Константин. Вторжение

Глава 1

Конец лета в Питере обычно — мертвый сезон. Все сколько-нибудь значимые персоны в это время либо на дачах, либо на водах, либо еще где, лишь бы не оставаться в петровском «парадизе» с его гнилой влажностью. Но нынешний 1854 от Рождества Христова года стал исключением. В столице сейчас все от государя, до последнего придворного кофишенка, ибо Империя празднует победу. Возможно самую великую со времен отражения нашествия «двунадесяти язык» и взятия Парижа.

На Неве стоят открытые для всеобщего посещения, захваченные британские и французские корабли. На многих из них явственные следы пожаров, которые нарочно не стали убирать или закрашивать, что продемонстрировать всем накал боя. Публика, причем не только «чистая» рвется туда, как будто ожидает, что на шкафуте окажется маэстро Паганини и даст единственный в сезоне концерт.

Что любопытно, роскошные шляпы дам и высокие цилиндры их кавалеров вполне мирно соседствуют с простонародными платками и картузами. И тех и других доставляют на одних шлюпках, проводят по палубам, показывают вооружение и внутреннее устройство, давая по пути краткие пояснения, как водится, безбожно при этом преувеличивая.

Раньше на Руси-матушке такое и представить себе было невозможно, но я настоял, и никто не посмел возразить. Точнее, один такой нашелся, и добрался-таки до государя с жалобой на «попрание устоев», но внимательно выслушавший его Николай Павлович ничего не ответил. Однако уже следующим утром бдительный чиновник получил повышение и отправился к новому месту службы в… уездный город Саранск, а чтобы не сбежал от радости, бедолагу сопровождали два жандармских унтера. Как и следовало ожидать, это не осталось незамеченным и в стране забродило смутное ожидание перемен.

Все это еще больше подняло мою и без того бешеную популярность во всех слоях общества. Где бы ни появлялись мы с семьей, нас встречали овацией. Мужчины кричали — ура! Дамы призывно улыбались, бешено обмахивая себя веерами. Александра Иосифовна просто купается в этих волнах всенародной славы, а вот я… задыхаюсь! Мне до смерти надоела это шумиха и придворная суета, фальшивые улыбки и завистливые шепотки за спиной.

Будь моя воля, с радостью променял бы затхлую атмосферу дворцов на порывы соленого ветра, а благоухание тысяч цветов на вонь сгоревшего пороха. Но пока что вынужден принимать поздравления, милостиво улыбаясь всем этим сиятельным идиотам и казнокрадам, шутить с дамами, трепать по плечу великовозрастных балбесов, томимых желанием стать моими адъютантами. Ноблес оближ, что б его!

— Что с тобой? — прямо спросил отец, когда я на секунду, сбросил маску.

— Ничего. Просто иногда не могу понять, чем я здесь занимаюсь. Мое место на Юге в Севастополе, а я танцую на балах, торчу в соборах, выслушиваю ахинею от никогда не нюхавших пороху генералов и до сих пор никого из них не прибил.

— Ты о Долгорукове? — безуспешно попытался придавить меня своим оловянным взглядом Николай. — Министру не обязательно самому ходить в атаку. Его задача обеспечить армию всем необходимым…

— И с этим он тоже не справляется!

— Отчего ты так говоришь?

— Потому что это правда. Известно ли вашему величеству, куда направляются в первую очередь с таким трудом закупленные припасы и новейшее вооружение?

— И куда же?

— В гвардию. В Финляндию. В Варшаву. В армию Горчакова и даже на Кавказ! Словом, куда угодно, только не туда, куда следует!

— Постой-ка, но на последнем совещании, я распорядился включить в этот список и Севастополь, как ты и просил.

— Так что с того! Все одно Юг на последнем месте. А зная расстояние и «распорядительность» тамошних чиновников, дай бог, если припасы прибудут к концу войны.

— Но ведь усиление требуется и в других местах…

— Нет! Уверяю вас, если наши враги и рискнут появиться на Балтике, то еще очень не скоро! Так что за нее можно быть спокойными. Тоже касается и Европейского театра. Пока мы побеждаем или хотя бы не разгромлены, Австрия и Пруссия будут сидеть тихо как мышь под веником. Пока что там с лихвой хватает и имеющихся сил. Усилить Кавказ можно, но не в ущерб главному направлению.

— Ты все же думаешь, что главный удар союзников будет в Крыму?

— Господи, да где же еще?

— На том же Кавказе. Есть сведения, что англичане настаивают на этом.

— Я первый пропою осанну, если им удастся настоять на своем. Но французы вовсе не горят таскать для островитян каштаны из огня. К тому же, они хорошо понимают, чем это может обернуться. Нет, на помощь Шамилю они не пойдут.

— Хорошо. — Сдался император. — Я поговорю с Василием Андреевичем…

— Этого недостаточно. Ваше величество, разрешите мне, наконец, отбыть на Черноморский флот!

— Ты все же настаиваешь на своем решении?

— Категорически! У нас ведь не так много времени.

— Зачем тебе это?

— Что?

— Костя. Ты сейчас и без того самый известный человек в России. Да что там, тебя знают, тобой восхищается или ненавидит весь мир! Но что будет, если ты потерпишь неудачу? Не справишься… Только не говори, что такое не возможно!

— Отчего же, — легко согласился я. — Вполне возможно и даже вероятно, что кампания на Черном море будет, не так успешна, как на Балтике.

— Отчего же?

— Да все просто. Здесь лучшие наши войска, находящиеся вблизи от запасов и производственных мощностей противостояли худшим кораблям и экипажам союзников. Там все будет наоборот. Наши гарнизонные войска издавна собираются по остаточному принципу. Припасов мало, пополнить их трудно, а промышленности и вовсе нет. Англичане же с французами послали самые отборные силы из того, что у них имелись. Так что результат немного предсказуем…

— Вот как? — явно растерялся отец. — Так ты не ждешь победы, но все равно хочешь отправиться туда и принять на себя всю ответственность? Но для чего?

— Даже не знаю. Может для того, чтобы Сашка перестал смотреть на меня с плохо скрытой завистью и раздражением? Ну не делай такое лицо, я просто пошутил.

— Это дурная шутка!

— Прости. Но если хочешь серьезного ответа, то нам вообще не победить в этой войне. Слишком уж велики силы у наших противников, и я сейчас не только о солдатах, кораблях и пушках. Однако мы вполне можем не проиграть. И вот на это я готов положить все свои силы!

— Говори, что тебе нужно?

— Немедленно направить все дивизии 3 и 4 корпусов в Крым. Резервную уланскую дивизию Корфа. Мы должны иметь заметное преимущество в войсках. Несколько полков казаков, лучше всего с Кавказа. Все нарезные ружья прямиком в Крым для формирования новых стрелковых батальонов или перевооружения имеющихся.

— Не многовато ли?

— Боюсь, сколько бы мы их не создали, будет недостаточно!

— Положим так. Но каковы должны быть штаты?

— В идеале, следует перевооружить штуцерами всю первую линию. Но пока это очевидно невыполнимо. Поэтому для начала хотя бы один батальон в каждой дивизии. Затем, по мере получения вооружения, в каждом полку.

— Получается четыре в дивизии, а стало быть, в 12 раз больше чем сейчас?

— Верно и это минимум.

— Ладно. Что-нибудь еще?

— Если начнется осада Севастополя, а это практически неизбежно, нам потребуется тяжелая бомбическая артиллерия. Часть ее можно получить с кораблей, но помимо пушек нужны мортиры. Самые мощные какие мы только сможем доставить в крепость. И разумеется припасы для них. Порох, бомбы и прочее.

— Доставить все это будет не просто.

— Именно так. Поэтому следует завести мастерские, чтобы иметь возможность изготовлять на месте хотя бы часть из необходимого.

— Ты сейчас серьезно?

— Вполне. Судя по отчетам, в Севастополе много уже негодных в дело старых пушек и боеприпасов к ним. Отчего бы не пустить их в дело прямо на месте, не тратя время на переписку между инстанциями и доставку?

— Хм. — Задумался Николай, — разумное зерно в этом есть.

— Еще один момент. Мне сообщили, что склады в Евпатории и некоторых других приморских городах заполнены зерном и другими товарами, который враг может с легкостью захватить. Все это просто необходимо вывезти, а если не получится — уничтожить.

— Уж с этим-то князь Александр Сергеевич справится, — отмахнулся император.

— Дай-то бог, — скептически усмехнулся я.

— Если что-то надумал, так выкладывай!

— Ваше величество, как не однократно указывалось ранее, ресурсов на данном направлении у нас недостаточно. И мне нужны полномочия чтобы мобилизовать все, что только возможно. Невзирая на то, кому это может принадлежать. Неважно казна ли это, частная собственность ваших или иноземных подданных, я возьму все до чего смогу дотянуться.

— Уж этим-то ты никого не удивишь. Не было недели, чтобы канцлер не приносил мне жалобы на самоуправство твое или твоих «корсаров». Чует мое сердце, после войны нас завалят исками…

— Пусть. Не стану возражать, даже если их будут возмещать из моего содержания. Но сейчас я готов по примеру предков заложить жену и детей, чтобы вооружить нашу армию.

— Может еще и ополчение собрать?

— Почему нет? Сейчас нам нужны солдаты и рабочие руки, а после войны ополченцев можно отправить по домам, как свободных людей…

— Довольно! — резко прервал меня отец. — Я не забыл данного тебе обещания и намерен его исполнить. Однако доводить дело до мятежа также не собираюсь. Так что всему свое время!

— Простите, ваше величество. Полностью с вами согласен…

— То-то! Тоже мне Минин выискался… Есть еще что по делу?

— Государь, позвольте мне взять с собой мою бригаду морской пехоты.

— Ты думаешь, без двух этих батальонов там не обойтись?

— Ну, во-первых, их уже три, а формируется еще два: резервный и учебный. А во-вторых, да. Они очень там пригодятся.

— Где столько «шарпсов» возьмешь?

— На первых порах обойдемся обычными штуцерами, а дальше видно будет.

— Я уж думал, ты деньги просить станешь. Спору нет, винтовка хороша, да только уж больно дорогая.

— Нет. Сейчас у нас есть более насущные потребности, а на все хотелки никакой казны не хватит.

— Это ты верно заметил. Ладно. Коли так, бери своих головорезов. Полномочия о коих просишь тоже получишь. Но помни, кому много дано, с того больше и спросится…

— А кому много доверено, с того много и взыщется, — продолжил я цитату из Евангелия от Луки.

— Верно, — покивал император, после чего размашисто перекрестил и немного дрогнувшим голосом сказал.

— Благословляю тебя сын, на подвиг ратный!

Тем же вечером ко мне пришел брат Александр. Наследник престола выглядел немного смущенным, но старался вести себя, как ни в чем не бывало.

— Ты все же уезжаешь? — поинтересовался он.

— Как видишь, – оторвался я от бумаг.

— Жаль.

— Мне тоже… ты что-то хотел?

— Нам надобно переговорить…

— Александр Васильевич, — выразительно взглянул я в сторону секретаря. — Пожалуй, на сегодня хватит. Продолжим завтра, если не возражаешь.

— Как будет угодно вашим императорским высочествам, — склонился в придворном поклоне Головнин, после чего попятился к двери, за которой тут же исчез.

— Уф, — с удовольствием вытянувшись, поблагодарил брата. — Спасибо тебе, а то еще немного и эти проклятые бумаги погребли меня под собой.

— Всегда пожалуйста, — усмехнулся цесаревич. — Неужели они так важны, что ты должен заниматься ими лично?

— Увы, но по-другому пока не получается. Если не вникать в каждую мелочь, то и дела не будет. Впрочем, если на них зациклиться случится ровно тоже самое. Куча бумаг и прекрасно заполненных отчетов, при полном отсутствии реальных результатов. Но ты ведь не об этом хотел поговорить?

— Нет, конечно.

— Тогда, я тебя слушаю.

— Костя, ты ведь знаешь, что мы с тобой не только братья, но и друзья.

— Ну, по крайней мере, мне хотелось бы на это надеяться. А что?

— И ты позволишь мне быть с тобой откровенным?

— Какая затянутая увертюра… Переходи уже к первому акту.

— Изволь. Твое назначение главнокомандующим вызвало много толков и далеко не все им довольны.

— Я знаю. Но это на самом деле не важно. Есть только два человека, мнение которых меня интересует.

— Вот как… и кто же это?

— Государь император и его наследник. Скажи, ты тоже недоволен моим назначением?

— Нет, что ты! Я горжусь тобой и твоими победами, но…

— Что же тебя смущает?

— Ты нажил себе слишком много врагов. И я никак не могу понять почему.

— Все просто. Те люди, которые окружают нас, вовсе не заинтересованы в победе России. То есть, они вроде не против, но только если достижение этой цели не станет мешать их сытому и праздному существованию. И если стоящая перед нами цель потребует от них каких-либо усилий или поставит под угрозу благополучие, они предпочтут ему поражение.

— Но почему?

— Да потому что тот же Долгоруков уже генерал и министр. И даже если не справится, а он уже не справляется, максимальным наказанием для него будет служба в Сенате или Государственном совете. Ему не надо ничего делать, у него и так все есть. И таких как он много. В каждом департаменте, в любом министерстве, губернии, присутствии.

— Так вот почему ты выгнал с флота столько адмиралов?

— Именно! Никакой пользы от этих господ нет, только места занимают, при этом так и норовя утопить все в бесконечных совещаниях и заполнении бесчисленных бумаг.

— Что ж, в Морском ведомстве ты — хозяин. Но теперь тебя опасаются и Военном.

— И правильно делают. Ты видел список, который мне прислали из министерства?

— Список?

— Кандидатов на замещение должностей в моем штабе?

— Нет. А кто в нем?

— О! Ты не представляешь, насколько замечательные лица. Сплошь заслуженные генералы.

— Разве это плохо?

— Нет, если не знать их формуляры. Странное дело, наша империя постоянно воюет, но при этом генералами часто и густо становятся люди, ухитрившиеся не принимать участия ни в одной кампании, и я решительно не могу понять, как это возможно. При этом все увешаны орденами до такой степени, как будто неоднократно громили неприятельские армии и занимали их столицы!

— Но может они отличились на других поприщах…

— Не без этого. Ты знаешь, что у нас нехватка всего, от оружия и пороха до зимнего обмундирования? Что для строительства улучшенных канонерок пришлось собирать деньги по подписке среди жителей Петербурга и Москвы? При том, что по отчетам все хорошо, а стало быть, деятельность подавших эти отчеты заслуживает безусловной награды!

— Неужели дела и впрямь обстоят столь дурно?

— На самом деле все еще хуже, ибо я не рассказал тебе и половины. И эта одна из причин, по которой я отправляюсь в действующую армию. Есть надежда, что, будучи ближе к войскам, мне удастся искоренить хотя бы часть наших неустройств. Но…

— Что?

— Если ты не поможешь, у меня ничего не выйдет.

— Я?

— Конечно. Ты — наследник престола, второй человек в России и будущий император. Одно твое слово весит больше, чем все речи престарелых маразматиков в Государственном совете. И если ты меня поддержишь, мы победим!

— Конечно, я всецело на твоей стороне. Так всегда было и будет.

— Тогда все будет хорошо!

— Дай-то бог…

— Что-нибудь еще?

— Знаешь, мне в руки попал любопытный прожект. На первый взгляд все кажется довольно толковым, но прежде чем представлять его на государственном совете, хотелось бы узнать твое мнение. Впрочем, ты сказал, что устал от бумаг…

— Для еще одной время найдется, — усмехнулся я. — Показывай, что там у тебя.

Через минуту передо мной оказался ни много ни мало, а проект одноколейной железной дороги между Царицыным (путь начинался прямо от пристаней) и Калачом уже на Дону. С четырьмя промежуточными станциями, имевшими расширения для пропуска встречных составов. Причем, нельзя не признать составленный весьма профессионально. Со сметой и всеми необходимыми расчетами, включая количество рабочих, строительства для них временного жилья, а также обеспечения материалами и продовольствием.

— Идея замечательная, — задумался я. — Правда обойдется в копеечку.

— Не дороже, чем таскать грузы телегами на быках, — отмахнулся довольный Александр. — К тому же, полагаю удастся обойтись вовсе без привлечения казенных средств. Необходимые суммы могут быть получены от продажи акций. Кроме того, стройку готовы финансировать купцы. Если конечно, министерство финансов даст им гарантии.

— И кто же у нас такой щедрый?

— Прости, но я обещал не называть их.

— Не важно. Я и сам знаю. Кокорев? Новосельский? Гладин? Или, быть может, Поляков?

— Как ты угадал? — немного смутился Сашка.

— Не бог весть какая шарада. При строительстве канонерок пришлось познакомиться с большинством наших капиталистов и заводчиков, так что эту публика мне хорошо известна. Путилов мне ничего не говорил, стало быть обошлись без него. Ну и вот этот пункт достаточно красноречив…

— Какой?

— Вот этот. Я правильно понимаю, что казна гарантирует получение прибыли акционерам вне зависимости от количества перевезенных грузов? Более того, дивиденды должны выплачиваться, даже если дорога не будет построена…

— Почему ты так говоришь?

— Наверное, потому, что здесь все так и написано.

— Из твоих уст это звучит как будто все это не более чем афера, между тем, подобный пункт всего лишь необходимая предосторожность со стороны держателей капитала. Не будешь же ты отрицать что коммерсанты работают ради прибыли?

— Нет, конечно. Более того, уверен, что ради денег эти господа мать родную продадут. Не говоря уж о том, что с удовольствием будут получать деньги от казны, не построив при этом ни одной версты.

— Но отчего ты так резко настроен против этого проекта? Неужели ты не желаешь развития железных дорог?

— Вовсе нет. Но, видишь ли в чем дело, в настоящее время этот проект не просто не реализуем, но даже вреден, ибо отвлечет ресурсы от действительно важных дел.

— О чем ты?

— Ну вот скажи, где будут изготавливаться рельсы и каким образом их доставят к месту стройки.

— Да тут же все написано. Либо закупим в Пруссии, либо в качестве запасного варианта на наших железоделательных заводах.

— У немцев точно не получится. Точнее заказать-то мы сможем, а вот доставить нам англичане не дадут. Уж морем точно, а по суше будем везти до морковкина заговенья!

— Но мне казалось, что ты решил эту проблему, разгромив неприятельский флот…

— Боже, ты что, поверил статьям Трубникова? Нет, Саша. Наши канонерки могут защитить берега, корветы принесут массу неприятностей вражеской торговле, но вот овладеть морем с их помощью не получится. Так что уже следующим летом союзники вернутся, причем с куда большими силами.

— Тогда будем делать рельсы у себя, — продолжал цепляться за понравившуюся ему идею цесаревич.

— На каких заводах? Все что имеются, плотно загружены изготовлением артиллерии и брони и если заставить их перейти на другую продукцию мы с большой долей вероятности не получим ни того, ни другого.

— Ты думаешь?

— Уверен. До конца войны эта стройка не завершится ни при каких обстоятельствах. Поэтому ее следует отложить.

— Но ведь дорога там нужна будет и в мирное время.

— Конечно. Скажу тебе больше, мы непременно начнем железнодорожное строительство. Причем очень масштабное, ибо страна у нас весьма протяженная. Но не сейчас!

— Что ж, пожалуй ты прав, — тяжело вздохнул брат, но вскоре отвлекся и перевел разговор на другие темы.

Я же, пока он живописал достоинства приехавших на свой первый бал барышень, и как хорошо играла Наденька Самойлова [1] в пьесе Куликова, размышлял, кто же именно стоял за этим проектом. Явно не купцы с подрядчиками, им к цесаревичу не попасть. Тут явно чувствовалась рука человека близкого ко двору, но при этом умеющего держаться в тени.

Так уж случилось, что об эпохе «Великих реформ» я знал не так много. Освобождение крестьян, земства, независимые суды, вот, пожалуй, и все. Но вот про то, что при императоре Александре II строилось множество частных железных дорог, слышать приходилось. Как и про совершенно дикие злоупотребления допущенные при этом. Так что перетопчутся… Пока я здесь и у руля, хрен они получат, а не бюджетные миллионы.

[1] Надежда Васильевна Самойлова — драматическая и оперная актриса и певица (меццо-сопрано) Александринского театра.

следующая глава 18.09.24 в 00.15

Глава 2

Еще одним следствием победы над союзниками стала небывалая популярность моряков в обществе. Восторженные барышни разом перестали грезить о гусарах и предались мечтаниям об офицерах флота. В театрах их встречали аплодисментами, а в ресторациях угощали шампанским. Нижних чинов в такие заведения, разумеется, не пускали, но их с радостью ждали в кабаках или трактирах, где каждый норовил поднести герою чарку, а то и целый штоф хлебного вина.

Особым почетом пользовались морские пехотинцы из недавно заведенных великим князем батальонов. Людям нравился их бравый вид, необычная форма и уверенность в себе. В последнем, собственно говоря, не было ничего удивительного. Все участники боев у Бомарзунда получили «Аландские кресты» на георгиевских лентах, статус которых давал много льгот, но самое главное, безусловно, запрещал телесные наказания.

Свою роль сыграли и многочисленные статьи «Русского Телеграфа» охотно перепечатывавшиеся другим изданиями, в которых неизменно прославлялись и моряки «Винтовой флотилии», и морские пехотинцы с их чудо-оружием.

Поэтому, когда площадь перед Николаевским вокзалом заполнили стройные ряды военных моряков, это привлекло всеобщее внимание. Впрочем, долго любоваться ими обывателям было не суждено. Рота за ротой проходили в дебаркадер и грузились в поданный для них поезд. Затем следовал длинный гудок, эшелон отправлялся и все повторялось по новой.

Всего для трех батальонов, приданных им по штату батарей картечниц, отряда минеров и электрического взвода потребовалось десять поездов, по восемь вагонов в каждом. Один багажный для припасов, шесть жестких для нижних чинов и в конце один мягкий для господ офицеров. Картечницы и зарядные ящики расположились на открытых платформах, укрытые от непогоды и нескромных взглядов парусиновыми чехлами. Лошадей не брали, здраво рассудив, что ими можно обзавестись на месте, а потому тащить через всю Россию конский состав смысла не имеет.

Замечу, что три года назад при перевозке двух батальонов Преображенского и Семеновского и двух эскадронов Кавалергардского и Конногвардейского полков в Первопрестольную солдат расположили не в вагонах, а на открытых платформах. Предлагалось поступить так же и на этот раз, но я не согласился. Во-первых, в дороге может случиться всякое. А мои бойцы нужны мне здоровыми. Во-вторых, хочу показать матросам, что их ценят. Считают людьми.

Отдельное внимание было уделено боеприпасам. Согласно издавна заведенным порядкам, причем не только в нашей армии, солдаты должны были сами заботиться об изготовлении патронов. То есть, свинец, порох и бумагу им выдавали каптенармусы, а дальше сами.

Однако полученный во время боев на Бомарзунде опыт со всей ясностью показал, что для новейших казнозарядных винтовок Шарпса эта практика не подходит, причем совсем. Пришлось озаботиться созданием полевой лаборатории с примитивными станками, позволяющими изготовлять необходимое количество патронов. Еще одна такая же занимается снаряжением магазинов для митральез. По прибытии, на их базе развернем полевой, а заодно и летучий парки. [1]

За организацию отвечали мой адъютант Лисянский и статс-секретарь Фишер. Последний еще недавно служил директором департамента железных дорог, вследствие чего хорошо знал возможности Николаевской железной дороги и царившие на ней порядки. Я заранее потребовал составить четкий график и скрупулезно его выполнять, что оказалось совсем не простым делом.

Начнем с того, что на всей железной дороге в настоящий момент имелось всего лишь сто шестьдесят четыре паровоза, большая часть которых была товарными. Для перевозки моих эшелонов годились только пассажирские локомотивы, а вот их в наличии всего сорок три. Включая те, что проходили ремонт или техобслуживание. Иными словами, на осуществление этой операции потребовалось задействовать четверть имеющегося тягового состава. А это, согласитесь, совсем не мало.

Но паровоз сам по себе не едет, нужна бригада для его обслуживания и управления. Минимум три человека — машинист, его помощник и кочегар. За каждым поездом закреплена своя бригада, которая им управляет и отвечает за техническое состояние. Время работы согласно инструкциям не более 12 часов, причем это не только движение, но загрузка дров и воды в тендер, во время остановок на станциях и так далее. Именно поэтому пассажирские поезда тратят на рейс из Петербурга в Москву целых22 часа. Товарные могут добираться и неделю, а упомянутые эшелоны с гвардейцами управились за двое суток.

Нам должно было хватить столько же, но когда Фишер принес вашему покорному слуге график, я поинтересовался, отчего бы не закрепить за каждым паровозом две бригады, сократив, таким образом, время простоя.

— Но так не принято! — удивился Константин Иванович.

— И совершенно напрасно. Пусть один экипаж доводит состав до Бологого, а там меняются. Можно кстати, не только бригады, но и локомотивы, если уж так не уверены в их техническом состоянии.

— Вовсе нет! — обиделся за бывших сослуживцев Фишер, после чего озадачено почесал голову и добавил. — А ведь идея-то недурна! [2]

В результате предпринятых мер время в пути для наших эшелонов до Москвы составило от шестнадцати до двадцати часов, что для нынешнего времени стало почти рекордом.

Отдельной заботой оказалась кормежка в пути. Про вагоны-рестораны пока что никто не слышал, но если обычные пассажиры могли воспользоваться буфетами при станциях или взять с собой в дорогу узелки со снедью, то у матросов такой возможности не имелось. Пришлось озаботиться пунктами горячего питания на станциях. Пища предполагалась самая простая, каша с салом, свежевыпеченный хлеб и чай.

Я же, по неизбывной привычке совать везде свой нос поинтересовался, отчего в меню нет вареной картошки?

— Вы серьезно? — испытующе посмотрел на меня статс-секретарь.

— А в чем проблема? Готовить просто и на вкус весьма…

Как оказалось, не смотря на то, что первый картофель был завезен в Россию по слухам еще Петром Великим, народной едой тот еще не стал. Более того, лет десять назад по всему нашему богоспасаемому отечеству прокатилась целая серия бунтов казенных крестьян, против внедрения этой культуры. Причем, зачинщиков по обыкновению отдали в рекруты и одному богу известно, нет ли их среди моих орлов…

— Вот значит как…

— Да не переживайте так, ваше императорское высочество, — поспешил успокоить меня Лисянский. — Матросы наши люди бедовые, нигде не пропадут. Дадим им как вы давеча изволили выразиться — «сухой паек». Сухари, полфунта вяленого мяса, да по головке чеснока. Да еще, глядишь, в дороге что-нибудь раздобудут….

— Хочешь сказать, обнесут все сады и огороды между обеими столицами?

— Вполне вероятно, — не стал лукавить адъютант, после чего мечтательно закатил глаза. — Знаете, какие теперь под Москвой яблоки? Сейчас как раз «мирончики» поспели. На вкус — чистый мед… ну как тут удержаться?

— Вы так вкусно рассказываете, — усмехнулся Фишер, — что самому отведать захотелось. Так бы и укусил за бочок…

— Что же касается морального облика наших воинов, не извольте беспокоиться. По всем вагонам распределены унтера, в каждом составе господа-офицеры. Так что серьезных эксцессов не допустят. А если что по мелочи и набедокурят, так это не страшно.

В общем и целом, мой штаб справился. До Москвы бригада добралась четко по расписанию. После чего матросы тут же грузились в плоскодонные речные барки и сплавлялись сначала по Москве-реке, а затем по Оке до Рязани. Чтобы ускорить дело хотели привлечь для буксировки единственный в тех краях паровой буксир под названием «Касимов» принадлежавший купцу Баркову. Однако вскоре выяснилось, что машина парохода давно пришла в негодность, после чего судно было продано на торгах. Так что пришлось положиться на течение и мускульную силу матросов.

Из Рязани пешим ходом еще сто двадцать верст по дорогам к Дону. Если форсированным маршем, то есть по 10–12 часов без дневок, должны управиться за 3–4 суток. Местных крестьян на это время должны мобилизовать с подводами. Пусть помогают обеспечивать скорость перемещения.

Там опять на парусно-гребные барки и по течению до самого Азова. Без малого полторы тысячи верст. Но если выдавать по сотне в сутки, это выходит пятнадцать дней. Тяжело, но терпимо. Затем из Азова в Крым, а там куда успеют. В Севастополь или к Альме. А может и в Евпаторию получится зацепить? Ну не помню я точных дат, да еще и эта вечная путаница со старым и новым календарем…

По предварительным расчетам и лучших раскладах должны управиться за три с половиной недели. И это немыслимо быстро для нынешних времен. Так что, если все выгорит, выйдет настоящий «Крымский экспресс».

Но для меня такой срок неприемлем от слова совсем. Так что придется воспользоваться опытом правительственных курьеров, добирающихся из Питера до Севастополя за семь дней непрерывной круглосуточной скачки на перекладных.

Такой марафонский забег требовал железного здоровья (или скорее железной задницы), но все окупалось скоростью. Со мной направилось несколько офицеров и личная охрана из числа особо отличившихся в деле при Бомарзунде морских пехотинцев. Подразделение это совсем новое и появилось при весьма примечательных обстоятельствах.

Дело в том, что на вашего покорного слугу было совершено покушение. Вот честно скажу, чего не ожидал, так это подобного. Нет, про то, что лет через двадцать в стране начнется вакханалия терроризма я знал. Как и про то, что одной из ее жертв станет мой старший брат Сашка. Но вот чтобы сейчас, когда в России кругом тишь да гладь, а император спокойно гуляет по городу без всякой охраны…

Я в тот памятный день тоже решил пройтись по одной из алей Летнего сада. Народу в этот час было совсем немного, отчего не было надобности козырять встречным офицерам и кланяться знакомым дамам. Вслед за мной, как тень следовал один из вестовых, спасенный в свое время мною от суда, Василий Воробьев. Вскоре отплатил мне тем же, прикрыв своим телом от вражеского стрелка. Потом мы несколько раз встречались во время боев на Аландах, так что я вскоре забрал его к себе.

Вообще, нижним чинам посещать такие места не полагается, но в данный момент он сопровождал великого князя, то есть меня и тащил в руках какую-то поклажу. Единственным попавшимся мне на встречу посетителем оказался незнакомый кадет гренадерской роты Дворянского полка [3]. Увидев меня он, как мне показалось, немного растерялся и вместо того, чтобы встать во фронт, как-то съежился и нескладно отдал честь. Я, не желая портить прекрасный день выговором нерадивому кадету, предпочел сделать вид, что не заметил его оплошности и прошел далее.

Как говорится, ничего не предвещало. Под ногами поскрипывала красноватая мелкая посыпка алей, на ветвях беспечно щебетали птицы, как вдруг за спиной отчетливо прозвучал характерный металлический щелчок.

— Ах ты ж, якорь тебе в глотку! — завопил заметивший что-то необычное Воробьев.

Любопытство заставило меня обернуться и как сразу же выяснилось, это спасло мне жизнь. Оказывается нескладный кадет, стоило ему оказаться позади меня, тут же вытащил из-за пазухи пистолет и явно собирался разрядить его в мою спину. Однако услышав матросскую ругань и взглянув мне в глаза, юный злоумышленник запаниковал и взял неверный прицел.

Выпущенная им пуля, всего лишь разорвала мне воротник мундира. Поняв, что его намеренье не осуществилось, негодяй отбросил оружие и кинулся через кусты наутек, петляя при этом как заяц.

— Кто ж в спину-то стреляет! — хотел крикнуть я, но слова застряли в горле и из него вырвался только сдавленный хрип.

Из-за этого Воробьев не стал преследовать кадета, а бросился мне на помощь.

— Что с вами, ваше императорское! — спросил он, и не дождавшись ответа в отчаянии закричал. — Дохтура!

— Тише ты, — наконец прокашлявшись ответил я. — Все нормально…

— Где рана? — не слушал меня матрос, порываясь перевязать вытянутым из кармана довольно чистым платком.

— Ты мне еще, блин, жгут на горло наложи! Все со мной в порядке. Вот только мундир испорчен…

Вскоре к нам присоединился будочник в сером казакине и каске, с алебардой в руке, очевидно, привлеченный звуком выстрела.

— Как же это ваше превосходительство, — запричитал он, не признав меня. — Кто осмелился…

— Ополоумел, деревня? — криво усмехнулся Воробьев. — Великий князь перед тобой!

— Святые угодники! — едва не грохнулся в обморок никак не ожидавший такой подлости от судьбы служивый.

— Знаешь что, братец, — решился я. — Вот тебе целковый, а теперь ступай отсюда подобру-поздорову и помалкивай.

— А начальству сообщить?

— Зачем занятых людей беспокоить? Со мной все хорошо, а злодея уже не найти.

— Так ведь он в форме, — задумался Воробьев

— Наверняка украл где-то. Видел, ни стоять, ни честь отдать толком не умеет. Да и стрелять тоже…

В общем, кое-как уговорил. Идти в дворянский полк, чтобы опознать лиходея и сдать его жандармам мне совершенно не хотелось. Тем более, что даже если тот действительно там учится, наверняка уже сбежал. Лишняя шумиха тоже ни к чему. Папенька у меня человек простой, решит, что надо повременить с отъездом и все тут. А оно мне нужно?

И вот после этого у нас состоялся весьма примечательный разговор. Все началось с того, что одним прекрасным вечером, когда ваш покорный слуга пребывал в благодушном состоянии духа, ко мне явились «двое из ларца», в смысле мои верные вестовые Рогов и Воробьев.

— Что вам? — обратил внимание на торжественное выражение лиц подчиненных.

— Ваше императорское высочество, — тряхнул кудрявой головой Иван. — Дозвольте слово молвить!

— Изволь, братец.

— Мы тут с Васькой поразмыслили, и артельно порешили, что…

— Продолжай, — подбодрил я матроса, заинтригованный длинным вступлением. — Смелее.

— Не управиться нам двоим с вашей охраной! — решительно заявил помалкивавший до сих пор Воробьев. — Воля ваша, а у меня до сей поры, как вспомню этого злодея, ажно в груди холодеет. И ведь он, поганец, не один такой!

— Может и так. Но это все же случайность. Обычно вокруг меня много людей большинство из которых люди военные. Как-нибудь справимся. Впрочем, за заботу спасибо. Кстати, что касается этого происшествия. Ты ведь меня снова спас. За это крест полагается, но раз уж мы решили не поднимать шум, то я награжу тебя по-другому…

— Покорнейше благодарю, только я не за награды стараюсь! Вы, Константин Николаевич первый из благородного звания, кто в нас простых матросах людей видит. И потому мы за вас и в огонь и в воду пойдем. Только прикажите, если надо будет, ко всем чертям в ад спустимся и главного Сатану за хвост приволочем!

— Спасибо, конечно, но что-то никак не пойму, куда ты клонишь?

— Прикажите собрать хоть с полдюжины толковых матросов для вашей охраны. Тогда помяните мое слово, мимо нас не то что злодей, никакая муха не пролетит!

Эти слова заставили меня по-другому взглянуть на моего верного вестового. Прямо скажем, на роль прислуги Василий особо не подходил. Но при этом, был силен, сообразителен, ловко обращался с любым видом холодного или огнестрельного оружия и помимо всех этих достоинств отличался редким хладнокровием. Вдобавок ко всему, верен, практически как собака. Эдакий дворовый пес, который пока хозяева не видят, вполне может стащить кусок мяса с кухни, но будет драться до конца, если во двор заберутся злоумышленники.

— Опять же, — скороговоркой продолжил Рогов, — вы ведь опять на войну отправитесь. А там к бабке не ходи, сызнова в самое пекло полезете, потому как удержу на ваше императорское высочество нет никакого! Так пусть рядом верные люди будут…

После недолгих размышлений, мысль о собственном силовом подразделении, способном помимо непосредственной охраны решать и некоторые щекотливые поручения показалась мне заманчивой. Черт знает, как там в Севастополе дела сложатся…

— Наверняка и люди есть на примете? — пристально посмотрел я на Воробьева, подозревая что именно он зачинщик.

— Как не быть, — не стал меня разочаровывать матрос. — Ребята толковые. На ваше императорское высочество разве что не молятся. Да вы их и сами в деле видели, когда французам под Бомарзундом кровь пускали.

— Шестеро?

— Так точно.

— Хорошо. Тогда так. Говори имена, завтра я их вытребую и, если получится, переговорю с каждым лично. Командовать ими будешь ты, ну и ответ держать в случае чего.

— Нешто я без понятия.

Так и появилась у меня команда исполнителей, которую вскорости за глаза станут называть опричниками или башибузуками.

