные специалисты бывают.

— Кто? Европейцы? «Патриоты»?

— Возможно.

— Позаботился о локализации провала?

— Чего?

— Следы зачистил от Автоматчика? Связи?

— А как же.

— Хоть это сообразил. Как с Мертвяком?

— Роман Анатольевич, — вздохнул Чумной. — От него надо избавляться. Это все равно что дружить с разъяренной коброй. Он…

— Ну, говори.

— Опять за свое. Секретаршу «Общего дела» нашли растерзанной.

— Ну и что?

— Его работа. Почерк его. Он это!

— Прекрати истерику… Значит, Мертвяк форму не теряет. Поддерживает себя кровушкой.

— Но…

— Ты как барышня, Чумной. Сам-то сколько душ загубил? Несчитанно.

— За такие дела на зоне сразу на перья ставят. Это, же не человек. Это…

— Вампир… Ну и что? Все мы вампиры, Чумной. Все мы питаемся чужой кровью. Даже те, кто боится зарезать курицу, вегетарианцы. Все серьезные дела на земле оплачены кровью. Не так разве?

— Так.

— Вот и не ной. Пускай пока Мертвяк работает. Выполнит задачу — и больше о нем никто не услышит.

Кунцевич ни разу не видел Мертвяка, но знал о нем нечто такое, чего не знал Чумной. Четыре года назад он, еще действующий генерал госбезопасности, по деликатным служебным делам встретился с Бизоном — Мастером «Черных погонщиков».

— Ты чем-то похож на одного путника, которому я дал приют, — сказал Бизон, когда он после обсуждения всех вопросов угощал чаем генерала. Они сидели на циновках в холодном просторном помещении. — Его прозвали Мертвяк.

— He слышал, — покачал головой Кунцевич.

— Он тоже идет по пути силы, перешагивая через чужие жизни.

— Что-то вы обо мне неважно думаете, — усмехнулся Кунцевич.

— Это его «дао». Вы одинаковы. Объедините усилия — достигнете успеха в любом деле. Но потом один из вас умрет. Вместе вы не уживетесь.

Мастер видел что-то, сокрытое от обычных взоров. Посещение обители «Черных погонщиков» оставило какое-то тревожное ощущение, которое не ушло до сих пор. Кунцевич будто пощупал руками зло, прикоснулся к его мистической сути. Или это только казалось? Трудно сказать. Но слова Бизона насчет Мертвяка запали в душу. По оперативным учетам он установил, кто же такой Мертвяк. Правда, во всех материалах чувствовалась какая-то недосказанность. Но Кунцевич действительно ощутил некую схожесть между ним и маньяком, и это сравнение его вовсе не радовало. Но в последнее же время отставной генерал начал гораздо серьезнее относиться к слову «судьба» и решил однажды сыграть в рулетку — заключить союз с Мертвяком, привлечь его для своих дел. Тем более накапливались проблемы, которые надо было решать, и для этого требовался специалист типа Мертвяка…

Чумной нахмурился и произнес:

— Он считает, что у нас кто-то постукивает.

— Дай Мертвяку часть информации, пусть ищет стукача. У него получится.

— Да, еще, — спохватился Чумной. — Вроде нашли выход на партию «синего льда».

— Так! Это уже интереснее. Кто продает?

— Ей-Богу, бакланы натуральные. Дешевка. Не знают, что досталось в руки.

— Не наживка?

— Непохоже.

— Проработать вопрос и доложить.

— А что с прокурором, Роман Анатольевич?

— На допрос с пристрастием. Хоть с этим твои подонки справятся?

— О чем разговор.

— Смотри, Чумной. Ты меня знаешь.

«Знаю я тебя, — подумал Чумной. — Кое в чем даже Мертвяк по сравнению с тобой просто агнец…»

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Генерал Бородин опять спасался коньяком. Менялось давление, да еще магнитные бури — для гипертоников такие дни — мука мученическая. Таблеток же генерал не признавал.

Он задумался, вспоминая о том, как создавался. «Легион». Начали работу в восемьдесят девятом, и идея эта принадлежала ему.

Бородин имел небольшой стаж оперативной работы, зато был аналитиком экстра-класса и собрал вокруг себя людей, которые могли дать тысячу очков вперед любому астрологу. Они видели направления течений и ветров, движущих российский корабль, делали прогнозы, развития событий, которые обладали жутковатой особенностью сбываться. Жутковатой — поскольку прогнозы эти были чересчур мрачными. Тем более что из всех вариантов развития событий Россия упорно выбирала худшие.

Тогда, в восемьдесят девятом, аналитики Бородина расписали довольно точный сценарий развития политической обстановки в стране на ближайшие несколько лет. Все шло к краху Советского Союза и раздроблению его на полтора десятка стран латиноамериканского типа, к развалу экономики и оборонной мощи. В докладе на имя Председателя КГБ содержался и ряд предложений по мерам, которые могут стабилизировать обстановку. Из-за их жесткости приняты они не были, и шанс предотвратить большую беду был упущен. Впрочем, кое-что в доклад не вошло. Например, выводы, что эти самые предложения быть приняты не могут, никто не возьмет на себя смелость сделать шаг и сдержать лавину. Опять понадеются на русское авось, успокаивая себя словами «ученые эти еще и не то напридумывают».

Но все-таки кое-какие вещи удалось протащить. Например, решение о создании на случай неблагоприятного развития событий собственных теневых политических; экономических и боевых структур. Сверхсекретный проект «Олимп». Им занялся Бородин. Подбирал людей. Создавал базы. Внедрял агентов в государственные и коммерческие организации. И остро чувствовал, что не успевает. Что события гораздо быстрее выходят из-под контроля. ГКЧП пришел почти на год раньше, чем предполагалось в докладе. Зато закончили его в полном соответствии с прогнозами. А дальше все пошло точно по прогнозу распад СССР, взрыв межнациональных конфликтов развал Вооруженных Сил и органов государственной безопасности, крах промышленности и науки, распоясавшаяся преступность и утерявшее всякий стыд коррумпированное чиновничество, длинная вереница алчных, убогих и вредных политических болванчиков.

Создать организацию, способную влиять на развитие событий в государстве, Бородин не успел. Эх, если бы еще немного времени, чтобы осуществить в полной мере задуманное… Но времени не было. Однако «Легион» с каждым годом наращивал мощь. Кое-что удавалось сделать. Сорвали передачу российских территорий иностранным государствам, заключение ряда особо кабальных контрактов, принятие убийственных для России законов, нейтрализовали наиболее наглые акции зарубежных спецслужб. «Легион» мог действовать. И действовал. Не отчитываясь ни перед кем. По усмотрению Бородина и высшего консультативного органа, состоявшего из опытнейших аналитиков.

Стоило ли начинать войну с «Синдикатом»? Многие сомневались в этом. Не дело — размениваться на борьбу с организованной преступностью. Но Бородин знал — надо. Они не просто столкнулись с обнаглевшей бандой. Тут крылось нечто другое. Возможно, структура, схожая с «Легионом», но с совершенно иными целями. Не говоря уж об этике. В том, что творил «Синдикат», сошлось самое гнусное и отвратное в современной России. Столкнулись не просто противники, не просто полицейские и воры. Столкнулись два принципа.

— Результаты химического анализа перехваченного нами ти-тропазина, — Артемьев протянул Бородину папку с материалами. Зевс пробежал глазами по листкам.

— Научные заклинания — Бородин отодвинул от себя папку и устроился поудобнее в кресле. — В двух словах изложи основное.

— Сверхсложное синтетическое вещество. Производственный процесс — загадка. Это химия и фармацевтика двадцать первого века… Наши спецы считают, что для создания препарата необходимы вещества, получаемые из человеческих органов.

— Все замкнулось, — кивнул Зевс. — Автоматчик показал, что обеспечивал доставку внутренних органов. И чьи-то жизни нужны для создания ти-тропазина. Наверняка действует одна и та же организация. «Синдикат».

— «Синдикат». — Артемьев отпил глоток сока из высокого бокала. — Еще один любопытный момент. Наши эксперты считают, что для производства ти-тропазина необходим «синий лед».

— Что это такое?

— Одна из последних разработок американцев. Вещество, используемое для создания ряда препаратов, в основном психотропов. Эти исследования контролирует Пентагон.

— Что-то вспоминаю. По данным нашей разведки, в Пентагоне проводилось расследование о хищении партии «синего льда».

— Воруют не только в России. — Артемьев поставил бокал с соком на столик.

— Получается, что «Синдикат» зависит полностью от поставок из Штатов?

— Да.

— Не в этом ли причина задержек с новой партией ти-тропазйна?.

— Не исключено, — согласился Артемьев.

— Автоматчик говорил о двух месяцах. Значит, они за это время надеются получить «лед»?

— Или наладить его производство, — предположил Артемьев.

— Это возможно?

— Эксперты говорят, что возможно.

— Какой сложности оборудование необходимо?

— Достаточно сложное. Как правило, такое бывает на фармкомбинатах.

— Уже нить. Предположим, они надеются развернуть собственное производство. Тогда «Синдикат» должен прибрать какое-нибудь фармпредприятие. Нужно прощупать фармацевтическую промышленность.

— Уже отдал указания.

— Чем закончилось расследование Пентагона об утечке «синего льда»?

— Вроде бы вышли на организатора — майора Джорджа Симпсона. Тот успел вовремя скрыться. Через некоторое время его труп был найден в машине, сброшенной с обрыва в воду.

— Откуда информация?

— Из армейского разведупра. Они вели эту тематику.

— Может быть, Симпсона прикончили еще до того, как он передал очередную партию «синего льда» и «Синдикат» сел на голодный паек?

— Все равно сбрасывать со счетов вариант, что «Синдикат» вновь попытается подразжиться пентагоновским «льдом», не следует.

— Что нам это дает?

— Надо проработать.

Зевс встал и прошелся по-комнате.

— Кстати, как с информацией Автоматчика о европейской сети «Синдиката»? — спросил Артемьев.

— Все контакты Автоматчика свернуты. Два трупа. Еще три человека исчезли.

— Лихо, — с уважением произнес Артемьев. — А что с Кукольником, который приказал Слону подвесить в Бутырке Артиста?

— Все то же — сперва мы не могли его найти: А вчера обнаружили его труп.

— Убит?

— Разрыв сердца… Якобы.

— Отравили беднягу.

— Скорее всего.

— Отрицательный результат — тоже результат, — глубокомысленно произнес Артемьев. — Можно пред-положить, что в «Синдикат» входит кто-то из очень крутых воров в законе. Кто-то из опытных спецов, из спецслужб. И кто-то из знатных политиканов. Уже что-то. Можно наметить список подозреваемых.

— В несколько сот человек, — кивнул Зевс.

В углу комнаты запищал аппарат, похожий на компьютер «ноутбук». Это был блок системы экстренной засекреченной связи. Пользовались ею только в крайнем случае.

— Двадцать пятый, — настучал на клавиатуре свои позывные Зевс.

— Четыре ноль, — возникли позывные Атамана — куратора одиннадцатой, двенадцатой и пятнадцатой пятерок. — Облачность восемь по линии шестнадцать, В пришло сообщение.

— Действия ноль пять.

Набор цифр — рассчитано на то, что, если кто-то и умудрится перехватить и прочесть засовскую радиограмму (что само по себе практически невозможно), все равно ничего не поймет.

— Выходил на связь Атаман, — сказал Зевс: — Боевое столкновение с «Синдикатом».

— Война разгорается, — мрачно улыбнулся Артемьев: — Бой — это определенность. Лучше, чем блуждание в сумерках.

— Да, если бой выигрываешь…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Андрей Васильевич Хрунов, прокурор одного из районов города Москвы, и представить себе не мог, что уже несколько дней используется в качестве наживки. Изменил меру пресечения рецидивисту Слону он по просьбе оперативника из областного управления ФАГБ. Ничего особенного в этом не было. С подобными просьбами к нему порой обращались, когда для оперативных комбинаций необходимо было присутствие какого-то объекта на свободе, Хрунов обычно старался в подобных вопросах идти навстречу, тем более представителям госбезопасности. Смысла ссориться с этим сильно увядшим, но до сих пор еще способным на многое ведомством не было никакого. У прокурорских работников еще свежа была в памяти недавняя история с Генеральным прокурором, который из каких-то своих шкурных соображений сцепился с госбезопасностью и теперь пишет мемуары в предварительном изоляторе, принадлежащем все тому же ФАГБ. Такие времена — чистых людей нет, при желании компрматериалы можно без труда накопать на любого. Поэтому прокурор Хрунов с госбезопасностью дружил.

— Не задерживайся, у нас сегодня в гостях Самойловы, — сказала жена, поправляя Хрунову галстук.

— Я помню. Приду пораньше.

Он поцеловал жену в щеку, взял портфель и вышел из квартиры.

Он ждал лифта, даже и не подозревая, что в подъезде установлены передающие устройства стоимостью примерно в зарплату прокурора за тридцать лет безупречной службы. Не подозревал он и о том, что поблизости находится вооруженная до зубов группа сопровождения. И уж, конечно, совсем не могло уложиться в его голове, в центре каких игр он оказался.

Черная прокурорская «Волга» привычно ждала у подъезда.

— А где Слава? — спросил прокурор, распахивая дверцу.

— Заболел. Сердце прихватило, — сказал незнакомый, средних лет шофер.

— Да? — с сомнением произнес прокурор.

Он и не, подозревал, что двадцатичетырехлетний шофер третьей автобазы Вячеслав Голубев лежит в багажнике «БМВ», а его повезут за Кольцевую дорогу, где ему суждено упокоиться на веки вечные в сосновом лесу.

— Я обычно на разъездной машине. Утром прихожу на базу, а мне — меняй Славку, — начал болтать водитель, трогая «Волгу» с места. — У него, мол, приступ. Такой бугай — и сердце.

— Бывает, — кивнул прокурор.

— На неделю на больничный засел. Наверное, я вас возить буду. Меня должны были на машину Николаева, сажать.

— Краснопресненского прокурора?

— Ага. А вот теперь — вас буду возить.

Шофер, похоже, любил молоть языком. Андрей Васильевич его не слушал. Но эта беззаботная болтовня притупляла чувство тревоги, охватившее Хрунова, увидевшего незнакомого водителя за рулем своей персональной машины Прокурор развернул главную сплетницу столицы — газету «Комсомол Москвы» и углубился в ее изучение. Врала газета безбожно, нагло, но зато забавно…

— Чужой водитель в машине, — прошептал работяга в телогрейке, греющийся на солнышке около магазина.

— Понял, — зашуршал в рации голос Атамана. — Оповещение и готовность — единица.

Сам Атаман, сидевший в джипе «Чероки», положил микрофон рации и кивнул:

— Кажется, начинается:

— Все-таки клюнули, — произнес сидящий за рулем напарник. — Водителя по дороге выкинули?

— Неизвестно. Может, на автобазе сменили.

— Надо было бы машину от гаража контролировать.

— Умный ты. Людей мало… Вперед…

Прокурор оторвался от газеты и спросил:

— Куда мы?

— Парковая перекрыта. Теплоцентраль лопнула. А на Севастопольском пробки. Обогнем… Я город знаю. Десять лет таксистом.

— А, — прокурор вновь погрузился в полосную статью о сексуальной жизни южноамериканских индейцев с обезьянами, иллюстрированную весьма откровенными фотографиями…

— Машина свернула с Севастопольского, — послышалось из рации.

— Они, — воскликнул Атаман. — Восьмой — забираешь вправо.

Перед ним лежал планшет с подробнейшей электронной картой. Атаман распределил экипажи. Он ощущал подъем — как всегда перед боем. Ну, спаси теперь Господь…

— Вот чертова железяка! — воскликнул водитель, прижимая «Волгу» к обочине.

— Что? — Хрунов отложил газету и обеспокоенно заерзал на месте.

— Да что-то с двигателем. Мелочь — починим.

Прокурор затравленно огляделся. Глухой переулок, нежилые — на выселение — дома. Ни одной живой души. По спине прокурора добежали мурашки. Андрей Васильевич понял, что ощущение грядущих неприятностей, овладевшее им утром, не подвело.

— Что происходит?! — воскликнул Хрунов.

Послышался рев моторов. Перед капотом «Волги» тормознули зеленые «Жигули». В зеркало заднего вида Хрунов увидел, как сзади выехала и остановилась — бампер к бамперу — синяя «Тоёта». За ней возник инкассаторский фургон.

— Сиди спокойно, — повернулся к прокурору водитель.

Дверцы прокурорской «Волги» уже распахивали дюжие молодцы. Действовали они четко и неторопливо, уверенные, что не встретят сопротивления.

— А… — только и смог вымолвить потерявший дар речи Хрунов.

Его грубо вытащили из машины, болезненно ткнули в спину чем-то твердым — кажется, стволом компактного пистолета-пулемета.

— Прокурор, — скривившись, презрительно процедил один из молодцов. Он хотел что-то добавить, но не успел.

Движимый инстинктом, прокурор вырвался и упал на землю. Да и похитителям стало не до него.

В переулке затормозил «Форд»-пикап, с другой стороны подъехали джип «Чероки» и «Шевроле». Из «Форда» высыпали вооруженные, в бронежилетах и «сферах», бойцы.

Один из похитителей вскрикнул и завалился, держась за окровавленную руку. Другой пытался укрыться за «Волгой», но тоже упал, сраженный пулей.

Прокурор всхлипнул, отполз, забился под днище «Волги» и вжал голову в плечи, мечтая зарыться в землю, чтобы не слышать грохота выстрелов, щелканья пуль об асфальт и звона стреляных гильз…

— Снайпер бьет, — Атаман нырнул за «Чероки».

— Упустим, — крикнул Опаленный — тот самый старлей-танкист Лунев, выбравшийся из Азербайджана. Это была его первая операция в «Легионе».

Инкассаторский фургон разворачивался, «Тоёта» уткнулась носом в забор — днище ее разворотила граната.

— На, — Опаленный, присев на колено, жахнул по машине из противотанкового гранатомета. — Получи посылку.

Граната разворотила переднюю часть автомобиля.

— Из пятиэтажки работает снайпер, — крикнул Атаман в рацию.

— Уже засекли, — прошуршал голос из динамика. — Снимем… Готов.

Где-то в черном проеме окна вскинулся и тут же исчез с пулей в шее снайпер. Вслед за ним в рай проследовал автоматчик, бивший с другой точки.

Бой продолжался уже несколько минут. На земле лежало уже несколько тел. «Легионеры» выигрывали.

— Они отходят, — сказал Атаман.

— Преследуем? — послышалось из наушников.

— Нет, надо сниматься. Время.

Время действительно выходило. Появился милицейский «Форд», покрутился и отбыл восвояси. Трое патрульных не собирались ввязываться в такую драку. Зато в автобусы уже загружались бойцы специального отряда милиции и ОМОНа, перекрывались дороги.

— Берем прокурора и уходим, — приказал Атаман.

Из-под «Волги» извлекли живого, без единой царапины, до смерти перепуганного Хрунова и затолкали в «Шевроле». «Легионеры» уходили, прихватив одного раненого из числа врагов и забрав троих своих раненых и одного убитого.

Машины разъезжались по установленным маршрутам. Во дворах перекидывали номера. Изрешеченные пулями «Жигули» пришлось бросить на месте схватки. Не страшно. Установить, кому она принадлежит, невозможно. А оставлять «пальчики» и прочие следы даже в собственных машинах в «Легионе» не принято.

— Они нас ждали, — сказал Атаман. — Это была засада. Били с домов.

— Недооценили нас, — усмехнулся напарник за рулем.

— Так же, как и мы их. Правда, арифметика в нашу пользу, — поморщился Атаман, вытаскивая из кармана коммуникатор для связи с центром и настукивая код базы-один. — Пять-один убитыми.

— От этого не легче, — вздохнул напарник. — Мы потеряли нашего парня.

— Это война.

— Я понимаю…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Чумной, тебе не кажется, что вы просто идиоты? — спросил Мертвяк.

— Да ладно тебе волну гнать.

— Я предлагал, чтобы проведение операций передали мне. Все боитесь…

— Кончай шуршать не по делу.

— Пятерых дурачков ваших в распыл, двоих ранили, один — в плену. Отлично.

— Кто же мог подумать, — развел руками Чумной. — А этот, которого в плен взяли, — так он все равно ничего не знает. «Шестерка». Таких за три рубля с десяток.

— На пятки вам наступают, — удовлетворенно сказал Мертвяк. — Мне нужно знать все о ваших подставных фирмах. Кто имел доступ к сведениям о сделке в Европе. И что вынюхали твои нюхачи в Амстердаме.

— Хорошо. Получишь…

Мертвяк уже сутки изучал материалы, не вылезая из офиса фирмы и работая с компьютером. Он поспал всего лишь три часа. Еще два часа на привычные упражнения, каты, медитацию. Сидя в позе лотоса, предельно расслабившись, он монотонно повторял про себя «Ом мади мандмехум» — тибетскую мантру, по легенде, способную пронизывать все шесть сфер бытия и в конце концов освободить человека от цикла рождений и смертей, дать возможность достичь блаженной нирваны. Правда, у «Черных погонщиков» были свои взгляды на эту проблему, на нирвану, на Великую Пустоту и роль человека. Как бы то ни было, мантра позволяла открывать резервы психики, взглянуть на мир чуть по-иному, а кроме того, снимала напряжение эффективней долгого сна.

— Что надыбал? — спросил Чумной, заставший Мертвяка за работой.

— Любуюсь. Как же красиво сделали ваших недоносков в Амстердаме. Виртуозная работа. Как говаривал Сунь-Цзы, лучшая победа — победа, одержанная с минимальными затратами сил, наиболее эффективным способом и в кратчайшее время.

— Сунь-Цзы? Кто такой?

— Китаец.

— Это который? Кого в семьдесят девятом во Владимирском централе короновали?

— Нет, не тот, — усмехнулся Мертвяк.

Чумной относился к тем классическим уркам, для которых образование казалось грехом. В двадцатых годах вор в законе не имел права читать книги и газеты. Так что Чумному не обязательно знать, что Сунь-Цзы — это не кличка коронованного вора, а имя великого китайского полководца пятого века до нашей эры, чьи высказывания и рекомендации по стратегии и тактике до сих пор подходят не только для войн, но и для любых жизненных ситуаций. Его книги были одно время любимым чтением Мертвяка.

— Действовал боец высочайшего класса.

— Спецподразделение?

Покруче. Нечто подобное мне доводилось слышать… Так, легенды… Теперь следующее — в Москве доступ к информации о сделке могло иметь сорок восемь человек.

Мы насчитали двадцать шесть.

— Te, что имели доступ к прямой информации. Но сделать вывод можно по косвенным фактам. А ваш противник этим искусством владеет.

— Что дальше? Всем иголки под ногти? По батареям сапогами? Электроды к яйцам?… Или каждому глазастика приставить?

— Детектор лжи.

— Иногда балуемся. Пользы никакой. Понавыдумывали хренотень всякую…

— Есть аппаратура?

— Есть.

— Завтра все сорок восемь человек мне нужны. В укромном месте. Сначала техника, а иголки под ногти — потом…

Закончив с работой, Мертвяк потянулся. Сутки почти не спал. И спать не хотелось. Хотелось отдыха. Душой: и телом. Настоящего. Полного. Хотелось упоительного расслабления. И способ был лишь один.

— Пройдемся, — произнес он вслух, глядя на часы, которые показывали восемь вечера.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

У Светы Резниковой было отличное настроение. Вечер прошел прекрасно. В голове слегка шумело от шампанского. Вечеринка удалась на славу. Народу набралось человек десять, и Света была в центре внимания. Еще бы — наряд прямо из Франции. Сама покупала там две недели назад. Отец устроил поездку — обмен между студенческими организациями. Ах, Париж!

Света посмотрела на часы. Девять. Наверное, зря отказалась от предложения Ромки подвезти. Но он слегка поддатый, обязательно будет гнать как сумасшедший, потом сцепится с милицией, будет кричать, что его отец — депутат Думы — всем погоны посрывает. Потом их, конечно, отпустят, но вечер будет испорчен. Да еще Ромка полезет со своими шаловливыми руками… Так-то он смазливый, говорливый, но уж очень нахальный. То ли дело Жак в Париже. Мансарда. Разбросанная постель. Романтика…

Ветер приятно овевал разгоряченное лицо. На улице было немноголюдно. Ее обогнала женщина с угрюмым, похожим на свинью бультерьером в наморднике. Бультерьер кинул на Свету недобрый оценивающий взор, от которого ей стало, не по себе.

— У, зверюга, — прошептала Света.

Она взмахнула рукой, но такси промчалось мимо.

— Гордый, — прошептала она и стала ждать следующую машину. Пешком она по городу не ходила. Не могла ездить в метро. Моментально разбаливалась голова от присутствия толпы, тесноты человеческих тел и ощущения десятков метров грунта над головой.

— Ну же, — она снова взмахнула рукой, и, мягко притормозив, около нее остановилась иномарка.

— До Крылатского, — сказала Света, распахивая дверцу.

— Сколько? — спросил водитель.

— Сорок, — вяло произнесла Света, Ей расхотелось садиться в такую дорогую машину. Наслышана всякого. Времена ныне неспокойные.

— Да что вы, голубушка? — возмутился водитель, как истиный извозчик. — Стольник стоит. Но… Восемьдесят?

Торг успокоил Свету. Автоманьяк вряд ли будет торговаться.

— Ладно.

— Садитесь.

Машина тронулась с места.

Света потянулась на заднем сиденье. Зевнула. И неожиданно поймала в зеркале напряженный, угрюмооценивающий, как у того бультерьера, взор водителя..

— Остановитесь, — воскликнула Света. — Я забыла… Мне не надо… Остановите же!

— Здесь нет остановки, — пожал плечами водитель. — Вон знак… Да что вы нервничаете? Вот здесь остановим.

Машина начала тормозить. Водитель предупредительно распахнул заднюю дверцу.

Света почувствовала себя полнейшей дурой. Закатила истерику. Померещилось спьяну незнамо что. Что о ней подумают? Конечно, этого водителя она никогда больше не встретит, но как-то неприятно и неудобно выглядеть такой дурой.

— Извините. Поехали дальше, — сказала она.

— Как скажете.

Шофер нажал на газ. Он ничем не выдал охватившее его ликование. Кажется, вечер обещает быть очень и очень славным. Именно такой вечер и нужен был Мертвяку…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб сейчас чем-то напоминал спортсмена-профессионала, возвращающегося в большой спорт. Снова становятся гибкими мышцы, возвращаются былая реакция и рефлексы, а главное, возвращается привычное ощущение борьбы, напряжение, без которого, как выясняется, мир был не тот — тускл, скучен, непривычен.

Только Глеб вернулся не в спорт. Он вернулся к привычному занятию воина — к войне. И от неверного шага, движения, расчета зависела не судьба олимпийской медали, а жизнь твоя, твоих друзей или просто посторонних людей, которых ты по призванию и предназначению воина обязан защищать.

В состязаниях со смертью Глеб острее ощущал вкус жизни. Он четче воспринимал ее, она засияла множеством оттенков. Снова Глебу суждено было свершать невозможное. Делать то, что не сделает никто другой. И это наполняло его не столько гордостью за себя, сколько чувством нужности, незаменимости, долга.

Глеб и Артемьев сидели на конспиративной квартире — КК-10, и подбивали итоги.

— Обмен ударами состоялся, — сказал Артемьев. — И мы, и они действовали не лучшим образом. Конечно, не считая амстердамской акции. Тут мы показали класс.

— Могли бы сработать и лучше.

— Деремся пока с закрытыми глазами. Очертания противника смутные.

— Настя… Я физически ощущаю, как мы теряем время.

— Ничего не знаем же, — развел руками Артемьев. — Знаем только, что концлагерь где-то в Азербайджане. Никакой уверенности, что Настя именно там. Если… Артемьев замолчал.

— Если она жива, — закончил за него Глеб.

— Самое тяжелое — бороться с тенью. В тени обитают неизвестность и самые сокровенные страхи.

О тенях Глеб знал не понаслышке. Он боролся с тенями и сам был тенью. И в Югославии, и в Чечне, когда со своими парнями летучей мышью возникал из темноты, сея смерть, освобождая пленных и сравнивая с землей базы противника.

— Все-таки, убей, не пойму, как можно дойти до такого — людьми торговать.

— Деньги, Глеб, деньги. Они — хрустящие, зеленые. Банковские счета и золотые кредитные карточки. Это — пропуск в рай. Виллы. Бронированные лимузины. Дети в Гарварде. Новые жены-красавицы. И власть — реальная, а не мнимая, через какие-то там выборы. А где их взять, деньги? Полезные ископаемые расшакаливают потихоньку. Заводы дораспродают. Оборону сдали. Союзников за подачки предали. Госсекреты выложили. Новейшие технологии угробили. Кредиты разворовали. Что остается? Человеческий материал…

Артемьев помолчал, задумавшись. Потом хлопнул ладонью по столу.

— Люди. Вон сколько их — сто шестьдесят миллионов. Как сейчас живет простой человек — сбережения за всю жизнь у него инфляция съела, из квартиры выкинула кавказская мафия, с работы уволили. Что еще с него взять? Что же получается, пои-корми бесполезное существо, пособия по безработице выдавай зазря? Нет, не зазря. Можно с простого человека еще кое-что поиметь. Его самого. На сколько он там в «зелени» тянет? На сотни тысяч долларов, если разумно распорядиться. Пересадка почки донора — на Западе стоит сорок тысяч долларов. Сердца — около ста. Печени — полмиллиона. И еще много всего. Каждый орган обладает рыночной стоимостью. Вытяжки из гипофиза необходимы для многих лекарств. Гормон роста соматропин нужен для культуристских препаратов — хорошо качать мышцу с их помощью. — Артемьев говорил зло, накипело за последнее время.

— Нечисть, — процедил Глеб.

— Да, нечисть… Раньше Юго-Восточная Азия снабжала Запад материалами. Там людей немерено. Вот только не всегда получается достать нужное, да и труднее там стало работать. И еще — для изготовления некоторых препаратов необходимы белые люди определенного возраста. Ти-тропазин… — Артемьев замялся, постукивая пальцами по столу.

— Ну, что замолчал?

— Для его изготовления нужны европейские девушки с определенным гормональным составом и структурой крови…

— Понятно, — кивнул Глеб хмуро.

— Вот она, Россия. Беззаконная, безвластная, пресмыкающаяся перед ворьем и преступниками. Бандит-беспредельщик в ней ныне главный хозяин, он и во власти, и в банке, и в коммерции — и нет на него управы. А бепредельщик за «зелень» хоть маму родную продаст. И никто ему слова поперек не скажет — не те, мол, времена, чтобы бандита сажать, чай не клятое коммунякское прошлое. А весь мир радостно рукоплещет победам демократии на Руси… Если так дальше пойдет — доживем до того, что лицензии на охоту на людей будут иностранным заготовителям выдавать. «Подателю сего документа разрешен отстрел шестидесяти взрослых особей». Каково?

— Что я должен делать дальше? — угрюмо спросил Глеб.

— Что? Пока ждать у моря погоды. Работать по намеченным линиям есть кому и без тебя. Сиди и жди, пока вызовут, — он кивнул на коммуникатор типа пейджера, который Глеб поглаживал пальцами.

— Долго ждать?

— Думаю, совсем недолго. События набирают скорость. В ближайшие дни все решится. Я уверен…

Глеб сейчас ненавидел тягучее время. Торопил его. Хотелось, чтобы все решилось быстрее. Но он привык ждать. Он знал… что тот, кто не умеет ждать, плохой солдат. И надеялся на свою звезду. На удачу… И удача пришла, откуда ее не ждали…

Глеб пил мало, хотя на передовой водка порой лучшее лекарство от уныния, отчаяния и скуки. Единственное, что позволял себе иногда — пару-тройку кружек пива с креветками. Даже Лесовик, чрезвычайно строгий по отношению к спиртному, признавал право на подобную вольность. Когда заводились деньги, Глеб любил посидеть в валютном пивбаре «Рыба-меч» в центре города. Столы с белыми скатертями и отсутствие привычных бомжецких физиономий да неизменных для пивных страдальцев, шатающихся с пустой кружкой и просительно глядящих посетителям в глаза.

— Давненько не был, — сказал бармен, пододвигая Глебу заказ.

— Дела, — неопределенно пожал плечами Глеб.

— Это хорошо, когда дела. А у нас одни делишки, — глубокомысленно отметил бармен.

Глеб прихватил две бутылки «Баварского», тарелку с креветками и присел за столик в углу. Привычка старая — устраиваться в местах, откуда можно обозревать все пространство и откуда, в случае чего, есть пути отхода. Отработанный годами рефлекс — всегда выбирать наиболее выгодную позицию. Все поступки, каждое движение воина должны сообразовываться с тем, чтобы он мог в любой миг вступить в бой, не попасть впросак.

Большинство столиков пустовало. За остальными сидела обычная публика. Бритозатылочные, крепко сбитые молодые люди, одетые в хорошие костюмы или кожанки; чем они занимаются по жизни, можно только гадать, но ими переполнены все клубы, рестораны, валютные бары — какая-то новая раса, уверенная в себе, нахальная, с острыми крепкими клыками, не привыкшая упускать своего. В углу, заставившись кружками и закусками, шумно гуляла компания людей постарше — этакие провинциальные бизнесмены, от сохи, из школ рабочей молодежи и ПТУ, обалдевшие от свалившихся неизвестно откуда денег. Их, красно- и желтопиджачных, увешанных как древние индейцы золотыми украшениями, знает весь мир по крикам в кабаках Марселя, Лондона и Бангкока: «Пьют все, я плачу!» В углу сидел смазливый мальчишка с двумя красивыми девахами. Цедили пиво несколько уже порядком нагрузившихся субъектов. Глеб привычно оценил уровень опасности — почти нулевой.

Глеб отхлебнул пива, немного расслабляясь. Кажется, можно посидеть спокойно.

Но посидеть спокойно не дали.

— Можно? — послышался глухой голос.

— Присаживайся, — недовольно скривился Глеб.

— Привет, Брюс Ли.

— Здорово, Муравьед, — произнес Глеб, чертыхнувшись про себя.

Муравьеда, того самого уголовника, которого он спас от мести конкурентов, Глебу хотелось видеть сейчас меньше всего. Подобных эпизодов в жизни Глеба насчитывалось слишком много, чтобы вспоминать о них лишний раз.

Муравьед хромал, держался за бок, лицо бледное. Но для человека, сбежавшего из реанимации, он смотрелся очень даже неплохо.

— Спасибо говорить за спасение? — Муравьед расставил кружки с пивом. Неловко потянувшись, он скривился от боли и рухнул на стул.

— Не за что, — отмахнулся Глеб.

— Есть за что. Может, для человечества моя жизнь не так уж и важна, но мне она дорога. Так что спасибо.

— Как рана? — для порядка поинтересовался Глеб.

— Ползаю.

— До пивной?

— А ты из общества трезвенников?

— Из общества добрых самаритян.

— Кого?

— Неважно. Чего тебе надо?

— Есть народная мудрость — человек ответствен за того, кого спас.

— Философ ты, Муравьед. Мне что, тебя теперь на содержание брать?

— Не надо. Откуда кликуху мою узнал, Брюс Ли?

— В милиции.

— Севой меня зовут.

— Глеб. — Он пожал тонкую, всю в вытатуированных перстнях кисть. — За что тебя резали, Сева?

— За Казанский вокзал.

— Накатчиков делите?

— Все-то ты знаешь.

— Ничего я не знаю. Кто такие накатчики?

— Приезжает человек. Получает багаж в багажном отделении, например, партию товара. Подходит братва: так и так, мол, платить положено. Или часть товара забирают. Иногда весь. Иногда деньгами… Ты телевизор купил, по перрону несешь, и тут тебя в покое не оставят. Мол, позолоти ручку, а то ненароком по кинескопу задену сапогом. Народ русский отзывчивый. Дают, когда их просят.

— Вот обнаглели, мерзавцы.

— Такая историческая формация на дворе, это я тебе как философ говорю.

— И что, такие большие деньги, что вы друг друга режете?

— Не такие и большие. Дело принципа. Гунявый — из «отмороженных», хозяин Трактора, того, которого ты выключил, — решил под себя постепенно все такие точки подобрать. А моему корешу, с которым мы работаем, такой расклад — это как душу сапогами истоптать.

— Ну и ну, — брезгливо скривился Глеб.

— Очень мне охота с Трактором и с Гунявым посчитаться. Да куда там. У них «шестерок» со стволами — за рубь хоть детский сад вырежут — тьма. Все их центровые по три-четыре хаты снимают, каждый день — новая, чтобы не засекли. Машины как галстуки меняют — все по доверенности, краденые-перекраденые… Кстати, мне передавали — Трактор очень на тебя зол. Обещал поквитаться.

— Пусть найдет сначала.

— Я же нашел. Случайно, но нашел.

— Найдет — пусть молится… Муравьед, я вас, блатных, ненавижу. Вы людям жить спокойно не даете. И сами как волки последние живете. Душите друг друга. В страхе все время за свою шкуру. Эх… — Глеб махнул рукой.

— Хищники мы. А люди твои — овцы… А вот ты, Брюс Ли, как — овца, хищник?

— Человек.

— А если дельце я тебе предложу, человек?

— Мне чужих денег не надо.

— А шкуры тебе собственной тоже не надо?

— Ты это к чему?

— Все к тому же. Я бы к Трактору так легкомысленно не относился. Получишь свинцовую таблетку у подъезда и не успеешь понять, кто тебе ее прописал. Он — тварь злопамятная. Тебя вся братва ищет. И найдет когда-нибудь. Вот если бы он исчез…

— Ты что, мне его застрелить предлагаешь?

— Зачем?.. Слушай сюда. То, что скажу, — за это сразу голову отвинчивают. Трактор не просто горилла с деньгами. У него связей много, в том числе и на таможне. Он договорился с дагестанцами, Магомед там заправила, — что обеспечит ввоз в Россию кой-какого товара.

— И что дальше?

— А дальше в определенное время в определенном месте нужно просто забрать этот товар у черных.

— И что?

— А то, что потом крутой разбор начнется. И, как ни крути, все на Трактора повесят. А парни там со всех сторон серьезные. И Трактору или из Москвы бежать, или в могилу ложиться.

— Ну?

— Что «ну»? Мы остаемся без Трактора и с товаром. А товар на зеленый «лимон» тянет.

Что за товар?

— Из Штатов. Какое-то химическое вещество. Чуть ли не у вояк американских его тамошняя американская братва стырила.

— Ох, Муравьед… А почему бы тебе самому или твоему пахану этим не заняться?

— Потому что сразу понятно станет, откуда ветер дует. Такой кровавый разбор пойдет, каких свет не видывал.

— Откуда ты про все знаешь?

— У Трактора лепший кореш есть. Так ему Трактор еще больше, чем мне, поднасолил. А свинью корешу подложить — святое дело.

— Почему ты думаешь, что я смогу это сделать?

— Потому что сразу твою породу усек. Чтоб такие Брюсы Ли да не при делах… Ха!

— Как этот товар называется, не знаешь?

— Это, как его… Лед… «Синий лед», правильно.

— Как тебя найти, Муравьед?

— А тебя?

— Меня не найдешь.

— Да и меня непросто. Порхаю, как птичка, с места на место.

— Ладно… — Глеб назвал контактный телефон, который ему для подобных случаев дал Артемьев. — Запомнил?

— Еще бы… Ну как, поможешь, Брюс Ли?

— Помогу.

— За тебя. — Муравьед двумя глотками осушил кружку, подержался за больной бок, потом встал и направился к выходу.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Впервые за все время руководства Комитетом по помилованию на ее заседании Семен Борисович Резников сидел не на председательском месте. К подобным вещам он относился очень ревностно. На словах он презирал бюрократическую, государственную и любую другую систему «насилия над личностью», но внутри что-то непроизвольно начинало петь тонкой радостной струной, когда он подписывал документы или солидно возвышался в начальственном кресле. Ему нравилось быть руководителем, нравилось вершить людскими судьбами.

И когда в его кресло усаживался кто-то другой, это вызывало у него болезненное чувство. Противоестественный страх, что ему уже в это кресло сесть не дадут.

Сегодня Резников забился в самый угол. И его не волновало, что на председательское кресло взгромоздился ветеран ГУЛАГа, старый писатель-маразматик, который сегодня вел заседание в качестве старейшины. Происходящее Резников воспринимал как бы со стороны.

— Копадэе Георгий, семидесятого года рождения, — докладывал об очередном кандидате на помилование член комитета, скульптор. — Восемь изнасилований, три убийства. Учитывая молодость, хорошие характеристики с места жительства в Республике Грузия, плохое здоровье, а также чистосердечное раскаяние, рекомендую заменить пожизненное заключение пятнадцатью годами лишения свободы.

— Надо поддержать, — затряс склеротическими щеками писатель-гулаговец. — Если здоровье слабое, там долго не проживет. Вот, я помню, в тридцать девятом….

Заседание затягивалось. На рассмотрении несколько сот прошений. Й при этом выслушивать воспоминания писателя-зека о былых временах… Народ начинал ворчать. Писателя еле-еле утихомирили.

— Особо опасный рецидивист. Восемь судимостей. Последняя — за умышленное убийство. Отбыл половину срока.

— Нельзя же человека всю жизнь в тюрьме держать — подал кто-то голос.

— Помню, у нас в сорок четвертом под Магаданом… — опять принялся за старое гулаговец.

— Голосовать надо! — публика была готова взорваться.

Резников механически поднимал руку. И очередной убийца, вор или насильник благодаря этому заученному движению выходил на свободу. Очередной преступник еще раз убеждался — закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Нужно только иметь подходы к тем, кто им вертит.

— Ольга Борисовна Пасюк, осуждена за умышленное убийство трех человек. Использовала клофелин для приведения собутыльников в бессознательное состояние. Трое умерли. Имеет несовершеннолетнего ребенка. В колонии уже четыре года.

— А вот я помню, в сороковом вели два этапа, — Начал писатель. — Мужской и женский… Так оба ринулись навстречу и на снегу друг друга начали иметь. И ничего конвойники сделать не могли. А потом…

— Будем голосовать или нет?

— А, конечно…

— Против — один. Девять — за.

Члены банды несовершеннолетних, терроризировавшей шахтерский пригород, — на свободу… Изготовители спирта — отравители — на свободу… Депутат бывшего Верховного Совета Союза от демократической фракции — растление малолетних — на свободу… Взятка — сорок пять тысяч долларов на свободу…

Резников механически продолжал поднимать руку. Он пребывал в каком-то полузабытьи.

— Нападения на водителей. Всего одно убийство. Голосование.

Резников вновь поднял руку, и соседка — поэтесса в возрасте, прославившаяся в свое время стихами о пионерах и октябрятах, удивленно тронула его за плечо.

— Степан Борисовичу вы что, против помилования?

— А? Что? Я не знаю…

Он растерянно потряс головой.

Резников чувствовал себя в каком-то неопределенно-зависшем состоянии. Ему хотелось застыть между прошлым и будущим. И чтобы будущее не наступало. Он боялся этого будущего. Когда он представлял, что приходит домой, а жена ему говорит, что нет никаких вестей, то хоть вой — жалобно и безутешно. А что, если известия будут? Что, если они ужасные?.. Нет, этого просто не может быть! Так не бывает! Точнее, бывает, но с кем-то другим. С кем-то в другом мире. В его мире это просто не может случиться. В его мире все гладко, все пронизано мелкими страстями, мелкими победами и мелкими неприятностями… Просто не может быть.

— Мошенничество. Фирма «Гарант», махинации с ваучерами. Двести миллионов ущерба.

— Нельзя рубить сук под частным предпринимательством и инициативой… Единогласно.

Света обычно приходила ночевать домой. А когда не приходила, то обязательно звонила. Она знала, что у матери ишемическая болезнь, и всегда сообщала, где задерживается. А тут — ни звонка, ни весточки. Обещала прийти в восемь и не пришла. В одиннадцать Резников поднял всех на ноги, сидел на телефоне, обзванивая знакомых в правительстве и чиновников из милиции. Милиция делала все возможное. Во всяком случае, его так заверили. Но никакого результата. Света пропала. А Резников сидел сжав кулаки, и в груди его ухало расшалившееся сердце.

— Все за? Единогласно, — подвел итог писатель-гулаговец. — Спасибо, коллеги, за такое единодушие. Вот помню…

Он начал какую-то очередную историю, но члены комитета уже задвигали стульями, зашуршали бумагами. Заседание сегодня и так затянулось. Каждый спешил по своим делам — кто на фуршет, кто домой, кто в театр.

— Семен Борисович, на вас лица нет, — положил скульптор руку на плечо Резникову. — Вам помочь? До дома довезти?

— Спасибо, не надо, — покачал головой Резников и поднялся со стула. Пол качнулся под его ногами, и будто чья-то рука стала копаться в грудной клетке. — Я сам. Сам…

Кивая кому-то, что-то невпопад отвечая, он пошел по прохладному коридору, спустился по покрытой красным ковром лестнице.

— До свидания, — кивнул он охраннику и направился к стоянке автомашин.

Охранник козырнул и тут же уставился в пропуск следующего человека.

Далеко ехать за вестями Резникову не пришлось. Вести пришли к нему сами…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Артемьева подняли с постели ночью. Пропала дочь предкомитета Резникова, и к этому делу подключили сотрудников УББ. Очередная московская трагедия. Очередная жертва преступного беспредела, захлестнувшего страну.

Свету нашли днем, в лесополосе за Окружной дорогой. Убийца не счел нужным даже попытаться замести следы, спрятать труп. Оставил его на самом видном месте, будто бросая вызов и государству, и всем людям — вот он я, вот мой след.

Казалось, Артемьев должен был привыкнуть за долгие годы ко всему. Он старался относиться к тому, что видел, философски — мол, разные бывают времена, бывали и хуже, нечего распускать нюни, надо работать. Но что-то с этим аутотренингом не получилось. Не мог привыкнуть. И когда увидел труп девушки, то голову его привычно будто сдавило обручем, внутри все подвело. Непоправимость случившегося, непотребство самого действа — убийства молодой девчушки, у которой все еще было впереди, и жизнь которой перечеркнул какой-то мерзавец, — как можно свыкнуться с этим? Артемьев сжал кулаки и еще раз подумал о том, что сомнения в правильности избранного им пути, иногда посещавшие его, просто смешны. Он прав. Ядовитых скорпионов нужно давить. И он будет их давить, пока есть силы и пока еще бьется в его жилах горячая кровь потомственных казаков Артемьевых.

Артемьеву поручили сообщить Резникову о том, что его дочь нашли. Одна из самых тяжелых обязанностей милицейской работы. Артемьев не перекладывал подобные обязанности на своих подчиненных — не привык малодушно прятаться за чужие спины. Узнав по телефону у секретарши, когда закончится заседание комитета, он подъехал к указанному времени на Старую площадь. Пришлось прождать в машине еще почти час, пока из бывшего здания ЦК не вышел невысокий, в потертом свитере — не по теплой погоде, — в больших очках седой человек, похожий на просидевшего всю жизнь на одном и том же рабочем месте младшего научного сотрудника из «почтового ящика».

— Семен Борисович? — спросил Артемьев, подходя к «научному сотруднику».

— Да, — растерянно произнес он. — Чем обязан?

— Подполковник милиции Артемьев.

Резников с мольбой в глазах посмотрел на Артемьева. Он будто бы просил — пожалуйста, не говори мне ничего плохого. Не приноси никаких вестей. Исчезни.

— Насчет Светы? — с трудом выдавил он.

— Боюсь, ничем не смогу вас утешить.

— Она… Нашли?

— Да.

— Жива?

Нет.

Резников качнулся. Артемьеву показалось, что писатель сейчас рухнет на землю, и он поддержал его за локоть. Но Резников резко отвел руку и посмотрел на него почти с ненавистью. Артемьев привык к подобным взглядам. Гонцов с плохими вестями ненавидят. Раньше, бывало, их казнили.

— Это ошибка, — прошептал Резников.

— Увы, никакой ошибки, — покачал головой Артемьев.

— Нет. Так не бывает. За что?

— Я вас довезу до дома.

— Да. Если не трудно.

Резников замер на заднем сиденье, уставившись куда-то в одну точку. Артемьев тронул «Волгу» с места.

Некоторое время ехали молча. Потом Резников спросил:

— Жена знает?

— Нет.

— Она умрет, — произнес Резников и замер, будто боясь неверным словом вызвать обвал.

Артемьев смотрел на сидящего на заднем сиденье человека. И вспоминал то, что ему пришлось повидать днем.

— Их найдут? — наконец спросил Резников.

— Убийц?

— Да.

— Убийца скорее всего был один.

— Кому это понадобилось? Кому?

— Похоже, мы знаем, кто это. У него уникальный, свой почерк. Он его не скрывает. Не таится. Артист в своем деле. И любит заявить о себе.

— Кто он?

— Рауль Фахитович Брызов. Особо опасный рецидивист.

— Брызов?!

— Кличка — Мертвяк. Должны помнить… — с трудом сдерживаясь, произнес Артемьев:

Резников вновь замер на сиденье..

А Артемьев переключил скорость, вжал педаль газа, и машина резко рванула вперед, будто подстегнутая злостью ее водителя. Артемьеву хотелось многое сказать. «Это ты, стервец, убил свою дочь» — так бы и швырнуть в лицо. Ведь именно Резников и его приятели выпустили из бутылки этого кровавого джинна — Мертвяка. Они не дали его в руки палачу. Равно как выпустили и многих других, подобных мертвяку. «У тебя самого руки в крови», — мог бы еще добавить Артемьев. Но он ничего не сказал. На заднем сиденье машины сейчас сидел не председатель Комитета по помилованиям, а всего-навсего раздавленный, несчастный человек, переживающий то, что не пожелаешь никакому врагу.

— Мертвяк, — еле слышно, прошептал Резников и дернул галстук на шее.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Мертвяк разложил на столе исчерченные разноцветными самописцами бумажные лёнты.

— Прекрасно, — качал он головой, делая отметки красным фломастером.

Чумной, скривившись, наблюдал за ним, расположившись на стуле и смоля одну «беломорину» за другой.

— Отлично, — кивнул в очередной раз Мертвяк и поставил на диаграмме жирный крест.

Мертвяк наслаждался этим занятием. Он вспоминал те времена, когда еще не был Мертвяком, а был физиологом, кандидатом наук Раулем Брызовым. Он закончил Ленинградский университет, пришел в лабораторию академического института. Он был молод, талантлив. Не имел ни друзей, ни особо близких знакомых. Ему никто не был нужен. Люди сторонились его, ощущая едва скрываемое, порой вырывающееся наружу злое неистовство. Девушкам обычно хватало одного свидания с ним, когда в самый сладостный момент они вдруг ощущали стискивавшие их горло железные пальцы партнера. Им казалось, что эти пальцы уже не разожмутся. Однажды они действительно не разжались, и жизнь Мертвяка круто изменилась. Но это было потом. А тогда…

Тогда он занимался тем, что привлекало его в работе физиолога — взвешивал на весах эмоции человека, пытался пощупать их.

Тогда лай-детекторы считались одним из происков империализма, поэтому тематика была сформулирована хитро, чтобы не придрались бдительные идеологи — «некоторые аспекты исследования стресса». Подобные разработки проводились и в других, впрочем немногочисленных, лабораториях, и в НИИ МВД.

Мертвяка больше всего интересовали волны страха и боли. Он с детства знал, что тот, кто владеет страхом другого человека, владеет и его душой. Уже позже, раздумывая о своей судьбе, познав восточную мудрость, он посчитал, что именно тогда начал реализовываться его «дао» — естественный путь. Почему-то считается, что цель «дао» — слияние с Великой Пустотой, с божественным началом, растворение в нем. «Черные погонщики» воспринимают это как пустые умствования. Истинный «дао» — путь силы, а путь этот — в овладении страхом.

Как и встарь, Мертвяк мерил чувства людей. Но теперь, пройдя длинный путь, он знал о них куда больше, чем пятнадцать лет назад, когда защищал диссертацию на эту тему.

— Хоть убей, не пойму, как это железо читает мысли, — развел руками Чумной.

— Железо? Мысли? — презрительно, будто неразумное животное разглядывая Чумного, произнес Мертвяк. — Мысли это железо не считывает. Оно питается эмоциями. В этих чернильных линиях — биение человеческих сердец, мечущийся по венам адреналин, пробегающий мурашками по спине страх, самые тонкие чувства. Вот они, Чумной. Их можно пощупать. Взвесить.

— И что ты там взвесил? Чей страх?

— Страх… — усмехнулся Мертвяк. — Амброзия для тех, кто умеет ценить чужой страх.

Чумной передернул плечами. Ему было жутковато рядом со свойм старым корешем. «Полный псих», — в очередной раз подумал вор.

— Как только ты разбираешься в этих бумагах?

— Очень просто. Когда задаешь человеку вопрос, который его касается, — сердечко-то у него екнет. И руки вспотеют. И температура повысится… Спросишь тебя, Чумной, не ты ли в семидесятом году уложил Степу Корыто, мускул у тебя не дрогнет. А машина покажет, как сердечко у тебя сжалось. И возьмет тебя, Чумной, опер за шкирку и посадит в изолятор, а?

— Типун тебе на язык.

Чумной уже с гораздо большим интересом посмотрел на ворох бумаг.

— И как определить? — спросил он.

— Вот тут размечены считываемые психофизиологические показатели. Частота пульса, дыхания, кровенаполнение сосудов… Видишь, прямая линия течет, как железная дорога на Питер, лишь редкие всплески. Значит, не волнуют наши вопросы человека ни в коей мере. Плевать, значит, ему на них.

— А где не плевать?