[1] Полевой парк — для обеспечения войск боеприпасами Летучий артиллерийский парк состоял из определенного числа зарядных ящиков, назначенных для подвозки боевых припасов к орудиям на ТВД, стрелковый летучий парк — для подвоза патронов стрелковым подразделениям.

[2] Двойные бригады на паровозах впервые появились в Америке в конце XIX века. В СССР в начале 1930х.

[3] Дворянский полк — военно-учебное заведение в Российской империи. В 1855 году преобразовано в Константиновский кадетский корпус. Ныне Санкт-Петербургское высшее артиллерийское командное училище.

Глава 3

Первый день осени 1854 года в Севастополе встречали с тревожным ожиданием. Меж обывателей и даже людей военных ходили самые разнообразные слухи, соревнующиеся между собой своей нелепостью. Одни говорили, что союзники вот-вот высадятся в Евпатории и прибывшие с ними турки непременно устроят жуткую резню.

Другие возражали им, утверждая, что уже высадились, причем не в Евпатории, а в Балаклаве и их десантники в самом скором времени появятся у незаконченных еще толком укреплений. У прочих не было времени на пустопорожние разговоры, поскольку они прятали свое добро, ожидая скоро оставления города и неизбежных в таком случае эксцессов.

Единственными кто позволял себе выражать оптимизм было местное начальство. Вот уж кто, по крайней мере, на словах, не сомневался в скором одолении супостата. А некоторая заминка в наших действиях объяснялась исключительно невозможностью предугадать, куда коварный враг ударит и ударит ли вообще? Может по милости Божьей еще все и образуется. Просвещенные мореплаватели поплавают, постреляют, пограбят купчишек, а там, глядишь и вернутся к себе на остров.

Ранним утром мы прибыли в Севастополь на трех тройках. В первой путешествовал ваш покорный слуга вместе со своим адъютантом, во второй разместились матросы, третья предназначалась для перевозки нашего скарба. Надо отметить, что из столицы мы выехали в закрытых каретах, но вскоре выяснилось, что английские рессоры не выдерживают русских дорог.

Сначала их пытались ремонтировать, потом несколько раз заменяли другими экипажами, пока, наконец, у Перекопа все кроме меня не перебрались в открытые брички местного производства, напоминавшие приснопамятный «зеленый фургон» из одноименного фильма.

Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, документы были выправлены на фельдъегеря по фамилии Николаев. С той же целью, я и мой спутник переоделись в простые мундиры без эполет, орденов и аксельбантов.

Путешествие наше вполне можно было назвать приятным, если бы не спешка, пыль и комары с мухами. Тем не менее, длинная дорога была окончена, цель путешествия перед нами и следовало приступить к делам.

— Скажи-ка, братец! — обратился сопровождавший меня тридцатипятилетний капитан-лейтенант Федор Юшков к скучающему на углу одной из улиц солдату. — Где находится штаб князя Меншикова?

— Немае тут такого, вашбродь, — с сильным малороссийским акцентом отвечал служивый.

— Как это нет, куда же он делся? — озадаченно переспросил адъютант.

— Николы и нибуло…

— Ты что же это говоришь, ракалья! — возмутился офицер. — Как это не было Меншикова?

— Князь, е, — перепугался начальственного гнева солдат. — Штаба у него немае! У флотских е, а его сиятельства ни!

— Черт знает что такое! А флотский где?

— Дык у биб-библя-библятеки, вот! — выговорил, наконец, рядовой и на всякий случай показал на самое высокое в городе здание.

— Черт с ним с Меншиковым, — устало заметил я со своего места. — Погнали к флотским, там разберемся. Свои, как ни как…

Тут надо отметить один любопытный момент. Дело в том, что «своим» для черноморцев великий князь Константин никогда не был. Поскольку большая часть его флотской службы прошла на Балтике, а между этими двумя флотами издавна существовало нечто вроде соперничества. И даже когда несколько лет назад юный генерал-адмирал посетил Черное море и проделал там кампанию на фрегате «Флора», особо сблизиться ни с кем не получилось. То есть, местные моряки конечно признавали его авторитет, как главы Морского ведомства и члена императорской фамилии, но не более. Так что личной встречи с легендарными Корниловым, Нахимовым и прочими героями я ожидал с некоторой опаской.

В превращенной в штаб флота Библиотеке, мое появление сначала… никто не заметил. Ну, появились какие-то запыленные офицеры в сюртуках без знаков различия, так и что с того? Много их тут таких шляется… хотя нет, столь непрезентабельно выглядевшими были только я и мои спутники. Местные отцы-командиры сияли золотом орденов и шитья, а нижние чины кипельно-белыми рубахами и чехлами бескозырок.

— С кем имею честь, господа? — преградил нам путь, какой-то мичман, с легкой брезгливостью оглядев наши наряды.

— Фельдъегерь из Петербурга, — правильно понял я его реакцию. — Не подскажете, где бы мы могли привести себя в порядок. А то дело срочное…

— Лучше всего на постоялом дворе. Но уж коли и впрямь срочное, извольте следовать за мной.

— Благодарю, — кивнул я, после чего обернулся в сторону своих спутников и коротко приказал. — Рогов, будь любезен, достань нам с Федором Осиповичем свежие мундиры!

Через минуту мы оказались в небольшом дворике, где офицер приказал безукоризненно выглядевшему матросу оказать нам все возможное содействие, после чего сочтя свою миссию исполненной вышел. Тот быстро притащил таз, ведро холодной воды и охотно слил мне и Юшкову сначала на руки, а потом и на спину. С наслаждением умывшись и растерявшись жесткой холстиной, мы переоделся в свежее белье и мундиры, после чего я пригладил волосы и поскреб колючий подбородок.

— А что, братец, нельзя ли позвать цирюльника? — обратился к услужливому моряку.

— Ва-ваше вы-высокопревосходительство, — испуганно прошептал он, потрясенный тем как два непонятных запыленных господина преобразились в высокое начальство.

— Надобно говорить, ваше императорское высочество! — наставительно поправил его Рогов.

— Простите великодушно…

— Ничего страшного, ты же не знал, — милостиво усмехнулся я. — Так что с цирюльником?

— Есть, — судорожно закивал тот головой как китайский болванчик. — Жид. Всего в двух кварталах отсюдова…

— Ну, уж это совсем никуда не годится! — поморщился мой вестовой. — Вот что, земляк, раздобудь нам горячей воды и побыстрее. А я его высочество сам побрею, неча его личность всяким христопродавцам лапать… ты здесь еще⁈

Уж не знаю, каким образом несчастный матрос ухитрился раздобыть нам так быстро горячую воду, но еще через пару минут я щеголял чисто выбритым подбородком и благоухал вежеталем.

— Ну что готовы? — встретил меня покровительственным тоном давешний мичман, но заметив эполеты с императорским вензелем, тут же подавился своими словами.

— Корнилова ко мне, срочно! — отрывисто приказал я, после чего немного подумав добавил. — И всех флагманов!

— Слушаюсь!

— Где его кабинет?

— На втором этаже.

— Показывай. А ты, Федор Осипович, — обернулся я к Юшкову. — Подыщи для всей нашей компании достойный дом.

— Будь исполнено!

— И еще, людей накормить, после чего пусть отдыхают…

— А как же ваше императорское высочество?

— Боюсь, что не могу себе это позволить…

Первым, как и следовало ожидать, примчался адмирал Корнилов. Оказавшийся худощавым пятидесятилетним мужчиной, несколько выше среднего роста, но ниже меня. Не смотря на то, что мы лет десять не встречались, он сразу же узнал меня, а я его…

Последнее может показаться странным, но чем дальше, тем больше у меня получалось овладевать памятью Константина. Он же, по крайней мере, до моего вселения, обладал практически невероятными способностями к запоминанию текста или лиц. Стоило ему прочитать что-либо, будь это ученый трактат или священное писание, как это навсегда отпечатывалось у него в мозгу.

К сожалению, работал этот механизм далеко не всегда, так что иногда я сразу же вспоминал однажды виденных Костей людей и самые мелкие обстоятельства знакомства с ними. А иной раз, память пасовала, и приходилось знакомиться заново.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Владимир Алексеевич, — поприветствовал я начальника штаба флота.

— А уж я-то как, — вырвалось у адмирала, но потом он собрался и обратился по уставу. — Счастлив приветствовать ваше императорское высочество в нашем славном Севастополе. Надеюсь, ваше путешествие не было утомительным?

— Чертовски утомительным. Так что давайте не будем тратить время на китайские церемонии и перейдем сразу к делу. Доложите обстановку!

Что ж, нельзя не признать, дело свое адмирал знал и тут же поведал мне все расклады. Всего в Севастополе имелось 14 парусных линкоров, шесть фрегатов и столько же пароходов. Что любопытно и совершенно нехарактерно для Российского флота все они находились в кампании. То есть, укомплектованы и боеготовы. Правда, «Селафаил» и «Уриил» хоть и прошли не так давно небольшой ремонт, но «благонадежными» могут считаться лишь с большой натяжкой. Но если не слишком отдаляться от своих берегов кое-что могут. «Силистрию» же в море лучше не отправлять ни при каких обстоятельствах, ибо годится только для портовой службы.

Кроме того, часть пушек и личного состава задействованы на берегу, где спешно возводились укрепления, но в целом это не мешало бы отправить корабли в бой. В общем и целом, исходя из моего опыта и знания реалий, всё обстояло относительно благополучно. Адмирал деятельно готовил свой флот к схваткам с врагом.

— А что скажешь про силы союзников?

— Увы, противник очень силен. Одних винтовых линейных кораблей у них пять. У французов это «Наполеон», «Шарлемань» и «Монтебелло». Впрочем, два последних имеют очень слабые машины. У англичан «Агамемнон» и «Сан Парэй». Всего же у них двадцать пять кораблей линии.

— Многовато…

— Точно так-с. Это, не считая турецкую эскадру… Там еще пять-шесть больших кораблей. Хотя последних бы я не опасался.

— Винтовые и колесные фрегаты и пароходы?

— Их у противника тоже порядка двадцати пяти. Но точными данными, к сожалению, пока не располагаю, тем более что наблюдается постоянная ротация. Одни приходят, другие появляются.

– С этим понятно. Ну да ладно, видали мы карликов и покрупнее…

— Что, простите?

— Не обращай внимания, Владимир Алексеевич. Я когда думаю, частенько балагурю. Иной раз такой вздор несу, что самому потом стыдно. Но ты продолжай.

— Да с морскими силами собственно и все. Есть еще некоторое количество береговых частей, ластовый экипаж, арестантские роты, да вот еще морская пехота заведена, по примеру Балтийской.

— Отрадно слышать. Нельзя ли о сем предмете несколько подробнее?

— Отчего же, — скупо улыбнулся явно ожидавший расспросов на эту тему Корнилов и принялся докладывать так четко, словно читал с бумаги.

— В конце марта согласно вашего приказу из стрелковых партий кораблей сформированы первый и второй нештатные десантные батальоны. В каждом по шесть взводов численностью по сорок восемь матросов. Взяли с линейных кораблей «Селафаил», «Ягудиил», «Храбрый», «Три Святителя», «Чесма» и «Париж» по взводу для 1-го батальона. Второй комплектовали взводами стрелков с «Ростислава», «Двенадцати Апостолов», «Императрицы Марии», «Великого князь Константина» и «Варны».

— Получается, несколько менее трехсот человек в батальоне, а всего…

— Еще унтер и обер-офицеры, плюс нестроевые, так что шесть сотен, пожалуй, что наберется.

— Что ж, недурно для начала. А чем вооружены?

— Все строевые штуцерами Гартунга, прочие семилинейными пехотными ружьями.

— Уже неплохо. А что с обучением?

— За огневую подготовку согласно утвержденной вашим императорским высочеством инструкции отвечает штабс-капитан корпуса морской артиллерии Пестич Филимон Васильевич.

— Где-то я слышал это имя. Уж не тот ли молодец, что победил в стрелковых состязаниях?

— Точно так-с! Отменно толковый и деятельный офицер, к тому же исключительно меткий стрелок. В службу поступил шестнадцати лет рядовым канониром одновременно проходя учебу в Николаевском артиллерийском училище. Сейчас приписан к моему штабу и ведет работу по вооружению строящихся укреплений.

— Не слишком ли ты его нагрузил?

— Пока справляется.

— Командует тоже он?

— Никак нет. Первым батальоном начальствует капитан-лейтенант граф Колленш-Рачинский. Вторым князь Ширинский-Шихматов. Общее же командование возложено на капитан-лейтенанта Ильинского.

— Понятно. Это все?

— Не совсем. Помимо прочего десантникам придана батарея из десяти горных четверть-пудовых единорогов. Орудия, конечно не самые мощные, но зато легкие и поворотливые.

— Отлично!

— Кроме того, имеются планы по формированию еще двух батальонов из числа десантных рот четвертой и пятой флотских дивизий с артиллерией, но…

— Что, но?

— Как же мы поведем корабли в бой, если они останутся без матросов! — горячо воскликнул Корнилов и уставился на меня испытующим взором, в котором была настоящая боль истинного марсофлота.

— Твоя правда, Владимир Алексеевич, — вздохнул я. — Место моряков на кораблях. Однако ситуация может сложиться таким образом, что иного выхода не будет. А потому, лучше мы приготовимся к тому, что возможно не случится, чем будем застигнуты врасплох.

— У нас все готово. Личный состав пока на кораблях, но в случае надобности немедленно выставим еще четырнадцать взводов и две восьмиорудийные батареи четверть пудовых единорогов.

Похоже, мои слова не слишком убедили адмирала, но будучи человеком военным, он был готов выполнить приказ.

— Винтовок, то есть штуцеров хватит?

— В общей сложности у нас в наличии тысяча триста двенадцать нарезных ружей разных систем. Так что, полагаю, хватит.

— Откуда такая роскошь?

— Прислали месяца два назад с Тульского завода в здешний арсенал. Армейское начальство интереса не проявило, а я, будучи осведомлен о подвигах ваших подопечных, счел полезным прибрать их к рукам.

— Рад слышать. Кстати, раз уж зашла речь об укреплениях. Каковы успехи Тотлебена?

— Если вам будет угодно знать мое мнение, Эдуард Иванович многое успел за полгода. Мы же со своей стороны, ему всеми силами помогаем.

— Только вы?

— Говоря по чести, поначалу дело шло не без препон со стороны главнокомандующего… Еще весной мы подавали прошения о строительстве батарей и за счет пожертвований горожан, но даже в этом были отказы. К счастью, после приказа государя императора дело сдвинулось с мертвой точки.

— Даже так?

— Светлейший князь придерживался до недавних пор мнения, что крупного десанта, способного серьезно угрожать городу союзники не высадят. Потому и укрепления не считал нужным строить основательными.

— С этим понятно. Разберемся. Что с бастионами?

— Разделили всю южную линию обороны на пять дистанций. Для удобства управления. Также и на Северной стороне были возведены ряд укреплений…

И доклад плавно перешел к обсуждению подробностей строительства бастионов, батарей, редутов, равелинов и куртин, установке на них артиллерии и тому подобным вещам.

Как только он закончил, в кабинет опасливо заглянул давешний мичман и доложил, что прибыли остальные флагманы.

— Проси, — велел я ему.

Адмиралы заходили один за другим, козыряя поочередно мне и начальнику штаба. После чего я жал им руки и предлагал садиться. Одних получалось узнать сразу, как остроносого и резкого Нахимова. Других нет, но пока все шло своим чередом.

— Где находится неприятель?

— К сожалению, достоверно это неизвестно, — вынужден был признать Корнилов. — Есть сведения, что вражеские корабли видели у Евпатории.

— И? — высоко поднял бровь я, пытаясь остаться невозмутимым.

— Принято решение послать на разведку лейтенанта Стеценко.

— Одного?

— Никак нет. Генерал-адъютант князь Меншиков разрешил взять с собой для связи несколько казаков.

— Кстати, пока не забыл. Я помнится, отдавал распоряжение вывезти из всех портов, включая и Евпаторию, запасы продовольствия. Полагаю, работы уже завершены?

— Э… насколько мне известно, нет!

— И отчего же?

— Подобные действия нельзя произвести без разрешения его сиятельства, а он категорически воспротивился.

— Вот значит как, — нехорошо усмехнулся я, чувствуя как внутри меня все закипает. — И чем же любезнейший Александр Сергеевич мотивировал свой запрет?

— Тем что это частная собственность…

— Гениально!

Некоторое время все присутствующие молчали. Затем я немного успокоился и спросил.

— Где это этот ваш лейтенант, как его…?

— Стеценко! Прикажете позвать?

— Да. И подскажите, сколько сейчас в Севастополе кавалерийских частей, а также где оные расположены?

— Но они в подчинении главнокомандующего…

— Господа, судя по всему, вы еще не поняли. Я теперь тут — главнокомандующий! О чем имеется именное повеление государя императора.

— Это прекрасная новость, но мы и впрямь не очень хорошо осведомлены о количестве и дислокации сухопутных сил. Однако точно можем сказать, что есть два гусарских полка из бригады Ланского.

— Павла Петровича? [1] Не знал, что он здесь…

— Нет, ваше императорское высочество. Его дальнего родственника Павла Сергеевича. Впрочем, его превосходительства тут пока нет, а полками командуют генералы Халецкий и Бутович.

— Есть еще два казачьих полка, — вмешался внимательно слушавший нас Нахимов. — Один из них сейчас расположился на квартирах в немецкой колонии Кроненталь. Это совсем недалеко от Евпатории.

— Благодарю, Павел Степанович. Кто его командир?

— Войсковой старшина Тацына.

— Чудно! Господа, пока капитан-лейтенант Юшков отсутствует, кто-нибудь возьмите на себе адъютантские обязанности и составьте приказ. Командиру э…

— 57-го Донского казачьего!

— Вот именно. Милостивый государь, как там его имя отчество… По прибытию к вам лейтенанта Стеценко, приказываю оказать всяческое содействие в его миссии, для чего выделить конвой не менее чем в полусотню казаков. Сами же в это время извольте со всеми наличными силами отправиться в Евпаторию, где по имеющимся у нас сведениям находятся большие запасы продовольствия. Если неприятель еще не занял город, вам надлежит принять меры по вывозу всех припасов, не останавливаясь при этом от реквизиции любого транспорта и мобилизации людей. Если же эвакуация не представляется возможной, сожгите все! Неизменно благосклонный к вам, Константин.

Еще через пару минут документ перебелили, после чего я его подписал и вручил прибывшему, наконец, лейтенанту. Тот оказался крепким худощавым мужчиной примерно тридцати лет от роду. Из растительности на лице только небольшие аккуратные усы, на груди ордена святых Анны 3й и Владимира 4й степени. Оба с мечами и бантами. Плюс, Золотая сабля с надписью «За храбрость». Боевые награды. Это хорошо. Явился лейтенант при полном параде. Традиция такая у черноморцев — иметь щегольской вид в бою.

— Позвольте рекомендовать вам Василия Александровича Стеценко, — представил его Корнилов, после чего на всякий случай добавил. — Весьма достойного молодого офицера!

— Рад знакомству, — кивнул я. — Задача ясна?

— Так точно!

— Тогда поторопитесь. Чует мое сердце не сегодня так завтра союзники высадятся и тогда станет поздно…

— Ваше императорское высочество, — снова возник на пороге мичман фамилии которого я так и не удосужился выяснить. — Прибыл князь Меншиков.

— Счастье-то какое, — криво усмехнувшись, отозвался я, после чего с непонятно откуда взявшимся весельем обвел глазами присутствующих. — А подать сюда его сиятельство!

[1] Павел Петрович Ланской — Старший брат Петра Петровича Ланского женатого на вдове Пушкина. В описываемое время генерал от кавалерии, командир резервной бригады.

Глава 4

Светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков оказался суховатым седым господином около семидесяти лет от роду. Услышав о внезапном прибытии великого князя, он нарядился в мундир со всеми регалиями, включая украшенный алмазами портрет императора в петлице. Судя по всему, сам по себе мой приезд не был для него неожиданностью. Но вот то, что я прибуду так скоро, оказалось неприятным сюрпризом.

— Рад приветствовать ваше императорское высочество в Севастополе, — слащаво улыбаясь, заявил он.

— Взаимно, — сухо обронил я. — Присаживайся Александр Сергеевич. Поговорим о делах наших скорбных…

— Отчего же скорбных? — князь попытался придать своему обычно живому, но сейчас более напоминающему маску лицу удивленное выражение.

— Оттого, что нахожу состояние здешних дел весьма печальным. Враг вот-вот произведет высадку десанта на наши берега, а командующему нет до того никакого дела. Флот вместо того, чтобы противодействовать противнику отстаивается в гавани, наблюдений за возможными местами высадки не ведется. Продовольствие со складов Евпатории вопреки моему личному приказу не вывезено. Размышляя, нет ли в этом признаков измены, невольно прихожу к самым неутешительным выводам.

— Но у меня не было оснований прибегнуть к конфискации частного имущества, не говоря уж о порче оного!

— То есть передать это имущество противнику в целости и сохранности, основания у тебя были?

— Ваше императорское высочество, — растерялся никак не ожидавший публичной выволочки Меншиков. — Нельзя ли нам переговорить тет-а-тет?

— Господа, — повернулся я к слегка обалдевшим от нашей перепалки адмиралам. — Дайте нам с Александром Сергеевичем минутку. И если не трудно, кто-нибудь распорядитесь приготовить для меня кофе покрепче. Дорога и впрямь была утомительной.

Так уж случилось, что отношения генерал-адмирала с морским министром и до моего вселения были весьма прохладными. Виной всему была борьба за власть в своем ведомстве. Царский сын полагал, что раз он шеф флота, то последнее слово должно быть за ним. Светлейший князь в свою очередь, полагал его еще неопытным юнцом, и делиться полномочиями категорически не желал. И будучи человеком куда более искушенным в интригах, частенько одерживал верх в подковёрных играх.

С началом войны, меж нами возникло нечто вроде раздела зон ответственности. Балтика безраздельно принадлежала мне, но Черноморским флотом столь же, безусловно, командовал он. Но теперь его правлению должен наступить конец. Здесь и сейчас!

Положение осложнялось тем, что августейший родитель, назначая меня на должность главнокомандующего, не стал совсем убирать Меншикова. То есть главком, как бы я, но все сухопутные силы под началом князя, который вроде как подчиняется мне, но имеет значительную свободу действий. Добавьте к этому, что он глава Главного Морского штаба, а я всего лишь его заместитель, или как сейчас принято говорить — товарищ.

— Ваше императорское высочество, — высоким дрожащим голосом начал, после чего я с удивлением заметил, как из его глаз выкатилась слеза. — В этом году миновало пятьдесят лет, моей ревностной службы своему государю и отечеству. За что вы так со мной? Неужели мои седины и раны, полученные на поле боя, не заслуживают хоть малой толики уважения?

— Закончил, Александр Сергеевич?

Ответом мне было красноречивое молчание в стиле — обидели ни за что святого человека.

— Про заслуги свои мне не рассказывай, ибо какие дела творились в нашем Морском ведомстве, я осведомлен более чем кто-либо. И про то, как ты справился с дипломатическим поручением в Константинополе тоже. А что творится сейчас в Крыму, сам наблюдаю. И дело даже не в том, что ты это треклятое зерно из Евпатории не вывез. Нет, ты князенька мой приказ проигнорировал!

— Но, — попытался возразить Меншиков.

— Сядь я сказал!

Некоторое время мы молча мерились взглядами, после чего генерал обессиленно опустился на стул и замолк.

— То-то. Сразу скажу, служить вместе мы не сможем. Потому собирай вещички, да и езжай себе с богом. Хоть в Петербург, хоть в деревню. Будешь вести себя правильно, окончишь дни в почете и уважении. Коли нет, так и не взыщи! Время военное, политесы разводить некогда.

— На кого же мне оставить армию?

— На меня. Завтра вызовешь к себе всех дивизионных и бригадных начальников. Передашь при них мне дела и свободен аки птица в небесах.

— А вы уверены, что справитесь?

— С противником?

— Нет. Точнее не только…

— Нельзя ли яснее?

— Ваше императорское высочество. Понимаете ли вы, что во главе дивизий, бригад и даже полков стоят заслуженные генералы и штаб-офицеры, обладающие, куда большим опытом, чем…

— Чем я?

— Увы.

— Думаешь, они будут так же саботировать мои приказы?

— Я этого не говорил, но…

— Что ж, признаю, такая опасность существует. Но… как думаешь, если я вышибу из армии тебя, что сделаю с ослушавшимся меня полковым командиром? Причем, все эти заслуженные в отличие от тебя господа, к государю не вхожи, и оправдаться не смогут. Для них это будет крах карьеры.

— И вы решитесь на это?

— Без малейших колебаний!

— Прежде вы не были столь жестоки.

— Прежде моей родине не угрожала такая опасность!

На лице Меншикова появилось нечто вроде презрения. Будучи от рождения богачом и аристократом, он никогда по настоящему не напрягался на службе, однако слыл при этом человеком дела. По сути, вся его репутация строилась на умении остроумно высмеивать чужие инициативы, ничего не предлагая взамен. Когда же поручения получал он сам, результат бывал такой же, как в приснопамятном посольстве в Константинополь. Князенька проявил много креатива, запомнился всем своим экстравагантным поведением, но все порученные ему задачи с треском провалил.

— Воля ваша, Константин Николаевич, — поджал губы бывший командующий. — В таком случае, позвольте мне удалиться, чтобы подготовиться к передаче дел?

— Как угодно, только пришли ко мне начальника своего штаба, на тот случай… погоди, у тебя ведь и штаба нет, так?

Ответом мне было красноречивое молчание.

— Черт бы тебя драл, Александр свет Сергеевич! И ты у меня спрашивал, как я буду управляться с армией? А сам как справлялся!

— Да не из кого было штаб формировать, — нехотя признался Меншиков. — Толковые офицеры наперечет, а про генералов и говорить нечего. Бывший генерал-губернатор Сибири Горчаков — не имеет ни решительности, ни распорядительности. Моллер, Квицинский и Кирьяков годятся разве что для парадов. Величко, Любимов и Гогинов вообще ни на что!

— Можно вопрос? — поинтересовался я после недолгой паузы. — Отчего ты не убрал их до той поры, пока все началось? Молчи. Сам отвечу! Высадятся англичане с французами еще не ясно, но выгони ты этих дураков, вой на всю Россию поднимется. А тебе оно не нужно. Вот и выходит, что ты свой личный комфорт и спокойствие поставил выше интересов империи, меж тем на словах в письмах к Государю распинался как мы одолеем супостата, покусившегося на Святую Русь… — наугад тыкнул я и попал, судя по едва заметно напрягшемуся взгляду. — Что, думаешь, а не читал ли я твои доклады императору? Нет, не имел чести… Однако и без того тебя знаю… Уж больно ты хитер, изворотлив и циничен донельзя.

— А разве кто-то иначе дела ведет в высших кругах?

— В том-то наша и беда…неужто совсем нет толковых?

— Отчего ж. Генерал Кишинский недурен. Но он артиллерист и без того теперь на своем месте. Полковник Вунш может и не семи пядей во лбу, однако же дело свое знает. Есть еще генштабисты, подполковники Саблер, Залесский и молодой штаб-ротмистр… как его…Жолобов. Проявить себе еще не успели, но не зря же два года в академии штаны протирали? Может на что и сгодятся.

— Час назад я отдал приказ казакам Тацына отправляться в Евпаторию и если уж не вывести зерно, то хотя бы сжечь. Как полагаешь, справятся?

— 57-й и 60-й Донские полки таковые только по названию. В каждом едва половина от штатной численности. К тому же зная казаков, предположу, что большинство из них предпочтет заняться грабежами местного населения. Тем паче, что здешние татары ждут не дождутся турок и ничуть этого не скрывают. Если вам угодно сохранить хоть немного порядка при вывозе отправьте туда гусар. Тогда, бог даст, справятся.

— Что ж. Спасибо и на том. Можешь идти, да скажи адмиралам, чтобы зашли. Будем готовиться к бою.

— Вы располагаете выйти из бухты и дать сражение? — изумился Меншиков. — Но это безумие!

— А ты думал я сюда в бирюльки играть приехал? Ступай, Александр Сергеевич, с богом. С флотскими делами мы сами разберемся.

Через минуту, в кабинет зашел матрос с серебряным подносом, на котором уютно расположились кофейник и несколько фарфоровых чашек. Пока он их расставлял, начали заходить остальные участники нашего заседания.

— Отменный вкус! — сделав маленький глоток, сказал я. — Спасибо, братец.

— Рад стараться, ваше императорское высочество!

— Господа, никто не желает присоединиться? Ну и ладно, мне больше достанется. Итак, для начала давайте определимся. С этого момента, начальником моего штаба будет всем вам хорошо известный генерал-адъютант свиты Его величества Владимир Алексеевич Корнилов.

— Благодарю за доверие!

— Помимо этого, в сфере его ответственности будет город и все находящиеся в нем войска, — продолжил я. — Да-да, господа. У каждого будет свой фронт работ, за который тот станет отвечать.

Дождавшись, когда мои слова переварят, продолжил.

— Эскадру примет Нахимов. Конкретику мы обсудим позже, а пока приказываю держать все исправные суда в полном порядке и готовности к бою. В первую очередь, конечно же, паровые.

— Вы желаете дать союзникам сражение? — осторожно спросил адмирал.

— Непременно!

— Но при его превосходстве в силах, это, по меньшей мере, рискованно…

— Павел Степанович, не мне тебе говорить, что на море частенько случаются разного рода неожиданности. Рано или поздно таковая произойдет, и я требую, чтобы наши корабли были готовы!

— Слушаюсь!

— Отлично. Пока не забыл. Еще полгода назад, я лично отправил в Севастополь команду гальванеров и минеров во главе с поручиком морской артиллерии Чечелем и минным парком, достаточным для установки заграждений, способных воспрепятствовать прорыву неприятельского флота в бухту. Кто-нибудь знает, все ли у него готово?

— Увы, нет. — Помрачнел Корнилов.

— Вот как… и какова же причина?

— По мнению светлейшего князя Меншикова, — вмешался, желая поддержать соратника, Нахимов. — Крепление мин не слишком надежно, отчего они могли в любой момент сорваться с якорей и быть куда более опасны для собственных судов, нежели для неприятельских.

— И что все с этим согласны?

— Сказать по чести, — не стал лукавить адмирал, — мы все поначалу придерживались такого же мнения. Однако безусловные успехи балтийских моряков под началом вашего императорского высочества убедили, что новомодное оружие может иметь применение.

— Отчего же дело до сих пор стоит?

— Прямой угрозы городу и флоту до сего дня не имелось, отдельные же нападения отражались силами отряда пароходофрегатов под командованием контр-адмирала Панфилова, — извиняющимся тоном пояснил Корнилов.

— Господа, а вы и впрямь считаете, что мины конструкции академика Якоби или как их называли наши враги — «адские машины» ставить так же просто, как сажать огурцы?

Обведя взглядом собравшихся, я вдруг понял, что аналогия полностью неуместна. Ибо в огородничестве господа адмиралы разбираются ничуть не больше, чем в минном деле.

— Так вот, коли так, спешу вас разочаровать. Нужно готовить пароходы, обучать экипажи, ибо это, как вы изволили выразиться, «новомодное оружие» представляет собой очень сложные и требовательные к качеству обслуживания механизмы. Отчего любая небрежность может привести к катастрофе. А вы не нашли ничего лучшего, как дать гальванерам в руки лопаты… В общем так. Поручика Чечеля и его людей с работ немедленно отозвать. Все привезенные им материалы вернуть. Выяснить довольно ли имеющегося и, если нет, достать хотя бы и из-под земли. Сформировать учебную гальваническую команду штатом не меньше роты. Работы по подготовке к минированию начать немедленно! Владимир Алексеевич, возьми эти мероприятия под свой личный контроль.

— Слушаюсь!

— Так, что еще…Ах да. Севастополь с этой минуты объявляется на осадном положении. Все фортификационные работы усилить. Враг вот-вот высадится. И у нас не так много времени. так что давайте не будем его терять.

— А может, лучше помешать этой высадке? — подал голос начальник штаба и теперь уже командующий Севастопольской обороной.

— Есть конкретные предложения?

— Вывести эскадру в море и атаковать суда, столпившиеся у мыса Луккул. При успехе, уничтожив неприятельскую армаду, мы лишили бы Союзную армию продовольствия и подкрепления, а при неудаче — если абордаж не одолеет — могли взорвать на воздух неприятельские корабли, с нами сцепившиеся, и, отстояв честь русского флага, спасти и родной свой порт, ибо Союзный флот, даже одержав победу, был бы так обессилен гибелью большой части своих кораблей, что не осмелился бы атаковать приморские батареи Севастополя, а без содействия флота неприятельская армия не овладела бы городом, если бы наши войска укрепились и держались в нем до прибытия подкреплений. Беспорядочное расположение Союзного флота на якоре во время высадки, а равно беспечность неприятельских крейсеров, не успевших подстеречь ни одного из наших пароходов, появлявшихся в разных местах Черного моря, в продолжении всего лета, дают нам надежду на успех морской битвы!

Надо сказать, что говорил Корнилов страстно и убедительно. Вкладывая в каждое слово всю душу и явно надеялся убедить в первую очередь даже не меня, а своих подчиненных. Однако последние то и дело отводили в сторону глаза, явно не собираясь поддерживать своего адмирала. И это была… нет, не трусость, а неуверенность в своих силах.

На Балтике было так же. Случись моим адмиралам схватиться со шведами или датчанами, они не стали бы сомневаться, а одним махом покончили бы с противником. Но вот англичане, да еще и с французами… Бог знает, сколько сил мне стоило убедить их что с просвещенными мореплавателями можно не только драться, но и побеждать. Уже потом, поймавшие кураж молодые лейтенанты, на своих утлых канонерках, не колеблясь, бросали вызов куда более мощному и грозному противнику.

Вот и сейчас, нам нужен хоть какой-нибудь пусть даже малый успех, чтобы заставить черноморцев сбросить охватившее их оцепенение, и понять, что англичане на море, конечно, куда сильнее турок, но вовсе не бессмертны!

— А мне нравится! Более того, именно так мы и поступим. Но прежде…

— Что, ваше высочество?

— Давайте предпримем нечто менее масштабное. Допустим, атакуем вражеские суда с десантом возле Евпатории. Ведь они там наверняка есть?

— Но как? — С искренним непониманием и какой-то затаенной надеждой посмотрел на меня Нахимов. Да что уж там, все флагманы глядели на своего генерал-адмирала также. Что ж, этим надо суметь грамотно распорядиться, задав верный настрой на дальнейшее. Я точно знал, эти люди не трусы и отличные воины. — Наших пароходофрегатов для этого недостаточно, а парусники, если мы решимся их вывести, союзники непременно перехватят!

— Не все так страшно, Павел Степанович. Поскольку для диверсии с помощью шестовых мин мы сейчас не готовы, давайте обратимся к более традиционным методам. Полагаю, в порту найдется с десяток старых судов, которые можно заполнить горючими веществами и порохом, чтобы обратить их в брандеры?

— Не просто найдутся. Они уже есть готовые к применению.

— С экипажами?

— Точно так-с! Под командованием лейтенанта Голенко.

— И что, толковый офицер?

— Вне всяких сомнений! Исключительно смел и решителен.

— Отлично. В таком случае, давайте не будем терять времени.

Глава 5

Полдень давно миновал, когда Стеценко добрался до Кроненталя, где находился 57-й Донской полк. Заметив с комфортом расположившегося в тенечке казака, лейтенант подскакал к нему и отрывисто спросил, где находится полковой командир?

— Езжайте прямо, ваше благородие, — не переменив позы, отозвался донец. — Он в самом большом доме квартирует, не ошибетесь.

— Кого там еще черт принес? — сварливо поинтересовался Тацына, когда ему доложили о прибытии неизвестного офицера.

— Да бес его знает, — простодушно отозвался денщик. — Какой-тось флотский!

— Лейтенант Стеценко, прибыл по приказанию командующего!

— И что же угодно, его светлости?

— Императорскому высочеству.

— Что⁈

— Верховное командование над всеми морскими и сухопутными силами в Крыму принял великий князь генерал-адмирал Константин Николаевич! — отчеканил моряк.

— Тот самый? — ахнул никак не ожидавший подобной новости казак. — Он что здесь?

— Прибыл в Севастополь сегодня утром!

— Быстро. Неудивительно, что англичан с французами гонял… не то что наши тюхи!

— Попросил бы! — вспыхнул лейтенант.

— Не обижайтесь, — обезоруживающе улыбнулся собеседник. — Я не представился. Войсковой старшина Тацына Степан Федорович, прошу любить и жаловать!

— Василий Александрович. — представился в ответ по имени-отчеству и моряк.

— Так с чем вас прислал великий князь?