— Вот. Видишь пик. Значит, дрогнуло после вопроса сердце, как-то нехорошо стало, живот подвело. Коленки задрожали. Вот она, мера человеческого страха.

— Ага, — кивнул Чумной и начал просматривать рулоны. — Во, смотри какой пик, прямо Казбек, — он показал на диаграмму. — Номер восемнадцать. Значит, эту суку и мочить будем.

— Да мочи уж всех. Чего там.

— Ты же сам говорил — покажет железяка. Вот и показала все.

— Что показала? Что вопрос напугал? А если тебя, Чумной, спросить, не работал ли ты петухом на зоне?

— Чего?!

— Видишь, как взвился. Вот так и нормального человека спросить, не замочил ли он какого-нибудь Сидорова, у него, даже если он этого Сидорова и в глаза не видел, сердце сожмется. И чем малахольнее клиент, тем пик выше будет.

— Тогда на хрена эта железяка?

— Представь, если спросишь, не кто Сидорова замочил, а по-другому. Например, чем его замочили, и перечислишь — топором али со шпалера. Если человек знает, что топором, то при этом вопросе у него сердце екнет.

Ну и чего?

— А теперь представь, что насчет топора никто, кроме убийцы, не знает.

— Ясно, — кивнул Чумной. — Значит, на топор никто, кроме убийцы, не замандражирует?

— С трудом, но подшипники у тебя еще в голове вертятся.

— И что по твоим бумажкам выходит?

Вот он, пик на хитром вопросе, об этом только стукач мог знать. Вот оно, сучье племя. — Мертвяк распростер медвежью лапу над рулоном и засмеялся.

Номер двадцать девятый. Значит, Очкарик тот, — прошипел Чумной.

— Он. Эксперт по безопасности фирмы «Лира». Галызин.

— Помучается он у меня перед смертью.

— Я бы его не трогал, — сказал Мертвяк.

— А чего ему, зад лизать?

— А что он тебе скажет? Контакт назовет? Даже если мы контактера возьмем, тоже скорее всего «шестерка» будет. «Война — есть путь обмана», — говаривал Сунь-Цзы.

— Это косоглазый тот?

— Тот самый… Выявленный стукач — это возможность дезинформации. Верно?

— Ох, мудрецы вы с…

— С кем, Чумной?

— Тебе лучше не знать.

— Я знаю слишком мало, чтобы спасать вашу шкуру. Где доверие?…

— Стремно тебе доверять, Мертвяк.

— Стремно так стремно, — дружелюбно отозвался Мертвяк.

— Пойду звякну, — Чумной поднялся. — А ты меня подожди..

Чумной вышел. И тут же на пороге возник приземистый, чуть сгорбленный, с мощной мускулатурой, которую не мог, скрыть стильный костюм, с плавными движениями сцортсмена-профессионала скорее всего в каком-то виде борьбы мужчина. Его звали, Львом, Мертвяк же, про себя прозвал его Кубиком. Лев был главой телохранителей Чумного. Но Мертвяку с самого начала казалось, что роль его несколько иная. Скорее надзиратель. Кем поставленный? Хозяином Чумного? Кто этот хозяин? И откуда он узнал о «Черных погонщиках»? Мертвяк не привык, что его водят за нос.

— Чего, Лева, в дверях стоять? Присаживайся.

Кубик тряхнул головой, кинул быстрый презрительный взгляд на Мертвяка.

— Брезгуешь моей компанией. Зря. Я парень веселый. Первый весельчак на деревне был, — начал балагуррить Мертвяк. — Не веришь?

Кубик не ответил.

— Не куксись. Лучше расскажи, как тебе с Чумным? Не обижает? Жадный же, сволочь. Это у него с зоны. За пайку удавит.

— Закрой вентиль, — процедил Кубик. Он был уверен в себе, как и положено людям влиятельным и сильным.

— Уже закрыл… Зря ты, служивый. Я к тебе с добрым сердцем. А ты… Ничего, может, еще встретимся за чашкой кофе, побалакаем, — хмыкнул Мертвяк.

Тут появился Чумной.

— Стукача не трогаем, — сообщил он. — Используем, как ты сказал.

— Другой разговор, — кивнул Мертвяк. — А то тебе, все бы кровушку лить.

Чумной мрачно посмотрел на него и лишь покачал головой. Кивнул Кубику, и оба спешно удалились..

— До скорого, — прошептал им вслед Мертвяк..

Настроение у него было хорошее. Последнее развлечение, с той самой девчонкой, удалось на славу. Обычно заряда бодрости от подобных удовольствий хватало месяца на два-три, а то и на четыре. Но в последнее время Мертвяку «подзарядка» требовалась все чаще и доставляла все большее удовольствие.

Он сунул все бумаги в мусороперерабатывающую машину. Они больше не нужны. Стукача он вычислил. Без всякого труда. Но сегодня предстояло еще одно небольшое дельце.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Смеркалось, когда Мертвяк занял позицию в снятой им три дня назад квартире. Ему повезло. Ее хозяева — красномордые опустившиеся алкаши — соблазнились предложенными деньгами за месяц вперед. Он надеялся, что месяца ждать не придется. Все решится раньше.

— И сегодня не придешь? — прошептал он, усаживаясь в кресло и включая миниатюрный монитор. Маленькая, едва заметная видеокамера передавала изображение того, что происходит на лестничной клетке.

Через час он увидел фигуру мужчины.

— Пожаловали, — удовлетворенно прошептал Мертвяк.

Мужчина прошел в квартиру. Мертвяк надел наушники. Позавчера, высверлив тонким, как в зубоврачебном кабинете, сверлом стенку, он установил доставшуюся по случаю прослушивающую аппаратуру. Вряд ли сосед станет начинять системой электронного контроля и противодействия, которая стоит громадные деньги, съемную хату — временное пристанище и «сексодром».

Шлепанье шагов. Журчание воды. Невнятные слова. Почему люди так любят петь под душем?.. Все было слышно отлично.

Мертвяк раздумывал, как быть. Лезть сломя голову? Нет, так профессионалы не поступают. Профессионалы ждут момента. А момент придет.

Ждать пришлось час. Новое действующее лицо. На лестничной площадке появилась женская фигура в легком платьице. Монитор давал не слишком четкое изображение, но можно различить, что создание юное и весьма привлекательное. Девушка нажала на кнопку звонка. В наушниках послышался шум. Шарканье резиновых купальных тапочек? Точно. Мертвяк представил, — как сосед в тапочках и халате, почесывая выпяченную волосатую грудь, направляется к дверям.

— Ну же, — прошептал Мертвяк.

Щелканье замков. Скрип щеколды.

— Пора! — Мертвяк рванулся к двери.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Как вам вино? — спросил Менгель, отставляя тонкий хрустальный бокал.

— Чувствуется небольшая горечь, — ответил Кутепов.

Столовая — это святая святых. Менгелю нужно было от жизни не много, но трапеза для него являлась священнодействием в основном из-за дегустации вин. Вина доставляли по его заказам со всего мира, и на них уходили бешеные деньги. Столовая была самым уютным местом на «Даче». Стол, покрытый белоснежной скатертью, прекрасный фарфор и хрусталь, серебряные приборы — все как в приличных домах.

— Горечь? — Менгель легонько ударил серебряной ложкой по пустому бокалу, и послышался нежный хрустальный звон. — Это вино называется «Лакрима Кристи», что переводится как «слезы Христа». В вине ощущается горечь слез Спасителя. Так что ничего удивительного.

— Вкус несколько специфический.

— Его делают из винограда, произрастающего на склонах Везувия. Так что эта горечь, возможно, еще и горечь страданий тысяч людей, погребенных под лавой этого вулкана.

— Интересная мысль.

— Что ж, пора возвращаться к делам, коллега. Как с вашими перерасчетами?

— Мне, кажется, удается повысить устойчивость на пятнадцать процентов.

— Ну-ка.

Они перешли в лабораторию и углубились в работу.

— Получается автокаталитическая реакция, — говорил Менгель, покрывая листок схемами.

— А если сместить условия — изменение режима на ноль пять процента, — получается… — Ручка Кутепова забегала еще быстрее, чем у его шефа.

— Но тогда функция меняется…

— Если только сохраняются исходные условия.

— Исходные?

— Да. Но возможен такой вариант. Вот. — Кутепов ткнул кнопку на клавиатуре компьютера, и на дисплее возникла пространственная схема.

— Вы молодец, Парфентий Васильевич. Устойчивость процесса повышается действительно на пятнадцать процентов. Так что, возможно, скоро главная наша головная боль — трудная повторяемость реакции — уйдет в прошлое.

Два увлеченных человека. В этот момент трудно было представить, какие на самом деле отношения между ними. Тюремщик и пленник. Но в этот момент сие не так важно. Это были два ученых, отодвинувших еще на немножко границу наших знаний о природе.

— Я был прав, что спас вас тогда, в девяносто первом.

Улыбка сползла с лица Кутепова. Его будто окатили ушатом холодной воды. Он вспомнил, кто он и что здесь делает. Вспомнил, что жив милостью этого похожего на ящерицу жуткого человека, который, несмотря ни на что, вызывал у него восхищение.

— Наметили проверочную серию? — спросил Менгель.

— Да.

— Надо приступать. Не век же третьей линии простаивать.

— Не век, — кивнул Кутепов, с содроганием вспоминая, что значит проверочная серия.

— Ладно, вернемся к делам насущным. — Он нажал кнопку на селекторе. — Егор Вадимович, зайдите.

Через минуту в кабинете появилась слоноподобная фигура Кувалды.

— У вас нездоровый цвет лица, — сказал Менгель.

— Да печень замучила. Кувалда, поморщившись, помассировал бок.

— Здоровье надо было беречь. Исправлять труднее, чем хранить.

— Молодость. Употреблял одно время… Только ваши лекарства и помогают.

— Пустим третью линию — подлечим, — пообещал Менгель. — Что там за нарушение режима было?

— У охранника не выдержали нервы.

— У кого?

— У охранника… В восьмом секторе. Пытался бежать. Ранил заместителя начальника караула. С «большой земли» приехали. Расследуют. — Кувалда пожал плечами. — А чего тут расследовать?

— Нас режим не касается. Но такие инциденты могут сказаться на ритме деятельности лаборатории — строго произнес Менгель.

— Все улажено. Парня в расход уже вывели. Как по контракту положено.

«Контракт» — от этого слова Кутепова передернуло. Это в нормальном мире «контракт» обозначает договоренность между работником и работодателем. Здесь же оно — выбранная судьба. Перешагнувший порог объекта «Дача» попадает в ловушку, из которой не выбраться.

Не многие имеют пропуск в два конца.

— Как в «запаснике»? — спросил Менгель.

— Да ничего. Только маловато материала осталось. Всего десять единиц. Совсем пополнять перестали.

— Не вашего ума дело. Материала ровно столько, сколько необходимо.

— Раньше как-то веселее было. Заказы приходили. Работа была, — вздохнул Кувадда. — А так… Как на острове. Недаром охранники бесятся.

Никак устал, Егор Вадимович? — прищурился Менгель..

— Нет, конечно. Но…

— Вот вам заказ. Срочный. — Менгель протянул компьютерную распечатку.

Кувадда пробежал по ней глазами.

— Так… Консервация… Сердце… Почки… Вытяжки… Кому поручить?

— Самарикяну. А то совсем хирург от безделья квалификацию потеряет.

— Кого на обработку? — спросил Кувалда.

Менгель щелкнул кнопкой на пульте, на экране возник пятый уровень.

— Двести пятнадцатую. Ее. — Менгель ткнул авторучкой в Настю.

— Ах, голубушка, наконец-то, — потер Кувалда вспотевшие ладони.

— Что вы так побледнели, коллега? — Менгель насмешливо посмотрел на Кутепова.

Кутепов не ответил.

— За столько лет уже пора привыкнуть к тому, где вы находитесь и чем мы занимаемся.

— Не могу привыкнуть.

— В этом ваша слабость, коллега. А за слабости приходится платить. Дорого платить… Готовьте материал, Егор Вадимович.

— Бу сде, — с готовностью кивнул Кувадда…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Але, я говорю, — послышалось в трубке.

— Муравьед, — отозвался Глеб, сжимая радиотелефон. — Ну как?

— Все в поряде. Сделка состоится.

— Встретимся обговорим?

— Нет, встречаться не будем. Я тебе дам сейчас все инструкции и на время умотаю из Москвы.

— Так нельзя.

— Иначе не выйдет… В общем…

Муравьед сбивчиво изложил суть проблемы.

— Все.

— Подожди, Муравьед…

— А чего ждать?

— Информации недостаточно.

— Хватит.

Глеб понимал, что хватит, но старался подольше потянуть разговор. Обменялся еще несколькими ничего не значащими фразами. Наконец Муравьед окончательно сказал «все» и повесил трубку.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

У Муравьеда дрожали руки. Сейчас ему казалось, что все-таки идея была не такая уж и удачная. Многовато непонятного в Глебе. Из какой этот Брюс Ли шатии-братии, Муравьед определил сразу. Из тех, для кого обтяпать такое дельце — раз плюнуть. Из вояк-наемников. Они сколачиваются в стаи, возвращаясь с многочисленных войн. Для них не существует правил. Самых крутых авторитетов они ни в грош не ставят. С ними мало кто связывается — себе дороже… Ну а если все же ошибся в нем? Не должен. Муравьед в людях разбирается.

— Заснул там? — постучала пожилая женщина в стекло телефонной будки.

— В морг опаздываешь, кочерга гнутая? — Муравьед вышел из будки.

Он успел сделать всего несколько шагов. С двух сторон от него возникли аккуратные молодые ребята. Муравьед примерно представлял, в каких питомниках водятся такие барбосы.

— Э, братцы, вам чего?

— Пошли. И тихо…

Муравьед уже понял, что шуметь не стоит. Действовали профессионально. Две машины — «Волга» и «СААБ» — дороговатая тачка для ментов. Но не братва. Менты, точно — решил он и с вызовом осведомился:

— За что замели?

— За дело, — последовал ответ…

Муравьеда засекли по звонку. Зевс решил дать «добро» на проведение операции по информации Глеба. Значит Муравьеда нельзя оставлять на воле.

Через час Муравьед, доставленный на одну из баз, выдал координаты своего приятеля по кличке Гусенок, давшего наводку на Трактора. К вечеру Гусенок был доставлен на ту же базу и устроился в соседнем с Муравьедом помещении.

Подготовка операции шла вовсю. Зевс и Одиссей склонялись к тому, что главным действующим лицом в ней должен стать Глеб…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Женщина на видеоэкране поправила прическу, еще раз потянулась к кнопке звонка, улыбнулась, готовая встретиться лицом к лицу с хозяином квартиры. Дверь начала приоткрываться.

Мертвяк рванулся вперед. Каждое движение, каждый вздох — ровно такие, как нужно. Он имел на все про все считанные секунды. И он знал им цену. Умел их использовать. Время всегда играло на него.

Женщина попыталась отпрянуть, заметив какое-то движение справа от себя. Но не успела даже вскрикнуть. Удар указательном и средним пальцем китайцы называют красиво «два дракона, борющиеся за жемчужину». Нанесенный в точку на шее за затылком удар выключил сознание женщины.

Хозяин квартиры только что видел через «глазок» даму своего сердца. Он нацепил на свое широкое, не лишенное даже некоторой привлекательности лицо дежурную улыбку профессионального ловеласа и приготовился изречь заготовленную заранее фразу. Но в проеме двери увидел вовсе не женщину, а того, кого ожидал увидеть здесь не больше, чем рогатого черта или пришельца с альфы Кассиопеи. Такого просто не могло быть.

Хозяин квартиры привык действовать — притом тоже быстро и точно. Он толкнул дверь, пытаясь захлопнуть ее. Тщетно. Дверь распахнулась от мощного удара ногой. Хозяин попытался блокировать удар. Тоже тщетно. Пальцы Мертвяка впились в солнечное сплетение, выбивая дыхание и причиняя страшную боль. Потом «рука-меч (удар ребром ладони) по шее. Выключен.

— Так-то лучше. — Мертвяк втащил в квартиру женщину и кинул ее на широкую двухспальную кровать в дальней комнате. Поднял безжизненное тело мужчины и положил его на диван в столовой. Потом направился к себе и вернулся с черным «дипломатом». Аккуратно запер дверь на все замки. Вытащил из «дипломата» инъектор, зарядил его и вкатил женщине дозу. Теперь о ней можно не беспокоиться часов пять. Этого времени более Чем достаточно для задуманного.

Затем Мертвяк занялся мужчиной. Перво-наперво опутал его клейкими лентами, которые предпочитал наручникам, усадил в кресло и начал колдовать над акупунктурными точками на лице, шее и руках.

На Востоке настоящим воином считается не тот, кто ударом кулака ломает доски и грудные клетки, а тот; кто плюс к этому знает энергетические точки «чжэнь» и меридианы, умеет воздействовать на них как для нанесения повреждений, так и для лечения. А Мертвяк по всем канонам бойцом был отличным. Одним из лучших, как считал Бизон — Мастер «Черных погонщиков».

— Просыпайся, соня, — произнес он и легонько ударил свою жертву ладонью по затылку.

— М-м, — замычал мужчина и потряс головой.

— Я ведь тебе намекал на вечер в моей компании? — улыбнулся Мертвяк, рассматривая Кубика — главного телохранителя Чумного.

— Ну, Мертвяк, заплатишь, — произнес тот, откашлявшись.

— Я бы на твоем месте не дерзил.

— Как ты меня нашел?

— Э, если надо, я хоть черта из преисподней достану.

Миром правят случайности, которые есть не что иное, как выражение высших закономерностей. Несколько дней назад Мертвяк занялся элитарными московскими проститутками, ища достойный объект. Одна из шлюх прощебетала с ним весь вечер, не зная, что жить ей оставалось совсем недолго. Ее труп нашли бы где-нибудь в Москве-реке, но, на свое счастье, она обмолвилась, что пару недель назад обслуживала «этого чертового слона вот с таким аппаратом». По описаниям получалось, что этот «слон» был не кто иной, как Кубик, телохранитель Чумного. Этими словами проститутка спасла свою жизнь, потому, что нарастающее напряжение непроизвольно схлынуло и мысли Мертвяка устремились в иное русло. Он узнал у жрицы любви адрес, вручил ей пятьсот долларов и вытурил из комнаты, специально облюбованной для кровавой оргии. «Импотент чертов» — с некоторым сожалением произнесла проститутка, которую заинтересовал и взволновал этот клиент: Уходила она от него с некоторым сожалением, не подозревая, что сегодня родилась второй раз и чудом получила возможность влачить и дальше свое тупое, никому не нужное существование.

— Чего тебе от меня надо? — спросил Кубик.

— Да уж не деньги. И не бриллианты из ушей твоей возлюбленной. Всего лишь информация.

— Убей, ничего не получишь, — с ненавистью прошипел Кубик.

Убей? — удивился Мертвяк. — Я что, Дед Мороз? Благотворительные подарки — не мой стиль, Кубик.

Мертвяк нагнулся над Кубиком и посмотрел ему в глаза. Кубик был человеком не робкого десятка. Не раз видел смерть в лицо. И не раз готов был умереть, смело кидался в пекло и выходил победителем. И ни разу не ощущал такого холодного ужаса, как сейчас. Этот ужас притаился в глубине темных глаз Мертвяка.

— Смерть надо еще заслужить, — прошептал Мертвяк.

Он встал, прошелся по комнате.

— Кубик, у тебя две возможности. Мы беседуем как старые друзья. Ты рассказываешь то, что меня интересует. Потом заваливаешься в постель со своей дамой. А завтра как ни в чем не бывало продолжаешь шестерить у Чумного… Или ты упираешься, как ишак. Тогда тебе будет худо. Так худо, как ты не мог себе никогда представить. Не представляешь и сейчас. И все равно расскажешь мне все. Заваливаешься в постель со своей женщиной, но уже в виде изуродованного трупа… Два трупа, Кубик. Выбирай.

Кубик промолчал.

Мертвяк взял с серванта будильник, перевел стрелки и поставил его на стол.

— Три минуты на раздумье. Хватит? Зазвенит звонок — и я выслушаю твое решение. Потом будет поздно.

Мертвяк взял с полки альбом «Эрмитаж» и, устроившись на диване, начал с интересом разглядывать репродукции, восхищенно прищелкивая языком.

Кубик завороженно следил за секундной стрелкой. Больше всего в жизни он ненавидел предательство. И предателей. На зоне, а потом на воле не одному из них нарисовал красную черточку финкой на шее. Он даже не мыслил, что сам может стать предателем. Чумной знал об этих его взглядах, поэтому и доверял как самому себе. Знал, что Кубик умрет, но останется верен. И он действительно готов был умереть. Но…

Будильник заливисто затренькал, и Кубик прошептал:

— Я согласен.

По его щекам катились слезы. Он ненавидел себя в это мгновение. Но ничего не мог поделать с собой. Есть вещи, которые выше человеческих сил…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Я обещания держу, — сказал Мертвяк, разрезая ножом ленты на руках Кулика. — Развлекайся со своей дамой..

Он потрепал Кубика по, щеке и направился к двери.

Кубик с отчаянием смотрел ему вслед. Что теперь? Догнать и убить эту жабу? Нужно быть реалистом — это вряд ли удастся. Повиниться перед Чумным? В том, что сдал его с потрохами? Ну уж нет. Что остается? Смириться и молиться о том, чтобы вывезла кривая…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Послушай, тебя Цербер вызывает, — сказала Галызину Вера, белокурая секретарша директора ТОО «Лира».

— Кусается? — спросил Галызин.

— Покусывает слегка. Несильно.

— «Фирма платит деньги., И фирма надеется получить за эти деньги работу. Она не собирается любоваться вашими красивыми глазами», — передразнил Галызин шефа.

Вера прыснула: Галызин научился отлично копировать голос шефа, пару раз использовал навык для бессовестных розыгрышей.

— Похож? — спросил Галызин.

— Еще как, — кивнула Вера.

— Вполне, могу его место занять. Вот только ампутацию мозга сделаю, чтобы еще больше походить.

— Ладно, он ждет.

— Уже лечу.

Он поднялся на второй этаж, прошел через приемную, постучал и очутился в кабинете шефа.

— Присаживайтесь, — сухо произнес шеф, указывая на стул.

Галызин присел, положив руки на колени и преданно глядя на шефа. По опыту он знал, что такой взгляд греет душу и избавляет от взбучек.

— Вчера вы опоздали на три минуты тридцать cекунд, — произнес шеф тоном, каким объявляли приговоры особого совещания в тридцатых годах.

— Пробки на дорогах, — с готовностью воскликнул Галызин. — Больше не повторится.

— Пробок не повторится? — удивился шеф.

— Опозданий.

— И постригитесь. Фирма платит деньги и надеется, что у сотрудников будет приличный внешний вид.

— Будет сделано, — сказал Галызин, зная, что шеф тут же забывает о своих указаниях.

— Я хотел бы попросить сегодня вас остаться сверхурочно. В красном зале будут гости. Конфиденциальная беседа..

— Какой разговор. Фирма платит деньги. В том числе и сверхурочные, — ввернул Галызин.

— Вот именно… Приступайте к проверке оборудования. Должны управиться до восемнадцати часов. А потом опечатать помещение.

— Хорошо. Разрешите идти?

— Работайте. И не опаздывайте. И, как я уже говорил, следите, чтобы были чисто выбриты.

«Говорил про стрижку», — подумал Галызин, еще; раз убедившись, что в голове шефа всякие мелочи не задерживаются.

— Пошли, — сказал он, заходя в кабинет, где его напарник играл с компьютером в шашки, «стриптиз» он позавчера стер. — Будем «сортир» готовить.

— Гости? — спросил напарник.

— Они самые.

— Во повадились. Своих «сортиров» нет, что ли?

— Ладно, пошли.

Галызин вытащил из металлического шкафа чемоданчик, наполненный электронной тестирующей аппаратурой.

Тяжелая дверь распахнулась — как в противоатомном, бункере.

— Ну, поехали, — вздохнул Галызин, включая прибор, похожий на калькулятор.

Поиск действующих или находящихся в режиме ожидания прослушивающих устройств. Зашумление вероятных акустических и электромагнитных сигналов. Проверка эффективности экранирования помещения. Не упустить ни единой мелочи. Мелочей в деле обеспечения безопасности нет. Враг не дремлет, а только и ждет, чтобы начинить чужой «сортир» «закладками». Не выйдет.

— Все системы работают нормально, — заявил Галызин после получаса работы. — К полету готовы.

— О’кей.

— Теперь — компьютеры, — Галызин начал колдовать с внутренними компьютерами. — Не стой, Серега. Закончи тест на внешнюю звукоизоляцию.

Напарник начал копаться с тестирующим блоком. А Галызин занялся компьютером. Работал сноровисто и профессионально. Никто бы со стороны и не заметил, как к системному блоку была прилажена считывающая «таблетка».

— Порядок, сказал Галызин, — теперь могут трепаться хоть об убийстве Президента — никто не узнает.

— А может, они об этом и говорят, — вздохнул напарник. — Я таких мерзких рож, которые здесь бывают, в жизни не встречал.

— Бизнесмены.

— Ну, тогда я папа римский.

— Не суетись, Серега. Мы живем за их счет, — сказал Галызин, прибавив про себя — «получая из нескольких кормушек».

Гости появились в подседьмого. Трое имели вполне приличный вид. Еще двое являлись наглядной иллюстрацией слов Сереги о том, что такие рожи мало где встретишь. Один походил на нечесаного маньяка-расчленителя, у которого только что отняли бензопилу. Второго, потертого седого орла, спорхнувшего с Кавказских гор, не выручал хорошо пригнанный роскошный костюм от Версаче — создавалось впечатление, что хозяин стянул его с кого-то в горном ущелье под угрозой автомата. Напарник Галызина поморщился, завидев такую компанию. Галызин же, наоборот, обрадовался. Он чувствовал, что сегодняшний день пройдет не зря. Деньги, деньги, чего только не сделаешь ради них.

Сперва Галызин работал на госбезопасность из страха. Началось все в девяностом, когда страну захлестнул компьютерный бум. Компьютер стоил столько, что среднестатистической советской семье нужно было работать на него лет пять, если не пить и не есть. Операции с ними приносили баснословные барыши. Однажды решил спекульнуть и Галызин — благо уже тогда считал себя признанным спецом по компьютерам. И влип — покупатель привел на хвосте КГБ. Сажать Галызина оперативники не хотели. На его счет у них имелись другие планы. У него взяли подписку о сотрудничестве и внедрили в многоходовую оперативную комбинацию. После этого он участвовал еще в паре дел. Затем СССР развалился, а вместе с ним и КГБ. На три года Галызина оставили в покое. Пока однажды не пришел до тошноты вежливый молодой человек и осведомился — помнишь нас? Помнил.

Галызин туго представлял, сколько сейчас платят агентуре в милиции и госбезопасности, но подозревал, что намного меньше тех сумм, которые он получал, сдавая информацию о деятельности фирмы «Лира». За информацию об амстердамской сделке он получил весьма кругленькую сумму. И она еще больше укрепила его в подозрении, что ныне он работает не совсем на ту контору, с которой заключал договор в девяностом году…

— Кто будет сегодня консервировать аппаратуру? — спросил напарник, снова припадая к компьютерной игре.

— Цербер мне поручил. Или тебе хочется?

— Не хочется. У меня сегодня биг-трах.

— Это как?

— Это с двумя.

— Ну, ты конь! — с уважением произнес Галызин.

— Есть еще королевский трах — с тремя. Но я не пробовал, — сокрушенно признался напарник.

— Какие твои годы. Еще попробуешь.

Гости покинули «сортир» через полтора часа. Галызин отправился консервировать оборудование. На это он потратил полчаса. Досконально проверил все. Цербер не так уж и не прав, когда говорит, что «фирма имеет право иметь за свои деньги качественную работу. На всех своих хозяев Галызин работал с полной отдачей. Он отсоединил металлическую «таблетку» и положил ее в карман.

— Задерживаешься, — сказал на выходе сонный охранник, отворяя металлическую дверь.

— А кто в этой конторе, кроме меня, работает?

— А я? — возмутился охранник.

— Вот именно — ты да я да мы с тобой. Давай бди.

Перевел дух. Всякий раз у него возникало ощущение, что вот-вот его схватят за руку. Он примерно догадывался, в каком осином гнезде работает. Что с ним сделают?

Думать об этом не хотелось…

Галызин вошел в свою квартиру. По ее обстановке легко было определить, что за человек живет здесь. Минимум мебели, стопка книг по компьютерам, все остальное место заполнено компьютерной техникой и всяческим механическим хламом. Свободное время Галызин проводил возле своих любимцев. У него было хобби — составление программ. Он надеялся, что когда-то сможет плюнуть на все, послать всех к чертовой матери и отдаться полностью этому благородному делу.

Галызин вытащил из кармана «таблетку», погладил ее пальцами и вложил в зев считывающего устройства.

— Ну, чудо техники, давай, — произнес он.

Его пальцы прошлись по клавиатуре с небрежным мастерством, как пальцы пианиста по клавишам.

— Так, здесь они дискету вставили… Так, пароль с программой самоуничтожения… Прошли… Вот она.

На экран змейкой поползли цифры, разбиваясь в схемы, названия, значки.

— Ух ты, — присвистнул Галызин.

Да, если это то, чем кажется, такая информация потянет на увесистую сумму в баксах. И время не терпит.

Он взял со стола телефон сотовой связи и нащелкал контактный номер.

— Мне Надю, пожалуйста… Куда звоню? В квартиру… Извините, пожалуйста.

Эта тирада означала просьбу о немедленной встрече: А ответ означал, что встреча состоится в таком-то месте и в такое-то время.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб еще раз поправил серый галстук. Он непривычно чувствовал себя в милицейской форме.

— Погоны давят? — улыбнулся Артемьев.

— Давят.

— Отвык, вояка…

— И грим этот идиотский.

— Почему идиотский? Очень неплохой грим. Я и то тебя бы в нем не узнал.

— Ох, конспираторы. «Ленин в восемнадцатом году».

— Необходимость, Глеб. Жестокая необходимость.

Артемьев и Глеб сидели в автомашине ГАИ. Глеб подозревал, что машина настоящая. В аренду, «Легион» ее, что ли, взял? Впрочем, Глеб особо не ломал голову над подобными вопросами. Он видел, что возможности у его новых товарищей по оружию значительные. «Легион» может многое. К сожалению, не все.

— Глеб, тебе, как всегда, везет. На пустом месте словить такую информацию, — покачал головой Артемьев. — Мы за ней безуспешно охотились долгие месяцы, а тебе само упало — за кружкой пива, в светской беседе.

— Само, — кивнул Глеб., — Если Муравьед не подставка. И если нас просто не водят за нос.

— Слишком все сложно для подставки, — возразил Артемьев. — Как ты себе видишь технологию? Как они могли при такиих обстоятельствах подвести под тебя Муравьеда? Вряд ли.

— Поглядим.

— Поглядим. Недолго осталось, — согласился Артемьев. Его мучили те же вопросы. Если это ловушка, то они рискуют очень многим. Такой вариант просчитывался, и были предприняты некоторые меры, чтобы самый неблагоприятный расклад не обернулся катастрофой.

— Недолго, — кивнул Глеб, прикрыл глаза, откинулся на сиденье, отложив в сторону автомат. В сторону все мысли о предстоящей операции. Вообще все в сторону. Полное расслабление. «Лесное озеро» — так называл это состояние Лесовик. «Мидзу но кокоро» — дух как вода — так говорят дзэн-буддисты. Что-то схожее с состоянием высшего спокойствия, Великой Пустоты — нирваны, к которой стремятся мудрецы на Востоке. И все-таки несколько иное. Все в мире рождается из пустоты. Из тишины. Воин обязан уметь слушать тишину.

Мысли текли плавно, сами по себе, будто отделяясь от сознания и приобретая собственную жизнь. Глеб погружался в какое-то инобытие. Поднимались из глубин сознания смущавшие поверхность «озера» четкие, будто сделанные цветным фотоаппаратом картинки-воспоминания. Безмятежный, спокойный дух не мог отринуть их, взлететь над ними и воспарить в небесной выси. Сознание даже в краю «лесного озера» не могло озрешитьг-ся от них. Оно возвращалось к прошлому, Глеб каждый раз глядел на прошлое немножко с другой стороны, пытаясь понять нечто, двигавшее его судьбу. Этим и отличается блаженная нирвана Востока от «лесного озера» русского воина. Мудрец Востока отдается блаженству высшего мира, возносясь над всеми, в том числе и над самим собой. Русский воин стремится к пониманию, дабы служить другим и тем самым приподнимать себя.

Воспоминания. Школа. Институт. Ранние потери. Приобретения. Горе и радости. Глебу все давалось легко. Он скользил по жизни, как житель благодатных теплых краев, срывая обильные плоды и не затрачивая на это больших усилий. Золотая медаль в школе. Отличник, красавец, спортсмен. Кандидат в мастера спорта по легкой атлетике. Первый разряд по настольному теннису. У Глеба были прекрасные способности к языку, и ему пророчили престижный иняз имени Мориса Тореза, или даже институт международных отношений — предел мечтаний граждан Союза на переломе семидесятых-восьмидесятых, означавший загранпоездки, чеки Внешторга, шикарные тряпки, машины. Вся эта мишура Глеба совершенно не привлекала. Привлекало другое. Он поступил на химфак университета. Научные работы, похвалы профессоров, намеки на хорошее будущее. И на третьем курсе — первая гроза расколола мигом почерневшее небо — в авиакатастрофе погибли родители. Военный самолет с командованием Тихоокеанского флота рухнул в море. Полковник Александр Кондратьев и капитан медицинской службы Валерия Кондратьева летели в нем. Не спасся ни один человек. А Глеб впервые понял, что такое полная безнадежность. Что такое отчаянье, от которого не скрыться ни днем, ни ночью. Сознание готово было рухнуть куда-то в темную пучину. Один день круто изменил все — когда Глеб перешагнул порог храма Богородицы и встретил там отца Алексия, родители были атеистами. Сын же теперь каждый день молился о них.

Окончил университет, устроился в один из институтов Академии наук, получил свою тему. Его сверстники жили совершенно другой, суетной жизнью — интриговали, продвигая диссертации, фарцевали, заколачивали деньги, флиртовали, прожигали жизнь. Глеб же полностью ушел в работу в лаборатории, провалившись в какой-то иной, страшно интересный мир. Тогда его образ жизни очень походил на образ жизни Рауля Брызова в пору его научной карьеры, но только Глебу об этом было неизвестно. Да и не волновал его какой-то там Брызов. То, что творилось вокруг, не слишком занимало его. Он будто выпал из свой эпохи. Но выпасть из нее невозможно. Она уже лязгала оружейной сталью.

В той своей прошлой жизни Глеб ни разу не поднял руку на человека. К нему, учитывая габариты и спортивные заслуги, не лезла школьная и дворовая шпана. Если бы ему сказали, что его судьбой станет война, он просто бы рассмеялся. Мухи обидеть, не то что на жизнь человека посягнуть, не смог бы. И все изменилось в один миг. Хрупкий кокон, в котором он обитал, распался, и по обнаженной коже будто ударили пламя и холод.

Тот отпуск парни решили провести все вместе, спускаясь по рекам Алтая: Слава и Таня Барановы, Глеб и его невеста Алена. Со Славой Глеб уже ходил на байдарках, и никаких проблем не возникало. А вот его жену знал плоховато. И вскоре понял, что тащить ее в этот поход было ошибкой. Ей все не нравилось. Руки болят; ноги болят. Комары. Консервы. Попутчики. Все плохо. Она была постоянно раздражена и все время пыталась сцепиться с кем-нибудь, особенно почему-то с Глебом. Глеб принципиально никогда ни с кем не обострял отношений и только отшучивался, не обращая внимания на ее уколы. Таню это бесило еще больше. Она все-таки добилась своего — вывела из себя мужа, полаялась с Аленой. В результате все переругались вдрызг. И Барановы утречком отбыли восвояси, оставляя друзей. Оставляя на смерть.

Алтайский край гудел. Перекрывались дороги. Пропахивали безоблачное небо военные вертолеты. Прочесывали местность поисковые группы внутренних войск и милиции. Из колонии строгого режима ушло четверо окончательно потерявших человеческий облик зеков. Они убили двоих охранников, и теперь у них было два автомата. Путь их проследить оказалось совсем несложно. Он был устлан трупами. За еду, за одежду беглецы расплачивались одной валютой — кровью. Кровью чужой. И вот четверка набрела на Глеба и Алену.

— Хороша мартышка, — услышал Глеб прохладным утром голос, больше похожий на петушиный крик.

Глеб попытался выбраться из спального мешка, но измазанный в грязи сапог припечатал его к земле.

— Лежи, крысеныш.

Их было четверо — тех самых беглых зеков. Четверо — и два автомата. Глеб с испугом смотрел на пришельцев, не в силах отделаться от мысли, что перед ним прямо из воздуха материализовались дьявольские персонажи картин Босха. Бритые черепа, зато небритые лица, перекошенные чертовской веселой злобой.

— Вылазь, мартышка, — произнес обладатель петушиного голоса — паренек лет двадцати пяти с белесыми прозрачными рассеянными глазами, переломанным вдавленным носом и щербатым ртом. Он облизнулся и шмыгнул носом, глядя на Алену.

_ Оставьте меня в покое, — крикнула она.

Щербатый нагнулся над ней и поиграл перед ее лицом здоровенным разделочным ножом.

— Кому сказал, сучка, — он прибавил несколько забористых выражений.

Глеб нутром понял, к чему идет дело, поэтому поспешно произнес:

— Берите все. Только нас не трогайте. Пожалуйста. Мы будем молчать.

В ответ он получил презрительный взор Алены — она считала, что Глеб ведет себя просто малодушно. Он же ощутил дыхание смерти. Впервые дало о себе знать врожденное предощущение опасности, и оно подсказывало — главное сейчас выжить.

— Глянь, Сопатый, они не скажут, — захохотал костлявый дылда в просторной японской куртке с темным замытым пятном на рукаве — кровь ее бывшего хозяина. В руках он сжимал автомат.

— Слышь, молчать будут! Ха!

— Фуфлыжники. А маруха ничего, — костлявый вытряхнул-таки отбивающуюся Алену из мешка.

— Оставьте… Оставь меня. — Она дернулась, попыталась ударить щербатого.

— Не вертухайся. — Он сплюнул и влепил ей пощечину, Алена упала на землю и всхлипнула.

— Я тебе счас пропишу! — щербатый занес ногу.

Глеб к тому времени выбрался из своего мешка. Он стремительно рванулся вперед. Опыта драк у него не было. Но от его удара сдвоенными руками бугай с синюшным лицом, удивленно крякнув, осел на землю.

Глеб не собирался погибать. Голова работала на удивление четко. Он хотел допрыгнуть до низкорослого кавказца и вырвать у него автомат. Шанс на успех был невелик, Глеб понимал это. Но других шансов не было. Он не верил, что эти люди пощадят их. Они пришли за их жизнями — это было понятно.

Глеб почти успел. Но тут послышался гром. Средь ясного неба. Глеба повело куда-то вбок. Он сделал еще шаг, но ноги слабели. Кто-то несколько раз ударил по груди. Не больно — будто палочками по барабану. Боли вообще не было. Просто все вдруг начало темнеть. А потом в лицо уткнулась холодная, с каплями росы трава. И он потерял сознание.

Глеб не видел самого страшного. Он лежал, продырявленный автоматной очередью, а в это время беглые зеки куражились над Аленой. Они творили что-то неописуемое.

Не видел Глеб и того, что произошло потом. Как из леса выступил седой бородатый старик, похожий на сошедшего с картины волхва. Как осклабились убийцы, только что добившие изнасилованную, истерзанную девушку. Они обрадовались еще одному развлечению. Им хотелось еще крови.

— Тоже свежатинки захотелось, дед? — щербатый улыбнулся во весь рот, кивая на растерзанную девушку. — Не успел.

— Старик Хоттабыч, — А костлявый шагнул к старику. — Ты его, Бацилла, не задевай. Колдун, не иначе, хи…

Костлявый потянулся к старику, похоже, решив схватить того за бороду… И зарылся в траву со свернутой шеей.

Первые секунды беглые зеки просто не могли поверить своим глазам. А потом стало слишком поздно. Точнее, поздно было с самого начала. С того момента, когда старик увидел эту свору бешеных псов и два распростертых тела.

Бугай вскинул автомат, но нажать на спусковой крючок не успел — удар пальцем в горло раздробил кадык и оборвал жизнь. Кавказец испуганно вскрикнул и выстрелил. Но старик был как заговоренный. Двигаясь по странной, извилистой траектории, он сблизился с бандитом. Автомат отлетел в сторону. А вскоре на земле улегся и кавказец с неестественно вывернутыми правой рукой и головой.

Щербатый кинулся в лес, но старик без труда настиг его и сшиб ударом в спину. Взял за шею, замахнулся.

— Не надо, дяденька, — по-поросячьи взвизгнув, воскликнул щербатый.

— Племя диаволово, — с какой-то грустью произнес старик, опуская руку и забирая жизнь последнего подонка.

Старик подошел к окровавленному телу Алены. Перевернул его. Провел рукой над лицом. Горько вздохнул и перекрестился. Потом направился к Глебу. Приподнял его голову. Прищурился, положил ладонь на лоб и прошептал:

— Жив.

Но Глеб доживал последние минуты.

— Не умирай, — повелительно произнес старик, без видимого усилия взвалил тяжелое тело на плечо и направился в лес.

Так встретились Лесовик и Глеб…

Глеб возвращался из светлого, пронизанного огненными нитями пространства. Он падал с заоблачных вершин в тесный мир скорби. Он обрушивался в боль. Возвращался в тесную тюрьму своего искалеченного, изломанного тела. Ему не хотелось возвращаться, но он был еще не готов для иного мира.

Глеб открыл глаза. Над ним низкий, закопченный бревенчатый потолок. Из керосиновой лампы падал тусклый свет. Он прикрыл глаза, а когда снова открыл их, смог наконец понять, что находится в тесной, просто обставленной чистой избе. Мебели почти не было. Пара растрескавшихся стульев, лавки, большая печь, несколько книг в кожаных переплетах. И, как пришелец из другого мира, новенький радиоприемник. Глеб еще не знал, что здесь ему предстоит прожить четыре года.

С того света возвращаться было нелегко. Особенно когда он узнал, что Алены больше нет. Тело Глеба было пробито четырьмя пулями. Даже если бы он и дожил до операционной, врачи вряд ли бы смогли вытащить их. Но Лесовик смог. Он извлек засевшие в теле пули. Отдал Глебу часть своей силы.

Травы. Настои. Заговоры. Иглоукалывание. Вот чем пользовался Лесовик. Ну а еще — хороший разговор, да молитва, да доброта, которой прямо-таки лучился старик. Через четыре месяца Глеб смог подняться с постели. А через два месяца чувствовал себя не хуже, чем до ранения. Естественно, физически. Душой он стал со всем другим. Холодной рукой его коснулось мировое зло. Глеб бы сломался, если бы рядом не было Лесовика Не было бы его крепкой, несгибаемой, поддерживающей руки. Его уверенности и мудрости.

— Я здоров, — сказал однажды Глеб. — Наверное, мне уже пора уходить.

— Куда? — посмотрел на него пристально Лесовик. — В мир?

— Да.

— Что держит тебя там?

— Hy, — пожал плечами Глеб. — Работа. Друзья.

— К чему твоя работа, если ты не знаешь, кто ты? Если не пробовал постичь Бога. Если судьбу свою не разумеешь.

— Но…

— Бог тебя ко мне привел, Глеб. Вижу в тебе воина с легионом бесовским.

— Бесовским? — непонимающе переспросил Глеб.

— Бесовским. Бороться тебе с ним, живота не жалея. На то тебе Бог, считай, вторую жизнь дал. А как же иначе?

Иначе никак. Последнее время гнал Глеб от себя черные мысли. Не хотелось ему смотреть правде в глаза. Но знал, что Лесовик прав. И насчет воинства бесовского прав. И насчет того, что Бог спас. Когда он, проснувшись в то страшное утро, увидел нелюдей с двумя автоматами, как молния вспыхнула мысль — старая жизнь закончилась. Перед ним воплощенное зло. И если он выживет, то будет с ним драться.

— Ты чист душой, Глеб. Только таких я учил мудрости. И тебя научу.

— Чему?

— Быть русским воином. За державу да за народ православный сражаться. Нечисть побивать. С ней, с нечистью, сатана. А с нами, Глеб, Бог.

И началось то, что Лесовик определил как «обучение мудрости». На самом деле Глеб учился не каким-то премудростям. Он учился жить. Он будто рождался заново. Он как губка впитывал в себя уроки Лесовика.

Тот был стар. Иногда у него подрагивали руки. Иногда он по-стариковски покряхтывал. Иногда вдруг предавался излишним нравоучениям. Но когда он показывал элементы боя, казалось, будто ему восемнадцать лет. Да что там восемнадцать, даже в восемнадцать такие вещи делать никому не под силу.

Глеб учился драться. Руками, палками, мечами — всем. Учился стрелять даже из лука и арбалета, которые были в арсенале у Лесовика. А еще старенькое малокалиберное ружье. Конечно, не пистолет и не автомат, но Лесовик учил, как владеть оружием вообще. Познавший основы, душу пороха и стали, сможет пользоваться любым огнестрельным оружием — будь то мушкет или лазерная пушка. Помимо этого — тысячи премудростей войны. Начиная с того, как пули летят перед дождем, и кончая психологией противника. Как проскользнуть под покровом нота и при свете дня. Как незаметно добиться своего с наименьшими потерями. Как учуять опасность затылком и обойти ее. Учил многому, чему позавидовал бы любой спецназовец.

Учил Лесовик и другому. Как со своей душой и телом совладать. Как травами и водой лечиться. Как лес слушать. Как от дуба силу взять. Как свечение вокруг человека видеть. Как руками хворь отводить.

А еще учил справедливости. Учил, чем крепка Русь православная, как память предков чтить надо. Как надо Бога за Родину свою да за близких молить. А Глеб будто и не обучался этому, а просто вспоминал. И въедалось все не только в память — в само тело, в печенки. Навсегда.

Учителем Лесовик был строгим. Спуску не давал. По десять-четырнадцать часов в сутки изнурял испытаниями. Но при этом не ставил себя выше всех, не твердил, как восточные гуру, что учитель — это Бог и его бессловесно слушать надо. Сомневаешься в чем-то, не понимаешь — спроси лишний раз. Против твоего нутра что-то — пусть будет так. Не прав ты, сам потом свою неправоту поймешь. Главное — думать, спрашивать, постигать.

Глеб не раз задавался вопросами, кто же он такой, Лесовик, откуда он взялся, как жизнь прожил?

— Всю жизнь я воевал, — обмолвился как-то Лесовик. — С силой бесовской. С кровопийцами всех мастей. С теми, кто приходил на Русь жечь, да разор сеять, да убивать. И рука никогда не дрожала, потому как благое дело делал. И с бесами внутри себя воевал. Они не менее страшны, Глеб. У диавола тысячи лазеек, как в душу влезть и укрепиться в ней.

По обрывкам фраз понял, что Лесовик еще юнкером был, попал на первую мировую войну. И в гражданскую повоевать пришлось. Потом по миру скитался. И по Востоку, и по Западу постранствовать пришлось. Что такое Индия и Китай — не понаслышке знает. Где был, что видел — об этом Лесовик умалчивал. Говорил, если воля Господа будет да время отпущено — обо всем узнаешь. В Россию вернулся. В лагерях посидел. И в Отечественную на фронт пошел. От Москвы до Берлина — как положено. Без единой царапины. Много врагов извел. А потом пошел в монастырь грехи замаливать. Затем отшельником стал. Годы провел в молитвах. От людей ушел. Но иногда люди к нему сами приходили. Те, кому судьбой начертано это было.

— Хоть и правда на нашей стороне, — сказал Лесовик, — но времена такие ныне, железные, меч взять нужно, чтобы и себя, и людей защитить. Но все равно — в грехах душа воина. Грех это страшный — кровь лить. Если забыть об этом — так и до владений лукавого один шаг. Сам не заметишь, как грань перейдешь.

Десятилетиями собирал Лесовик мудрость земли Русской — воинскую, лекарскую. То, что пропили да утеряли по глупости своей.

— А уйдем мы. И куда все денется? — спрашивал Глеб.

— Не одни мы такие. Богу угодно, чтобы связь не прервалась. И не прервется она.

Месяц проходил за месяцем. Год за годом. И однажды Лесовик сказал:

— Пора. Не все дал тебе, что нужно было. Но время вышло.

— Почему?

— Тяжелые времена настают для Родины нашей, Глеб. Очень тяжелые. Многие о том говорят. Старцы оптинские. Провидцы святые. Да и у меня неспокойно на душе.

— Что же за времена такие?

— Такие, что покажется однажды, будто кончено все и погибла земля Русская. Иродами истоптана, иудами продана, пропойцами пропита, ростовщиками заложена, народом проспана. Не верь, Глеб. Как бы худо ни пришлось.

— Страшные вещи говорите.

— Страшные. Но не погибнуть Руси. Есть Русь земная, а есть Небесная. Есть дух наш российский. И спастись Руси силой ее воинов да молитвами праведников.

Глебу стало не по себе от этих слов. Лесовику он верил. Верил каждому его слову, как бы странно они порой ни звучали.

— А что мне делать?

— Жить. По законам Божьим. По правилам чести. Да по доблести воинской. А Господь сам тебе путь укажет. Все увидишь и поймешь. И отчаяние познаешь, и утраты, и победы. А наука моя тебе пригодится. Главное — святую Русь небесную в сердце держать. Добро со злом, а Бога с диаволом не путать. И с нечистью, не жалея живота, драться.

Следующим утром Глеб ушел от Лесовика. И больше его не видел. Не знал, встретятся ли снова. Ему казалось, что Лесовик еще жив. Два года назад прилетел на Алтай, добрался до тех мест. Нашел избу. Пустую, полуразрушенную. Лесовик ушел. Куда? Кто же знает.

А Глеб очутился там, где ему было предопределено очутиться судьбой — на войне. Произошло это просто и буднично. Возник в Москве из небытия, как привидение. Квартиру заняли чужие люди, пришлось немало побегать, прежде чем доказал, кто есть кто, объяснил путано, где находился все эти годы, и получил право опять считаться полноценным членом общества. Институт Академии наук, где раньше работал Глеб, захирел, темы, которые тогда казались, да и на самом деле были, прорывом в двадцать первый век, основами новых технологий, были прикрыты, а что можно было, за пять копеек загнано американским и немецким «братанам» — научно-техническим стервятникам, пожирающим то, что оставалось от российской науки. Глеб оказался не у дел. Подрабатывал переводами с немецкого. Вступил в Московский казачий круг. И таким образом очутился в Приднестровье. Так началась для него война. Жестокая, настоящая, без дураков, война на выживание — свое и тех, за кого ты отвечаешь.

Иногда Глебу начинало казаться, что он вплотную подходил к той грани, за которой начинается власть лукавого. Слишком много всего пришлось ему натворить на войне. Слишком много было крови, страданий. Глеб изводил себя мыслями о том, какое он имеет право отнимать чужие жизни. А потом видел политых бензином и подожженных врагами женщин из медсанбата в Бендерах, вырезанные мусульманами селения в Югославии, изнасилованных и истерзанных бандитами в Чечне детей в детском доме и труп воспитательницы, пытавшейся, беспомощно и бесполезно, прикрыть их, защитить слабыми женскими руками. И тогда понимал, что никогда ему не сойти с пути, нужно опять сжимать в руках меч. И рука его была крепка. Карал врагов без жалости. Не оставлял без внимания и своих — беспощаден был к мародерам, не допускал притеснения мирного населения. Воин дерется только с воинами.

Времена действительно были тяжелые. Нечисть и нетопыри вроде тех, что встретил он на берегу речки на Алтае и которые забрали жизнь его невесты Алены, расплодились в невиданных количествах и, казалось, лезли из каждого погреба и подвала. Бесово воинство правило бал в России, в кровоточащих, отвалившихся от нее республиках. И Глеб не видел этому конца. И часто ловил себя на мысли — не прав был Лесовик, надеясь на что-то. Россия все-таки гибнет, и ничто не спасет ее. И впадал он в страшный грех — грех отчаяния. Порой малодушно стремился укрыться от всего этого. Но ничего не выходило. От своей судьбы не уйти никому. И Глеб вновь надевал разгрузочный жилет и брал привычно и сноровисто в руки автомат…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Говорит Восьмой. Путешественник прошел через ворота, — послышалось из динамика, — С посылкой. Команда прикрытия — восемь. Два контейнера. Квитанции…

Восьмой изложил диспозицию.

— Отлично, — кивнул Артемьев, — Магомед с грузом прошел через таможню.

— И Трактор с бригадой там.

— Ну, держитесь, сучьи дети… Говорит Единица. Вариант пять, — произнес Артемьев в микрофон.

— Восьмой — понял.

— Третья группа — ясно.

— Десятый понял.

— Поехали.

Глеб повернул ключ зажигания, и автомашина ГАИ тронулась с места.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Магомед жизнью своей был вполне доволен. Поскольку он жил как мужчина. Точнее, так, как должен жить мужчина в его представлении. А именно — воевал, убивал, насиловал, брал что хотел, мародерствовал. «Главное, не чтобы был конь, а чтобы была винтовка. Будет винтовка — будет и конь, будет и уздечка», — говаривал его отец. И Магомед был полностью с ним согласен.

Магомед считал, что джигит из него — хоть куда! Никому спуску не даст. Чемпион России по контактному карате. С автоматом обращается, как скрипач со скрипкой — мягко, нежно и точно. Кровь врага вызывает у него только радость, и нет, не было и не будет в сердце жалости к тем, с кем судьба свела его в бою. Он не жалел никого — будь то женщины или дети. И не боялся никого — рбудь то человек, будь то шайтан. Магомед был гордым сыном гор и везде собирался жить не иначе, как по своему разумению. Пока у него это получалось.

Первого человека он убил, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Это был кровный враг семьи, его, связанного, вывезли высоко в горный аул. Дядя Магомеда сунул ему в руки старинный кинжал с серебряной рукояткой и сказал — давай. Магомед зажмурился и нанес удар. Потом еще один. Что было потом — помнит плохо. После ему рассказывали, что его пришлось оттаскивать от безжизненного тела, и по лицу мальчишки текли слезы; выронив кинжал, посмотрев на свои руки, он вдруг рассмеялся. После он всегда смеялся, когда резал врагов.

Что было потом? Приобщился с родственниками к делу. Благо времена настали лихие. Грабили в ущелье машины. Некоторых водителей отпускали. Некоторых — нет. Когда русские шайтаны вошли в братскую Ичкерию, Магомед пошел воевать. И воевал честно, как джигит. Участвовал в знаменитом захвате русской больницы. И был готов убивать женщин и детей этих русских шайтанов. И убивал как мог.

В той победной войне Магомед показал, на что он способен. Он гордился собой. Гордились им и его родственники. Только порой, когда накатывала тоска, приходили воспоминания о том, чего вспоминать не хотелось… Как взяли его федералы. Как русский спецназовец засунул ему в рот гранату и демонстративно поиграл чекой, заявив:

— Сейчас выйду… С кольцом. Успею.

И как Магомед вдруг забыл на миг, что он джигит. Как весь мир вдруг, собрался в одной точке, как в линзе, и Магомед понял, что нет в мире ничего важнее, чем быть живым. И как, расплачиваясь за право жить, дал наводку на аул, где размещалась диверсионная группа, в которую он входил. Всех его товарищей положили русские шайтаны. Накрыли артиллерией, а потом добили. Но Магомед не расстроился. Его это устраивало. Его предательство так и осталось с ним и только с ним. И знать о нем больше никому не надо.

Потом война кончилась. Магомед остался не у дел. Дележка в Ичкерии прошла как-то мимо него. Кто наркотиками будет заниматься, кто дотации из российского бюджета делить, кто банковскими махинациями и ворованными машинами промышлять — чеченцы между своими тейпами поделили, каждому свое досталось, а те, кто со стороны, из братских республик, как Магомед, — те мимо.

Куда податься горцу, которому нужны деньги и которому нравится стрелять? Конечно, в Москву. Кавказ в столице опять в авторитет начал входить. Притихли после того было горцы, как русские войска в Ичкерию вошли, подумали, что это всерьез. А после победы голову подняли, опять во всеуслышание заявили, что их это город — Москва. А кто из русских мафиози сомневается — вон они, абреки, с гранатометами и автоматами, готовы спуститься с горных склонов, вырезать крестных отцов вместе с семьями и обратно — на вершины. А русская мафия чем ответит? Ничем. Даже силовые структуры ничего не смогут сделать. Ичкерия ныне свободная республика — чужакам там сразу кишки выпустят, и для ответного удара, что ментовского, что бандитского, недоступная.

Так примерно и мыслили горцы. Так и поступали. С боевой группой, как на своей земле, врывался Магомед в московские и санкт-петербургские квартиры, забрасывал гранатами, добивал людей выстрелами в затылок. И чувствовал, как сладостная мысль билась в голове: «Я мужчина. Я джигит. У меня есть винтовка». Он не знал жалости. Как не знали ее его земляки, те, с кем он работал.

Потом все пошло как-то не так. На очередном деле под Москвой попали в засаду. И теперь уже не он добивал в затылок, а его братьев добивали — так же безжалостно. Сперва подпалив да помучив. А Магомед ушел.

С трудом вырвался. И остался без работы. Пока его не пригрел Мирзоев.

Мирзоев был дальним родственником Магомеда. И держал в Москве под контролем контрабанду радиоактивных материалов, оружия и всяких штуковин, разворованных с предприятий военно-промышленного комплекса. Его бизнес процветал. Во всем мире дельцы знали Мирзоева. Магомед занялся привычными делами — подстрелить, приструнить, выбить долги, сопроводить особо ценный груз.

«Синий лед» достался им случайно. Мирзоев знал, что он стоит огромных денег, но понятия не имел, куда его деть. Начал искать, вроде бы нашёл покупателей, но тут его повязала немецкая полиция. Вместе с Мирзое-вым накрылись еще с десяток активных членов бригады, а также «окно» в шереметьевской таможне. Магомед остался один с «синим льдом» на руках и с контактным телефоном покупателя. Пришлось связываться со старым знакомым — Трактором. Трактор, когда они познакомились, еще не был бригадиром солидной бригады и правой рукой Гунявого. Он приехал зарабатывать деньги в Ичкерию, месяц честно стрелял в российских солдат, но после первой серьезной заварушки сделал ноги, перепугавшись до смерти за свою шкуру. Теперь Трактор в авторитетах, ныне у него связи на таможне. Он, пообещал обеспечить доставку груза и безопасность сделки.

Как и было обещано, таможню и сам Магомед, и его бесценный груз прошли без труда. В зале встречающих его ждал Трактор с помощниками. Двое из них в камуфляжной форме с эмблемами охранного агентства — имели право на ношение оружия, их пояса оттягивали кобуры с «Макаровыми». И еще там был Аслан — двоюродный брат. Конечно, друзья хорошо, но родственники лучше, поэтому для страховки Магомед привлек своего родича.

— Здравствуй. — Магомед по-кавказски обнял Трактора и расцеловался с ним. Потом с Асланом.

— Рад видеть, Магомед. Как Европа? — спросил Трактор.

— Отлично Европа. Есть деньги — что Москва, что Париж — всюду хорошо.

— Значит, надо, чтобы деньги были.

— Дружба главнее. Будет дружба — будут деньги, — засмеялся Магомед.

Один из помощников Трактора хотел взять у Магомеда контейнер со «льдом», но горец бросил на него такой взгляд, что бык отпрянул.

— Я сам, — нахмурился Магомед.

— Какие вопросы, — пожал плечами Трактор.

Белый «БМВ» и вишневый. «Ниссан» ждали около входа в аэропорт.

— Большим человеком стал, Трактор, — покачал головой Магомед. — Таможенники с руки едят.

— Кто только с моей мозолистой ладони не ест.

— Говорят, ты под каким-то Гунявым ходишь.

— Пусть пока говорят, — поморщился Трактор. Шофер белого «БМВ» услужливо распахнул дверцы.

Магомед кинул контейнер на заднее сиденье и сам уселся там. Трактор сел впереди. Охранники и Аслан пристроились в «Ниссане».

— Поехали, — приказал Трактор.

Две машины тронулись с места, обогнув красный аэрофлотовский «Икарус», съехали с пандуса и двинулись по направлению к Москве.

— Что хоть это такое? Химическое оружие? — спросил Трактор, кивая на серебряный контейнер.

— А хоть бы и химическое. Разница есть?

— Не хотелось бы, чтобы этой фиговиной твои земляки Москву накрыли.

— Зачем тебе Москва? — засмеялся Магомед. — Я тебе как брату скажу… Понятия не имею, что это такое.

Магомед говорил истинную правду. Он действительно понятия не имел, что привез в Москву. Может, и оружие. А может быть, бактерии чумы. Его это совершенно не волновало. А волновала только цена. Тот перепуганный американец, вышедший в Мюнхене на Мирзоева, требовал за контейнер семьсот тысяч долларов, не уставая заверять, что только особые обстоятельства заставляют его сдавать товар по такой дешевке. Этому нетрудно было поверить. Американцу на пятки наступали спецслужбы США, в планы которых не входило церемониться с ним… На что этот американец надеялся? На благородство горцев? Так он ошибся. Его труп упокоился на дне Боденского озера с куском рельса на шее.

— Не люблю с такими вещами связываться, — пробурчал Трактор, постукивая по панели «БМВ».

— А семьдесят тысяч долларов любишь?

На это Трактору возразить было нечего.

— Сам тоже обижен не будешь, — сказал Трактор.

— Э, брат, в чужом кармане деньги считать — последнее дело. — погрозил пальцем Магомед.

— Тоже верно.

— Твое дело, Трактор, маленькое. Обеспечить все. Я деньги плачу. А ты головой отвечаешь.

— Отвечаю.

— И чтоб без неожиданностей.

Трактор подстраховывался по всем правилам. Помимо машины сопровождения с охраной сзади двигалась еще одна, нашпигованная радиоаппаратурой. Трактор знал, что действительно отвечает головой, и принял все меры безопасности. Он был уверен, его ребята, один из которых раньше работал в службе наружного наблюдения КГБ и собаку на таких делах съел, заметят прилепившийся «хвост».

— Порядок, все чисто, — сообщили по рации.

— Слышишь, Магомед, все чисто, — усмехнулся Трактор. — Можно в логово… Давай в Черемушки, Колян, — приказал он водителю.

Тот кивнул и свернул с шоссе…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Насте порой хотелось сесть, обхватив колени руками, да так и сидеть в полузабытьи, не замечая течения времени, застыв в бездействии и бездумии. А еще чаще хотелось расплакаться, хоть как-то выплеснуть свое отчаяние. Но еще больше хотелось, чтобы кто-то пожалел ее, посочувствовал, обнадежил — мол, не горюй, действительно сейчас все хуже некуда, но как-нибудь утрясется, все будет отлично. Но ни на что это Настя просто не имела права. Она должна держаться. Не столько ради себя, сколько ради девчонок. Ради Инги и Лены, которые, казалось, только и держались, черпая силы из Настиного демонстративного оптимизма. Именно Настя должна была нести на себе эту ношу — быть человеком, который скажет: «Все в порядке, девочки, все будет хорошо». Как бы плохо ей ни было, она всегда находила в себе силы пошутить, подержать девочек за руку, рассказать какую-нибудь историю. Она вспоминала дорогие ей книги и фильмы, рассказывала их вечерами, стремясь донести до Инги и Лены свои чувства, свои взгляды, и видела, что это получается. Она читала любимые стихи дорогих поэтов — Есенина, Пушкина, Цветаевой, и каждое их слово, наполненное мудростью и красотой, падало на благодатную почву. Здесь, в отдалении от всего мира, стихи звучали особенно ясно. Они вызывали отзвук в их измученных душах. Даже Инга начала выходить из угрюмого оцепенения. Она отвыкала от наркотиков, и возникающую у всех наркоманов пустоту заполняла поддержка Насти.

Дни текли за днями. Монотонно, без каких-либо событий, в ожидании худшего. Ужин. Сон. Подъем. Завтрак. Тусклая сиреневая лампа по ночам и бледный синеватый свет днем.

Время густело. Текло, казалось, все медленнее. Но оно теперь наполнилось неожиданной душевной близостью трех девчонок. А еще добротой Насти, ее человеческим участием. Общением друг с другом. И надеждой… Да, надежда, пусть слабая, но была. Пусть надежда на чудо. Но ведь чудеса тоже иногда случаются. Чудеса входят в нашу жизнь тогда, когда кажется, что уже ничто не может помочь, когда думается, что нам, обреченным, никогда не вырваться из заколдованного, очерченного жестокой безжалостной рукой круга.

Но никому не удается обмануть время.

Однажды привычно открылась дверь и появился Кувалда. Сегодня он выглядел бодрее, чем обычно, и даже его шаркающая походка была более бодрой… А местная мудрость гласила: если Кувалде хорошо, то кому-то будет плохо.

Он оглядел пленниц своим туманным, взором. Мутные глаза, остановились на Насте.

— Ну что, ласточка, отпорхала свое.

От отпер дверь и сграбастал Настю за запястье.

— Пошли. Настало, твоё время.

— Отпусти! — воскликнула Настя.

— Ух ты, девушка-красавица, — засмеялся Кувалда. Ему хотелось, чтобы жертва трепыхалась в его руках. А еще лучше умоляла, бы о пощаде. Чтобы металась в отчаянии, Кувалда любил отчаяние. Любил мольбы — бесполезные и потому еще более сладостные.

— Отпусти, — холодно и спокойно произнесла Настя. — Я пойду сама. — Она встряхнула головой, так что роскошные волосы рассыпались по плечам.

— Гы. — удовлетворенно хмыкнул Кувалда, принимая слова Насти за покорность обреченного человека. Но, внимательнее взглянув на нее и напоровшись на непокорный, гордый взгляд, досадливо поморщился. Ну вот, весь интерес обломали.

— Ничего, скоро, соловушка, запоешь по-другому.

Он отступил и вышел из клетки. Резко щелкнул замком. Шутка не особенно удалась. А так хотелось… Менгель вон тоже шутил, когда говорил, что эту красотку надлежит использовать на материалы. Знал об отношении к ней Кувалды, решил поиграть на его нервах. И он, Кувалда, тоже решил посмеяться. Отыграться на этой…

— И тихо тут сидеть, — важно произнес он и направился к камере Инги. — А вот ты, наркоманская твоя душа, со мной.

Он крепко взял ее за руку.

— Не надо! — крикнула Настя.

— Гы, — удовлетворенно крякнул Кувалда.

— Тьфу, — Инга плюнула ему в лицо. Кувалду это нисколько не тронуло. Он пожал плечами. И вытащил инъектор.

— А, все равно, — выдохнула Инга. — Не поминайте лихом, девчонки.

Инъектор впился в ее руку, девушка тут же обмякла. Упала на кушетку.

— Не надо! Оставь ее! — закричала Настя что есть силы.

— Не рви душу, красавица. Будет и тебе выдано полной мерой, — загоготал Кувалда, поняв, что представление удалось.

Дверь за ним захлопнулась. А Настя не выдержала. Она все-таки обхватила колени руками. Села на кровати и заплакала. Она знала, что больше никогда не увидит Ингу. Что Инга, можно считать, мертва…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Так, вот и третья их машина, — сказал Артемьев.

— Не должны. Давай. Вперед.

Пальцы Артемьева забегали по планшету. На компьютер передавалась информация о движении каждой из пятнадцати машин, задействованных в операции. Красными точками обозначались три машины противника.

— Мы имеем возможность перехватить их вот здесь, — Артемьев ткнул пальцами в карту Москвы. — Место как раз подходящее. Как?

— Как прикажешь.

— Тогда быстрее — Артемьев начал раздавать указания, а Глеб погнал на полной скорости, включив мигалку и распугивая поток автомобилей.

— Так, в Черемушки, похоже, путь держат… Свернули… Готово. Тормози.

Машина ГАИ притормозила.

— Теперь ждем. Если правильно рассчитали, через пару минут будут.

Артемьев вышел из машины, поправил автомат, небрежно передвинув его на бок, как принято у сотрудников Госавтоинспекции. И прислонился к дверце, поигрывая жезлом.

— Свернули, — доложил Глеб, глядя на компьютер.

— Отлично.

— А вот остановятся ли они?

— Остановятся. Куда денутся. Им сейчас конфликты с ГАИ ни к чему.

Улица была не очень оживленной. Серые угрюмые девятиэтажки, закрытый на ремонт универсам — стандартный московский район.

— Вот.

Из-за поворота вырулил белый «БМВ». Артемьев небрежно закурил сигарету и, попыхивая на ходу, вышел на трассу. Махнул полосатым жезлом…

— Твою мать, — выругался шофер «БМВ» и вопросительно покосился на шефа.

— Останавливайся, Колян, — приказал Трактор.

С ГАИ надо дружить. Десять баксов — красная цена.

Магомед заерзал на сиденье, кинул подозрительный взгляд на Трактора. Он допускал подвох со стороны свот его приятеля. И хотя Трактор знал, чем рискует в случае, если подставит Магомеда, но корысть творит с людьми чудеса. Эго Магомед знал по себе.

— Что случилось, командир? — как можно беззаботнее спросил Трактор, опуская стекло. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Метрах в двухстах сзади затормозил набитый боевиками «Ниссан». Стоит только два раза нажать на кнопку рации, и они ментов этих сровняют с землей. Ох, не хотелось бы. Но если припрет — ничего не поделаешь.

— Плановый досмотр транспортных средств, — лениво пояснил Артемьев. — Выйдите из машины.

— Да ладно. Мы торопимся. — Трактор вытащил двадцатидолларовую купюру и протянул ее Артемьеву. Тот с ловкостью фокусника спровадил зеленую кредитку в карман, нагнулся и негромко произнес:.— Ладно. Только для виду прошерстим. Нас-то тоже проверяют.

Трактор пожал плечами и вылез из машины; Магомед и водитель с неохотой последовали за ним. Как нарочно, длинная фура в этот момент закрыла вид на сопровождающий их «Ниссан».

— Ну что, все? — недовольно пробурчал Трактор.

— Все, — кивнул Артемьев и наградил Трактора ударом ствола в солнечное сплетение.

Глеб вылетел из машины и держал троицу на мушке.

— Пальцем кто пошевельцет — убью! — прикрикнул он.

— Ну, менты, смотрите… — сдавленно прошипел Трактор, пытаясь восстановить дыхание.

Магомед даже не собирался возражать. У него вид направленного на него ствола всегда вызывал уважение. Он понимал, что ничего не сумеет сделать. Каким бы растяпой ни был тот милиционер, на спусковой крючок нажать он успеет. И Магомеду не поможет ни черный пояс по карате, ни звание чемпиона России. А умирать горец не собирался. «Если Трактор подстроил — до последнего родственника выведу», — мелькнуло в голове.

Между тем через две улицы от них тяжелый джип протаранил машину контрнаблюдения, на которую так надеялся Трактор, и мафиозных бойцов затолкали в подоспевшую «Волгу». А из перекрывшей дорогу «Ниссану» фуры и фургончика, остановившегося сзади «Ниссана», сыпались бойцы в бронежилетах и в касках с затемненными забралами из бронестекла. Боевики в «Ниссане» замерли и послушно подняли руки. У одного из них между ног потекла теплая струйка, и он ничего не мог с собой поделать.

Возле машины ГАИ остановился «Форд», из него выскочили трое быстрых в движениях, профессионально собранных парней. Один вопросительно посмотрел на Артемьева, державшего бандитов на мушке. Артемьев кивнул. На руках шофера и пассажиров «БМВ» щелкнули наручники.

— Этих — в машину, — кивнул Артемьев на Магомеда и водителя. — А этого — в «БМВ».

Артемьев и Глеб сели в «БМВ» по обе стороны от Трактора, закованного в наручники.

— На, — Артемьев протянул Трактору его сотовый телефон.

— Что? — угрюмо удивился Трактор.

— Звони своим. Говори, что груз прибыл на место. И что все в порядке.;

— Хренотень полная. Не понимаю, чего вы плетете.

— Две минуты на раздумье, — процедил Артемьев. — Потом умрешь.

— Да вы чего, менты, белены объелись?!

— А кто сказал, что мы менты?

Артемьев вынул кнопочный нож, схватил рукой Трактора за волосы и легонько вдавил лезвие в шею.

— Э, ты чего, сука?! Ты чего?!

— Звони. И не дай Бог не то ляпнешь. Мы проверим, — голос Артемьева звучал убедительно.

— Хрен тебе. По всей роже!

Лезвие прокололо кожу на шее и начало углубляться дальше.

— А-а-а!!! — Трактор дернулся, но держали его слишком крепко. — Ладно…

Он взял трубку сотовой связи и начал нащелкивать номер.

— Хотя бы один звук не тот — и я тебя в соляной кислоте утоплю, Трактор, — предупредил Артемьев.

— Ладно. Пуганые. — Трактор перевел дыхание. — Але… В общем, Гроб, все в порядке. Передай ребятам, что могут отдыхать…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Зевс вызвал Одиссея по коду приоритета «единица». Это означало, что нужно отложить все дела и мчаться на конспиративную квартиру семь для беседы с глазу на глаз. Артемьев предоставил возможность ребятам разбираться с захваченными в плен бандитами, а сам сорвался на встречу. Приоритет «единица» не отменял необходимых мер предосторожности, поэтому Артемьев покрутился по городу, пытаясь засечь возможное наблюдение. Это действо превратилось в последнее время в некий ритуал, порой казавшийся бессмысленным. Но, естественно, таковым не являлся. Скольким людям спасли жизнь подобные «ритуалы». И скольких погубило пренебрежение ими.

Прибыв на встречу, Артемьев понял, насколько оправдан приоритет «единица». Ситуация действительно складывалась критическая.

— Срочная информация из «Лиры», — сказал генерал Бородин, пожав Артемьеву руку и приглашая присаживаться.

— От агента Гаусса?

— А от кого же еще.

— И что там?

— Будем разбираться вместе.

Генерал включил компьютер. И на экране появились картинки, которыми совсем недавно любовался Галызин.

— Так, — Артемьев пробегал глазами появляющиеся текст и схемы, — План города… Фамилии… Вооружение… Порядок выдвижения… Черт возьми!

— Вот именно.

— Намечается акция.

— Судя по всему, это Раздольск.

— Ставрополье?

— Точно. Химический завод — помечен как главная цель. Пионерский лагерь.

— Повторение Буденновска?

— Похоже, что именно так.

— Мы же сдали «нохчам» эту войну? Что им еще надо?

— Что угодно. Политические требования. Освобождение соратников. Просто деньги.

— Скорее всего деньги. Больше этих тварей ничего не интересует. Насколько достоверна информация?

— По другим каналам тоже проходило, что группа Султана что-то готовит. Около Раздольска был замечен один из его эмиссаров.

— Получается, у них тут имеются уже и склады оружия.

— Получается так.

— Что тут можно проверить?

— Проверено — все соответствует.

— Так, — Артемьев провел пальцем по дисплею. — Что делать?

— Пока не знаю. Время акции — ближайшие дни.

— Мы не сможем предотвратить ее своими силами?

— Нет.

— Что за типы собирались на совещании в «Лире»?

— Гаусс их не опознал. Получается, каким-то боком к акции причастен «Синдикат». Обсуждали рабочие моменты.

— Давно уже выдвигалась версия о крепких связях «Синдиката» и чеченов… Не понимаю, зачем перегонять такую информацию на дискету?

— Дискета с паролем. С программой самоуничтожения. Вскрыть ее практически невозможно. Для наглядности прихватили. Не ожидали, что мы контролируем компьютер в их логове.

— Возможно, — Артемьеву вся эта история очень не нравилась. — Что мы можем предпринять?

— Доложить наверх о готовящейся акции.

— Кто доложит?

— Я.

— А не организовать ли слив информации, чтобы не светиться вам?

— Нет времени.

— Это-то мне и не нравится.

— Мы не можем пустить все на самотек. Что такое взрыв химзавода в регионе, ты представляешь?

— Представляю.

— Химический Чернобыль… И еще — если Султан действительно решил организовать вылазку, мы наконец-то посчитаемся с ним. По хорошему счету.

— Очень опасно.

— Какие у тебя предложения?

— Не знаю.

— Ладно. Я подумаю и решу. Есть еще несколько часов. Как там с этим Магомедом?

Артемьев подробно доложил.

— Хорошо, — устало произнес Зевс. — Действуем по намеченному плану. Занимайтесь пока задержанными.

— Займемся…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Аблакатора хочу! Прокурора хочу! — орал Магомед во все горло, сидя на прикрученном к полу табурете в помещении для допросов на базе-три. — Я свои права знаю!

Магомед не сомневался, что находится в каком-то подразделении госбезопасности. А год уже не тридцать седьмой, госбезопасность ныне пуганая, часто себя не могут защитить, не то что с преступностью бороться. Поэтому в отчаяние Магомед не впадал. Сейчас оперативники такие крутые. А как до дела дойдет — до петиций Конгресса горских народов, до жалоб родственников, до адвокатов, — быстро лоск потеряют. Ничего, несколько часов можно и потерпеть. Убить-то не убьют. И бить тоже сильно не будут. Побоятся.

— Нет у тебя никаких прав, козел горный, — усмехнулся Глеб, усаживаясь напротив него. Он только что изучил досье ФАГБ на Магомеда Азизова. Послужной список у бандита был длинный. Череда преступлений, участие в терактах, бесконечные амнистии «раскаявшимся боевикам», потом новые преступления.

— Ты бы так со мной не говорил, шакал, если бы мои руки не были связаны, — гордо выпрямился Магомед.

Руки связаны? — Глеб задумчиво оглядел Магомеда, потом прикинул что-то про себя. — А что, идея. Как? — Он вопросительно взглянул на Артемьева.

Тот понимал его с полуслова. Улыбнулся и кивнул:

— По-моему, можно.

— Пошли, педик, — Глеб пинком поднял Магомеда и вывел в коридор. Зашел в третью по счету комнату — просторную и пустую. Здесь намечали разместить новую компьютерную систему. Но пока помещение пустовало.

— Э, вы чего? — с некоторым беспокойством спросил Магомед.

Глеб зашел к нему за спину, щелкнул замком, снял наручники и бросил Артемьеву. Тот поймал наручники на лету и начал лениво поигрывать ими, с интересом наблюдая за развитием событий.

— Ну, джигит, развязаны руки. Начинай, — предложил Глеб, вставая напротив горца.

— Ха, — хищно и недобро осклабился Магомед, потирая запястья.

Он посмотрел на Глеба, потупился, а потом молниеносно выбросил левую ногу вперед. С криком «кия» вертанулся, целя пяткой в голову противника. Ринулся вперед, нанося сокрушительный удар кулаком… И проехался лбом по каменному полу.

Застонав, Магомед, к удивлению своему, понял, что ни один из его молниеносных ударов не достиг цели. Противник не только ушел от атаки, но и сумел сбить его с ног.

Магомед перекатился, зная, что разлеживаться нельзя, ленивых добивают. Акробатическим рывком оказался на ногах, в боевой стойке.

Глеб стоял, слегка согнув ноги и небрежно приподняв руку. Магомед не узнавал этой стойки. Не борцовская, не боксерская, не каратистская. Вообще никакая. Может, этому здоровяку просто повезло. И не особенно-то он владеет боевыми искусствами. «Усмехается, шакал, — подумал Магомед. — Ничего, досмеется».

Он выругался.

— Языком лучше работаешь, чем руками, джигит, — усмехнулся Глеб.

— А, блядь!!! — вскрикнул Магомед и бросился в атаку. На этот раз расчетливо, с холодной яростью, на полную выкладку. Так, как дрался на первенстве России.

Коронная тройка — удар ногой и боксерская двойка руками… Магомеду показалось, что он достал противника. Во всяком случае, нога и рука впились во что-то мягкое. Такими ударами Магомед ломал черепицу и три доски. А тут они будто потонули в вязком сиропе. Противник словно бы обтек его и очутился где-то слева. Магомед превратился в запущенную на полные обороты боевую машину. С разворота удар локтем, прямой в голову, маячившую где-то поблизости. В тело.

С изумлением Магомед осознал, что он не в ладах с законом всемирного тяготения. Он владел своим телом, совершал привычные движения, отработанные в сотнях боев, но его влекло в сторону как пьяного. Вновь попытался принять боевую стойку, но заскользил вниз. Противник не бил его, не кромсал, будто ласково поглаживая, придавал его движениям немножко иное направление, порхая вокруг смертельной тенью. Магомед с ревом отпрыгнул, но тут пол опять ударил его — на сей раз по спине. Глеб склонился над Магомедом, отвесил ему легкую пощечину и легко отпрыгнул в сторону.

— Сучий сын! — взвизгнул Магомед, опять оказываясь на ногах. — Я-а-а-а!

С истошным, полным животной ярости криком он бросился вперед. Он знал, что в таком состоянии его не остановит ничто. Он готов был смести хоть плотину, хоть крепостную стену… И опять зарылся в пол.

— Чего, абрек? — участливо спросил Глеб. — Кинжала не хватает?

Он вытащил из заднего кармана кнопочный нож и кинул Магомеду.

— Пользуйся.

— Хе, — хмыкнул Магомед, радостно ловя нож. Нажал на кнопку. Блеснуло длинное лезвие.

Магомед не узнавал технику противника, хотя знал о единоборствах немало. Похоже на айкидо… Да нет, какое там айкидо? Айкидо против карате — игрушка. Нужно быть мастером не намного хуже основателя этого вида борьбы Уэсибы Морихея, чтобы забить хорошего каратиста. Что же это такое, шайтан возьми этого неверного?! А, что бы там ни было, против ножа этому собачьему сыну не выстоять!

— Кхэ! — Магомед опять ринулся в атаку.

Ножом он владел виртуозно. Тот легко перелетал из руки в руку и мелькал молнией, совершая неожиданные, трудноуловимые движения. Магомед двинулся вперед. Он знал, что сейчас убьет противника…

Дзинь — нож отлетел в сторону. Магомед увидел близко перед глазами пол. Он стоял на коленях — с завернутой за спину рукой.

— Это тебе не с детсадами воевать, петух. — Глеб ткнул Магомеда лицом в пол. — Вот такая должна быть твоя поза. На коленях.

Магомед сглотнул сопли. Глаза его наполнились слезами. От боли, страха и обиды. Так худо ему было только тогда, когда спецназовец засунул ему в рот «лимонку». Тогда Магомед пошел на предательство. А сейчас?

— Вот теперь поговорим. — Глеб отпустил Магомеда. Теперь перед ним был другой человек.

— Бляди русские, — прошептал Магомед упрямо, но уже не с той снисходительностью. — Ненавижу.

— Угу, — кивнул Глеб. — Ты хоть знаешь, где находишься?

— В госбезопасности.

— Э нет, абрек. Ты в прихожей на тот свет.

— Как это?

— У тебя один шанс. Рассказывай, где взял «синий лед» и когда встреча с покупателем.

— Нет! Не знаю!

— Знаешь.

И Магомед рассказал все, что знал.

— Значит, встреча послезавтра. Все состоится, если ты позвонишь и назовешь кодовую фразу, — резюмировал Артемьев.

— Да. Теперь уже не состоится.

— Состоится, — возразил Глеб. — И ты пойдешь на эту встречу. А напарником пойду я.

— Нет! — воскликнул Магомед.

— Никуда не денешься.

Магомед ошарашенно уставился куда-то в пол. Потом вдруг с неожиданной легкостью произнес:

— Договорились.

— И не дури. У нас в заложниках остается твой двоюродный брат.

— Понимаю. Поэтому согласен.

«Аллах с ним, с Асланом. Все равно он подлец. И ничуть меня не уважает», — подумал Магомед. Когда его ставили на колени, у него Появилось два подавляющих все остальные желания — выжить и поквитаться. И какие такие братья могли остановить его? Он пожертвовал бы и собственными родителями!

— На все согласен, — повторил Магомед, пряча злобную горскую усмешку.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Часть третья

Оперативная комбинация

⠀⠀ ⠀⠀

Настроение у Зевса было неважным. Его не покидало предчувствие грядущих неприятностей. Не оставляли мысли о намечаемой операции. Борьба двух теневых структур вступала в стадию кульминации.

— Ратоборец очень рискует, — сказал Артемьев с кислым выражением на лице.

— Ты можешь предложить что-то иное? — Генерал Бородин встал из-за стола, уселся на мягкий кожаный диван в углу комнаты и пригласил Артемьева присесть. — Ты не против? — Он налил себе стопку коньяку и поднес к губам. — Нет у нас иного выхода, как бросать Ратоборца в прорыв. Не подведет?

— Глеб-то не подведет. Сделает не только возможное. Но и то, что не сделает никто и никогда. Мы рискуем самым перспективным сотрудником.

— А какие у нас перспективы, если мы сейчас проиграем? Вопрос-то решенный, — генерал Бородин поставил рюмку на столик.

— Я знаю.

— Тем более Ратоборец сам предложил этот вариант… Как с этим мафиози? С Трактором?

— Дозревает. Подготовительные мероприятия завершены. Думаю, найдем общий язык.

— Надо найти. Трактор нам необходим в этой комбинации.

— Знаю, — кивнул Артемьев и угрюмо добавил: — Мне мысли об этике в голову не лезли. Мы перешагиваем через все более высокие барьеры.

— Не наша вина, — пожал плечами Бородин. — Противник ставит все более жесткие условия игры. Чтобы быть с ним на равных, мы должны играть по этим правилам.

— И как далеко мы зайдем?

— Как бы далеко ни зашли, надо идти до конца. Сам знаешь, какие ставки на кону. И с кем дело имеем.

— Мне не нравится твое настроение, Одиссей. Мягкотелость — опасное качество, Оно обходится слишком дорого. Больше всего бед от мягкотелых.

— Все так, — кивнул Артемьев, знавший, что переступил через еще одно понятие, казавшееся ему незыблемым. Все меньше становится «нельзя». Но иначе с упырями не поборешься. Тут Бородин прав, и спорить с ним трудно. Слишком о многом приходится забывать, чтобы драться на равных.

— Что вы решили делать с информацией от Гаусса? — сменил тему Артемьев.

— Что я мог решить за эти часы? Времени не остается. Я уже подготовил донесение. Через полтора часа меня ждет руководитель нашей службы.

— Дрянь дело.

— Дрянь, — кивнул Бородин. — Но выхода нет… Добивайте Трактора. Он должен согласиться на наши условия.

— Согласится…

На базе-три из Трактора выбивали последнюю информацию. Для лучшего контакта его начинили сывороткой, так что пел Трактор вовсю. Артемьев просмотрел итоговый протокол, подготовленный оперативниками, и удовлетворенно кивнул. Узнал кое-что новое о жизни московского разбойного болота. Об организации, в которую входил Трактор, — явки, адреса, дела, сферы влияния, длинный перечень убийств, хранители общака, Циркуляция денег, коммерческие структуры, работающие под «крышей» и завязанные в махинациях. Немало Трактор порассказал и о своем боссе Гунявом. Он был неплохо информирован и обладал отличной памятью. Стало понятно, что в истории с «синим льдом» Трактор действовал на свой страх и риск и был на вторых ролях.

— Ладно, пусть придет в себя, — сказал Артемьев, усаживаясь напротив Трактора, опутанного проводами, идущими от датчиков, сообщающих информацию о его здоровье. Использование «препаратов откровенности» требовало от клиента железного здоровья и грозило летальным исходом.

Полчаса потребовалось, чтобы встряхнуть Трактора и вывести его из полузабытья.

— В общем, урка московская, все ты нам выложил. Что и требовалось доказать. Ты убийца, насильник и законченный подонок. Любой бы суд тебе выписал стенку, — подытожил Артемьев.

— А вы что, суд? — едва шевеля губами, произнес Трактор. — Таких падл, как вы, ни в одной бригаде московской нет. Хуже последних «отморозков».

— Так ты и есть «отморозок»… Скажи честно, жить хочешь?

— Да.

— Ты не заслуживаешь жизни. Но я тебе даю шанс заслужить ее.

— Какой шанс? — в голосе Трактора появилась надежда.

— Шанс выжить.

— Работать на вас стукачом? — вдруг непокорно вскинул голову Трактор.

— Стукачом? Да что ты. Всех, кого мог, ты уже засветил. Нам нужна именно работа. И поработать ты должен со своими ребятами. По нашему заказу.

— Нет. Я человек конченый. Но парней моих подставлять не буду.

— Когда это ты к ним проникся такой любовью, Трактор? Они же тебя ненавидят. Ты же «отмороженная» мразь, не ведающая ни чура, ни воровского закона. Они тебя с удовольствием грохнут при первой же возможности.

— Никого подставлять не, буду.

— Будешь, Трактор. Будешь мне шестерить. Да еще как. Скажу на брюхе ползти — поползешь. Скажу дерьмо слизывать — слижешь.

— Может, и зад подставить?!

— А это уж такая мелочь, о которой и говорить просто смешно, — Артемьев вытащил из кармана пульт дистанционного управления и вдавил кнопку.

В углу комнаты замерцал телевизионный экран. Высвечивалось изображение — молодая красивая женщина с ребенком на руках.

— Знакомые лица?

— Это наши гости…

— Вы что… Вы что творите, козлы недотраханные?! Вы что творите?! — взвизгнул Трактор, дергаясь на кресле, к которому он был привязан, и пытаясь разорвать связывающие его путы.

— Это наш страховой полис. Жена твоя. И дочка… Смешно, Трактор. Ты скрывал их от всех. Никто не знал, где они живут. А мы нашли.

— Пожалеете…

— Работаем вместе, а, Трактор?

— Хрен на… Работаем…

Артемьев перевел дух. Он блефовал. У него бы не поднялась рука на женщину и ребенка. Но Трактор поверил ему. Он мерил на свой аршин.

— Итак, завтра передача посылки. Купля-продажа. Ничего особенного. Магомед тоже оказался человеком благоразумным и решил играть на стороне сильного. Он встретится завтра с заказчиками. Твоя задача — собрать своих спецов. У тебя есть хороший снайпер.

— Откуда?

— Есть, Трактор. Есть… Вы ликвидируете охрану покупателей. Мы забираем товар и деньги. Треть за работу — ваша.

— Это сколько же будет? — заинтересовался Трактор.

— Сотни три тысяч «зеленых».

— Та-ак, — протянул Трактор и распрямился. — А где гарантии, что не кинете?

— Вот мои гарантии, — Артемьев снова нажал на кнопку, и женщина с ребенком задвигались в глубине экрана.

— Ладно, годится, — кивнул Трактор, лихорадочно раздумывая, как бы кинуть всех — и Магомеда, и этих людей, и завтрашних покупателей. Некоторые мысли по этому поводу имелись. Можно попробовать.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Ну, Магомед, друг мой кавказский, готов? — спросил Артемьев, разглядывая горца.

— Готов, — бодро отозвался Магомед, усаживаясь на стул напротив Артемьева и косясь на стоящего за его спиной Глеба.

— Как настроение?

— А, настроение, — отмахнулся Магомед.

— Запомнил, что делать, как говорить?

— Запомнил. Все сделаю, как надо, — горячо воскликнул Магомед.

— Не обманешь, горец?

— Хлебом клянусь!

— Смотри. О братане своем подумай, — напомнил Глеб.

— Я думаю. Все понимаю. Заложник.

«Шайтан с ним, с братаном», — подумал Магомед.

«Нужен ему этот братан», — усмехнулся про себя Артемьев.

— Да, насчет заложников ты специалист, Магомед, — хмыкнул Глеб.

— Что-то ты неважно выглядишь, Магомед, — приглядывался к нему Артемьев. Руки трясутся.

— Не, я ничего, — бодро возразил Магомед.

— Так нельзя. Сорвешь операцию… На, — налил минеральной воды и протянул Магомеду красную капсулу. — Английское успокаивающее.

— Не надо.

— Пей.

Магомед послушно проглотил воду, сделал вид, что проглотил и таблетку, но спрятал ее за щеку.

— Как? — участливо спросил Артемьев.

— Нормально.

— Знаешь, что выпил?

— Говорили — лекарство.

— Это яд, Магомед, — заявил Артемьев. — Да не вози ты языком за щекой таблетку. Она-то как раз на самом деле успокоительное. А яд в минералке…

— Зачем яд? Зачем так?! — Магомед попытался вскочить, но Глеб мягко; надавил ему носком ботинка на ногу, и, взвизгнув от боли, горец упал на стул.

— Потому что ты подлец и предатель по сути. И никто тебе не дорог. И ничто, кроме твоей злобы, — сказал Артемьев. — Через восемь часов начнется затрудненное дыхание. Грудь будто сдавит обручами. Появится страшная резь в глазах. Судороги. Это будет продолжаться часа два. Пытаться вывести яд из организма бесполезно. Отечественная разработка. Сделано в Министерстве обороны. Подохнешь как скотина — в испражнениях, блевотине.

— Почему? — прохрипел Магомед. Ему казалось, что ЯД уже начинает действовать.

— Вот противоядие, — Артемьев продемонстрировал пластмассовую коробочку. — Дам попробовать… Если, конечно, ты не взбрыкнешь и не затеешь что-то во время операции.

Магомед инстинктивно потянулся к коробочке, но Артемьев убрал ее в карман.

— Я и не хотел… Правда.

— То, что ты хотел, на твоей предательской морде написано. Светящимися чернилами.

Магомед промолчал.

— Повторяем еще раз, — жестко сказал Глеб. — Проходит передача. Ты передаешь препарат. Получаешь деньги. Я говорю: «Начало положено». Это сигнал. Ты будешь находиться в пределах видимости оперативников. Лезешь в нагрудный карман за платком… С первым выстрелом падаешь на землю и уползаешь в укрытие. В любое. Дальше — не твоя забота.

— И кто мне докажет, что первая пуля; не найдет меня? — осведомился Магомед.

— Гермес.

— Кто такой? Не видел.

— Бог торговли… Ты — наш единственный выход на твоего бывшего босса Мирзоева.

— При чем тут Мирзоев?! — встрепенулся Магомед.

— Есть планы на деловое сотрудничество, многозначительно сказал Артемьев. — Но об этом потом. Пора…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Повторялась амстердамская ситуация. В укромном месте происходил обмен товара на деньги. Но только сейчас Глеб находился в одной из двух команд. Он стоял за спиной Магомеда. А за его спиной торчали двое «бультерьеров» из команды Трактора. Они понятия не имели о происходящем. Утром их вызвал Трактор и дал задание. «Бультерьеры» были уверены, что заняты честным бандитским промыслом. Их головы не слушали сомнений.

Напротив Магомеда стоял человек, походивший на комсомольца-переростка, секретаря какого-нибудь обкома ВЛКСМ — мордатого, очкастого и лощеного. Он чем-то напомнил Глебу его босса по фирме «Рюйтель» — непереводимая порода, несгибаемая партийная косточка, в любых передрягах выживают, в любом дерьме выплывают и этим же дерьмом торговать начинают. Сзади «комсомольца» стояли трое «барбосов» гэбэшной выделки, выкинутые перестройками за борт, натасканные на стрельбу и драку прапорщики или офицеры. Сколько их осело в криминальных структурах. Они были по-настоящему опасны, и, несмотря на более скромную комплекцию, могли дать много очков форы «бультерьерам» Трактора.

— Здесь не все, — выказал «комсомолец».

— Не все, — согласился Магомед. — Двадцать процентов. Остальное послезавтра. Вторая партия.

— А деньги вам все? — хмыкнул «комсомолец».

— Нет — пятнадцать процентов. Пять — как наша гарантия..

«Комсомолец» задумался. Потом резюмировал:

— Нарушение договоренностей.

— Не хочешь, других найдем! Договоренностей, да! — вскипел Магомед, решивший честно отрабатывать дозу противоядия.

— Годится, — сдался «комсомолец».

Минут десять понадобилось на то, чтобы один из подручных «комсомольца» провел исследование вещества с помощью прибора, похожего на кассетный магнитофон.

— Порядок…

— Деньги.

Теперь настала очередь Магомеда. Машинка для пересчета и проверки валюты загудела. На табло поползли цифры.

— Ах, хорошо, — покачал головой Магомед.

— Начало положено, — улыбнулся Глеб, сдавливая палец, на котором приютился массивный перстень. В него был вмонтирован прибор — радиовспышка — крохотное зернышко, при инициации подавшее короткий сжатый сигнал, служивший для обозначения начала атаки.

Выйдет — не выйдет… С покупателями договорились о встрече за два часа до ее начала. Выбрали нейтральную территорию, чтобы никто не успел устроить там ловушку. Да еще в городе — чтобы не привлекать лишнего внимания и не тащиться за Кольцевую дорогу. И кое-кто сильно просчитался. У «Легиона» было преимущество. На него работали несколько лучших экс-бойцов спецгруппы КГБ СССР «Мегаполис», созданной двенадцать лет назад для проведения локальных боевых акций в замкнутых пространствах, технических уровнях, метрополитенах, дренажных системах, технической канализации, воздухозаборных потернах города. Бойцы знали все о московских коммуникациях и могли с закрытыми глазами выйти в любую точку города, не говоря уж о том, что имели полный массив данных по подземной Москве. Так что двух часов хватило, чтобы засадить снайпера на высоту и расставить еще нескольких человек.

Ну, Магомед, давай!..

— Да-а, — зачем-то промямлил Магомед, и его рука потянулась во внутренний карман…

Теперь надо шевелиться. Глеб знал, что где-то в сотне метров отсюда сейчас раздался приглушенный хлопок «рюгера» и кто-то навеки упокоился с пулей в затылке. Где-то прошлось по горлу лезвие разведножа. Кто-то рухнул со свернутой шеей…

Глеб вскинул руку. Старый, когда-то разрекламированный через кино, но ныне подзабытый фокус — крошечный четырехзарядный пистолет на эластичных нитях в рукаве. При резком движении сам ложится в ладонь.

Палец дернулся… Выпущенная Глебом пуля точно пробила шею горца. Не разворачиваясь, по памяти да по шестому чувству, Глеб двумя выстрелами ссадил «бультерьеров» Трактора. Потом рванулся к ничего не успевшему понять «комсомольцу». В руках «гэбэшников» уже возникли автоматы «узи». Но пустить их в ход и раскрошить в куски Глеба мешало то, что он держал за горло «комсомольца» и упирался ему в голову стволом крошечного пистолета, который, как смогли убедиться присутствующие, дырявил не хуже «узи».

— Не стреляйте! — крикнул Глеб. — Есть разговор!

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

После встречи с человеком из «Легиона», контактирующим с ним, Галызина не оставляло чувство беспокойства. Ночью на него напала бессонница, и он мерил шагами комнату, привычно огибая компьютеры и аппаратуру. Утром тревога не улетучилась, как это обычно бывает с восходом солнца. Иногда Галызин мог предчувствовать неприятности. Примерно такое же состояние владело им за день до того, как его взял КГБ.

Он старался держаться непринужденно, но не очень-то это у него получалось.

— Что-то ты неважно выглядишь, — заметил напарник, лишь искоса взглянув на вошедшего Галызина, — он почти выбрался на пятый уровень убойной хитовой компьютерной игры.

— Важно, неважно — какая разница? — отмахнулся Галызин.

— Не скажи. Чего у тебя стряслось?

— Королевский трах ночью пережил!

— Правда?! — напарник даже оторвался от пятого уровня игры, сделав в ней паузу, и вопросительно уставился на Галызина.

— Правда. Сразу с тремя.

— Да иди ты! А что за герлы?

— Призерши конкурса «Мисс Москва», — раздраженно рявкнул Галызин. — Первое, второе и третье места…

— А, волну гонишь, — разочарованно произнес напарник, возвращаясь к игре. — Я-то думал…

В течение дня один из сотрудников — странный скользкий тип, который, как подозревал Галызин, относится к числу тех, кто и заказывает музыку в «Лире», долго возился в «сортире» с компьютером. Прикрываясь плановой профилактикой, Галызин в конце рабочего дня изъял «таблетку».

Вернувшись домой, он перегнал информацию с «таблетки» на компьютер. Ничего не выражающие цифры. Копии каких-то контрактов. На первый взгляд — интересного мало. Ладно, пускай этим занимаются те, кто деньги платит.

Галызин вытянулся в кресле и прикрыл глаза. Слегка утихшая тревога вновь нахлынула на него>, «Может, крыша набок едет? — подумал он. Не должна вроде бы. В чем же причина тревоги?»

И вдруг внутри его что-то толкнуло. Он вскочил, вытащил «таблетку» из компьютера, погладил ее пальцами. Вот он — источник беспокойства. Но что в ней не так? Взял со столика лупу, включил яркую настольную лампу и начал внимательно изучать «таблетку»… И в миг покрылся липким холодным потом!

— Сушите весла, — прошептал он.

Под сильным увеличением на «таблетке» отчетливо виднелась царапина. Сам он ее оставить не мог. Значит… Значит, кто-то еще извлекал «таблетку» и потом аккуратно поставил ее обратно. Зачем? Понятное дело.

Галызин в отчаянии обхватил лицо ладонями. Потом заметался по комнате. Ушиб ногу о ящик с запчастями — чего с ним раньше никогда не случалось. Что и где лежит в комнате, он знал наизусть и мог с закрытыми глазами обойти помещение, не споткнувшись и ничего не задев.

Плохо. Ох как все плохо. Такая уютная, привычная квартира с любимыми вещами, смонтированной с любовью аппаратурой, с продавленным диваном и глубоким потрескавшимся креслом, в котором он провел столько времени, теперь казалась враждебной ловушкой. Влип все-таки. Доигрался в опасные игры. Ну и что теперь? Пуля в затылок? Иголки под ногти? Электрошок? Как там у них принято?

— Спасаться надо, — прошептал он. — Ноги делать.

Куда? Как? В одиночку?.. Нет уж, кто втравил его в эту историю, тот пусть и вытаскивает.

Галызин схватил радиотелефон. Набрал номер. В чем преимущество сотовой’связи — ее почти невозможно взять под контроль. И квартира не прослушивается — «жучков» нет, детекторы немедленно засекли бы лазерный считыватель. Все-таки он понимал в этих делах не меньше тех, кто вскоре начнет на него охоту. А что охота начнется, если не началась, он уверен. Какая мелочь — царапина на «таблетке». Но на самом деле это не царапина, а жирная черта, перечеркнувшая всю его прошлую жизнь.

Галызин дозвонился по контактному номеру и назначил встречу по тревожному варианту. Фактически он дал сигнал, что засыпался. Что теперь? Надо немедленно уходить из квартиры. Если это еще возможно.

А возможно ли? Им овладела противная дрожь. Он представил, что вокруг уже расставлены ищейки, пялящиеся на его окна. А может быть, сейчас снайпер целится в него из снайперской винтовки… Галызин сбоку подошел к окну, осторожно посмотрел на темнеющую улицу… Какая-то парочка. Машина подъехала, мужчина вышел из нее. Два алкаша стоят, качаются. Кто из них пришел по его душу? Может, никто? Может, только еще придут?

Задернул шторы и пробежался еще раз по комнате… Решено, надо уходить.

Залез на антресоли, повозился там, расшвыривая завалы старых, никому не нужных вещей, которые почему-то всегда жалко выбрасывать и они, выходя на пенсию, оседают на чердаках дач и антресолях. Отодвинул деревянную дощечку, за которой хранил толстую пачку стодолларовых купюр, сунул ее в «дипломат». На первое время хватит. А потом пусть государство кормит, как агента в отставке. Если, конечно, он работал на государство…

Он вышел на лестничную площадку, захлопнул дверь, прошел к лифту… Тьфу, а дверь-то забыл запереть на привычные три оборота. Вернулся. Запер на три тугих поворота ключа. Вызвал лифт.

Ох как сердце колотится. Не сердце, а мотор на полных оборотах. Тахикардия, черти ее дери! С детства. Стоит переволноваться — и сердце буквально разрывает грудь. Ох как плохо.

Он ненавидел критические ситуации. Ноги моментально становились ватными, сердце стучало молотом, говорил и делал он всегда не то, что сделал бы, имей возможность хоть немножко подумать. А потом обычно становилось стыдно и обидно за собственный идиотизм. Да, на роль летчика-испытателя он не годился. Не слишком, впрочем, он подходит и на роль секретного агента. Но так уж сложилась судьба. Чаще всего не мы ее выбираем, а все-таки она нас.

Огляделся. Интересно, расставлена ли на лестнично площадке видеоаппаратура? Можно было бы поискать ее, да нет ни времени, ни смысла. Надо быстрее делать ноги.

Двери грузового лифта гостеприимно раздвинулись. Галызин сделал было шаг, но тут же замер. Нет, на лифте нельзя. Где его будут ждать? У лифта… Мысль была не особенно последовательна и разумна, но он и не мог в такой момент просчитывать варианты. Он жил сейчас импульсами, притом довольно хаотичными.

Прошел на черную лестницу. Ринулся вниз… Дзинь — покатилась по ступенькам бутылка из-под краснухи, оставленная алкашами, облюбовавшими пролет между восьмым и девятым этажами. Он, вздрогнул и остановился. Сердце колотило в грудь совершенно немилосердно. Постоял с минуту, безуспешно пытаясь привести мысли в порядок. Потом снова начал спускаться.

Между вторым и третьим этажами снова остановился. Лицо горело. Сквозняк из разбитого окна овевал разгоряченную кожу. Вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой. Огонек притаился где-то внутри ее и никак не желал выбираться наружу. Крутанул колесико несколько раз. Со злостью отбросил зажигалку в сторону. Выплюнул сигарету. Хотел снова двинуться вниз, но задумался. Нет, через подъезд идти страшно. Если его караулят, то с парадного выхода. Здесь же со второго этажа можно пробраться на пожарную лестницу и спуститься с другой стороны.

Идея! И этой идеей он остался вполне доволен. Он не задумывался о том, что при наружном наблюдении под контроль поставили бы все возможные выходы и проходы.

— Ну, — прошипел он, дернув на себя окно с разбитым стеклом. Руки дрожали все сильнее. Окно скрипнуло, но не поддалось.

Галызин потеребил шпингалет, но окно опять не поддалось.

— Что за черт?

Теперь он увидел, что снизу створки прижаты загнутым гвоздем. Попробовал отогнуть гвоздь. Сейчас ему казалось, что самое важное — открыть окно. Это его последняя надежда. Но гвоздь не отгибался. Галызин вытащил связку ключей. Она со звоном выпала из дрожащей руки. Он подобрал ее и попробовал отогнуть гвоздь ключом. Ключ сорвался, и ржавый гвоздь поцарапал пальцы, на них выступили капельки крови, и он слизнул ее.

— Вот гадина.

Гвоздь наконец поддался. Галызин с облегчением рванул окно. Встал на подоконник, вылез на ржавую пожарную лестницу. Держась за поручни, спустился как можно ниже и спрыгнул на влажную от недавнего дождя землю.