— Извольте, — протянул пакет Стеценко. — Там все написано!

— Читайте, — ухмыльнулся в усы казак, — а то очки где-то запропастились, чтоб их…

Дослушав приказ, командир полка как-то подобрался, застегнул пуговицы на мундире, после чего сунул два пальца в рот и как-то совершенно по-разбойничьи свистнул.

— Слухаю, вашескобродие! — скороговоркой отозвался возникший буквально из ниоткуда растрепанный казачок с горном в руках.

— Играй тревогу, а потом сбор! Казакам седлать коней, а то застоялись, сукины дети…

— Степан Федорович, нельзя ли прежде выделить людей мне? — поинтересовался удивленный так быстро начавшейся вокруг суетой лейтенант. — Иначе, боюсь, не успею выполнить поручение данное мне его высочеством…

— Что полк, что полусотня, — отмахнулся Тацына. — Один черт. Простите, Василий Александрович, не предложил вам чаю с дороги, ибо подобных напитков не держу. Неугодно ли вина?

— Благодарю, но нет.

— Тогда и я не буду!

Не прошло и получаса, как стряхнувшие с себя лень донцы выступили из немецкого поселка. Сначала дозор, а затем основная колонна, во главе которой, покачиваясь в седле, скакал совершенно преобразившийся командир. Если раньше его можно было принять за благодушного и гостеприимного мелкого помещика, привыкшего к праздности в своем имении, то теперь рядом с лейтенантом сидел настоящий степной рыцарь. Готовый в любую минуту обнажить оружие, и повести своих казаков в бой.

Рядом с ним, вызывая насмешки природных кавалеристов, трясся на своей лошадке Стеценко. Казаки двигались следом, а замыкала их колонну конная Донская батарея № 3 под началом есаула Поздеева, которую многоопытный войсковой старшина счел разумным прихватить по дороге, благо стояли они рядом. Двенадцатифунтовые пушки и полупудовые единороги — очень весомый аргумент при любых раскладах. И это грело лейтенанту душу, как и любой моряк он верил только в мощь больших калибров.

Уже на подъезде к городу, им повстречалась уныло бредущие по дороге солдаты во главе с офицером.

— Кто такие? — грозно спросил Тацына.

— Исправляющий должность коменданта Евпатории, майор Броницкий, — представился тот.

— А солдаты?

— Слабосильная команда Тарутинского егерского полка.

— И много их таких убогих?

— Почти две сотни. А вы собственно кто?

— Вот видишь, Василий Александрович, — ухмыльнулся казак, не обращая внимания на недоумение нового знакомого. — Прежде у нас в отряде только конница была с артиллерией, а зараз еще и пехота добавится. Все по науке! Ты, голубь мой, бери казачков и займись своим делом, а я с господином майором свое исполню!

— Да что происходит⁈ — явно теряя терпение, повысил голос Броницкий.

— Война, сударь!

Вторжение в Крым началось с того, что в Евпаторийскую бухту на полном ходу зашел двухпушечный пароход «Карадок» командера Дерримана под парламентерским флагом. Быстро осмотревшись и не заметив противника, англичане подали сигнал, после чего за ними последовали два колесных пароходофрегата: шестипушечные «Сампсон» и «Файербренд». Еще один на этой раз винтовой 31-пушечный «Трибьюн» встал на якоре развернувшись к берегу, прикрывая таким образом своих куда скромнее вооруженных товарищей.

Всего для захвата города и порта было выделено в общей сложности 3000 штыков, при восьми осадных и четырех легких «горных» орудиях. Поскольку большую часть из них составляли османы, общее командованием десантом поручили турецкому генералу Юсуф-паше.

Однако англичане и французы не слишком спешили оказаться в подчинении у восточных варваров, а потому ограничились высадкой в порту и взятием под контроль ближайших к нему зданий и сооружений. Оставив своим «союзникам» честь первыми идти вперед.

Те, впрочем, приняли это как должное. Всего каких-то восемьдесят лет назад все здесь принадлежало повелителю правоверных, и теперь им предстояло восстановить справедливость, вернув эти благословенные земли назад. Отослав людей в разные стороны, Юсуф-паша приказал найти для себя самый богатый дом, справедливо полагая, что, если не поспешить, все самое лучшее заберут себе гяуры, воюющие сейчас по воле всемогущего Аллаха на их стороне.

Один из таких отрядов, примерно в полторы сотни штыков, под командованием мулазима (лейтенанта) Эмин-бея выдвинулся на свою беду в сторону складов. Поначалу все шло хорошо. Русские военные, судя по всему, трусливо покинули город, а местные татары хоть и радовались при виде своих братьев по вере, но пока что на всякий случай предпочитали сидеть по домам. Так что когда османы добрались до большого пустыря перед складами, предупредить о засаде их было некому.

Слабосильные команды в Российской армии издавна предназначались для солдат, любо потерявших на военной службе здоровье, либо же находившихся на излечении после ранения и болезни. Обычно их отправляли куда-нибудь с глаз долой для гарнизонной службы, как собственно и случилось с отрядом майора Броницкого. Тем не менее, прежде все его подчиненные служили в егерях, а стало быть, умели стрелять. Правда, вместо положенных по штату штуцеров у них были капсюльные гладкоствольные ружья, но и попавшие в засаду турки оказались вооружены не лучше.

Первый залп от укрывшихся в зданиях и складках местности егерей стал для османской пехоты полной неожиданностью. Однако большая часть аскеров сохранила хладнокровие, и, повинуясь командам офицеров, ответили коварному противнику более или менее слаженно. Но стоило им разрядить ружья, как на них с воем и гиканьем налетели со всех сторон донцы и принялись колоть пиками.

Те в ответ пытались отбиваться штыками, те, кто успел перезарядиться стреляли, но все вскоре их смяли и бой превратился в резню. Турки пытались отбиваться штыками, но вошедших в раж донцов было не остановить. Давнишние враги не давали друг другу пощады и не просили ее сами. Так что вскоре все было кончено.

— Доложить о потерях, — приказал Тацына, вкладывая саблю с Георгиевским темляком в ножны.

— Раненых семеро. Один побит насмерть, — мрачно ответил ему есаул Кривоносов.

— А у пехоты?

— Так мне почем знать!

— Пленные есть?

— А на что?

— Допросить.

— Это когда это ты, по-турецки балакать выучился?

— Тоже верно.

— Григорий Пушной из первой сотни зря сгиб, — неожиданно заявил есаул. — Полез с ихним офицером рубиться, да поводья не удержал. Тут его и взнуздали… Дурень!

Тем временем, привлеченный звуками боя Юсуф-паша, собрал вокруг себя до полутора тысяч штыков и четыре легких пушки, после чего двинулся вперед, желая непременно выяснить, что же такое твориться у него под носом?

Увидев многочисленную вражескую пехоту, Тацына окончательно понял, что приказ вывезти хотя бы часть продовольствия совершенно невыполним. Так что придется его сжечь, но для этого требовалось время. Благодаря встрече с Броницким под его началом оказалось почти тысяча человек. С такими силами турок можно и попридержать, однако с кораблей всегда может прийти подмога. В общем, куда ни кинь, везде клин! Впрочем, еще один козырь в рукаве у него оставался.

Стоило турецкому отряду приблизиться, как по его плотно сбившимся колоннам открыла огонь артиллерия. Пока пушечный дивизион буквально выкашивал передние ряды противника картечью, полупудовые единороги из второго принялись отправлять тяжелые гранаты по зажатым в тесноте улиц длинной колоннам вражеской пехоты. Не зная как найти спасение от вездесущего вражеского огня, турецкие аскеры сначала сбавили шаг, потом начали вламываться в окрестные дома, надеясь укрыться за их стенами.

Егеря Броницкого тоже не сидели без дела, прикрывая артиллеристов между залпами. Казаки же в это время, носились по складам с горящими факелами в руках, поджигая все, что только можно.

Добавила паники и случайно зацепившая правое ухо самого Юсуф-паши пуля. Увидел обильно брызжущую на его богато украшенный золотым шитьем мундир кровь, офицеры штаба решили, что он, по меньшей мере, тяжело ранен и бросились на помощь. Аскеры же и вовсе пришли к выводу, что командующий погиб, после чего их отступление переросло в беспорядочное бегство.

— Гляди, есаул, — восторженно закричал Тацына командовавшему батареей Поздееву. — Бегут сукины дети!

— Куда ж им деваться, — флегматично отозвался тот.

— Как располагаешь, достанут твои пушки до порта?

— Надо попробовать, — пожал плечами артиллерист и не теряя времени принялся отдавать распоряжения.

— Подсыпь перца супостатам! — крикнул ему вдогонку старшина.

— Славно повоевали. Вот только жарковато становится, — вытирая папахой пот, заметил подъехавший к командиру Кривоносов, — как бы огонь на город не перекинулся.

— Да и черт с ним! — отмахнулся войсковой старшина. — У нас приказ…

Как оказалось, развернувшееся вокруг сражение привлекло внимание не только турок, но и местных властей. Во всяком случае, вскоре, пользуясь краткими минутами сравнительной тишины, то и дело прерываемой только хлесткими, оглушительно громкими рявканьями пушек, направленных в сторону порта, перед Тацыной предстали несколько странного вида людей.

— По какому праву, вы творите здесь произвол! — тонким голосом выкрикнул розовощекий господин в мундире портового ведомства.

— Приказ великого князя Константина, — не зная как реагировать на подобную наглость, отозвался Тацына.

— Этого не может быть! Это частное имущество! Я прикажу отдать вас под арест! — продолжал беситься чиновник.

— Силенок-то хватит? — недобро прищурился казак, поигрывая при этом нагайкой.

— Я буду жаловаться! — взвизгнул незнакомец, после чего решив не искушать более судьбу, поспешил ретироваться. За ним понемногу двинулись и остальные.

— Что это за хрен с горы? — поинтересовался ему вслед войсковой старшина.

— Начальник порта, — охотно пояснил единственный оставшийся господин в аккуратном хоть и немного поношенном сюртуке.

— А вы кто?

— Доктор Карантинного правления Осипович. Простите великодушно, но у меня нет никаких распоряжений от начальства. Не подскажите, что мне делать?

— Бросайте все к чертовой матери и бегите! Лошадь есть?

— Увы.

— Тогда возьмите все самое необходимое и присоединяйтесь к нам. Я распоряжусь. И не мешкайте, скоро здесь будет ад!

Турки еще несколько раз пытались атаковать, но всякий раз наткнувшись на плотный огонь отступали. В один из таких моментов, Тацына поднял своих казаков в атаку и обрушил их на потрепанные колоны аскеров. Те какое-то время пытались отбиваться, а потом не выдержали и побежали. Разошедшиеся донцы гнали их почти до самого порта, топча отставших копытами коней и рубя саблями.

При виде стремительно «отступавших» союзников, англичане и французы поспешили погрузиться на свои шлюпки и отойти к кораблям. После чего, «Трибьюн» обрушил на несчастный город всю мощь своей артиллерии. После этого подожжённая с двух сторон Евпатория оказалась обречена. Многие из не желавших покидать свои дома жителей погибли в пожарах. Некоторые пытавшиеся укрыться в подвалах и тому подобных укрытиях задохнулись в дыму. Остальные, подхватив на руки плачущих детей и, гоня уцелевший скот, вместе со скарбом потянулись в сторону окрестных деревень, со страхом и ненавистью поглядывая то на казаков, то на продолжавшие бить по городу корабли.

— Все, братцы, уходим.– Глядя на стремительно разгорающийся пожар крикнул Тацына, — Нам тут больше делать нечего. Майор, — обратился он к Броницкому, — Собирайте своих и выводите первыми. Встанете рядом с батареей Поздеева, прикроете наш отход в версте от города вдоль дороги.

— Есть. — коротко ответил ему егерский офицер, чей внешний вид явственно свидетельствовал о том, что он успел побывать в гуще битвы.

— Поздеев, давай, завертай оглобли, а то неровен час, еще и вас накроют с кораблей, с меня потом его высочество голову снимет за потерянные пушки…

Пока Тацына и его люди занимались складами, Стеценко вместе с приданными ему людьми осматривал сгрудившиеся перед портом сотни паровых и парусных судов, особо отметив, что линейные корабли стоят в первой линии, прикрывая флот с берега, оставляя тылы почти беззащитными, видимо, Дандас и Гамелен [1] совершенно не опасались атаки с моря, привыкнув к бездействию русских.

Даже сейчас отставшие от союзной эскадры парусные суда продолжали прибывать и вставать на якоря. Придя к определенным выводам, лейтенант быстро набросал на листке бумаги донесение: «Флот стоит в такой тесноте и беспорядке, что присылка сюда брандеров не есть дело невозможное и может наделать много вреда неприятелю». После чего запечатал его в конверт и, начертив на нем три креста, передал казаку.

— Скачи что есть мочи, братец! Этих известий очень ждут в штабе.

— Слухаю, вашбродь, — отвечал донец, пряча полученный пакет в папаху. — Нешто мы без понятия!

[1] Во время Восточной войны английский адмирал сэр Джеймс Уитли Динс Дандас и французский адмирал Фердинанд Альфонс Гамелен командовали союзным флотом в Черном море.

Глава 6

По прошествии некоторого времени, я все более приходил к выводу, что мое вступление в должность главнокомандующего до невозможности напоминает пожар во время наводнения, причем в борделе. С одной стороны, началась высадка противника, и дальнейшее промедление было, что называется, смерти подобно. С другой, я просто не знал, какими силами располагаю, кто чем командует и самое главное на что способен.

Уничижительные характеристики, выданные Меншиковым в привычной для него язвительной манере в адрес подчиненных сама по себе мало что значили. Александр Сергеевич за много лет проведенных при дворе «прославился» тем, что не сказал ни о ком из окружающих доброго слова. Для него все либо глупцы, либо воры, и только он сам в белом плаще стоит красивый…

Тем не менее, дело понемногу сдвинулось с мертвой точки. Проще всего оказалось найти общий язык с моряками, все же во флотских делах я кое-что смыслю. Добавьте к этому авторитет, появившийся у вашего покорного слуги после всех драматических событий только что закончившегося лета 1854 года. И если старшие офицеры поглядывают на меня с некоторой опаской, то в глазах молодежи великий князь Константин нечто вроде нового мессии.

Другим положительным фактором стал Корнилов, с которым мы сразу поладили. Любимый ученик покойного Лазарева, отлично знавший свое дело и ни на минуту не выпускавший из рук нити управления этим громоздким механизмом под названием Черноморский флот, обладал совершенно уникальным по нынешним временам качеством — умел жертвовать своими амбициями ради общего дела. Имелись в его обширном хозяйстве конечно и недостатки, но по сравнению с тем что творилось на Балтике перед моим появлением, в Севастополе все более чем благополучно!

На этом положительные новости заканчивались и начинались странности, о существовании которых я, находясь в Петербурге, даже не подозревал. Главная из них заключалась в том, что прежний главнокомандующий, то есть Меншиков, приложив огромные усилия для укрепления Севастополя с моря, всячески саботировал строительство их на сухопутном фронте. Иными словами, он определенно исходил из того, что враг будет штурмовать гавань не с суши, а с кораблей. Десант же если и ожидался, то лишь как вспомогательный с целью захвата удаленных от города береговых батарей, к примеру, той же №10. Вот для ее обороны был организован малый люнет, затем переименованный в редут №1 (Шварца) и усилили саму батарею №10 палисадом и капониром с левого ее фронта обращенного к Карантинной бухте.

За то же время были возведены новые батареи, получившие названия от кораблей, команды которых их возводили и обслуживали. Причем, строили исключительно в глубине Большой бухты. На Северной стороне появились «Двенадцати-апостольская» на 20 орудий и «Парижская» — на 22 пушки, а на Южной стороне «Святославовская» — на 17 орудий. Все три напротив Килен-бухты. Артиллерию была получена с доживавшего свои последние дни линейного корабля «Три иерарха», стоявшего в доке в ожидании неминуемой разборки на дрова.

Все батареи были земляные, из приносной земли и не имели рвов, но при этом довольно-таки основательно вооружены. В общей сложности на них имелось сорок девять 36-фунтовых пушек, тяжелые карронады, несколько пудовых единорогов и даже одна трехпудовая мортира.

Кроме этих трех, были построены еще две батареи — Карташевская и Волохова. Обе прикрывали Константиновский бастион с севера вдоль моря. И если первая была выстроена еще весной по приказу Меншикова, то вторую на высокой скале в месте где берег делал поворот на восток поставили иждивением горожан и в первую очередь отставного поручика Волохова. Его именем укрепление и назвали.

Еще одна батарея, на этот раз мортирная, появилась в пятидесяти саженях от Константиновской (орудия были сняты как раз оттуда) и предназначалась для действий по взморью.

Таким образом, на приморском фронте находилось в общей сложности 571 орудие, причем большая часть их направлена в сторону гавани и физически не могла открыть огонь по целям в открытом море. На долю же сухопутного фронта оставалось всего 39 пушек и по большей части малого калибра. Добавьте к этому остальные корабли эскадры, расставленные в бухте таким образом, чтобы вести огонь по вражеской эскадре в случае прорыва.

Получается, что Светлейший, до сих пор уверен, что если союзники и попытаются овладеть Севастополем, то исключительно силами флота. В то же, что союзники высадят армию и начнут правильную осаду он просто не верил.

Вообще, если хорошенько подумать, кое-какие основания для подобных мыслей у него имелись. Высаживать десант поздней осенью на столь далекий от метрополии берег было чистейшей авантюрой. Нормальные военачальники, по его мнению, на такой риск пойти не могли, и именно поэтому он продолжал гнуть свою линию, несмотря на мои настойчивые требования из Петербурга.

Но был один момент, о котором Александр Сергеевич, будучи человеком старой закалки даже не подозревал. Дело в том, что времена, когда военными действиями управляли исключительно генералы уже прошли. Их место у руля все чаще занимали безответственные политиканы в большинстве своем ничего не понимавшие в тактике и стратегии, но требовавшие решительных действий, ради выполнения интересных им сиюминутных задач.

Парламентские крикуны посредством телеграфа смогли докричаться до командующих союзными войсками и буквально вынудили их к решительным действиям. Таким образом, маршалу Сент-Арно и лорду Раглану ничего не оставалось, кроме как высадить свои войска на чужом не слишком гостеприимном берегу и безжалостно гнать их на штурм русской цитадели, надеясь, что ее удастся захватить до наступления холодов.

И это уж, не говоря о том, что было известно одному мне. Флот союзников не просто ни разу не попытался пробиться в Севастопольскую гавань, но даже не собирался этого делать. А посему все принятые меры и с таким трудом построенные батареи оказались полностью бесполезными.

Что же касается армейцев, то с ними придется разбираться завтра, после официального представления и принятия командования. Единственно, успел передать приказ командирам Веймарских и Лейхтенбергских гусар, выступить к Евпатории и если потребуется поддержать казаков. К слову, вроде бы совершенно германские названия полков даны в честь высоких особ, числящихся их шефами. На самом деле, это старые добрые Киевские и Ингермландские гусары. Командуют ими целые генерал-майоры Халецкий и Бутович. Оба вроде бы из поляков. Посмотрим, так ли лихи они на самом деле…

Отдав эти распоряжения, я понял, что больше не могу. Слишком уж устал с дороги. Вскоре перестал помогать даже крепчайший кофе, и было решено прервать совещание.

По счастью, мой адъютант Федор Юшков, к этому времени ухитрился-таки отыскать мне пристанище. Или если быть абсолютно точным, то, служивший несколько лет назад на Черном море капитан-лейтенант прекрасно знал, где находятся резиденция Главного командира Черноморского флота. И недолго думая отправил туда сначала наш маленький обоз, а затем прибыл за мной на легкой пролетке.

Практически с момента основания главной улицей Севастополя была Екатерининская. Именно на ней располагалось большинство присутственных мест и учреждений, а так же апартаменты отцов города. А еще гостиницы, ресторации, кондитерские и тому подобные заведения для чистой публики. Прилавки многочисленных магазинов и лавок ломились от обилия товаров на любой вкус и кошелек.

Что касается местных жителей, то среди них и без того всегда хватало военных, а в особенности флотских. Теперь же по прибытии такого количества войск, куда не кинь взгляд, кругом были одни мундиры или летние шинели. А от блеска орденов, эполет и эфесов просто рябило в глазах, особенно на ярком южном солнце…

— Город камней, людей [1] и бескозырок! — машинально заметил я, поймав себя на мысли, что пытаюсь найти знакомые места и не могу. Слишком уж все переменилось.

Да, когда-то моя срочная служба начиналась именно здесь, в этом красивом южном городе. Сначала Флотский экипаж, потом учебка минеров…

— Вы что-то сказали, ваше высочество? — сделал вид, что не расслышал Юшков.

— Едем, говорю, долго.

— Так вот уже! — радостно воскликнул капитан-лейтенант, показывая на большой каменный дом с двумя флигелями, показавшийся мне смутно знакомым.

Уже потом, в памяти всплыли подробности. Оказывается, первым владельцем здания был ни кто иной, как прославленный флотоводец Федор Ушаков. Впоследствии его выкупило Морское ведомство и содержало на случай появления высокого начальства. Впрочем, Костя в свой прошлый приезд остановился в еще более престижном месте — Екатерининском дворце на одноименной площади.

Поскольку район этот считался наиболее фешенебельным, здесь же проживали многие флагманы нашей эскадры. В частности, Нахимов, проживавший в собственном доме, и произведенный после Синопа в адмиральский чин Владимир Истомин, занимавший казенные апартаменты. Здесь же неподалеку снимал себе жилье будущая легенда Севастопольской обороны — начальник инженерной службы Севастопольского гарнизона Тотлебен.

— Капитан-лейтенант в отставке Лужин! — представился мне смотритель — сухонький старичок с крестом святого Владимира в петлице старомодного сюртука с поперечными погончиками.

— Душевно рад, — кивнул я ему, после чего зачем-то добавил. — Родина вас не забудет!

Оставив недоумевающего старика в гостиной, с трудом добрался до отведенной мне спальни и буквально рухнул на большую кровать с деревянными резными спинками, тут же забывшись тревожным сном.

Впрочем, долго спать мне не дали. Будить, правда, тоже не решались, но я даже не услышал, а скорее почувствовал шум и подал голос.

— Кого там черт принес?

— Константин Николаевич, проснумшись? — заглянул в спальню Рогов. — Уж сколь их, идолов, увещевал, не будите их высочество, да все без толку…

— Короче!

— Казак прискакал с эстафетой, от лейтенанта Стеценкова! — отрапортовал отодвинувший денщика Воробьев.

— Кого? — не сразу сообразил я, но потом вспомнил о привычке некоторых нижних чинов коверкать фамилии и сразу проснулся. — Зови.

Посыльный — коренастый и кривоногий, как многие кавалеристы, казак отдал честь и протянул мне пакет.

— Виноват, ваше императорское высочество, но велено лично в руки!

— Молодец! — сдержано похвалил я, принимая послание.

Наскоро прочитав, понял две важные вещи. Первая — момент как никогда удобен для атаки и, если его пропустить, другой такое может и не представиться. Второе — лейтенант оказался сообразительным. Настоял, чтобы послание попало сразу ко мне. Потому что попади оно в штаб, пусть даже и Корнилову, дело могло застопориться на пару часов, а то и больше. Толковый офицер, надо запомнить!

— Вот что, братец, — велел я казаку. — Ступай с унтером, он распорядится, чтоб тебя накормили.

— Покорнейше благодарим…

— Рогов, подавай мундир! — принялся раздавать приказы, не обращая более внимания на посланца. — Воробьёв, собирай свою банду. Есть работа!

Самой боевой частью Черноморского флота был, несомненно, отряд из шести колесных пароходофрегатов под командованием капитана второго ранга Бутакова. «Владимир», «Бессарабия», «Громоносец», «Крым», «Херсонес» и «Одесса». Так что нет ничего удивительного, что именно его я и выбрал, для своей первой операции. К слову сказать, это далеко не единственные паровые корабли в Севастополе. Есть еще почти два десятка разного рода судов, главным образом буксиров, мобилизованных после начала войны, вооруженных и превращенных в боевые единицы. Впрочем, до них очередь еще дойдет.

Флагманский «Владимир» встретил меня образцовым порядком, построенным на шканцах экипажем и дружными криками — ура!

— Рад видеть тебя в добром здравии, Григорий Иванович, — пожал я руку командиру.

— Принимать ваше императорское высочество на борту — большая честь!

— Полно. Ты и твой славный экипаж первыми скрестили оружие с таким же паровым кораблем. Да как удачно! Посему можешь обращаться ко мне без чинов.

— Покорно благодарю за теплые слова, Константин Николаевич. Будет ли вам угодно осмотреть наш корабль?

— Как-нибудь непременно. А теперь совершенно нет времени. Прикажи немедленно разводить пары на всех кораблях отряда!

— Мы выходим в море?

— Именно. Довольно союзникам чувствовать себя в здешних водах хозяевами Пора незваным гостям, как говориться, и честь знать!

— Слушаюсь!

— А пока твои кочегары заняты делом, вызови на борт лейтенанта Голенко.

— Начальника отряда брандеров?

— Именно.

Константин Петрович Голенко оказался невысоким и сухощавым, но при этом жилистым офицером, примерно тридцати лет от роду, что для его скромного чина было несколько многовато. Впрочем, об этом я подумал позже, поскольку сначала все мое внимание заняли его усы. Нет, не так. Усища! Огромные можно даже сказать исполинские, они закрывали ему не только рот, но практически всю нижнюю часть лица до самого подбородка.

В нынешние времена трудно удивить растительностью на лице. Каждый второй носит либо роскошные бакенбарды, либо бородку в стиле нашего противника Наполеона III, или хотя бы просто усы. Но, клянусь честью, такого мне прежде видеть не доводилось! Просто любопытно, каким образом этот бедолага принимает пищу? Неужто имеет специальную подставку?

— Позвольте рекомендовать вашему императорскому высочеству командира транспорта «Кинбурн» Константина Петровича Голенко! — прервал затянувшуюся паузу Бутаков.

— Весьма рад, — опомнился я и энергично пожал лейтенанту руку.

Тот в ответ так энергично сдавил великокняжескую ладонь, что заставил буквально выдернуть ее назад.

— Ты, наверное, из казаков? — немного поморщившись, спросил я.

— Никак нет, — покраснел, понявший свою оплошность офицер. — Из псковских помещиков!

Договорив, он достал из кармана платок, чтобы вытереть обильно выступивший на лице пот, но прежде снял с головы фуражку, обнажив весьма искусно завитую шевелюру. Боже ж мой…

И тут в моей порфирородной [2] голове что-то щелкнуло, после чего идеальная память Кости заработала на полную силу. Оказывается, история Голенко была ему (точнее теперь уже мне) прекрасно известна.

Случилось это в примерно одиннадцать лет назад, когда он получил свой первый офицерский чин и только успел прибыть к новому месту службы — на Черноморский флот. Отметив сие без сомнения знаменательное событие обильным возлиянием, восемнадцатилетний мичман отправился на поиски большой и светлой любви в одно всем известное заведение. И надо же такому случиться, что приглянувшаяся ему барышня со слабой социальной ответственностью оказалась уже ангажирована неким лекарем.

Дальнейшие показания разнились. Одни говорили, что юный офицер предложил служителю Асклепия отступные, которые тот с негодованием отверг. Другие утверждали, что обошлось без коммерческих предложений. Но в одном сходились и те и другие — один дворянин нанес другому оскорбление действием, несколько раз ударив по лицу.

Нравы тогда, как впрочем, и сейчас, царили весьма простые, так что выходов из сложившейся ситуации было ровно два. В смысле, стреляться или рубиться. Был, правда, еще и третий — дать делу официальный ход, что и случилось. В конце концов, дело дошло до государя, и все могло кончиться плохо, но вмешался бывший тогда уже министром Меншиков. Придав инциденту юмористический оттенок, он сумел развеселить государя и тот в неизбывной своей милости повелел посадить буйного мичмана на два месяца в крепость, так сказать, для просветления в мыслях.

После чего уже адмирал Лазарев своим решением назначил Голенко младшим офицером на корвет «Орест» и отправил от греха подальше в долгое, полугодовое крейсирование по Черному морю. Производство в лейтенанты наш добрый молодец таки получил спустя несколько лет. А затем много лет исправно тянул лямку, неся службу на транспортах в надежде на счастливый случай, могущий помочь явно незадавшейся карьере…

— Сколько под твоей командой брандеров?

— Два, ваше высочество! «Кинбурн» и «Ингул».

— Маловато…

— Есть возможность переоборудовать «Гагры» и «Буг»…

— Нет времени!

— Осмелюсь спросить, — подобрался Голенко, — нам предстоит бой?

— Есть возражения?

— Напротив, ваше…

— Можно без чинов.

— Благодарю, Константин Николаевич! Что касается возможности боя, то ничего иного ни я, ни мои товарищи не желаем и не просим. Сил никаких нет смотреть, как англичане с французами хозяйничают в наших водах!

— И многие так думают?

— За всех не скажу, но большинство молодых офицеров рвется в дело!

— Что же, полагаю, это желание скоро осуществится. Согласно донесению лейтенанта Стеценко у Евпатории сосредоточены крупные силы союзников. Причем, боевые корабли стоят в первой линии у берега, а транспорты с войсками и припасами пока держаться дальше в море.

— Вот, значит, как…

— Какие мысли, господа?

— Очевидно, противник совершенно уверился в пассивности нашего флота, — желчно отозвался Голенко. — Но вот насчет армии у него еще имеются сомнения…

— Я тоже так думаю. И как мне кажется, сегодня самое время преподнести нашим английским и французским друзьям сюрприз!

— С восторгом!

— Ветер не самый благоприятный. Полагаю, кому-нибудь из пароходофрегатов придется брать брандеры на буксир…

— Нет надобности ограничивать подвижность боевых кораблей, — поспешил вмешаться Бутаков. — В порту имеется достаточно буксирных пароходов, имеющих мощные машины и способные довести брандеры до места.

— Отличная мысль! Просигнальте моим именем приказ готовиться к выходу.

— Слушаюсь, — отозвался командир «Владимира» и принялся отдавать распоряжения.

Я же тем временем отозвал в сторону Голенко.

— Вот что тебе скажу, Константин Петрович! — доверительным тоном шепнул я ему. — Человек сам творец своей судьбы. Помяни мое слово, сделаешь все как надо, получишь и чин, и крест, и место на мостике боевого корабля. А иное и прочее забудется, как и не было.

Судя по вспыхнувшим глазам офицера, слова мои упали в благодатную почву. Такой как он штурвал раньше времени не бросит и дело до конца доведет.

— Приказывайте, Константин Николаевич. Жизни не пожалею!

— Иного и не жду, однако хочу заметить, что война завтра не закончится и толковые офицеры мне еще понадобятся! Сегодня нам приходится действовать по старинке, но пройдет совсем немного времени и сюда доставят более современные средства поражения уже опробованные на Балтике.

Спустя еще пару часов, все шесть пароходофрегатов вышли из бухты. За ними пыхтели два буксира, тащившие за собой приготовленные к жертвоприношению транспорты. Примчавшиеся на борт «Владимира» незадолго до выхода Корнилов с Нахимовым пытались меня отговорить или хотя бы позволить идти с нами, но…

— Удивляюсь вам господа, — с легкой усмешкой отвечал я. — Неужели непонятно, что нельзя допускать сосредоточения такого большого количества адмиралов на одном корабле? В бою ведь всякое случается…

— Тогда позвольте мне идти вместо вас! — с горячностью в голосе потребовал Корнилов.

— У тебя дел, что ли мало, Владимир Алексеевич? Вот и займись ими…

— А ты, Павел Степанович, — обернулся я к Нахимову, — готовь эскадру к выходу и пребывай в готовности. Сдается мне, после сегодняшней ночи союзники пожелают нанести нам визит. Так отчего бы не встретить их по-нашему, по-русски?

— Слушаюсь! — мрачно ответил адмирал.

Составленный мною с Бутаковым план был прост. Воспользовавшись временным отсутствием дозоров союзников, выйти в море и идти курсом строго на Вест. Затем по наступлении темноты повернуть на Норд, и идти пока Евпатории не окажется у нас на траверзе. И если все пойдет как надо вскоре после полуночи мы окажемся совсем рядом с вражескими транспортами. А там, что называется, как бог даст!

[1] В оригинале в этой поговорке употребляется иное слово.

[2] Константин был первым из детей Николай, рожденным после восшествия того на престол. Потому его в традициях Ромейской (Византийской) империи часто называли порфирородным/багрянородным (порфирогенетом), то есть рожденным в Порфирном зале императорского дворца.

Глава 7

Как говорили древние, если хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах. Стоило нам выйти в море, как начались сложности и из-за мыса Херсонес показался английский колесный шлюп. Суд по всему, для его капитана эта встреча так же оказалась сюрпризом, и какое-то время он шел прежним курсом. Затем плавно повернул за нами, как будто намереваясь преследовать.

— Прибавить ход! — коротко приказал я.

— Вы позволите ему следить за нами?

— А почему нет? Пусть смотрит… как мы идем в сторону Одессы.

— Как прикажете! — коротко кивнул Бутаков.

Так и вышло, некоторое время «Циклоп» следовал за нами, но поскольку радио еще не изобрели, некоторое время спустя ему пришлось вернуться к своим главным силам, чтобы доложить о неожиданно проснувшейся активности русского флота.

Дождавшись, когда тот скроется за горизонтом, мы повернули на Норд и продолжили выполнять свой план. Однако из-за появления британца, пришлось отойти несколько дальше, чем планировали и поэтому оказались на траверзе Евпатории не в полночь, как планировали, а тремя часами позже.

Шла так называемая «собака» — самая тяжелая часть суточной вахты, когда уставший за ночь мозг отказывается работать, и только чудовищные усилия воли помогают вахтенным не засыпать…

— Не спится? — подал голос только что подошедший Бутаков.

— Видами любуюсь, — мрачно отозвался я, но Григорий Иванович принял мои слова за чистую монету.

— А ведь, правда. Красота неописуемая! Безоблачное небо в россыпи ярких звезд. Убывающий серп луны, отражающийся в спокойном штилевом море…

— Именно это меня и беспокоит, — не лишком любезно прервал я его излияния. — Если ветер не появится, даже не представляю, как мы будем пускать брандеры?

— К утру должно посвежеть, — поспешил успокоить меня командир «Владимира».

— Дай то бог…

— Минами орудовать проще?

— Гораздо. В нынешних условиях это практически «вундерваффе». Во всяком случае, пока не найдется средство противодействия.

— Как вы сказали вундер…?

— Чудо-оружие по-немецки.

— Да, я понял, просто никогда не слышал этого выражения, да еще и в подобном контексте. Кстати, о мерах противодействия. Как, по-вашему, какими они могут быть?

— Ну, кое-что британцы уже придумали. Ограждали борта своих кораблей на стоянках деревянными конструкциями не позволяющими подвести адскую машину. Не слишком удачное решение, но для наших миноносников был сюрприз. Причем, не из приятных.

— Остроумно.

— Как временное и вынужденное решение — да. Оборотная же сторона заключалась в дурной маневренности получившегося кадавра.

— Ну, хорошо, это паллиатив. Но что еще можно предпринять?

— По крайней мере часть орудийной прислуги должна бодрствовать и держать наготове заряженные пушки. Канонерские лодки суда небольшие, а потому не слишком устойчивые к вражескому огню. Не говоря уж о том, что любая картечина, угодившая в мину может подорвать динамитную начинку и обезоружить нападающего.

— Она настолько чувствительна?

— Увы. Требует очень деликатного обращения. Кстати, ты с какой целью интересуешься? Пока это головная боль наших противников.

— Вот именно, что пока. Что греха таить, и Англия, и Франция в техническом плане развиты куда больше нашего. Сейчас они в некотором недоумении, от наших новинок, но наверняка вскоре смогут их повторить и даже превзойти. Тогда уже мы окажемся в положении догоняющих.

— Верно мыслишь, Григорий Иванович. Именно поэтому нам нужно использовать имеющуюся у нас фору по максимуму. Пока есть возможность…

— А скоро они у нас появятся?

— Примерно через две недели прибудет моя бригада, а вместе с ней небольшой минный парк. Остальные же, дай бог, ближе к концу октября, а то и позже.

— А кто будет носителями нового, как вы изволили выразиться, чудо-оружия?

— Конструкция канонерок не слишком сложна. Первые четыре еще весной заложены в Николаеве и скоро войдут в строй. На очереди еще четыре там же. Можно и больше, но не хватает паровых машин с котлами. Доставлять из Петербурга не слишком удобно, а местной промышленности они в ближайшее время не под силу.

— Ваше императорское…

— Григорий Иванович я же просил!

— Извините Константин Николаевич, привычка-с!

— Бог простит.

— Я собственно, что хотел сказать. Новоманерных винтовых канонерок у нас не много, да и будут они не скоро, если вообще смогут. Все же блокада…

— Продолжай.

— Так, отчего бы в качестве носителей не использовать буксирные пароходы, имеющиеся у нас в изрядном количестве? Машины у них, конечно, не самые мощные, но и суда небольшие. Так что скорость вполне приличная. Взять хоть «Могучего» с собратьями.

— Девятнадцать узлов? — усмехнулся я.

— Двенадцать дают твердо! — блеснул в темноте улыбкой Бутаков.

История, которую я припомнил, и впрямь была занимательной и в какой-то мере даже поучительной. При подготовке всеподданнейшего доклада переписчики допустили досадную ошибку и написали вместо 12.5 — 19.5 узлов скорости. Сначала на нее никто не обратил внимания, а затем она попала во все справочники, превратив заурядные, в общем, буксиры в настоящие скороходы. В принципе все об этом знали, но не исправлять же казенную бумагу? Документ все-таки!

— А где они сейчас?

— В отряде Серебрякова.

— Что ж, вернемся, вытребую у него…

Договорить мне не дали. Напряженно всматривающиеся в окружающую темноту матросы все же заметили впереди скопление кораблей и судов самых разных классов и размеров. Более подробно определиться не получалось, но никому кроме союзников эта армада принадлежать не могла.

— А что это за огоньки на берегу? — воскликнул мичман, осматривавшийся в огромный, больше напоминавший две соединенные между собой подзорные трубы, бинокль.

— Даже не знаю. Как будто уголья после пожара…

— Англичане с французами сожгли Евпаторию? — изумился молодой человек, фамилию которого я так и не запомнил. — Но ведь это варварство!

— Или чрезмерное усердие, — пожал плечами ваш покорный слуга, припомнив инструкции данные казакам.

— Что простите?

— Ничего. Просто вспомнил, что случилось с Синопом.

— Но позвольте, — вступился за сослуживцев мичман. — Там бушевало настоящее сражение, и потому нет ничего удивительного…

— Заняться нечем? — кротко поинтересовался я, заставив юношу поперхнуться на полуслове.

Если честно не люблю эти разговоры. Война в принципе дело грязное и на них всегда страдают невинные.

Времени для пустопорожней болтовни у нас нет. Если Стеценко не ошибся, то боевые корабли союзников стоят под берегом, чтобы подавить возможное сопротивление. Здесь же одни транспорты с десантом и припасами. Если мы уничтожим хотя бы часть из них, а остальных заставим разбежаться, это сорвет высадку или, по крайней мере, на некоторое время ее задержит. И тогда нашу задачу можно считать выполненной. А то, что почти нет ветра в каком-то смысле даже хорошо. Атаковать вражеские суда брандерами может и не получится, но ведь и им от нас не уйти! В любом случае, все роли распределены заранее и теперь нам остается, простите за неуместный пафос, лишь исполнить свой долг!

Одним из главных действующих лиц предстоящей драмы или даже трагедии, должен был стать начальствующий над транспортами лейтенант Голенко. Инструкции, полученные им от великого князя, были просты и незамысловаты. Пройти как можно дальше вглубь неприятельского строя, пришвартоваться к одному из кораблей и поджечь содержимое трюмов, после чего можно попробовать спастись на шлюпках. Идущие следом пароходофрегаты примут на борт тех, кому это удастся. Остальным…

Впрочем, в данный момент возможность собственного спасения совершенно не занимала отважного лейтенанта. Гораздо больше его беспокоил ветер, точнее почти полное отсутствие такового. Без парусов к противнику не приблизишься… не идти же, в самом деле, в атаку на буксире!

— Господи, — взмолился офицер, — никогда тебя ни о чем не просил…

Судя по всему, высшие силы его все-таки услышали.

— Кажись, посвежело! — пробасил матрос Пономарев — угрюмый здоровяк со шрамом на щеке и серебряной серьгой в ухе.

Он, как и все в их маленьком экипаже был добровольцем. Сразу перед выходом, склонный к некоторой театральности Голенко, построил личный состав на палубе, после чего обратился к ним с небольшой речью.

— Братцы! Сегодня нам предстоит идти не просто в бой, а на верную смерть. Не хочу никого неволить, а потому кто согласен идти со мной, шаг вперед!

Надо отметить, что народ на транспортах издавна подбирался по принципу — на убоже, что нам негоже. Отчего в значительной своей части состоял из людей склонных к нарушению дисциплины. А уж на брандеры и вовсе нередко попадали матросы, буквально чудом избежавшие арестантских рот. Тем не менее, все они дружно шагнули вперед.

— Иного от вас и не ждал! — удовлетворенно кивнул командир, после чего задал еще один вопрос. — А кто сможет ночью переплыть от одного берега бухты до другого?

Увы, но умением плавать могли похвастаться далеко не все. На сей раз шагнули всего девять матросов, чего впрочем, для намеченного дела было более чем достаточно…

— Пономарев, — удивился Голенко, глядя на одного из «охотников». — А ты разве умеешь плавать? Ты же третьего дня едва не утоп…

— Смотря зачем, ваше благородие! — ничуть не смутившись, отрапортовал моряк. — Кабы меня на той стороне ждали хотя бы с полуштофом казенной, так я прямо сейчас в воду сиганул!

— Коли так, оставайся, — под всеобщий смех отозвался офицер, после чего отпустил остальных.

Построенная немногим менее двадцати лет назад небольшая шхуна с громким названием «Кинбурн» находилась в довольно-таки преклонном для деревянного судна возрасте. Тем не менее, ее корпус и такелаж были относительно крепкими и могли еще послужить, перевозя грузу между портами Черного и Азовского морей. Но судьба распорядилась иначе и с началом боевых действий старый транспорт переоборудовали в брандер, забив трюмы до отказа разным горючим хламом и порохом. Тогда же на его борт впервые поднялся новый командир. Поскольку и тем и другим, высокое начальство могло пожертвовать без всякого сожаления.

И вот теперь, превращенный в самую настоящую бомбу корабль, сбросил буксирный конец, после чего отправился в свой последний рейс. Немного усилившийся Вест был все же еще слаб, но, тем не менее, они неотвратимо приближались к подсвеченной кормовыми огнями огромной эскадре. Следом за ними шел «Ингул», плохо натянутые паруса, которого хлопали на ветру. Случись такое на его корабле, подчиненные Голенко, вне всякого сомнения, свели самое близкое знакомство с линьками, но сейчас этим, пожалуй, можно и пренебречь.

Понемногу светало и вскоре выяснилось, что они тут далеко не одни. Совсем рядом параллельным курсом шли еще два больших парусника. По всей видимости, они отстали от своих во время штиля и теперь спешили нагнать караван. Очевидно подобная картина была обыденностью, так что никто, включая патрулировавший неподалеку шлюп не обратил на них ни малейшего внимания.

— Совсем страх потеряли, ироды! — пробурчал Пономаренко. — Ужо мы вам…

— Укороти язык на полдюйма! — велел ему нервничавший лейтенант.

В сущности, он был вполне согласен со своим подчиненным, но сейчас подобная безалаберность была им только на руку. Очевидно, командование флотом союзников привыкло к пассивности русской эскадры. Единственным поводом для опасений оставались лишь сухопутные войска. Для сумевших изрубить батальон турок и поджечь вместе с портовыми складами весь город, не станет большой проблемой сосредоточить в нужном месте несколько батарей и обстрелять беззащитные транспорты.

Поэтому исполинские линейные корабли и фрегаты продолжали держаться ближе к берегу. Готовые обрушить на врага всю мощь своей артиллерии.

Между тем, «Кинбурн» и продолжавший следовать за ним «Ингул» не сбавляя хода подобрались уже вплотную к врагу и сумели пройти между стоящих еще не слишком плотно судов внешней линии. Те два парусника, что оказались их невольными спутниками уже убрали паруса и спешили отдать якоря, а они упорно проталкивались все дальше и дальше, разойдясь примерно на кабельтов по фронту.

Напряжение выросло до предела. С борта одного из кораблей его лениво окликнули на английском.

— Куда вас черт несет?

— Приказ командования! Срочная корреспонденция для маршала Сент-Арно! — закричал по-французски не знавший иных иностранных языков Голенко.

— Тогда за каким дьяволом вас понесло сюда? — перешел на галльское наречие словоохотливый часовой. — Всем известно, что ваш главнокомандующий находится на корабле «Виль-де-Пари».

— И где же он?

— Там же где и остальные линкоры, разумеется! В первой линии. Слушай приятель, это конечно не мое дело, но лучше бы тебе встать на якорь. А утром пошлешь к своему «холерному старику» шлюпку.

— Благодарю вас месье! Именно так я и поступлю! — прокричал ему лейтенант, лихорадочно прикидывая кого избрать своей жертвой.

— Что случилось? — поинтересовался подошедший к английскому часовому офицер.

— Я хорошенько не понял, сэр, но вроде бы он привез письмо своему маршалу. А теперь ищет где встать…

— Он что идиот?

— Не могу знать, сэр!

— Черт с ним, в любом случае, все лягушатники — кретины!

— Так точно. А у этого еще и какой-то странный акцент…

Тем временем, Голенко решился. Справа от него уже отчетливо виднелись громады сразу трех судов, стоящих слишком близко друг от друга. Если успеть пришвартоваться к одному из них, вспыхнувшее пламя вполне может перекинуться и на остальных. Решительно повернув штурвал, он направил свой обреченный корабль и уже практически достиг цели, как где-то за кормой прогремел взрыв.

С командиром второго брандера у них была договоренность, что первым подрывается «Кинбурн», если дальше не будет возможности двигаться, команде «Ингула» следовало как можно ближе встать к намеченным для атаки судам, в полной готовности.

Но все как обычно пошло не по плану. Оказавшись среди огромного количества вражеских кораблей, командовавший им лейтенант Сергей Поль занервничал и направил свой брандер к ближайшему противнику, после чего лично поджег фитиль и приказал команде занять место в заранее спущенных шлюпках.

Грянуло так, что, казалось, весь мир вздрогнул. Полыхнул высокий столб огня. Во все стороны от бортов рванули длинные языки пламени. И тут же сонный флот ожил. Загудели боцманские дудки, тысячи матросов бросились по трапам наверх из своих кубриков, стуча ботинками.

Как ни была внезапна вспышка, Голенко успел при первых звуках тревоги отвернуться и в моменте умудрился разглядеть часть надписи «…de Par…» на высокой корме и три светлых полосы деков с задраенными пушечными портами вдоль борта.

'Повезло! Дошли, — захотелось крикнуть лейтенанту, но он не без труда сдержавшись, переложил штурвал на два румба вправо, направив свой маленький транспорт прямо под корму исполинского линейного корабля. Их заметили, поднялся гвалт, крики, ударили первые выстрелы из ружей, начали подниматься порты и греметь колесами откатываемые пушки. Но было уже поздно. С треском и грохотом брандер навалился на французский флагман. В тот же момент с треском сломалась фок-мачта и грохнулась прямо на высоченный борт вражеского трехпалубника.

— Теперь не отцепитесь! — с удовлетворением подумал лейтенант и, чтобы добыть огонь разбил лампу. — Пали! — уже не таясь проорал во всю мощь легких Голенко.

По растекшемуся по палубе маслу заплясали веселые огоньки, затем вспыхнул огнепроводный шнур и катастрофу стало не остановить.

— Ваше благородие, пожалуйте в гичку! — крикнул командиру Пономарев.

Тот собирался последовать этому весьма своевременному совету, но поскользнулся и едва не расшиб голову о фальшборт. Заметившие это матросы, подхватили его тело и перетащили в шлюпку.

Дальнейшее лейтенант помнил плохо. Пытаясь уйти на своем утлом суденышке, они то и дело лавировали между чужих кораблей, буквально чудом не попав никому под форштевень.

Затем раздались звуки артиллерийской канонады, и стало понятно, что пароходофрегаты великого князя Константина вступили в бой.

— К нашим не пробиться! — решительно заявил принявший на себя командование Пономарев. — Погребли к берегу…

— А ну как хранцузы заметят? — мрачно отозвался один из его товарищей. — Небось не похвалят за наши подвиги!

— Ничто! Форма у нас похожая, сразу не поймут, а там поминай, как ветра звали! Греби, давай!

Глава 8

Ночной бой — это всегда сложно, а уж в нынешние времена, когда не то, что про радары, но даже про прожектора никто не слышал так и вовсе. Но при сложившемся соотношении сил иначе все равно не получится. Поэтому дождавшись, когда прогремит второй взрыв, я приказал Бутакову начать атаку.

— Вперед, Григорий Иванович, пощупаем просвещенных мореплавателей за вымя!

В ответ на лице капитан-лейтенанта появилось нечто вроде недоумения, как будто или сам не знал, что такое вымя, или же не ожидал наличия подобных знаний у великого князя.

— С удовольствием! — кивнул он и отдал команду прибавить ход.

Поскольку никого кроме врагов вокруг нас не было и быть не могло, мы просто кружились вокруг транспортов противника, награждая залпами всякого, кому не посчастливилось оказаться рядом. И хотя вооружение «Владимира», как в прочем и остальных пароходо-фрегатов нашего отряда не поражало суммарной мощью своего залпа, зафрахтованным для перевозки войск и военных грузов купцам хватало и этого. Тяжелые десятидюймовые бомбы с короткой дистанции гарантированно проламывали с адским грохотом и треском борта, картечь и ядра двадцатичетырехфунтовых карронад крушили такелаж, поражая осколками и деревянной щепой матросов, снося надстройки и все живое с палуб.

Многие суда в тщетной попытке покинуть опасное место сталкивались между собой. После чего их экипажи в панике бросались к шлюпкам, и отплывали прочь от своих кораблей, то и дело, попадая под форштевни соседей. Останься они на борту и, кто знает, возможно, успели получить помощь, а теперь медленно погружались в пучину ставшего им могилой моря.

Немногочисленные пароходы охранения, выставленные мористее и сами не могли разобраться кто и где стреляет. Опасаясь подходить близко, они били с расстояния, не видя, в сущности, противника, просто в сторону вспышек, так что большая часть снарядов просто уходила мимо, но и те немногие, что все же попадали, через раз доставались все тем же несчастным транспортам, пытавшимся в панике вести ответный огонь. Из-за чего дело доходило и до ожесточенных перестрелок между своими.

Впрочем, обо всех этих подробностях мы узнали много позже, а сейчас нам следовало уходить, чтобы столь удачно начатая операция не закончилась не менее эпичным фиаско.

— Пора! — велел я Бутакову.

— Слушаюсь! — вздохнул капитан-лейтенант и отдал команду специально принятым на борт ради такого случая поручику Щербачеву и его солдатам.

Один из его подчиненных подпалил фитиль, и в темное небо взмыла ракета Конгрива-Константинова-Засядько, примерно на полминуты осветившая все вокруг. Согласно отданным мною перед выходом распоряжению, это означало, что пора выходить из боя и возвращаться в Севастополь. К слову сказать, ракеты сейчас применяются достаточно широко, причем не только для подачи сигналов, но и в качестве боевого оружия.

К примеру, именно с их помощью англичане в свое время сожгли Копенгаген. Неплохо они действовали и при отражении атак иррегулярной конницы. Непривычные к такому зрелищу лошади пугались, и уносились прочь, подчас теряя своих седоков. Более широкому распространению препятствовала крайне низкая точность нынешних ракет. Для удара по крупной цели вроде города или военного лагеря они еще годились, но не более того.

Скажу больше. В Николаевской батарее Севастополя еще десять лет назад наряду с почти 200 артиллерийскими казематами были выстроены семь бойниц для запуска ракет из полуподвальных помещений на левом фланге.

Впрочем, все это в прошлом. Сейчас боевых ракет на Черноморском флоте, равно как и в Севастополе почти нет, да и сигнальных, в общем, тоже. О чем мне с легким смущением сообщил лично начштаба Корнилов перед самым отходом. На что, ваш покорный слуга, подтверждая репутацию эксцентричного человека и самодура, приказал — «раздобыть хоть из-под земли!»

К счастью, адмирал не подвел и нашел-таки артиллерийского поручика, разбиравшегося в теме и что еще более важно имевшего при себе эти самые ракеты. И вот надо же такому случиться, выпущенный им снаряд угодил в один из транспортов, после чего не только взорвался, но и запалила все вокруг себя.

— Вы только посмотрите! — ахнул все тот же мичман, фамилия которого оказалась Заболодский. — Горит!

— Тебя как зовут, снайпер? — изумленно спросил я у поручика, впервые внимательно присмотревшись к нему.

— Гвардейской артиллерии поручик Щербачев! — немного картавя, представился офицер, судя по всему, сам удивленный своим подвигом. — Григорий Дмитриевич.

На языке у меня так и вертелось — «Гриша, и чего я в тебя такой влюбленный?» — но, боюсь, «Свадьбу в Малиновке» присутствующие вряд ли оценят, а то и вовсе поймут предельно превратно.

— Давно в Севастополе?

— Только что прибыл, ваше императорское высочество. По правде говоря, не успел даже представиться никакому начальству. Вы, как мне сказали, отдыхали, светлейший князь Меншиков уехал к себе в Екатерининский дворец и никого не принимает. Адмирал Корнилов, сначала сказал, что теперь ему недосуг, а потом прислал Григория Ивановича с запиской, что если применение нового оружия будет удачным, тогда и решит, что со мной делать. Но помилуйте, какое же оно новое?

— Только прибыл, но имел при себе ракеты… Молодец!

— Так точно-с! — продолжил обстоятельно отвечать поручик, стараясь не упустить ни одной подробности. — Специально прислан с этим грузом и треногами для запуска. Всего шестьсот двухдюймовых ракет, снаряженных двухфунтовыми гранатами. Правда с собой взяли лишь два десятка, остальные, изволите ли видеть, пришлось оставить под охраной солдат, сложив под навесом во дворе у Николаевского форта.

— Где ты его нашел? — обернулся я к Бутакову.

— В театре, — уголками губ улыбнулся капитан-лейтенант. — Можно сказать, с представления вытащил.

— Какая у вас насыщенная культурная жизнь! И что дают?

— «Ревизор» господина Гоголя.

— Н-да, эту страну не победить…

— Что простите?

— Я говорю, если бы целились, ни за что не попали! Только посмотрите, каково пылает подлец!

— Так может еще пару залпов?

Говоря, по совести, глядя на обилие целей, на каждой из которых были вражеские солдаты или припасы для них, мне и самому хотелось продолжить, но…

— Хорошего понемножку! — отозвался скрепя сердце — Уходим!

Посмотрев в сполохах пожарищ на счастливо улыбающееся лицо поручика, похлопал его по плечу и добавил.

— Будем считать, что боевое крещение пройдено успешно. Можешь так и доложить любому начальству, включая адмирала Корнилова. Также передай Владимиру Алексеевичу, чтобы выделил тебе людей для полного штата батареи и подумай еще об использовании конных повозок и одновременном залповом пуске разом хотя бы дюжины ракет с направляющих. Бить ими надо не прицельно, а по площадям. Тогда и результат будет куда лучше. А если приноровиться подрывать заряды в воздухе, на манер шрапнели, то и вовсе выйдет замечательно для удара, к примеру, по колоннам пехоты…

— Полностью с вами согласен, ваше императорское высочество. Сделаю все возможное!

— Вот и славно.

— Смотрите, в воде люди! — снова подал голос Заболодский. — Ваше императорское высочество! Неужели мы не окажем помощь тонущим?

— Сейчас не холодно! — с трудом удержавшись от искушения наорать на мальчишку за совершенно неуместный приступ человеколюбия, ответил я. — Полный ход!

Времени до рассвета оставалось немного, так что нам следовало поторапливаться, чтобы уйти от места ночного побоища как можно дальше.

Высадка в Евпатории наверняка войдет в учебники как одна из самых неудачных за всю историю английского и французского флотов. Сначала налетевшие непонятно откуда казаки разгромили передовой отряд турок. Затем в практически уже сдавшемся союзникам городе вспыхнул пожар, уничтоживший добрую половину зданий. Причем, как ни прискорбно это признавать, загорелся он в основном от артиллерийского огня с их же кораблей.

Впрочем, признавать это конечно никто не будет, а вся сомнительная слава этого печального события достанется русским варварам. Однако ни город, ни что еще более важно — порт, в который уже вовсю велась выгрузка припасов, в том числе и пороха, от этого целее не станут! Но мало было всех этих неприятностей, как в ночь перед высадкой главных сил сначала подорвался и сгорел французский флагман, вместе с которым, очевидно, погибли главнокомандующие французскими сухопутными войсками маршал Сент-Арно и французской же частью эскадры союзников адмирал Гамелен. Затем или скорее одновременно, то же самое случилось с одним из транспортов, после чего творился и вовсе форменный бедлам. Пушечные залпы, грохот взрывов…

Наконец стало светать, и перед изумленными взглядами моряков союзного флота предстала поистине апокалиптическая картина. Морские волны, на которых еще вечером покачивались многочисленные парусники разных наций, зафрахтованные для перевозки грузов, были усеяны обломками, за которые все еще держались люди. Добавьте к этому брошенные, но еще не затонувшие корабли, на многих из которых разгорались пожары, а также удиравшие на всех парусах в открытое море транспорты и шлюпки с перепуганными моряками, уныло гребущие к берегу.

— Что, черт возьми, тут творится? — буквально прорычал командовавший английской эскадрой адмирал Дандас.

— По всей видимости, сэр, русские нанесли нам визит, когда мы меньше всего были к этому готовы, — невозмутимо отозвался капитан стодвадцатипушечной флагманской «Британии» Томас Картер.

— Вздор! С момента нашего прибытия в эти воды они безвылазно сидели под защитой береговых батарей.

— Боюсь, мы недооценили византийское коварство противника. Сначала московиты усыпили нашу бдительность, после чего нанесли болезненный удар и тут же растворились в ночи!

— Оставьте ваши поэтические бредни. Этого просто не может быть!

— Но «Виль-де-Пари» определенно подорван брандером…

— Не вижу оснований для подобных выводов. Гораздо вероятней, сорвало с якоря один из транспортов перевозивший порох, в результате чего и произошла катастрофа!

— А кто же, по-вашему, стрелял?

— Не знаю, черт вас возьми! Возможно, они сами с перепугу принялись в темноте палить друг в друга. Что еще ждать от лягушатников и их турецких дружков!

— Возможно вы правы, сэр, — прекратил бессмысленный спор Картер. — Одно можно сказать точно. Высадка сорвана.

— Не согласен! Количество потопленных транспортов не выглядит слишком большим. К тому же, по крайней мере, часть грузов с них еще можно спасти. Что же касается войск, то большая их часть находилась на французских боевых кораблях и ничуть не пострадала. Кроме тех, разумеется, что были на флагмане!

— Как вам будет угодно, сэр! Но быть может, нам все-таки стоит разослать в разные стороны патрули? По крайней мере, для того чтобы собрать перепуганных купцов…

— Вы все же не оставили мысли, о том, что это была вылазка русских⁈ — снова завелся сэр Джеймс и собрался было обрушить на голову неразумного подчиненного громы и молнии, как вдруг к английскому флагману подошла рыбацкая фелюка с борта, которой кто-то усиленно махал белым платком.

— Кого еще дьявол принес? — заинтересовался Дандас, решивший, очевидно, отложить разнос на будущее.

Скоро выяснилось, что «Враг рода человеческого» прислал на этой утлой посудине смутно знакомого адмиралу человека, назвавшегося майором Мэррином.

— Вы офицер? — поджал губы Дандас, рассматривая одетого в поношенное статское платье гостя.

— Прошу прощения, — ничуть не смутился тот, — но возложенные на меня обязанности трудно выполнять в красном мундире.

— Что вам угодно… майор?

— Боюсь, что у меня плохие, но при этом весьма срочные новости, ваше превосходительство! Согласно только что полученным сведениям, в Севастополь тайно прибыл сам великий князь Константин!

— Черный принц? — с непроницаемым видом переспросил Картер.

— Да, его так называют после печальных событий, имевших место на Балтике. Говоря по чести, я сразу не поверил донесению агентов и проверил его лично. Так что могу сказать со всей ответственностью, что это чистая правда. Глава русского флота здесь и, судя по всему, настроен весьма решительно. Собственно говоря, погром в Евпатории — его рук дело. Это он приказал казакам разорить город.

— К глубочайшему моему сожалению, сэр, — усмехнулся капитан «Британии», — вы несколько запоздали со своей новостью.

— Как же так?

— Дело в том, что его высочество уже нанес нам визит вежливости! К несчастью, мы оказались не готовы оказать все положенные царскому сыну почести.

— А что у вас случилось?

Уже взошло солнце, когда наша «великолепная шестерка» подошла к Севастопольской бухте. Судя по всему, наш вчерашний выход заставил союзников насторожиться и принять кое-какие меры. Во всяком случае, теперь перед входом болтался винтовой фрегат, в котором вскоре опознали «Хайфлайер». Впрочем, стоило подойти поближе как он тут же вял мористее, явно обозначая нежелание драться.

— Хороший ходок этот «высоколетящий честолюбец»? — поинтересовался я у Бутакова, сделав вольный перевод с языка Байрона.

— Девять с половиной узлов. 21 пушка. 2 из которых десятидюймовые, — тут же ответил капитан-лейтенант.

— Видали мы карликов и покрупнее. Из всех выгод у него разве что винт, а так это скорее корвет, чем полноценный паровой фрегат…

— И все же это серьезный противник… — возразил мне донельзя серьезный Бутаков.

— Вот только один против шести он вряд ли пойдет в бой.

— Жаль! — не скрывая разочарования в голосе, ответил командир «Владимира».

— У нас еще будет время познакомиться поближе, — успокоил я его. — А пока, запросите буксиры, удалось ли спасти экипажи брандеров?

— «Эльбрус» принял лейтенанта Поля с пятью матросами, — доложил вахтенный начальник, разобрав сигналы флажками.

— А Голенко? — зачем-то переспросил я, хотя и так все было ясно.

— Упокой Господи новопреставленных рабов твоих! — набожно перекрестился Бутаков, примеру которого последовали все присутствующие.

В Севастополе нас встречали как героев. Выстроившиеся в линию парусники расцвечены флагами, на берегу все местное начальство и духовенство, за ними огромные толпы местных жителей всех сословий и состояний, а над городом малиновый звон колоколов и гром салютов.

Говоря по чести, прибыв на место, я совсем забыл о совершенно необходимых в силу моего звания и происхождения церемониях. И теперь наступила расплата. Стоило сойти на берег, как несколько милых барышень преподнесли мне хлеб-соль, цветы и икону небесного покровителя города Севастополя святителя и чудотворца Николая Мирликийского.

Затем пришел черед торжественного молебна, отслуженного лично архиепископом Иннокентием, который после начала войны оставил свой архиерейский дом в Одессе и приехал в Крым, а затем еще более пышного банкета.

В то время никто еще не знал точных результатов нашей ночной экспедиции и, откровенно говоря, надеяться на многое не стоило. Но сам факт вылазки и что еще более важно, благополучного возвращения невероятно воодушевил личный состав флота, гарнизона, да и всей Крымской армии.

Тут надо отметить еще один крайне любопытный момент. Абсолютное большинство встреченных мной в Севастополе людей от офицеров флота до простых обывателей было настроено крайне благодушно. Как ни странно, но никто не считал англо-французскую эскадру сколько-нибудь значительной угрозой. То есть, то, что она в разы, если не на порядок сильнее нашего флота понимали многие, но и только. Дескать, плавают просвещенные европейцы в наших водах, ну да и черт с ними! Вольно же им на волнах качаться…

А вот если попробуют высадиться, то милости просим, ибо тут уж им наша армия и наваляет! В тотальном превосходстве русской пехоты над любой другой никто даже не сомневался. Про преимущество союзников в вооружении, как и про то, что они сюда прислали свои лучшие части никто и помыслить не мог.

Кроме того, князь Меншиков как, впрочем, и многие генералы с адмиралами, включая даже Корнилова, были почему-то свято уверены, что противник имеет под рукой и способен высадить никак не более сорока тысяч штыков. Будь это так, тридцатипятитысячная Крымская (она же Южная) армия могла легко отразить нападение. То, что англичане французы и турки в состоянии выставить на поле бое почти вдвое больше солдат не просто предполагал, а точно знал только ваш покорный слуга!

Но это мне стало ясно позже, а пока пришлось принимать непосредственное участие во всех вышеперечисленных мероприятиях. То есть, съесть кусок обильно присоленной хлебной корочки, принять цветы с иконой и, конечно же, наградить милых барышень целомудренным поцелуем в щечку. Впоследствии приближенные неоднократно пеняли мне этим, говоря, что следовало приложиться к святым образам, на что я отвечал, что от волнения просто перепутал.

Торжественный молебен стойко выстоял в первых рядах, всячески демонстрируя непоколебимое благочестие. Должен признаться, что обычно я подобные церемонии стараюсь свести к необходимому минимуму. Однако надо помнить, что народ сейчас вокруг поголовно верующий, а стало быть, царскому сыну следует соответствовать. В конце концов, мне этих людей в бой вести, так что от лишнего поклона голова не отвалится.

Что же касается венчавшего праздник банкета, могу сказать только одно — отцы города не поскупились. Три перемены блюд на серебре и мейсенском фарфоре, лучшие крымские вина, блестящее общество…

Кстати, об обществе. Первым номером, разумеется, был ваш покорный слуга. По правую руку, помня о моей флотской принадлежности, усадили моряков, во главе с Корниловым, а вот по левую рядком пристроились генералы во главе со светлейшим князем Меншиковым. Признаться, сначала я не придал этому особого значения. В конце концов, субординацию никто не отменял, а после меня в здешних местах именно он старший по чину и должности.

И все бы ничего, но в какой-то момент безмятежная физиономия Александра Сергеевича стала меня раздражать. Он ел, пил, иногда шутил, причем шутки его были как обычно едкими, а в моей груди понемногу разгоралась злость. Наконец, когда он позволил себе с иронией отозваться о попадании сигнальной ракеты во вражеский корабль, терпение кончилось.

— Посмотрите, господа, — опрокинув очередную рюмку водки, заметил я. — Как живо рассказывает наш князь о морских сражениях! Можно подумать, что он в них неоднократно участвовал…

— В морских не приходилось, — невозмутимо парировал Меншиков, намекая на свой более чем впечатляющий послужной список [1]. — Разве что десант на Анапу, но…

— Что ж в нынешней компании не попробовал? Враг вот он, флот под рукой!

— Уступаю эту честь вашему императорскому высочеству! — учтиво поклонился лукавый царедворец, вызвав одобрительные усмешки своих сторонников.

— Пойдем-ка, перекурим?

Игнорировать приглашение великого князя Меншиков не посмел и вскоре мы оказались в специально отведенной для этого занятия комнате.

— Александр Сергеевич, — начал я как только закрылась дверь. — Ты в Петербург скоро отбудешь?

— Прошу прощения, Константин Николаевич, но предпочту немного задержаться.

— Что так?

— Видите ли, после нашей давешней беседы, я отправил гонца в Симферополь, чтобы послать телеграмму его величеству. И уже сегодня утром получил ответ. Государь не только не возражает против моего присутствия в войсках, но и настаивает, чтобы я сохранил командование всеми сухопутными силами. Разумеется, под верховным началом вашего императорского высочества!

— Вот значит, как…

— Не печальтесь так, Константин Николаевич, — с деланным сочувствием вздохнул князь. — Вы еще молоды и много не знаете. Признаю, Балтийский флот под вашим руководством добился замечательных побед, а нынешняя диверсия против союзников со всей очевидностью показала, что эти успехи не были случайностью. Однако же, хочу заметить, что командование армией требует совсем иных навыков и знаний. Скажу более, нужен опыт!

— Это все?

— Увы, нет. Получив телеграмму государя, я переговорил со всеми генералами Южной армии и заручился их полной поддержкой. Поймите меня правильно, — добавил он примирительным тоном. — Я вовсе не ищу личных выгод, а руководствуюсь исключительно интересами дела!

— Да неужели?

— Я уже стар, ваше высочество. Шутка ли, почти пятьдесят лет в строю. Дайте мне закончить свое служение большой победой. После этого я уйду на покой, а слава… славы на всех хватит!

[1] Меншиков принимал участие в Русско-Турецкой войне 1806–1812 годов. Отечественной войне и Заграничных походах, где зарекомендовал себя храбрым и знающим офицером. Во время Турецкой компании 1828–1829 годов командовал десантом при взятии Анапы и тяжело ранен при осаде Варны.

Глава 9

Я календарь переверну и снова третье сентября… — навязчиво крутилось в голове, глядя на стоящую перед входом в Севастопольскую бухту английскую эскадру. Судя по всему, наш ночной налет привел Дандаса в бешенство и теперь он жаждал крови. Причем настолько, что привел все корабли под флагом святого Георга. Но и только, а это значит, что французы и турки сейчас высаживаются в Евпатории или еще где-нибудь на побережье.

Главные силы наших противников — два парусно-винтовых линейных корабля 90-пушечный «Агамемнон» — первый британский паровой линкор специальной постройки и 70-пушечный «Сан Парэй». В отличие от первого, он был заложен как чистый парусник еще в 1845 году и провел на стапеле более шести лет, пока лорды решали, какой корабль им нужен. В конце концов, паровую машину на нем поставили, но по своим тактико-техническим данным он мало отличался от «блокшипов», с которыми нам довелось иметь дело на Балтике. Такой же тихоходный и для своих размеров слабовооруженный.

За ними парусники 120-пушечного ранга [1] «Британия», «Трафальгар», «Куин», 90-пушечные «Родней», «Альбион», «Лондон» и более мелкие «Вендженс» и «Беллерфон». Всего десять вымпелов, идущих под парусами, что, в общем логично. Отдельную колонну из двух линкоров не составить, тем более что один из них, мягко говоря, довольно тихоходен.

Командовал британской эскадрой вице-адмирал Джеймс Уитли Дандас, державший свой флаг на «Британии» и младший флагман контр-адмирал Эдмунд Лайонс на «Агамемноне». Фрегаты и прочая мелочь держались в стороне.

Им противостояла великолепная четверка самых больших и мощных линейных кораблей Черноморского флота. Впереди «Париж» под флагом контр-адмирала Федора Новосильского и названный в честь вашего покорного слуги «Великий князь Константин» затем «Три Святителя», «Двенадцать апостолов». Первые два новейшей постройки и активные участники Синопской баталии. Остальные более старые, но перед войной прошли тимберовку и вполне боеспособны. На всех не менее 120 орудий разного калибра, включая 28 — 68-фунтовых на нижнем деке.

Их поддерживают семь 84-пушечных кораблей под началом вице-адмирала Павла Нахимова. Его бессменный флагман — «Императрица Мария», затем «Храбрый», «Чесма», «Гавриил», «Ягудиил», «Ростислав» и «Святослав». Эти гораздо слабее, 68-фунтовок на них от четырех до восьми штук, а на некоторых нет вовсе.

Общее руководство эскадрой возложено на Корнилова, снова поднявшего свой флаг на «Владимире». Шесть пароходо-фрегатов под его непосредственным началом держаться чуть поодаль от главных сил готовые в любую минуту прийти на помощь, чтобы поддержать огнем или помочь с маневром.

На первый взгляд такое распределение флагманов может вызвать удивление, но… Дело в том, что самый опытный и авторитетный адмирал на Черноморском флоте — Нахимов совершенно не рвался в бой. Судя по всему, он вообще считал противостояние англичанам на море делом безнадежным и сделал все, чтобы отговорить нас с Корниловым от предстоящего боя.

— Не лучше ли встретить врага-с на сухопутных позициях? — с жаром говорил он. — Пусть количество наших войск в Крыму невелико, но мы всегда можем усилить-с оборону артиллерией и личным составом с кораблей. Когда же союзники увязнут в укреплениях, с севера подойдут-с свежие силы Дунайской армии и сбросят противника в море!

— Отличный план, господа — скривился я. — Пусть армия воюет, а мы будем прохлаждаться! И вообще, зачем нам корабли, если мы боимся сойтись с противником борт о борт, если это, конечно, не турки со шведами, которых не бил до сих пор только ленивый?

— Ваше высочество превратно истолковали мои слова! — вспыхнул адмирал.

— Разве? А мне вот так не показалось. Сейчас у нас есть корабли и сплаванные экипажи, которые вполне могут бросить вызов вражескому флоту. Но как только мы отправим наших матросов на сухопутные укрепления, они разом превратятся солдат или того хуже землекопов. А господа офицеры из морских станут пехотными, которым за какой-то не вполне понятной надобностью преподавали в корпусе навигацию!