И тут ему в голову пришла вполне очевидная мысль — уж если его пасут, то должны пасти со всех сторон, а значит, все эти его телодвижения совершенно зряшные. Он опять почувствовал себя полным идиотом. Ничего, ощущение привычное. Не в первый и не в последний раз. Отряхнулся, сжал покрепче «дипломат», направился в сторону автобусной остановки. Своей новенькой «девяткой» он благоразумно решил не пользоваться.

Он шел нарочито легкой походкой. Небрежно оглянулся, в стиле Джеймса Бонда, пытаясь обнаружить, идет ли за ним «хвост». Естественно, ничего не определил — его опыта для этого явно недоставало. Сел в автобус, доехал до метро. Проехав остановку, придержав дверь, в последний момент выскочил из вагона. Трюк тоже из кино. Никого подозрительного не заметил. Сел в следующий поезд. Упал на сиденье прямо перед носом уже устремившейся к этому месту женщины. Ничего, постоит, корова холмогорская. Вон, лицо румяное, здоровьем пышет. А ему нужно передохнуть, успокоить наконец стрекочущее пулеметом сердце… Вроде полегчало.

Тут полезли какие-то посторонние мысли. Вспомнилось, как он карабкался по лестнице. Ощутил, что краснеет. Господи, когда же он научится вести себя хладнокровно, не по-дурацки.

Он даже не подозревал, что этими идиотскими телодвижениями только что спас себе жизнь. «Синдикат» слежки за ним не проводил, опасаясь, что если наблюдение заметят, то вся комбинация рухнет. Теперь же, когда комбинация завершилась успешно, можно было и пригласить этого фигуранта на беседу. Мертвяк послал за Талызиным боевиков. И когда Галызин, пыхтя и обливаясь потом, боролся с ржавым гвоздем и пытался распахнуть окно, они как раз входили в подъезд, один из них остался контролировать выход. Пойди Галызин обычным путем, непременно попал бы им прямо в руки, и сейчас ему было бы очень худо. И перспектив у него тогда бы уже не было никаких.

Боевики начали трезвонить в дверь, но никто не отзывался. Набрали по сотовому аппарату телефон Галызина — глухо. Прислушались к происхрдящему в квартире — тишина.

— Дверь высадим — осведомился один из боевиков.

— Динамитом? Она железная… Нет его там.

— И что же делать?

— Будем ждать…

Галызин вовремя появился в контрольной точке около ГУМ-а, немного покрутился вокруг, пешком дошел до Рождественского бульвара, давая возможность оперативникам проконтролировать, чист ли клиент и не ведет ли за собой прилипал… Не ведет. Чист.

Галызин уселся на скамейке, и к нему подсел оперативник, напоминающий идущего со смены работягу.

— Выкладывай, что случилось, — потребовал опер.

По мере рассказа «сексота» оперативник хмурился все больше, потом негромко произнес:

— Что ж ты наворотил…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Артемьев по автобусной рации выслушал кодированные доклады. Четвертый — отработал свое. Пятый — тоже. Восьмой — удачно… Кончено.

— Рассеивание, — приказал Артемьев.

Все, операция завершена. Глеб остался один на один с «Синдикатом». И теперь только от него одного зависит — жить ему или умереть. Зависит победа в напряженнейшем противостоянии.

Прошло вроде гладко, как и было задумано. Успели перед встречей расставить боевиков Трактора и оперативников «Легиона» по наиболее удобным точкам, взять под контроль охрану покупателей. Когда Глеб подал сигнал, снайпер Трактора готов был выстрелить в главаря покупателей, но за секунду до этого получил пулю в затылок. Такие же гостинцы получили еще двое «бультерьеров» и сам их хозяин Трактор. Последнего сняли боевики противника. Сделав свое дело, помощники Артемьева растворились в городе. Ищи ветра в поле.

Артемьев тронул машину. Голова была тяжелая. Трое суток спать по два-три часа — тяжело даже для его могучего организма. Через сорок минут он оставил «Форд» в подземном гараже нового жилого дома на окраине города, в котором располагалась КК-11 (конспиративная квартира одиннадцать). Повалился на диван, стянул ботинки и положил ноги на подлокотник. Хотя бы пару часов отдыха. Расслабиться полностью. И отвлечься от мыслей о Глебе… Эх, Глеб, нелегко тебе придется. Но ты выдюжишь. Ты же счастливчик…

Отдохнуть не дали. Затренькал блок экстренной связи, переваривая полученный пакет информации. Артемьев вывел ее на дисплей. Сообщение от Кузнеца — руководителя восьмой пятерки, непосредственно курируемой Одиссеем. «Фиолетовый угол» — особая срочность.

— Ну-ка, что там.

Агент Гаусс переправлен в убежище четыре. Ничего себе! Когда это он успел завалиться? Новость дрянная. Источник в фирме «Лира», работающей под протекторатом противника, утрачен.

Но что такое по-настоящему дрянная новость, Артемьев понял, дочитав донесение.

— Ну, Гaycc.

Он уселся у блока связи и набрал код срочного выхода на Зевса.

— Одиссей на связи. Вы где?

— В машине у моего дома. Со двора выезжаем.

— Срочно отход! Вас спалили! Возможен контакт с противником!

— Понял.

— Я подошлю дежурную группу страховки.

— Понял, — отозвался Зевс. Он умел реагировать на неожиданности. Объяснения потребует потом. Сейчас надо делать, а не говорить.

Агент Гаусс… Свела же судьба с таким идиотом. Утаить, что его прокатывали на детекторе лжи! Все ясно — его выявили и использовали для дезинформации. Точнее, информация была истинная — банда Султана действительно просачивалась в Раздольск. Начались скрытные контртеррористические мероприятия — два часа назад расстреляна машина с боевиками и накрыто два склада. И такую информацию сдали лишь для того, чтобы выявить, кто будет ее докладывать. А докладывал ее генерал Бородин… Почему же они сдали Султана? Может, и не друг вовсе, а конкурент, с которым заодно решили разделаться?

Артемьев вышел на связь с дежурной боевой группой. Их было две — в разных концах Москвы. Одна — в непосредственной близости от жилища генерала.

— Актив «Б», — приказал он. — Третья линия.

Тем, кто принял сообщение, все было ясно. Третья линия — подстраховка первого лица. О плане знал только командир группы. И он выполнит то, что должен. Вот только может не успеть. Эх, хоть бы «Синдикат» решил потратить время на разведку и подготовку. Но Артемьеву почему-то казалось, что противник сразу перейдет к активным действиям. Сам Артемьев поступил бы именно так. Враги мыслили схоже.

— Не успеют, — с досадой вздохнул Артемьев.

И оказался прав…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Итак, — произнес импозантный седой атлет лет сорока пяти на вид, сильно смахивающий на особиста на пенсии. На левой руке у него не было четырех пальцев, он прятал ее в кармане пиджака, изредка нервным движением проводя ей по волосам. — Пожалуйста, с самого начала. С расстановкой. Подробненько.

Глеб пришел к выводу, что подобные места почти ничем не отличаются друг от друга. Такие комнаты с привинченной к полу мебелью можно найти и в местах предварительного заключения, и на базе «Легиона», и вот в «Синдикате». Просторное помещение с кафельной плиткой на полу и синим кафелем на стенах посредине было перегорожено стеклянной стенкой, похоже, из бронированного стекла. Так что до допрашивающего не доберешься никак. Да у Глеба и не было такого желания. Не для того он здесь, чтобы бить кому-то лицо.

— Повторяю, я из солидной организации, занимающейся схожими с вашими исследованиями и обремененной схожими проблемами, — терпеливо повторил Глеб. — Мы полгода стремились выйти на вас. Потом вошли в контакт с Мирзоевым. Он обещал послужить посредником.

— Этого не проверишь.

— Почему?

— Неделю назад Мирзоев повесился в камере в тюрьме Мюнхена.

— Удавили. Как это раньше в фильмах говорили: он слишком много знал… Неважно. Мы решили воспользоваться посредничеством Магомеда. Кстати, мы участвовали в изъятии «синего льда» у одного американского господина, так что это имущество принадлежит и нам.

— Дальше.

— Какое количество препарата обещал вам Магомед?

— Четыреста миллиграммов, — беспалый скучающе смотрел на Глеба, будто ему было известно все, что тот скажет.

— А сколько оказалось в портфеле?

— Сто.

— Правильно. У американца было только сто миллиграммов. Зачем Магомеду было завышать количество?

— Ну и зачем?

— Деньги. Он не собирался отдавать препарат. Не собирался и делиться с нами. Он и его приятель — лидер одной московской группировки Трактор — решили ликвидировать всех, остаться и при деньгах, и при препарате.

— Магомед самоубийца?

— Ему на все плевать. Магомед остался не у дел. В России у него масса кровников. Он решил умотать куда подальше.

— Предположим. Откуда вы узнали все это?

— Логика. Плюс некоторые технические новшества. Сами понимаете.

— Понимаю…

— Нас все это совершенно не устраивало. Мы помогли вам. В результате Трактор, Магомед и их быки в могиле. А я — в камере. Похоже на черную неблагодарность.

— Мы не думали, что Магомед решится на такое, — покачал головой беспалый. — Вообще-то история мне кажется несколько абсурдной. С логикой не вяжется.

— Где не вяжется? Давайте разберемся.

— К какому бы выводу мы ни пришли, всегда останется возможность обмана. Не легче ли избавиться от проблемы вообще?

— От проблемы? От меня? — осведомился Глеб.

Беспалый кивнул.

— Тогда еще легче вообще не заниматься делами и жить на офицерскую пенсию.

По тому, как дернулась обезображенная рука беспалого, Глеб почувствовал, что попал в точку.

— Мне это не грозит, — помедлив, буркнул беспалый.

— Еще как грозит. Если будете вести себя как последние болваны!

— Здесь не то место, чтобы повышать голос.

— Вот что, друг, ты в этом деле на побегушках. Мне нужен кто поважнее. Я говорю тем, кто сейчас пялится на меня по телевизору… Господа, если вы хотите иметь технологическую цепочку би-форматизина, давайте работать вместе. Этакое российско-украинское совместное предприятие.

— Почему мы должны тебе верить?

Глеб уже смотрел не на беспалого, а на стену, где судя по всему, должен был находиться объектив видеокамеры.

— Вступительный взнос — описание катализа форматизина.

— А не лучше ли, чем торговаться, просто выбить из тебя все? — осведомился беспалый.

— Не кажется. Неужели кто-то стал бы посылать к вам человека, обладающего всем объемом информации?

— Значит, ты тоже шестерка, — усмехнулся беспалый.

— Но козырная. Да и не шестерка, а минимум десятка.

— Ладно, десятка. Отдохни пока. Будем думать.

— Думайте.

И ты подумай, как оно обернется. Будет ли тебе водочка с икорочкой. Или рельс к ногам.

— Всенепременно…

На руках Глеба защелкнули наручники. Двое конвоиров, фигурами напоминающие профессиональных кетчистов в тяжелом весе и с такими же интеллигентными лицами, проводили Глеба в отведенное ему помещение. Комната без окон, без дверей, с падающим сверху синеватым светом. На камеру не слишком похоже. В центре стояла широкая мягкая кровать. В углу, за толстым стеклом — телевизор с большим экраном, чтобы гость не скучал. На кровати пульт дистанционного управления. Мебели, кроме кровати, никакой. Хозяева не рассчитывали, что Глебу тут придется принимать гостей или писать мемуары за столом в свете настольной лампы. Лежи, прохлаждайся, смотри по телевизору новости, да жди решения твоей судьбы.

Глеб прошелся по комнате. Осмотрел ее. Похлопал по обитой синим пластиком стене. Те, кто следит за ним сейчас, должны видеть в нем не бесчувственного истукана, а нервничающего человека, который с беспокойством ждет их вердикта. Наблюдатели не должны сомневаться, что пленник не в своей тарелке…

И они в этом не сомневались. Чумной и Мертвяк внимательно наблюдали за ним.

— Трясется, харя блудливая, — сказал Чумной. —

Как заяц мандрует.

— А ты бы не трясся? — осведомился Мертвяк.

— Я здесь, а не там… Что теперь с ним делать? Зачем нам такой подарок? Кто он такой вообще? Правда от «черных фармацевтов» с Украины? Аль подставка от госбезопасности или УББ? Или от «патриотов»? Разбери его.

— Проверить надо, что он говорит.

— Занимаются парни мои… Пока все в точку. Насчет Трактора — подтверждается. Слухи ходят, что он действительно на подобную работу подряжался. И действительно Магомед на четыреста миллиграммов договаривался. Убедительно говорит… И все равно — тухлятиной несет от всего…

— Грохнуть его — проблем нет. Надо сначала разобраться, — Мертвяк задумчиво смотрел на пленника. Он тоже сейчас чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то очень сильно смущало его.

— Не мне решать, — отмахнулся Чумной. — Есть кому над этим голову ломать. Как он сказал — би-форматизин? Абракадабра.

Мертвяк еще раз задумчиво посмотрел на человека, меряющего комнату шагами. И щелкнул на пульте выключателем.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— «Сирена», — произнес генерал Бородин в рацию. — Назад.

«Сирена» — угроза немедленного нападения. Щелчок — сняты предохранители. Четверо бойцов из тактического отдела управления «Контртеррор» готовы к любым неожиданностям.

Каждый день из подземного гаража вырывался «Мерседес с пуленепробиваемыми стеклами и шинами с наполнителями, в котором вязнут любые пули. За ним следовала бронированная «Волга» с форсажем. Блокиратор радиовзрывателей гасил радиоволны, так что ни одна радиомина, установленная на пути следования машин, не могла взорваться. Маршрут постоянно менялся, так что самыми опасными были первые сотни метров. Подходы и подъезды к зданию, где проживали правительственные и гэбэшные шишки, контролировались Управлением правительственной охраны. И все-таки нападающие выбрали именно это место.

— Черт, — водитель «Мерседеса» крутанул руль и тяжелую машину вынесло на тротуар.

Не услышь он сигнал «Сирена», точно въехал бы в грузовик с прицепом — тот на полной скорости, визжа тормозами, перекрыл проезжую часть. «Мерседес» опрокинул бетонную тумбу. Его тряхнуло, и он вдавился в пустующий табачный киоск. Грохнул гранатомет из затормозившего в стороне «БМВ», граната ударила в капот, обездвижив мощную машину.

Из «Форда»-фургона выпрыгивали боевики в бронежилетах. Еще два выстрела из гранатомета ударили по бронированной «Волге». Били прямо по кабине, стремясь уничтожить сидящих спецназовцев «Контртеррора». Предупрежденные генералом за миг до нападения, те успели собраться. «Волга» заложила вираж. Лишь один выстрел пробил лобовое стекло. Сдецназовцы еще на ходу, до взрыва, посыпались наружу, занимая по многолетним выработанным рефлексам наиболее выгодные позиции и выбирая укрытия. Водитель так и остался в кабине с развороченной грудной клеткой.

Генерал нырнул за «Мерседес» и дал очередь из пистолета-пулемета «кедр» по мелькнувшей в стороне фигуре. Промазал. Привык больше работать головой, чем огнестрельным оружием.

— На! — У водителя «Мерседеса» получалось куда лучше — один из нападавших рухнул на землю, получив в бронежилет несколько свинцовых примочек.

— А-а-а, — послышался истошный протяжный женский визг. Задело кого-то из прохожих — хорошо, что было их на улице немного, да и люди уже начали привыкать к перестрелкам и при первом же выстреле дунули кто куда. Однако несколько сумасшедших зевак выскочили на балконы и любовались разворачивающимся на родной улице «кино». Со звоном рассыпались стекла в витринах магазина, по которым угодила случайная очередь, упал разбитый манекен в американских джинсах. Осыпалось несколько стекол в квартирах.

Первоначальный наскок сорвался. Но половину задуманного нападающие исполнили. Выбили генерала и его подручных из бронированных машин.

— Получай, — генерал выпустил длинную очередь.

— Патроны, — крикнул водитель. — Не хватит.

Бородин отсоединил опустевший магазин и отбросил его в сторону. Оставался еще один. Патроны следовало экономить. Сколько у нападающих времени? Минут семь-десять. Пока сюда не слетится милиция и подразделения правительственной охраны. Лучше, если первой успеет страховочная боевая группа «Легиона».

— Не успеют, — будто прочитав мысли шефа, крикнул водитель. — Я прикрою, — кивнул он в сторону.

Генерал понял. Неподалеку виднелся слегка приоткрытый канализационный люк. Метров пять. Подскочить, надавить — тяжелая крышка перевернется…

Нападавшие умело перегруппировывались. Они потеряли уже троих. Но уверенно поджимали генерала. А бойцы «Контртеррора» оказались крепко зажаты шквальным огнем превосходящего их во много раз противника.

— Не получится.

Один из охранников генерала сумел проскочить несколько метров тротуара, перекатился за приткнутый у столба «Запорожец» и дал длинную автоматную очередь по бандитам. Двое подались назад. Со стороны «БМВ» в оперативника врезали с трех стволов, и он обмяк. Но генералу он дал шанс.

Бородин ринулся вперед. С визгом пролетела пуля, казалось, задев голову. Бородин инстинктивно вжал голову в плечи, обдирая руки, скользнул по асфальту. Надавил на крышку люка — не поддается.

Над головой Бородина хлестнула очередь. Его опять зажимали.

— На, сволочь! — шофер выпустил остаток магазина, на миг сбив пыл нападавших.

И дал генералу три секунды, которых так не хватало. Люк поддался. Оттуда дохнуло вонью и сыростью. Колодец уходил резко вниз. Генерал ринулся туда, уцепился за скобу, пальцы соскользнули. Он сильнее вцепился в скобу и удержался. Спрыгнул вниз.

Темный туннель. Зловонная жижа, хлюпающая под ногами. Место не из уютных. Но для генерала Бородина это был путь к спасению.

Он перевел дух и потер грудь. Кольнуло сердце. Все-таки возраст. И не так уж много в жизни было подобных переделок. Но он обладал врожденной способностью выбираться из любых ситуаций и лабиринтов.

Переведя дыхание, Бородин бросился в боковой проход. И вовремя. Пол тряхнуло, во все стороны полетели брызги и град осколков замолотил по бетону. Генерал не мог видеть, как один из нападавших вырвался вперед и швырнул в колодец гранату.

— Получи, — прошептал очнувшийся спецназовец, распластавшийся за «Запорожцем». Вытянув здоровую левую руку, последними выстрелами он срезал бандита, уже собравшегося прыгнуть в люк.

Шла шестая минута. Переливались вдалеке милицейские сирены. Выдвигалась к месту перестрелки группа Управления правительственной охраны.

— Уходим! — нехотя крикнул в рацию беспалый, руководивший операцией.

Операция провалилась с треском. Правда, можно было бы поискать генерала где-нибудь в московской канализации. Или мечтать о том, что его достало-таки взрывом «лимонки». Но… Уверенности в этом у беспалого не было.

— Уходим, — повторил он. Плохо получилось. А ведь он предупреждал, что подобные акции так просто не делаются. Требуется хотя бы несколько дней на подготовку, а не так — езжай да лови.

Бойцы «Синдиката» отступали, прихватив четверых раненых. Одному уже ничто не могло помочь, пуля угодила ему в голову.

Машины сорвались, отступая по заранее просчитанным маршрутам. Все было продумано: направление движения, места смены автомашин. Только те, кто просчитывал, надеялись, что в одной из машин будут везти раненого генерала Бородина.

А Бородин, спотыкаясь, пробирался по канализационной трубе. Минут через двадцать, решив, что ушел уже достаточно далеко, он нашел колодец. Начал подниматься вверх. Уперся рукой в крышку люка. Вроде поддался. Генерал отодвинул ее и выглянул наружу. Он оказался в московском дворе, окаймленном длинными двенадцатиэтажными домами, напоминающими китайскую стену.

— Замучили бомжи проклятые! — воскликнула старушка, сидящая на лавке. — А вот счас милицию!

Не обращая на нее внимания, Бородин выбрался наружу. Увидел надпись — «Опорный пункт милиции». Отдышавшись, направился туда. Молоденький участковый удивленно уставился на дурно пахнущего человека и недружелюбно осведомился:

— Тебе чего?

— Госбезопасность, — Бородин протянул удостоверение.

— Генерал Бородин, — лейтенант удивленно вытаращил глаза, глядя на удостоверение, подписанное начальником ФАГБ, зачем-то стряхнул пылинку с рукава своего кителя, вскочил, козырнул.

— Сиди, сынок.

— Сейчас начальству позвоню.

— Сиди! Я сам…

Генерал набрал контактный номер. Аппаратура на нем переключила звонок на радиоволну, и Одиссей, нетерпеливо ждавший известий, взволнованно произнес:

— Слушаю.

— Я… Конечно. В норме. Что со мной будет? Пришли ребят…

Через восемь минут две машины с бойцами дежурной группы остановились у подъезда, в котором располагался опорный пункт. Двое остались в машинах, сжимая снятые с предохранителей автоматы, четверо ринулись в помещение.

— Если скажешь кому-нибудь хоть слово, — произнес Бородин напоследок участковому, — завтра же рядовым будешь. Понятно?

— Так точно!

Лейтенант ошарашенно посмотрел им вслед, встряхнул головой, будто пытаясь отогнать наваждение. Пожалуй, действительно, не стоит никому ничего докладывать…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Очень интересно, — кивнул Менгель.

— Мне кажется, этот фраер гамму гонит по-черному, — сказал Чумной. — Он такой же химик, как я мент.

— Нет ничего легче, чем установить это. Пять минут беседы, и я вам скажу, имеет ли сей господин отношение к точным наукам.

— Вы хотите встретиться с ним?

— Именно так. С глазу на глаз, — кивнул Менгель.

— Смысл-то какой?

— Давно известно, что некая тайная группа на Украине занималась схожими исследованиями. Известно, что они пытались получить препараты класса би-форматизинов.

— Сон пьяной кобылицы.

— Нет. Это миллиарды долларов. Новый этап в фармакологии. Если соединить наши и их достижения, получим нечто качественно новое.

— И обгоним буржуев? — кивнул Чумной.

— Мы их обгоняем на восемь лет минимум… Кстати, насколько я знаю, наш общий руководитель предпринимал меры, чтобы выйти на контакт с украинскими коллегами. По моей просьбе. Усилия не увенчались успехом.

— А хохлы, понимая, какая капуста может захрустеть, искали с нами контакта? Такое может быть?

— Может.

— Не хотелось бы, чтобы этот фраер видел вас, доктор.

— Ну и что, если увидит? В случае чего, разве он сможет уйти от нас, полный впечатлений?

— Тоже верно… И все равно я ему не верю.

— Ну так проверьте его.

— Опять детектор лжи? Железяка полезная, — кивнул Чумной, поверивший в технику после того, как удалось выявить агента противника в «Лире».

— Это ваши заботы.

— Мои, чьи же еще… — кивнул Чумной.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Этим же вечером состоялось совещание в овальном зале. В нем принимал участие весь «триумвират» — вор в законе Чумной, генерал-майор в отставке Кунцевич и вице-премьер правительства Чекалин.

— Провалил операцию, — Кунцевич хмуро посмотрел на Чумного.

— Я? Это ваши комиссары провалили. Не моя же братва, а ваша госбезопасность воевала. Они мне не подчиняются. Они сами все знают.

— Ответственный-то был ты.

— У вас, партократов, всегда крайних искали, — буркнул Чумной. — Я дело свое сделал. Центрового «патриотов», можно сказать, за руку поймал. И его руками с Султаном посчитался — вчера федералы добили-таки его бандитов в Ставрополье.

— Заслуга Мертвяка.

— Ну да! — возмутился Чумной больше для порядку. Он знал, что Кунцевичу пускать пыль в глаза бесполезно. Не тот человек. Тем более, какая бы видимость равноправия между главарями ни царила в «Синдикате», и Чумной, и Чекалин не обольщались по поводу того, кто все-таки здесь хозяин.

— Ладно, — вдруг остыл Кунцевич. — Прав ты, Чумной. Главное — один из лидеров «патриотов» известен. Теперь примерно хоть знаем, где искать и с кем воевать.

— Что толку-то. Как сквозь землю провалился, — пробормотал Чумной.

— Будем искать, — кивнул Кунцевич. Известен один из объектов — управление «Контртеррор». Думаю, это их опорная структура. Надо разворачивать мероприятия против него по обычной схеме — политики, телевидение. Ваши сферы, Анатолий Васильевич, — обернулся он к вице-премьеру.

— Надо подумать, — кивнул тот. Он знал, что такое поднять волну. Разобраться с каким-то там несчастным управлением, пусть и по борьбе с терроризмом? Пустяк! Бывало, Чекалин участвовал в таких баталиях, что дух захватывало. С помощью средств массовой информации и политических интриг бывало, с соратниками манипулировали глобальными процессами; Развалили СССР, дабы избавиться от старого Президента. Отсекали от России целые регионы, избавляясь от головной боли и выпрашивая в благодарность кредиты у заокеанских приятелей. Давили оппозицию и протаскивали совершенно невероятные законы и указы. Скидывали высших должностных лиц государства. Добивались победы на выборах для совершенно одиозных фигур. Все можно, когда у тебя под рукой есть средства массовой информации, а также американские консультанты, собаку съевшие на обработке массового сознания, — благо занимались этим давным-давно, когда и телевизоров еще не было. Проблемы тут вице-премьер не видел.

— Только смотрите, чтобы противник не понял, откуда ветер дует, — предупредил Кунцевич. — Чтобы не нашли концов.

«А то ведь возьмут тебя за шкирку — и сразу всех продашь по дешевке», — с презрением подумал отставной генерал о вице-премьере. Он знал цену своему компаньону и подстраховался на крайний случай. Чекалин и предположить не мог, что один из его охранников, приставленных Управлением правительственной охраны, работает на Кунцевича и обязан при поступлении соответствующего сигнала или при возникновении угрожающей ситуации уничтожить вице-премьера. И он сделает это…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб прекрасно представлял, насколько сложно и многогранно человеческое сознание. Чем глубже ты проникнешь в его пучины, тем больше возможностей для самоконтроля. Глеб лежал на кровати, прикрыв глаза. Те, кто наблюдал за ним, думали, что он мирно дремлет. На самом деле он привычно погружался в глубь себя, будто в море… Отголосок воспоминаний. Картины, пришедшие откуда-то издалека. Снисходящее умиротворение. А потом — приближение к огню, пылающему где-то глубоко в нем. Владеющий этим огнем внутри себя владеет всем во внешнем мире. Вот только овладеть им мало кому дано. Глеб мог зачерпнуть лишь часть его силы. Огонь поднимался наверх, растекаясь по телу. Глеб мог держать его в рамках. С трудом, но мог управлять им, пусть совсем немножко. И это делало его недосягаемым для чужой воли. Он стал хозяином себя. И его не смущал плен, не волновала опасность. И предстоящее испытание казалось вовсе и не таким серьезным.

Усилием воли заставил сердце биться сильнее. Потом — почти замереть. Велел мышцам размякнуть, а потом затвердеть. Он проверял себя, как проверяет мотогонщик мотоцикл перед гонками. Кажется, порядок. А как дальше будет — посмотрим. Тут уж как повезет.

— Вставай, пора, — в помещение зашли двое «кетчистов».

— Поспать не дают, — пробурчал Глеб, поднимаясь.

— В могиле отоспишься.

— Тогда это не скоро.

Его провели в комнату, где стояло большое, похожее на стоматологическое кресло. Возле него на столике устроился сложный аппарат с датчиками, в нем Глеб без труда опознал детектор лжи. Значит, в «Легионе» не ошиблись, просчитывая варианты. Действительно будут прокатывать на полиграфе.

— Электрический стул, — невесело улыбнулся Глеб.

— Пока нет, — сказал беспалый, пристально глядя на Глеба. — Хотя может и им закончиться.

— Шутки у вас здесь у всех неуместные… И кормят плоховато.

Около Глеба засуетился невысокий лысый человечек в синем халате. Он пристегнул Глеба к креслу ремнями — кожаными, крепкими, в два слоя, да еще с металлическими прокладками, такие тягачом не порвать. Потом прикрепил к груди, ладоням, вискам датчики. Уселся рядом с аппаратом, начал набирать задание на клавиатуре компьютера.

— Это детектор лжи, — произнес лысый. — Не пытайтесь противиться ему — бесполезно. Сидите спокойно. Не напрягайте себя — аппарат вам не обмануть. Он фиксирует малейшие подсознательные реакции. Думайте о чем-нибудь приятном. На вопросы отвечайте да, нет… Ну что, начали.

— Поехали.

— Сейчас зима?

— Нет.

— Лето?

— Да.

— Вас зовут Виктор?

— Нет.

— Николай?

— Нет.

— Глеб?

— Да.

Глеб знал, что детектор есть не что иное, как индикатор стресса. Появились новые изобретения, стресс измеряют по инфракрасным излучениям, идущим от головы человека, по электромагнитной составляющей биополя. Но самым надежным способом остается измерение пульса, потовыделения, непроизвольных мышечных реакций. Из детектора ползла бумажная лента, исчерченная разноцветными самописцами. Кривые выводились на компьютер.

— С какой организацией вы сотрудничаете? С госбезопасностью?

— Нет.

— С ГУББ?

— Нет.

Лента ползла. Вопрос за вопросом.

— С кем из сотрудников правоохранительных органов вы сотрудничаете? Полковник Смирнович?

— Нет.

— Майор Гаранин?

— Нет.

— Генерал Валентинов?

— Нет.

«Я хозяин огня, — вертелось в голове Глеба. — Я недоступен внешним воздействиям».

— Генерал Бородин?

— Нет.

Глебу ничего не говорили эти фамилии. О том, что Бородин — один из шефов «Легиона», он не знал.

— Кто из ученых на Украине состоит в вашей организации. Профессор Савенко?..

— Нет.

— Доктор Алдаев?..

— Нет, — произнес Глеб, приказав себе — тут сердце должно екнуть. Они должны подумать, что он врет и на самом деле некий Алдаев работает на «черную» фармацевтическую организацию. «Легион» знал об этом. Похоже, знал и «Синдикат»…

Продолжалось это долго. Сотни вопросов, из которых десять-двадцать значимых — именно на них ожидалась реакция.

— Все, устало произнес лысый. — Готово. Вот ваш приговор, — он свернул рулон, исчерканный самописцами.

— Хоть бы развязали, — Глеб кивнул на ремни.

— Рановато. Повременим.

Прихватив рулон, лысый отправился в соседнюю комнату. Там сидели Мертвяк и Чумной. Они следили на экране за происходящим.

— Посмотрим, — произнес Мертвяк. Включил компьютер на автоматическую обработку материалов. А сам, больше по привычке, чем по надобности, начал просматривать ленту, делая пометки разноцветными фломастерами.

— Пик… Пик… Здесь норма…

— Ну, Склифосовский? — вопросительно посмотрел на него Чумной, — Как?

— Шестнадцать — ноль в его пользу.

— Объясни.

— Все шестнадцать значимых вопросов — реакция такая, какая должна быть у человека, представляющего украинских «черных фармацевтов».

— Значит, он тот, за кого себя выдает.

— Похоже.

— Обмануть твою железку можно?

— Нет. Есть медитативные техники, позволяющие давить непроизвольные реакции… Но у него-то все реакции в норме. На значимые вопросы — пики… Такое сделать невозможно. Но…

— Что тебя смущает?

— Слишком все гладко.

— Все не по тебе, — заворчал Чумной.

— Я должен переговорить с ним.

— Чтобы он увидел твое лицо?

— Те, кто видел меня, обычно не могут навредить мне. Не представляется такой возможности.

— Твое дело.

Мертвяк прошел в помещение, взял табурет, сел напротив пришпиленного к хирургическому креслу Глеба.

— Скажи-ка честно, как на духу, — мягко произнес Мертвяк, буравя глазами Глеба, — откуда ты такой взялся?

— Я уже все рассказал.

— Верится с трудом.

Глеб пожал плечами и презрительно выпятил губу. Он старался выглядеть немного нахальным, слегка растерянным, чуток упрямым и полным злости.

— Если машина что показала — так выброси ее на свалку. Я правду сказал, — недружелюбно произнес Глеб. Он играл человека, уверенного в своей правоте, но не совсем уверенного в том, что его уверенность разделяют другие — те, от кого зависит его жизнь.

— А, машина. Груда датчиков, процессоров… — махнул рукой Мертвяк. — Давай-ка лучше сначала — кто ты, откуда, какими судьбами? Начнем с биографии.

Со старой жизнью Глеб покончил. Поэтому честно изложил свою биографию — биографию Глеба Кондратьева, слегка подредактированную специалистами «Легиона».

— Потом Сербия. Воевал… Зачем? За деньги.

Еще полтора часа Мертвяк задавал въедливые, точные вопросы. Он старался сам разобраться в этом человеке, вызывающем у него смутную тревогу.

— Что-то в тебе есть не то, — заключил Мертвяк. Он нагнулся над Глебом, положил руку на его плечо и сжал стальные пальцы.

— Все то, что надо — нахально, слегка скривившись от боли, процедил Глеб. — Мне об этом все бабы твердят.

— Весельчак, — Мертвяк сжал пальцы сильнее, так что Глеб зашипел от боли. — Если что, то будь спокоен — я дознаюсь. Всё наизнанку выверну, а дознаюсь.

Мертвяк склонился над Глебом — глаза в глаза. И привычно выплеснул в него всю свою черную энергию. Глеб выдержал этот взгляд две секунды. А потом отвел глаза, пытаясь одолеть нахлынувший ужас. Заметив это. Мертвяк довольно хмыкнул и распрямился.

— Весельчак, — вновь произнес он. Привык к тому, как его взгляд действует на людей. И был рад еще раз убедиться в своей силе. Он же хозяин страха. И нет того, кто бы смог опровергнуть это утверждение. Но Мертвяк ошибся. Привязанный к креслу человек не боялся его. Он умело разыграл свой страх. На самом же деле весь темный порыв Мертвяка отскочил от Глеба, как дробь от брони. В нем клокотала готовность к схватке. Он ничего не боялся и готов был встретиться с Мертвяком в любой ситуации, в любом поединке. Но он оценил силу этого человека — такой неуемной темной мощи ему еще не приходилось видеть. В этом лице скрывались черты беса. Он был средоточием того, что так ненавидел Глеб, Что бы ни произошло, надо попытаться достать этого человека. Слишком много зла причинил он. Оно легло на него несмываемой печатью. Страшной печатью.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Генерал Бородин коротал время в уютном местечке в сорока километрах от Москвы — в самом засекреченном убежище «Легиона». Он пригубил коньяк и отодвинул от себя кипу газет. Только что он закончил читать отмеченные красным карандашом абзацы и статьи, а также просмотрел записанный на видеокассету блок теленовостей.

— Лихо работают, — сказал он сидящему напротив Артемьеву.

— Слишком лихо, — согласился тот.

Действительно, чувствовалась рука мастера. Все шло обычным порядком, когда нужно кого-то сожрать, обесчестить, развалить какую-то структуру. По первому каналу ТВ прошел длинный видеосюжет об «убийцах в масках», посвященный деятельности спецназа из группы «Контртеррор». Один за другим пошли материалы о девятом вале терроризма в России и о неспособности компетентных органов сдержать его. Потом на разных каналах замелькали набившие оскомину кадры — заложники, освобожденные спецназом, кляли бойцов за бездарность и хвалили террористов. «Эти террористы за свою родину воюют», — кричала медсестра из захваченной чеченскими боевиками больницы. Один из борцов с государственными секретами твердил о том, что «Контртеррор» чуть ли не «крышу» держит над фирмами, участвует в разборках, устанавливает контроль над банками. Показали спину какого-то типа, мрачно вещавшего, что вся московская мафия пользуется платными услугами киллеров-спецназовцев. Потом пошли байки о незаконных акциях по уничтожению «якобы баз террористов». Лица кавказской национальности кричали, что они рискуют жизнью, но не могут молчать, и долдонили что-то о вырезанных во время чеченской войны группой «Контртеррор» аулах, сотнях расстрелянных и заживо сожженных мирных граждан… Но главное: сенсация года — нападение на руководителя «Контртеррора». Легкие на подъем и язык журналисты сразу же занесли это событие в разряд мафиозных разборок. Теледикторы заунывно твердили что-то об исчезновении руководителя управления генерал-лейтенанта Бородина и снисходительно высмеивали заявление пресс-службы Агентства безопасности о том, что генерал ранен и находится на излечении в надежном месте..

— Фантазия у борзописцев работает, — оценил Бородин.

— Не зря, чеченский хлеб и бандитское масло едят. Ничего. У них еще будет время пожалеть об этом, — произнес Бородин, и по его тону было видно, что у него есть основания надеяться на это. — Не верится, что всего за четыре дня столько наработали.

— Это только первый этап. Артподготовка. Но уже начали двигать танковые колонны. Фракция «Груша» предложила создать комиссию о расследовании незаконной деятельности «Контртеррора». Администрация Президента затребовала материалы. Совет безопасности занялся сбором информации. В Совете Министров на этой неделе будут слушать доклад начальника агентства генерала Горностаева. В кулуарах шепчутся, что вы чуть ли не переворот готовили. А «Комсомолец Москвы» рубанул об этом напрямую. В лоб.

— Переворот, — покачал головой Бородин, — Перепугался «Синдикат». Надеется на реакцию Президента. Тот давно утратил связь с действительностью, имеет представление о происходящем в стране только по докладам придворных холуев. А у нашего всенародного нервный тик начинается при одном слове «заговор». Все рассчитано.

— В том-то и дело.

— Они считают, что «Контртеррор» — костяк «Легиона». И ошибаются.

— Чего они хотят?

— Выкинуть меня. Посадить в мое кресло марионетку. И перепахать всю организацию в поисках тех, кто работает на «Малую контору».

— Если они выйдут на охранное агентство «Витязь» — плохо будет.

— Ничего не будет. Не выйдут. Не успеют, — уверенно произнес Зевс. — Правда, действуют они нагло и умело. Кто дергает за ниточки, кто дирижирует этим пьяным оркестром?

— Кто-то из верхушки. Из особо приближенных особ. Меньше десяти кандидатов.

— Уже хорошо. Прокололись они. Не надо им было этого делать.

— Эх, грохнуть бы всех десятерых подозреваемых. Россия бы только выиграла.

— Нельзя… Как Ратоборец? Никаких известий?

— Никаких… Он справится… А что с этим шумом делать будем?

— Как пожар гасят? Еще одним пожаром.

— Я понял…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеба провели в небольшое, ярко освещенное помещение с мягкими креслами и мощным компьютером в углу. Там его ждал человек средних лет, чем-то похожий на ящерицу.

«Ну и рожи у них тут у всех», — усмехнулся про себя Глеб. Он не знал, что перед ним главный спец по технологии изготовления лекарственных препаратов Менгель.

— Присаживайтесь, коллега, — кивнул Менгель. — Мы ведь коллеги?

— Я химик.

— Я тоже имею некоторое отношение к этой дисциплине. И готов обсудить с вами качество предлагаемого товара. Вы готовы?

— Катализ форматизина. Готов изложить.

Менгель включил компьютер, и на нем поплыли объемные изображения сложных химических структур.

— Начнем?

— Начнем.

Пальцы Глеба привычно побежали по клавиатуре, заиграли мышью. Он уходил в когда-то любимую, привычную работу, которую пришлось принести в жертву вместе со многим другим. Холодная снисходительность постепенно сползала с лица Менгеля. Его глаза начинали загораться, как у наркомана, перед носом которого машут упаковкой героина.

— Так, — качал он головой, — но цепочка будет неустойчивая.

— Если не использовать реакцию…

— А если так… А тут…

Возникали и рассыпались схемы и диаграммы, ползли формулы. Время летело быстро, но они не замечали его. Наконец работа была закончена. Менгель потер руки.

Глеб вышел из программы и откинулся в кресле.

— Но процесс незавершен.

— Естественно, — согласился Глеб.

— Как его завершить?

— А это уж: как договоримся. Сами вы не завершите — тут работы лет на восемь, и вы двигались совершенно в ином направлении.

— Значит, все-таки будем торговаться?

— Как хотите. У нас есть часть миллиардного проекта. У вас — другая часть. Почему бы не объединиться? Кроме того, у вас доступ к необходимым компонентам, к дефицитному сырью.

— Что вы имеете в виду?

— К живому сырью.

— С чего вы взяли?

— Не так трудно догадаться… К тому же мы исследовали вашу продукцию.

— Верно.

— Миллиарды долларов. Подумайте.

— Не мое дело. Моя жизнь — лаборатория. Меня интересует лишь одно — чтобы мне дали работать, — неожиданно с чувством прорвалось у Менгеля, но он тут же нацепил привычную маску: — Мне нужна вся технологическая цепочка.

— Так убедите своих хозяев, что овчинка стоит выделки.

— Сделаю все возможное, — Менгель поднялся. — Мы с вами провели приятные полтора часа, коллега.

— До встречи…

«Кетчйсты» повели Глеба в его комнату. Глеб запоминал расположение коридоров, фиксировал в памяти все, что видел. Может, когда-нибудь и пригодится..

Глеб улегся на кровать, уставившись в потолок. Пока все складывается неплохо. Испытание на детекторе он проскочил. Легенда, похоже, прозвучала убедительно. Правда, неизвестно, не затрещит ли она по швам, если «Синдикат» начнет копать глубже. Спецы из «Легиона» обещали подчистить все концы. Удастся ли им это?.. Ладно… Сильно не нравился Глебу человек с мертвыми глазами. Его надо опасаться больше всех.

Потом пришли мысли о Насте. Где она? Может быть, где-то здесь? Может, в соседнем помещении? Если, конечно, еще жива… Жива, Глеб уверен. Но долго ли ей еще жить? Чтобы подстегнуть события и получить хоть какой-то шанс вызволить Настю, он готов спуститься хоть в преисподнюю. А собственно, где он сейчас находится? Это место и есть преисподняя. Один из кругов ада.

«Я преодолею его», твердо произнес он про себя…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Генеральный директор Всероссийской телерадиокомпании чувствовал себя хорошо. Его прекрасное настроение не могли испортить такие мелочи, как угрозы связистов отключить телевидение за неуплату, сокращение госфинансирования, износ оборудования. Жил генеральный по принципу — чем хуже, тем лучше. Так уж получалось всегда — чем хуже шли дела в стране, тем лучше они обстояли у него, его родственников и знакомых. Чем хуже на телевидении, тем лучше с банковскими счетами и его, и наиболее приближенных сотрудников.

Уходил в прошлое проклятый страх, привитый большевиками. Еще долго после того, как старое общество рассыпалось в пыль, генеральный продолжал дисциплинированно всего бояться. «Выведут на чистую воду. Посадят. Расстреляют». Он долго считал, что пословица «Сколь веревочке ни виться, все равно концу быть» верна. Но потом убедился, что веревочки на Руси слишком длинные. Особенно ныне. Господи, в чем ему только не приходилось участвовать… А что еще придется делать?! «Назвался, груздем — полезай в кузов» — есть еще и такая поговорка. А вот в ее справедливости генеральный был уверен на все сто.

Генеральный скинул халат, пощупал складку жира на своем животике. Надо что-то делать — иначе скоро совсем растолстеешь. Спортом заниматься лень — не любил он это дело. Сущее наказание — бить по мячику на теннисных кортах. Но тут уж никуда не денешься. Обязательный вид спорта для тех, кто вращается в верхах. Как для солдата — прыжки через коня или марш-броски.

Генеральный пощупал ногой воду в голубом бассейне. Холодновата еще. Пусть погреется. Он блаженно вытянулся в шезлонге и опять провел пальцами по складке жира. Нет, пока ничего. Еще далеко до того, чтобы в дверь не пролезать.

Трехэтажный дом с бассейном. Всю жизнь мечтал о таком, просматривая «буржуйские» фильмы. Долго боялся строить виллу, но когда ему показали фотографии поместий и описание квартир, которые понастроили телеведущие, рекламные директора, он понял, что стесняться нечего. Время такое. Все можно. Никто не придет и не спросит.

Зазвонил сотовый телефон на столике.

— Але.

— Николай Павлович? — прозвучал приятный мужской баритон.

Он самый, — недовольно произнес генеральный. Этот номер знают только любовница и пара друзей. Но этот человек ему незнаком.

— Привет от Махкамова.

— Что?! Кто говорит? Не понимаю, о чем вы?!

— О представителе чеченской оппозиции в Москве Махкамове.

— Не знаю такого.

— Да? А по видеозаписи, которую я сейчас смотрю, такого не скажешь.

Генеральный сжал что есть силы трубку. Неужели это он, конец веревки? Но тут же совладал с собой.

— Грязная провокация! Вешаю трубку!

— Давайте вешайте… Кстати, вам такие цифры ничего не напоминают?

И генеральный услышал номер банковского счета, на который ушла львиная доля денег от рекламных махинаций на телевидении. Руки затряслись, а в груди закололо.

— Что вам надо?

— Не по телефону же… Встретимся через часик. Обсудим… Только никого не приводите. А то постреливают в Москве.

— Я приду… Один.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

…Депутат Государственной Думы обживал свою московскую трехкомнатную квартиру. Неделю назад он получил свидетельство о приватизации и теперь являлся полным хозяином этого уютного уголка. Он считал, что имеет на это право хотя бы за свою многолетнюю службу, на депутатском поприще. Еще с Первого съезда СССР он кричал, обвинял, рвался к микрофону, что-то требовал, кого-то ругал. Он всегда оказывался в нужное время в нужных местах. Всегда вовремя успевал и улизнуть, как в девяносто третьем из расстреливаемого «Белого дома». Тогда ему выделили десять минут на телевидении, где он кричал нечто типа: «задавите гадину». Кричал дрожащим интеллигентским голосом, перемежая призывы «задавить» с рассуждениями о высшей гуманности и любви к людям. Был избран в новую Думу. Потом еще в одну — по партийному списку от блока «Груша»-(Грунина и Шифрина).

Квартиру неплохо бы обставить новой мебелью. Чтобы все как у людей. Италия — резьба с золотом. И чтобы ванна с гидромассажем… Нет, нельзя. Так быстро станешь из слуги народа «супостатом». Незачем этому самому народу знать, со сколькими фондами и банками его слуга завязан, сколько ему капает долларов за несуществующие «консультации» и за выдуманные «лекции», а то и просто так, по дружбе. Незачем афишировать, какие отпетые мошенники носят в кармане корочку с записью «помощник депутата Государственной Думы», то есть его помощник.

Завтра ожидался недурной день. Предстояло очередное пинание госбезопасности. Это дело депутат обожал еще со времен Верховного Совета СССР. Правда, оно скорее хобби, поскольку не приносило таких дивидендов, как банковские «консультации». Но хобби далеко не бесполезное. Оно создавало ему авторитет неутомимого борца за демократические идеалы и права человека. А кроме того, сильно нравилось заморским приятелям, с которыми депутат любил пообщаться в далеких командировках — в Англии, США, Японии. Те тоже почему-то не любили КГБ и любили всех тех, кто его не любит. И тоже платили за какие-то сомнительные «лекции». Впрочем, ненавидел он не только КГБ, но и силовые структуры вообще, а некоторые злые языки утверждали, что заодно ненавидел и русский народ. Именно так эти самые оценивали то, что вместе с небезызвестным правозащитником Коваленко он орал из чеченского бункера окруженным русским солдатам в Грозном: «Русские, сдавайтесь!»

Он собирался насладиться унижением деятелей некогда мощного ведомства. И намеревался требовать самых жестких решений. Ох, отведет душу…

Он взял свою трость, пригладил перед зеркалом бородку. Нормально. Сейчас он очень похож на истинного интеллигента. «Интеллигент» — любимое его слово. Он не уставал его повторять везде, нужно было или нет, скромно намекая на то, что к нему оно относится больше, чем к кому бы то ни было. На избирателей действовало благотворно. И они голосовали за.

Насвистывая, депутат вышел из подъезда. Ежедневно он прогуливался по любимым им московским бульварам. Обожал Москву. И ненавидел родной сибирский город всеми фибрами души. Был рад, что судьба дала ему возможность уехать оттуда, — лучше туда не возвращаться. Особенно он невзлюбил свой родной город после того, как на последних выборах ему отказали в доверии и пришлось устраиваться на мягкое депутатское кресло по партийному списку — тоже, конечно, неплохо, но все же не то, что по одномандатному округу…

Депутат присел на скамейку.

— Гули-гули, — заворковал он, рассыпая крошки хлеба и умильно глядя на слетающихся голубей.

На ту же скамейку присел хорошо одетый молодой мужчина с дорогой папкой из красной кожи, закинул ногу на ногу.

— Гули-гули, — продолжил депутат, покосившись на соседа.

— Девушка, извините, сколько времени? — неожиданно обратился к нему сосед..

— Какая я вам девушка?! — воскликнул депутат, отодвигаясь и затравленно оглядываясь. В конце бульвара он увидел фигуру милиционера и успокоился. Он ненавидел милицию в принципе, но был не против иметь под рукой дюжего постового, когда рядом пристраиваются такие сомнительные типы.

— Не девушка? — с искренним удивлением произнес молодой человек. — Извините, спутал. Кино сегодня по видео смотрел. Там такой же, как вы, солидный мужчина, девушкой работал.

— Чего? — вмиг севшим голосом просипел депутат.

— Если интересуетесь, — молодой человек протянул пакет с фотографиями.

Депутат взглянул на одну из них и как ошпаренный бросил пакет на лавку.

— Откуда?

— Из газеты, В пожал плечами молодой человек. — Ох, извините, еще не из газеты… Нашел.

— Шантаж и провокация, — привычно бодро воскликнул депутат, осознавая, насколько жалко звучит его голос в данную минуту. — Вы ничего не добьетесь!

— Уже добились, крыса выборная…

— Что вы от меня хотите?

— Завтра заседание комиссии. А нужно от вас… Сущая безделица.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Заместитель Председателя Совета Министров поднял трубку прямого, без секретаря, и точно не стоящего на прослушке радиотелефона и услышал незнакомый голос.

— Как там насчет контракта с «Шеллм»?

— Что? Кто говорит? — воскликнул чиновник.

— Друг…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

В течение двух суток многие уважаемые люди получили напоминания о таких фактах их биографии, которые лучше было бы не афишировать.

Впрочем, такого понятия, как репутация, в России просто не существует, так что действие компрматериалов не столь уж и эффектно, а чаще вообще нулевое. Но все же, все же…

— Как в аквариуме живешь, — вздохнул главный редактор популярной московской молодежной газеты, помассировав сердце и вызывая по телефону своего главного штатного разоблачителя. Он посмотрел на лежащую перед ним папку с материалами. Ничего не попишешь — надо печатать…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Вот они, как голубки воркуют. — Чумной прокрутил Мертвяку запись беседы Менгеля и Глеба.

Мертвяк внимательно смотрел на экран. И в его душе всплывала сладостная ненависть. Он ненавидел этого человека. И это было странно, поскольку его настоящей ненависти мало кто удостаивался. К тем, с кем имел дело, он относился как к скоту, у которого одно назначение — пойти на мясо. Но Глеб Мертвяка заинтересовал. Крылось в нем что-то активно чуждое. И таилась какая-то угроза.

— Менгель утверждает, что этот красавчик действительно химик. И какое-то дерьмо, секрет которого он рассказал, правда придумали хохлы — те самые «черные фармацевты».

— Ну и что? — спросил Мертвяк.

— Наши ребятишки проверили его по всем статьям — вроде все в точку. Он тот, за кого себя выдает. Наемник. Воевал. Мочил кого ни попадя. Потом вспомнил старое ремесло — химию. Пристроился к хохлам. Логично.

— Логично.

— Да и железяка твоя показала, что он не врет. Так что я готов свои опасения взять обратно… И те, кто музыку заказывает, готовы сыграть его симфонию.

— Правильно, — кивнул Мертвяк. — Только подождите три дня.

— Зачем?

— За это время я разберусь, что к чему.

— Ладно, подумаем.

— Мне нужна вся информация на Трактора. И на всю его бригаду.

— Ладно… Только ты не особенно напрягай их. У нас и так с московской братвой отношения натянутые.

— Ладно, не буду напрягать, — заверил его Мертвяк, солгав не замешкавшись.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Совершенно необычный вкус, — сказал Кутепов, сделав глоток вина.

— «Ретсина» — греческое вино с добавлением смолистых веществ по античным образцам.

— У древних греков вообще были совершенно другие вина, — сказал Кутепов. — Вязкие, сладкие. Поэтому их и разбавляли водой. Мы бы их пить не смогли.

— Пожалуй, что так. На завтра у нас — «Афинтитес» — из подвяленного винограда с душистыми травами и специями. Знатоки говорят, что очень неплохое вино.

— Неделя греческого вина?

— А что? Мы слишком много внимания уделяем Франции и Италии.

После обеда ученые прошли в лабораторию. Менгель блаженно вытянулся в кресле и произнес:

— Ну что, коллега, значит, снова открываем третью линию?

— Открываем, — согласился Кутепов.

— Сырье есть. Опытная партия. Посмотрим, как пойдет. А потом запустим на полную мощь. Что-то вы опять помрачнели. Похоже, сами слова «третья линия» вызывают у вас приступ ипохондрии.

— Устал я.

— Устали? — Менгель с интересом посмотрел на своего помощника. Его забавляли подобные пикировки. И он позволял Кутепову порой многое. — Злы на меня и на весь мир. Ненавидите всех, и себя в том числе. Это бывает. Для ученого-творца это несущественные сантименты. С годами вы научитесь избавляться от них, сбросите, как змея сбрасывает старую кожу.

— Как змея, — кивнул Кутепов.