Сразу скажу, безоговорочно поддержали меня только Корнилов и Бутаков. Нахимов выступил резко против, остальные флагманы и командиры кораблей колебались. Тот же Новосильский, хоть и не особо верил в успех предприятия, готов был выполнить приказ. Тоже касалось и Истомина с Панфиловым.

— Павел Степанович, а может тебе на берегу послужить? — как бы невзначай поинтересовался я. — Ластовыми командами заведовать или, к примеру, шкиперским имуществом? А мы тут как-нибудь сами.

Для героя Синопа подобное предложение было прямым оскорблением. В воздухе повисла напряженная тишина. В какой-то момент мне даже показалось, что у Нахимова сдадут нервы, после чего он потребует удовлетворения, но адмирал сдержался.

— Будь, по-вашему-с, — глухо отозвался адмирал. — Я готов повести эскадру, но при некоторых непременных условиях-с.

— И каких же? — поинтересовался я, отметив про себя, что при волнении тот употребляет — «словоер» [2] вдвое чаще обычного.

В конце концов, мы сошлись на том, что Черноморский флот выйдет в море и, если окажется перед превосходящими силами противника, даст оборонительный бой, чтобы иметь возможность отойти под прикрытие береговых батарей. Если же, паче чаяния, силы будут равными, то и сражение состоится.

Но главным условием, стало… мое отсутствие! Адмиралы явно не хотели брать на себя личную ответственность. Сами погибнуть не боялись, но вот потерять великого князя было страшнее смерти. Попробуй, объясни венценосному отцу, как такое случилось, особенно если сам уцелел!

— Константин Николаевич, — неожиданно согласился с ними Корнилов. — Жизнь вашего императорского высочества слишком ценна, чтобы понапрасну рисковать ей!

— Вы издеваетесь? — обвел я глазами присутствующих.

— В бою может случиться всякое, а ваша потеря, от чего упаси нас Господи, крайне негативно скажется на настроениях личного состава флота и гарнизона.

— Все верно, — закивали адмиралы. — Мы нисколько не сомневаемся в участии государя, но пока вы с нами во главе флота и армии нужды Севастополя будут для Петербурга первоочередными.

В этот момент, в зал, где мы совещались вошел Юшков и наклонился ко мне. Выслушав его доклад, я с трудом удержался от улыбки.

— Счастлив сообщить приятную новость, господа! Английский флот приближается к бухте. Да-да, французов и турок с ними нет. Так что наши силы более или менее равны…

Поскольку ветер сейчас слабый, да еще и со стороны моря, линкоры на рейд вывели с помощью буксиров. Выстроив линию, Нахимов, судя по всему, ожидал подхода противника, чтобы, как и собирался, дать оборонительный бой. Строго говоря, определенный смысл в этом был. К британцам в любой момент могли подойти союзники, а мы могли надеяться только на помощь береговых батарей и близость собственной базы. Случись нашим кораблям получить повреждения, им будет, где отремонтироваться. Вражеским судам для этого нужно идти как минимум в Константинополь.

Впрочем, все эти рассуждения я могу делать только как сторонний наблюдатель с Константиновского равелина. Последний, к слову, назван в честь моего дяди, несостоявшегося императора и невольного виновника восстания декабристов.

Но пока эскадры не сошлись, остается немного времени, а в мою премудрую голову лезли разные мысли.

Прокручивая в очередной раз в голове разговор с Меншиковым, я тщетно силился понять, все ли сделал как надо, нельзя ли было разыграть эту партию по-другому и не находил ответа. Все-таки старый интриган меня подловил. Телеграмма от государя — это серьезно. Никто, включая и меня, не может напрямую пойти против царской воли. Так что какое-то время придется светлейшего потерпеть. То, что он справится, надежды никакой нет, но пока об этом известно только мне.

С другой стороны, главнокомандующим все равно остаюсь я. Если Александр Сергеевич хочет рулить армейцами, так и флаг ему в руки! И если сам облажается, так и пусть и ответ держит. Правда, такая скользкая сволочь и в этом случае может вывернуться, но тут как говорится, будем поглядеть.

— Кто главный? — после недолгой паузы спросил я.

— Ваше императорское высочество! — не колеблясь, ответил князь.

— И мои приказы обязательны к исполнению?

— Вне всякого сомнения! Если они, конечно, разумны… нет не так, — спохватился Александр Сергеевич. — Сообразуются с военным искусством и сложившейся обстановкой!

— Хитришь, светлейший. Мой приказ о разорении Евпатории был правильным?

— Не могу не признать, что да. Тут уж я виноват, ничего не скажешь. Не решился поставить под сомнение неприкосновенность частной собственности. Такое под силу только молодым и бесстрашным, как ваше высочество…

Надтреснутый и, в общем, не особо приятный голос безбожно льстившего Меншикова стал слащавым. Не знаю, как ему удалось очаровать отца, но на меня его приемы не действовали совершенно.

— Вот и славно. Тогда изволь немедля выпустить приказ о наказании генералов Халецкого и Бутовича с занесением оного в служебный формуляр.

— Помилуйте, Константин Николаевич, но за что⁈

— За неисполнение приказа главнокомандующего.

— Простите великодушно, но какого именно приказа⁈

— А ты не знаешь?

— Ни сном, ни духом!

— Изволь, расскажу. Я ведь в Евпаторию не только 57-й казачий послал, но и оба гусарских полка. И что характерно, никто из них и шагу не сделал в том направлении. А теперь эти два павлина в ментиках, вместо того чтобы с неприятелем переведаться, сидят за нашим столом и мадеру лакают! Слава богу, Тацына оказался дельным офицером и без них управился. Так что, если ты и впрямь согласен служить под моим началом, соблаговоли их немедля примерно наказать. Своей властью!

— Кажется, я понимаю, в чем дело, — попытался вывернуться Меншиков. — Они выше чином и не захотели оказаться в подчинении войскового старшины…

— А мне похрен, что они там не захотели! Тем более, что никто их целовать казачьи задницы не заставлял! Прибыли бы и приняли командование. В общем, думай что хочешь, но терпеть подобные фокусы я не намерен. Так что или ты разберешься с ним, и я займусь тобой. Понял?

— Повеление вашего императорского высочества будет исполнено! — помрачнел князь.

Прежде чем прийти сюда, он наверняка успел заручиться поддержкой армейских генералов и вот теперь вынужден сдать их. Такая вот маленькая месть с моей стороны.

Впрочем, кажется, началось. С моря доносится отдаленный гул первых залпов, которые скоро слились в сплошную канонаду. В этот момент я почти возненавидел адмиралов, выдавивших меня на берег.

— Переживаете, Константин Николаевич? — отвлек меня Истомин, прибывший вместе со мной и остальными флотскими чинами, кому не нашлось места на идущих на врага кораблях.

— Есть немного. Душа рвется туда…

— Понимаю-с!

— А ты, Владимир Иванович?

— По совести говоря, чуть не проклял орлов на эполетах. Не произведи меня государь, вел сейчас в бой «Париж». Так-то вот…

— Как думаешь, — внезапно спросил я. — Отчего Нахимов не желал сразиться с союзниками. Боится?

— Вот уж ничуть! — возмутился адмирал. — Павел Степанович страха не ведает. Тут в ином дело…

— И в чем же?

— Ваше высочество позволит мне быть откровенным?

— Меньшего и не жду!

— Это все еще со времен Наварина повелось. Мы тогда все на «Азове» служили, под командованием Лазарева, светлая ему память! Павел Степанович, изволите видеть-с, в лейтенантах ходил, Владимир Алексеевич мичманом, а я, многогрешный, и вовсе только гардемарином успел стать. Но команда у нас была лихая…

— Так что?

— А вместе с нами в одной эскадре англичане и французы и на любом из их кораблей дело было поставлено как бы ни лучше, чем у нас! Но ведь остальные-то наши куда как хуже были. Нет, супротив турок с египтянами и мы молодцы, а вот случись тогда переведаться тогда с союзниками, даже и не знаю, что сталось бы. Вот с той пор и сидит внутри эта заноза.

— Думаешь, не выстоим? — напрямик спросил я.

— Даже не знаю, — развел руками Истомин. — Будь жив Михаил Петрович, он, пожалуй, и сладил бы. Уж за ним-то люди пошли…

— А за мной, стало быть, не пойдут?

— Этого я не говорил!

— Не тушуйся, адмирал. Сам знаю, что не Лазарев. Таких как он даже наша земля не каждый век рожает…

— Ваше императорское высочество неверно меня поняли. Одно ваше прибытие воодушевило и флот, и армию. А уж про налет на Евпаторию и говорить нечего. Офицеры с матросами в себе силу почуяли, а это дорогого стоит!

Некоторое время мы стояли молча, вглядываясь я в здоровенный бинокль, а Истомин в подзорную трубу. Судя по всему, нашим приходилось туго, но они не уступали. Между тем…

— А ветер крепчает! — первым заметил Истомин.

— И, кажется, сменился.

Увидев перед собой готовую к бою эскадру, Дандас удовлетворенно вздохнул. Бездарная и бессмысленная операция по демонстрации высадки в устье Качи, которую ему приказали провести силами своей эскадры и 28 английскими транспортами с 4-й французской дивизией Форе на борту, превращалась в интересное и перспективное дело.

До сих пор русские упорно уклонялись от боя, прячась в глубине своей бухты и ощетинившись пушками мощных береговых батарей. Говоря по чести, он уже потерял надежду встретиться с ними лицом к лицу и вот такая удача! Ради этого стоило потерять французский флагман вместе со всеми лягушатниками на его борту…

— Передайте капитану Симондсу на «Аретузу», пусть его отряд фрегатов остается прикрывать транспорты. А у нас найдется дело поважнее.

— А ведь у Нахимова четыре 120-пушечника против наших трех, — задумчиво отметил капитан Картер.

— Тем больше чести будет их разгромить! — криво усмехнулся командующий. — Поднять сигнал «к бою»!

— Может «Англия надеется, что каждый выполнит свой долг»?

— Приберегите это для Лайонса. Старина Эдмунд так бредит славой Нельсона, что не погибни сэр Горацио, он наверняка бы к нему посватался!

Остроумно как ему казалось пошутив, Дандас засмеялся грубым отрывистым как лай бульдога смехом, но потом резко его оборвал и снова приник к подзорной трубе.

— Русские еще не закончили перестроение, мистер Картер. Прикажите прибавить паруса!

— Кажется, ветер крепчает…

— Выполняйте!

— Слушаюсь, сэр!

Как не спешили англичане, Нахимов все же успел выстроить линию и, как и планировал с самого начала, принял бой на отходе. И надо сказать, на это были свои резоны. Самые тяжелые пушки на парусных линкорах традиционно располагались на нижней палубе. Но от воздействия ветра корабли кренились, и потому атакующим было гораздо труднее вести огонь из них, нежели отступающим. Англичане, разумеется, знали об этом, но сочли риск приемлемым, надеясь на то, что их канониры лучше обучены, а артиллерия более мощная.

Однако первые же залпы русской эскадры избавили британцев от столь пагубного заблуждения. Тем более что в арьергарде Нахимова шли 120-пушечники с батареей 68-фунтовок на нижней деке. Проходя мимо которых, корабли просвещенных мореплавателей всякий раз получали порцию ядер пополам с бомбами.

— Может, маневрируют они и неважно, — мрачно заметил Картер, наблюдая за попаданиями в свой корабль, — но стреляют как боги!

И хотя адмирал и не удостоил его ответом, было видно, что внутренне он согласен.

Впрочем, потомки Дрейка и Нельсона тоже недаром получали королевские шиллинги. Корабли Новосильского получили не меньше попаданий, хотя и более мелкого калибра. И с той, и с другой стороны вскоре появились убитые и раненые. Изломанные борта, порванные парусами и разбитые прямыми попаданиями части рангоута.

Наконец, английскому флагману удалось миновать «великолепную четверку» русских и сблизиться с более слабыми кораблями, относившимися к типу «Султан Махмуд». Большинство из них были построены в те времена, когда Российская и Османская империи были союзниками, что и дало головному кораблю серии такое не слишком типичное для нашего слуха имя.

И первым на кого пришелся удар, оказался «Ягудиил». На нем было куда меньше артиллерии, чем на 120-пушечниках, а 68-фунтовок не было вовсе, но канониры знали свое дело и постарались достойно встретить противника. Некоторое время корабли обменивались залпами, причем русским удавалось стрелять, как минимум в полтора раза чаще, но затем их огонь стал стихать. Все же «Британия» и шедший прямо за ней «Трафальгар» оказались куда мощнее. Но в этот момент, одиноко выстреливавшая пушка, можно сказать, решила судьбу сражения.

Выпущенное ей ядро, угодило прямо в середину грот-мачты «Трафальгара» и расщепило ее пополам, после чего та сложилась. Верхняя часть ее рухнула на фок, разорвав при этом реями паруса, отчего скорость британского линкора упала, и он начал отставать.

Четверка русских 120-пушечников, в это же самое время, оказалась напротив более легких кораблей противника и обратила на них самое пристальное внимание. Особенно досталось идущему под парусами «Агамемнону». Все канониры черноморцев сочли своим долгом пройтись залпами по этому красивому и мощному кораблю. Тот, конечно, старательно отвечал, но усилившиеся волны то и дело захлестывали открытые порты нижней деки, где находилась более чем внушительная батарея восьмидюймовок, мешая артиллеристам вести огонь. А 32-фунтовки на главной и верхней палубе не смогли составить конкуренцию противнику.

В общем, к тому времени, когда «Трафальгар» потерял ход, «царь Микен» успел потерять одну из стеньг, получил несколько весьма неприятных пробоин, одна из которых оказалась у самой ватерлинии. Так что капитан Пэсли был даже рад, что появилась возможность выйти из боя и заняться повреждениями. Заодно на «Агамемноне», подняли складную трубу и начали разводить пары.

Но не успели на русской эскадре закончить ликовать, а на английской грязно ругаться на продажную девку Фортуну, как налетел шквал, заставивший моряков позабыть о противостоянии и заняться уборкой парусов. Поднявший ветер все больше крепчал и, вынуждая противников разойтись.

Обрадованный этим обстоятельством Нахимов не стал спорить с судьбой, и повел корабли в бухту. Зато Новосильский, служивший когда-то с Казарским на бриге «Меркурий» и участвовавший в знаменитом бою с линкорами «Селимие» и «Реал-бей» явно поймал кураж и решил добить подранка.

Нагнав кое-как ковылявший «Трафальгар», «Париж» подошел к левому борту, а «Великий князь Константин» к корме незадачливого корабля и обрушили на него всю мощь своей артиллерии. Казалось, еще несколько минут и капитан Генри Гревилл спустит флаг, но к нему уже спешили на помощь остальные корабли английской эскадры.

Особенно отличился «Сан Парэй» сблизившийся с «Константином» на пистолетную дистанцию и бивший из всех орудий, пока русские не бросили свою жертву и ушли вслед за эскадрой, обменявшись с противником парой залпов. Преследовать русских британцы не стали.

— Черт возьми, где эти проклятые пароходы, когда они так нужны? — бушевал Дандас, глядя на почти лишившийся возможности управляться корабль своей эскадры.

— Вы отправили их вместе с транспортами, перевозящими французские войска, сэр, — с непроницаемым лицом напомнил адмиралу Картер.

— К дьяволу транспорты и всех проклятых лягушатников! Еще немного и эти варвары возьмут «Трафальгар» на абордаж, а я ничем не могу им помешать! Представляю, что скажут обо мне в Лондоне…

— Не думаю, что у них получится. Ветер усиливается…

— Дай-то бог, — перестал богохульствовать сэр Джеймс.

Впрочем, скоро выяснилось, что решение прикрыть плавучий обоз оказалось вовсе не напрасным. Вышедший вместе с эскадрой отряд пароходо-фрегатов старательно держался в стороне от боя главных сил. Пока принявший его под начало Корнилов внимательно следил за перипетиями сражения, командир флагманского «Владимира» Бутаков смотрел совсем в другую сторону, напряженно при этом размышляя. Наконец, он не выдержал.

— Владимир Алексеевич!

— Что вам? — не слишком любезно отозвался адмирал.

— Обратите внимание на английские транспорты.

— А что с ними?

— Ничего, если не считать, что они тяжело загружены и почти без прикрытия. Британцы наверняка намереваются высадить десант.

— Здесь? Вздор!

— Ну, зачем же. Скорее у Качи.

— А ведь вы правы, — прикусил кончик уса адмирал. — И если так, то армии и Севастополю придется худо…

— Так может, наведаемся?

— Я смотрю, вам понравилось пиратствовать вместе с великим князем?

— И весьма! Клянусь честью, Константин Николаевич такой шанс бы не упустил.

— А как же наши?

— Много мы им поможем своим десятком пушек? А купцы вот они рядом. Не потопим, так хоть разгоним. Стало быть, высадку сорвем, то есть сделаем ровно то, о чем нам битый час толковал его высочество! К тому же ветер крепчает, а значит, длительного противостояния все одно не выйдет.

— А если у Нахимова кого подобьют? — продолжал сомневаться Корнилов.

— Так, а буксиры на что? Справятся!

— Семь бед — один ответ! — махнул рукой адмирал. — Главное не допустить высадки.

Усиленно задымив, русские пароходы захлюпали по волнам плицами и неожиданно для всех резво двинулись в сторону зазевавшихся транспортов. Впрочем, нельзя сказать, чтобы этот маневр остался незамеченным. И если внимание Дандаса оказалось целиком приковано к противостоящим ему линкорам Нахимова, то капитан Симондс на «Аретузе» сразу же оценил возникшую опасность.

Находившиеся под его началом фрегаты были отлично построенными и довольно мощными для своего класса 50-пушечными кораблями, единственным минусом которых было отсутствие паровых машин. Впервые после начала боевых действий на Черном море сложилась парадоксальная ситуация — у противника имелось явное техническое превосходство! Тем не менее, англичане поспешили поднять все возможные паруса, и пошли на север, в надежде успеть преградить русским путь.

Тем временем, на транспортах поднялась паника. Ни у кого из командовавших ими капитанов не было ни малейших иллюзий, насчет того, куда именно направляются пароходо-фрегаты врага. Это ведь они недавней ночью устроили настоящий погром у Евпатории, утопив несколько английских судов и разогнав остальные. Пароходы усиленно задымили, на остальных транспортах спешили поднять паруса и убраться как можно дальше от этих проклятых берегов. К несчастью, все они были тяжело нагружены и не могли развить полного хода.

«Аретуза» и шедший ему в кильватер «Леандр» почти успели. Казалось, еще немного и корабли Корнилова окажутся в зоне действия их орудий. Но англичане не учли маневренности «Владимира» и предприимчивости его командира. Ловко развернув свой фрегат, он прошел под кормой англичанина, причесав ему палубу картечным залпом. Затем его маневр повторили «Бессарабия» и «Громоносец», а более слабо вооруженные «Крым», «Одесса» и «Херсонес» обойдя противника по широкой дуге, продолжили погоню за разбегавшимися купцами.

Хорошо знавший особенности своего корабля Бутаков, ухитрялся оставаться за кормой вражеских кораблей, находясь вне зоны досягаемости его бортовых орудий, ведя при этом непрерывный огонь по парусам и надстройкам. Англичане, конечно, тоже отвечали из ретирадных пушек, но особого успеха не имели.

Так он и его подчиненные практически лишил хода «Леандр» и оставив его на попечение «Бессарабии» и «Громоносца», готовился заняться «Аретузой». Когда подоспели остальные фрегаты противника. Прикрывая друг друга, они сумели-таки отогнать обнаглевших русских, после чего устремились вслед за уходящими транспортами.

Как и в прошлый раз, от пушек наших пароходо-фрегатов погибло не так много судов противника. Один потопил «Крым», два других удалось пустить на дно «Херсонесу». «Бессарабии» же на первый взгляд повезло куда меньше. Не слишком отличившись стрельбой, она ухитрилась заставить выкинуться на берег сразу три британских парусника, на которых в общей сложности оказалось весь 5-й стрелковый батальон из 1-й бригады Лурмеля и много припасов, включая артиллерию и лошадей.

С трудом покинув разбитые корабли, французские солдаты оказались на негостеприимной земле. И хотя немногие уцелевшие офицеры пытались хоть как-то организовать их, у большинства не было оружия и почти ни у кого патронов или каких-либо иных припасов. Так что когда на пляже появился казачий разъезд, насквозь промокшие и голодные зуавы без малейших попыток оказать сопротивление подняли руки и сдались.

Впрочем, обо всех этих драматических событиях стало известно позже. А пока я стоял на открытой всем ветрам площадке равелина и до рези в глазах всматривался в бурное море. Первыми вернулись парусники Нахимова и Новосильского. Многие из них несли следы упорного боя, но в целом линейные корабли не слишком пострадали. Затем по одному стали возвращаться пароходо-фрегаты. Последней оказалась «Бессарабия». Её командир капитан-лейтенант Щеголев так увлекся погоней, что едва сам не стал жертвой разведшего пары «Агамемнона». Тем не менее ему в разгулявшемся на море волнении удалось ускользнуть и вернуться в родную гавань.

[1] На самом деле количество пушек могло колебаться от 110 до 130 и даже более орудий. Тоже касается и кораблей других рангов.

[2] «Словоер» — название частицы -с(написание по старой орфографии — съ), прибавляемой в русском языке к концу слов в определённых ситуациях.

Глава 10

Посвежевшим во время сражения ветром дело не ограничилось. С наступлением ночи на Крым и прилегающие воды обрушилась непогода, а вместе с ней проливной дождь и непривычный для этого времени года холод. Но все это там, на улицах и в открытом море. У нас же в Офицерском собрании, где проходит очередное совещание флагманов тепло и спокойно.

Не знаю почему, но хвалить людей всегда приятнее, чем ругать. По крайней мере, мне так кажется. Поэтому оказавшись перед героями черноморцами, ваш покорный слуга не скупился.

— Поздравляю с первым и, очень надеюсь не последним успехом, господа! — обратился к сияющим, будто именинники морякам. — Все вы от адмиралов до последнего матроса большие молодцы! Горд и счастлив, что довелось служить с вами.

— Покорно благодарим за теплые слова и высокую оценку, ваше императорское высочество! — за всех ответил Нахимов.

Накануне, когда эскадра только начала возвращаться, я лично посетил всех участвовавшие в сражении линкоры. Пожал руки флагманам и офицерам, навестил раненых. Осмотрел повреждения.

— Ну что, Павел Степанович, убедился, что не боги горшки обжигают? — тихонько шепнул ему. — Можно и англичан бить!

Конечно. С его точки зрения ничего особого не случилось. Ну встретились, ну постреляли, и «просвещенные мореплаватели» нас чудом не расколотили… И только мне было понятно, что дело сдвинулось с мертвой точки. Главные силы черноморцев все-таки вышли в море и приняли бой. Теперь и наши почуяли в себе силы, и союзники, как ни крути, должны учитывать такую возможность.

Но главное на данный момент, то, что еще несколько транспортов с войсками и припасами не дошли до места назначения. Стало быть, солдат у французов, хоть и всего на один батальон, да меньше!

— Прошу всех командиров и начальников участвовавших в деле предоставить как можно более подробные рапорты, для составления донесения государю-императору. Сами понимаете, без подробностей не ясно кого и за что награждать!

Шутка вызвала нешуточное оживление. Офицера, разумеется, служат не за награды, однако получить их всякому почетно.

— Краткое же описание с перечислением участвовавших в бою кораблей я уже лично отправил.

— Кстати, о донесениях, — подал голос сидевший с кислой физиономией Меншиков. — Я тоже желал поздравить его величество с победой, но…

— Это мой приказ! С вчерашнего дня, ни одна телеграмма не будет отправлена без моей визы. Это касается абсолютно всех и никаких исключений быть не может!

— Но это неслыханно! — возмутился князь. — По чину генерал-адъютанта я имею право личного доклада государю!

— Нет ничего проще! Поезжайте в Петербург и припадите, так сказать, к стопам! Заодно не забудьте сообщить, в чем причина задержки при строительстве укреплений? Почему шанцевый инструмент, на который, к слову сказать, из казны были выделены немалые средства, таинственным образом исчез, а новый пришлось везти аж из Одессы?

Ответом мне было красноречивой молчание. Желание старого царедворца примазаться к чужой славе понятно, но не выйдет. По крайней мере, не в этот раз!

— Раз уж речь зашла о наградах, — продолжил я. — Давайте не забывать о нижних чинах, вынесших на своих плечах всю тяжесть сражения, коих мы не просто можем, но и обязаны наградить своей властью.

— Да что там толковать-с, — пожал плечами Нахимов. — Послать на каждый отличившийся корабль по десятку крестов, да и будет с них. Нет, если ваше императорское высочество находит нужным проявить щедрость, можно и увеличить количество наград…

— В корне не согласен, ни с подобным обычаем, ни с отношением, — неожиданно для всех присутствующих возразил я. — Всякий экипаж состоит из большого количества матросов, это верно. Однако же вклад у всех разный. Одни отличились более, другие менее. Что же хорошего в том, если слепой жребий принесет удачу первому попавшемуся, вместо того, чтобы отметить достойного? Именно поэтому, я настаиваю на подробном описании боя, с тем, чтобы можно было выявить действительно отличившихся и примерно их наградить.

— Дело это, несомненно, благое-с, — осторожно возразил Корнилов. — Но в горячке боя, многое может забыться.

— Так для этого и нужно опросить господ офицеров. Им по должности положено знать свой личный состав, понимать кто на что годен и видеть, кто и как ведет себя в бою. Так ведь?

— Разумеется, — сделав отсутствующее лицо, кивнул адмирал, очевидно, не имевший ни малейших иллюзий на счет своих подчиненных.

— Ну, взять хоть выстрел, сбивший на «Трафальгаре» мачту. Неужели нельзя выяснить автора столь эффектного попадания и отметить его?

— Да чего там выяснять, — усмехнулся в бакенбарды командир «Ягудиила» капитан первого ранга Кислинский. — Это мой канонир Петр Кошка!

— Кто? — удивился я, услышав знакомую с детства фамилию

— Фамилия такая, Кошка…

— Слышал о нем, — кивнул Нахимов. — Отличный матрос и стрелок весьма исправный-с!

— Ну вот, один кандидат в георгиевские кавалеры уже есть. И надо не просто наградить, а объявить за что по эскадре. Пусть нижние чины видят, что их знают, о них заботятся. Чтобы Кошка или любой другой матрос, мог носить награду с гордостью, ибо заслужил ее лично, а не получил по жребию! Кстати, помимо креста передайте ему от моего имени десять рублей. Заслужил!

— Как будет угодно вашему императорскому высочеству! — почтительно, но без особого энтузиазма в голосе, ответил Кислинский.

— Ладно, об этом еще будет время потолковать. А теперь займемся иными вопросами. Вот, господа, один из вчерашних трофеев, — предъявил морякам одну из захваченных у пленных егерей винтовок. — Извольте видеть, нарезной штуцер системы полковника Тувенена образца 1842 года. Заряжается так же быстро, как гладкоствольные ружья, прицельная дальность 1200 шагов. Мы с такими уже сталкивались на Балтике. Весьма неприятная для нашей линейной пехоты вещь.

— И много ли добычи?

— Да не так чтобы. Пока найдено и доставлено 273 винтовки. Уж больно паниковали господа французы. Много оружия в море покидали…

— А может их казаки растащили?

— Такой вариант тоже нельзя исключать. Донцы славятся своей хозяйственностью, — под всеобщие смешки заметил я.

— Ваше императорское высочество, позвольте задать вопрос? — подал голос, помалкивавший до сих пор Новосильский.

— Изволь, Федор Михайлович, только бога ради без чинов.

— Прошу прощения, Константин Николаевич, привычка-с. Но я все же хотел бы знать, с какой целью вы показываете нам эти ружья?

— Для наглядности. Видите ли, в чем дело, господа. Несмотря на все наши успехи, нет никаких сомнений, что противник сумеет высадиться на наш берег. Причем, большими силами. Да-да, Александр Сергеевич, значительно превосходящими все, что вы сумели сосредоточить в Севастополе!

Услышав это, сидевший после моих слов о запрете сообщений с видом оскорбленной невинности Меншиков просто пожал плечами. В возможность того, что союзники смогут перебросить более сорока тысяч солдат, он просто не верил. И считал, что имея под рукой, примерно тридцать пять тысяч штыков и сабель, не считая местных гарнизонов, сможет контролировать ситуацию.

— Мало того, господа. Как вы все можете видеть, их войска будут иметь не только количественное, но и качественное превосходство. Ибо у нас, несмотря на все приложенные усилия, количество стрелков с нарезным оружием крайне невелико.

— Но что мы можем сделать?

— Хороший вопрос! Я полагаю, мы должны оказать армии всю возможную помощь. Первое и самое главное, что мы просто обязаны сделать, это затруднить союзникам елико возможно доставку припасов и пополнений. Без этого высадившийся на нашем берегу десант, сколь бы он ни был силен, долго не протянет.

Второе. Нужно усилить армейские части. Первый и второй батальоны морских стрелков уже сформированы, вооружены более или менее обучены и готовы вступить в бой. Имеющиеся на их вооружении штуцера Гартунга, конечно, уступают, французским и английским винтовкам, но все же куда лучше гладкоствольных ружей. Но теперь, благодаря «любезности» господ союзников у нас есть возможность создать, по меньшей мере, еще один батальон. Грех этим не воспользоваться.

— Если эти ружья так хороши, так может было бы полезнее передать их армии-с? — предложил Нахимов.

— Благодарю покорно, но нет! — немного карикатурно поклонился Меншиков.

— В данном вопросе, я склонен согласится с князем, — улыбнулся я. — Большая часть армейцев не готова к новому вооружению. Солдат придется переучивать, а времени на это нет.

— А моряков учить не нужно?

— Нужно, причем не только их, но и офицеров и прочее начальство. Поскольку новое вооружение потребует внести изменения в тактику. Но, полагаю, всем известно, что матросы более развиты во многих отношениях и потому сумеют без труда освоить новинки.

— Это все?

— Не совсем. Есть еще один резерв, который, по моему мнению используется совершенно недостаточно. Я говорю, об арестантских ротах. Всего, насколько мне известно, их двенадцать.

— Так точно-с, — подтвердил Корнилов. — Под нумерами с 19-го по 30-й.

— Сколько в них личного состава?

— Точно не скажу, но не менее двух тысяч человек. А скорее, что две с половиной. Но они по большей части задействованы на строительстве укреплений.

— Вот и прекрасно. Пока пусть работают, но когда враг подойдет вплотную, полагаю, их можно и нужно будет отправить в бой.

— Но ведь это же преступники!

— Во-первых, далеко не все, раз уж не попали на каторгу. Во-вторых, мы сейчас не в том положении, чтобы привередничать. Ну и в-третьих, могу свидетельствовать, что во время сражения на Аландских островах арестанты все до единого изъявили желание драться с противником, и зарекомендовали себя выше всяких похвал. Заметьте, тогда о предстоящей амнистии никто не знал. Ныне же, я полагаю, будет правильным объявить о будущем прощении всем активным участникам заранее. Уверен, что по меньшей мере половина арестантов согласятся встать в строй. А это, считай, лишний полк!

— И что же, после войны их всех отпустят? — никак не могли поверить присутствующие.

— Нет, конечно. Только тех, кто выживет!

Переждав смешки, Корнилов сделал у себя соответствующие пометки, после чего спросил:

— Кому они будут приданы?

— Арестанты поступят в распоряжение начальников укреплений. Стрелковые же батальоны придадут бригаде Морской пехоты, переброшенной с Балтики. Она скоро прибудет и станет моим личным резервом.

— Ах вот оно что! — с саркастическим видом пробурчал князь. — Ничего, управимся и без каторжников.

— Ваша светлость намерен дать союзникам сражение? — поинтересовался Истомин.

— К глубочайшему сожалению, без этого не обойтись, — ответил я вместо молчавшего с презрительной миной Меншикова. — Несмотря на все усилия, укрепления на Южной и Северной сторонах не окончены. Поэтому противника следует задержать.

— Мне кажется, в его положении будет гораздо удобнее атаковать Северную сторону.

— Если лорд Раглан поступит подобным образом, я буду только рад. Однако, не стоит недооценивать противника. Полагаю, они не хуже нашего извещены, что эта часть города укреплена гораздо лучше. И потому не станут лезть на рожон.

— Ваша правда, на Южной стороне многие работы только начались…

— Все так. И помочь тут можем только мы — моряки. Поэтому, Владимир Алексеевич, записывайте. Первое. Списать на берег экипажи кораблей и судов, числящихся неблагонадежными к плаванию, а так же снять с оных все вооружение и припасы.

— А сами корабли покуда не поздно затопить у входа в бухту! — добавил своим каркающим голосом Меншиков. — А если не хватит, то и прочие. Иначе союзники ворвутся и тогда город никак не удержать…

— Молчать! — неожиданно вызверился я. — Господа, я уже неоднократно высказывался на сей счет, но, если не поняли, сформулирую свою мысль яснее. Следующего кто заговорит о затоплении боеспособных кораблей, будет немедленно без суда и следствия повешен! Это понятно?

Ответом мне было красноречивое молчание.

— Тогда продолжим. Со всех прочих кораблей составить рабочие команды, для направления на строительство укреплений. Единственное исключение — пароходо-фрегаты из отряда адмирала Панфилова. Они должны сохранять готовность к выходу. Остальным, пока до Крыма не доберутся полки третьего и четвертого корпусов, придется потрудиться на земле. Полагаю, всем ясно, что городу необходимы бастионы! А бастионам — защитники! Однако при всем при этом прошу не забывать, что сохранение боеспособности флота является ничуть не менее важной задачей, выполнение которой, предлагаю возложить на Павла Степановича!

— Как же их совместить? — удивился Нахимов.

— Так ведь никто не обещал, что будет легко.

— Но ведь линкоры после сражения тоже нуждаются в починке, — осторожно заметил Новосильский. — Как быть с ними?

— К тому же союзники и впрямь могут ворваться в гавань, — добавил Нахимов. — И тогда лишенные команды суда станут для них легкой добычей.

— А вот это вряд ли! Как мне сегодня утром доложили, все необходимые приготовления закончены и минная команда готова приступить к работе. Значит, не позднее чем через неделю, а скорее всего дня через три, вход в бухту будет перегорожен сначала одной, а затем двумя линиями минных заграждений.

— А как же…?

— Останется два прохода, вход в которые будут охранять пушки равелинов и береговых батарей. Кроме того, за минными полями и у проходов мы разместим по одному или два линейных корабля, в качестве плавучих батарей с необходимой для обслуживания пушек командой. Ну а как только работы будут окончены, большая часть матросов вернется.

— Но не все?

— Увы, нет. Сами понимаете, что для обслуживания такого количества фортов и батарей сил гарнизона не хватит. Так что какому-то количеству нижних чинов с господами офицерами придётся остаться на берегу. В первую очередь это касается, конечно, артиллеристов. Будем надеяться, что экипажей старых и негодных кораблей для этой цели окажется довольно, и нам не придется превращать моряков в пехоту.

— И на том спасибо, — негромко пробурчал Меншиков, в планах которого до недавних пор было полностью перевести флотских на берег и тем на время решить вопрос с «кадровым резервом».

В этот момент, ко мне подошел адъютант и протянул очередное донесение от Стеценко. Бравый лейтенант до сих пор находился в районе Евпатории, продолжая снабжать нас через казаков Тацыны важной информацией. При виде этой картины все присутствующие как по команде смолкли.

— Важные новости? — первым нарушил молчание Меншиков.

— В общем, да. Несмотря на сожжение города, союзники все же высадились на берег несколько южнее в районе лиманов у Старого генуэзского форта в районе татарского аула Кан-Туган. [1] Французы с турками или, по крайней мере, большая их часть, уже на берегу.

— И дивизия генерала Форе? — уточнил сразу ставший похожим на гончую князь.

— Насколько могу судить, пока нет. Англичане задержались, а после начала шторма и вовсе ушли в открытое море. То же касается судов, перевозивших 4-ю дивизию и пытавшихся изобразить высадку у Качи. После острастки заданной нашими пароходо-фрегатами их еще не нашли.

— Барометр поднимается, — мрачно заметил Корнилов. — Стало быть завтра самое позднее после завтра непогода утихнет, и они продолжат.

— Так может нам снова к ним наведаться? Прямо сейчас? — подал голос неугомонный Бутаков.

— Эскадру вести в шторм не позволю-с! — жестко ответил капитану второго ранга адмирал Нахимов. — Да и пароходо-фрегатами рисковать ни к чему.

— Согласен, — кивнул я. — Будь здесь бригада канонерок с шестовыми минами, можно было и рискнуть.