Менгель нажал на кнопку селектора и вызвал Кувалду…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Настя с Леной остались одни. Лена проплакала всю ночь после того, как Ингу увели, а; потом впала в оцепенение. На Настю же вновь накатило отчаяние, на борьбу с которым было потрачено столько сил. Даже отблеск надежды, казалось, окончательно растаял. И нет больше сил поддерживать кого-то, нет смысла обманывать ту же Лену. Выхода нет. На их глазах уводили на смерть ставшего дорогим им человека. Ведь как ни борись с отчаянием, какие ни строй планы и какими ни согревайся надеждами, все равно однажды откроется дверь, и появится Кувалда, словно сама смерть, только без косы. И гаденькая улыбка на его губах будет означать приговор, Этот миг наступит. Его не миновать. И помогут ли молитвы Богу здесь, в обители самого дьявола?

Настя быстро овладела собой. Нет, все-таки нельзя сдаваться. А если что-то случится, значит, на то воля Господа. Значит, так было начертано им. Эта простая, казалось, мысль неожиданно утешила ее. Что такое бренное тело? А душу эти упыри у нее не заберут. Не получится.

— Не надо, Лен, Не горюй. Наше горе для них в радость. Надо жить, — произнесла Настя. Она с трудом сумела вывести Лену из состояния прострации. Хотя это и дорого стоило ей самой… А через пару дней появился Кувалда с привычным уже выражением на лице и прокаркал:

— Здравствуйте, голубушки. Ну, кто из вас теперь? Жребий кинем?

Настя закусила губу.

— Не, не будем кидать… — Он помедлил. — Ты, — указал на Лену.

Та легонько вскрикнула. Ее будто придавил тяжелый взгляд Кувалды. Тот зашел в клетку, взял Лену за руку и всадил в предплечье заряд инъектора.

— Нет! Оставь! — крикнула Настя.

Кувалда насмешливо посмотрел на Настю и погладил шею обмякшей Лены.

— Оставь ее! Ты, негодяй, оставь! Она же ребенок!

— У, егоза, распалилась, — закурлыкал Кувалда, легко взвалил Лену на плечо и направился к выходу.

— Что же ты за нелюдь? — крикнула Настя. — Ну, пожалуйста, оставь ее! Умоляю. Возьми меня вместо нее! Ну какая тебе разница?

— Никакой, — Кувалда обернулся и с насмешкой оглядел Настю, наслаждаясь ее порывом.

— Значит, договорились? Берешь меня? Она же маленькая. Ребенок.

— Все вы там будете. Еще успеешь. — Кувалда сплюнул и вышел тяжелой походкой.

Настя вдруг поняла, что ей больше не для кого держаться. Волна горя перехлестнула через край. Нет у нее сил. Не смогла защитить Лену. Не может ничего… Все вокруг заходило ходуном. Настя оперлась о стену. Свет мерк. Она упала на пол, потеряв сознание…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

У убийц и маньяков обычно необычайно сильно развит инстинкт самосохранения. Для них нет ничего важнее собственной шкуры, нет лучше друга и страшнее врага, чем смерть. Они, панически боясь ее, как бы пытаются ее умилостивить, принося ей жертвы. Они становятся сообщниками смерти, неосознанно вымаливая у нее снисхождения. Самые кровавые маньяки — просто переполненные страхами и комплексами ничтожества. С Мертвяком все было иначе. Не он служил смерти, а она ему. Он никогда не боялся смерти, не трясся за свою шкуру.

Странная, извилистая кривая — вот что такое была его судьба. Успехи на научном поприще. Цепь преступлений. Тюрьмы. Побеги…

Когда под его пальцами хрустнула шея той, первой женщины, Мертвяк понял, что теперь он и все остальное общество по разные стороны, между ними — великая непреодолимая стена. Он перешел Рубикон, и ничто не вернет его обратно. Он освободился от великого множества оков, которыми сковывало его общество. Получил возможность жить так, как он хочет. Не оглядываясь, не обращая внимания ни на что и ни на кого. Он получил жутковатую свободу, которой никто не может воспользоваться сполна. Но он мог.

Везде, где он появлялся, он ломал судьбы, губил жизни, опрокидывал сложившиеся отношения. Он мог быть хитрым, гибким или жестко-неуступчивым, мог быть дипломатом или дуболомом. Все это игра — он любил играть. Он без труда менял внешность, примерял разные характеры. Но кем бы он ни казался, он считал себя — и был на самом деле — повелителем страха.

Мертвяк не привык подчиняться ничему и никому, никакой силе. Отсидев несколько лет в колониях различных режимов, он принципиально не принимал воровских законов. Ему было глубоко плевать и на администрацию, и на воров. Он никому никогда не отдал бы того ощущения свободы, которое захлестнуло его, когда он смотрел на труп своей первой жертвы. Иногда он отступал по тем или иным обстоятельствам, хитрил, мог даже и пойти на попятный, но лишь затем, чтобы в конце концов выйти из схватки победителем и заставить врагов сильно пожалеть о том, что имели глупость связаться с ним. Двум зекам в Тувинской колонии непонимание того, кто перед ними, стоило жизни. Не оценил Мертвяка и следующий после Чумного «смотрящий» на той зоне. Потащил его сдуру на разбор и почему-то решил, что ничего не стоит сломать забуревшего «мужика». И тогда Мертвяк посоветовал «смотрящему» подработать петухом (то есть пассивным гомосексуалистом). Присутствующие, на миг онемев от такого кощунства, решили, что Мертвяк свихнулся и подписал себе смертный приговор. «Мужик», который говорит такие слова пахану, — сумасшедший и не жилец на этом свете. Но на ножи его поставить не удалось. «Смотрящий» — туберкулезный в татуировках с ног до головы вор, упокоился со свернутой шеей. Двум «гладиаторам»-телохранителям повезло чуть больше — они выжили, хотя чувствовали себя так, будто по ним проехался асфальтоукладчик. А Мертвяк в тот же вечер сорвался в бега. Ушел лесами, зная, что брать живым его вряд ли будут.

Его травили, как дичь. Милиция и розыскники внутренних войск делом своим владели знатно, им не впервой было ловить беглого зека. Они знали повадки беглых, их маршруты, привычки. Но они плохо знали Мертвяка. Он шел самыми тяжелыми путями, выбирал дороги, по которым не ходил никто. Никто и не прошел бы, кроме него. Но даже невероятная сила и энергия не спасли его. Он погибал, обессиленный, с наспех перевязанной рукой, из которой выковырял автоматную пулю посланную ему напоследок конвойниками. Он понимал, что умирает.

И как судьбой предначертано было Глебу набрести на Лесовика, так черная судьба Мертвяка привела его к Мастеру.

Мертвяк не терял сознания. Он чувствовал, как чьи-то руки поднимают его, несут куда-то. Его внесли в теплое помещение, рядом потрескивал очаг, но огонь не мог согреть изможденное, обескровленное тело.

— Не выживет, Мастер, — слышал он чьи-то голоса в стороне.

— Выживет. Такие выживают.

Мертвяк действительно выжил. Встал на ноги. Раны заживали на нем как на собаке. Он был несколько озадачен видом того места, где он очутился. Слыша по утрам заунывные звуки мантр, видя медитирующих людей, он сперва решил, что попал к ненормальным вроде кришнаитов. Но жители обители ежедневно изнуряли себя многочасовыми тренировками. Мертвяк еще в своей прошлой образцово-показательной жизни перепробовал несколько видов спорта, без всякого труда стал кандидатом в мастера по классической борьбе, так что в единоборствах немного разбирался. Прикинул — обучали здесь чему-то вроде китайского у-шу. Главным, как он понял, тут был невысокий сухощавый кореец — когда он на тренировках, устраиваемых на просторном дворе, зажатом убогими деревянными постройками, шествовал мимо послушников, те подобострастно кланялись ему. Нерадивых он награждал болезненными ударами палки. Иногда сам демонстрировал выполнение наиболее сложных упражнений. Мертвяк, не особенно понимавший в у-шу, должен был признать, что получается у него красиво.

Мертвяк выздоравливал, любовался в узкое окошко своего жилища на тренировки, на сложные упражнения, больше похожие на танцы, на послушников, тупо колотящих кулаками и ногами по деревянным колодам. Все это вскоре ему наскучило. Но однажды он увидел спарринг — тренировочный бой. Двое в белых кимоно танцевали друг напротив друга, по мнению Мертвяка, совершая совершенно ненужные движения. Но схлестнулись они эффектно — молниеносные удары, жесткие блоки, а в конце один из них упал без сознания со сломанной рукой и лицом, превращенным в кровавое месиво. Это зрелище взбодрило Мертвяка.

Через месяц Мертвяк поправился, и его перевели в другое помещение — в длинный деревянный барак, в котором жили человек десять. Насколько он понял, это был своеобразный «трюм» — место обитания нижних чинов обители. С Мертвяком никто не пытался заговорить. Тот тоже не лез ни к кому. Да и между собой обитатели «трюма» особенно не общались. Мертвяк видел, что здесь царит страх. И что эти люди боятся распускать языки. Кроме того, у них не было и сил для этого. Они были измучены, на, лице и теле некоторых виднелись следы побоев.

В то первое в бараке утро Мертвяк проснулся от чувствительного тычка. Над его деревянным, прикрытым тонким матрасом ложем стоял коренастый крепыш, похожий на киргиза.

— Вставай! — прикрикнул он грубо. — Ты сегодня работаешь на огороде.

Еще один тычок бамбуковой палкой.

Мертвяк приподнялся, оглядел опустевший барак. И порекомендовал киргизу идти куда подальше.

— Не слушаешься? — удивленно произнес киргиз. И замахнулся палкой.

Палка — в одну сторону. Киргиз — в другую. Он что-то пробурчал, вскочил, принял низкую стойку, а потом с криком кинулся на Мертвяка. Мертвяк ринулся ему навстречу, ушел от одного удара, пропустил другой — по ребрам, не пробивший его мощные мышцы, перехватил киргиза за туловище, приподнял, перевернул и бросил на землю. Киргиз минуту пролежал без сознания, потом с трудом отполз и кинулся из барака. Через пару минут появился главный — тот самый кореец.

— Почему ты не выполняешь правила? — спокойно осведомился он.

— Я не принимал ваших правил, — сказал Мертвяк.

— Мы спасли тебе жизнь.

— И что теперь? Жопу вам лизать? — с вызовом произнес Мертвяк. У него было изумительное чутье на ситуацию, и он ощущал, что сейчас выбирает правильную линию поведения.

— Ты лишен благодарности, — кореец сделал жест, и двое телохранителей шагнули навстречу Мертвяку. Повторялась недавняя ситуация на зоне. Там пахан, здесь пахан — везет же.

Мертвяк отступил и принял расслабленную стойку. Черт с ними, с их крутизной. И не таких видали.

— Ты лишен и страха, — кивнул кореец и щелчком пальцев отозвал телохранителей. Я в тебе не ошибся. Но ты должен признавать силу.

Он шагнул к Мертвяку.

— На колени.

— Да пошел ты, обезьяна косоглазая! — взревел Мертвяк.

Он примерился, как бы врезать корейцу между глаз. На своей первой зоне — в колонии усиленного режима под Новосибирском — он схлестнулся с руководителем подпольной московской школы карате, слывшим чуть ли не самым крутым бойцом России. И отключил его в пять секунд. Так что сенсеев Мертвяк не боялся… А зря.

Мертвяк попытался достать противника, тот легко уклонился. И удар кулака прошел мимо. А потом Мертвяк увидел прямо перед своим носом пол.

— Сволочь косая, — прошептал он.

Кореец небрежно, одним ударом, выбил из Мертвяка сознание. Очнулся тот в тесной комнате, застеленной коврами. Вся она продувалась сквозняками и выглядела очень неуютно, но, похоже, хозяина устраивала вполне.

— Давай объяснимся. Это место — обитель «Черных погонщиков». Мы не религиозная секта. Мы те, кто хочет достичь единства духа и тела по заветам предков. Те, кто ценит силу и желает овладеть ею. Я — Мастер. Меня называют Бизоном. Это не кличка, а признание достижений в соответствующем стиле у-шу. Понятно?

— Не дурак, понимаю, — произнес Мертвяк, потирая шею, по которой пришелся удар.

— Я тут главный. Мне подчиняются здесь все. Ослушника я могу убить. Понятно?

— Феодализм какой-то.

— Мы не неволим людей. К нам приходят сами.

— Особенно я.

— Ты — беглый каторжанин. Тебя зовут Рауль Брызов. Я все знаю. У меня много друзей. Я хочу поговорить с тобой.

— Зачем?

— Чтобы понять, достоин ли ты жизни. А жизнь твоя сейчас висит на волоске.

Мертвяк поверил ему. Он доселе не встречал людей, способных отключить его с одного удара, не испытывая никаких эмоций.

Разговор длился несколько часов. Мастер умело выстраивал его, опутывая Мертвяка словами, как нитями. Невозможно было понять, зачем задается половина вопросов, но, похоже, Бизону были важны не столько ответы, сколько струнки души, которые он нащупывал за разговором. Бизон остался доволен.

— Хорошо. У тебя два выхода. Ты можешь уйти и жить, как тебе вздумается, преумножая зло. Такие существа время от времени встречаются, вспыхивают болидом и уходят, оставив за собой дымный след… Но ты способен на большее. Ты можешь остаться у нас, не пожалеешь. Только мы, «погонщики», можем показать тебе настоящее неистовство силы.

— О чем речь?

— О том, чтобы преумножить скрытые в тебе возможности.

— За что такие подарки? — саркастически усмехнулся Мертвяк.

— Такие, как ты, — большая редкость. Вылепить из такой хорошей глины скульптуру — мечта Мастера.

— С трудом верится, — покачал головой Мертвяк.

И остался.

Так в двадцать девять лет Мертвяк стал учеником в обители «Черных погонщиков».

Как Бизону удавалось содержать такое заведение при советском строе, где от «государева ока», казалось, ничего не может скрыться? Трудно сказать. Скорее всего благодаря отдаленности, сокрытости обители. И еще каким-то темным связям с власть имущими. В школе обучались люди самых разных национальностей — буряты, монголы, русские, даже два болгарина из Софии. Они добровольно отдавали свою жизнь в руки Мастера. Никого не интересовало, зачем им сила. Но они сильно нуждались в ней, ибо рисковали ради нее слишком многим.

Порядки в обители были такие же, как и во всех классических восточных школах рукопашного боя. Строгая иерархия: младший ученик, ученик, старший ученик, Мастер. Обучение сопровождалось тяжелыми физическими испытаниями, издевательствами старших над младшими, избиениями, жестокими спаррингами, которые, как мыслилось, оттачивают характер, приучают человека терпеть боль и невзгоды, делают его крепким как кремень, а также внушают уважение к учителям. Только у «погонщиков», самой темной и самой жестокой школы на Востоке, все это было намного жестче — надо было не только преодолеть себя, но и выжить, что удавалось далеко не каждому.

Впрочем, унижать Мертвяка не отваживался никто, после того как он изувечил поставленного над группой новобранцев ученика. Ученик был одним из самых способных бойцов школы. Глядя на него, изуродованного, окровавленного, Мастер кивнул — «неплохо» — и после этого приказал оставить Мертвяка в покое.

Мертвяк прилежно выполнял свои обязанности, участвовал в хозработах, присматривал за огородом. Как и другие члены общины, работы руками он никогда не боялся и не считал за унижение. Даже на зоне исправно работал бензопилой или на фрезерном станке. Он тренировался до третьего пота. Но помыкать им больше никто не пытался. Даже Мастер смотрел на него как на прирученного тигра, который заслуживает иного, чем к другим, отношения. Характер Мертвяка не нужно было ломать, воля его не нуждалась в закалке. Он с детства обладал теми качествами, которые необходимы «погонщику».

Год тянулся за годом. Мертвяк оттачивал искусство воина. И наматывал на ус то, что говорил Бизон.

— Четыре основополагающих принципа воина в классической китайской традиции. Мягкость, естественность, метаморфозы — да, — твердил Бизон. — Но четвертый принцип — недеяние — это блажь ленивых мудрецов Древности, Сила — в действии. Сила человека проявляется в соотношении с силой других людей. Она в подавлении других. Сила одного возвышается за счет слабости других. Люди — лишь ступеньки, по которым избранный поднимается к вершинам силы…

— Единение человека и космоса — главная цель самых мудрых пророков, правильный «дао» — путь. Но поняли его простую суть по-настоящему только мы — «Черные погонщики». Нирвана — это не спокойствие, а неистовство огня…

— Каковы правила жизни воина, которым нас учат древние? Непоколебимый дух в основе — кто может спорить с этим. А что дальше? Воздержание от насилия. Истиная добродетель скромности. Запрет вступать в бой без благородной цели. Что за сладкий сироп? Что за малодушие? Владеющему мечом грешно держать его в ножнах. Не верьте «истинам», извращенным слащавыми пересказчиками, направленным на утешение ничтожных и в угоду толпе. Истина только в силе…

Мертвяк понял, что он действительно нашел то, что искал. Он постигал мудрость боя и поднимался по ступенькам силы. Не так много времени ему понадобилось, чтобы стать в обители вторым бойцом после Мастера. Огромного, невероятно сильного бурята — старшего ученика — на показательном спарринге он отправил в беспамятство, швырнув оземь.

Мастер был доволен Мертвяком. Однажды в обители появились трое китайцев. Они немного говорили по-русски. Мастер сказал Мертвяку:

— Ты пойдешь с ними. Так надо. Они научат тебя остальному.

Мертвяк и китайцы перешли границу по тайным контрабандистским тропам. Так он оказался в монастыре в Китае. Потом таким же способом попал в Монголию. Чего только ему не довелось увидеть и испытать. Изнурительная жизнь в обители порой казалась отдыхом в здравницах Кавказа по сравнению с обрушившимися испытаниями. Он видел людей, для которых Бизон был просто первоклашкой. Видел старцев, всю свою жизнь посвятивших овладению боевым искусством, и в девяносто лет ломающих кулаками бетонные плиты. Он научился еще очень многому. Слухи о «Тигре из России» расходились широкими кругами. Он принял участие в нескольких смертельных боях, на которые его вызывали мастера. Бои без правил в Европе — коммерческое предприятие, на деле представляющее собой больше шоу и редко заканчивающееся серьезными увечьями и гибелью спортсменов. Смертельные бои Востока пришли из глубин седой древности. О них знают немногие, и они являются скорее данью неуемной гордости некоторых мастеров, следствием сложных понятий о чести и жизненном пути и в большинстве случаев заканчиваются гибелью одного из дерущихся. Мертвяк остался жив в этих боях.

Потом было возвращение в Россию. Последняя встреча с Бизоном.

— Я с самого начала знал, что не удержу тебя, — сказал напоследок Мастер. — Ты пойдешь естественным путем утверждения своей силы. Каждый воин должен пройти черед это. Но придет время, и ты вернешься сюда. Или куда-то еще. И будешь других учить мудрости силы.

— Посмотрим, — пожал плечами Мертвяк. Он знал, что пора на волю. Воля манила его. Он взял все, что хотел. А расплачиваться он не любил. Но Мастера он уважал. Он ощущал в нем мощь, схожую со своей.

Что было потом? На отсутствие приключений Мертвяк вряд ли бы пожаловался. Он был как топор в магазине хрусталя, разносил все вокруг на мелкие осколки. Он честно работал на солидных людей. Рано или поздно перед его хозяевами вставал вопрос «или или», когда они понимали, что удержать в руках смерч невозможно. И тогда Мертвяк расправлялся с ними так же небрежно, как раньше по их заказу разделывался с их конкурентами. Он сопровождал героиновые караваны из Афганистана, работал на мафию в Узбекистане, по заказу московских мафиози отстреливал людей. Его не раз арестовывала милиция, но он бежал из-под стражи. Его приговаривали к смерти воровские сходки и не могли достать — у него руки оказывались длиннее. Он достиг совершенства в науке скрываться самому и скрывать свои следы. Он не стремился к деньгам, к власти. Он следовал наставлению Мастера — утверждал свою силу, поднимался по людям как по ступенькам к ее вершине. Может, кому-то его жизнь и показалась бессмысленно хаотичной, но Мертвяк всегда делал то, что хотел, то, что считал нужным. Он шагал вверх, к одному ему видимой цели.

— В сути своей воин непроницаем, как мрак. Силы его не измерить. Истинный облик не разглядеть, — любил он повторять слова Мастера.

Допрос пленника, отрекомендовавшегося представителем украинских «черных фармацевтов», задел Мертвяка; Он все чаще возвращался мыслями к Глебу. И все больше ему казалось, что этот человек несет на себе вызов ему, Мертвяку. Почему — он не мог объяснить даже себе самому. Интуиция — насколько ей можно доверять? Мертвяк решил во что бы то ни стало разобраться в этом деле. И меньше всего его смущали способы достижения этой цели. Он изучил предоставленные Чумным данные и взялся за работу.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Гунявый — лысоватый, полноватый, добродушно-безобидного вида мужчина лет сорока — вышел из своего «Мерседеса» и направился к подъезду. В последнее время он привык ждать взрыва или пули снайпера. С конкурентами, да и с некоторыми помощниками — сплошные проблемы. Ряды врагов растут. Но Гунявый не слишком переживал по этому поводу. Он был фаталистом. Большие деньги стоят жизней. Управлял он своей феодальной вотчиной предельно жестоко.

Недавно началась очередная разборка из-за московских вокзалов, и он привычно перебрался на одну из запасных хат, о которой мало кто знал, — здесь его не найти. Да и за спиной трое «шкафов»-телохранителей. Шофер в «Мерседесе» оглядывает окрестности, готовый тут же, дать сигнал по рации.

Двое «шкафов» прикрывали босса с двух сторон своими телами. Еще один поднимался перед ним по лестнице, держа руку за пазухой и сжимая рукоять пистолета.

Так, прикрытый с трех сторон живыми щитами, Гунявый поднялся пешком наверх. Один из телохранителей осмотрел все — не заложено ли где взрывное устройство или какой-нибудь хитроумный сюрприз. Чисто. Гунявый начал возиться с многочисленными замками.

С верхнего этажа спускался высокий смуглый мужчина. Один телохранитель поплотнее заслонил босса. Второй повернулся к атлету, целясь в него из-под пиджака и готовый в любой момент нажать на спуск. Незнакомец был в рубашке и непохоже, что имел при себе оружие. Видимо, обычный жилец дома, сигарета в зубах, взгляд рассеянный — такой взгляд не бывает у наемного убийцы.

Смуглый слегка встревоженно посмотрел на компанию и повернулся к ней спиной, шагнув на ступеньку. Телохранитель с пистолетом перевел дух. Нервы. Не так просто все время от каждого встречного ждать пули. А иногда ведь приходится самому посылать свинцовые сюрпризы другим.

Телохранитель так и не понял, что произошло. Он просто размазался по стене — смуглый резко, не глядя, из самого неудобного положения ударил его ногой. Второй телохранитель получил удар кулаком в лицо и мгновенно потерял сознание. Третий стоял в стороне и успел выкинуть вперед руку с пистолетом, но промешкал, боясь попасть в босса. А смуглый ушел куда-то в сторону, исчез, потом неожиданно возник около него. Пистолет полетел на кафель пола. Телохранитель выбросил вперед пудовый кулак, но смуглый без труда ушел от удара и рубанул его ладонью по горлу. Крутанулся, готовый снести Гунявого. Но босс только хлопал глазами, глядя на изничтожение его «шкафов». Он не носил с собой оружия и привык, что душат, режут и стреляют за него другие.

— Хм, — только судорожно сглотнул он, будто в рот ему залетела сосиска.

— Открывай хату, — приказал смуглый. — Гостем буду.

— Хм…

— Разговор есть… Только сначала отошли шофера. — Атлет, а это был Мертвяк, кивнул на рацию в руке мафиози, потом поднял пистолет и уперся стволом в голову Гунявого.

— Хм, — прокашлялся Гунявый и произнес в микрофон: — Свободен, Сопля. Все в порядке.

Мертвяк затащил в квартиру телохранителей. Начинил их дозами из инъектора и принялся за Гунявого.

Гунявый привык ходить по лезвию ножа, бороться не на жизнь, а на смерть. Привык иметь дело с самыми отпетыми «отморозками», раздавать заказы киллерам. Но в такой переделке он не был ни разу. И такого типа, тоже не встречал никогда.

— Все расскажу, — кивнул Гунявый. Как на духу.

— Не сомневаюсь.

— С Трактором у меня отношения плохие были в последнее время. Я слышал, он подумывает о свободном плавании. И точит на меня зуб.

— Что у него за дела?

— С какими-то чурками связался. Те что-то из-за бугра притаранили и кому-то продали… Мне показалось, что прошло у них не все гладко. Мои ребята думали, что он встретит какого-то Черного и с грузом появится на своей базе. Не появился. А потом попал в какой-то разбор. И его с несколькими ребятами на Юго-Западе уложили.

— Ясно…

— Дурак Трактор был. Аппетит неуемный. На том и погорел.

Задав еще несколько вопросов, выдавив из Гунявого все о связях Трактора и известные ему адреса, Мертвяк кивнул:

— Ладно, живи, авторитет. И свечу поставь, что жив остался… Меня не ищи. Найдешь только смерть свою.

— Усек, — кивнул Гунявый.

— Не скучай…

За двое суток Мертвяк повидался со многими и вскрыл несколько адресов. Переломанные руки. Вывернутые челюсти. Один труп. Несколько хороших разговоров с ласкающим ноздри запахом подгоревшего мяса. Наконец наткнулся на то, что искал.

За дверью спросили:

— Кто?

— От Гусенка, — откликнулся Мертвяк, и дверь распахнулась. На пороге стояла высокая перепуганная девушка в халате.

— Вы одна? — спросил Мертвяк.

— Да.

— Перекинемся парой словечек. — Он небрежно отодвинул ее и прошел в квартиру. Девушка впечаталась в стену и собралась было заголосить.

— Заглохни, — прошипел Мертвяк.

Готовый вырваться крик встал где-то поперек ее горла. Мертвяк взял девушку за длинные волосы, осмотрел ее лицо с видом ученого, поймавшего неведомую зверюшку. Лицо было наивное, глуповатое, покрытое толстым слоем косметики. Лицо среднеоплачиваемой шлюхи из кабака. Такой и должна быть девчонка среднестатистического работника бандитской бригады.

Мертвяк с омерзением отодвинул ее от себя, взял за руку и бросил на диван. На миг в нем всколыхнулась волна желания и тут же затухла.

— Где Гусенок? — спросил Мертвяк.

— Н-не знаю, — произнесла девушка.

— Он мне нужен, — Мертвяк присел напротив нее.

— Я ничего не знаю!

— Не кричи. Я тебе за информацию могу дать одну вещь.

— Какую?

— Твою жизнь… Так что вспоминай.

— Он пропал куда-то! — девушка всхлипнула. — Я не знаю, где он! Обещал прийти и пропал!

— Рассказывай.

— Что?

— Все, чем занимался Гусенок в последнее время.

Мертвяк любил работать с людьми, у которых все написано на лице. Он видел, что девушка что-то знает и чего-то боится. Оставалось только решить, нужны ли ему ее тайны. Когда девушка начинала врать, пару раз он указал ей ее место, после чего она начала бубнить со скоростью молотилки.

— Ну и дурак твой Гусенок, — покачал головой Мертвяк. — Откровенничать со шлюхами.

— Он меня любит! И я его!

— Любитель…

Гусенок умудрился рассказать любовнице, что хочет подставить Трактора. Что Трактор хочет провернуть какую-то сделку. А Гусенок через какого-то Муравьеда решил ее разбить.

— Это все?

— Все… Потом он исчез… Где он? Жив?

— Подох, наверное… Держи рот на замке. Иначе тоже подохнешь.

Мертвяк задумчиво посмотрел на женщину. Она вызывала лишь слабый отзвук желания, не стоило и возиться. Этот обильный макияж… Мертвяк терпеть не мог таких накрашенных женщин… Она и не ведала, что косметика в этот день спасла ей жизнь!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Часть четвертая

Для спецназа

⠀⠀ ⠀⠀

Зевс выключил видеомагнитофон с записью заседания комиссии Государственной Думы, перед которой выступал начальник ФАГБ, и заседания рабочей группы Совета Министров, которая терзала первого замначальника агентства. Кончилось тем, чем и должно было кончиться — наиболее серьезные факты не подтвердились. По остальным было предложено обязать Прокуратуру России провести проверку и принять решение в соответствии с действующим законодательством. Ну и, конечно, «поставить на контроль», «обязать», «заслушать» — обычная бюрократическая эквилибристика, направленная на то, чтобы полностью спустить все на тормозах и забыть. Президенту на стол лег приглаженный доклад, в котором начальник «Контртеррора» выглядел личностью вполне достойной уважения и преданной «принципам демократии», а также, что гораздо важнее, — лично «всенародно избранному». Гром отгремел. Разряды ушли в громоотвод.

— Угроза нейтрализована, — заключил Зевс, — хотя бы на некоторое время. Счет ноль — ноль.

— Но в нашу пользу, — усмехнулся Артемьев. — Они открылись. Показали, на что способны. А мы сузили круг подозреваемых.

— Зато они вычислили меня.

— Да, тут они нас обошли, — кивнул Артемьев. — Чувствовал же, что информация тухлая.

— Как с работой по аппарату ФАГБ?

— Пятеро подозреваемых. Референт руководителя службы. Полковник Самойленко. Генерал Валевич. И два штабных сотрудника.

— Надо установить этого иуду, — недобро процедил Бородин.

Суть комбинации «Синдиката» была элементарно проста и беспроигрышна. Подкинуть информацию, которую сотрудники «Легиона» просто обязаны донести до руководства силовых структур. И посмотреть, через кого эта информация пройдет наверх. Лимит времени ограниченно задан, так что «Легион» вряд ли разработает сложную комбинацию по доведению сведений до верхов. А значит, засветится один из тех, кого «Синдикат» подозревал в руководстве «Легионом». Но как узнать об этом? Следовательно, есть источник, приближенный к руководству ФАГБ. Кто-то из пятерых. Зевс поклялся себе найти его во что бы то ни стало. И знал, что сделает это:

— Есть новости, — сказал Артемьев, выкладывая на стол пакет. — Мы вычислили лагерь, из которого бежал Опаленный. Пришло агентурное подтверждение.

— Достоверная информация?

— Проверено. И Опаленный окончательно подтвердил.

Зевс открыл пакет и просмотрел карту, фотографии аэро- и космической съемки, снимки объекта, сделанные с земли мощной оптикой со значительного удаления.

— Территория Азербайджана.

— На границе с Ичкерией.

— Что предлагаешь?

— Готовить операцию по захвату.

— По захвату, — задумчиво повторил Зевс. — Доводы?

— Главный довод — там люди. Мы должны их спасти.

— Когда предполагаешь провести акцию?

— Когда получим известия от Ратоборца.

— Если получим, — поморщился Бородин.

— Получим, — уверенно кивнул Артемьев.

Уверенность была напускная. Он не верил в Бога, но заклинал без устали судьбу, чтобы она была благосклонна к другу.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Я же тебе говорил — казачок-то засланный, — сказал Мертвяк.

— Говорил, — кивнул Чумной. Ты вообще много говоришь.

— Вот, — Мертвяк поставил на журнальный столик диктофон. Послышался сбивчивый рассказ любовницы Гусенка.

— А как же все твои собачьи детекторы?!

— Лай-детекторы? Не знаю. Как-то обманул он их. Я думал, это никому не под силу.

— Нет, ну как же все хреново, — покачал головой Чумной.

— Не так и плохо, — пожал плечами Мертвяк. Этому стукачку отсюда не вырваться. Противнику-то он ничего не расскажет. Внедрение провалилось.

— Какие бабки накрылись! Ты себе представить не можешь.

— Жадность — смертный грех, Чумной.

— Кто же нам его подставил? — Чумной вскочил и заметался по комнате. — Чекисты? Менты? «Патриоты»?

— Да кто бы ни был. Нить у них оборвалась… Думаю, выбью из него все. — Мертвяк размял пальцы.

— А стоит ли напрягаться? — покосился на него Чумной. — Отдохни. Поработал ты знатно. Я с ним сам переговорю.

— Ну давай, — кивнул Мертвяк. — Выслуживайся, законник.

— Ты чего мелешь, Мертвяк? — насупился Чумной.

— Молчу-молчу, — нагло ухмыльнулся тот.

Чумной давно начал активно осваивать бюрократические приемы, как-то: пускание пыли в глаза, присваивание чужих успехов и идей. Мертвяка это не волновало. У него своя игра.

Чумному с самого начала не нравилось, что в дело пригласили Мертвяка. Не нравилось, что у того все получается. А осознание, что тот оказал неоценимые услуги, просто вгоняло его в тоску. Чумной чувствовал настала пора уводить кровососа в сторону. Иначе все это плохо кончится. Все плохо кончали, кто связывался с Мертвяком.

— Когда сядешь на задницу, кликни меня, — произнес Мертвяк в спину уходящему Чумному.

— С чего это я сяду на задницу? — обернулся тот в дверях.

— Ты не понял, с кем имеешь дело.

— А ты понял?

— Пока нет.

— Тогда о чем базар? — пожал плечами Чумной.

— Я знаю, что я ничего не знаю. Ты же об этом не ведаешь.

— Языком молоть горазд… Все на свои места поставлю.

— Попробуй.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб чувствовал, что их комбинация начинает давать сбои. Ничего удивительного. За такой срок все предусмотреть было невозможно. А вдруг оперативники «Синдиката» нащупали что-то? Глебу не хотелось думать, что это место — его последнее пристанище. И еще обидно — добраться до самого террариума и знать, что не сможешь предпринять ничего, если игра провалится.

— Пошли, — произнес появившийся в дверях бритоголовый «кетчист» с мясистым затылком и тупыми воловьими глазенками.

— Даже в тюрьме гулять дают. Хоть бы на воздух вывели, — пробурчал Глеб поднимаясь.

— Не боись, выведут, — хмыкнул второй «кетчист» с раздавленными ушами и переломанным в нескольких местах носом. — Будет тебе и воздух, будет и земля сырая.

— Шутка? — посмотрел на него Глеб.

— Ага, — придурочно улыбнулся первый «кетчист», подталкивая медвежьей лапой Глеба к выходу.

Глеб выглядел по сравнению с этими бугаями просто крошкой. «Кетчисты», во всяком случае, не сомневались в этом, в их голосах сквозило легкое презрение, какое появляется у людей, привыкших, что они в две секунды могут скрутить в бараний рог большинство представителей рода человеческого. Они не подозревали, что все их мышцы и навыки не помогут им удержать этого человека, если он выйдет из повиновения. Глеб-то знал, что эти двое для него не проблема. А вот что делать с каменными стенами, с решетчатыми дверями, как в тюрьме перекрывающими здешние коридоры? Со всей этой следящей электронной аппаратурой? Владельцы этой богадельни знали толк в устройстве подобных объектов. Лбом эти стены не пробьешь. Если его раскроют — просто так отсюда не уйти. «А,? — решил Глеб. — Если бы да кабы. Дойдет до дела — поглядим».

Он еще не знал, что до дела уже дошло.

Его провели в комнату, где допрашивали в первые дни. «Кетчисты» вышли и заперли тяжёлую, покрытую ржавчиной дверь. Хозяева логова не заботились об эстетике и не тратили деньги понапрасну.

— Здравствуйте, Глеб Александрович, — произнес беспалый. От Глеба его отделяла стеклянная перегородка.

— Приветствую вас, господин Никто.

— Обижаетесь, что не представился?! — пожал плечами беспалый. — Ну, скажем, Иван Иванович..

— Хорошо, так и скажем.

— Мы не виделись с вами достаточно долго. У меня накопилось несколько вопросов, — беспалый уселся на стул.

— Как всегда, отвечу с удовольствием.

— Начну не с вопроса, а сразу с предложения. Думаю, оно вас заинтересует.

— Весь внимание.

— Мы немало потрудились. Установили, что вы действительно Глеб Кондратьев, — беспалый сделал паузу.

— Вы меня обрадовали. А то я всю жизнь сомневался — не подкидыш ли.

— Глеб Александрович, оставьте вы этот театр. Вы неплохой актер, но роль вам не по зубам. Начинайте работать на нас. Мы найдем достойное применение вашим талантам.

— Опять старая песня, — зевнул Глеб.

— Но слова в ней новые. Сегодня мы знаем достаточно. Знаем, кто такой Гусенок. Муравьед…

— Вы с таким видом говорите, будто я тоже должен знать что-то об этих представителях фауны.

— Должны, Глеб Александрович. Еще как должны… Ни к каким украинским «черным фармацевтам» вы отношения не имеете. Вся ваша история — липовая. Не стоит изображать из себя глупца.

— Не стоит, — согласился Глеб.

— Наши главные противники, мне кажется, вы принадлежите к их числу, слишком сильно в последнее время докучают нам. Даже начинают надоедать. Мы готовы пойти на большие расходы, чтобы решить эту проблему. На очень большие, Глб Александрович.

— Свинцом расплатитесь?

— Можно продумать вопросы гарантий… Соглашайтесь. Иначе… Можете сами додумать. Будет очень тяжело. Решайте.

— Уже решил…

Глеб не мог добраться до беспалого. И был не в состоянии вырваться отсюда. Его раскрыли. Докопались до истории с Муравьедом. Можно, конечно, попытаться затеять игру, но позиция явно проигрышная.

Глеб потянул воротник плотной рубашки и впился в него зубами. Почувствовал на языке горьковато-сладкий вкус.

— Просчитались, сволочи, — прошептал он и криво улыбнулся, заваливаясь на пол. «Ну вот и все», — мелькнуло в его голове. Его невидящие глаза уставились в потолок…

Чумной, сидящий у монитора, подался вперед. Амбал за его спиной прогромыхал глухим басом:

— У, бля, как в кино.

— Пасть завари, петушачий сын, — прорычал ему Чумной.

Все к черту! Опять ошибка! Надо было отобрать одежду, как во всех порядочных тюрьмах делают. У него в рубашку или ампула с ядом вшита, или материя тем же ядом пропитана. Это дело техники.

Чумной быстро прошел в комнату, где валялось распростертое тело Глеба. Рядом с ним уже суетился врач, который всегда был под рукой на всякий случай.

— Как? — спросил Чумной.

— Мертв. Очень сильнодействующий яд. Я возьму рубашку на экспертизу.

— Ушел, подлец, — прошептал Чумной.

И все, что знал, унес с собой. Унес возможность выйти на «патриотов», или на кого он там работал.

— Тварь. — Он пнул тело ногой.

— Куда его? — спросил громила за спиной Чумного.

— Дурак, он же ядом пропитан. Какой конвейер?.. Закопайте где-нибудь. Чтобы археологи через миллион лет нашли.

— Закопаем.

«Кетчисты» подхватили безжизненное тело и вынесли из комнаты.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Развози тут всякое дерьмо, — недовольно проворчал бритоголовый «кетчист».

— Угу, подтвердил его приятель со сломанным носом.

— Не, ну как он яд зажевал. Ну типа как в шпионских фильмах… Чего ведь суки удумали.

— Жалко. Босс бы из него пыль выбил.

— Сбавь скорость, а то еще остановят, — сказал бритоголовый.

— Кто ж нас остановит? Мы же «скорая».

Действительно, «кетчисты» везли тело Глеба в машине «скорой помощи».

— Точно, — согласился бритоголовый. — «Скорая похоронная помощь». Скольких мы уже так отвезли по указанию нашего законника?

— А я считал?

— И правильно. Нечего их считать. Считай тут всякое дерьмо. — Бритоголовый зевнул и прикрыл глаза. Пролетающие за окном подмосковные пролески и поля его не интересовали.

Машина свернула на проселочную дорогу и углубилась в лес. Бритоголовый знал, куда надо ехать. В его обязанности входило в том числе знать места, где можно закопать ненужный труп. Трупы бывают нужные — те, которые подлежат утилизации, — в них превратилось немало людей, ставших добычей охотников в Москве и России, а бывают трупы ненужные. Ненужный труп можно утопить, растворить в кислоте, сжечь в печи.

Много чего можно. Но бритоголовый, не мудрствуя лукаво, предпочитал просто закапывать. Возни меньше Проще. И не было случая, чтобы труп нашелся, А если и найдется — что с того? Сколько их сегодня — ненужных трупов на Руси.

— Подавай, — сказал бритоголовый напарнику.:

— Осторожнее, не урони — «сломанный нос» выдвинул носилки. — Тьфу, не люблю трупаков.

— Они тебя, может, тоже не любят.

Выгрузили, бросили на землю.

— Ну чего, давай копать? — спросил бритоголовый.

— Давай.

Когда выкопали яму, бритоголовый махнул рукой.

— Хватит.

— Мелковато, — засомневался «сломанный нос»~г>

— Не боись, не вылезет.

Тело присыпали сухой землей, забросали ветками.

— Могила героя, — хмыкнул бритоголовый. — Салют будем давать? Все-таки боец невидимого фронта, не хрен собачий.

— Да иди ты со своими подколками, — буркнул «сломанный нос», — Поехали.

Покачиваясь на колдобинах, «скорая» поползла по проселочной дороге.

Над лесом завис тонкий серп луны. Где-то вдалеке выли бродячие собаки. Ухала далекая птица. Ночной лес полон неясных, безотчетных страхов. Ночь — время лесной нежити, днем загнанной солнечным светом по темным углам. Если бы кто-то оказался сейчас в этом месте, то поседел бы от ужаса. Наблюдателю показалось бы, что именно нежить рвется к лунному свету.

Набросанные на могилу ветки зашевелились, «Из-под них высунулась рука. Потом ветки вздыбились. В лунном свете неясно проступили очертания человеческой фигуры.

Человек долго стоял на коленях. Потом он с трудом поднялся, прошел два метра, ухватился за дерево. Поднял глаза вверх. Посмотрел на сыр луны. И засмеялся…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Технологический процесс по ти-тропазину, был чрезвычайно неустойчивым. Его производство пока являлось скорее искусством, чем налаженным промышленным циклом. Все зависело от чутья оператора. Кутепов чутье имел.

— Девяносто процентов… Сто… Реакция завершена, — он расслабленно расплылся в кресле.

Менгель дал команду компьютеру. Через минуту на дисплей посыпались цифры.

— Успешно. Поздравляю, коллега. Вашими стараниями действительно удалось слегка стабилизировать процесс.

— В этом есть какая-то мистика, — вздохнул Кутепов, потирая кончиками пальцев виски. У него с утра нестерпимо болела голова, к перемене погоды, наверное. — Ти-тропазин впитывает в себя жизни молодых, полных сил людей. Чтобы вытаскивать из могилы источенных излишествами или вымотанных преумножением своих состояний денежных мешков во всех концах земного шара.

— Почему только излишествами? Ти-тропазин лечит много болезней.

— Мистическое равновесие. Жизнь за жизнь. Отвратительно!

— Все естественно, коллега. Законы выживания. В природе выживает сильнейший.

— А в социуме — те, у кого больше денег.

— Не только. Деньги. Власть. Положение. Вот они — свидетельства жизнеспособности индивидуума. Как раньше когти, зубы, мускулы. Человечество развивается. Со временем, может, критерием станет научный ум.

— Вряд ли. Сильнейшие, как вы их называете, вечно будут высасывать результаты нашего труда, как мы высасываем кровь из этих несчастных, — вздохнул Кутепов.

— А вот это мы еще посмотрим, — недобро усмехнулся Менгель. — Пустые разговоры… Кстати, сегодня у нас «Шато-Лафит» тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Изумительный букет.

Менгель нажал кнопку и, когда в динамике послышался голос Кувалды, приказал:

— Готовьте следующий объект.

— Это мы быстренько, — донесся удовлетворенный голос.

— Любите вы это дело, Егор Вадимович, — усмехнулся Менгель.

— Так кто же не любит. Просто признаться себе боятся. А так все любят.

— Прав он, Кутепов, все любят власть над жизнью и смертью. Все.

— Просто вы хотите видеть всех такими же, как вы сами, — с вызовом произнес Кутепов.

— Опять вы за старое, коллега. Опять чем-то недовольны. Снова ропщете. А почему?

— Живу в тюрьме. Занимаюсь богопротивными делами. И вы еще спрашиваете, почему я ропщу?

— В тюрьме? Едите на серебре. Прекрасный повар. Отличное вино. Совершенное оборудование. Нет недостатка в материалах. И главное — мы можем все. Многим ли позволено работать с таким материалом? Никому. Только нам. Ваша жизнь — просто мечта исследователя.

— Вам говорили, что вы дьявол?

— Какой дьявол? О чем вы?.. Может, Фауст. А скорее — просто ученый, движимый страстью отодвинуть границу незнания.

— Да уж…

— Вообще, по-моему, утверждение, что Бог есть добро, просто абсурдно. Какое дело Богу до добра? Бог — это знание. Мудрость… Да, Бог — это страсть к знанию. То, что он есть добро, — просто выдумки слабых духом ничтожеств, вымаливающих у окружающих и у природы пощады. Удел слабых — страх… Боязнь темноты. Боязнь высоты. Ужас перед тайной.

— А вы верите, что существует тот свет?

— Не знаю. Пока это меня не касается. И проверить это утверждение у меня нет никаких возможностей, поэтому смешно тратить силы на подобные размышления.

— А я трачу. Мне кажется, он все-таки есть. И я задумываюсь порой, какая награда ждет меня там за то, что мы творим здесь.

— Все терзаетесь глупыми мыслями, — улыбнулся Менгель. — И черпаете силы в ненависти ко мне и к нашим спонсорам. Если бы не я, вы бы сегодня торговали джинсами в Лужниках или гербалайфом. Это в лучшем случае. В худшем — просто бы голодали. Наука гибнет, мы в России никому не нужны. Я вас знаю, — вы бы умерли, лиши вас возможности заниматься исследованиями.

— Меня мучает в последнее время бессонница. Все-таки мы работаем с живыми людьми.

— Нет, Кутепов, это не люди. Это материал.

— Люди… В отличие от нас…

— Вам определенно нужно успокаивать нервы… Передохните. Вы должны быть готовы к новой серии.

— Хорошо…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Ну, очухался? — спросил Артемьев, входя в комнату, отведенную в убежище-три Глебу.

— С трудом, — произнес Глеб. — Все-таки из преисподней вернулся.

— Как у тебя это получилось?

— А, — отмахнулся Глеб. — У тебя все равно не получится.

Глеб применил один из наиболее сложных фокусов, которым его учил Лесовик. Он действительно отведал специального яда. Но, попав в определенный ритм, можно достичь того, что яд не убьет, а лишь приглушит все функции организма. Человек зависает между жизнью и смертью. Но все осознает. И усилием воли может вернуться обратно. По всем же медицинским методам определения смерти он мертв.

— Твое счастье, что они не додумались сделать контрольный выстрел, не спровадили тебя в крематорий, — сказал Артемьев.

— Я бы не дал им такой возможности.

— Все-таки ты счастливчик.

— Я знаю.

— «Синдикат» считает, что избавился от тебя. И что ты унес то, что тебе стало известно, в могилу. Значит, беспокоиться не будут. Теперь рассказывай, что узнал…

Глеб подробно описал людей, с которыми общался, их базу.

— Быки обмолвились, что босс их — законник. Вор в законе.

— Уже кое-что.

Наверное, босс как раз тот, кто пихал меня ногой.

— Ты его опознать можешь?

— По голосу — может быть.

— А остальных? Ученого? Тех, кто допрашивал? Можешь фотороботы составить?

— Запросто.

— Теперь попробуем восстановить, где находится их база. Работаем?

— Попытаемся.

Артемьев сел за компьютер. На дисплее появилась карта Московской области.

— Вот место, где тебя хоронили. Теперь очертим круг, куда можно добраться за время, которое «скорая» была в пути. Задаем задачу компьютеру, — Артемьев отстучал задание. — Вот оно.

На карте Москбвской области образовались коричневые зоны.

— Где-то здесь база. Теперь давай вспоминать мельчайшие детали, которые ты заметил.

В мощном компьютере было заложено все о Москве и области — снимки, карты, сведения о строениях и сооружениях. Через, час осталось всего три места, где могла находиться база. Глеб просмотрел имевшиеся видеоданные. И четко ткнул пальцем в экран, на котором виднелось обнесенное высоким забором двухэтажное строение.

— Вот она!

— Вторая база! — хлопнул ладонью по столу Артемьев. — Молодец, счастливчик!

— Почему вторая?

— Потому что, мы вычислили еще одну. В Азербайджане.

— На одной из них может быть Настя.

— Может, — нахмурился Артемьев. В отличие от Глеба он не верил, что девушка до сих пор жива.

— Надо их брать.

— Надо.

— Что вы собираетесь делать?..

— Акция по Азербайджану спланирована. Остается спланировать акцию по Подмосковью. И брать.

— Я хочу участвовать в этом. -

— А как здоровье?….

— Лучше, чем у кого бы то ни было.

— Ладно, поехали экипироваться. Ударим в ближайшие часы.

— Поехали, — Глеб поднялся с кресла…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Детективно-охранное агентство «Витязь» преуспевало. У него имелись обширные связи с правоохранительными органами, суровая репутация в преступном мире. На него работали несколько сот человек, занимавшихся частными расследованиями, охраной физических лиц и объектов, сопровождением грузов. У агентства был свой учебный центр, которому могли бы позавидовать иные спецслужбы. Впрочем, «Витязь» и являлся фактически подразделением спецслужбы. Несколько десятков человек были «залегендированными» сотрудниками «Контртеррора», привлекавшимися на наиболее деликатные мероприятия. А если быть совсем точным, эти же бойцы составляли главное боевое подразделение «Белого легиона». Бородин знал, что эти ребята могут выполнить любое задание.

Командир диверсионной группы провел Глеба в спортивный зал. Здесь собрались бойцы — больше десятка уверенных в себе парней. В них не было ничего необычного. Одни накачанные, играющие мускулами, другие — сухощавые, невысокие. Но Глеб сразу ощутил некую ауру, присущую настоящим бойцам. Движения, разговор, привычка держаться — мелочи, которые говорили о многом. Один молотил по груше, другой крутил акробатический номер, третий швырял в мишень ножи. Некоторые расслабленно развалились на матах.

— Прошу любить и жаловать, — сказал командир. — Наш новый товарищ.

— Новенький? — послышались голоса.

— А на «отстукивание»?

— Пусть покажет, что может.

«Отстукивание» — один из главных экзаменов при приеме новичков практически во все спецподразделения. Стандарт — три боя подряд с меняющимися противниками. Отличная проверка не только физподготовки, талантов рукопашника, но и способности держать удар, воли к победе. Опытный глаз на «отстукивании» сразу различит, что можно ждать от человека, будет ли от него толк и можно ли надеяться на него в бою.

— Стоп, — поднял руку командир… — Этот человек — второй номер на операцию. Ясно?

Всем было все ясно. Номер два — заместитель командира. Его приказы — обязательны. В случае ранения или гибели командира он становится старшим… Незнакомец — старший. Что тут обсуждать? Хуже, что никто не был с ним в деле и не знает, каков он там.

С гораздо большим интересом воспринято было известие о самой операции. Питомцы из лучших спецподразделений страны, эти парни были готовы к тому, чтобы взламывать укрепленные пункты противника, захватывать корабли и самолеты, уничтожать базы террористов и проводить спецмероприятия в глубине чужой территории, осуществлять ювелирные акции по ликвидации. Спецназовец живет ожиданием горячих дел. Тренировки изо дня в день, заучивание множества премудростей, оттачивание рефлексов — все это для того, чтобы пришел день, когда ты используешь все накопленное тобой в схватке с противником. Плох тот спецназовец, который не стремится на горячую работу. Плохих же бойцов здесь не держали.

— Экипировка — вариант восемь. Работаем в Московской области. Инструктаж — после получения оружия во втором зале. Вопросы?

— А у Второго есть опыт в подобных акциях? Участвовал или…

Что такое «или» поняли все. Опасение, не подсунули ли им «туриста» — решившую отметиться в акции штабную крысу или оперативника, съевшего собаку на своей оперативной работе, но ничего толком не понимающего в искусстве боя. Такое порой бывало, и, как правило, оканчивалось плохо.

— Участвовал, — кивнул Глеб.

— А прикрывать? — спросил боец в тельнике.

— Кого мне прикрывать? — спросил Глеб, и по залу прокатился смешок.

Глеб взял с пола метательный нож и, почти не глядя, небрежно швырнул его в мишень. Нож глубоко вошел в деревяшку.

— Фокусник, — негромко произнес сидящий на матах спецназовец. В его голосе послышалось уважение. Сам бы он с такого расстояние в десятку не попал, хотя и владел искусством метания ножей неплохо!

— Поглядим, каков в бою, — прошептал другой спец.

Лишний человек, притом под вторым номером, в боевой ситуации есть фактор неопределенности и нестабильности. Это понимали все, в том числе и Глеб. Но Глеб знал и еще одно — с его боевым опытом он сумеет притереться к группе. И его участие будет уж никак не бесполезным. Кроме того, он уже был на базе противника. И хотя видел не слишком много, но все равно как-нибудь может сориентироваться там.

Никто из спецов не мог знать, как сложится его судьба и судьба его товарищей, кто вернется живым, а кому не повезет. Но каждый знал, что дело их — правое. Каждый сам выбрал свою судьбу и готов был идти по этому пути до конца.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Волка и спецназовца кормят ноги. Главное вперед — не останавливаться. Километр за километром. Тянет к земле тяжелая поклажа, колотит в бок автомат, ломит плечи от груза, по лбу течет пот, дыхание сбивается. Какое оно уже по счету, это дыхание — второе, третье, четвертое? Об этом думать необязательно. Главное, идти вперед.

Труднее всего — ведущему. Те, кто идет сзади, приклеиваются к нему, попадают в такт с ним, видят его спину. Первому держаться не за кого. Он прокладывает путь.

Артемьев уже начал подзабывать, что такое подобные броски. А ведь бывало и похуже. Афганистан. Африка. Локальные, но оттого не менее страшные войны. Были горы, были и джунгли. И объекты врага, которые необходимо было разнести.