— А если брандерами? — не унимался командир «Владимира».

— Не думаю, что удастся. Наши друзья из просвещенной Европы наверняка усвоили урок и теперь будут готовы. К тому же, насколько я понимаю, французские корабли избавились от пассажиров и стали полностью боеспособны.

— Вы, господа, уже сделали все что смогли, — с мрачной торжественностью заявил Меншиков. — Теперь пришел черед армии!

— Недурно сказано. К слову сказать, казаки уже воюют и весьма недурно! Прошедшей ночью они напали на передовой дозор французов и захватили несколько пленных. Скоро их доставят в Севастополь, тогда и узнаем подробности. Полагаю, стоит отметить Тацыну. Сметливый и самое главное исполнительный офицер. Не то что некоторые…

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — поднялся со своего места князь. — Но долг призывает меня к войскам. Я намерен немедля отправиться для выбора места сражения…

— С богом, Александр Сергеевич!

[1] В нашей истории высадка была там же, но ГГ об этом не знал.

Глава 11

Пленных оказалось двое. Высокий представительного вида унтер-офицер с окладистой как у старовера бородой и медалями за Алжирскую компанию. Второй совсем еще юный худой парнишка, можно даже сказать мальчик, с миловидными чертами лица и изящными узкими ладонями.

— Что с нами сделают, мой сержант? — тихо спросил он старшего товарища, опасливо покосившись на усатых донцов конвоя.

— Убьют! — мрачно отозвался тот.

— Но мой дедушка был в плену у московитов и рассказывал, что они вовсе не так жестоки, как об этом говорят. Он даже хотел остаться, но потом узнал, о смерти дяди и о том, что ему причитается наследство.

— Твоему деду повезло попасть в плен к регулярным войскам, — назидательным тоном ответил унтер. — А нас захватили казаки, которые ничем не лучше диких арабов!

— А если бы мы попали к арабам, нас убили?

— Меня точно, а тебя… даже не знаю. — В голосе ветерана появилось нечто вроде насмешки. — Бедуины иной раз такие затейники!

— Назовите ваши имена, звания и номер части, в которой служили, — велел им незнакомый офицер на хорошем французском языке.

— Мишель Сомуа, месье. Сержант-майор второй роты первого батальона 4-го полка «Охотников Африки» (африканских шассёров-егерей), командир полковник Косте де Шамперо, а это наш трубач Жан Дигори.

— Как вас захватили?

— Нас и еще два десятка человек под командованием лейтенанта Моршана назначили быть фуражирами. Но стоило нам удалиться от лагеря на несколько лиг, как появились казаки, и скоро все было кончено.

— Вас послали за продовольствием?

— Да, но не только. Приказ был любой ценой добыть у местных татар повозки и лошадей для обоза.

— Где ваш офицер?

— Погиб, месье.

— Какова численность ваших войск. Отвечайте честно, ибо от этого зависит ваша судьба.

— Я всего лишь сержант, месье. И знаю лишь про свою часть.

— А ты, мальчик?

— Он тоже ничего не знает…

— Извольте молчать, когда вас не спрашивают!

— Однажды я слышал разговор офицеров, — робко начал трубач. — Они говорили, что у нас почти тридцать тысяч солдат и столько же у англичан с турками.

— Понятно. А пушки?

— Кажется, у нас около семидесяти или что-то в этом роде. Про остальных ничего сказать не могу.

— Кавалерия?

— Только у один полк у англичан, но они еще не высадились.

— Кто начальствует войсками?

— После гибели маршала Сент-Арно командование принял дивизионный генерал Канробер.

Допрос проходил в деревеньке Бурлюк, стоящей как раз у единственного моста через Альму куда я выехал, прихватив с собой полковника Тотлебена. Несмотря на все наши усилия события продолжают развиваться так же, как и в моей истории. Так что дело идет к сражению с армией союзников, которое никак нельзя сливать.

— Что скажешь, Александр Сергеевич? — наклонившись к сидевшему рядом Меншикову, спросил я.

— Эти сведенья еще надо проверить, — насупился светлейший.

— Да не вопрос, проверяй. Речь о другом. Не успели они высадиться, как сразу же разослали во все стороны фуражиров. Стало быть, с припасами у них не важно. Точно как и с обозом…

— И что?

— Господи, а ты точно — генерал? Надо любым способом им помешать. Это же очевидно!

— Но какими силами? У них вдвое больше войск!

— И совсем нет кавалерии!

— У нас тоже не много…

— Четыре полка! Из которых реальным делом занят только один. Пусти, наконец, в дело и остальных.

— Как будет угодно вашему высочеству, — пробурчал Меншиков.

— Допрос продолжать, — приказал я, поднимаясь со стула. — Узнаете, что-то важное — докладывать в любое время дня и ночи!

— Слушаюсь! — вытянулся штаб-ротмистр Жолобов, исполнявший при Меншикове вместе с Вуншем и Саблером с Залесским все обязанности главного штаба и потому бывший занят круглые сутки, что называется, на разрыв…

— Я слышал, Тацына здесь?

— Так точно!

— Ко мне его.

Командир казачьего полка оказался примерно таким, как я его и представлял. По сравнению с армейскими и особенно гвардейскими офицерами немного расхлябан, но, что называется, себе на уме. Такие мне и нужны…

— Рад знакомству, полковник, — без лишних церемоний протянул ему руку. — Наслышан о твоих делах.

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — осторожно возразил казак, — но я только войсковой старшина!

— А ведь ты, князь, был прав, — пошутил я, глядя на недоумевающего Меншикова. — Никакой дисциплины. С начальством спорит, одет не по форме… я сказал, полковник, стало быть — полковник! Доклад государю с твоим представлением уже отправлен. Так что, прими от нас со светлейшим поздравления. А будешь и дальше столь же усердно бить супостата, помяни мое слово, еще до конца войны превосходительством станешь!

— Покорно благодарю, — немного растерялся от обилия посулов старый вояка.

Решение наградить командира 57 полка не было спонтанным. Во-первых, надо всем показать, что я инициативных людей не просто ценю, но и помогаю с карьерой. А то привыкли служить по принципу — «как бы чего не вышло»! Во-вторых, в пику Меншикову. Показываю, кто здесь старший. В-третьих, у меня на этого офицера большие планы…

— Слушай сюда, как тебя по имени отчеству?

— Степан Федоров, — по-простонародному представился тот.

— Так вот, Степан Федорович, то, что ты врага всячески тревожишь и разоряешь, это хорошо. Но давай подумаем, как ему еще больше урона нанести? Скажем, налететь ночью на лагерь…

— Оно бы, ваше императорское…

— Давай в военное время без чинов!

— Как прикажете-с. Так вот, оно бы и недурно. Да только французишки тоже не дураки. Этот как его, бивуак, разбили в аккурат за лиманами. Проходы между ними узкие и понятное дело укреплены. Так что локоть вроде и близок, ан не укусишь! Вот и приходится ждать, пока сами выйдут. Только теперь они тоже учеными стали. Малыми силами не выходят, а с большими при нашем-то убожестве не совладать. В иных сотнях едва шесть десятков казаков. Как тут повоюешь?

— Ну этому горю помочь просто. Ты у нас теперь полковник, так что принимай под команду и 60-й полк.

— Вот это любо! — обрадовался казак. — Гуртом и батька́бить легче!

— А что до лиманов… велика или их ширина?

— Так по-разному. Большое, пожалуй, что и в две с половиной версты будет с северного берега до южного, а малое, узкое. С одного край до другого саженей четыреста-пятьсот.

— Хм. А не обстрелять ли нам наших французских друзей ракетами?

— Ракетами?

— Ну да. У меня тут целый поручик без дела мается. Представляешь, от тоски выдумал по театрам ходить!

— Беда-то какая, — с деланным сочувствием подхватил сообразивший, куда я клоню казак. — Того и гляди сопьется!

— Вот и я о том же. Бери-ка и его под начало со всем хозяйством. И ближайшей ночью через лиман и постреляйте.

— У снарядов Конгрива крайне низкая точность, — счел необходимым предупредить помалкивавший до сих пор Меншиков.

— А в кого нам целиться? — немедленно отозвался свежеиспеченный полковник, успевший на ходу прикинуть все выгоды от применения непривычного оружия. — Ночью же все равно никоторого черта не разглядишь. Лагерь он ведь не малый, куда-нибудь с божьей помощью да попадем. И даже если никого не заденем, так хоть спать спокойно не дадим. Какой-никакой, а урон! А если лошадей перепугаем или подожжем чего, так и вовсе красота.

— Но ведь французы вас непременно атакуют!

— Тут-то мы их и примем, — плотоядно ухмыльнулся Тацына.

Попрощавшись с полковником, я отправился лично осмотреть позиции у реки Альма. Сопровождали меня Тотлебен, начальник артиллерии генерал Кишинский, сам Меншиков и прихваченный им, очевидно за неимением никого лучшего, дивизионный квартирмейстер 14-й пехотной дивизии Залесский. Щеголеватый подполковник из поляков со значком Николаевской академии на груди. Именно ему князь и поручил расстановку наших войск перед сражением.

Ну и конечно не обошлось без охраны. Полдюжины казаков у светлейшего и столько же вооруженных матросов у вашего покорного слуги. Надо отметить, что выглядели мои орлы весьма импозантно. На груди кресты за Бомарзунд, за спиной чехлы с «Шарпсами» и «Кольты» на поясе. Жаль только, в седлах держались не особенно хорошо, вызывая тем самым молчаливые усмешки донцов.

Скажу честно, поначалу был настроен крайне скептически и собирался раскритиковать Меншикова в пух и прах, после чего любой ценой заставить перенести место предстоящего сражения. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что мое предубеждение было напрасным. Выбранная князем локация, как оказалось, обладала рядом неоспоримых преимуществ. Впрочем, обо все по порядку.

Отсюда, с высокого левого берега при нынешней ясной погоде просматривалось и побережье почти до самой Евпатории, точнее, ее еще дымящихся руин, и возвышающийся к югу от нее целый лес мачт неприятельского флота. С левой стороны синело море и устье реки. Альма, в честь которой назовут предстоящее нам сражение, как скоро выяснилось к осени совершенно обмелела и не могла служить достаточной преградой, но занятый нашими войсками берег был довольно высок и обладал крутыми склонами.

За ним имелось несколько неглубоких балок и террас, на которых можно было расположить резервы и укрыть артиллерийские парки.

Противная же сторона представляла собой практически гладкую степь, не дававшей ни малейшей возможности скрытного передвижения, если бы не многочисленные постройки, каменные заборы, ограждающие густые сады и виноградники, а также три небольшие деревни, принадлежавшие местным татарам. Правее моря виднелось селение Алма-Тамак, дальше вверх по реке — Бурлюк, где стоял единственный деревянный мост. Еще дальше теснилось сельцо Тарханлар. Все вытянуты в линию вдоль реки и наших позиций.

На нашем, левом берегу Альмы царила девственная пустота и чистота. Все немногое, что росло у воды, солдаты давно вырубили, пустив на дрова. Осталось несколько раскидистых ив и одиноких тополей. Правый же берег утопал в зарослях, как мне пояснили тут же, командование запретило военным вырубку любых деревьев и кустарников. Иначе бы, по мысли отцов-командиров, солдаты заодно с ракитником пустили на дрова и садовые деревья. Как по мне, странная логика…

Левый фланг упирался в море и оканчивался крутым мысом с обрывистыми почти отвесными склонами саженей в пятнадцать двадцать высотой, на котором высились развалины древней крепости, в котором можно было без труда выстроить надежную оборону и господствовать над всей окружающей местностью. И всех укреплений пока имелись только несколько тесных эполементов, вряд ли способных вместить полноценную восьмиорудийную батарею у единственного моста у деревни Бурлюк. Кроме того, для защиты правого фланга был возведен небольшой редут.

Первое, что поразило — это полнейший беспорядок в размещении войск. Полки, доходя к левому, гористому берегу Альмы не получали никаких распоряжений и размещались сами по себе, кому, где удобно. Бивуаки их растянулись верст на семь вдоль реки. Ну, это еще полбеды, как говорится. А вот почти полное отсутствие инженерной подготовки поля боя — это уже почти катастрофа. Ну, или предпосылка к ней…

Прямо у меня на глазах, изображая бурную активность полки строили поротно и переводили с места на место, взад и вперед без видимой цели. Если такой бардак и мог произвести на кого-то впечатление чеканным шагом и равнением шеренг, напоминающие парад в столице, то у меня это зрелище вызвало строго обратную реакцию. Сдерживая закипающее раздражение, довольно резко бросил поляку:

— Немедленно прекратить!

— Что, ваше императорское высочество имеет в виду? — явно не понял тот.

— Войскам вольно, построения прекратить, солдат отвести на отдых и дать оправится!

— Как прикажете, — скорчил недовольную рожу шляхтич и принялся отдавать распоряжения.

— Теперь докладывай диспозицию, — велел я, как только все успокоилось.

— Она еще прорабатывается, ваше императорское высочество… — попытался уклониться от прямого ответа Залесский.

— Оно и видно! Гоняешь солдат туда-сюда без толку… Хорошо, раз не готов доложить, показывай на месте!

— Как прикажете, — поджал губы подполковник и принялся за пространные объяснения, которые по большому счету свелись к следующему:

Войска предполагалось выстроить в две линии, причем обе расположить на обращенном к противнику склоне.

— Какова глубина реки? — перебил я докладчика.

— Смотря где, ваше императорское высочество, но в наиболее глубоких местах доходит до сажени!

— Даже так? Воробьев, — обернувшись к телохранителю, велел я. — Ну-ка померяй!

— Есть! — бодро отозвался матрос, и кубарем скатившись с седла, побежал к воде.

Добравшись до берега, он взял на руки винтовку и перевязь с револьвером, после чего бодро пошагал по илистому дну и скоро достиг середины реки, не погрузившись при этом и по пояс.

— Вероятно, река пересохла из-за жары, — промямлил не удосужившийся распорядиться померять глубину квартирмейстер.

— И теперь даже моему воробью по колено, — отозвался я, осторожно тронув бока своего коня шпорами, и шагом последовал за матросом.

Практически одновременно выбравшись на противоположный берег, мы, не сговариваясь с легкой насмешкой посмотрели на оставшихся на той стороне штабных.

— Мне вас долго ждать?

Тем ничего не оставалось, как последовать за нами и вскоре весь кортеж, включая охрану перебрался на правый берег, не замочив ног.

— Хороша преграда, ничего не скажешь! Впрочем, какая есть. Но мне другое интересно, на кой черт располагать войска на обращенном к противнику склоне?

— Чтобы не допустить форсирования реки, — с трудом нашел в себе силы для ответа подполковник.

— Ты издеваешься? Ладно, тогда ответить, какова будет дистанция между второй и первой линиями?

— Достаточная, ваше императорское…

— Вот, значит, как… А давай померяем!

— Но…

— Поторопись. У нас не так много времени!

— Возьмите казаков, — разрешил проштрафившемуся подчиненному мрачный как сыч Меншиков.

Увы, умение считать не было сильной стороной донцов, так что большую часть работы бравому шляхтичу пришлось сделать лично. Я же тем временем пытался втолковать Меншикову, очевидные, как мне казалось вещи.

— Воля твоя, Александр Сергеевич, но выводить войска на расстрел не позволю! У нас под рукой прекрасное природное укрытие, из которого мы можем наблюдать за всеми движениями противника, находясь при этом в полной безопасности. Так зачем подставлять их под огонь артиллерии и легкой пехоты?

Князь в ответ мрачно молчал, но по упрямому выражению на лице было видно, что не согласен. К счастью, вскоре к нам вернулся запыхавшийся Залесский и мы приступили к расчетам, большую часть которых взял на себя Тотлебен.

Согласно его прикидкам, получилось, что расстояние между ротными колоннами составит никак не более ста пятидесяти шагов, то есть вдвое меньше положенного по уставу. Но это еще полбеды, поскольку для застрельщиков не оставалось места вовсе. В лучшем случае какие-нибудь полсотни шагов перед батальонами, а кое-где и того меньше!

— Вот значит как, — помрачнел я. — А скажи, любезный друг, каковыми силами собираешься оперировать на левом фланге?

— Местность там весьма труднодоступная, — вытерев обильно вспотевший лоб платком, продолжал Залеский, — что больших сил для ее удержания не потребуется. Разве что союзники попытаются высадить десант у деревни Аклесс, но для парирования этого будет достаточно выслать один батальон.

— То есть, на две версты от моря, — не поверил я своим ушам, — не будет ни аванпостов, ни войск, ни пушек?

— Но там сплошные обрывы и нет никаких условий, для подъема в гору!

— Ты в этом крепко уверен?

— Совершенно!

— Воробьев, — снова позвал я матроса. — Как располагаешь, можно ли подняться на эту вершину?

— Там, где крепостца татарская? — сдвинув набекрень бескозырку, почесал вихрастую голову мой телохранитель.

— Именно.

— Коли прикажете, так и исполним!

— А пушку затащить?

— Мы — балтийцы! Нам и не такое по плечу!

— Ну что Залесский, не желаешь ли заключить пари? Скажем на тысячу рублей серебром…

— Благодарю покорно, но нет!

— Жаль. Ладно, господа, разу уж мы здесь, давайте проедем к берегу и взглянем на наш рубеж обороны глазами противника.

По пути к морю все только и делали, что всматривались в склоны и если поначалу они и правда, выглядели неприступными, то со временем стали заметны хорошо протоптанные тропы. А затем и вовсе случилось чудо. Обнаружив небольшой овражек на крутизне, мы заметили, как по нему взбирается груженная сеном арба, запряженная парой волов.

— Верный выигрыш сорвался, черт побери! Что скажешь, Залесский? Это ведь не просто пешеход, и не ишак навьюченный, а целая повозка.

— Не могу знать, ваше императорское высочество! — упавшим голосом отвечал квартирмейстер.

— Вот значит как, — перевел я взгляд на Меншикова, ожидая его объяснений, но тот удрученно молчал. — Князь, я бы настойчиво рекомендовал сменить ответственного за расстановку войск и подготовку позиций. Пока твой протеже нас всех под монастырь не подвел!

Светлейший в ответ неохотно кивнул головой, показывая согласие. Надо отметить, что, несмотря на все свои недостатки, дураком Александр Сергеевич все же не был. Все портила дикая смесь из самоуверенности, помноженная на крайнюю недоверчивость и подозрительность, заставлявшую держать все свои планы в глубокой тайне. Добавьте к этому легкое помешательство на шпионах и возможном предательстве со стороны близких сотрудников, прямо-таки вынуждающую поручать важные вопросы случайным людям, и картина станет полной.

— Интересно, откуда эта арба следует? — заинтересовался помалкивавший до сих пор Тотлебен и, заметив бредущего по дороге татарчонка, подъехал к нему.

— Скажи, любезный, где здесь переправа?

Завидев столько вооруженных людей, мальчишка сначала испугался, и хотел было пуститься наутек, но казаки из конвоя князя преградили ему путь. Тогда он сорвал с головы потертый колпак из грязного войлока и застыл с почтительным выражением на лице.

— Ты понимаешь меня?

— Полно, Эдуард Иванович, он верно вовсе не говорит по-русски.

— Досадно. Может кто-нибудь знает его язык?

— Кажется, штабс-капитан Мунгалеев, но его теперь нет с нами.

В этот момент, я заметил, что мальчишка внимательно прислушивается к нашему разговору и решился на небольшой эксперимент.

— Эх, показал бы кто-нибудь здесь переправу, ей богу, не пожалел бы за такую услугу целого рубля.

— Я могу показать! — встрепенулся татарчонок, вызвав этим дружный смех нашей свиты.

— Сделай одолжение, но мне нужен не просто брод, а место, по которому пройдет тяжело нагруженная повозка.

— Есть такое место, сердар! Дно у Альмы по большей части илистое, но вон там, есть твердый участок. По нему недавно проехал мой отец.

— Так это он? — показал Тотлебен на склон.

— Верно, ага.

— Что ж, спасибо тебе мой юный друг.

— Эй, а деньги? — выпучил глаза мальчишка, вызвав тем самым новый приступ смеха.

— Вот чертенок, — улыбнулся я. — Увы, господа, не имею привычки носить с собой наличные. Одолжите кто-нибудь?

— А может ему уши надрать? — вполголоса предложил Воробьев, — вместо целкового-то…

— Не смей!

— На, держи, — кинул парнишке монету Тотлебен.

— Это и все? — удивился татарчонок. — Такой большой сердар и всего рубль?

— Вот паразит! — возмутился матрос, сделав вид, что замахивается плеткой, после чего тот проворно исчез.

— Смех-смехом, господа, — продолжил я, после того как мои спутники перестали хохотать, — но что помешает французам или англичанам сделать то же самое? И тогда на нашем берегу окажется не только пехота, но и артиллерия. Затем они затащат пушки на гору, и тогда нам придется несладко!

Генерал Кишинский до того молча наблюдавший за происходящим в этот момент посчитал нужным вмешаться в обсуждение.

— Я уже докладывал, что эти высоты вполне преодолимы для пехоты и артиллерии противника. И что на них следует поставить наши орудия и разместить стрелков в рассыпном строю, отрыв для них простейшие ложементы.

— Но союзный флот просто расстреляет их с моря! — не выдержав, уже почти закричал Меншиков.

— Ничуть, — не дрогнув лицом, спокойно ответил Кишинский. — Второго сентября, когда эскадра подходила к устью Альмы и демонстрировала ложное намерение высадки десанта, на мысу стояла гренадерская рота Владимирского полка. С девяти утра почти до половины первого часа дня корабли вели обстрел разрывными снарядами, гренадеры же все это время стояли в ротной колонне и всех потерь у них было только поврежденный осколком котел. Высота берега такова, что с кораблей попасть в эту зону нет никакой возможности. И тем более нельзя бить прицельно. А уж если войска будут размещены по ложементам в рассыпном строю… то и говорить не о чем.

— Замечательно. Вот вам, господа, и карты в руки, — обратился я к Тотлебену и Кишинскому. Займитесь организацией артиллерийских позиций и линией укреплений по гребню. Мы не будем выставлять войска у реки, а оседлаем высоту и будем ее держать сколько потребуется!

— Я все же думаю, — возразил Меншиков, — что главный удар будет нанесен не здесь, а на правом фланге.

— Может и так. Но как видишь, здесь тоже слабое место и глупо думать, что противник им не воспользуется. Впрочем, давай поинтересуемся мнением профессионала.

Что скажешь, Эдуард Иванович? — обратился к Тотлебену.

— Позиция не дурна, — немного поразмыслив, ответил тот. — Но нуждается в усилении. Особенно левый фланг, потому что союзники вполне могут поддержать свои войска огнем с моря, как совершенно справедливо изволил заметить его превосходительство. — Кивнул он в сторону Кишинского. — И если для войск находящихся непосредственно на мысу это не слишком опасно, находящиеся несколько далее могу серьезно пострадать!

— Каким образом? — настал мой черед удивиться. — Ведь мы на возвышенности!

— От навесного огня, — пояснил инженер.

— Положим все так. Что предлагаешь?

— Для начала полагаю необходимым расчистить предполье, чтобы противник не мог иметь укрытия в виноградниках и татарских постройках.

— О чем это вы? — встрепенулся князь.

— Дома разрушить, растительность, не исключая сады и виноградники, вырубить!

— Разорять собственную землю⁈ — возмутился Меншиков. — Но это неслыханно!

— Все это и так будет разорено артиллерийским огнем или неприятелем, — возразил я. — Принято! Залесский, слышал, что господин инженер говорил? Записывай за ним, если сам не знаешь…

Штабной чин неохотно достал из кармана записную книжечку и скривив недовольную физиономию, что-то черкнул в ней серебряным карандашом.

— Продолжай Эдуард Иванович.

— Так же, полагаю полезным, устроить легкие укрепления для укрытия наших войск. Благо рельеф местности весьма этому способствует.

— Это совершенно невозможно! — снова возразил князь.

— Снова-здорово! Это еще почему? — начал терять терпение я.

— У нас практически нет саперов!

— А солдаты что, лопаты в руках держать разучились?

— Мне запрещено использовать войска для строительства укреплений, поскольку это ведет к их крайнему утомлению и заболеваниям. Не говоря уж о том, что лопат тоже нет!

— Ну да, вдруг война, а мы устали! Все же лучше проливать пот вместо крови. Так что редуты необходимы и это не обсуждается! Что же до инструмента… пиши, подполковник, а то ненароком забудешь — при выселении местных жителей конфисковать у них все лопаты, мотыги и топоры, а также все, что возможно использовать в строительстве укреплений.

Ехавший рядом с брезгливым видом поляк снова поморщился, но возражать не посмел и принялся выводить в своей записной книжке очередные каракули.

— Залесский, у тебя зубы болят? — не выдержал я.

— Нет, — удивленно ответил тот. — А что?

Не могу сказать почему, но напыщенный шляхтич мне сразу не понравился. Теперь же, вдобавок ко всему выяснилась его полная некомпетентность. И как он только ухитрился закончить академию? Хотя… может он и не дурак вовсе, а как раз напротив. Просто играет на другой стороне!

— Да так, ничего. Ты продолжай Эдуард Иванович.

— Еще было бы хорошо устроить две или даже три батареи тяжелых морских пушек. По одной в центре и на флангах. Левая в случае надобности могла бы прикрыть и от вражеского флота.

— Артиллерии у нас, кажется, довольно, — больше из чувства противоречия возразил светлейший.

— Не скажи, князь. Пушек никогда много не бывает, — покачал я головой, припомнив сражение при Бомарзунде. — Лучше скажи, какое самое распространенное полевое орудие у французов?

— Э… — растерялся Меншиков.

Залесский, судя по всему, тоже не знал. Зато Тотлебен ответил сразу.

— 12-фунтовая пушка-гаубица «системы Вали». Недавно приняты на вооружение и новейшие, образца 1853 года «Наполеоны».

— Благодарю, Эдуард Иванович. А что у нас?

— В пешей артиллерии 6-фунтовое орудие образца 1838 года.

— Ну кто бы мог подумать! Стало быть, даже при равном количестве стволов, мы будем, безусловно, проигрывать в весе и дальности залпа. И насколько я помню показания пленных, только у французов таких орудий семьдесят. А ведь есть еще и англичане, не говоря уж о турках…

Пока мы обсуждали предстоящее сражение и необходимые меры, на противоположном берегу появился гусар в светло-синем мундире Ингерманладского полка. Завидев нас, он на рысях перебрался через речку, после чего подскакал ближе и отрапортовал:

— Срочное донесение для его императорского высочества!

— Я передам, — протянул было руку оказавшийся ближе всех к нему Залесский.

— Приказано лично в руки! — отчеканил ингерманландец.

— Как фамилия? — спросил я.

— Первого эскадрона гусар Дорошенко!

— Молодец! А теперь давай сюда письмо.

Судя по почерку на конверте, послание было от оставшегося в Севастополе Юшкова. Значит, случилось нечто важное. Быстро распечатав, углубился в чтение. «Бригада Лихачева прибыла в Крым и высадилась у местечка Ак-Монай… скоро прибудет в Севастополь…» Отличная новость, черт возьми!

Получив столь радостное известие, первым моим побуждением было поделиться им с окружающими, но взглянув сначала на, внимательно наблюдавшими за мной Меншиковым с Залесским, я отчего-то передумал.

— Ничего важного, господа, — с деланным равнодушием пояснил им, после чего спрятал послание за пазуху.

Не уверен, что поверили, но проверить в любом случае не смогут. А мне лишний козырь в рукаве не помешает.

— Раз так, — пожал плечами князь, — полагаю на сегодня достаточно. Время уже много, так что приглашаю всех отобедать. Надеюсь, ваше императорское высочество мне не откажет?

— Разумеется, нет. Моряки подобные предложения не отклоняют. К тому же, нам с тобой нужно обсудить еще одно дело.

— Слушаю, вас.

— Сегодня же напиши от моего имени приказ генералу Хомутову [1] в Феодосию направить срочно все его войска, включая Московский, Бутырский полки, Черноморские казачьи пешие батальоны и два из трех донских конных со всей имеющейся артиллерией сюда, на Альму.

[1]Генерал от кавалерии Хомутов, наказной атаман Всевеликого войска Донского в данное время начальствовал над всеми гарнизонами Восточного Крыма.

Глава 12

Ночной бой дело само по себе сложное. В особенности если тебя этому никогда не учили. Впрочем, после прибытия в Севастополь, Щербачев только такими делами и занимался. Вот кто бы из оставшихся в Петербурге друзей мог подумать, что их доброму приятелю Жоржи доведется участвовать в морском сражении и даже поджечь удачным выстрелом вражеский корабль? А вскоре после этого вместе с казаками красться в сумерках, практически в виду неприятеля, чтобы пускать в его лагерь ракеты…

«Интересно, как меня наградят?» — против воли мелькнуло в его тщательно завитой голове. — «За бой у Евпатории причитается никак не менее Владимира с мечами, ну или на худой конец Анненский темляк. А за нынешнее… хорошо бы орден святого Георгия!» Ну, а что? Великий князь Константин славится своей щедростью к отличившимся подчиненным, и кажется, благоволит ему. Во всяком случае, запомнил, а это само по себе дорогого стоит…

Мысли о предстоящих наградах согревали сердце. Особенно приятно было представлять, как он вернется в столицу и придет с визитом в дом сенатора Мороза. Теперь-то почтенный Даниил Матвеевич, не станет подтрунивать над простым поручиком, а примет его как героя войны. А потом в гостиную войдет прелестная Кати и…

— Вот хорошее место, ваше благородие! — безжалостно вырвал его из объятий грёз шепот фейерверкера Шадрина.

— Что? — не без труда вернулся в реальность молодой человек.

— Я говорю, вот хорошее место для станков. Ровное и от чужих глаз укрытое!

— Да, пожалуй, — согласился он, осматриваясь.

— Так что, ставим?

— Давай!

Установка примитивных треног не заняла много времени. Прицеливание, если так можно назвать манипуляции в быстро надвигающихся сумерках с квадрантом, тоже.

— Правее берите, вашбродь, — снова подал голос Шадрин и, видя непонимание в глазах офицера добавил. — Ветерок с моря!

— Порассуждай мне! — сердито оборвал он подчиненного, но прицел все же поправил.

Следовало поторапливаться, ибо скоро совсем стемнеет, отчего наводить и без того не отличавшиеся точностью ракеты станет просто невозможно. Хитрый и до ужаса бесцеремонный казачий полковник Тацына, объясняя ему замысел предстоящей операции, сказал просто.

— Тебе, мил человек, и попадать никуда не надо! Ты главное ракеты пускай, чтобы им всем в ночи повылазило. Коли получится — хорошо, нет — тоже ничего страшного. Просто спать не дашь, бисовым детям, и то ладно. А если лошадей перепугаешь, так и вовсе прекрасно!

— А почему лошадей? — не сразу сообразил Щербачев.

— Да потому, — со вздохом принялся объяснять очевидные для всех кроме молодого офицера вещи казак, — что мало их. Тех же что есть, по большей части у татар взяли. А крымцы своих коней к выстрелам не приучают, так что, если хорошо напугаешь, они им весь лагерь копытами затопчут. Вишь загон, какой хлипкий!

Что же, нельзя не признать, что в резон в словах полковника имелся. Тем не менее, поручик тешил себя надеждой, что ему удастся нанести союзникам и более существенный урон. Ведь если по отдельно стоящей цели без пристрелки не попасть, то по раскинувшемуся на несколько квадратных верст военному лагерю не промажешь. Главное отстрелять как можно больше ракет, а там на кого бог пошлет. Возможно, ему опять повезет, и пущенная верной рукой ракета угодит в склад боеприпасов или убьёт вражеского военачальника, после чего деморализованный противник поспешит покинуть русскую землю, а он станет «Спасителем Отечества»!

Пока Щербачев предавался мечтам, Тацына тоже не сидел без дела. Не претендуя на роль нового Минина или Пожарского, полковник собирался дать французам, почему-то именно их бравый казак не любил больше всего, самое настоящее сражение по всем правилам воинского искусства. Рассуждал он при этом просто.

Попав под ракетный обстрел, подданные Наполеона III долго терпеть не станут и непременно захотят наказать наглецов. Конницы у них нет, стало быть, атакуют пешими. Но равнение в темноте держать не так просто, да дальность выстрела без возможности прицелиться не будет иметь особого значения. Зато маневренность и умение казаков орудовать пиками и шашками может оказаться весьма кстати. А приданные ему по приказу великого князя две конные батареи давали предстоящей авантюре неплохие шансы на успех!

Стоило стемнеть, как несущееся вскачь время будто остановилось. Секунды совершенно не желали складываться в минуты, а те тянулись, как если бы завязли в патоке. Щербачев уже почти потерял всякое терпение, когда внезапно появившийся из темноты посыльный казак, прошептал ему.

— Их высокоблагородие приказал начинать!

Это означало, что все участники предстоящего боя заняли свои места и ждут от него сигнала. В горле сразу же пересохло, руки и ноги налились свинцовой тяжестью, а в голове стало пусто, как перед экзаменами.

«Боже, что со мной, я же не первый раз в деле!» — взмолился про себя поручик, после чего его немного отпустило. После этого не отличавшийся до этого особой набожностью офицер истово перекрестился и, уже не таясь, громко и, как ему показалось, вполне командным голосом закричал, прикрыв глаза:

— Первый и второй станок! Пали!

— Ну, чисто прокукарекал! — блеснув в темноте белозубой улыбкой, хмыкнул казак, но его никто не расслышал.

Сначала зашипели как стадо гремучих змей пороховые запалы, а потом с четырехгранных направляющих жолобов сорвались ракеты, осветив на минуту все вокруг. Пока замершие солдаты с восторгом наблюдали, за устроенный ими же фейерверк, Щербачев не переставал молиться, чтобы прицел оказался верным. В принципе, так и получилось. Несмотря на то, что один из посланных им снарядов в последний момент изменил траекторию и без особого вреда для противника упал в воду, взбаламутив спокойную до того гладь лимана, вторая разорвалась над палатками, насмерть перепугав ее обитателей.

В немедленно пробудившемся лагере начался бедлам. Толком не проснувшиеся еще полуодетые люди в панике выскакивали из палаток, растерявшиеся часовые принялись стрелять, после чего к ним присоединились пушки, потом загремели барабаны, но всего этого поручик уже не видел и не слышал. Убедившись, что прицел выставлен более или менее правильно, он не смог сдержать радость закричал:

— Так их! — После чего, добавил — С третьего по восьмой, Пали! Перезарядка!

Дальнейшее он помнил плохо. Два десятка матросов, приданных батарее уже в Севастополе, и пятеро солдат, прибывшие с ним еще из Петербурга в потемках суетились вокруг треног, вставляя ракеты, затем поджигали фитиль, после чего те с шипением улетали в сторону вражеского лагеря. Одни из них успевали разорваться в воздухе, другие падали на землю и срабатывали уже на ней. Разброс оказался столь велик, что о прицельной стрельбе не могло быть и речи, но с другой стороны на всем вражеском бивуаке не осталось ни одного спокойного уголка.

Наконец командирам союзников удалось навести среди своих подчиненных относительный порядок. Более или менее успокоившиеся солдаты скоро убедились, что вражеских ракет не так много, а ущерб от них не велик. Тем не менее обстрел не прекращался и злой как черт новоназначенный после гибели Сент-Арно главнокомандующим союзными силами генерал Канробер приказал — «Немедленно прекратить этот безобразие!»

Еще сильнее зарокотали барабаны, часовые оттащили в стороны рогатки и из лагеря скорым шагом выступили две роты егерей и зуавов. Поскольку ракетная батарея продолжала вести огонь, определить, где скрывается враг не составляло никакого труда. Туда они и направились, ощетинившись в темноте оружием. Но стоило им подобраться, к продолжавшим пускать в небо огненные снаряды противникам, как на них обрушилась картечь.

Вообще, четвертьпудовые единороги и шестифунтовые пушки к середине девятнадцатого века уже устарели, их мощности было недостаточно. Единственное и очевидное их преимущество — малый вес, позволяющий использовать эти пушки на пересеченной местности и в горах. Но с пистолетной дистанции одного шестнадцатиорудийного залпа ближней картечью, а это ровным счетом 2416 пуль, влетевших разъяренным осиным роем в плотные ряды наступающей в темноте пехоты, французам мало не показалось. Коварный удар наносился с флангов, на всю глубину, добавьте к этому фактор неожиданности, одномоментной гибели командиров, почти всех унтеров и станет понятно, почему только что рвавшиеся в бой «шассеры» дрогнули и побежали, не дожидаясь повторного залпа.

Но вернуться в укрепленный лагерь, сегодня им было уже не суждено. По освещенной ракетными выстрелами степи, уже неслась конная лава, вскоре захлестнувшая отступавших. На растерявшихся солдат со всех сторон обрушивались удары шашек и пик. Лишь немногие пытались отстреливаться и отбиваться штыками, но врагов оказалось гораздо больше, и скоро все было кончено.

Переполошившиеся союзники бросились заряжать пушки и даже несколько раз пальнули в сторону откуда как им казалось исходила неясная угроза и шли подозрительные передвижения. Однако наученные горьким опытом казаки старались не приближаться к противнику на картечный выстрел, а потому артиллеристы не добились никакого успеха.

Ракеты тем времени продолжали падать на встревоженный лагерь, заставляя и без того испуганных людей вжимать головы в плечи и молиться всем известным богам. Затем одна из них разорвалась прямо в загоне для купленных у татар лошадей, после чего те, как и предсказывал Тацына, взбесились. Сломав ограждающий их плетень из тонких жердей, обезумевшие животные вырвались на волю и принялись носиться по лагерю, успев покалечить своими копытами несколько солдат, пока их не пристрелили. Тем не менее, вскоре окончательно проснувшиеся офицеры сумели-таки навести среди своих подчиненных порядок.

На сей раз для атаки обнаглевшего противника было назначено сразу два батальона из состава 7-го линейного полка 1-й дивизии, еще недавно подчинявшейся лично Канроберу, при поддержке легкой полубатареи.

— Мой генерал, мы готовы! — доложил главнокомандующему полковник Тройю.

— Выступайте, — кивнул тот.

— Но мы не знаем численности противника, — тщетно пытался воззвать к разуму генерала один из штабных. — Быть может, там вся русская армия!

— Черта с два, — возразил полковник. — В свете ракет видны небольшие отряды вражеской кавалерии. Им удалось застигнуть врасплох шассеров, но с линейцами этого никогда не случится. Мы будем готовы.

— А артиллерия? Я ясно видел залп не менее чем полутора десятков пушек.

— Фурье, вы хотите, чтобы эти варвары безнаказанно обстреливали мой лагерь? — топая ногами от злости, закричал на штабного Канробер.

— Нет, мой генерал, но…

— Так что вы предлагаете?

— Давайте ответим им той же монетой. У нас ведь тоже есть ракеты!

— Будь мы в Африке, я бы с вами согласился. Арабские кони до ужаса боятся этих шипящих и взрывающихся штук. Но это русские, и их так просто не запугать. Кроме того, у них, как вы сами изволили заметить, есть артиллерия и я вовсе не желаю, чтобы она присоединилась к обстрелу. Вперед Тройю, я очень на вас рассчитываю.

— Слушаюсь мой генерал! Да здравствует император!

Два готовых к бою линейных батальона это серьезно. Доведись Тацыне встретиться с ними при свете дня, он бы не раздумывая приказал своим казакам отступать. Но только не сейчас…

Завидев нового противника, командиры приданных казакам батарей сами приказали заряжать орудия ядрами. И как только поблескивающие в темноте штыками французы приблизились, произвел первый залп. Выпущенные с близкой дистанции чугунные шары прыгая и отскакивая от земли, влетели в плотные шеренги, калеча всех на своем пути.

Вероятно, это было не лучшим решением, поскольку выдержавшие удар французы лишь ускорили шаг и плотнее сплотили свои ряды. Следующий залп был уже ближней картечью [1], выкосившей передние шеренги атакующих, но и он не смог остановить порыв гальской ярости. Но прежде чем волна атакующих захлестнула позиции русских артиллеристов, между ними оказались спешенные донцы из двух сотен прикрытия.

Так уж сложилось, что казаки издавна покупали оружие за свой счет. И потому большинство их ружей помнили еще времена нашествия Бонапарта и оставались кремневыми. Но сейчас это не имело особого значения, поскольку после первого же нестройного залпа дело дошло до белого оружия. И тут в тесноте и темноте преимущество оказалось на стороне вертящихся как черти донцов.

Тем не менее, силы противников были несопоставимы, и когда казалось, что французы вот-вот одержат верх, на их фланг снова обрушились конные казачьи сотни. Тацына лично повел донцов в атаку и первым врубился во вражеские ряды, топча ненавистных ему французов конем и пластая саблей. Те в ответ пытались заколоть его штыками или стащить с лошади, но верткий как вьюн полковник оказался для них слишком крепким орешком. И вскоре не выдержавшие натиск линейцы, потеряв своего командира и многих офицеров, начали в беспорядке отступать.

На сей раз русские не стали их преследовать, а подобрав своих убитых и раненых, растворились в окружающих степях. Не забыв, разумеется и артиллерию.

Как сказал некогда один мудрец — все хорошее когда-нибудь заканчивается. Кончились и ракеты у Щербачева. Быстро подобрав треноги, его подчиненные погрузили их на спины вьючных лошадей, после чего батарея спешно покинула свою позицию.

Уже светало, когда их нашел довольный как объевшийся жирной сметаны кот, полковник.

— Молодец! — похвалил он вымотавшегося за ночь поручика. — Нагнал страху на лягушатников!

Не знавший что ему ответить артиллерист просто пожал плечами, дескать, мы старались…

— А это у тебя что? — показал на порванный эполет Тацына.

— Даже не знаю. Может пулей зацепило…

— Не ранен? — Проявил необычное для него беспокойство о подчиненном казак.

— Нет. Вроде бы… — ощупал плечо поручик.

— Вот и славно, а то лекарей у нас нет, — усмехнулся Тацына, после чего перешел к делу. — Ракет много осталось?

— Никак нет, — вздохнул Щербачев. — Все выпустили…

— Чего же вы ждете? — изумился казак. — Ну-ка бегом в арсенал или где там они еще есть! А то завтра французов и угостить нечем будет!

— Вы собираетесь следующей ночью устроить такое же нападение?

— Нет, — покачал головой сразу посерьезневший полковник, после чего доверительно наклонившись к молодому офицеру вздохнул. — Мне бы старому дурню сразу казаков отвести. Порубали две роты и будет. Так нет же…

— Большие потери? — сообразил, наконец, поручик, но собеседник, как будто устыдившись проявленных чувств, не стал больше разговаривать, а просто махнул рукой и немного как все кавалеристы, косолапя, направился к своему коню.

[1] В боекомплект ¼-пудовых единорогов входили гранаты, ближняя и дальняя картечь. Ближняя весила 8 кг и содержала 151 пулю № 3; дальняя картечь — 5,63 кг (40 пуль № 5 и 8 пуль № 4). Дальность эффективной стрельбы ближней картечи — до 300 м, дальней — до 500 м. Заряд пороха под обе картечи — около 0,9 кг.

Глава 13

Утро четвертого сентября выдалось на редкость погожим. На дворе бабье лето, море теплое, ветра почти нет. Казалось бы, живи да радуйся, тем более что впереди два выходных. Увы, про пятидневку в эти суровые времена еще никто не слышал, так что отдохнуть несчастному великому князю точно не получится. А хотелось бы просто человеческого счастья в виде шашлыка, коньяка и хорошей компании. Желательно женской. Ибо изголодался… и не смотрите на меня так! Это Костя женат, а я его всего лишь временно замещаю.

— Доброе утро, братцы, — раздался где-то совсем рядом мелодичный девичий голосок.

Первой мыслью было, что у вашего покорного слуги появилась шизофрения. Однако если хорошенько поразмыслить, я и без того проживаю в чужом теле, в прошлом… так что сойти с ума точно не мог. Ибо уже!

— Здравствуйте, барышня, — какими-то совсем уж елейными голосами ответили стоящие на посту матросы.

Выглянув из своих апартаментов, я обнаружил прелестное создание в скромном ситцевом платье и никак не более чем восемнадцати лет отроду. Добавьте к этому милую улыбку, лучистые голубые глаза и убранные в тяжелую косу волосы цвета спелой пшеницы и картина станет полной. Почувствовав в небывалое томление в груди, захотелось сказать ей что-нибудь приятное, но смог из себя выдавить только:

— А ты кто?

Услышав подобную нелепость, прекрасная дева сначала удивилась, а потом, прикрыв рот ладошкой, прыснула от смеха.

— Вы сами-то кто?

Надо сразу сказать, что к подобному меня жизнь не готовила. Бегло посмотрев на себя, вдруг сообразил, что вышел наружу без мундира, только в рубашке и расстёгнутом настежь жилете, что в нынешние пуританские времена не совсем прилично. У парикмахера тоже давно не появлялся и брит в лучшем случае вчера… чучело, да и только!

В общем, я остался стоять столбом, провожая смешливую барышню, потрясенным взглядом.

— Это дочка хозяйская, — пояснил денщик, глядя на меня с легким сочувствием, как, наверное, смотрел до службы на деревенских дурачков. — Дуняшей зовут!

— Отчего ж я ее раньше не видел?

— Да когда же вам ее видеть было, когда вы дома только ночуете, да и то не каждый день. Губите вы себя Константин Николаевич, уж не знаю, что с вами и делать…

— Помолчи, Иван. А то я смотрю, много воли на себя взял… Лучше нагрей воды, да наточи бритву. А то и впрямь на человека не похож!

— Так, а я об чем?

Примерно через полчаса, когда я уже привел себя в порядок, прилетел Юшков, с целой кипой бумаг, с которыми следовало ознакомиться и в идеале подписать. Работа всегда была лучшим средством от посторонних мыслей, так что вскоре ваш покорный слуга почти забыл о мимолетной утреней встрече, но, когда нам оседлали лошадей и пришло время отправляться, у крыльца нас ожидал хозяин дома, крепко державший под руку давешнюю девицу.

— Ваше императорское высочество! — закричал он при виде меня. — Позвольте мне припасть…

— Господи, что еще случилось?

— Дело в том, что моя единственная дочь по незнанию оскорбила вас…

— Господи, что за вздор! — прервал я его излияния. — Наше знакомство с мадемуазель э…

— Дуняшей, — подсказал адъютант.

— Да-да. Так вот, ординарным его, пожалуй, не назвать, однако же признать оскорблением также несколько затруднительно. В любом случае, мне оно доставило ни с чем несравнимое удовольствие. Но теперь у меня совершенно нет времени…

Уже тронувшись и проехав пару улиц, я обернулся к Юшкову и спросил.

— А ты давно с этой Дуняшей познакомился?

— Да еще при заселении. А что?

«Сволочи вы, а не верноподданные» — вертелось у меня на языке, но вслух сказал только:

— Да так, ничего…

— Славная барышня, но уж больно строгих правил! — ни к кому конкретно не обращаясь, пояснил капитан-лейтенант, заметив мой интерес.

Но поскольку поддерживать разговор я не стал, вскоре умолк и более к этой теме не возвращался. Мне же хотелось спросить, нет ли в Севастополе хорошего борделя, но почему-то тоже не стал…

Севастополь и его окрестности в те дни превратились в одну большую стройку. Всюду сновали телеги с разнообразными грузами, слышался стук топоров, визг пил, звон металла в кузнях. Работали все: солдаты, матросы, немногочисленные местные жители и даже выпущенные по моему приказу из тюрем арестанты. Все что можно было использовать для строительства укреплений, безжалостно разбиралось и отправлялось на будущие бастионы. Вырубили даже виноградники, чтобы сплести из них туры (они же габионы).

Узнав от Тотлебена об острой нехватке последних, ваш покорный слуга отдал распоряжение главам всех крымских городов изготавливать их из подручных материалов и отправлять к нам. Городничие вздумавшие писать в ответ об отсутствии на то средств немедленно снимались с занимаемых должностей и отправлялись под арест. Так что вскоре дело пошло.

Следовало поторапливаться, поскольку скоро начнутся проливные дожди, пока благодатная земля древней Таврии не превратилась в чавкающую под ногами непролазную грязь.

Первым кого мы увидели, добравшись до штаба, оказался поручик Щербачев. За то время пока мы не виделись, надушенный и завитой гвардеец успел превратиться в настоящего фронтовика. То есть, выглядел он по-прежнему безупречно, но вот осанка, манера держаться и даже взгляд изменились.

— Доброе утро. — Поприветствовал я его. — Какими судьбами?

— Прибыл с донесением от полковника Тацыны, ваше императорское высочество! — отрапортовал тот, после чего добавил. — И в арсенал за ракетами…

— А что прежние уже закончились?

— Так точно! Нынешней ночью все до одной выпустили!

— Даже так? Вот что, Григорий Дмитриевич, пойдем с нами, расскажешь о ваших делах. Рапорт — это конечно хорошо, но полагаю, живое повествование от непосредственного участника событий тоже не помешает!

Поручик не заставил просить себя дважды и с удовольствием поведал о своих подвигах. Причем если сначала хотя бы пытался проявить скромность, то потом разошелся и лично уничтожил большую часть союзников своими ракетами. Остальные достались на долю бравого полковника и его казаков. Полное канцеляризмов донесение полковника говорило, в общем, о том же.

Впрочем, этим меня не удивить. Ваш покорный слуга и сам никогда не забывал народной мудрости — сам себя не похвалишь, никто не похвалит! В любом случае, очевидно, что диверсия удалась. Противника потревожили, ущерб нанесли. Две роты порубили, остальных загнали обратно в лагерь, и все это…

— Потери большие? — неожиданно спросил я.

— Среди моих подчиненных нет, а вот казаки… но врагов мы побили гораздо больше!

— Ладно. Сейчас получишь записку к интендантам от Юшкова. Чтобы они тебя не мурыжили. Как покончишь с делами, снова загляни в штаб, возьмешь послание для Тацыны. Ну и на словах передашь полковнику и всем его казакам мое полнейшее удовольствие и личную благодарность. Понимаю, что не за награды воюете, но помните, что богом молитва, а за царем служба не пропадает. Все ступай, некогда мне…

Остальные новости были не столь радужны. Гусары в отличие от казаков в бой совершенно не рвались, а старая лиса Меншиков их по-прежнему покрывал. Еще хуже обстояло с интендантами. Не слишком много зная о первой обороне Севастополя, я, тем не менее, хорошо помнил, о недостатке припасов и в первую очередь продовольственных. Пока дела обстояли не так уж плохо.

Согласно докладу Симферопольской провиантской комиссии имевшихся запасов продовольствия для армии из расчета на 51 тысячу штыков должно было хватить, по меньшей мере, на четыре с половиной месяца. Правда, войска все время прибывали, магазины в Евпатории потеряны, а пополнить склады было нечем, поскольку имелся долг перед поставщиками в сто тысяч рублей. Положение флота в этом смысле гораздо лучше, поскольку имевшихся припасов должно было хватить на семь месяцев. Но впереди нас ждет многомесячная осада, и делить в любом случае придется на всех.

К слову сказать, кормили матросов гораздо лучше, чем солдат. Даже каша и та в основном из гречки или пшена, а не овса с ячменем, как у пехоты. Кроме того горох. Мясо даже в плаваниях нередко свежее, для чего на кораблях были устроены целые загоны для скота, хотя солонина конечно чаще. И что немаловажно водка. Можно на этот счет, конечно, иронизировать, но для пищеварения в условиях ограниченной подвижность и не самой здоровой пищи самое то!

А ведь количество войск в Крыму очень скоро возрастет как минимум в полтора, а то и два раза. Плюс начнется осенняя распутица и возможности подвозить продовольствие и огнеприпасы сократятся. Добавьте к этому холода, неизбежную при плохой кормежке цингу и прочие радости, от которых становится совсем грустно.

Путей решения сложившейся ситуации, на мой взгляд, имелось два. Первый лежал на поверхности — свезти пока есть такая возможность в Севастополь все доступные продукты с длительным сроком хранения. Пусть это будут сухари, солонина, квашеная капуста или зерно с крупой, не важно. Голод не тетка, когда есть нечего и перловка — деликатес!

Второй казался более трудным, хотя и перспективным. Отладить логистику так, чтобы иметь возможность не прерывать поставки. И вот тут имелись определенные затруднения. Если союзникам для доставки грузов было достаточно кораблей и портовых мощностей, то нам необходимо все везти из Центральной России на волах по бескрайним, черт бы их подрал, степям Таврической губернии. А что если…

В принципе, водные пути могут быть и внутренними, то есть речными. Дон вполне судоходен, а Азовское море мы контролируем. По крайней мере, пока. Дальше начинались проблемы, ибо имея преимущество в кораблях, союзникам ничего не стоило заблокировать морской путь из Керченского пролива в Севастополь, особенно если они займут Балаклаву. Но даже если дальше везти только на подводах сухопутное плечо сокращалось до относительно вменяемых величин. В общем, над этим следовало подумать.

И в первую очередь озаботиться укреплением пролива, что будет совсем не просто. Дело в том, что ваш покорный слуга и без того обобрал начальствующего там генерала Хомутова. Во-первых, приказал перекинуть все возможные войска, клятвенно заверив почтеннейшего Михаила Григорьевича, что в ближайшее время турки просто не смогут выделить сколько-нибудь значительных сил, для захвата какого-либо города на восточном побережье полуострова. Так что за Феодосию или Судак можно быть совершенно спокойным.

В ответ на это генерал, занимавший помимо всего прочего пост наказного атамана Донского войска, передал нам практически все имевшиеся у него силы. Почти всю артиллерию, два Донских казачьих, Московский и половина Бутырского пехотных полков, а также четыре пеших батальона казаков-черноморцев.

Во-вторых, потребовал оказать все возможное содействие для скорейшего прибытия моей бригады Морской пехоты. Тот вроде проникся и обещал нанять лошадей и повозки, которые… ему никто не вернет! Ибо здесь в Севастополе они нужнее. Интересно, что он подумает, когда я прикажу ему спешно укреплять Керчь с Таманью?

— Хорошие новости, Константин Николаевич, — отвлек меня Юшков.

— Лихачев прибыл? — подскочил, обрадовавшись, что, наконец, появилась моя бригада.

— Нет, — немного растерялся адъютант. — Галенко нашелся!

— Какой еще Галенко! — раздраженно спросил я и тут же вспомнил.

— Погоди-ка, ты про командира брандера⁈

— Точно. Живой, а ведь мы его уже почти похоронили!

— Говори за себя. Где он?

— В госпитале. Слаб очень…

— А как добрался?

— Матросы на себе вынесли.

— Почему сразу не доложили?

— Нижних чинов и спрашивать не стали, а сам лейтенант без сознания был, утром пришел в себя и первым делом сообщил по инстанции.

— Ну, дела… Поехали к нему. Заодно и посмотрим, как там с госпиталями у нас обстоит.

— Отчет я подготовил, он у вас в папке лежит.

— Вот по пути и прочитаю.

Как скоро выяснилась, ситуация с медициной в Крыму сложилась самая безрадостная. Светлейший князь не интересовался этой темой вообще, пустив все на самотек с соответствующим результатом. Числящиеся при армии военные госпитали могли вместить ровным счетом 2325 человек. Проходящие по морскому ведомству добавляли к этому числу еще 1800 койко-мест. Перевязочного материала при известной экономии должно было хватить на шесть тысяч раненых, носилок же не имелось вовсе…

Следовательно, большая часть раненных останется на поле боя и пополнит собой списки безвозвратных потерь. Как это скажется на моральном состоянии защитников, не хочется даже думать, а потому нужно срочно что-то предпринять при обычном для нынешней ситуации дефиците ресурсов и времени.

Что можно сделать? Для начала найти помещения для новых госпиталей. В принципе подойдут любые присутственные места, вроде городских библиотек, гимназий, а также оставленных обывателями зданий, да хоть того же Дома Благородного собрания (он же дом флагманов и капитанов). Далее кровати. Часть, по крайней мере, я на это надеюсь, пожертвуют местные жители. Остальным, тут уж ничего не попишешь, придется довольствоваться нарами. Которые, к слову, еще нужно сколотить, для чего нужны доски, гвозди и рабочие руки.

Тюфяки опять же у населения, также сгодятся и подвесные матросские койки со старых кораблей и складов морских экипажей. Перевязочные материалы… вместо ваты сейчас используют корпию, которую усердно щипают на своих посиделках дамы высшего света. На какое-то время этого хватит. Что касается бинтов, надо скупить или конфисковать у местных торговцев всю подходящую для этих целей ткань…

Младший персонал вроде санитаров наберем из нестроевых и слабосильных, а сестрами милосердия станут жены и дочери военных. Например, та же Дуняша.

Ну вот опять вспомнил, как говорится, голодной куме и х… хлеб на уме!

К счастью, мы уже приехали и мысль о том, как мило будет выглядеть дочь хозяина в костюме медсестры, испарилась сама собой. Внутри госпиталя было относительно тихо. Выздоравливающие из числа господ офицеров собравшиеся в одной из палат нещадно дымили, резались в карты и, кажется, выпивали. Раненных оказалось относительно немного и главным образом из числа участников давешнего сражения с английским флотом.

— Милейший, не подскажешь, где Голенко? — спросил я у имевшего неосторожность расслабиться щеголеватого фельдшера.

— Ва-ваше превос… сиятель… императорское высочество! — пролепетал тот, разом позабыв про миловидную санитарку, с которой только что любезничал.

— Позвольте мне, — усмехнулся Юшков и взял переговоры на себя. — Говори, скотина, в какой палате лейтенант Голенко? Привезли вчера вечером…

— На втором этаже, ваше благородие! — опомнившись, отрапортовал тот. — Дозвольте я провожу…

Выглядел лейтенант, прямо скажем, не очень. Худой, огромные усы торчат моржовыми клыками, лицо небритое с короткой жесткой щетиной и черными кругами под воспаленными глазами. Но меня узнал, что внушает определенный оптимизм.

— Ваше императорское высочество, — прошептал он, зашевелившись.

— Лежать… смирно! — улыбнувшись, приказал я.

— Слушаюсь.

— Как же ты выбрался?

— Матросам спасибо. Без них пропал бы.

— Выздоравливай Константин Петрович. У нас тут такие дела разворачиваются. Без тебя никак не управиться.

— Постараюсь…

После этого посещение прошло скомкано. Спешно прибывшее начальство принялось суетиться, потом пыталось что-то доложить, но я уже не слушал, предложив обо всех надобностях сообщить письменно через адъютанта.

— Заботьтесь, как следует о пациентах, господа. Война еще не закончилась и чем скорее вы поставите их в строй тем быстрее мы победим.

— Все будет исполнено в точности, ваше высочество! Не желаете ли посетить иных раненых?

— Непременно, но в другой раз. Сейчас, не располагаю временем.

— Очень жаль. Господа офицеры так надеялись…

— Передай их благородиям, — принюхался я к исходившим из палаты запахам, — что пить портвейн в такую рань — изрядная пошлость!

Говоря, что занят, я ничуть не лукавил. Количество проблем во флоте, армии и готовящемся к осаде городе было столько, что иной раз казалось, им не будет конца. Одно цеплялось за другое и, разрастаясь как катящийся под гору снежный ком, они грозили погрести под собой и меня и вверенные моему командованию силы. И если заботы о моряках и Севастополе можно было разделить с Корниловым и другими адмиралами, то дела на сухопутном фронте требовали моего личного участия. Поэтому, сразу после госпиталя, пришлось отправиться к войскам, чтобы убедиться все ли идет по плану?

Увы, как бы мы ни старались, успеть все, что было задумано, у нас не получилось. Задерживались подкрепления, не успевали доставить из Севастополя всю дополнительную артиллерию, так и не возвели все намеченные укрепления…

С другой стороны, сильно подозреваю, что занятые русскими войсками позиции у Альмы сильно отличаются от тех, которые были в известной мне истории. На обеих флангах устроены редуты, между ними на господствующих высотах предполагалось возвести линию более легких люнетов, из которых вполне готова примерно треть, еще столько же находится в стадии строительства, а к остальным даже не приступали.

Недурно устроены и батареи для морских пушек. Беда лишь в том, что большая часть предназначенных для них орудий еще в пути. Что же касается сухопутной артиллерии, тут все гораздо печальней. Командиры и начальники, кажется, не очень-то понимают значение полевой фортификации. В особенности необходимость обустройства надежных укрытий для артиллерийских парков. Иногда мне кажется, что они вовсе не собираются «стоять насмерть» или «драться, не щадя живота», а как раз напротив, рассчитывают, после нескольких залпов сняться с позиций и спасать вверенное им казенное имущество.

Тем не менее, дело двигалось. Удалось полностью расчистить предполье — территорию на «вражеском» берегу, вырубив полностью все насаждения, включая сады и виноградники. Кроме того, разобрали все имеющиеся строения, утащив все что только возможно на свою сторону. Особенно ценным приобретением была древесина. То, что получше, шло на строительство укреплений, остальное использовалось в качестве топлива для приготовления пищи.

Все эти меры, разумеется, не слишком нравились местным татарам. Не обошлось даже без эксцессов, когда хозяева наотрез отказывались выселяться их своих домов, и даже пытались помешать расчистке. Доводы о том, что здесь скоро развернется сражения, а потому оставаться небезопасно, на них совершенно не действовали. Так что нам волей неволей пришлось прибегнуть к силе.

Вот тогда и произошел, один весьма примечательный случай. В тот день мы с князем объезжали позиции, обратив особое внимание на правый фланг. Меншиков по-прежнему был уверен, что союзники постараются его обойти, и помешать этому будет нечем. Доводы же о том, что англо-французы не станут отрываться от берега и нашем безусловном превосходстве в коннице отметались им на корню.

В этот момент к нам приблизилась довольно живописная кавалькада, большую часть которой составляли богато одетые татары. Главным у них, впрочем, оказался человек вполне европейском платье. Наша охрана, разумеется, преградила им путь, на что те принялись громко возмущаться и вскоре привлекли к себе внимание.

— Это еще что за клоуны? — невольно вырвалось у меня.

— Не имею чести их знать, — нервно дернул плечами Меншиков, что означало у него крайнюю степень раздражительности.

— Юшков, узнай, какого черта им нужно? — велел я адъютанту.

Через минуту выяснилось, что цивильно одетый господин является ни много ни мало, местным князем, а его спутники не то родственники, не то слуги.

— И что ему угодно? — озадачено поинтересовался я.

— Мне угодно, — закричал тот, нисколько не стесняясь присутствием двух генералов, — спасти от расхищения вашими бандитами мою собственность!

— Что⁈

В общем как оказалось, большая часть местных угодий, принадлежала именно ему, а местные жители их всего лишь арендовали. Кроме того, его собственностью оказались и здешние луга, которые якобы потравили наши казаки.

— Я рассчитывал заработать на сене не менее сорока тысяч рублей! — заявил пострадавший и требую немедленно выплатить мне все причитающееся!

— Ничем не можем помочь, — поджал губы светлейший. — Ваше имущество пострадало в результате военных действий. Вот когда они закончатся, тогда и сможете обратиться на высочайшее имя с прошением о возмещении ущерба.

— Я прикажу своим людям гнать ваших солдат как собак со своей земли! — закричал рассерженный потомок монголо-татар.

— Полегче на поворотах, любезный! — пришлось вмешаться мне.

Ответом мне было какое-то ругательство на местном наречии.

— Что он сказал⁈

Ответом было красноречивое молчание. Возможно, что среди моих спутников не было знатоков татарского языка, а быть может, они просто не решались перевести точный смысл его слов.

— Кажись, по матушке послал! — буркнул оказавшийся рядом Воробьев, незаметно поправляя кобуру револьвера.

— Кто ты таков?

— Я крымский дворянин и помещик Адгли-Али-Мурза Ногаев! — с непередаваемым превосходством в голосе сообщил мне проситель.

— А я великий князь Константин!

— Э…– сдулся никак не ожидавший подобной встречи нахал.

— Вот что, милейший. Как мне доложили, твои люди осмелились противодействовать нашим войскам. Если такое повторится еще хотя бы раз, вина будет на тебе. Это понятно?

— Но это неслыханно!

— Я задал вопрос!

— Да, ваше императорское высочество.

— Мне жаль, что твое имущество пострадало, но сейчас война и это неизбежно. Но если хочешь компенсировать свои потери, можешь собрать своих людей и воевать с вторгшимся на нашу землю неприятелем. Все что при этом добудешь — твое! Плюс, за каждого пленного француза, англичанина или турка тебе будут платить. О цене сговоримся позже…

— Вы хотите, чтобы мы воевали со своими единоверцами? — исподлобья взглянул на меня татарин.

— Вот уж не знал, что среди твоих единоверцев есть католики и англикане. Но в любом случае, тебе и твоим людям придется определиться, за кого они!

— Мы подумаем…

— Вот и хорошо. Не хочу тебя пугать, но, если узнаю, что ты и твои люди напали или как-то повредили хоть одному нашему солдату, на снисхождение можешь не рассчитывать!

— Я это запомню.

— Вот и славно!

Как только их кавалькада скрылась с глаз, ко мне подъехал Меншиков и, не скрывая озабоченности спросил:

— Ваше императорское высочество, мы можем поговорить?

— Не вижу препятствий, Александр Сергеевич, в особенности, если вы перестанете терять время на титулование.

— Боюсь, Константин Николаевич, что вы сделали огромную ошибку. Не стоило ссориться с местными жителями и уж, в особенности с такими людьми как этот мурза Ногаев. Их нелояльность может очень дорого обойтись нам.

— Ты князь, человек неглупый и образованный. Так что скажи мне, положа руку на сердце, ты хоть на минуту веришь, что эти люди не перейдут на сторону противника при первой же на то возможности?

— Разве финны переметнулись на сторону союзников?

— Так-то финны, — немного смутился я. — Причем защищали они не столько Россию, сколько свои хутора.

— Думаете татарам не дороги свои аулы?

— А я полагаю, что его высочество очень правильно отбрил князька! — очень вовремя вмешался помалкивавший до сих пор командир 17-й пехотной дивизии генерал Кирьяков. — А то каков наглец! Сорок тысяч ему за покос…

— Кстати, а сколько реально может стоить это сено?

— Нисколько, ибо по осени никто его не косит. Его к этому времени давно продать следовало. А то, что оставшееся не вывезли, так это их вина. Русским языком сказано басурманам, будет сражение! Долго ли пометать сено на арбы и убрать?

— Благодарю, э…

— Василий Яковлевич. К вашим услугам!

Фамилия Кирьякова показалась мне смутно знакомой, но я никак не мог вспомнить откуда. Память Кости услужливо подсказала, что он считается толковым военачальником и даже орден святого Георгия имеет не за выслугу, как большинство генералов, а за геройство при штурме Варшавы. Меншиков же при нашей первой встрече охарактеризовал его не самым лестным образом. Что, впрочем, вполне в духе светлейшего. Его послушать, все вокруг идиоты!

— Твоя дивизия на левом фланге?

— Точно так.

— Кажется, неплохо укрепились.

— Даже слишком. У нас французишкам не пройти! Как говаривали наши предки — шапками закидаем!

— Эти бы слова, да богу в уши.

— По моему мнению, беспокоиться о левом фланге не стоит, — процедил сердито смотревший на Кирьякова Меншиков. — Гораздо более опасений вызывает наша правая сторона, которую противник может легко обойти и прижать нашу армию к берегу.

— Это, конечно, возможно. Но к нам вскоре подойдут подкрепления, в том числе кавалерия. Резервная уланская дивизия генерал-адъютанта Корфа и сводная бригада Рыжова. Всего шесть полков. Если соединить их с имеющимися у нас получим серьезную и что более важно маневренную силу.

— Но ведь они могут прибыть в Крым не раньше середины месяца!

— Верно. Но ведь и противник пока никуда не трогается. Судя по данным разведки, англичане вообще до сих пор на своих кораблях, а французы с турками без них не пойдут.

— Возможно, нашим казакам следует немного умерить свой пыл? — неожиданно спросил Меншиков.

— Это еще почему?

— Насколько я понимаю, ваше высочество желает выиграть время до вражеского наступления. Стоит ли в таком случае совать палку в берлогу, ведь медведь может и вылезти?

Глава 14

Утром 12 сентября [1] армия союзников покинули лагерь близ Евпатории. Чтобы избежать нападений досаждавшим им каждую ночь русских казаков, войска были выстроены в два больших каре. Честь двигаться первыми досталась, разумеется, французам. Следом за ними пошли англичане, а туркам пришлось стать арьергардом. Впрочем, последних было не так уж много.

Нельзя отрицать, что со стороны это упорядоченное движение огромных масс войск производило совершенно потрясающее впечатление даже на привыкшего к масштабным маневрам с Красносельских лагерях Костю. Казалось, что на нас движется какое-то невообразимое чудовище, остановить которое простым смертным не под силу.

Никто, впрочем, и не пытался. Меншиков еще накануне отозвал полки Тацыны назад, заменив их Лейхтебергскими гусарами под командованием генерал-майора Халецкого. С одной стороны, это было правильно. Донцы, после недели непрерывных стычек и ночных нападений, перераставших иногда в настоящие сражения, определенно нуждались в отдыхе.

С другой, Халецкий в очередной раз проявил совершенно необъяснимую пассивность, не предприняв ни единой попытки напасть на противника, ограничиваясь высылкой разъездов. Союзники быстро заметили эту нерешительность и вскоре перестали обращать на всадников в темно-зеленых доломанах какое-либо внимание, продолжая свое размеренное движение.

Перед ними расстилалась совершенно безлюдная степь и чем ближе они подходили к Альме, тем безрадостнее становилась окружающая картина. Все деревья, виноградники и даже кусты оказались вырублены. Дома и постройки разрушены, а то, что не успели разобрать сожжено. Местных жителей, по уверениям турок только и ждавших прибытия «освободителей», вынудили покинуть эти места, прихватив с собой весь скарб и домашних животных.

Наступила уже глубокая ночь, когда французский авангард достиг небольшой речки Булганак, впадающей в Черное море примерно в шести верстах к северу от Альмы. Уставшие после долгого перехода люди бросились к воде, чтобы утолить мучавшую их жажду. Самые нетерпеливые черпали живительную влагу ладонями или головными уборами. Другие продолжали держать строй, жадно поглядывая в сторону своих менее дисциплинированных товарищей. И над всем этим столпотворением разносился рев, почуявших воду животных. Впрочем, вскоре порядок был восстановлен, и выставившие боевое охранение союзники начали устраиваться на ночлег.

Тем же вечером, мы собрались на последний перед боем совет. Меншиков как обычно никого не желал посвящать в свои планы, но под моим напором вынужден был признать, что рассчитывает удержать оборону на занятых высотах, а когда противник убедится, что в лоб наши позиции не взять и попытается обойти справа, обрушить на него удар кавалерии. На первый взгляд все выглядело более или менее выполнимым, вот только…

— Боюсь, что гарцующими на почтительном расстоянии гусарами союзников не испугать, — не без желчи в голосе заметил я. — Полагаю, такое нападение с легкостью отразят даже турки, не говоря уж об англичанах с французами.

— Что я мог сделать с одним полком против целой армии? — вскинулся Халецкий.

— Спросите у казаков. В двух их полках людей меньше, чем в одном вашем, но, тем не менее, они как-то справлялись. Уж обстрелять-то врага можно было?

Ответом мне было красноречивое молчание. Уж в больно щекотливой ситуации оказались сухопутные начальники. С одной стороны, спорить с великим князем себе дороже. С другой, эдак моряки скоро армии совсем на шею залезут и понукать станут…

— Что вы предлагаете? — мрачно поинтересовался Меншиков.

— Свести все конные части под начало толкового командира, заслужившего свой авторитет не на парадах, а в реальном деле. В этом случае может, что и получится.

— Вы часом не про войскового старшину? — с невинным видом поинтересовался Бутович, намекая, что производство Тацыны еще не утверждено государем.

— Хорошее предложение, — усмехнулся я. — Кстати, кто помнит, партизана и поэта Давыдова, за что из генералов разжаловали? За дерзкие стихи, или просто болтал много…

Намек получился весьма прозрачным, ведь Давыдов служил как раз-таки в гусарах. [2] Я же обо всей этой истории узнал еще в детстве, читая жизнеописание Дениса Васильевича.

— Склонен согласится с предложением его императорского высочества, — процедил своим неприятным голосом Меншиков. — А потому полагаю полезным, чтобы командование кавалерией принял… генерал-лейтенант Кирьяков!

— Благодарю за доверие, ваше сиятельство! — поблагодарил тот.

— Если, конечно, Константин Николаевич не против…

— В общем, нет. Но кто же заменит Василия Яковлевича на левом фланге?

— Н-да. Дилемма, — изобразил задумчивость светлейший, после чего сделал вид, что его осенило. — А может ваше высочество примет на себя эту ношу?

— А ведь у французов 3-й дивизией командует принц Наполеон Жозеф! — воскликнул генерал Жабокритский, очевидно, считая нашу возможную встречу на поле боя забавной.