Ничего, есть ещё порох в пороховницах, подумал Артемьев. Держался он нормально. Во всяком случае, бойцам из группы «Юг», в которой сейчас был нулевиком, он не уступал!

— Пропусти батьку, я поведу, — сказал Артемьев после небольшого перерыва ведущему.

И опять шаг за шагом. Вперед! По чужой территории. Некогда советская земля. Наша земля. Еще несколько лет назад разве мог Артемьев представить себе, что будет ночью прыгать сюда с вертолета, мерить горные версты, обходя населенные пункты, соблюдая маскировку, стремясь к объему, подлежащему уничтожению. Сейчас для него, офицера, КГБ СССР, это — вражеская территория.

Не останавливаться. Вперед. На ведущем большая ответственность. Нужно задавать темп и направление.

Прочь посторонние мысли.

Тяжелая дорога — через горы, расщелины, первым — это для диверсионной группы. Больше никто там не пойдет. Проскользнуть тенью и обрушиться на врага, возникнув будто из ниоткуда, — это работа диверсионной группы. У группы, проявившейся раньше или позже времени «Ч», шансов на выполнение задания совсем немного. И на то, чтобы выжить, тоже.

Привал. Укромное место — со стороны не высмотришь. Троих бойцов — в охранение. Несколько минут на отдых. Парни умеют их использовать. Расслабиться, — вытянуть гудящие ноги. Перевести дыхание.

— Как оно — возвращаться? — спросил Артемьев.

— Сочтемся с душманами, — недобро прищурился Опаленный — тот самый старший лейтенант-танкист, Валерий Лунев, не так давно бывший дичью в охоте на человека. Единственный, кому удалось выбраться из «загона». — Вспомнят еще ту охоту.

— Пошли, — приказал Первый.

Первому — лучше знать. Нулевик — Артемьев, руководит операцией. Но непосредственно боевыми действиями, продвижением командует Первый — худощавый, невысокий жилистый спец из расформированной после октября девяносто третьего группы «Стяг» — лучшего спецподразделения в мире.

Опять груз на плечо. Оснащение и вооружение группы — боеприпасы, взрывчатка, радиоуправляемые мины, бесшумное оружие: автоматы «ОЦ-14» и снайперские винтовки «винторез», рации, гранатометы, легкий пехотный огнемет «шмель», приборы ночного видения.

А вот бронежилеты и бронешлемы со встроенными рациями, обычно используемые в противотеррористических мероприятиях, для диверсионной группы — слишком большая роскошь. Как при полете в космос — каждый грамм веса на учете, берется только самое необходимое.

Средняя глубина заброски — несколько десятков километров. Маршрут тщательно разработан — он прочерчен на электронном планшете. Оставлено время для страховки. Но оно не понадобилось. К нужному месту диверсионная группа вышла без особых затруднений — ничуть не сбившись с графика.

— Знакомые места, — прошептал Опаленный. Здесь он провел самые худшие месяцы своей жизни. Пережил самое страшное испытание. И вышел из него с честью..

— Вон он, — Артемьев отрегулировал инфракрасный бинокль. В нем окружающее выглядело бледно-зеленым. Вдалеке, среди гор, расположился лагерь. Он напоминал типичный объект ГУЛАГа — вышки, контрольная полоса, одноэтажное квадратное кирпичное здание, несколько бараков — длинных, как складские помещения, грузовик и три легковые машины перед гаражом. Дальше скалы обрывались, внизу бурлила горная река.

Вон бараки, показал Опаленный. — Как скот людей держат.

— Что-нибудь изменилось после тебя? — спросил Артемьев.

— Вроде нет…

— Лишь бы вокруг какую-нибудь хитрую сигнализацию не установили.

— Могли. Но маловероятно, — покачал головой Опаленный. Считают себя здесь, бандюги, хозяевами. Кого им бояться?

Теперь ушки на макушке. Самая опасная зона — вблизи объекта.

— Сохранять радиомолчание до моего распоряжения, — приказал Первый. — Надо их прощупать.

— Я и Опаленный, — предложил Артемьев.

— Действуйте, — кивнул Первый.

Артемьев и Опаленный выбрали самый неудобный маршрут — пришлось карабкаться чуть ли не по отвесным скалам..

Ночь — друг спецназовца. С ночью нужно уметь дружить, ее нужно знать и уважать — тогда она будет не врагом, а другом и помощником. Инфракрасные очки и приборы ночного видения дают цветное преимущество, нужна только практика, чтобы ориентироваться в бледно-зеленоватых пятнах. Ночь не любит неосторожных и забывчивых, не прощает самонадеянности. Горящая сигарета в темноте различима за восемьсот метров, горящая спичка — за полтора километра, свет фонаря и вспышка выстрела — за два, а фары и костер — это уже восемь километров. Ночью в два раза лучше слышимость, поэтому неосторожное движение, опрометчивый возглас, треснувшая ветка могут обернуться крахом всей операции. Тот, кто умеет скользить по ночи неслышно, осторожной кошкой, используя растительность и детали ландшафта, — хозяин положения. Особенно если на тебе комбез из ткани, непрозрачной для инфракрасных лучей и потому скрывающей тебя от приборов ночного, видения. Артемьев всегда был дружен с ночью. И Опаленный тоже.

Каждое движение — выверено. Каждый жест, каждое слово — продуманы. Опасность даже не в том, что можно нарваться на «секрет» противника — его Артемьев срисует сразу. Хуже — наткнуться на растяжку, проволоку, подсоединенную к мине. И тогда — взрыв. Тут уж надежда на чутье, опыт, знание повадок минеров и на правильный выбор направления движения. А еще на то, что бандиты не будут минировать лес на своей территории.

Разведку провели удачно. Вернулись, узнав все, что нужно.

— Вон вышка, на ней сонный «дух» с пулеметом. Снять его — и территория будет наша, — предложил Артемьев.

Первый еще раз перебрал космические снимки «загона». Идея Артемьева соответствовала первоначальному плану.

— Ладно… Четвертый работает с Восьмым и Шестым, — изложил окончательную расстановку Первый. — Блокируете этот участок. Прижимаете душманов…

Расчет времени — по секундам. Позывные.

— Работаем с «глушаками». Сигнал к началу операции — три импульсных сигнала. Они означают и конец радиомолчания.

Все, точки над «и» расставлены.

Минуты текли за минутами. Половина третьего. Самое удачное время. Часовые пребывают в полусонном состоянии и меньше всего реагируют на окружающее.

— Выдвигаемся на позиций, — приказал Первый…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Менгель указал на девичье тело, лежащее на операционном столе, опутанное проводами и трубками.

— Вот, коллега, она — женская плоть, улыбнулся он. — Причина бесчисленных страстей и преступлений. Предмет воспевания, обожания. Поэмы. Романы. Цветы, Серенады. Все для ублажения похоти мужланов. А для Кувалды, к примеру, это просто клочок боли и крика — самая сладострастная для его ушей музыка:

— А для вас? — спросил Кутепов.

— Для меня… Сокровищница. Хранилище ценнейших химических веществ… А что мне еще тут должно нравиться? Изгибы бедер, линия груди? Или ее так называемый внутренний мир — короткие мысли, убогие чувства, мелкие желания?

— Она человек.

— Ну да. Вспомните еще, что у нее есть права… Коллега, в мире единственное реальное право слабого — умереть во славу сильного.

Кутепов поморщился. В последнее время бахвальство и циничные разглагольствования Менгеля отзывались в нем нешуточной болью, будто кто-то тер его скребком изнутри. Они отдавали бы банальностью и претенциозностью, если бы звучали в чьих-то других устах. Менгель же произносил их как какую-то сатанинскую проповедь.

— Начинаем, — кивнул Менгель, нажимая на кнопку лазерного скальпеля.

— Что там за шум? — удивился Кутепов.

Загорелся экран монитора. На нем появилось перекошенное лицо коменданта.

— Что у вас там? — недовольно спросил Менгель.

— Нападение…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Три импульсных сигнала. Начало атаки. Показалась база. Летчик кинул вертолет вниз, и тот, почти сбривая верхушки деревьев, ринулся к огороженной Забором, территории. Там можно было различить крыши нескольких зданий. Подходы контролировались электромагнитными и оптиковолоконными системами обнаружения, нейтрализовать которые было непросто. Поэтому с самого начала решили отказаться от незаметного проникновения и ювелирной зачистки. Объект решили брать, не задумываясь о производимом шуме. Главное — избежать потерь. Так что эта операция больше походила на войсковую.

Ночь разорвалась пламенем и громом. На территорию базы легли выпущенные с вертолета реактивные снаряды. Один угодил в домик, из его, окон тут же вырвалось пламя.

— Сдавайтесь, вы окружены подразделением госбезопасности, — для порядка проревел в мегафон Четвертый, и его голос понесся над землей.

Снайпер снял два прожектора, освещавшие территорию базы, и она утонула в темноте. Зато через очки ночного видения можно было различить все.

Глеб нажал на гашетку пулемета, и крупнокалиберные пули прошлись по земле. Десантники получили возможность покинуть вертолет и рассредоточиться по территории.

Глеб мягко приземлился, перекатился и ринулся вперед.

— Третий в графике, — слышалось в наушниках «сферы».

— Шестой — отработку закончил. Точка снята.

Из окна двухэтажного дома работал пулемет, перекрывая сектор. По пулеметчику ударили из гранатомета.

— Получил, — прошептал Глеб…

Но пулемет заработал вновь. И, похоже, боевой расчет сдаваться не собирался. На что надеялись боевики — сказать трудно. Скорее всего сработал инстинкт — биться до последнего.

— Пятый, мой сектор отработан, — прозвучало в наушниках.

Семьдесят процентов территории базы под контролем. Но это не главное. Глеб знал, что база зарылась в землю. И проход в подвалы — через двухэтажный дом, из которого молотил пулемет.

Гранатометчики не достали огневую точку на втором этаже. Глеб нырнул в сторону, и пули взрыхлили землю там, где он только что был. Наверное, у защитников базы тоже все в порядке с приборами ночного видения. В темноте работают как днем.

Тактика стандартная — одни прикрывают, другие рвутся вперед. На прорыв шел Глеб. Он действовал на автомате, подсознание подсказывало единственно правильные действия. Несколько метров вперед, рухнуть в углубление… Дальше грузовичок, приткнувшийся на стоянке недалеко, от дома, следующее укрытие. Рывок — цель достигнута. Несколько секунд отсидеться и опять бросок.

Готово. Глеб стоит прижавшись к стене. Кто там такой щустрый лупит из пулемета? Точка отлично оборудована — толстый бетон, узкое окно, обложено мешками как в Чечне. Знают толк в обороне, сволочи. Сдаваться уже пора, а они, как последние «отмороженные», знай палят без толку…

На первом этаже — решетки, а про второй, кажется, забыли. Глеб нащупал выступ. Приподнялся.

Дух-дух — опять заработал сверху пулемет. Пусть пока порадуются.

Глеб подтянулся. Вот он уже на уровне второго этажа. Если что-то понимает в архитектуре, то это помещение — за две комнаты от той, из которой работает пулеметчик. Сюда и войдем.

Граната в комнату. Свист осколков. Глеб провалился внутрь, дав для порядка круговую очередь.

Обычный кабинет. Вернее, был когда-то кабинетом… Теперь шкафы искромсаны осколками, куски железа засели в корешках книг, разворотили телевизор и факс. Никого…

Не терять времени Впереди коридор… Гранату туда… Вперед.

Глеб выпрыгнул, пригнувшись, в коридор, ушел по привычке влево. Коридор изгибался буквой Г. Мелькнул вырваный инфракрасными очками из темноты зеленоватый расплывчатый силуэт. Глеб выпустил очередь. Один готов. Теперь отстегнуть магазин автомата. Приладить новый.

Вот помещение, откуда хлещет пулеметный огонь, Если они не дураки, то Глеба ждут. Вот только предпринять ничего не успеют.

Ногой по двери — распахнулась. Гранату туда…

Взрыв.

Получите еще одну гранату — для страховки. Последнюю из запаса.

Бухнуло.

Теперь внутрь. И сразу влево. Основное правило — двигаться влево от противника. Ему труднее поворачиваться вправо и вести огонь. Автомат у бедра. Главное — патроны не жалеть. При штурме не жмотятся. Длинная очередь, Глеба действительно ждали. Он упал, перекатился, так что очередь прошла поверх его головы, и тут же срезал противника, уберегшегося от осколков гранат за сдвинутым шкафом. >

— Говорит Второй, — произнес Глеб. — Огневая точка накрыта. Проход на нижние уровни открыт.

Перевернутый пулемет, цинки с патронами и два трупа — вот что находилось теперь в комнате.

Спецназовцы из штурмовой подгруппы Глеба уже под окнами дома. Акробатическая пирамида. Двое подставляют плечи третьему… Вскоре все в здании.

На улице теперь изредка трещали выстрелы. Ухнул взрыв. Спецназовцы закончили зачистку территории.

Глеб отбросил опустевший магазин. Прищелкнул уже третий. А вот подарок — несколько гранат — наследство от защитников базы. Очень пригодятся.

— Вперед, — приказал он. — Я первым.

Он и двое бойцов выскочили в коридор. Вниз по лестнице. Металлическая дверь. Вход на нижние ярусы. Взрывчатка-ключ — и проход свободен. Гранату туда. Потом вперед и вправо. Очередь — патронов не жалеть, пусть будет подлиннее.

Ба, знакомые места. Глеб здесь уже бывал.

— Э, погоди, сдаёмся, — послышался испуганный крик.

— Выходите, — сказал Глеб.

Вышли. Как пленные «фрицы». Охрана — им помирать не хочется. Кому хотелось — тех выбили на поверхности. Ни одной знакомой физиономии. Зато места знакомые. Здесь Глеба водили на допросы.

Через пятнадцать минут зачистка была закончена. Из двадцати пяти бандитов восемнадцать было уничтожено. Остальных — в плен. Все, что они знают, теперь будет забито в информбанки «Легиона». А потом за эти сведения возьмутся аналитики. Что-нибудь да надыбают.

Первый, стоящий у вертолета, приказал в рацию:

— Грузимся. Снимаемся.

Вертолет взмыл вверх, унося пленных и спецназовцев. Часть группы загрузилась в машины. Через несколько минут на базу вошло войсковое подразделение ФАГБ. Вместе с ним прибыл генерал-лейтенант Бородин.

— Неплохо окопались, — отметил он, осматриваясь.

— Совсем мафиози обнаглели, — покачал годовой командир подразделения, который ровным счетом ничего не понимал в происходящем. И который не привык прилетать на готовенькое. — Крепости строят.

Оперативники обнаружили на базе трупы, склад оружия. Операция завершилась…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Нападение на базу-дубль, — сказал комендант.

— Ну и что? — недовольно осведомился Менгель.

— У нас тревога. Вы должны занять положенные по расписанию на режим «Гроза» места. И быть готовыми к эвакуации.

— База-дубль далеко.

— Все равно. Инструкция по «Грозе»…

— Не морочьте мне голову! — взорвался Менгель. — Мы начали работу. У нас пробный процесс, и мы его не можем прерывать из-за ваших игр в солдатики.

— Но…

— Я ясно выразился? Прерывание процесса обойдется нам во столько, сколько не стоит вся ваша база-дубль!

— Безопасность…

— Ваши проблемы… Все, вы мне мешаете.

Монитор отключился.

— Начали… Электрошок.

Электрический заряд ударил по телу девушки, и оно изогнулось.

— Еще…

Пальцы Кутепова летали по клавиатуре компьютера. Он следил за диаграммами.

— Норма.

Менгель подсоединял к венам жертвы трубочки. Надрезал плоть. Девушка была уже мертва. Она только что умерла — и это значило много.

Менялась структура извлеченных из гипофиза, щитовидной железы, печени веществ. Создавались и рушилась молекулярные цепрчки. Выкристаллизовывалось нечто, что способно в очередной раз потрясти мир «черной фармацевтики». Менгель работал, отключившись от всего. Он будто стал частью своей совершенной аппаратуры. Его несли куда-то вдаль сладострастные волны. Он пребывал в экстазе. Сейчас его усилиями создавалось нечто новое. Нечто такое, чего не видел и не знал еще ни один человек в мире. Момент расширения знания человечества. Менгель не врал, когда говорил, что живет для этого. Это было его высшим наслаждением.

— Первый эта завершен, — сообщил Кутепов.

Менгель отошел от операционного стола и устало упал на стул.

— Отлично.

— Вы бледны. Вам плохо? — спросил Кутепов.

— Мне? Я чувствую себя изумительно!.. Если вторая стадия завершится нормально, будем готовить номер двести пятнадцать. У нее уникальный состав крови. Уникальные гормоны.

— Анастасию? — Кутепов представил томящуюся в «запаснике» девушку, и сердце у него защемило.

— Номер двести пятнадцать, а не Анастасию, — жестко отрезал Менгель.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Едва слышный щелчок. Короткая стрела, выпущенная из арбалета с инфракрасным оптическим прицелом, нашла цель. Часовой на вышке уронил голову, в которой прибавилась еще одна дырка. Вверх бесшумно скользнул темный силуэт. Все, одна точка под контролем.

— «Лавина»! — послышался из радии голос Первого. Это означало начало операции.

Едва слышные хлопки — пули «винтореза» продырявили охранников на двух других вышках. Ночь разорвали взрывы гранат. Спецназовцы уже перемахивали через ограждение. Ничего не понимающие охранники, выскакивающие на улицу, ложились под свинцовым напором — с вышки их косили без всякой жалости.

Спецназовцы рассредоточивались по территории. Заряд из «шмеля» по караульному помещению, еще пара гранат — все, теперь о них можно не беспокоиться.

Артемьев швырнул светошумовую гранату в домик, где веселились свободные от службы охранники. Выбил дверь. Заскочил в помещение, в котором трясли головами обалдевшие абреки. В углу съежилась голая девушка, которую, похоже, здесь пускали по кругу. Стол с яствами перевернут, по полу растекается красное вино.

— Лежать, уроды! — крикнул Артемьев и с хрустом врезал десантным башмаком по лицу абрека, тянущегося за автоматом.

Другой попытался повернуть в его сторону автомат, и тут же получил прикладом от спецназовца.

— Здорово, Руслан, — Опаленный нагнулся над крупным горцем. — Дичь вернулась.

— А, — Руслан посмотрел на Опаленного, и тут лицо его передернулось. — Собака.

Опаленный сграбастал небритую физиономию так, что у горца непроизвольно хлынули слезы. Руслан попытался ударить Опаленного, но танкист впечатал его лицо в пол.

— Это твои первые слезы, поганец. Будут еще, — недобро нахмурился Опаленный.

— Закончили, — слышались доклады офицеров.

— Зачистка закончена.

— Караулку пропылесосили.

— В первом секторе какой-то гад никак не угомонится. С пулеметом.

— Уничтожение.

— Готов… Сектор зачищен…

Артемьев открывал двери бараков. Когда-то точно так освобождали узников фашистских концлагерей. Изможденные, потерявшие надежду люди не верили, что их мучения заканчиваются. Артемьев нагнулся и погладил мальчонку лет двенадцати, явно кавказского вида. Посмотрел в глаза некрасивой девушки, стоящей на коленях в углу барака. Одни заключенные плакали, другие что-то горячо пытались объяснить, третьи что-то спрашивали. Артемьев автоматически отвечал. И чувствовал, что на его глаза, наворачиваются слезы.

— Через пять минут будут, — сказал Первый, глядя на часы!

— Хорошо, — кивнул Артемьев.

Вертолеты появились через четыре минуты. Они приземлились на ровную большую площадку перед бараками. Людей начали загружать в их объемные чрева.

— Надо быстрее. Как бы местные не переполошились, — беспокоился Первый.

Вскоре погрузка закончилась. Артемьев затолкал в портфель все найденные в канцелярии бумаги, дискеты, винчестеры от компьютеров. С помощью взрывчатки взломали три сейфа. Кажется, управились. Больше на базе делать было нечего.

— Как с местами? — поинтересовался Артемьев, подходя к вертолету. -

— Бандюков всех не вывезем. Что делать с ними?

— Как что? — пожал плечами Артемьев, — В утиль.

Первый кивнул.

Старая фраза — если враг не сдается, его уничтожают. Первый знал, что есть враги, которых уничтожают даже тогда, когда они сдаются. И знал, какое осиное гнездо они сожгли только что. Есть преступления, после которых в живых не оставляют. И Первый воспринял приказ как должное…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Кунцевич прошелся по кабинету, ударил кулаком по обтянутой шелком стене. Нахлынувшая было ярость утихла. Приходилось признать, что сейчас обстоятельства складываются против него. Ситуация пока еще под контролем, но ощущение — как у скалолаза, повисшего на отвесной стене. Крючья страховки вылетают один за другим, камни выскальзывают из-под ног. Эта ассоциация возникла у Кунцевича неспроста. Значок снежного барса на парадном костюме — единственный, который он носит. Заслуженный значок. Означает, что его обладатель покорил самые крутые семитысячники на Памире. Как все было просто — вершина и ты против вершины, друг под рукой, которого ты должен вытащить в случае чего и который вытащит тебя. Прямые дороги. С какого времени у него, генерала госбезопасности Кунцевича, начались эти извилистые пути? И стоит ли результат того?

Кунцевич уселся в резное кресло. Прочь злость. Прочь подступающее отчаяние. Он из тех людей, которых неприятности не деморализуют, а мобилизуют.

Итак, что он имеет на сегодняшний день? «Загон» в Азербайджане уничтожен. В Подмосковье одна из лучших баз, в которую вложено столько средств, тоже уничтожена. Значительные потери в живой силе. Спалено несколько цепочек вчистую..

Кунцевич нажал на кнопку вызова. Вошел начальник его охраны.

— Срочно сюда вора и политика.

— Есть, — по многолетней привычке произнес охранник.

Чумной появился через полтора часа. Вид у него был крайне затравленный. Вице-премьер Чекалин — через два, весьма недовольный.

— Вы меня вырвали с важного совещания, — заворчал он.

— Да хоть от самого Президента, — отмахнулся Кунцевич.

— Ну, знаете… — начал было вице-премьер. — Это уж слишком.

— Да помолчи ты, агент американский! — хлопнул рукой по столу Кунцевич. Вице-премьер поежился, словно ожидая, что следующий удар придется ему по голове. — У нас провал за провалом. Сегодня противник уничтожил базу-дубль и «загон» в Азербайджане.

— Слышали, — кивнул Чумной.

— Что? — прошептал вице-премьер, бледнея, как будто только что наглотался отбеливателя.

— Политик, как всегда, с луны свалился, — недобро хмыкнул Чумной.

С каждым месяцем Чумной вел себя по отношению к вице-премьеру все нахальнее. От былого нарочитого почтения, какое и положено испытывать к людям такого ранга, не осталось и следа. Вор начинал обращаться с Чекалиным как с обычным фраером, которого приходится терпеть, поскольку они повязаны общими делами. Прекрасно разбиравшийся в людях воровской авторитет без труда разобрался и в натуре вице-премьера. И проникся к нему естественным презрением. «Я — вор в законе, а он — без всякого закона», — как-то сказал он. Знал, что, если начнут продавать организацию, первым в очереди стукачей окажется именно вице-премьер. Да и вообще воры никогда не-любили барыг, а по характеру вице-премьер был ближе всего как раз к скупщикам краденого.

Настроение Чумного, казалось, безнадежно испорченное убийственными известиями, быстро пошло вверх при виде вконец растерявшегося, выглядевшего побитым псом Чекалина.

— Что за тон? Чай не на нарах… Кто нас прижал? — вопросительно посмотрел на присутствующих вице-премьер.

— Общество защиты зеленых насаждений! — взорвался Кунцевич. — «Патриоты» скорее всего.

Глаза вице-премьера воровато забегали, будто он высматривал в овальном зале щель, куда можно спрятаться.

— Чай не у Президента в прихожей штаны просиживать, — хихикнул Чумной, передразнивая вице-премьера.

— Ну хватит, — хлопнул рукой по столу Кунцевич. — Итог. Две точки накрыто. Еще не катастрофа. О центре и о нас противнику не известно ничего.

«Надо надеяться», — добавил про себя Кунцевич.

— Мне-то что делать? — спросил вице-премьер.

— Жить спокойно.

— У меня вилла в Северной Флориде. О ней никто не знает, — словно бы невзначай сказал Чекалин.

— Вы будете сидеть в своем кресле. И делать, что говорят. — Кунцевич недобро посмотрел в глаза Чекалину. — Во Флориде вы мне не нужны. Представляете, что это значит — не нужны?

Вице-премьер судорожно сглотнул и вжался в спинку стула. Он примерно представлял, что творит отставной генерал с предметами и людьми, ставшими ему ненужными.

— Главный вопрос — откуда «патриоты» узнали о местонахождении объектов? — спросил Кунцевич.

— Дятел отстучал, — буркнул Чумной.

— Не исключено. Но кто? Лицо, достаточно осведомленное. Осведомленное только об этих двух объектах. Но ровным счетом ничего не знающее об объекте номер один.

Сколько таких?

Пятеро. Двое были на захваченных объектах. Трое сейчас в подвале.

— Быстро, — оценил Чумной.

— Мои специалисты по допросам ждут указаний начать их обработку. А если все-таки есть и другой источник сведений? Если он не один? Накопление и обработка вторичной информации порой делает чудеса.

— Не, надо дятлов быстрее выявлять и мочить, покачал головой Чумной. В Иначе «патриоты» и сюда заявятся…

— Сюда придут в последнюю очередь.

— И то верно. Хата спалиться не может. О ней никто не знает. Даже политик не знает, где она. Чумной насмешливо посмотрел на вице-премьера, — С завязанными глазами сюда возят.

— Да пошел ты к ё… матери! — вдруг с неожиданным чувством произнес вице-премьер…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Пока специалисты из «Легиона» выворачивали наизнанку пленных, выдавливая из них по капельке информацию, «Синдикат» заметал следы. Засвеченные агенты выводились из игры, связи обрубались. За день в Москве резко выросло количество убийств и несчастных случаев. Для тех, кто не был в курсе происходящего, это лишь очередной взбрык статистики — бывает такое. «Легионеры» отрабатывали полученные на допросах адреса, явки и находили там трупы или не находили никого.

Боевые действия между двумя подпольными организациями прекратились. Затишье было временное, и все понимали это.

Аналитики «Легиона» получили много новой информации. С ней уже можно было работать. Ее можно было проверять. «Синдикат» теперь не был безликой темной силой. Становилась ясна его структура, связи, принципы работы. Возникали реальные версии и направления расследования. Но на работу по этим направлениям требовалось время. Без сомнения, и в «Синдикате» кипит примерно такая же работа, и их специалисты тоже все отчетливее представляют очертания противника.

Генерал-лейтенант Бородин смотрел на лежащую перед ним на столе справку. «Арвид Густавович Эртель, 1950 года рождения, кандидат биологических наук, два высших образования. Автор ряда научных работ — большинство из них носили закрытый характер. Родных и близких нет. Умер от сердечного приступа 17 апреля 1985 года».

Он положил рядом фоторобот, составленный со слов Глеба, и фотографию Арвида Эртеля. Одно лицо. Один человек. Только на фотографии ученый на несколько лет моложе.

— Глаз наметан, — задумчиво произнес Бородин.

Да, если Глеб действительно описывал именно Эртеля, то сделал это необычно точно… Эртель, нет сомнений.

В самом начале проекта «Гиппократ» по всем канонам розыскной тактики взялись за всех, тех, кто имел отношение к этой научной тематике. Подняли даже мертвых. И теперь выяснилось, что не зря.

Тогда Бородин внимательно просмотрел эти документы, и никаких версий у него не возникло. Эртель и Эртель. Давно мертв. Чего ради его досье вообще надо было тащить в дело? Оказалось, надо.

Теперь Бородин, рассматривая фотографию, мучительно пытался зацепить какую-то мысль. Какой-то отголосок неясного воспоминания. Что-то было связано с этим человеком. Запоминающееся лицо…

И неожиданно будто в свете молнии высветилось воспоминание. Точно! Восемьдесят восьмой год. Бородин работал в созданной Главными управлениями разведки и контрразведки совместной группе по выявлению агентуры в госучреждениях, в том числе в органах госбезопасности. Очередная проверка сотрудников центрального аппарата. В КГБ практиковалась такая метода работы выборочный контроль за сотрудниками. На стол Бородину ложились материалы наружного наблюдения. И на одной фотографии он видел этого самого Эртеля… С кем? Надо вспоминать. Попытаться поднять те самые материалы…

Нет, не надо. Видел он его в обществе Кунцевича. Тогда еще полковника.

Теперь все начинало становиться на свои места. По документам в том самом восемьдесят восьмом Эртель должен был уже не один год лежать в могиле. Значит, кому-то хотелось, чтобы все думали — ученый мертв. Последняя тема его исследований — что-то связанное с биохимией мозга. Это все и объясняет. КГБ в то время вел исследования по контролю над сознанием. Шла разработка соответствующих новых препаратов. Результаты оказались далеки от тех, на которые рассчитывали. Но кое-какие любопытные вещи все же удалось получить. Возможно, к Эртелю стали проявлять интерес спецслужбы других государств как к ученому, занимающемуся подобными исследованиями. Статьи его появлялись в научных журналах — поначалу тема некоторое время не была закрыта. Скорее всего заокеанские мудрецы просчитали перспективы этих исследораний, возможно, начали искать подходы к ученому. Когда то же самое просчитали советские специалисты — Эртеля решили убрать с глаз долой от греха подальше. Если его просто перевести на режим секретности, значит, это будет сигнал — русские признали направление перспективным и изо всех сил тащат тематику. Не годится. А не умереть ли Эртелю от сердечного приступа? Всяко бывает с учеными. Работа тяжелая, нервная. Сердце слабое. Родных и близких нет. Венок от родного НИИ, да траурный марш, да дежурные речи. Сказано — сделано: Эртель исчез… Что ж, версця вполне правдоподобная.

Итак, Эртель оказывается в закрытой лаборатории. Занимается любимым делом. С влиянием на мозги сограждан новыми препаратами у него выходит не слишком, но он натыкается на ти-тропазин. Сенсация. Группа медикаментов двадцать первого века.

А время как раз такое — бардак крепчает. КГБ трещит по швам под ударами развивающейся демократии. Впереди большой раздрай. Умные люди, а Кунцевич именно из этой породы, понимают, что дело пахнет керосином, принципов больше нет, так же как нет Родины. Спасайся, кто может, и тащи, кто что унесет. Работу лаборатории курировал генерал Кунцевич? Возможно. Так почему бы ему не перевести ее в автономное плавание? Тогда становится понятно, откуда оборудование, оснащение. Возможно ли провернуть такое дельце? Тогда, несколько лет назад, в тёмный период, занявший чуть больше года, когда руководитель госбезопасности торжественно передал американцам суперсекретную техническую информацию, прибалтийским неофашистским режимам сдали в знак вечной дружбы, с униженными улыбками, агентурные архивы, все было возможно. Дело, в будущем, обещало обернуться миллиардами долларов. Значит, Кунцевич использовал шанс? Он мог это сделать. Бородин сталкивался с этим типом неоднократно. Его усилиями два года назад Кунцевича все-таки вышибли из органов, где он карабкался все выше и выше, пока не свернул себе шею. Человек с гипертрофированным честолюбием, сильной волей, обладающий как прекрасным стратегическим мышлением, так и отличными тактическими навыками, способный на неординарные решения. Кстати, он был один из подозреваемых в списке возможных руководителей «Синдиката», отрабатываемом «легионерами». Его пытались взять в работу, но ничего подозрительного не накопали. Теперь пора снова вернуться к этой фигуре.

Кто Кунцевич в «Синдикате»? Вряд ли на вторых ролях. Он не терпел вторых ролей, на чем сгорел и вылетел из ФАГБ. Что это значит? Руководитель «Синдиката» вычислен? Возможно, и так.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Меньше всего Чумному хотелось сейчас видеть Мертвяка. Но никуда не денешься — приказ Кунцевича. И что только отставной генерал нашел в этом кровососе?

— Что я должен делать? Отыскать протечку? — спросил Мертвяк, положив ноги в ботинках сорок шестого размера на журнальный столик.

— Неплохо бы.

— Я только и ищу у вас стукачей. Где вы их столько набрали?

— Там больше нет.

— Есть… Что с теми тремя подозреваемыми?

— Прошли через подвал. Больше им вообще ходить не придется.

— Не признались?

— Нет, это не они. Кто-то еще…

— Мне нужна вся информация по спаленным базам.

— Какая еще информация?

— Вся. Я должен знать, что там происходило в последние месяцы.

— Подумаем.

Но материалы Мертвяк все же получил. И занялся любимой работой — составлять мозаику из кусочков.

Просматривая дискеты по третьему разу, Мертвяк наткнулся на то, что искал. На кончик ниточки. Он связался с Чумным.

— Кто-нибудь остался в живых из «загона» в Азербайджане?

— Всех порешили, волки. А часть с собой забрали.

— Может быть, кто-то, кого не было там в это время?

— Ну, остались. А что они могут сказать?

— С центровыми хочу побеседовать.

— Ладно. Попытаемся.

— Можешь не торопиться. Мне спешить некуда. Солдат спит — служба идет.

— Доставим.

На следующий день Мертвяк имел возможность побеседовать в подвале с одним из боевиков, охранявших «загон». Разговорил его Мертвяк за два часа. Горец сперва был горд и упрям. Потом хотел быть хитрым. А когда его выволакивали под белы руки, это было сломленное и физически, и морально существо. Мертвяк поработал с ним в свое удовольствие.

— Ну и зачем ты изуродовал эту «шестерку»? — спросил Чумной.

— За дело, — ответил Мертвяк. — Теперь все ясно.

— Что он тебе сказал?

— Что его черномазые братья забыли о чувстве меры. Помнишь, происшествие с гибелью одного из их людей. Списали на несчастный случай. На самом деле все было по-другому.

— Как по-другому? — Чумной заволновался.

— Аборигены развлекались охотой на людей. Одна из жертв убила преследователя и скрылась.

Ты думаешь, жертва добралась до «патриотов»?

— Вполне возможно.

— Ладно, положим, так прокололи «загон» в Азербайджане. А как быть с подмосковной «малиной»?

— Тут виноваты вы сами. Точнее — ты.

— Заговариваешься?

— Помнишь того шустряка — Глеба? Которого нам пытались внедрить?

— Он мертв.

— Кто тебе это сказал?

— Его смотрел врач.

— Значит, врач ошибся. Как говорил Марк Твен, слухи об этой смерти сильно преувеличены.

— Марк Твен? Из законников или из новой шпаны?

— Не из законников… Я тебя предупреждал, чтр мы имеем дело не с обычным чудиком. Он обвел тебя вокруг пальца, вор! — Мертвяк ударил кулаком по столу так, что тот едва не треснул.

— Не верю…

— Чумной, это он. Даю голову на отсечение. А моя голова дорого стоит.

Чумной потребовал срочной встречи с Кунцевичем и ознакомил его с гипотезой Мертвяка.

— Копыта тот духарик отбросил, — сказал вор. — Точно… Но Мертвяк считает, что так можно симулировать.

— Значит, можно, — кивнул Кунцевич.

— Но я не знал.

— Не суетись, потом будем разбираться, кто больше виноват. Что теперь? Что он мог узнать?

— Местоположение базы. Ее он продал… Меня он не видел. Вас — не видел: А видел… Менгеля.

— Видел, — кивнул Кунцевич, разглядывая Чумного недобрым, оценивающе-людоедским взглядом.

— Но он о нем ничего не знает.

— Не знает. Он составит фоторобот. Я не уверен, что о Менгеле ничего не известно генералу Бородину.

— А если знает?

— То докопается до нашей связи.

— Значит…

— Значит, я спален, — резюмировал Кунцевич.

— Он вас здесь не достанет.

— Меня — нет. А производственный центр?

— Эвакуировать? — заерзал на стуле Чумной.

— Это возможно? Перебросить такое количество оборудования, подобрать новое помещение? Так мы засветимся гораздо быстрее.

— Как они могут наткнуться на базу? Все свидетели спят в уютных братских или одноместных могилах.

— Кроме одного.

— Скорее всего тоже сгинул. Никаких следов.

— Просто мы плохо сработали. Это надо признать.

— А «патриоты» сработают лучше? — возмутился Чумной.

— Нужно рассчитывать на худшее… Натрави на него Мертвяка, — произнес Кунцевич.

— Натравлю. Толку-то?

— Посмотрим. Пока у него все получалось.

— Кроме того, для чего его вызволяли, — заворчал Чумной.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Перерыв между раундами, — вздохнул Артемьев, сидящий в кресле напротив Глеба.

— Вернулись на исходные позиции, — подтвердил Глеб.

— Пока бой за нами. Выигрываем по очкам, Две базы противника — побоку. «Загон» уничтожен. Освобождены люди. Известен один из главарей — экс-генерал Кунцевич.

— Неизвестно, где производственные цеха. Где искать Кунцевича. Кто еще входит в организацию.

— Мы знаем, что «Синдикат» пользуется услугами Мертвяка. По твоим описаниям — это он. Маньяк-убийца, который допрашивал тебя после обработки детектором лжи.

Артемьев протянул Глебу фотографии. Глеб кивнул.

— Он.

— Почитай о его подвигах. В папке досье на него. Жутковатое чтиво..

— Почитаю.

— Похоже, что в руководстве еще какой-то авторитет из воровского мира, — сказал Артемьев. — Ты утверждаешь, что можешь опознать его по голосу.

— Могу, наверное.

— На территории СНГ около пятисот воров в законе. Часть из них находится там, где им и положено находиться — в тюрьме. Другие нас не волнуют — не те фигуры, чтобы заинтересовать «Синдикат». А вот теперь послушай голоса тех, кто годится на подобную роль.

Артемьев открыл «дипломат» и вынул из него три аудиокассеты.

— Сосредоточься. Начали. — Артемьев вставил кассету и нажал на воспроизведение. — Вор в законе Гиви Кутаисский.

Из динамика послышался простуженный голос с кавказским акцентом.

«Эу гражданин, начальник, вам не говорили, что бить задерживаемых нехорошо…»

— Не он, — махнул рукой Глеб. — Дальше.

— Дальше — вор в законе Ухо.

Глухой голос, неторопливая речь:

«А слышал, как Зурабчик кончил? Говорят, на коленях по грязи полз, как боров хрюкал, пока «маслину» затылок не получил…»

— Не он, — сказал Глеб.

— Тюремный вор, из старых — Американец. — Артемьев снова нажал на кнопку.

Звонкий нервный голос:

«Прости, говоришь, Таракан? Ментовские поганые провокации? Нет, Таракан… Я-то прощу. Я человек верующий. Люди что скажут?»

— Вынесение приговора. Таракана, авторитета из Свердловска, после этого нашли с пулей в сердце. Сам себя порешил. Американцу сходняк дал право единолично выносить приговоры. С последующим отчетом и ответом перед ворами, естественно.

— Не он.

— Давай следующего. Московский вор Орех.

«Я стрелял? В милицию? Только что? Да как вы могли подумать такое?.. Стреляли? Кто стрелял?… Э, быки, выбирайте, кому сидеть… Вот ты, Гога, стрелял. Правда? Вот — он согласный. В целях самообороны. Думал — грабители…»

— Не он…

«Передай людям — пятый барак ссученный…»

«Ничего, менты, время придет — со всеми посчитаемся. Скоро уже…»

«Безработный я. Не берут на работу, знаете. На что живу? Так, люди добрые дают…»

Глеб откинулся в кресле. Прикрыв глаза, он махал рукой не тот. Под конец отобрали четырех кандидатов.

Вроде бы похожие. Сам знаешь, по магнитофонной записи опознать человека не так просто.

Послушай еще нескольких вражин, — сказал Артемьев. — Маловероятно. Уже несколько лет они не мо-золят глаза. Но все может быть.

Снова голоса. Хриплые. Басовитые. Тонкие.

«Позоренье имен честных воров — это гадские дела и ментовские провокации. Так и прогоните по хатам..»

«Вы меня с кем-то спутали. Кто такой вор в законе? Что-то в газетах читал, но никогда не видел…»

«Владимир Михайлович, я-то думал, вы на пенсии — на бережку да с удочкой. А вы все на честных людей напраслину возводите. Только сейчас у вас ничего не получится… А вообще все беды от ментов, а не от нас…»

— Ну-ка еще раз, — Глеб выпрямился.

— Пожалуйста.

Глеб повторно прослушал последнюю звукозапись.

— Он.

— Точно? — с сомнением спросил Артемьев.

— Он. Точно.

— Чумной. Большой авторитет был. Колонии на бунт подбивал. Вскрыл однажды вены в знак протеста против якобы произвола администрации. Зеки за него все разнесли. Войска вводили. Хорош. Волчара — палец в рот не клади. Смертные приговоры выносил — не морщился. Сам стукачей целый вагон порубал. Никого не жалел. Не поверишь, — любовь у него страстная была — лет двадцать назад. Он тогда уже в авторитете был. Вышел из колонии, стук-стук к любимой, а на его месте уже другой устроился, тоже вор, из корешей. Чумной взял и порешил обоих.

— Ничего себе.

— Единственная и последняя любовь. Так и сказал ей напоследок: «Тебе что, мужиков мало, почему с вором связалась?» Мол, с товарищем по цеху права гулять не имела… Самое интересное, перед всеми оправдался. И от суда народного ушел. И от воровского. По воровскому закону не мог за такое дело кореша резать — самого за это на перья надо ставить. Женщина-то — Бог с ней, а вот вора… Тогда он умудрился доказать, что кореш тот на милицию постукивал. А в этом случае — слава и почет. Стукача порезал.

— Душегуб…

— Как кооперативное движение началось, один из первых занялся рэкетом. Сразу же собрал серьезную команду. Исчез куда-то в девяносто первом году. И я не слышал, чтобы где-то возникал.

— Значит, действовал через других. Через тех, кто с вами информацией не делился.

— Мало таких… Значит, Чумной. Противник серьезный. Ходили сплетни, что постукивал на госбезопасность… Может, и постукивал. Может, Кунцевич его на чем-то поймал и запряг?

— Может быть.

— Считай, двоих вычислили. Вор и генерал. О времена…

— Где его искать, если он столько лет не проявлялся?

— Ума не приложу, — задумчиво произнес Артемьев. — Но все же найдем.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Бородин знал, что одной из самых сильных сторон Кунцевича было умение прятать концы, заметать следы… Но вместе с тем знал и то, что все концы спрятать невозможно.

Итак, где-то существует бывшая исследовательская база КГБ. Если взять эту версию за основу — что из нее вытекает? Как-то базу построили. Как-то снабжали. Как-то охраняли. Хотя бы аттестаты на оружие, рапорта, ведомости на зарплату — что-то должно остаться. Даже при самом высоком грифе секретности.

Помощники Бородина начали проработку, благо «легионеры» и агентура имелись практически во всех подразделениях ФАГБ.

Результаты не заставили себя долго ждать. Удалось установить, что Кунцевич действительно курировал какую-то программу. Но никаких документальных следов не обнаружилось. Создавалось впечатление, что архивы хорошо подчистили, хотя такое сделать не очень-то легко. Подчистили со знанием дела.

В девяносто первом происходит ряд смертей. Умирают или гибнут при странных обстоятельствах самые различные люди. Из нескольких человек, которым должно было быть известно о программе, никого не остается в живых. В Сибири разбивается вертолет со строительной бригадой управления оборудования спецобъектов КГБ. Несчастный случай? Не они ли выполняли работы по оборудованию лаборатории? Возможно. К тому же при весьма сомнительных обстоятельствах расстались с жизнью ещё четверо сотрудников «спецоборудования».

Девяносто первый год. Высшие госчиновники выбрасывались из окон, мерли от инфаркта, как тараканы от дихлофоса. Старый мир трещал, а на его месте возводилось уродливое строение мира нового, где никому ничего не нужно и никто ни за что не несет ответа. Лучшее время прятать концы.

Bce-таки что-то осталось. В памяти людей. Какая-то база КГБ в Подмосковье была, курировал ее действительно Кунцевич — это удалось узнать наверняка. А еще — в том же девяносто первом, сразу после путча, при загадочных обстоятельствах исчезает один из сотрудников Кунцевича — подполковник Мечников.

Бородин знал Мечникова. Классный сотрудник, отлично проявил себя в боевых операциях. Хороший боец. Потом — работа в контрразведке, участвовал в разоблачении агентурной сети ЦРУ. Он относился к числу тех людей, которым не рекомендуется класть палец в рот. По материалам уголовного дела и оперативных проверок напрашивался вывод, что Мечникова пытались ликвидировать, но он ушел. Где он сейчас? Нашел ли его «Синдикат» и лежит он где-нибудь в земле сырой или на дне Москвы-реки? Сожжен в крематории? Или прячется где-то на просторах России? Все может быть. Но шанс, что он остался жив, достаточно велик…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Семен Борисович Резник оставался председателем Комитета по помилованиям. Но это был уже не тот человек. От ведения заседаний он уклонялся. Сидел в углу, без всякого интереса слушая выступающих, голосовал, механически поднимая руку — как все, чтобы единогласно, благо условный рефлекс выработан. В нем что-то перегорело, сломалось. Он утерял стержень. И теперь из человека, обуреваемого мелкими страстями, амбициями, с завидным энтузиазмом проповедующего абстрактные принципы, из которых почему-то извлекается конкретная выгода, он превратился в человека, который доживает отмеренный ему срок. В манекена для голосования. И многие сомневались, что он выйдет из этого состояния, даже когда после смерти дочери пройдет достаточное время. За его спиной начали шушукаться.

— Сдал Семен Борисович, — гневно сверкала очами престарелая поэтесса. — Потеря дочери — страшно. Но есть еще долг. Перед людьми. Перед священными правами личности!

Она говорила с пафосом и совершенно серьезно.

— Конечно, — скульптор изо всех сил старался не закатывать глаза и ничем не показывать, как осточертели ему душевнобольные — а именно к этой категории он справедливо причислял собеседницу. — Но все-таки такое горе… Как он будет тянуть такую работу дальше?.

— Вот именно. Ведь она требует полной самоотдачи.

— Искусство вечное, конечно, это важно. Но бывают моменты, когда важнее общественная деятельность. Надо наступить на горло собственной песне…

— Правильно! — глаза поэтессы полыхнули мутным желтоватым огнем.

— Я решил полностью отдаться общественной деятельности.

— Именно такие люди и нужны новой России!

Скульптор все-таки поморщился от этого лозунгового призыва. Звучал примерно так же, как лет десять назад всенародно любимое «Слава КПСС!».

— Вы, конечно, хорошая кандидатура на должность председателя, — увлеченно продолжила поэтесса.

Теперь приходилось сдерживать улыбку удовлетворения.

— Попозже вернемся к этому вопросу. Все-таки пока неэтично, — потупился скульптор.

— Обязательно вернемся!

Скульптору очень хотелось стать председателем. Он-то знал, как лучше использовать это кресло. Впрочем, не он один обливался слюнями. Потихоньку уже начинали плестись сети интриг с целью захвата власти. Резникова его друзья-интеллигенты в лучших традициях волчьей стаи уже списали со счетов, и теперь оставалось накинуться на него всем скопом и схрумкать вместе с шерстью. — конечно, интеллигентно, вежливо, тактично, как и положено между культурными людьми.

А Резников продолжал тянуть лямку будней. Плыл по течению. Без интереса, без радости. Он выплакался в первый день, когда ему сообщили о смерти дочери. И застыл в оцепенении.

Однажды на общеобязательной презентации, устраиваемой новым русскоизраильским фондом, один приятель подошел к Резникову, грея по всем правилам в ладони фужер с греческим коньяком:

— Совсем скис, — покачал он головой, глядя на писателя. Так нельзя. Жизнь продолжается..

— Продолжается, — безучастно кивнул писатель.

— Кстати, давно Хотел познакомить тебя с одним хорошим человеком. Адвокат Гольдштейн. Поговоришь с ним? Полезное знакомство. Вхож, — приятель приподнял глаза, указывая ими куда-то на небо, и по его виду можно было подумать, что адвокат вхож к самому Господу.

— Поговорю.

Познакомилась. Слово за слово — договорились скрепить знакомство на подмосковной даче. Резникову это было не нужно, но он продолжал вращаться, как запущенный волчок, по привычке, в силу инерции, и остановиться ему было непросто.

Встретились на следующий дейь на роскошной даче с бассейном, колоннами, высокой кирпичной сторожевой башенкой и сараем на двести квадратных метров.

Писатель пил, но почти не пьянел. Адвокат оказался своим в доску, и, может быть, несколько месяцев назад его общество и доставило бы Резникову удовольствие. Но не теперь.

— Дело веду, — к вечеру в баньке разоткровенничался адвокат. — Плевое дельце такое. Чистейшая милицейская провокация. Хотят доказать, что мой клиент якобы торговал оружием. Дали пять лет. А у него двое детей. Двое девочек. Парень хоть куда. Не пьет, не курит. Высшее образование. А ему — пятерку. За что?

— С группировкой связан? — спросил Резников, которого работа в комитете научила зрить в корень.

— Да наговаривают все! Какая-то чеченская община… Хотелось бы помочь парню, а не знаю как. Кассацию отклонили. Погибнет в тюрьме человек. По-человечески бы помочь…

Резников неопределенно пожал плечами.

— Да что мы все о делах, — вдруг засуетился Гольдштейн. — Замучил я вас своими разговорами. Хотелось бы о писательском труде услышать. Говорят, платят-то не много.

— Вообще не платят, — кивнул Резников. Начинался привычный разговор. И в привычной манере.

— Не ценят интеллект. И имя… Кстати, мог бы посодействовать. Консультации для разных фирм.

— Консультации? По поэзии Маяковского? Или по германскому роману двадцатого века?

— Ну что вы, право? Разные вопросы. И суммы — не гонорары. Большие суммы, уверяю.

— Из любви к искусству?

— Десять тысяч долларов..

— Нет.

— Ну, пятнадцать, — в голосе адвоката прозвучала неуверенность.' Разговор шел не так, как задумывался.

— Ерунда, — Резников будто очнулся. — Мне нужно другое. Так и быть — посодействую освобождению вашего клиента. Но услуга за услугу.

— Всегда рады помочь.

— Говорят, есть взрывчатка такая, которую металлоискатели не проявляют. Правда?

— Да, вроде есть. Пластиковая.

— Она мне нужна.

— А?

— Она мне нужна, повторяю..

— Я не торгую взрывчаткой. Что вы! Это же противозаконно.

— Будет?

Адвокат лукаво улыбнулся и кивнул…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб вгляделся в фотографию человека, которого ему надо найти. Лицо вполне подходит для шпиона, но не для голливудского, а для настоящего — незаметен в толпе, никаких особых примет. Обычное лицо обычного человека. Как его искать? Кто его только не искал! Милиция, госбезопасность, «Синдикат». Выдвигались различные версии, вплоть до того, что подполковник перешел на сторону врага и сейчас консультирует ЦРУ или Интеллиджёдс сервис. Но эта версия была отброшена — такую находку не утаишь; если бы он объявился в Лондоне или в Вашингтоне, об этом стало бы известно.

«…Спецсообщение. Сов. секретно. 25 июля 1994 года в Санкт-Петербурге сотрудниками областного Управления ФАГБ засечен подполковник Мечников. За ним было установлено наружное наблюдение, согласно приказу — не брать, следить. От наружки подполковник ушёл. После этого нигде больше не возникал».

Есть шанс найти его? Если и есть, то слишком мизерный, это Глеб, будучи реалистом, осознавал четко. И вместе с тем он должен найти подполковника. Притом в ближайшее время.

Артемьев и Глеб, обложившись материалами на КК-11, просчитывали все возможные варианты. Как найти человека? Где он может быть? Россия? Ближнее зарубежье? Если бы. А то — Европа или Латинская Америка. Ничего, можно достать и оттуда. Лишь бы знать — откуда.

Что делать человеку, за которым началась жестокая охота? Нужен паспорт. Нужна масса документов. Нужно жилье. Нужно, нужно, нужно… Нормальный человек спасовал бы перед этим длинным списком. Но только не Мечников. Одно время он отвечал за легендирование сотрудников, работающих на нелегальном положении в России. У оперативников, занимающихся подобными делами, в силу их информированности и знания подводных камней привычка заранее готовить пути отхода. Тем более начало девяностых, все готовились к самому худшему. Мог все устроить так — комар носа не подточит.

О чем еще должен позаботиться человек, выходящий в отставку столь своеобразным способом? Изменить внешность? Это вряд ли. Процедура слишком дорогая. Правда, учитывая специфику деятельности Мечникова, ему нетрудно было бы договориться и на бесплатное обслуживание. Но не так уж и много специалистов на Руси, готовых сделать квалифицированную операцию, так что отыскать такого благодетеля было бы нетрудно, а от него, глядишь, протянулась бы ниточка и до самого подполковника. Да такую заурядную физиономию нечего и менять. Можно с утра до вечера показывать его фотографию по телевизору, и все равно никто не подумает, что этот тип и есть какой-нибудь Семен Семенович из соседней квартиры.

Искать человека без исходной информации — дело гиблое не только в масштабах страны, но и одного крупного города. Можно заниматься этим три года, а на четвертый выяснить, что все это время разыскиваемый жил в соседнем доме. Не стучаться же в каждую квартиру с вопросом — это не вы ли тот беглый опер?

Информация нужна. Какая? Где ее копать? Отрабатывать связи, среду обитания. С уголовниками это проходит. Искать какого-нибудь Кольку Припадочного, сорвавшегося из ИТУ номер пять? Сориентируешь агентуру в преступной среде — глядишь, где-нибудь на «малине» Припадочный объявится, и в тот же день его будут ждать оперы со стволами наготове. Но офицер госбезопасности не пойдет на «малину». Не пойдет он и в офицерский клуб или на заседание совета ветеранов КГБ.

Что еще остается? Образ жизни? Любил ли он пиво или коньяк? Лопал ли креветки или на дух их не переваривал? Нет, тоже не метод.

— Увлечения? — спросил! Глеб, тыча в справку.

— Коллекционер, — тут же отозвался Артемьев. — Открытки — редкое увлечение. Чудак… Стеснялся.

Знали о коллекции немногие:

Действительно, немногие. Кстати, Бородин, хорошо знавший беглого подполковника, ведал об этой его страсти.

— Смотри, — Глеб перевернул материалы с осмотром места происшествия — квартиры Мечникова. Ничего не прихватил с собой. Только что-то из тайника. И коллекция тоже не обнаружена. Места она много не занимает — один портфель. Он взял ее с собой.

— Значит, он из тех чокнутых коллекционеров, которые забывают обо всем, когда дело касается их увлечения.

— Мечников не забудет обо всем.

— Не забудет. Но все-таки это хоть плохонькая, но зацепка.

Артемьев еще раз пролистнул материалы. Потом отодвинул их.

— Интересно, чем займется «Синдикат»? Они же понимают, что это затишье ненадолго.

— Самое худшее — сидеть как на иголках и думать о том, что, может быть, сейчас противник добывает нужную информацию или готовится к штурму.

— А ведь у них могут не выдержать нервы. И они начнут действовать.

— Начнут. Только как?

— Они наверняка подготовили списки тех, кто, по их мнению, может входить в «Легион». На полноценную оперотработку времени у них нет. Значит, начнут действовать нахрапом.

— Вот именно.

— Нужно ложиться всем на дно.

— Вывозить семьи в безопасные места.

— Это уже сделали, когда началась заварушка.

…Глеб обложился литературой. Потом нашел объявление, что продается коллекция открыток. На выделенные «Легионом» деньги приобрел ее. И окунулся в мир коллекционеров…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Объект появился, — послышалось из рации. — Берите.

— Понял.

Из подъезда шестнадцатиэтажного дома вышел невысокий блондин в легком сером костюме, с «дипломатом» стального цвета. Он направился к автостоянке перед домом. Рядом с ним остановился вишневый «Форд», из него выскочили двое.

— Стоять, милиция! — крикнул один из них, направив на мужчину короткоствольный автомат. Мужчина отпрянул назад. В тот же миг парня с автоматом отбросило назад, на его груди появилась аккуратная дырочка, он упал на спину. Почти без паузы прозвучал второй выстрел — его напарника бросило на капот «форда».

Блондин отпрыгнул в сторону, резко встряхивая «дипломат». В его руках оказался германский «МР5К» — оружие в варианте «автомат-кейс» с быстросбрасывающимся кожухом. Он дал очередь в сторону еще двоих парней, подстраховывавших пассажиров «Форда». Один из них успел, вытащить пистолет, но, скорчившись, осел на асфальт. Поворачивавшая во двор черная «Волга» дала задний ход, и тут же навстречу ей вылетел тяжелый фургон. Послышался громкий удар металла о металл, звон стекла.

— Оружие в сторону! Руки перед собой! Выходите, приехали!

Пассажиры «Волги» поняли, что сопротивляться не стоит. Водитель вытер со лба кровь, оттолкнул помятую дверцу и рухнул на колени, не в силах стоять. Его и еще двоих затолкали в фургон.

— Отлично, майор, — сказал вьшедший из фургона человек блондину. — Все, уходим.

…Четверо детин поднимались пешком по лестнице.

Еще двое сторожили на лестничной площадке.

— Там он. Голоса из квартиры слышны.

— Начинаем.

С уханьем вылетела железная дверь. Детины бросились в комнату. Потом в следующую.

— Назад! — кричит старший.

В этот момент раздаётся взрыв.

…Полковник госбезопасности выходит из дома. Его уже ждет служебная машина. Он берется за ручку. И оседает на землю с дыркой в голове.

«— Москву захлестнула очередная волна разборок в преступном мире. Для москвичей это явление привьычное. Непривычно лишь то, что она ознаменовалась еще и рядом кровавых акций против сотрудников правоохранительных, органов. За последние два дня погибли двое сотрудников ФАГБ, трое — милиции, ряд сотрудников охранных агентств. Что происходит? Организованная преступность решила дать открытый бой правоохранительным органам? Никто из представителей силовых структур не смог прояснить нам ситуацию».

Бородин сложил газету и положил ее на стол.

— Все идет к чрезвычайному положению в Москве. Сегодня министр мылил холку начальнику ГУВД, — сказал Артемьев.

— Не введут, — возразил Бородан. — Да и нам чрезвычайные меры только на руку… Значит, наш прогноз оправдался. Они начали зачистку по спискам.

— Вот именно. И сами же попали в капкан. У нас трое пленных. Всех наших людей мы из-под удара вывели.

— Оно, конечно, хорошо. Только теперь они знают наверняка, кто из подозреваемых работал на нас.

— Те, кто вовремя исчез.

— Вот именно, — кивнул Бородин.

— Как насчет того, чтобы организовать небольшой сброс информации в силовые структуры. Пусть тоже ищут «Синдикат».

— Не стоит. Та информация, которая может при нести нам выгоду, и так уже сброшена. Что с Мечниковым?

— Ратоборец работает, — сказал Артемьев и с сомнением добавил: — Мне не верится, что его удастся найти.

— А стоит ли держать в такой момент такого оперативника на бесперспективной линии?

Артемьев задумался. Пожал плечами:

— По-моему, стоит. Если у кого-то что и получится, то у Глеба… А Мечников, если мы его найдем, будет козырной картой, выброшенной в решающий момент.

— Хорошо. Пусть работает… Только учтете — сейчас опять затишье. Сколько оно продлится — неизвестно. Нужно шевелиться…

— А мы что делаем?

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Мертвяк не стал выстраивать особенно сложные комбинации. Он пошел по старым связям подполковника Мечникова, уже протоптанным оперативниками милиции и госбезопасности и людьми «Синдиката». Только пер он, как танк, не заботясь ни о чем. Наружное наблюдение, микрофоны, хитроумные комбинации и ловушки — к чему это? Мертвяк просто наносил визиты. И развязывал языки. И ему говорили то, что утаили от его предшественников. Мертвяк выжимал всю информацию, даже ту, которую люди давно позабыли или не придавали ей значения. Он знал цену информации, даже той, которая казалась неважной и ни на что не годной.

Ему удалось расширить круг связей беглого подполковника. Мертвяк проводил дни и ночи, в самолетах, машинах, поездах, оставляя за спиной один город за другим. Его снабдили железобетонными «ксивами», он хорошо поработал над своей внешностью, так что был уверен — никакой, даже добросовестный, милиционер не тормознет его где-нибудь на спецконтроле в аэропорту и не всплеснет руками — ах, как похож на беглого рецидивиста, пожалуйте на проверочку. Мертвяк не хуже Артемьева знал, насколько трудно наити человека, если нет достоверной информации, пусть даже на каждом углу красуется его портрет.

От избитого, изуродованного, молящего о пощаде человека — старого армейского приятеля Мечникова — Мертвяк узнал то, что не фигурировало ни в одном протоколе, ни в одной справке.

— Была у него любовь, — прохрипел мужчина, сидя на влажной земле. Ночной лес — прекрасное место для разговора по душам.

Мертвяк стоял над ним и слушал его излияния. В стороне маячили двое быков, заслуживших славу прирожденных мокрушников, — толстокожих, равнодушных, готовых без малейшего душевного напряжения мучить, терзать, стрелять кого угодно. Но даже они давно уже прокляли тот миг, когда им велели работать с Мертвяком. Его общество наполняло их какой-то холодной жутью, а смотреть на его художества было выше даже их сил. Кроме того, Мертвяк работал так, будто никакой опасности вообще не существовало. Он врывался в дома. Вытаскивал из постелей и из ванных нужных ему людей. Приглашал их прогуляться… За время работы на «Синдикат» быки привыкли к тому, что необходимо тщательно продумывать свои действия и всегда принимать во внимание существование милиции или конкурентов. Действовать аккуратно. Те, кто лезет напролом, долго не живут… Мертвяк собирался жить вечно. И быки не понимали, что он лезет очертя голову не от безумной самоуверенности. Просто Мертвяк прекрасно ощущал грань дозволенного, знал, что у него пройдет, а на чем он может поскользнуться. И грань эта для него была совершенно иная, чем для других. У него получалось все. И еще ему везло. Это везение, способность преодолевать любые преграды, какую-то мистическую силу прекрасно ощущал в нем генерал Кунцевич. Генерал знал, что Мертвяк может то, чего никогда не смогут другие. Поэтому и приблизил его, осознавая, что работать с таким типом все равно что дрессировать африканскую мамбу, от укуса которой наступает моментальная смерть.

— Что же зд баба такая? — холодно спросил Мертвяк..

— В Питере… У него с ней отношения сложные были… Давно знались. — Человек сплюнул кровавый сгусток. — И еще… У них ребёнок.

Мужчина знал, что не должен был этого говорить. Что это предательство. Честно пытался некоторое время хитрить, юлить. Но очень скоро понял, что это бесполезно. Все равно из него выжмут всё.

— Имя.

— Елена.

— Все? — усмехнулся Мертвяк, кладя руку на шею человека.

— Елена Крушня.

— Может, адрес вспомнишь.

— Не знаю.

— А все-таки…

Он вспомнил улицу.

— Ну вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Мертвяк.

— Не убивайте… Пожалуйста. Я не проговорюсь.

— Ты же слюнтяй. Сейчас ты торгуешься за свою жизнь. Но стоит тебя отпустить, и тут же побежишь телеграфировать этой мадам. Нет, ты сам себя приговорил.

— Я же все сказал:

— Вот именно.

Мертвяк вздернул его за шиворот. Отошел от него, будто любуясь. Тот еле стоял, готовый рухнуть.

— Ничтожество, — процедил Мертвяк.

Крутанулся волчком, и его пятка угодила точно в шею жертвы. Человек упал на землю. Страшный удар оборвал его мучения.

— Ну что уставились, дуболомы? — обернулся Мертвяк к быкам. — Спрячьте труп.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб становился заправским коллекционером. За несколько дней он посетил все тусовки филокартистов — так называются коллекционеры открыток. Он побывал в Армянском переулке, где в уютном особнячке собираются филателисты, нумизматы, филокартисты, где заседают их общества, происходят обмены, заключаются сделки, оцениваются предметы. Зашел на книжные аукционы в «Фотоцентре» у Кропоткинской и в Калашном переулке — там шел торг старинными книгами, автографами, открытками. К его удивлению, дороже всего стоило все связанное с футуристами, которых Глеб и поэтами-то считал с большой натяжкой. Завсегдатаи этих торгов, с которыми он познакомился в перерыве, нудно вводили его в тонкости конъюнктуры.

— Сейчас мода на автографы композиторов, — твердил худосочный бородач, теребя пуговицу на рубашке Глеба. — Почему? Западу интересно. Кому нужны наши поэты, кроме футуристов? Другое дело — Рахманинов. Его автограф недавно ушел за тысячу долларов. «Страдальцы» сталинские почему-то в цене. Вон, автограф стихотворения Хармса за полторы тысячи улетел… Открытки? Не, дорогих мало. Художественные открытки шестнадцатого года еще неплохо шли. А так…

Глеб без оглядки тратил деньги, обменивался открытками, втирался в доверие, наводил контакты с наиболее видными филокартистами и, наконец, набрел на искомое. Нашел людей, знавших Мечникова и имевших, с ним дела. Так он оказался в доме Абрама Яковлевича.

— Проходите, молодой человек, проходите, — шаркнув протертыми тапочками, пожилой седой мужчина освободил проход и пропустил Глеба в однокомнатную квартиру.

— Я от Вячеслава Федоровича, — представился Глеб.

— Как же, как же. Звонили. Приятно видеть, так сказать, смену. Чаек?

Чай был жиденький. Квартира бедная. В углу догрызала кость тощая собака. Везде царил беспорядок. Единственное место, где был относительный порядок, — полки с бесценной коллекцией.

— Ну-с, что вы можете предложить?

— Вот, — Глеб открыл кейс и положил пакет на стол.

— Очень интересно. А что хотите взамен?

— Как сторгуемся.

Сторговались. Глеба этот мусор совершенно не интересовал. Глеба интересовало другое.

— И давно занимаетесь этим делом? — на этот раз хозяин, весьма довольный выгодным обменом, приготовил чай чуть крепче и вытащил тарелку с засохшим печеньем курабье.

— Недавно. Еще не слишком хорошо разбираюсь. Вот и набираюсь ума,

— Правильно, молодой человек. Знание-сила, видите ли. Молодежь мало чем интересуется… Вы сахарку-то кладите. Только его маловато, правда, — поморщился он: мол, клади, но очень-то не расходись, самим не останется.

— Я пью без сахара.

— Правильно. Для здоровья оно лучше… Я вон, например, ни сахара, ни икры черной не употребляю. Вредно, — засмеялся коллекционер.

— Губим себя излишествами, — кивнул Глеб.

— Верно… Вернемся к нашим баранам. Филокартия — это нечто большее, чем хобби. Это дело не испорчено огромными деньгами, как филателия, где редкие марки стоят сотни тысяч долларов. И не антиквариат, не золото. Просто открытки. Для души. Хотя и у нас попадаются достаточно дорогие экземпляры. Ну а за некоторые редкости истинный филокартист готов отдать все.

— Так уж и все?

— А иначе зачем увлекаться чем-то? Было бы неинтересно, — улыбнулся Абрам Яковлевич., — Как вы занялись этим делом?

— Знакомый надоумил. Вот он. — Глеб показал фотомонтаж, на котором он стоял рядом с Мечниковым — Да вы его знаете наверняка.

— А, помню, — что-то мелькнуло в глазах коллекционера. — Несколько лет уже не появлялся.

— Он фанатик. Я-то так, начинающий любитель. А он голова. Лучше специалиста не найдешь.

— Ну да, не найдешь, — слегка обиделся коллекционер. — У него странные были вкусы. Он собирал только почтовые открытки Германии двадцатых-тридцатых годов. Несколько специфичная сфера.

— Да? И что, больше никто не интересуется? Может заняться?

— Бесплодное занятие. Такая коллекции будет пополняться с большим трудом. Не так уж много таких любителей.

— Интересно, сколько?

— Кто считал? Я знаю только еще одного чудака.

— Кто такой?

— Лично даже не видел. Как встарь — отношения по переписке. Эпистолярный жанр. Германия двадцатых годов — чего там хорошего?

— Значит, двоих знаете. Вот и буду третьим. А вы помогали этому таинственному незнакомцу?

— Двенадцать обменов за последние четыре года.

— Как же вы предлагаете, если не знаете его?

— Объявления в журнале «Увлечения». Треть журнала посвящена нашей тематике. Его выписывают все серьезные коллекционеры.

— Недешево, наверное.

— Да нет, не так уж и дорого. К тому же расходы окупаются… А что, не прочь познакомиться? К сожалению, ничем не могу помочь.

— Как же вы ведете дела через журнал?

— Подсылаем людей. Разных, Некоторые были не из тех, кто вызывает доверие. Но ни разу мы не подвели друг друга.

— Таинственный незнакомец. Интересно, — Глеб изобразил на лице прилив энтузиазма. — Мне больше всего нравится, некий налет таинственности в коллекционировании.

— Южное море, полное акул — вот что такое мир коллекционеров.

— А как он уведомлял вас о том, что может предложить?

— Писал письма из разных городов, — коллекционер вдруг недоверчиво посмотрел на Глеба. — Почему вас это так интересует?

— Госбезопасность. — Глеб положил на стол удостоверение.

— М-да, — коллекционер уставился на удостоверение, потом взял его в руки, изучил. — Майор. Вашу организацию раньше «комитетом глубокого бурения» называли. И что-вы от меня хотите?

— Письма откуда были? — Не помню. — Вы же храните их, — Глеб кивнул на ящички… Архив, не, правда ли?

— Ну…

— Дайте взглянуть.

Абрам Яковлевич вытащил несколько конвертов. Письма были отпечатаны на принтере. Все из разных городов.

Глеб ликовал. Он был уверен, что нашел то, что искал. Мечников наверняка! Трудно представить еще человека, способного пойти на подобные ухищрения. Чтобы прятаться — нужна причина.

— Если скажете кому-нибудь о нашем разговоре лишение свободы гарантировано.

— Да я никогда… — засуетился коллекционер.

— И конфискация имущества, — добавил Глеб, демонстративно обводя глазами полки с коллекцией.

Вечером, встретившись с Артемьевым, Глеб разложил на столе карту России и отметил точки, откуда приходили письма, соединил их линией.

— Вот регион. Он не отправлял письма из того города, где теперь обитает, — не такой глупец. Подсылал скорее всего посторонних людей, с улицы.

— Зачем ему это было нужно? — спросил Артемьев.

— Страсть. Коллекционеры — сумасшедшие.

— Да. Такие люди, как Мечников, просто обязаны иметь какие-то слабости. Иначе это был бы не человек, а компьютер.

— Вот регион, где он может проживать. Ярославль и восточнее.

— Что это нам дает? Подписка на журнал «Увлечения»? — осведомился Артемьев.

— А как же, — удовлетворенно кивнул Глеб.

— Тысячи человек.

— Как бы не так. Тиражи падают. У «Увлечений» подписчиков — меньше трех тысяч. Из них полторы — за рубежом. Остальные — Москва, Питер. И еще — доставка очень дорогая. В этой зоне — всего сто семьдесят шесть человек.

— Предлагаешь проверить всех?

— Разве это так трудно? Десять сотрудников и пять дней работы.

— Людей найдем.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Лена так и не собралась установить металлическую дверь в свою двухкомнатную квартиру. Правильно рассудила, что денег на это понадобится не намного меньше, чем стоимость всего добра в квартире. И замки были не слишком сложные. Обычные замки.

Лена сунула Гришутке пакет с продуктами — хлеб, пара упаковок импортной ветчины, молоко.

— Подержи.

Гришутка сграбастал пакет двумя руками. Вид у него был мрачный. Он усиленно размышлял, что же скажет мама, увидев его тетрадь по русскому языку. Под последним диктантом стояла жирно выведенная, с двумя восклицательными знаками отметка. «Ноль»! Это не каждому удается. В злосчастном диктанте он умудрился написать «пошел» раздельно, а «в лес» вместе. Кроме того — самый корявый почерк в классе. Да еще причитания классной руководительницы третьего «В», что Гришутка страшно способный, но жутко ленивый. Он знал, что за «ноль» ему достанется по первое число, поэтому решил заранее надуться.

— Опять не работает, вздохнула Лена, тряся ключом в замочной скважине.

— Я открою… Если пообещаешь.

— Чего? — Лена удивленно посмотрела на сына.

— Если за ухи таскать не будешь.

— Чего? За Что?

— Есть за что. Узнаешь.

— Это что за вымогательство, а? И когда тебя за ухи таскали?

— А может, будешь.

— Ну-ка открывай.

Может быть, шансов у Гришутки стать профессором филологии было и не так много, но способности взломщика у него имелись. Он повернул ключ, и дверь распахнулась.

— Уговор дороже денег, — буркнул он.

— Ладно. — Лена поставила пакет на пол, вошла в прихожую. — Что получил сегодня? Двойку?

— Нет. «Ноль».

— Так не бывает.

— С плюсом, — добавил он.

Ага, кивнула Лена. — Оболтус.

Она включила свет — на улице уже начинало темнеть. Потом прошла в комнату. И вскрикнула. Тут же Гришутка увидел человека, рванувшегося к нему из большой комнаты. Он хотел закричать. Но широкая мозолистая рука легла ему на лицо.

— Тихо, змееныш, — послышался приглушенный голос.

Лена уставилась на мужчину, расположившегося в кресле в большой комнате. Реакция на Мертвяка у нее была стандартная — ужас.

— Ну что, голуба, — произнес он, — где твой хахаль?

— Кто?

— Мечников, — Мертвяк ткнул в лицо Лене, которую поставили перед ним на колени, фотографию.

— Не знаю его.

— Да? А чей это сопляк? — Он кивнул на Гришутку, замершего в лапах быка.

— Я ничего не знаю.

— Давай сыграем в игру. Выбирай. С одной стороны твоя жизнь и жизнь сопляка., С другой — адрес хахаля. Можешь подумать.

Лена поверила. И выбрала жизнь ребенка.

— Он приезжал. Два раза. И пересылал деньги.

— Как?

— Телеграфом. Из разных концов страны. Мы встречались, как в шпионских фильмах. В какой-то гостинице. Я знала, что он скрывается. Знала, что он работал в КГБ. Но он ничего не рассказывал о себе.

— Как его найти?

— Я не знаю.

— Знаешь. Я не буду повторять.

— Я видела у него папку. Корешок документа. Завод «Полимермаш». Ярославль.

— Все.

— Да.

— Соврала?

— Нет.

— Если соврала, ребенок умрет.

— А ты останешься жить. Как тебе?

— Нет!

— Если не соврала, можешь не бояться.

— Я сказала правду.

Мертвяк решил подарить ей жизнь. Лишняя смерть — лишний шум. К тому же убийство могло спутать карты.

Судя по всему, помешать женщина ничем не может. Она на самом деле не знает, где живет Мечников.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Глеб отрабатывал наиболее реальные регионы. Работал он один, чтобы не создавать лишнего шума. Удостоверение офицера ФАГБ обеспечивало ему доступ куда угодно. «Легенда» была подготовлена по высшему уровню, так что если бы кто-то послал запрос насчет этого офицера, то ответ пришел бы — есть такой. Впрочем, никто никакие запросы слать не собирался. Нужно-то было Глебу всего лишь поднять адреса подписчиков журнала «Увлечения» да отработать их…

В агентстве «Роспечати» Глеб поставил всех на уши, и вскоре перед ним лежал список адресов. Их было пятнадцать. По адресному бюро УВД он установил фамилии. Одиннадцать человек отпали сразу — не подходили ни по возрасту, ни по полу. Оставались четверо.

Дальше дело техники. В паспортных столах отделов внутренних дел есть фотографии тех, кому выдавались паспорта. Трое отпали сразу. На четвертого фотографии не оказалось — паспорт получал в другом регионе. Он, Ростилав Васильевич Голубенко, по возрасту был схож с беглым подполковником, жил в пригородном поселке. Глеб отыскал в РОВД участкового.

— Знакомое лицо? Улица Победы, дом четырнадцать… Он?

— Похож. Только постарше, — сказал участковый, рассматривая фото Мечникова. — Один живет. Инженер. А чего?

— Забудьте о моем вопросе. Договорились?

— Договорились.

Участковый задумчиво посмотрел вслед Глебу. И чего этому гэбэшнику нужно на его территории?..

У РОВД Глеб тормознул машину, и вскоре уже шел по улице Победы. Решил не создавать излишнего шума — пошел один. Так меньше шансов, что Мечников насторожится и решится опять пуститься в бега.

Дом четырнадцать — обычный деревянный домишко, аккуратный, со свежевыкрашенным забором, с сараем и штабелем дров на участке соток в восемь. Чувствовалась рука хозяина. Рядом с домом стояли «Жигули» шестой модели.

Глеб подошел к калитке. В окнах горел свет. Хозяин дома. Десять часов. Смотрит телевизор. Или видео. Или читает книгу, а скорее всего любуется своей коллекцией.

Глеб толкнул калитку. Она была не заперта. Поднялся на крыльцо. И постучался в дверь.

— Кто там? — послышался голос.

— Мне Голубенко.

— Вы кто?

— Из Москвы. Калганов. Корреспондент журнала «Увлечения». Опрашиваем подписчиков об отношении к журналу. Если можно…

— Что-то поздновато.

— Вы последний по списку. Друзья подкинули до поселка. Заедут через полчаса. По соседству устроился. В Каменском.

Дверь приоткрылась, ровно на длину цепочки.

Он, с облегчением вздохнул Глеб. Находка хоть куда.

— Удостоверение?

Глеб протянул сварганенную «ксиву» журнала. В принципе идея была недурственная. Журнал действительно практикует подобные выезды в разные регионы во время подписной кампании, проводит блицопросы подписчиков.

— Проходите; — хозяин открыл дверь, прикидывая, как бы быстрее отделаться от журналиста. Он наверняка лихорадочно просчитывав, варианты. Если гость проводит установочные мероприятия, или, еще хуже, это начало силовой акции — все равно уже ничего не поделаешь. Да и лучше попытаться сориентироваться и решить — что предпринять. Хотя, конечно, второго шанса уйти ему не дадут. Противник умеет учиться на, своих ошибках. Если же действительно корреспондент, надо послать его повежливее к чертовой бабушке.

— Присаживайтесь, — пригласил Мечников. Комната обставлена небогато — старая мебель, телевизор «Рубин», видеомагнитофон, — Припоминаю вашу фамилию. О филателии материалы.

Глеб действительно вписал в удостоверение имя одного из сотрудников журнала, рассчитывая притупить бдительность хозяина. Хотя бы ненадолго. Надолго не нужно, лишь бы войти.

— Бросьте, Степан Георгиевич, — отмахнулся Глеб, усаживаясь на стул И я такой же филателист, как вы гейша.

— И как это понимать?

— Не тянитесь к столу и оставьте в покое ваш именной «маузер», подполковник. Я пришел вам помочь. У меня выгодное предложение.

— Ну что ж, послушаем, — вздохнул Мечников.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Куда? — спросил шофер.

— В областное УВД. Решил сдать вас всех скопом, малахольных, — усмехнулся Мертвяк.

Шофер тронул машину. Он успел привыкнуть к странным шуткам своего босса.

В ЦАБ — центральном адресном бюро УВД — Мертвяк, воспользовавшись одним из припасенных на подобные случаи бланков, нацарапал запрос об установлении места жительства нужного ему человека. Продемонстрировал удостоверение ФАГБ милиционеру на входе. Вскоре Мертвяк получил справку.

— Черт бы вас всех побрал… — прошептал он.

Ему выдали старый адрес клиента. Оно и неудивительно. Новые данные в ЦАБ порой приходят через полгода после того, как человек поменял место жительства.

— Надо переговорить с новыми хозяевами, — сказал Мертвяк, усаживаясь в машину.

Но в квартире пятиэтажного дома на окраине города никого не было. В домоуправлении сообщили, что действительно гражданин Голубенко выбыл по новому месту жительства, продав свою квартиру, однако нового адреса у них не было. Должен, конечно, быть, но нет — всяко бывает.

— Пройдись по соседям — приказал Мертвяк своему помощнику с наиболее интеллигентным лицом. Разузнай, кто живет на хате и когда дома будут.

Помощник скоро вернулся.

— Семья — пенсионеры. Из города не уезжали. Соседи сказали, что скорее всего в гостях у своих детей. Так что вот-вот будут.

— Ждем.

Ждать пришлось допоздна. Что-что, а ждать Мертвяк привык. Он расслабленно сидел на сиденье автомашины, и его сознание плыло по морским волнам. Предельная релаксация. Из покоя возникает способность к единственно правильному мощному действию — так учили Мертвяка его учителя.

— Пришли, свет зажегся, — доложил шофер. — До одиннадцати где-то черти носили.

— Пойду переговорю, — Мертвяк вылез из салона.

Он вернулся через десять минут.

— Трогай. Вот его адрес.

Поселок располагался недалеко от города. Машины Мертвяк расставил так, чтобы хозяин дома не заметил их, и вместе с тем так, чтобы они были под рукой. Послал одного из своих помощников на разведку.

— Дома. Свет горит, — послышалось из рации.

Участок выходил сразу на две улицы. Их надо перекрыть. Задача перед ними была поставлена простая — уничтожить Мечникова. Но у Мертвяка имелись на сей счет иные соображения. Сперва он хотел переговорить с подполковником в спокойной обстановке. Мертвяк хотел получить всю информацию о «Синдикате». И он отдал приказ — по необходимости взять подполковника целым и невредимым. Впрочем, как получится. Все зависит от прыти Мечникова.

— Пошли, — прошептал в рацию Мертвяк.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

На обед было красное вино «Черный петух» — старое, год — один из лучших за всю историю существования этого вина. Оно действительно порадовало ученых.

После обеда Менгель с удовлетворением рассматривал компьютерные распечатки. Потом погладил колбу, в которой мерцала мутновато-зеленая жидкость.

— Результат положительный. Процесс прошел успешно. Что ж, сегодня приступим ко второй стадии. Как, коллега, вы подготовили номер двести пятнадцатый?

— Да, — кивнул Кутепов. — Анализы завершейы. Состояние годности — сто процентов.

— Отлично. Тогда приступим.

— Когда?

— Чего тянуть? Сегодня ночью.

— Мы как нежить какая-то — все по ночам.

— Ночь — прекрасное время. Лунная ночь. Все неопределенно, красиво, загадочно. Не то что днем, когда солнце высвечивает мир во всей его грязи и бесстыдстве, — улыбнулся Менгель. — Вы не романтик.

— Не романтик. Я вообще никто. Меня нет.

— Бог мой, коллега, как же я люблю эти ваши ежедневные надрывы и интеллигентские стенания. Бросьте. У вас есть голова. И неглупая. Что еще надо?.. В общем, в ноль тридцать я вас жду в первой лаборатории. Приступаем к новому процессу. По поводу материала я уже дал распоряжения. Отдохните. Сегодня — ответственный момент. Работа предстоит тяжелая, займет несколько часов.

— Помню, — Кутепов поднялся со стула… — В ноль тридцать я в первой лаборатории.

— Я был бы весьма признателен, если бы вы к тому времени еще раз пересчитали параметры.

— Хорошо.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Предлагаю вам работу. По специальности, — сказал Глеб.

— По инженерной? — усмехнулся Мечников.

— По старой специальности.

— Давайте оставим дипломатию. Это только лишние слова, а толку никакого. Я не в том положении, чтобы хитрить. Да и вам хитрить смысла нет. Кто вы?

— Скажем так — враги генерала в отставке Кунцевича.

— Враг моего врага — мой друг, так?.. Не всегда только получается.

— Хорошо. Откровенно так откровенно.

Глеб рассказал в общих чертах, без подробностей, о противостоянии «Легиона» и «Синдиката».

— Мы хотим накрыть это логово вампиров, — закончил он.

— Вампиров… Точно. Они положили всю охрану — я сам подбирал парней, и подобрал не худших. На их совести столько людей, которых я уважал… Все так. Насколько можно доверять вам? А вы?.. Вы не те же вампиры?

— Не вампиры, это факт. Да и как бы там ни было — с Кунцевичем и его бандой мы посчитаемся. Вы рассчитаетесь.

— Как вы меня нашли-то? — Мечников встал и налил из кофейника кофе себе и Глебу.

— По подписке на журнал.

— Абрам Яковлевич?

— Он.

— Знал, что этим кончится. Но… Когда теряешь все, хочешь оставить себе хоть что-то. Невозможно порвать сразу все связи со своим старым миром. Это все равно что стереть свою личность. У меня оставалось увлечение.

— Единственный ваш прокол?

— Не единственный. Возможно, были и еще. Незаметные. Маленькие. И вместе с тем…

— Если были, то рано или поздно Кунцевич нащупает их. И придет сюда. Два варианта — или опять в бега, или работать на нас… Степан Георгиевич, мы делаем благородное дело. Мы пытаемся защитить людей в аду, в который превратилась наша страна.

— Не знаю почему, но мне хочется вам верить.

— Так поверьте.

— Поверю… Пейте кофе.

Глеб покачал головой:

— Нет, спасибо.

— Боитесь; что накачаю вас чем-нибудь?

— Нет. Я понимаю, что уж если попал под колпак — мне не уйти. Не беспокойтесь. Я решил… Решил принять ваше предложение. Когда ехать?

— Сейчас. У нас мало времени.

— Сейчас так сейчас, — Мечников с сожалением осмотрел дом. Он оставлял его навсегда. — Ну что, прозванивайте своим ребятам — выходим. Лимузин к подъезду, — усмехнулся он.

— Нет вокруг моих ребят. Двинемся на вашей «Антилопе Гну».

— Вы что, правда пришли без страховки?

— Без. Я пришел поговорить. И знал, что вы согласитесь.

Глеб замер. На него накатила неожиданно безотчетная тревога. Он поднял палец — мол, тихо. И скользнул к окну. Посмотрел сбоку из-за шторы. Ощущение угрозы усиливалось, а это означало одно — где-то рядом затаилась смерть.

— К вам еще гости, — прошептал он. — Ждете?

— Нет.

Какое-то неясное движение за сараем. И еще кто-то — за машиной во дворе.

— Выход с той стороны участка?

— На другую улицу.

Мечников понял, что запахло жареным. Извлек из стола приготовленный «ПМ». Щелкнул предохранителем. Пистолет был уже со взведенным затвором — подполковник принял некоторые меры предосторожности, когда Глеб постучался в дверь.

Глеб готов был поклясться, что, когда он шел по улице и осматривал дом, наблюдения не было. Значит, подоспели позже. Они наверняка видели за шторами силуэт Мечникова, который ходил на кухню греть кофейник. Что они успели? Плохо, если использовали лазерное подслушивающее устройство, желая узнать, кто есть дома и о чем разговор. Но вряд ли — слишком много мороки…

Как бы то ни было — сейчас они пойдут на штурм. Такие моменты Глеб ощущал четко. Что у них есть? Газ? Светошумовые гранаты? Или просто стволы и крик «руки вверх»?

— Сейчас начнут, — прошептал он.

Дзинь — звон высаживаемого стекла. В оконном проеме обрисовался силуэт человека с короткоствольным автоматом. Звон из другой комнаты. Штурмовали, слава Богу, без светошумовых гранат. Посчитали, что хозяин один и не готов к встрече. Решили не разыгрывать комедии — мы, мол, из сельсовета или из милиции. Выбить окно. Ворваться. Взять подполковника за жабры — куда он против четырех стволов? Затолкать в машину. И вывезти. Пока там кто-то спохватится — будут уже далеко.

Глеб выстрелил и снял одного из нападавших — точным выстрелом в лицо. Бронежилет не спас его.

— Уходим, — крикнул Глеб.

Грохот выстрелов. Щелчки пуль о штукатурку. Дырки в двери. Из другой комнаты бил автомат. Боевик решил не испытывать судьбу, выбивая дверь, и просто рубанул в нее полмагазина.

Глеб выстрелил и рванулся в спальню. Окно там тоже осыпалось. Как в замедленном кино он увидел влетающую гранату. И рванулся не от нее — поздно, а ей навстречу. Ударом ладони на лету вышиб ее обратно, кинулся на пол. За окном жахнуло.

— Туда! — заорал он, выпрыгивая из окна. Рядом с домом скрючилось безжизненное тело того, кто швырнул гранату.

— Понял, — Мечников выпрыгнул следом и, тут же ушел в сторону — сказывалась старая выучка. Глеб уловил движение со стороны баньки и не глядя выстрелил туда. Послышался стон.

Глеб выстрелил еще раз.

— 3a мной!

Он перемахнул через забор. На прямой, заросшей по обочинам деревьями улице не горел ни один фонарь. Послышался звук мотора, вдали из-за поворота вылетела машина. Заметался свет фар.

Глеб навскидку выстрелил — два раза. Мечников тоже начал палить по машине. Она вильнула, с чудовищным скрежетом задела водоколонку. Замерла.

— Быстрее!

Надо было уносить ноги. Похоже, сюда нагрянула целая бригада. И церемониться никто не собирается:

— Туда — в лесополосу, — крикнул Мечников. — Выйдем!

Сзади слышался шум мотора и скрип тормозов еще одной машины. Беглецы перемахнули через забор, пересекли участок. Снова забор. Другая улица.

— Ё… Штаны порвал! — застонал Мечников. — Зажмут нас здесь!

Действительно, вновь по лышался шум машины.

— Сойдёт, — кивнул Глеб.

На улице у широких ворот стоял грузовик «ГАЗ». Глеб вышиб рукояткой пистолета окошко, открыл дверь, дернул провода, соединил их. Двигатель завелся.

— Э, что творите, шпана? — донеслось из дома, похоже, хозяин очнулся, но боялся высунуться наружу. — Вылезайте из машины!

Грузовик устремился вперед.

— Направо. Там объездная дорога. И шоссе, — сказал Мечников.

Не повезло. Выезжая на шоссе, чуть не в лоб столкнулись с «Волгой». «Волга» вильнула в сторону. Ткнулась бампером в придорожные кусты. Сдала назад. Развернулась. И прилипла к грузовику.

— Приклеились, — воскликнул Мечников.

Шоссе было пустынным. Лишь далеко впереди маячили красные огоньки какой-то машины. Фары сзади приближались с каждой секундой.

— На! — Глеб вильнул, не давая «Волге» обогнуть грузовик. Легковушка попыталась пристроиться с другой стороны. Глеб еще раз подал машину в сторону.

— Хреновое дело, — прошептал он. В салоне «Волги» можно было рассмотреть четырех преследователей.

Мечников высунулся из окна и выстрелил по «Волге» пару раз. В ответ прогрохотала автоматная очередь. Пули забарабанили по металлу кузова, одна из них впилась в сиденье за спиной Глеба. Машину повело вправо.

— Скаты продырявили, — воскликнул Мечников и коротко выругался.

Глеб попытался выровнять машину. На миг это удалось. «Волга» заходила справа. Еще несколько метров и боевики смогут из автомата превратить кабину «ГАЗа» в дуршлаг.

Глеб вдавил тормоз, потом газанул, крутанул руль. Грузовик подался влево, прошел по крутой траектории, снося «Волгу» в кювет. Глеб попытался выровнять машину. Разорванные пулями покрышки тряпками хлопали по асфальту. Скрежет обнаженного обода надрывал нервы. Грузовик неумолимо заносило вправо. Глеб дожал тормоз. Машина зависла над съездом дороги, качнулась и съехала резко вниз, с мокрым хлюпаньем зарывшись бампером в высокую траву.

«Волга» ухнула по откосу с другой стороны дороги, перевернулась, со скрежетом налетела на торчащую из земли железяку, пробившую лобовое стекло и пронзившую шею водителя.

Глеб распахнул дверь. Выскочил из кабины. Пригнувшись, выскочил на дорогу. Под откосом темнела перевернутая «Волга». Быстро перемещаясь, он начал стрелять. На третьем выстреле затвор застыл в крайнем положении — патроны кончились. Глеб распластался на земле, выбросил магазин. Вставил новый, с колена высадил в машину еще четыре дуди. Вспыхнуло пламя. Через несколько секунд ухнул взрыв.

Вопреки американским кинобоевикам, перевернувшиеся и изрешеченные пулями машины вовсе не обязательно взрываются. Взорвать их, не так-то легко. Глебу повезло.

Он вернулся к грузовику.

— Как у вас? — спросил у прислонившегося к кабине и тяжело дышащего Мечникова.

— Кажется, рука вывихнута. Если не сломана.

— Главное, — не нога. Уходим.

Они двинулись в лес. Отойдя на достаточное расстояние, Глеб нащелкал на сотовом телефоне номер, сообщил, где они находятся.

— Координаты базы? — спросил Артемьев..

Глеб поглядел на Мечникова. Тот взял телефон и назвал координаты.

— Выходите к посту ГАИ, — сказал Артемьев, глядя на карту Ярославской области. — Он в трех километрах по шоссе, на которое вы выйдете. За вами прибудут. Мы готовим акцию. На сегодня…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

В ноль тридцать Кутепов сидел в первой лаборатории. Добросовестно перепроверил, наверное, в десятый раз все параметры процесса. И опять убедился — должно получиться. Они долго шли к этому моменту. Ти-тропазин-дубль — чудо или чудовище грядущих веков. Революционный прорыв в фармакологии.

— Начинаем подготовку, — сказал Менгель.

Все привычно. Активизировалась, аппаратура. На компьютер поступали данные с датчиков о параметрах процесса.

— Пока как часы все работает, — удовлетворенно заметил Менгель. — Этот уровень — самый сложный. Соберитесь, коллега.

Менгель был прав. Четвертый уровень — самый неустойчивый. Слететь тут — раз плюнуть. Все зависит от искусства оператора. От искусства Кутепова.

— Пятьдесят процентов. Семьдесят, пять…. Сто! — воскликнул Кутепов и откинулся на спинку стула, переводя дыхание. Несколько часов нервного и физического напряжения, а главное, ожидания — получится или нет, порядком вымотали. Но полдела сделано. Четвертый уровень преодолен. Теперь — самое главное.

Санитары и Кувалда ввезли на тележке тело номера двести пятнадцатого. Тело Насти. Перенесли его на операционный стол. Освещенное яркими лампами, оно казалось призрачно-нереальным. От него исходило какое-то неземное спокойствие.

Ассистенты покрыли тело проводами, датчиками, воткнули в вены иглы, на голову надели шлем. Настя ничего не чувствовала. Ей оставалось жить не более четверти часа. Когда пришел Кувалда, явно в приподнятом настроении, и произнес «ну вот и все», Настя знала — теперь действительно все. Надо принять неизбежное. Она держалась спокойно, с достоинством до последней минуты. И под конец подумала, что все-таки одержала победу. Эти нелюди забирают ее тело, но не душу. Это было нелегко — не уронить себя, не отдаться горечи и отчаянию, не проклясть свою судьбу. Она выдержала. И победила. И пусть потирает руки Кувалда, пусть Менгель продолжает свои чудовищные эксперименты. Все равно они обречены. И рано или поздно все встанет на свои места…

— Двадцать процентов напряжение, — сказал Менгель.

Настю тряхнуло разрядом тока. Не слишком сильно, но чувствительно.

— Достаточно, — Менгель внимательно смотрел на дисплей. — Начинаем.

Он взял лазерный скальпель и приблизился к операционному столу.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Крепость. Когда строили, рассчитывали, что отсюда можно будет отбиться от значительно превосходящих сил, сказал Мечников. — Не думаю, что они изменили систему охраны — она оптимальная.

Он только что начертил подробнейший план объекта «Дача», охранных систем, огневых точек, дистанционно управляемых минных заграждений.

— Есть несколько «мертвых зон» по периметру и на территории. При попытке проникновения на объект автоматически производится отстрел мин на поверхность и устанавливаются растяжки. Кроме того, часть мин взрывается по команде с пульта. Все виды обнаружения — волновые, вибрационные…

Глеба и Мечникова подобрал на посту ГАИ военный вертолет. Гаишники получили соответствующие указания. Глеб еще раз смог убедиться в возможностях «Легиона». На посту были слышны милицейские радиопереговоры. Как раз поступило сообщение о катастрофе. А потом начались тревожные переговоры: «разборочное убийство», «опергруппа из УВД уже выехала». Если гаишникам на посту и казались подозрительными двое типов, рассевшихся в их помещении, и им хотелось бы поспрашивать, не связаны ли они с этим делом, все же вслух никто ничего не сказал. Видно, накачка сверху была более чем достаточная.

Через сорок минут военный вертолет завис над площадкой ГАИ. А еще через час Глеб с Мечниковым были на подмосковном военном аэродроме. Их ждал Артемьев. Он был краток — акция подготовлена.

— Если они чухнули, что мы взяли Мечникова, то как раз снимаются сейчас, — сказал Артемьев.

— Может, не чухнули, что это мы. — возразил Глеб.

— Будем надеяться.

Артемьев изучил схему, выслушал Мечникова, резюмировал:

— Сильно укреплена. Гораздо лучше той базы, которую мы брали. Вон какие катакомбы. Тут и артиллерия не поможет.

— Не поможет, — согласился Глеб. — С поверхности без проблем выбьем и с минами справимся — одним залпом «НУРСов», как в прошлый раз. Но ведь они зароются в землю.

Артемьев постоянно кидал взгляд на часы — минуты уходили.

— Четвертый. Комплект, — сообщили по рации.

— Ясно. Группа вышла на исходный рубеж. — Артемьев отодвинул от себя микрофон. — Так что делать будем? Брать их с помощью дивизии особого назначения? — усмехнулся он.

— Я еще тогда, в девяносто первом, просчитывал слабые места. Да так и не удосужился подать рапорт наверх. Кунцевич круто взялся за дело, и мне пришлось исчезать. Но я продумывал, как можно взять базу.

— И как?

— Вот эта стена, здесь бетон недостаточно толстый. Можно справиться при помощи взрывчатки. Одновременно с воздуха проникаем сюда. — Он чертил схему. — Потом удар сюда. Выключаются коммуникации. Здесь командный пункт. Проникнуть можно, пройдя в этот сектор через запасной выход, а он сносится зарядом тротила.

— Так, — Артемьев внимательно посмотрел схему. Силы есть. Работаем.

Через несколько минут вертолет, полный вооруженных людей, поднялся с военного аэродрома и ушел-в ночь. Артемьев раздавал указания, их схватывали с полуслова.

— Если сразу не взломать — они зароются и будут держаться там сто лет. Как чечены в Первомайском, — закончил он.

— До цели — семь минут, — сообщил летчик.

Внизу проносились перелески; поля, темнели ночные поселки и деревни с редкими огоньками. Вертолет пролетел над широкой лесополосой.

— Начали, — приказал Артемьев…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Мертвяк сильно ударился лбом, о стекло. Мгновенно сжался. Крыша вмялась. Будь на его месте кто-либо другой, — ему пришел бы конец. Но Мертвяк инстинктивно совершал только верные действия в любой ситуации. Он успел изогнуться так, что удар не размозжил лицо. Коряга, протаранившая стекло, прошла чуть в стороне. Водителю же не повезло — металлический штырь проткнул его горло. Надо же — единственная свалка у дороги, усеянная железяками и мусором, и именно туда вылетели. Впрочем, водителю все равно ничего не светило. После того, как он по глупому подставился под грузовик, Мертвяк все равно свернул бы ему шею. Из принципа. Он ненавидит идиотов, которые портят дела в решающей стадии.

Забулькал вытекающий из бака бензин. Заискрилась проводка. Мертвяк повел плечами. Вроде ничего не повреждено. Жив. Руки-ноги целы, голова тоже. Он с трудом выбрался наружу через разбитое окно.

Щелк-щелк. Выстрелы. Палят по машине. По звуку Мертвяк определил, откуда стреляют, и кинулся прочь, надеясь, что стрелок не поймает его на мушку. Не должен. Темень вокруг. Добежать бы вот до тех кустов, а там разберемся…

Сделал два шага. Увидел свою четкую тень на земле. Сзади пыхнуло жаром. Машина все-таки загорелась. Потом оглушительно рвануло. Что-то ударило в затылок. Мертвяк по инерции пролетел еще пару шагов и зарылся в кусты. Последняя мысль: достали. Окончательно. Смерть.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Лесополоса внизу оборвалась. Прямо под вертолетом находилась база. Ярко освещенная прожекторами, огороженная забором территория с двух-трехэтажными строениями, она походила на ту, что они брали недавно. И операция тоже была похожая, только действовали сейчас и с воздуха, и с земли.

Ракетные снаряды плотно накрыли территорию, уничтожая мины и огневые точки. Вертолет камнем ринулся вниз. Несколько сантиметров отделяло шасси от покрытого спиралью Бруно забора.

Глеб ударил из гранатомета по ближайшей огневой точке, располагавшейся в одноэтажном здании. Попал точно в цель. Из окна хлынуло пламя.

У нападающих преимущество внезапности — хоть пара минут, пока обороняющиеся приходят в себя от неожиданности и занимают свои места. И тут все зависит от выучки. Выучка у бойцов «Контртеррора» была завидная. Через проломы в заграждении они проникали на базу, мгновенно рассредоточивались, гасили точки противника из гранатометов. Вторая группа десантировалась с вертолета. Несколько хлопков — погасли прожектора и база погрузилась во тьму. Безлунная ночь, половина четвертого.

Вертолет исчез за деревьями.

В наушниках звучали привычные переговоры. «Четвертый — вышел на линию». «Пятый, проработайте третий сектор. Там пулеметчик».

Схватка была куда горячее, чем в прошлый раз. Защитники решили ни за что не сдавать объект. Дрались они отчаянно. Северная подгруппа спецназа застряла, зажатая шквальным огнем. А останавливаться никак нельзя. Успех штурма — в мощном натиске. Замешкаешься, отступишь — потеряешь все. Назад дороги нет. Только вперед!

У подгруппы, которой командовал Глеб, своя цель. Главная. Ему нужно пройти всего несколько десятков метров, правда, по простреливаемой территории. Она была перекрыта с двух точек. Одну накрыл еще вертолет. Со второй же работали во всю силу и патронов не жалели. Сторожка у гаражей фактически была укрепленным дотом.

А как вам понравится гостинец из гранатомета? Хлобыстнуло пламя… Еще один гостинец… Загасили! Загасили. Теперь можно и двигать.

Глеб прислонился спиной к стене гаражей. Дошел вроде нормально. Ну, Мечников, какая у тебя память? Сейчас проверим. На своей шкуре.

— Вперед, — кивнул он своим ребятам.

Пара гранат в гараж. Еще одна — для контроля. Внутрь. Подработать автоматами.

— Хватит, здесь больше никого нет, — крикнул Глеб.

В просторном гараже стояло две легковых иномарки, изуродованных взрывами гранат.

Глеб приладил к стене взрывчатку, нажал на таймер.

— На улицу.

Тряхнуло. Когда бойцы снова вошли в гараж, в дальней стене чернел пролом.

— Порядок, — кивнул Мечников, включенный в штурмовую подгруппу Глеба. — Вход на нижние уровни.

Ступеньки резко уходили вниз. Темнота — взрывом вышибло все лампы. Под ногами что-то темнело. Тело. Бандит упокоился с автоматом в обнимку.

Не зевать! Глеб заметил движение в темноте. Светлое зеленое пятно в инфралучах. Получи. Выстрел. Пятно уплыло вниз… Дальше. Караульное помещение. Перед ним двое — за баррикадой из какого-то барахла и мешков. Когда только успели? Старые заготовки? Из подствольника получите. Не нравится?

Вперёд. Пару гранат в караулку. Хватит. Гранаты надо беречь. При зачистке помещений граната — главное оружие.

Глеб подался назад и сшиб с ног Мечникова, шедшего вплотную за ним. Не только они умели палить из гранатомета. Рвануло, слава Богу, где-то далеко за спиной. Прорезали воздух осколки. Никого не задело? Получи, вражина, в ответ…

Нельзя теряться, работать надо по любому шороху, движению, просто по темным закоулкам. Боеприпасов и гранат во время штурма жалеть нельзя. Только вот боезапас быстро сокращается. Но зато и врагов становится все меньше.

Ярус подчищен. Дальше вниз. Пару «лимонок» на лестницу. Если и был кто, так теперь путь расчищен. Вниз, по бетонным ступенькам, прижимаясь к стенам, рывком преодолевая опасные пространства. Не кучковаться, но и не терять друг друга из виду — один всегда должен поддержать другого…

Готов еще один магазин. Не напасешься на вас, гадов, патронов. Очередь веером. Кто-то вскрикнул. Все, путь свободен.

Главное — выстрелить хотя бы на долю секунды раньше противника, вовремя отскочить в укрытие от гранаты. В этом искусство бойца.

Вот и металлическая дверь командного пункта. Ключ на нее… Готово, вылетела. Теперь парочку светошумовых гранат… Теперь внутрь.

— Лежать!

На КП двое — оглушены, один трясет головой, другой чего-то не понял и пытается нажать на спусковой крючок «Калашникова». Не успеешь, браток. Глеб выбивает автомат из его дрожащих рук.

Пульт. Над ним четыре монитора. Вид базы. Глеб начал щелкать тумблерами. Камеры выхватывали все новые помещения. Некоторые похожи на тюремные камеры. В некоторых — люди. Он с замиранием сердца ждал увидеть Настю. Щелкнул в очередной раз.

И увидел ее! На операционном столе. Над ней навис Менгель. Лазерный скальпель в его руке неумолимо полз к ее телу.

Глеб ударил по кнопке оповещения. «База захвачена, прекратить сопротивление». Но она была разбита осколком.

Глеб закусил губу. Он был готов взвыть. Пройти через все, и вот в конце награда — видеть, как чудовище разделывает на куски Настю… До лаборатории — не успеть. И глаз невозможно отвести.

— Не надо, — прошептал он, будто надеясь, что этот шепот услышит Менгель…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Пол затрясся. Лампы в операционной мигнули.

— Что там такое? — обеспокоенно произнес Кутепов. — Землетрясение?

— Хоть конец света. Не отвлекайтесь. — Менгель коснулся кожи Насти скальпелем и сделал небольшой надрез, потом ввел в вену трубку.

— Реакция начинается, — доложил Кутепов.

Тут приглушенно заговорил динамик голосом дежурного начальника охраны:

— Ситуация «Зеро». Нападение на базу! Расчетам заанять свои места по плану «Отражение». Повторяю — план «Отражение».

— За нами, — криво улыбнулся Кутепов.

— Не отвлекайтесь, коллега, на пустяки.

— Зачем? Наконец-то этот виварий сотрут с лица земли. Вместе с нами!

— Работать! — прикрикнул Менгель, в его голосе была безумная ожесточенность.

Кутепов послушно начал задавать следующую программу.

— Каталитическая реакция начинается.

— Отлично…

— Зачем все это? — вновь спросил Кутепов. — Кончено. Если они пришли, они не уйдут.

— Пришли… Уйдут — не уйдут. Все это мелочи. Главное — вот оно, наше дело.

— Но зачем?

— Истина. Сила. Кто бы ни пришел, мы с ним договоримся. Это, — он обвел рукой оборудование, кивнул на Настю, — подороже, чем золотые россыпи, мой друг. Кто бы там ни стучался в двери, мы найдем общий язык.

Замигали синие огоньки на пульте. Первая стадия кристаллизации завершена. Введение компонентов, — Кутепов пробежался пальцами по клавиатуре компьютера.

— Прекрасно.

Кутепов отошел от пульта. Его работа пока завершена. Теперь все зависит от Менгеля, колдующего черным магом над беспомощным телом.

Кутепов устало прикрыл глаза. Время от времени пол ощутимо трясся. Наверху гремели разрывы, но звукоизоляция была такова, что их звуки не проникали сюда. Голову Кутепова будто сдавило обручем. Этот трясущийся пол, сообщение о нападении будто вывели его из многолетнего сна. Кто он, чем занимается? Как живет?

А если посмотреть без привычной рефлекции — мол "в грязи купаемся, но где выход? Зато мы все это презираем", — а объективно, четко и ясно? Посмотрел. И ужаснулся — по-настоящему, без дураков. Захотелось тут же умереть, лишь бы скинуть внезапно прижавший к земле ужас.

Рядом с ним безумец разделывал как на мясокомбинате человека. И он, Кутепов, помогал ему. Людоеды, черт возьми! Чистые людоеды!

Кутепов встал, пошатнулся. Сделал шаг к Менгелю. Тот как раз занес скальпель, чтобы сделать надрез на горле.

— Не стойте за спиной! Вы все сорвете.

Кутепов послушно шагнул назад.

Менгель нажал на кнопку скальпеля, и его рука поползла к горлу девушки.

— Коллега, — прошептал Кутепов.

И с размаху вонзил в спину Менгеля ножницы, которые нашарил на подносе.

Менгель покачнулся. Опустил руку со скальпелем. Обернулся к Кутепову. И с каким-то невозмутимым удивлением посмотрел на него.

— Глупо. Мы почти сделали…

Качнулся сильнее. Упал.

Через минуту в операционную ворвались «инопланетяне». Так сначала подумал Кутепов, сидящий на полу и тупо глядящий на ножницы, торчащие из спины Менгеля.

— Стоять тихо! — заорал один из «инопланетян» в шлеме с бронезабралом и инфракрасными очками, поднимая рывком Кутепова и поворачивая его лицом в стену.

В операционную вошел Глеб. Он сдернул шлем, отбросил его в сторону. Спросил бойца.

— Как?

— Жива, — откликнулся тот.

Глеб задумчиво посмотрел на Кутепова. Он видел, как тот вонзал ножницы в тело своего шефа.

— За мной долг, — сказал он.

— А — отмахнулся Кутепов, отрываясь от стены. Он склонился над Менгелем и с горечью произнес: — Какой это был ум.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Сознание к Мертвяку вернулось мгновенно будто в голове включили ток.

Жив!

На затылке запеклась кровь. Он осторожно повернул голову. Ничего особенного. Череп цел. Подташнивает — сотрясение, видимо, но это не страшно.

Было темно. Но темень озаряли красные и синие блики. Слышались отдаленные голоса.

Мертвяк пошевелился, хрустнули сухие ветки. Осторожнее! Его никто не должен заметить.

От шоссе Мертвяка отгораживали кусты, в которые он зарылся, отброшенный взрывом. Отсюда можно было различить несколько машин с мигалками. Около разбитых автомашин в свете фар суетились люди. Они мерили что-то рулеткой, переговаривались. На капоте милицейского «уазика» майор милиции заполнял бумаги. Осмотр места происшествия был в самом разгаре.

Стоит им начать осмотр по всем правилам — по расширяющейся спирали, — и они наткнутся на Мертвяка. Пистолет — в раскуроченной машине. Что остается? Голые руки и оружие — его он, может быть, отберет у милиционера, которому «посчастливится» его обнаружить. Итак: пятьдесят на пятьдесят. А может, и меньше.

Попытаться уйти? Моментом срисуют. Вон их, как собак нерезаных собралось. Наверное, и начальник УВД прикатил — разборка знатная, столько трупов, искореженного металлолома да гильз стреляных.

Что остается? Отлеживаться и ждать.

Сотрудники милиции настойчиво продолжали что-то искать, мерить, упаковывать находки в целлофановые пакеты. Интересно, они правда надеются найти виновных? Вряд ли. Просто так принято. Обряд такой — осмотр места происшествия.

Час проходил за часом. Подполковник Мечников, похоже, ушел, и сейчас рассказывает, как найти «убежище» и прихлопнуть всех разом.

Осмотр наконец закончился. Большинство машин снялись и отбыли, оставив на месте разбитые «Волгу» и грузовик. Утром за ними приедут. И уж тогда хорошенько, со вкусом; осмотрят все. И при свете дня наткнутся на Мертаяка.

Осталась лишь одна милицейская машина. Три сотрудника для охраны. Поднять, что ли, руки, выйти из кустов, мол сдаюсь? А потом набить из них чучела? Опять те же пятьдесят на пятьдесят. Значит, надо уходить незаметно. Пока темень.

Мертвяк легонько шевельнулся. Нога затекла. Напряг мышцы, восстанавливая кровообращение. Отполз в сторону. Кустарник зашуршал, в тишине оглушительно треснули ветки.

— Чего там? — послышался голос.

— Вроде кто-то бродит…

— Кабан.

— Какой тебе кабан?

— Ну собака. Или змея какая.

— Стрельнуть?

— Да ты что? Как будем патроны потом списывать? Пойду гляну.

По земле заскользил круг фонаря, пополз по направлению к Мертвяку. Зашуршала трава, чавкнула грязь под милицейскими сапогам рядом.

— Черт, — выругались где-то совсем рядом.

— Что там?

— Да поскользнулся. Дерьмо тут какое-то. Свалка.

Луч фонаря скользнул совсем рядом с Мертвяком. Дернулся поближе. Прошелся по спине.

— Ничего нет, — послышался голос. — Стирай теперь брюки.

— Я же говорю — какая-нибудь собака.

Пока милиционер возвращался к шоссе, Мертвяк прополз еще несколько метров. Вот и деревья. Ползком. Ползком. Здесь можно приподняться… А тут выпрямиться в полный рост. Теперь вперед. Подальше от этого места…

Мертвяк отошел на достаточное расстояние. Все ушел! Теперь пусть ищут ветра в поле.;

Телефон в кармане — увы! — разбит. Связаться с Москвой? Или не стоит?

Мертвяк набрел на ручей, умылся, привел в порядок свою одежду. Хорошо, что имел привычку одеваться просто — легкая темная ветровка, джинсы. Можно представить, что сталось бы с приличным костюмом. А так — пусть чуток и замызганная одежда, в копоти, но на то они и джинсы — одежда фермеров и скотоводов.

Он наконец выбрался на дорогу. Лишь бы не напороться на милицейский заслон. Впрочем, не должен, отошел вроде далеко…

Рассвело, когда он добрался до автобусной остановки.

В Ярославль приехал на первом рейсовом автобусе. Милиция перекрывала дороги, но кого искать, они точно не знали. Да и рейсовые автобусы кто будет проверять?

На переговорном пункте позвонил по контактному телефону. Сложная электронная система перебросила сигнал на приемное устройство. Он назвался кодвым именем, и его соединили с Чумным.

— Странник исчез, — доложил Мертвяк. — Хижина задымилась.

— Хижина сгорела. Возвращайся.

— А не послать ли мне теперь вас к чертовой бабушке? — задумчиво произнес Мертвяк.

— Да. Вместе с деньгами, «ксивами», страховкой… Давай. Но если надумаешь, вот тебе адрес в Ярославле. Можешь заглянуть.

— Подумаем.

Вскоре Мертвяк стучался в дверь по указанному адресу. А вечером сидел напротив Чумного.

— Будем их добивать, — сказал Чумной.

— А они вас?

— Или они нас. Кое-чего надыбали. Будет еще разборка.

— А не лучше ли вовремя смыться, как говорил Кторов?

— Кторов? Из воров?

— Почти, — усмехнулся Мертвяк. Кторов действительно играл вора в великом фильме «Праздник святого Йоргена».

— Не помню такого… Ладно, еще не все добрали..:. Пока сиди и не высовывайся.

— Не буду, Чумной, — недобро посмотрел на своего кореша Мертвяк. — Пока не буду…

«Ну на кой черт он сдался генералу?» — в очередной раз с ненавистью подумал Чумной…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Как Настя? — спросил Артемьев.

— Ничего. Приходит в себя. Шок от пережитого. От электроудара… Она держалась молодцом. Теперь нужно время, чтобы прийти в себя. И ей нужен я, — произнес Глеб.

— Ты нам тоже нужен.

— Хотя бы немного передохнуть.

— Смеешься? Кунцевич не найден. Чумной — тоже. Никаких следов.

— Может, они уже за бугром?

— Нет. Где-то здесь. Руководят своей организацией. И потихоньку достают нас. Вчера уничтожена четырнадцатая пятерка. В полном составе.

— Каким образом?

— Охотились за Кунцевичем, отрабатывали связи. И напоролись.

— Слушай, объект «Дача» уничтожен. Производственная линия — тоже. Чего им еще ловить в России?

— Организация, хоть и потрепанная, осталась. Пожалуй, самая четко функционирующая, глубоко законспирированная, созданная по образцам спецслужб, преступная организация. С достаточным запасом оружия, боевиков, с колоссальными связями. Неужели они не найдут себе достойного применения? Да и накрыли мы далеко не все их «загоны»… Можно сказать, что мы разгромили их головной НИИ. Наверняка где-то еще остались лаборатории. И медицинские центры трансплантации — тоже остались.

— Значит, будут продолжать исчезать люди и их будут «разбирать на запасные части»?

— Точно так… И еще одна проблема — Мертвяк.

— По-моему, это уже не проблема. Он был среди тех, кто преследовал нас под Ярославлем. Из него гриль получился.

— Да? А это что?

Артемьев положил перед Глебом конверт. Глеб открыл его и разложил на столе цветные фотографии.

— С осмотра, — пояснил Артемьев. — Труп нашли сегодня утром. Приличная девушка. Единственная дочка у родителей. Услышав о несчастье, мать умерла сразу… Его почерк. Больше никто так жертвы не уродует.

Глеб пожал плечами, ничем не выражая своих эмоций. Но это не означало, что они отсутствовали.

— Надо достать, — Глеб глубоко вздохнул.

— Вот и я про то же… Только учти — Мертвяк не просто маньяк. Он самый сильный и опытный, самый отпетый боец «Синдиката». Похоже, это он вычислил Мечникова — задача, над которой помощники Кунцевича бились несколько лет.

— Ищут пожарные, ищет милиция… Вот и Мертвяка все ищут. В Москве — не где-то там на мировых просторах. И не могут найти, хоть и все столбы его физиономией обклеены.

— Старый разговор. Он свободно меняет внешность. «Синдикат» его наверняка снабдил железными документами. То же самое — нет начальной информации, не будет и Мертвяка. Он может обретаться в двух кварталах от нас. Или гулять под окнами. Но что толку? Как с Мечниковым.

— Давай думать вместе, — сказал Глеб. — Что мы имеем, кроме того досье, которое ты мне показывал?

— Держи, — Артемьев вытащил из нагрудного кармана пиджака дискетку и протянул Глебу.

В эту ночь Глеб не сомкнул глаз. Он просматривал I материалы, вспоминал лицо Мертвяка. Пытался проникнуться его стремлениями, желаниями… Пробовал примерить его личность на себя, и тогда казалось, что он заглядывает в запутанный, покрытый льдом и в то же время прокаленный адским пламенем, кишащий ядовитыми гадами лабиринт.

На следующее утро появился Артемьев.

— Ну как?

— Всю ночь работал.

— По тебе незаметно, йог ты наш. Что надумал?

— Мертвяк на меня произвел впечатление человека, держащего слово.

— Да?

— На суде он обещал убить судью, следователя и оперативников, которые его брали. Так?

— Точно, — согласился Артемьев. — Пришлось им менять место жительства. Кстати, угрозыск надеялся выйти на Мертвяка, используя их как приманку. Прошла информация, что он пытается выяснить, куда подевались эти люди. Он искал их. Пытались подвести ему агента. Но комбинация провалилась. Мертвяк почуял подставку и не пришел на встречу. У него потрясающее ощущение опасности. Всю жизнь шел по лезвию бритвы. И не оступался.

— Мертвяк маниакально устремлен на цель. Особенно, если это касается сведения счетов… И еще — в его тюремном личном деле отмечено, что он обязательно просматривает по телевизору «Новости».

Глеб подумал, а потом изложил свою идею.

— Сумеете организовать?

— Думаю, сумеем. Три дня у нас есть… Может выйти. Но может и нет. Он способен просчитать наш ход.

— Все равно он придет. Обязательно придет…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Мертвяка по прибытии в Москву устроили на надежной квартире. Впрочем, он тут же исчез, оставив с переломанными ребрами и руками двух охранников — их Чумной оставил приглядывать за своим компаньоном. Мертвяк нашел не менее надежную хату, после чего соединился с Чумным по телефону.

— Что за привычка — моих мальчиков калечить? — мрачно спросил Чумной.

— Не терплю соглядатаев.

Мертвяк не доверял Чумному. Он чувствовал, что в «Синдикате» еще не решили — то ли опять загрузить его работой, то ли избавиться от него. В такой ситуации проживать под присмотром сторожевых псов, пусть и в комфортабельной обстановке — вряд ли разумно. Только и жди то ли выстрела ночью в голову, то ли ложку яда в утренний кофе вместо сахара. Нет, Мертвяк привык к свободному плаванию.

— Найдете занятие старику? — спросил Мертвяк.

— Пока отсиживайся. Раны подлечивай. Дело найдется.

Значит, решил Мертвяк, «Синдикат» на время сворачивает свою деятельность.

— Как мы с тобой будем связываться, коль ты зайчиком ускакал? — поинтересовался Чумной.

— Буду выходить каждый день на связь. Меня не ищите. А то и головы твоим мальчикам посворачиваю.

— Заметано.

Мертвяку действительно было нужно время, чтобы немного восстановиться. Тряхнуло его под Ярославлем неслабо. Рана на голове, сотрясение мозга — три недели минимум на койке. Мертвяку хватило четырех дней. Упражнения и отвары оказали потрясающее действие. Медитации вернули ему ясность сознания и сняли головные боли. А вечерняя прогулка в приятной компании, после чего в лесополосе остался изуродованный труп, подняла настроение. Теперь Мертвяк был как новенький.

Несколько дней он маялся от безделья. Читал Платона и Юнга, рассказы Акутагавы Рюноске. Смотрел по видео фильмы — как правило, отечественные, до восемьдесят пятого года, — другие не признавал. Медитировал. Оттачивал каты. И ждал. Знал, что ждать осталось недолго. Вскоре отдых кончится…

Мертвяк, расслабившись, лежал на диване и смотрел «Новости». Его совершенно не интересовали заявления и шаманские заклинания, звучащие из уст политических Деятелей. Его раздражали невежеством и глупостью, а порой и полными неладами со здравым смыслом и русским языком комментарии телеведущих. Его не интересовали всякие там глобальные проблемы районных масштабов. Его волновало другое. Он ощущал биение пульса человеческой цивилизации, боль и страх, мечущийся над землей, корчи, терзающие Россию. Он наслаждался страхом, неопределенностью и хаосом, царящим вокруг него и выплескивающимся в демонстрациях и терактах, в крушениях поездов и в криминальных разборках. И, черт возьми, это было изумительное, сладостное ощущение!

«Сегодня состоялось вручение государственных наград, а так же грамот и значков «Отличник милиции» лучшим сотрудникам органов внутренних дел», — вещала дикторша.

— Служебное собаководство, — хмыкнул Мертвяк, вытягиваясь на диване.

«Министр внутренних дел, вручая награды, заявил»…

Мертвяк присел на диване.

— Свиделись, прошептал он.

На экране министр внутренних дед жал руку тому, кого Мертвяк мечтал встретить давно и безуспешно. Нет, Мертвяк ничего не забыл. Он все помнил. Помнил выражение на лице этого щенка, когда тот жал на спуск автомата. Такое испуганно-решительное. Щенок тогда еще не стал настоящей, отведавшей крови служебной собакой и еще не привык к такой работе. Помнил Мертвяк и удары от впивающихся в тело пуль. А самое худшее — ощущение, что судьба вдруг отвернулась от него… Как же ему хотелось напомнить о себе. Посмотреть служебному щенку в глаза и сказать — вот он я, ты меня рано похоронил. А потом… Ладно, можно и не глядеть в глаза. Достаточно выстрела, корежащего тело. Сначала по ногам. А потом в голову…

— Где ж тебя, легавый, искать-то? Хоть бы адресок сказали, — прошептал он.

«Завтра в клубе «Сталевар» состоится организованный фондом «Право и порядок» торжественный вечер с вручением денежных премий лучшим по профессии, а также семьям погибших в «горячих точках» сотрудников МВД».

— Вот и адресок, — кивнул Мертвяк. — Свидимся.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Нервничаешь? — спросил Глеб, поглаживая рулевое колесо.

— Это ты у нас один без нервов, — произнес Артемьев, возвращая в гнездо микрофон автомобильной рации.

— С нервами.

Бронированный «БМВ» стоял на стоянке за небольшим оптовым рынком — одним из дворовых «супермаркетов» Москвы. Место было людное. С лотков и из ларьков шел бойкий торг продуктами. Сновали москвичи с тележками. Дешевое спиртное, дешевые продукты, хоть порой и лежалые, с липовыми сертификатами. Добро пожаловать. Вас приглашают азербайджанские братья, держащие этот рынок. И не только они. Два негра торговали сметаной и вологодским маслом, а темнокожий индус пытался всучить ящик зубной пасты трем вьетнамцам.

Машин на стоянке было полно. В том числе и иномарок. На еще одну внимания никто не обратит. Пассажиры в ней скрыты тонированными бронестеклами, за которыми ничего не видно. Зато изнутри все видно хорошо.

Но основное действо, если, конечно, ему суждено состояться, будет разворачиваться не тут. В двух кварталах отсюда расположен клуб «Сталевар» — тот самый, где завтра вручат премии сотрудникам милиции.

— Должен прийти, — сказал Глеб. — Воспользуется случаем.

— Если видел передачу.

— На нет и суда нет… Но придет. Сегодня. На рекогносцировку. Он никогда не сунется просто так. Знаешь кто самый любимый мудрец у Мертвяка?

— Кто?

— Китайский полководец Сунь-Цзы. А тот говаривал: «Кто еще до сражения побеждает предварительным расчетом — у того шансов много. Кто до сражения не побеждает предварительным расчетом — у того шансов мало». Мертвяк всегда следует этой истине. Даже когда кажется, что он совершенно безрассудно рвется вперед, он все равно просчитывает в уме ситуацию и обязательно добывает исходную информацию.

Глеб знал, что Мертвяк чем-то походит на него самого. Он тоже воин. Вот только бесовской рати, как сказал бы Лесовик.

На плоский телеэкран передавалось изображение с установленной около клуба миниатюрной видеокамеры. Нажимая на клавишу, можно было получить изображение еще с двух видеокамер — в квартире в доме напротив клуба и в машине наружного наблюдения.

Площадь перед клубом в будние дни представляла собой пятачок, где толкались торговцы музыкальными и компьютерными лазерными дисками, а также всяческими электронными штуковинами. Народу здесь было много. Завтра сюда вряд ли кто сунется — в клубе «милицейский день». Если кто и рискнет заявиться с товаром, получит по хребту милицейской дубинкой. Так что налетай, покупатель, сегодня, подешевело. Было рубль, стало два…

— Людей вон сколько. Могли и просмотреть, — засомневался Артемьев.

— Могли, — согласился Глеб. — На видеозаписи увидим…

— Может, сам не придет? «Шестерок» пошлет.

— Может. Но вряд ли упустит возможность самому нажать на спусковой крючок… Я его понял, Олег… Эту работу он не доверит никому.

— Фрейд ты наш.

— Интересно, как он собирается учинить этот разбор?

— Устроится где-нибудь неподалеку. И рванет бомбу в машине или в урне, когда наш опер выйдет из здания… Или проводит его и разделается потом в тихом переулке, в гостиничном номере. Или шарахнет из винтовки, автомата, пистолета… Или просто попытается проникнуть в клуб, а там ткнет ножом. Способов масса, — кивнул Глеб.

— Наверное, все-таки проводит опера до темного переулка. Оно сподручнее. Тогда мы ждем напрасно. Он появится завтра.

— По логике — да. Но Мертвяку не чужды амбиции. Напомнить о себе. Вот я, неуязвимый. Грохнул вашего сотрудника, когда того гладили по головке, в том числе и за поимку его, Мертвяка! Каково!.. Непобедимый Мертвяк. Мертвяк, который что хочет, то и творит. Мертвяк, которому благоволит судьба…

— Красиво излагаешь.

— Ну-ка, ну-ка…

Глеб уставился на экранчик. Потом начал щелкать клавишами. Вычертил квадратик. Тот стал расползаться — фрагмент занимал весь экран.

— Все, больше не берет, — вздохнул Глеб.

— Чего ты там увидел?

— Да вот, бомж в телогрейке.

— Ну, вижу.

— Не жарковато ему?

— На то и бомж. Туберкулез, скитания. Погреться хочется. Смотри, еле ноги тащит.

— Это Мертвяк.

— У того габариты побольше.

— Он же артист. Этот человек играет. Играет неплохо. Из нашей «наружки» никто и не понял…

— Ты уверен? — с сомнением произнес Артемьев.

— Уверен.

— Внимание, говорит Амур-один, — заговорил Артемьев, нажав на кнопку рации, Появился вероятный претендент. Рядом со входом в клуб. Справа. Бомж в телогрейке.

— Четвертый — вижу.

— Третий — вижу…

Артемьев задумчиво посмотрел на экран.

— Ну, Глеб, возьмем его?

— Не уверен, — покачал головой Глеб. — Надо отдавать приказ на ликвидацию.

Третья точка — видеокамера, установленная в одной из квартир дома напротив клуба. А еще там — один из лучших снайперов «Легиона», готовый по приказу поймать Мертвяка в перекрестье прицела и нажать на спусковой крючок.

— На ликвидацию, — кивнул Артемьев.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Мертвяк, пошатываясь, брел меж рядов торговцев, опираясь на лыжную алюминиевую палку. Посмотрев на себя утром в зеркало, он удовлетворенно кивнул — чистый бомж. Никто его не узнает в, таком виде. Будто меньше ростом стал, скрючился. Эх, Союзы кинематографистов и театральных деятелей, много вы потеряли, что в ваших рядах не состоит Рауль Брызов. Впрочем, честь была бы для этих союзов, а не для самого Мертвяка.

Глеб оказался прав — Мертвяк никогда бы не пошел на серьезное дело, не имея соответствующей информации. Главное — успел узнать, во сколько будет вечер. Это оказалось нетрудно — просто позвонил в клуб по телефону. Оставалось чуть больше суток. Для начала Мертвяк хотел сориентироваться на местности. Сначала он хотел просто выследить своего врага и потихоньку удавить. Но потом захотелось большего. Две пули — в голову, на глазах у всей ментовской братии. Каково! Винтовка с глушителем есть — позаимствовал у Чумного.

Завтра всё поменяется местами. Два года назад этот служебный щенок стрелял из автомата в него, Мертвяка. Да так и не смог его добить. Духу не хватило. Задержал, передал в руки правосудия, дурачок. Чему учат в их полицейских питомниках? Врага всегда надо добивать. Недобитый враг может однажды предъявить счет.

Решено. Завтра этот клятый опер ляжет на асфальт с пулей в голове. И ничто не остановит Мертвяка. Есть цель. А разработать план — это дело техники. Огневая точка. Пути отхода. Маскировка. Все решим сегодня.

Больших милицейских чинов завтра на вручении премий не ожидается. Ни министра, ни замов, ни начальника ГУВД. Значит, просто разгонят патруль торговцев — и марафет наведен, хватит. Телохранители, снайперы, проверка помещений, комплекс охранных мероприятий — это все для Президента, но не для простых смертны. Простой смертный завтра выйдет из дверей клуба и получит пулю. На глазах у всех ментов. В назидание…

Мертвяк знал, что чаще всего подводят мелочи. Поэтому привык продумывать все очень тщательно. Как добраться до места, чтобы не загреб ретивый милиционер, принявший его за настоящего бомжа, как осмотреть все окрестности, не привлекая внимания…

— Шатается тут, бичара, — удар ногой под зад. Небольно — на рефлекторном движении Мертвяк подался чуть в сторону, так что удар ботинка прошел вскользь.

Мертвяк неторопливо обернулся, чувствуя, что ситуация неопасная. Сзади трое молодых балбесов — лет по семнадцати, в яркой одежде; они явно искали применения своим силам. У шпаны издеваться над бомжами — любимое занятие. Бомж — хорошая боксерская груша. Сопротивления не окажет, в милицию не побежит, граждане за него не заступятся.

— Чего вылупился? — хихикнул один из них.

— Нехорошо, — покачал головой Мертвяк, — обижать пожилого человека.

— Чего? Иди-иди… Бомжатская харя. Щас в нюх…

Мертвяк побрел дальше, опираясь на палку. Он запомнил этих ребят. Нет, специально заниматься ими, не будет — слишком много чести. Но если судьба, сведет как-нибудь… Мертвяк хищно улыбнулся…

Он сориентировался на месте, прошаркал мимо торговцев. Прикинул траекторию выстрела. Возможные позиции. Если пристроиться там — похоже, у дома есть выход с другой стороны. Через улицу поставить угнанную машину — нет проблем, взять «Жигуль» какой-нибудь незаметный, перекинуть номера. Через пару километров сменить его — и ищите ветра в поле. Можно свалить мента прямо из машины. Автомобиль притормаживает недалеко от выхода из клуба. Выстрел, Срывается с места. Ушел… Нет, одному несподручно.

А если это ловушка и его хотят таким образом выманить из норы? Мертвяк просчитывал и такой вариант. И он показался ему маловероятным. Но работать надо, принимая его во внимание. Жалко, Чумного не попросишь о помощи. Пара-тройка ребят пригодилась бы… Хотя… умудрились же они провалить дело в Ярославле. Провалят и это. Нет, надеяться на других нечего. Надо работать одному.

Мертвяк неуклюже задел ботинком картонный ящик, закашлялся, идущие мимо девчонки, с омерзением посмотрев на него, отпрянули в сторону. Бомжей никто не любит. От бомжей воротят нос…

Неожиданно что-то неуловимо изменилось в окружающем. Возникло какое-то напряжение, будто перед грозой… Мертвяк огляделся. Открытое окно в доме напротив… Таких окон несколько, но привлекло его именно это. Блик в стекле… Он бы именно там выбрал позицию, чтобы взять на мушку человека… Не кажется?.. Нет, не кажется. Место под контролем. И это не какая-то посторонняя группа наружного наблюдения, высматривающая валютных спекулянтов или торговцев краденым. Мертвяк чувствовал, что эти люди пришли по его душу. И, что хуже всего, они его засекли. Какой-то холодок в затылке, Мурашки по спине непередаваемое легкое ощущение постороннего взгляда и смертельной опасности.

Снова мелькнул блик в окне. Мертвяк готов был поклясться, что кто-то в этот момент приводит в готовность оружие. Наверное, спецназовский бесшумный «винторез». Одно движение пальца — и проблема Мертвяка решена навсегда… Не надейтесь!

Мертвяк принял в сторону. Он шел как пьяный, его шатало, как матроса на палубе, и никто бы не подумал, что он выбирает такую траекторию, чтобы постоянно быть загороженным людьми и помешать прицелиться снайперу.

Так, сейчас за поворот… В двух кварталах отсюда он оставил машину… Не начнут же они стрелять, когда он прикрыт живым щитом.

Мертвяк увидел «Волгу», выворачивающую с соседней улицы. В ней — трое… А в той комнате с открытым окном опять какое-то движение. Вокруг сейчас наверняка перекрывают район.

Рука Мертвяка небрежно скользнула под телогрейку и сжала рукоятку «узи». Хорошая вещица — места занимает чуть больше пистолета Макарова, а строчит как швейная машинка. И незаметна под одеждой.

Ну, посмотрим, как кости падут…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Надо глушить его, — сказал Глеб, видя нерешительность Артемьева.

— А если тебя нюх подвел и это самый обычный человек?

— Это он. И мы его не возьмем. Особенно в толпе.

— Снайпер может задеть посторонних.

— Как выйдет в открытое пространство — надо стрелять…

— Ладно… — Артемьев произнес в микрофон: — Пятый. Ликвидация, как только выйдет на безопасное для окружающих место. И раньше не высовывайся. Он тебя срисует.

— Пятый понял.

— Ну вот и отлично, — Артемьев напряженно вглядывался в экран.

Бомжа задела ребятня — из шпаны, обитающей на всех рынках… Что-то сказал, пошел дальше… Потом вдруг на миг замер.

— Ну же, давай, — произнес Глеб.

Мертвяк вот-вот должен был выйти из толпы и подставиться под снайпера.

Но Мертвяка вдруг по-пьяному повело в сторону. Шатнулся. Постоял. Пошаркал дальше.

— Ты уверен, что все-таки это не бомж? — опять спросил Артемьев…

— Смотри, он засек нас. И огневую точку, — воскликнул Глеб. — И теперь уходит так, чтобы не подставиться.

Глеб повернул ключ зажигания и рванул машину вперед.

— Четвертый и Третий, выходите на исходные. Объект направляется в вашу сторону. На рожон не лезьте, — приказал Артемьев.

Мертвяк убыстрил шаг.

— Пятый, огонь! — крикнул Артемьев.

Снайпер занял позицию.

Мертвяк пригнулся, вскинул руку и дал длинную очередь по оконному проему, в глубине которого снайпер готовился нажать на спуск.

Две пули впились в оконную раму. Снайпер дернулся, чересчур резко потянул спусковой крючок. И промахнулся, Следующего выстрела он сделать уже не мог. Мертвяк ушел из сектора обстрела.

— Уходит, тварь, — Глеб еще сильнее вдавил педаль газа, и вывернул машину. — Сюда должен выйти!

Мертвяк вышел и из поля зрения видеокамеры. Он врезал очередью по несущейся по улице «Волге», и машина вильнула в сторону.

— Оставаться на месте! — крикнул Артемьев. — Сами возьмем!

«БМВ» вырулил на улицу, которую не мог обойти Мертвяк. Со двора послышались выстрелы. Потом вырулил красный «Ауди»… За рулем сидел Мертвяк.

— Вот зараза. Когда он там тачку припрятал? — воскликнул Артемьев.'

Глеб сумел пристроиться за «Ауди». Но продержался недолго. Мертвяк бросил машину прямо на трамвай и проскочил в миллиметре перед ним. Глеб, чтобы не врезаться, подал вправо, и «БМВ» бронированным бортом проехался по не к месту подвернувшемуся троллейбусу. Когда Глеб выровнял тяжелую машину, красный «Ауди» скрылся в переулке.

— Амур-один, ответь Четвертому, — послышалось в рации.

— Слушаю, — сказал Артемьев.

— Объект подстрелил во дворе Седьмого. Завладел машиной.

— Ясно… Значит, не готовился. Так вышло. — Артемьев нащелкал на рации код дежурного в управлении по борьбе с бандитизмом. — Артемьев. Веду преследование Рауля Брызова. Вооружен. Красный «Ауди». Госномер…

Артемьев надиктовал направление движения, район. Кто такой Брызов, дежурному по управлению объяснять не надо было… Но время, время. Пока дежурный по УББ выйдет на дежурного по городу. Пока будет введен план «Перехват». Пока перекроют район силами ГАИ и ПМГ. Мертвяк давно уже скинет машину и уйдет…

— Послушаем…

Артемьев вышел на канал патрульных служб. Прошло сообщение дежурного по городу… Так, первая ласточка.

— АП-1867, — послышался голос. — Только что видели красный «Ауди». Прошла в направлении Ярославского шоссе.

— Так, правильно идем, — Глеб наддал газу… — До шоссе не доедет. От машины избавится где-нибудь здесь. Приведет себя в божеский вид. И переждет, пока все не утихнет.

— Да тише ты! Не Мертвяк, так твоя езда нас угробит!

Глеб круто заложил вираж и вырулил под мост, разминувшись чуть-чуть с молоковозом.

— Достанем гаденыша, — прошептал Глеб, прибавляя скорость.

Через пару минут прошло сообщение, что красный «Ауди» обнаружен.

— Совсем близко… Выведи на планшет, — приказал Глеб, проносясь на красный свет перед носом автобуса. Краем глаза заметил обалдевшего гаишника, поднявшего бесполезный жезл.

Артемьев вывел на компьютерный планшет карту этой части города. Глеб остановил машину. Он хорошо знал эту местность, но ему нужно было некоторое время, чтобы сосредоточиться.

— Так, здесь он сбросил машину. Дальше — новостройки. Олег, чую, пойдет сюда. И мы его здесь сграбастаем.

— Почему ты так думаешь?

— Я бы на его месте поступил именно так.

«БМВ» сорвался с места. Один квартал. Другой.

— Черт, затор, — прошептал Артемьев.

Глеб включил сирену и вылетел на тротуар. Проскочил метров двести и снова — на дорогу…

— Гонщик, твою мать, — выдохнул Артемьев.

— Прибыли, — Глеб остановил «БМВ». — Давай сюда. — Он прочертил пальцем на плане. — Я перекрываю этот сектор. Увидишь — сразу стреляй!

— Не маленький.

Глеб передернул затвор пистолета-пулемета «кедр» и ринулся в глубину дворов.

Мертвяка он увидел через три минуты. Глеб сжал рукоятку пистолета и бросился вперед. С такого расстояния мог бы ссадить. Но нельзя. Он просто не мог сейчас стрелять… Еще метров десять — и пожалуйста. Но не сейчас.

Но Мертвяк вовсе не собирался доставлять ему этого удовольствия.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Ну что, взяли? Мертвяка нахрапом прибрать решили? Фантазеры!

Мертвяк вбежал во двор. Выстрелил он на секунду раньше противника. Парень в спортивном костюме, отброшенный пулей, как-то растекся по стене у подъезда… Неужели прикрыли двор одним приготовишкой? Похоже, что так. Не ожидали такой прыти. Забыли, с кем имеют дело…

У подъезда — красный «Ауди». Здоровенный «гоблин» с золотыми цепями на груди, обтянутой черной майкой, с золотом на пальцах и с разноцветной татуировкой на рельефном бицепсе. На его лице была написана явная принадлежность к славной и обширной гильдии рэкетиров. Он с любовью протирал тряпкой лобовое стекло красного «Ауди».

— В сторону! — крикнул Мертвяк.

— Ты чего, поц? — Качок выпятил грудь, выдвинул нижнюю губу и шагнул к Мертвяку, не обращая внимания на автомат в его руке.

Мертвяк рванул на себя дверцу «Ауди», небрежно* почти не глядя, саданул качка пяткой в пах, и тот осел на землю, выпучив глаза. Он не знал, как ему повезло, что Мертвяк берег патроны…

Мертвяк скинул с хвоста «бээмвуху», на вираже едва не сшиб гаишника. Покрутился, остановил «Ауди», захлопнул дверцу. Теперь его бомжатский вид играл против него. Ничего, рядом район, где можно затеряться. Масса вариантов — схорониться в каком-нибудь подвале. Вытряхнуть еще кого-нибудь из машины, нырнуть в канализационный люк. Правда, это опасно, если не знаешь, куда податься; быстренько прижмут в каком-нибудь тупике.

Считай, выбрался из опасного района. Вроде оторвался…

Оторвался? Как бы не так. Затылком почувствовал опасность. Обернулся и с разворота выпустил очередь. А потом рванул дальше. Подбежал к забору. Шаг влево, шаг вправо — каюк. Изрешетят. Он весь на виду, как мишень. Но у него преимущество. Перед ним — детский сад. И дети гуляют во дворе. Ну, сученыш, тот, кто за спиной, будешь стрелять? Не будешь, потому что слюнтяй. Потому что боишься за жизнь этих сопляков. А он, Мертвяк, не боится ничего.

Перемахивая через забор, краем глаза увидел преследователя. Узнал его. Ну вот, встретились… Ну же, выстрелишь?.. Нет. Так и знал — слабо ему…

А дальше? Если двинуть к воротам — тут его и ссадят, сразу потяжелеет граммов на пятьдесят свинца. Преследователь один? Вряд ли. Может, целая бригада. Какой выход?

Ребятня — пять-шесть лет. Копаются в песочке. Что-то строят. Игрушку девчонка у пацана пытается вырвать. Другая — голову кукле крутит. Третий машинку возит. Не боятся ничего, поскольку не знают, какие дырочки делают пули в телах даже взрослых дядей, не то что таких сопляков. А воспитательница знает. Белая вся, прижалась к стене беседки и глазами хлопает. Не боись, не тронем. А вот ты, кроха, подойдешь. Живой щит…

А преследователь-то — шустрый. Тоже перемахнул через забор, спрятался за стоящим на территории «Москвичом». Не поможет. Ты же слюнтяй, родимый. Ты все равно будешь в пролете.

— Стреляй! — Мертвяк прикрылся вскрикнувшим мальчонкой лет пяти.

— Брось ребенка!

— А ты возьми.

— Тебе все равно не уйти! Район блокирован!

— "Не уйти". Еще как уйду! Брось автомат! Да подальше! — Глеб прикинул позицию. Мертвяк прикрывался ребенком умело. Хоть бы дал какой-то шанс. Пулю бы в лоб — и он не успеет убить заложника. Но Мертвяк отлично знал все эти премудрости и играть в поддавки не собирался. Глеб отбросил «кедр».

— Теперь выходи. Не обижу! Ну! — Мертвяк ткнул ребенка стволом, и тот заныл, лягнув его в бок ножкой.

— Отпусти-и…

— Выхожу…

Глеб встал в полный рост и направился к Мертвяку.

— Ты у меня в списке покойников первый, — сообщил Мертвяк. — Гордись.

Глеб действительно удостоился первого места в списке тех, с кем Мертвяк хотел посчитаться. Та встреча, в убежище, когда он смотрел Глебу в глаза, что-то перевернула в нем. Он понял, что каким-то образом этот человек олицетворяет в себе то, что Мертвяк ненавидел глухой, яростной ненавистью. И еще он знал, что перед ним воин с большой буквы. И желал только одного — уничтожить его.

Конечно, обидно убивать такого врага без должных почестей — без хорошего разговора, без электропроводов, опутывающих тело, без причитающейся ему боли. Но не те обстоятельства. Мертвяк знал, что времени у него нет даже на разговоры, поэтому отбросил прочь ребенка — тот уже сыграл роль живого щита и главного аргумента в торговле. Потом поднял автомат и выстрелил.

Время для Глеба стало густым и вязким. Он видел все необычайно четко. Видел ствол автомата, уставившийся ему в грудь. Видел палец Мертвяка, ползущий по спусковому крючку…

Этот момент потребовал всего того, чему учил его Лесовик. Здесь все просто — вооруженный автоматом на таком расстоянии побеждает, будь перед ним хоть сенсей, хоть чемпион мира по боксу. Но есть и еще одна истина — у воина всегда остается шанс. Воин в критический момент должен сделать из всех шагов единственно верный. Из всех траекторий движения избрать единственно безопасную. Должен ощутить, как пойдут пули. Должен знать, где его ждет смерть, и суметь обмануть ее. В этом и есть искусство.

Глеб качнулся в сторону, тут же нырнул вперед, перекатился в сторону. Минимум восемь пуль не нашли своей цели. И он метра на три оказался ближе к Мертвяку.

Щелчок — а вот это подарок судьбы. Судьба делает такие подарки только заслужившим их. В «узи» опустел магазин. В следующее мгновение Глеб рванулся вперед и в падении сбил Мертвяка.

Дикая боль в боку. Мертвяк достал-таки его коленом. Глеб перекатился. Секунда, и он уже стоял на ногах. Мертвяк тоже.

Слава, Богу, дети, находившиеся поблизости, дунули в стороны. Ну, Мертвяк, теперь побьемся. Лицом к лицу.

Ох, пригодился бы сейчас пистолетик в рукаве, как в прошлый раз. Но нет. На подобные операции их всегда не берут — они только стесняют движения… Ничего — кулак на кулак. Поглядим, кто кого, великий боец Мертвяк.

Мертвяк неподвижно стоял напротив Глеба. Он уже овладел собой, напряжение спало. Его сознание контролировало ситуацию. Патроны у него кончились. Автомат противника лежит в нескольких метрах — недосягаемое расстояние. В кармане кнопочный нож — не поможет. Нож еще достать надо, а противник этого сделать не позволит. Ну что же — тогда драка. Насмерть. Она не займет много времени. Минуту-две? Если он, Мертвяк, побеждает, то выигрывает возможность уйти. Проигрывает — так проигрывает все…

Они стояли друг против друга. Оба знали, что сейчас решается вопрос — кому из них жить. Оба были спокойны, потому что знали — они не имеют права на ярость или страх. Оба знали, что в отличие от киношных красивых поединков этот бой не будет длиться долго и противники не будут осыпать друг друга градом ударов по всем частям тела — одного удачного удара будет вполне достаточно.

Мастер в бою не поддается ярости, эмоциям, боли. Пребывает в полной гармонии с окружающим. Она нарушается нападением противника, и мастер восстанавливает ее, предпринимая ответные действия. Сознание — ровное озеро, любые чувства искажают восприятие. Глеб знал «лесное озеро». Мертвяк же владел «мизду но кокоро» — дух как озеро. Искусство боя-медитации — оно достойно лишь настоящего противника. Оба признавали уровень друг друга, понимали, с кем свела судьба.

У Мертвяка за спиной школа «погонщиков», монастыри, восемь смертельных боев с лучшими бойцами Монголии и Китая, он движим неистовой, ломающей преграды силой ненависти. За Глебом — русская воинская мудрость, поколения предков, несколько войн. А еще — за ним правда.

Мертвяк начал первый. Начинающий имеет преимущество первого удара, но, с другой стороны, именно он нарушает «водную гладь», и если нарывается на отпор достойного себя противника, то шансы быстро уравниваются.

Глеб ртутью обтек Мертвяка. Все мощные, способные переломить хребет, отточенные удары того пришлись в воздух или на умело поставленные скользящие блоки. Глеб зацепил Мертвяка и придал ему нужное движение. Падая, Мертвяк все же задел Глеба по левой руке. Глебу показалось, что его ударили ломом. Рука отключилась. Но и Мертвяк почувствовал, что у него хрустнула нога — но, кажется, перелома нет. Он перекатился и опять встал на ноги. Глеб тоже напрягся в боевой стойке.

Вроде нормально, прикинул Мертвяк. Нога работает. А у этого типа с рукой швах… Мертвяк ожидал, что его противник будет умелым бойцом. Но он был слишком умелым. Бой действительно шел на равных.

Мертвяк не мог терять времени. Ему нужно было уходить — стягиваются сюда силы милиции и его вот-вот возьмут, как когда-то, на автоматную мушку. И он ринулся вперед.

Мертвяк достал Глеба — не слишком сильно, но это неважно. Главное, вышел на выгодную позицию. Оставался последний удар — со стороны отключенной руки. Но Глеб не увернулся И, вопреки ожиданиям Мертвяка, не поставил блок, Он прилип к нему, изогнулся в волнообразном движении и достиг цели. Мертвяк почувствовал, как в его груди словно что-то лопнуло. Хотел поставить блок и нанести решающий удар, но сил уже не было. Он по инерций пролетел несколько метров и осел на землю. Приподнялся, встал на колени.

Глеб знал, что достал Мертвяка, достал точно и беспощадно. Тот закашлялся — из горла хлынула кровь, упал, вытянулся на земле…

— Bce, — прошептал он.

— Пока нет, — Глеб подошел к нему. — Ты еще нам пригодишься живым.

— Я уже мертв, — прохрипел Мертвяк, часто задышал, свет начинал меркнуть в его глазах. — Все… Не хочу туда один… Чумной… Вор… И еще генерал… Кунцевич. У них лежбище.

— Где? — Глеб подался вперед.

Мертвяк, очень хотел из последних сил достать его. Но знал, что ничего не выйдет. Всегда нужно быть реалистом. Зато посчитаться с Чумным и Кунцевичем еще можно. Из последних сил, борясь с подступающей тьмой, он выдал координаты их главного убежища.

— В аду встретимся, — кровь еще сильнее хлынула из горла Мертвяка.

— Вряд ли.

— Встретимся…

Глаза Мертвяка остекленели. Он был мертв.

Вдали завывали, приближаясь, милицейские сирены. В планы Глеба не входила встреча с милицией. Он подобрал «кедр». Рука болела нестерпимо. Но перелома нет — тогда нестрашно. Вперед.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

— Все-таки они опередили нас. — Кунцевич по монитору наблюдал, как бойцы в оснащении антитеррористических групп растекаются по территории и снимают одного за другим охранников. Действовали они умело, напористо, дело свое знали.

— «Контртеррор», — поморщился он. — Их почерк.

— Как же они нашли? — нервно спросил Чумной.

— Это мы вряд ли узнаем, — Кунцевич подошел к шкафчику и вытащил из него «АКМ» — с деревянным прикладом. Это оружие он уважал куда больше, чем более поздние модификации. Хороший, надежный механизм, запросто дырявит борта натовских броневиков. С щелчком вставил магазин.

— Уходить надо. По подземному ходу, — засуетился Чумной. — Есть еще время.

— Да? — Кунцевич кивнул на схему, всю усеянную красными точками — места проникновения чужаков. — Они взяли подземный ход под контроль.

— Кто-то продал… Какая сука продала?!

— Какая разница… Ну что, Чумной, постреляем? В последний раз. — Кунцевич передернул затвор «Калашникова».

— Да ты чего? — прищурился Чумной. — Лучше уж сразу пулю себе в лоб… Сдаваться надо. Договариваться.

— Я же не дешевый карманник, Чумной. Я офицер. И привык идти до конца.

— Ну и иди. Только до своего конца. А я пойду с поднятыми руками.

— Ну что ж, неволить не буду, — кивнул Кунцевич. — Иди.

Чумной с подозрением посмотрел на генерала.

— Иди, — повторил Кунцевич, демонстративно кладя автомат на стол.

Чумной пожал плечами. И шагнул к выходу.

— К Господу на чаек, — добавил Кунцевич и, пальцем повернув автомат на столе, другим нажал на спусковой крючок.

Тяжелые пули отбросили тело вора на дверь. Чумной медленно сполз и вяло завалился на бок.

— Торговаться задумал, ишь, — хмыкнул Кунцевич, потер пальцами царапину на столе, оставленную дернувшимся от отдачи автоматом, повернулся к монитору поглядеть на заключительный этап штурма.

Десантные ботинки застучали по мрамору ступеней. Штурмующие распахивали дверь за дверью и зачищали помещения. Вот они уже на втором этаже. Сейчас будут перед кабинетом…

Кунцевич прекрасно знал, как все это делается. Поэтому с сожалением отодвинул автомат. Взял «лимонку». Выдернул кольцо и сжал гранату.

— Добро пожаловать.

Тяжелую дверь вынесло «ключом». Потом вспыхнул ослепительный свет и грохнула светошумовая граната «заря», предназначенная для того, чтобы на несколько секунд оглушить и ослепить человека. Этого для профессионала достаточно, чтобы повязать противника. В глазах Кунцевича потемнело. Пальцы непроизвольно разжались, и «лимонка» покатилась по паркету.

Первым ворвался в кабинет Глеб. Он разом оценил обстановку и толкнул идущего следом назад, сам выпрыгнул из кабинета, падая за угол. Ухнула граната. Осколки впились в стены.

Глеб кинул еще одну «зарю» на всякий пожарный — и опять ринулся в кабинет. Осмотрелся — нет ли еще сюрпризов… Вроде нет.

— Первый, ответь Второму, — произнес он в рацию.

— На связи.

— Оба обнаружены. Замерзшие.

— Ясно.:. Операция заканчивается. Готовьтесь к отходу.

— Есть.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Для деятелей культуры из числа вечно голодных, нуждающихся в тяжелой и теплой правящей длани, похлопывающей по плечу, вовремя подоспела очередная заварушка. Дума сцепилась с президентским окружением по какому-то законопроекту, политическая ситуация привычно и закономерно вновь осложнилась, и срочно потребовался глас интеллигенции, пространные ее рассуждения в прессе и на телевидении с проповедями: «Альтернативы нет», «Нас тащат в прошлое», «Им нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия». Многие уже начали дежурно заламывать руки, как облапанные в трамвае институтки. Другие, полные самоуважения и амбиций, ждали, когда их попросят о помощи. На правительственной даче «Роща» состоялась очередная встреча творческой интеллигенции и политиков.

Вице-премьеру Чекалину страшно хотелось отвертеться от этой встречи. Совершенно не то настроение, чтобы улыбаться, вещать, советовать и изрекать, как ему положено по чину. Он все последнее время думал только о том, как бы не упустить время уматывать во Флориду. Отточенным нюхом пристроившейся на продуктовом складе дворняги он учуял, что все подходит к концу. И что дела — хуже некуда. И еще — Кунцевич и Чумной успеют-таки сорваться, а отдуваться за всех придется ему, Чекалину. А что такое отдуваться? Как отдуваться? Не арестуют же одного из столпов демократии. Это для власти равно как себе в лицо плюнуть. Или арестуют? Как Генерального прокурора? Неважно — у «патриотов» есть другой способ, куда более действенный. Пуля в лоб из снайперской винтовки — и никакая правительственная охрана не спасет. Или спасет?.. Должна спасти, ей за это деньги платят. Политика не так-то просто убрать… Или не так сложно? Кеннеди пристрелили в стабильном, спокойном государстве. А у нас — пристрелить вице-премьера ничего не стоит. Притом уже были прецеденты. В «горячих точках». Но сегодня Москва ведь тоже точка нехолодная. Нет, надо во Флориду. Не опоздать бы.

Отговориться нездоровьем не получилось. Кроме него, на бомонде, как обычно, присутствовали пресс-секретарь Президента, несколько чиновников рангом пониже, вечно чем-то пришибленный и озабоченный министр культуры, хотя забота у него одна — как вернуть немцам вывезенные у них во время войны ценности. Чекалин его не осуждал. У каждого свой хлеб. Присутствовало и несколько ведущих финансистов. Ну и, конечно, они — толпа дежурных интеллигентов, проверенных, своих в доску, понимающих все с полуслова, привыкших есть с ладони.

Чекалин скользил по залу, как хозяин салона, как какая-нибудь Шерер из «Войны и мира». Все-таки практика значит очень много. Чекалин действовал на автомате. Автоматически улыбался, автоматически похваливал собравшихся. Скульптора — за последнее монументальное творение в центре Москвы: «Не понимают москвичи современного искусства, а все демонстрации протеста от невежества, Азия-с — одно слово». Артиста — за последнюю роль в спектакле. «Шекспировский накал. Станиславский бы зааплодировал». Кидал привычные фразы об «ответственности перед будущим, перед детьми». Но мысли были заняты совершенно другим. Эх, если бы кто знал, чем заняты его мысли. Но мысли — это суверенная территория каждого, и попасть на нее очень непросто.

Новый гость. Писатель. Прямо из Америки. Теперь не вылезает из телевизора. «Как здоровье вашей жены? Как творчество? Как с Букеровской премией?» Ага, следующий балалаечник и писатель, кумир шестидесятников, слезливо-романтические песни — ах дружба и любовь, ах, прекрасная дама. Этот — из особо отличившихся. Ему надо уделить чуть больше времени. «Как здоровье ваше? Как жены? Ваш новый роман — это настоящая русская литература…» Кто там еще? Ага, еще один бумагомаратель, главный гуманист. С этим — улыбка еще шире. Его можно даже похлопать по плечу — дружески-панибратски.

— Как ваши творческие успехи? — спросил Чекалин.

— Нет никаких успехов, — сумрачно ответил Резников.

— Да, конечно… Такой уж сейчас исторический момент. Приходится поступаться самым дорогим и засучив рукава трудиться для России.

— Для России?.. Света умерла. Дочка.

— А, слышал. Ужасная трагедия, — вице-премьер, поморщился, предчувствуя неуместную сцену скбрби, и постарался побыстрее свернуть разговор.

— Ее убили.

— Да, я слышал. Мы все сделаем, чтобы убййцу нашли.

— Его установили. Рауль Брызов. Мертвяк. Не помните?

— Мертвяк?

— Есть и еще один убийца… Это ты!

Писатель вцепился в рукав Чекалина.

— He волнуйтесь так, — успокоительно, тоном врача-психиатра сказал Чекалин, всем своим видом демонстрируя — вот как страшно человеческое безумие. — Извините. — Он оторвал пальцы от своего рукава и хотел отойти.

Охранник у дверей, почуявший неладное, направился к ним.

— Это ты ее убил!!!

Резников вдруг кинулся к Чекалину и крепко обнял его.

— Да вы что? — вице-премьер попытался оттолкнуть писателя, но тот вцепился в него мертвой хваткой. Чекалин ощущал, как глупо он сейчас выглядит. Надо бы запереть в психушку этого сумасшедшего. — Отпустите же!

Охранник положил руку на плечо Резникова и дернул на себя.

Оглушительный грохот… Потом тишина. Потом — женский визг. И все, на миг замерев, пришло в движение.

Взрыв прикрепленной к телу Резникова пластиковой взрывчатки разнес и перемешал тела писателя и вице-премьера. Они будто сошлись в дьявольском, последнем, смертельном объятии…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Content

⠀⠀ ⠀⠀
Илья Рясной
Мертвяк
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ Часть первая Охота на человека ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ Часть вторая «Черные фармацевты» ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ Часть третья Оперативная комбинация ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ Часть четвертая Для спецназа ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *

⠀⠀ ⠀⠀ *⠀⠀ *⠀⠀ *