Наверное, мне вообще не следовало принимать во всем этом участия. Несмотря на то, что позиции наших войск подготовлены гораздо лучше (по крайней мере, я на это надеюсь) чем в моем варианте истории, начальство ничуть не изменилось. Так что это сражение мы, с большой долей вероятности, проиграем. И тогда Меншиков вместе с генералами, не моргнув глазом объявят о том, что виной всему мое безграмотное вмешательство!

Но уехать, оставив армию перед первым большим сухопутным сражением в Крыму, а по большому счету и во всей войне, просто не смог. Потом пусть говорят что хотят, но я должен хотя бы попытаться. И вот теперь светлейший поймал меня как мальчишку «на слабо». Думает, струшу?

— Не вижу препятствий, Александр Сергеевич. Если, конечно, полки 17-й и 13-й дивизий останутся на позициях.

— О, нет, у вовсе меня нет намерения оставлять вас без войск.

— Значит, решено.

Если честно, для меня осталось загадкой, для чего было отрывать генерала от своих войск и направлять его командовать незнакомыми частями. Хотелось надеяться, что это произошло отнюдь не в результате моего вмешательства. [3] Но в любом случае что сделано, то сделано.

Но к величайшему сожалению, результата эта рокировка не принесла, хотя утро следующего дня началось с рекогносцировки союзников, для чего в поле вышла их единственная кавалерийская часть, точнее соединение. Та самая знаменитая в моем будущем «Легкая бригада». К счастью или, к сожалению, это уж кому как, далеко не в полном составе. По два эскадрона из каждого входящего в нее полка. Всего около тысячи сабель.

К Кирьякова же под началом оказалось два гусарских и четыре казачьих полка (включая подошедшие на днях с генералом Хомутовым из восточного Крыма полнокровные шестисотенные 53-й и 60-й), две конные и одну ракетная батареи, общей численностью более шести с половиной тысяч человек. И, тем не менее, он не решился действовать самостоятельно, а послал ординарца к Меншикову.

Пока взявшийся за это дело штабс-капитан Органский добирался до расположившейся на холме, названном впоследствии из-за находящейся на нем вышки «Телеграфным», пока светлейший обдумывал ответ, схватка началась сама собой.

Сначала развернула свои орудия конно-легкая батарея № 12 и открыла не слишком точный огонь по противнику. Англичане немедленно начали ответную пальбу, также не отличавшуюся особой меткостью. Впрочем, долго эта перестрелка не продлилась. Сначала замолчал противник, а вскоре его примеру последовали и наши.

Тогда в дело снова вступил Тацына. Привыкнув за последнее время действовать без оглядки на начальство, он приказал выдвинуть вперед ракетную батарею и начать обстрел вражеского лагеря. Конечно, при свете дня ракеты выглядели гораздо менее эффектно, меткости у них тоже не прибавилось, но время от времени удачные попадания все же случались.

На этот раз натерпевшиеся от ночных нападений британские кавалеристы не выдержали и понеслись в атаку. Но стоило им отдалиться от лагеря, как между ними и уже снимавшимися с места ракетчиками оказались два полка донцов. Силы были примерно равными, но жаркой схватки не получилось. Англичане не рискнули слишком отрываться от основных сил и повернули назад. Казаки тоже не стали нарываться и погарцевав немного на виду у неприятеля, отошли в степь.

Кирьяков же все это время ждал распоряжений от князя и не решился ни на что, кроме высылки вперед одного эскадрона Веймарских гусар. Как на грех, командовавший ими Бутович, утром приказал своим подчиненным сменить шинели на легкие «полотнянники» [4], отчего не знавшие об этом артиллеристы приняли их за неприятеля и обстреляли. Как ни странно, единственным пострадавшим от этого обстрела стал майор французского генерального штаба Фурье.

Отправившись на рекогносцировку вместе с англичанами, он сначала ухитрился отстать, а затем и потерять свою лошадь. Спрятавшись в кустах, незадачливый офицер надеялся отсидеться, но имел неосторожность попасться на глаза шарахнувшимся в сторону от «дружественного огня» гусарам. Впрочем, обо всем этом я уже после окончания сражения.

Порученный моим попечениям левый фланг производил двоякое впечатление. С одной стороны, главная позиция недурно укреплена. Три люнета для пехоты, плюс батарея тяжелых, в особенности по меркам полевой артиллерии, корабельных 24-фунтовок. Устроенная по совету Тотлебена на Телеграфном холме она могла держать под обстрелом местность между татарскими деревушками Бурлюк и Альма-Тамак.

С другой, пространство от того же Альма-Тамака и до берега моря не укреплено вовсе. Очевидно, Меншиков и распоряжавшийся здесь до меня Кирьяков считали эту местность не проходимой и потому совершенно не озаботились ее защитой. Единственное чего мне удалось добиться, это устройство еще одной четырех-пушечной батареи на утесе с развалинами старой крепости. Затащить туда орудия оказалось совсем не просто, но теперь можно было держать под обстрелом весь фронт, а также прилегающую акваторию.

Надо сказать, что, когда я предложил укрепить наши позиции корабельной артиллерией, Меншиков эту идею горячо поддержал. Правда, по его мнению, следовало ограничиться небольшим количеством 12-фунтовых карронад.

— Этим мы французов не испугаем! Надо хотя бы 24-фунтовые пушки…

— Константин Николаевич, — вкрадчиво поинтересовался светлейший. — Вы же отдаете себе отчет, что, если, точнее, когда нам придется отступать, эти орудия неминуемо попадут в руки врага?

— Да и черт с ними! — отмахнулся я. — Главное хорошенько пустить кровь союзникам. Если получится, это станет приемлемой платой. А сами пушки заклепаем или взорвем. На худой конец, сбросим с высоты в море.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой князь, в голове которого такой размен просто не укладывался.

— Зато будем иметь подавляющее преимущество в дальности и мощи залпа. Что же до ответственности, можешь, не стесняясь валить все на меня.

— Эх, Ваше высочество, — вздохнул Меншиков. — Великие князья виноватыми не остаются…

В конце концов, компромисс был достигнут. Батареи на левом фланге и в центре получили длинные 24-фунтовки, а все-таки доставленные карронады заняли место на батареях правого фланга, на Курганной высоте.

В люнетах заняла позицию пехота. В левом, оседлавшем дорогу, или скорее тропу, ведущую к деревне Алма-Тамак, встали два батальона Белостокского полка [5]. Средний достался Брестскому, а правый, прикрывающий тропу на Бурлюк, Тарутинскому полкам. Московский полк занял вторую линию.

Чуть дальше, на большой дороге, ведущей к Севастополю, расположился Бородинский полк, а позади него общий резерв армии из Волынского и трех батальонов Минского полков. Еще один батальон минчан под командованием подполковника Раковича по приказу Меншикова отправлен в стоящую прямо на берегу деревню Аклес.

Его задача прикрыть единственное место, куда союзники хотя бы чисто теоритически могли высадить десант. Надо сказать, определенный смысл в этом был. Появись там противник, ему бы ничего не стоило пройти укрытым от чужих глаз оврагом и оказаться у нас в тылу. В нашей истории такого вроде бы не было, но кто его знает, как оно повернется в изменившейся реальности?

Еще одним недостатком, но теперь уже не позиции, а скорее армии в целом, был недостаток вооруженных нарезными ружьями застрельщиков. Всего шесть человек в роте. Единственной частью, полностью оснащенной штуцерами, являлся 6-й Стрелковый батальон, расположившийся сейчас в центре. Моими стараниями к нему добавились два батальона моряков черноморцев, приданные флангам, и мой личный резерв — Балтийская бригада морской пехоты.

Утро началось в того, что в лагере союзников грохнула пушка, а затем заиграли «утреннюю зорю». Мы его за дальностью расстояния, конечно, не слышали, но могли наблюдать в бинокли и подзорные трубы начавшуюся на их бивуаках суету. У нас тоже загремели барабаны, протрубили горны, затем музыканты Тарутинского полка заиграли «Коль славен наш Господь в Сионе», после чего священники начали обходить войска, благословляя свою паству на ратные подвиги.

Где далеко на правом фланге уже гремели пушки. Поднимала своими копытами клубы пыли маневрирующая конница, а у нас все оставались спокойны. На задней линии дымили костры кашеваров. Объехав наскоро позиции, я не смог удержаться и отправился к стоящим в резерве морским пехотинцам.

По давно заведенному мной порядку Лихачев не стал устраивать в полевых условиях торжественной встречи, ограничившись докладом о текущем положении дел.

— Вольно, — усмехнулся я, протянув капитану второго ранга руку. — Как обустроились?

— Все хорошо, Константин Николаевич, — с достоинством отвечал тот. — Люди немного отдохнули, успели починить одежду и обувь. А оружие у нас всегда в порядке.

Последнее было особенно приятно. Узнав о том, что я вооружил свою «гвардию» винтовками Шарпса многие скептики, причем довольно авторитетные, говорили, что одетые в матросскую форму мужики не смогут должным образом ухаживать за их сложными механизмами. Но, к счастью, оказались совершенно не правы.

— К бою готовы?

— Конечно.

— Обед готовите? — принюхался я к исходившим от котлов ароматам.

— Так точно.

— Хорошо. Как покормите, отправьте один из батальонов на берег. Там наша батарея, прикрытая всего одной ротой московского полка.

— Непорядок! — нахмурился капитан второго ранга.

— Вот и я об этом. А деревни Аклес стоит батальон «минчан» и четыре единорога, но сдается мне, толку от них будет мало. Пусть твои орлы найдут удобные места для обороны и, если понадобятся устроят на скорую руку стрелковые ячейки. Необходимо перекрыть все ведущие на нашу сторону тропы, а их там до чертовой бабушки!

— Будет исполнено!

— Шанцевый инструмент дорогой не растеряли?

— Обижаете, Константин Николаевич…

— Вот и ладушки… а я тем временем, наведаюсь к светлейшему. Посмотрю, чем там в штабе армии дышат?

Возвращаясь к коновязи, я застал прелюбопытную картину. Вокруг состоявших при мне для охраны матросов собрались их бывшие сослуживцы и друзья.

— Ну и каково оно при дворе состоять? — громко спросил у Воробьева коренастый усатый моряк.

— Не жалуемся, — не скрывая гордости отвечал тот.

— Чего бы тебе жаловаться. Вон какую ряху на великокняжеских харчах наел!

— Ну так, служба у нас ответственная, потому начальство не скупится.

— Поди еще и вина господские пьешь?

— Не, — помотал головой Василий. — Чего их пить! Одна кислятина, а настоящего удовольствия и нету. К тому же, Константин Николаевич и сами не больно-то употребляют и от других пьянства не терпят-с!

— Ну и на хрена такая служба, если не наливают! — разочарованно протянул усатый моряк, вызвав у окружающих приступ смеха.

— А у вас как, по-корабельному чарку дают, али как в пехоте? — отсмеявшись вместе со всеми, спросил Воробьев. [6]

— Как флотским, конечно! Вон видал, бочки стоят. Перед обедом, стало быть, причастимся!

— Неправильно так-то.

— Это еще почему? — возмутились друзья.

— Так ведь в бою и убить могут, — пояснил тот. — Чего ж добру пропадать? Наливать надо опосля, а если кто преставился, так и делить его порцию на всех, чтобы, значит, помянули…

— Смирно! — прервал веселье нахмурившийся Лихачев, заставив матросов вытянуться и замереть.

— Здорово, братцы! — поприветствовал я моряков.

— Здравия желаем вашему императорскому высочеству! — дружно гаркнули они.

— Ну что, молодцы, побьем сегодня супостата?

— Отчего же не побить. Чай не в первый раз!

— Вот и славно…

— Рады стараться!

— А Ваське не верьте, — добавил я, уже устроившись в седле, — как пил сукин сын, так и пьет!

— Ха-ха-ха, — снова разнеслось над бивуаком.

[1] В нашей истории Сражение на Альме произошло 8 сентября по ст.ст.

[2] За «предерзостные» стихи и высмеивание высоких особ Д. В. Давыдова перевели из гвардии в Белорусский гусарский полк в 1804 году. А история с лишением генеральства случилась в 1815.

[3] В нашей истории командование кавалерией также поручили Кирьякову. С тем же самым результатом.

[4] Полотняник — укороченный и упрощенный вицмундир из простой белой ткани. Предшественник кителя.

[5] 5-й и 6-й резервные батальоны. Основная же часть Белостокского пехотного полка находилась в Кавказской армии.

[6] Морякам во время плавания чарка (160гр.) полагалась пять раз в неделю. В сухопутных войсках во время боевых действий только трижды.

Глава 15

Отправляясь на встречу с Меншиковым, я, как ни странно, довольно слабо представлял, где его можно найти? Дело в том, что дражайший Александр Сергеевич оставался верным себе и вероятно потому так и не озаботился созданием собственного штаба, а соответственно не имел надобности в командном пункте. При описании занятых нашими войсками позиций, я часто говорил о ее центре, но на самом деле такового можно сказать и не было. Левым флангом командовал ваш покорный слуга, правый возглавлял бывший губернатор Западной Сибири князь Горчаков, а между ними была только дорога на Севастополь. Вот к нему я и направился.

Петр Дмитриевич, приходившийся старшим братом главнокомандующему Дунайской армией, был что называется, человеком неоднозначным. В молодости служил на Кавказе, где проявил себя храбрым офицером. В Сибири запомнился переносом столицы из Тобольска в Омск и непозволительной связью с женой директора кадетского корпуса, а также тем, что препятствовал переселению государственных крестьян из Центральной России. Назначенная государем ревизия выявила многочисленные злоупотребления и стала причиной последовавшей за тем отставки. Впрочем, все это не помешало ему получить дивизию и продолжить вполне успешную карьеру.

Вот у него-то как раз таки имелся полноценный штаб во главе с полковником генштабистом Исаковым, с которым мы были шапочно знакомы еще, когда тот служил в Кронштадте.

Отправившись к соседям, я рассчитывал, что встречу там Меншикова и не ошибся. Светлейший сидел в раскладном кресле и пил кофе.

— Сиди-сиди, Александр Сергеевич, — помахал рукой пытавшемуся подняться генералу. — Как обстановка?

— Все хорошо, Константин Николаевич. Англичане пытались устроить рекогносцировку, но Кирьяков загнал их назад в лагерь.

— Прекрасная новость.

— Это еще не все. Веймарские гусары при этом захватили французского офицера. Судя по его словам, положение союзников самое незавидное. Припасов мало, больных напротив весьма много, а принявший командование французами генерал Канробер имеет серьезные разногласия с лордом Рагланом.

— При эдаких условиях верх им не одержать! — вставил присутствующий здесь же Горчаков.

— Шапками закидаем, каторжников! — снова выдал свою коронную фразу необычно румяный Кирьяков.

Тогда я еще не знал о его пагубном пристрастии и подумал, что тот, вероятно, лично водил гусар в атаку, отчего его лицо и покраснело…

Вообще, атмосфера вокруг была можно сказать праздничная. Несмотря на то, что большинство полковых командиров отправили свои оркестры в тыл, в сторону Качи, рядом со ставкой находились музыканты и песельники Тарутинского полка.

Жизни тот один достоин,

Кто на смерть всегда готов,

Православный русский воин,

Не считая, бьет врагов.

Что французы, англичане?

Что турецкий глупый строй?

Выходите, бусурмане,

Вызываем вас на бой!

Хорошо поставленными голосами выводили они.

— Любопытные песнопения, — заметил я.

— Петр Дмитриевич сам сочинил, — пояснил услышавший меня Исаков.

— Так он еще и пиит?

— Увы, — одними уголками губ улыбнулся полковник.

Было уже около 11 утра, когда спешно прибывший ординарец сообщил, что во французской части вражеского лагеря происходит какое-то движение.

— Давно?

— С самого утра суетятся, — доложил посланец.

— А что англичане? — заинтересовался Меншиков.

— У тех все тихо.

— Тогда и нам беспокоиться не о чем, — беспечно отозвался светлейший.

— В самом деле?

— Поверьте моему опыту, Константин Николаевич, — усмехнулся князь. — Сегодня ничего серьезного не будет. Но даже если произойдет какая-нибудь мелкая стычка, мы в любом случае успеем отобедать. Не желаете?

— Пожалуй, я откажусь.

— Нет аппетита?

— Опыт подсказывает, что ранения натощак не так опасны.

— Как угодно-с, — скривил недовольную рожу князь.

— Честь имею, господа! — попрощался я, обведя напоследок взглядом генералов и их свиту, после чего вернулся к себе и, как вскоре оказалось очень вовремя.

Несмотря на то, что маршал Сент-Арно давно и тяжело болел, его трагическая гибель стала большим ударом для французов. Совсем недавно дослужившийся до дивизионного генерала Франсуа Марселин Сентер де Канробер не имел ни опыта, ни авторитета в войсках, ни дипломатических способностей своего предшественника. Тем не менее, на случившемся накануне сражения совещании, им с лордом Рагланом удалось найти взаимоприемлемое решение.

Поскольку главной целью экспедиции являлся Севастополь, а армия Меншикова недвусмысленно преградила им путь, союзникам следовало атаковать ее. Причем французы должны были сковать главные силы русских. На долю англичан досталось обойти противника на левом фланге (ближе к Тарханлару), и, угрожая прижать его полки к морю вынудить к отступлению. Если же, дикие московиты станут упорствовать, им же хуже. Подойдет могучий британский флот и тогда оказавшимся меж двух огней варварам не останется ничего кроме капитуляции.

В теории все это выглядело вполне выполнимым и не особо сложным, но на практике же, не успели предназначенные для атаки войска построиться, как начались трудности. Во-первых, когда французы уже совершенно приготовились к наступлению, выяснилось, что большинство их союзников еще даже не покинули своих палаток. Во-вторых, вышедшая было в поле Легкая бригада, на которую возлагались большие надежды, так и не решившись атаковать казаков с гусарами, вернулась в лагерь.

В конце концов, не понимавший, что происходит Канробер послал к британцам полковника Трошю. Добравшись до ставки Раглана, он имел возможность убедиться, что островитяне совершенно не торопятся.

— Милорд! — воскликнул Трошю, при виде английского командующего. — После всего, что мы обсуждали вчера, генерал Канробер смел надеяться, что ваши доблестные войска, составляющие левое крыло боевой линии, выступят никак не позднее шести часов утра!

— Доброе утро, — вяло отозвался Раглан. — Надеюсь, вы хорошо провели ночь?

— Прекрасно! — саркастически воскликнул Француз. — Но какое это имеет значение…

— Мне вот так не повезло. Последние наши солдаты прибыли на бивуак поздно ночью и, разумеется, не могли подняться в такую рань. А потом нас снова обстреляли эти ужасные казаки…

— Вчера вы уверяли, что ваша легкая бригада без труда разгонит их полчища!

— Что поделаешь, мой друг. Русских оказалось слишком много, и они вовсе не собираются разбегаться.

— Что мне сказать командующему?

— Передайте ему, что я уже отдал приказ, и мы скоро выступим.

— Но когда⁈

— Полагаю, через час.

Увы, но не через час, ни даже через два, красные мундиры так и не построились, после чего окончательно вышедший из себя Канробер, вызвал к себе Боске.

— Вы готовы выполнить опасный приказ? — без обиняков спросил командующий.

— Да, мой генерал! — не раздумывая ответил командир 2-й дивизии.

— Вам и надлежит пройти вдоль берега и подняться на эти проклятые холмы. Судя по всему, они почти не проходимы, но иного выхода нет! Отвлеките внимание русских, не давая им маневрировать своими силами. Затем мы с принцем Наполеоном нанесем фронтальный удар, и, если англичане все же проснутся, они смогу обойти и смыть их фланг. Мне необычайно трудно давать вам такой приказ, но…

— Не беспокойтесь, мой генерал, — криво усмехнулся выглядевший на фоне толстенького и лысого Канробера гигантом Боске. — Даже если русские нас раздавят, им придется для этого отвести свои резервы и ослабить центр. Какие бы силы ни были против меня, я вам обещаю продержаться не меньше часа.

— С богом, Пьер! Если придется совсем туго, я могу прислать вам на помощь дивизию турецких союзников.

— Думаю, грабить там некого, а ни на что иное они не годятся, — язвительно отозвался генерал и отправился выполнять приказание.

Начать первое настоящее сражение в войне не только большая честь, но и огромная ответственность. Так уж устроены французы, стоит случиться неудаче, их боевой дух сразу падает. Зато если Фортуна повернется лицом, потомков галлов не сможет удержать и сам дьявол! Довольно повоевавший в песках Африки Боске понимал это как никто другой. И потому ради общего успеха был готов пожертвовать и собой и своими людьми.

Впрочем, пока что все шло хорошо. Шедшие в авангарде бригады Буа стрелки 3-го батальона беспрепятственно достигли устья Альмы, после чего с легкостью форсировали мелководную речку и остановились на узкой полосе песчаного пляжа, поджидая немного отставшую колонну 6-го линейного полка.

— Интересно, почему русские не стали здесь обороняться? — спросил, вытирая пот со лба, рядовой 2го класса Жерар Солье, еще совсем недавно учившийся в Сорбонне и завербовавшийся в армию после размолвки с невестой.

— Очевидно, московиты считают, что на эти холмы чертовски трудно забраться, — хмыкнул недолюбливавший «грамотея» капрал Лери. — И будь я проклят, если они не правы!

К несчастью для французов недавний студент ошибался. Несмотря на то, что командовавший прежде этим флангом генерал Кирьяков и впрямь считал здешние склоны непроходимыми, сменивший его принц Константин имел на этот счет своем мнение. Отчего еще вчера приказал установить здесь полубатарею ¼-пудовых горных единорогов, стоявших на вооружении морских батальонов.

Поскольку особого толка от этих довольно-таки маломощных и недальнобойных орудий никто не ждал, возражений не последовало. Разве что тащившие их на себе матросы иной раз в сердцах поминали императрицу Александру Федоровну, но их мнением на сей счет никто особо не интересовался.

Установленные в складках местности, они оказались совершенно незаметными ровно до того момента пока не произвели первый залп. Удар дальней картечи, хлестнувший по никак не ожидавшим подобного поворота событий французам, оказался страшен. Тяжелые чугунные пули рвали нежную человеческую плоть на части, настолько ошеломив немногих уцелевших, что в первые секунды никто из них не смог и помыслить о сопротивлении. Но что еще хуже, за первым залпом вскоре последовал и второй, после чего перешедшие на стрельбу гранатами русские канониры перешли на беглый огонь.

Опомнившиеся стрелки открыли в ответ беспорядочную стрельбу, ориентируясь по поднимавшимся над батареей клубам дыма, но без особого успеха. Единственными кто мог спасти положение, казались следовавшие за главными силами французские артиллеристы. Несмотря на то, что они еще не достигли брода, их 12-фунтовые пушки обладали куда большей дальнобойностью. Командовавший ими майор приказал немедленно разворачивать орудия, чтобы подавить дерзких варваров, но тут в дело вступил новый противник.

Расположенная на вершине утеса рядом с полуразрушенной старой татарской крепостью батарея морских 24-фунтовых пушек могла держать под обстрелом не только прибрежные воды, но и правый берег Альмы вплоть до самого аула Альма-Тамак. Расположившиеся же на побережье французы были для них и вовсе как на ладони. Правда, двигать тяжелые орудия было не так просто, поэтому командовавший ими лейтенант Вальд распределил их так, что половина контролировали море, а остальные направлены на сушу.

Заметив, что французы снимают с передков и разворачивают пушки, моряки решили вмешаться и как только те приготовились открыть огонь, обрушили на них свои тяжелые гранаты. Первая из них легла сильно правее, всего лишь распугав не отведенных в тыл лошадей, зато остальные разорвались прямо на позиции, разбив одну из пушек и покалечив несколько человек расчета.

Следующий залп лишил колес еще оно орудие, а третий угодил прямо в зарядный ящик, вызвав взрыв хранящегося там пороха. Покончив с батареей, русские артиллеристы сделали еще несколько выстрелов, проредив приготовившиеся для марша колонны пехоты, после чего лейтенант решил поберечь с таким трудом доставленные на утес боеприпасы и задробил огонь.

Между тем, внизу продолжался бой. Жалкие в любой другой ситуации горные единороги, не прекращая вели стрельбу по пытавшимся преодолеть несчастную речушку французам. Те пытались отвечать из своих ружей, но находящиеся внизу стрелки никак не могли поразить укрытых за обрывом пушкарей, а что еще хуже, на проклятом берегу просто негде было укрыться.

— Надо отступить, иначе мы скоро останемся без солдат, мрачно заметил кто-то из офицеров.

— Вперед! — не удостоив его ответом, приказал бригадный генерал Буа и, выхватив шпагу, первым вступил в грязную альминскую воду.

Ветераны Алжира, составлявшие большинство в его войсках, можно сказать, оказались в своей стихии. Жара, пески, бесплодные холмы и коварный враг… разве что арабы, с которыми привыкли иметь дело французы, никогда не имели столько пушек!

Впрочем, к ним скоро подошла помощь. На стоявшей неподалеку от устья Альмы англо-франко-турецкой эскадре не могли не заметить русскую батарею на утесе. Правильно оценив исходящую от нее угрозу, адмирал Луи Эдуард Буэ-Вильоме приказал командовавшему отрядом корветов Брюа, подойти как можно ближе и поддержать сухопутные войска огнем.

Всего было выделено четыре колесных пароходо-фрегата: 20-пушечные «Декарт» и «Вобан», 16-пушечный «Гомер» и 14-пушечный «Магеллан». Им в помощь отправили английский пароход «Спитфайер» и винтовой фрегат «Канада».

Видя перед собой столько привычных и приятных сердцу моряка целей, лейтенант Вальд не стал сомневаться и, приказав развернуть в сторону нового противника все орудия какие только возможно, немедленно открыл огонь.

Союзники, разумеется, немедленно ответили, но для большинства их пушек находящаяся на вершине утеса батарея оказалась практически недосягаемой. Так что отвечали русским всего лишь несколько находящихся на верхней палубе орудий, чьи станки позволяли дать стволам необходимое возвышение. К тому же большая часть их выстрелов давали перелеты, после чего совершенно безвредно разрывались где-то в глубине мыса.

Так что очень скоро англо-французским морякам пришлось на собственной шкуре убедиться в правоте великого Нельсона, сказавшего — «Одна пушка на берегу стоит десятка на корабле». И хотя выпущенные русскими ядра и гранаты оказались не так уж тяжелы, при попадании в палубу противника они легко ее проламывали, круша все на своем пути.

К сожалению, занятые перестрелкой с вражеским флотом моряки совершенно перестали обращать внимание на происходящее на суше, чем немедленно воспользовались французы. Подтянув еще несколько орудий к переправе, они открыли огонь по зловредным русским единорогам, под прикрытием которого успевший получить два легких ранения генерал Буа, снова поднял свои войска в атаку.

На сей раз их усилия увенчались некоторым успехом. Несмотря на ужасающий огонь, французы сумели-таки прорваться на левый берег и под прикрытием обрыва и ринулись по петляющей узкой тропе наверх, но были немедленно встречены плотным ружейным огнем. Так что и этот путь оказался для бригады настоящей голгофой. Не имея возможности ни укрыться, ни отступить, они продолжали с яростью обреченных идти вперед, теряя одного товарища за другим.

Вступившая в дело русская легкая пехота применила против французов необычайно скорострельные винтовки. Прячась за большими камнями и в наскоро выкопанных укрытиях, они ведя чрезвычайно меткий огонь, сначала выбив офицеров, затем сержантов. А затем французы, которых оказалось некому понукать, бросились вниз, устилая своими телами, оказавшуюся столь негостеприимной землю Крыма.

На этом фоне дела второй бригады под командование генерала д´Отмара шли гораздо лучше. Миновав вброд простреливаемое русской артиллерией пространство, зуавы 3-го полка вышли прямиком к тропе ведущей наверх через небольшой овраг. Привычные к горной войне решительно и быстро принялись взбираться по крутизне, стремясь как можно скорее взойти на вершину и оказаться в глубине вражеских позиций.

Поначалу все шло просто прекрасно. Пушки московитов их почти не тревожили, пехоты тоже не наблюдалось, и вскоре передовой батальон зуавов практически достиг никем не охраняемого гребня, как впереди показалась четверка странных вражеских орудий с короткими, но толстыми стволами, вокруг которых суетились матросы.

При виде противника наводчики заняли свои места, а помощники взялись за рукояти и на заполонивших ложбину французов обрушился свинцовый ливень перекрестного кинжального огня.

Тяжелые пули рвали солдатские тела на части с яростью бешеных собак. Непрерывный сливающийся в очередь грохот выстрелов, яростные крики раненых и жалобные стоны умирающих, оказавшиеся бесполезными команды офицеров, слились в одну ужасную какофонию, прекратившуюся так же внезапно, как и началась. А когда обслуга заменила в митральезах очередные кассеты с патронами, стало ясно, что все кончено. Дно оврага устилал ковер из тел в синих мундирах и красных шароварах.

Впрочем, этот сюрприз оказался не единственным. Стоило начать работу картечницам, как из-за склонов появились морские пехотинцы русских и принялись расстреливать переправляющиеся через реку колонны из своих скорострельных «шарпсов». Несмотря на более чем солидное расстояние промахов по групповой цели почти не было, и практически каждая выпущенная пуля находила себе жертву. Ответная же стрельба по укрывавшимся за гребнем берегового обрыва стрелкам оказалась неэффективной.

— Это какой-то ад! — не смог удержаться от восклицания молоденький адъютант.

— Передайте д´Отмару, чтобы он немедленно отводил бригаду на наш берег. Если мы не заставим замолчать эти проклятые митральезы, — мрачно процедил наблюдавший за боем Боске, — нам здесь не пройти.

— Но как это сделать, мой генерал? — застыл уже готовый бежать офицер.

— Срочно выдвинуть сюда пару батарей. Пусть они собьют с позиции артиллерию московитов, прежде чем мы останемся без солдат.

— Надеюсь, у Буа дела идут лучше, — пробормотал кто-то из штабных. — Ведь его поддерживает флот….

И словно в ответ на его слова со стороны моря грохнул мощный взрыв.

— Что там случилось, Дюкарне?

— Кажется, взорвался один из наших пароходов, мой генерал.

— Oh, merde! [3] — вырвалось у генерала. — Надеюсь, на воздух пошел один из этих чертовых британцев!

Убедившись, что дивизия Боске начала атаку, Канробер удовлетворенно кивнул. Сегодня его первое самостоятельное (англичан самолюбивый француз в расчет не брал) сражение. Его дебют, можно даже сказать, «Тулон». [1] И от того, как он проведет эту битву будет зависеть вся дальнейшая судьба. Либо слава героя, либо позор неудачника…

От последней мысли тщеславный как многие коротышки генерал внутренне поежился и передал приказ наступать. Разом запели трубы, зарокотали барабаны, приводя огромные массы войск в движение. Первой пошла в бой дивизия, которой еще совсем недавно командовал сам Канробер, и почти сразу же за ней, имея направление на Алма-Тамак, двинул свои полки принц Наполеон. Атаковали по всем правилам современного искусства. Сначала легкие стрелки, затем колонны пехоты с артиллерией.

Поскольку укрыться на совершенно разоренной местности было негде, все эти движения не остались незамеченными. И вскоре по ним открыла огонь батарея на Телеграфном холме. Больше всех досталось, конечно, находящимся прямо перед ним полкам 3-й дивизии принца Наполеона, но не забыли и про остальных. Французы так же подтянули свои пушки, после чего между противниками началась жаркая дуэль, а воспользовавшаяся передышкой пехота бросилась атаковать.

Поначалу ей противостояли только стрелки морских батальонов. В отличие от зуавов, егерей и вольтижеров они не слишком хорошо умели применяться к местности, но стреляли, пожалуй, не хуже. Завязавшаяся перестрелка грозила затянуться, и тогда французы ударили в штыки. Но если войска родственника великого завоевателя при этом упирались в хорошо устроенные люнеты с нашей пехоты и эполементы [2] с полевыми пушками, то дивизия Канробера ломилась на практически неукрепленную гряду холмов, которую наши генералы сочли не проходимыми….

Согласившись встать во главе левого фланга, ваш покорный слуга сам оказался практически в том же положении, за которое нещадно критиковал Меншикова. То есть без штаба. Нет, так-то он у меня имелся, но в Севастополе, где Корнилов, действуя от моего имени, весьма плодотворно руководил подготовкой города к осаде, а эскадры к предстоящим сражениям.

В действующую же армию я отправился всего лишь с несколькими офицерами и охраной. Поскольку капитан второго ранга Лихачев был непосредственно занят командованием бригадой, самым старшим в моей свите оставался капитан-лейтенант Федор Юшков. На нем была вся походная канцелярия и прочие организационные вопросы. Остальными флаг-офицерами стали четверо молодых мичманов, списанных с разоруженных кораблей, фамилий которых я еще не успел запомнить и едва не превратившийся в профессионального разведчика лейтенант Стеценко

А теперь кроме них под моим командованием целых три генерал-майора. Командиры бригад. Иван Егорович Любимов, Павел Александрович Гогинов и артиллерист Николай Дмитриевич Тимофеев. Все трое заслуженные пятидесятилетние воины, судя по их мрачным физиономиям не слишком-то обрадованные чести служить с представителем августейшей фамилии. А вот начальника штаба дивизии не имелось. Нет сейчас такой должности…

Впрочем, как только французы попытались пройти по берегу моря и попали под обстрел морских батарей, скептицизма в их глазах поубавилось. Ибо прекрасно знали, кому обязаны их появлению. Когда же дивизия Канробера перешла Альму…

— Говорил Кирьякову, надо и там укрепиться! — с досадой пробурчал я, прикидывая что делать дальше.

На лицах заслуженных генералов практически одновременно появилось выражение досады. Дескать, зачем было говорить? Надо было приказать, и клевать мозг, пока не исполнит! То, что они и сами могли проявить инициативу и поддержать меня, очевидно никому в голову не пришло…

Вскоре давление французов заставило наших стрелков отойти за гребень и укрыться там, после чего наступление противника застопорилось. Пусть наши пушки были легче и уступали по дальности нарезным винтовкам, они все же стояли на укрепленных высотах и раз за разом сметали наступающие колонны картечью.

— Юшков, готовь приказ первым и вторым батальонам Московского и Минского полков с резервной батареей выдвинуться навстречу…

— Константин Николаевич, — вмешался Тимофеев. — Позвольте мне отправиться к полкам и лично возглавить их?

— А как же…

— Так будет быстрее, — пояснил свою мысль генерал. — А что до моих батарей, так они уже на позициях. Офицеры там грамотные, как-нибудь управятся!

— С богом, Николай Дмитриевич! И передай солдатам мою волю — ни шагу назад! Держаться до последней крайности. Кончатся патроны, драться штыками, кулаками, даже зубами, если понадобится, но без приказа не отходить! Будет трудно — поддержим, благо резервы у нас еще имеются…

— Все будет исполнено в точности, ваше императорское высочество! — посерьезнел комбриг, после чего кивнул на прощание сослуживцам и направился к коновязи.

Уже взобравшись в седло, Тимофеев как-то ухарски ухмыльнулся и пришпорив лошадь скоро скрылся из виду.

— Ваше императорское высочество, — негромко спросил проводивший взглядом начальника артиллерии Гогинов. — Не стоит ли послать донесение светлейшему?

— Что⁈

— Я полагал, что командующему следует знать о положении на нашем фланге…

– Вон ты что. Прости, Павел Александрович, задумался. Распорядись, пожалуйста.

[1] Под Тулоном выиграл свое первое сражение тогда еще молодой республиканский генерал Бонапарт.

[2] Эполемент — наскоро возведенный бруствер из земли или мешков с песком и пр. для защиты от вражеских выстрелов.

[3] Вот дерьмо! (фр.)

Глава 16

Так уж случилось, что в прошлой жизни я довольно мало знал о событиях Крымской войны. Ну, вот не входил парусный и ранний паровой флот в сферу моих интересов. Куда больше мне нравились могучие классические броненосцы и стремительные крейсера. Что уж тут говорить о происходившем на суше. Разве что мог припомнить основные события, но практически без подробностей…

Но вот теперь по странной прихоти высших сил, вне всяких сомнений стану одним из главных персонажей будущих исторических хроник и безусловным авторитетом. Чует мое сердце, маститые профессора будущего напишут толстенные фолианты, в которых станут описывать мои «гениальные» предвидения и «озарения». Ну и ладно. А сейчас позвольте живому классику высказать свое мнение.

До моего появления великий князь Константин успел не только пройти все ступени морской службы, но и познакомился с азами армейской. Командовал хоть и недолго ротой лейб-гвардии Финляндского полка, эскадроном Волынских улан, а также прослушал полный курс Академии Генерального штаба. В общем, можно совершенно не кривя при этом душой сказать, что в современном ему военном искусстве Костя разбирался достаточно хорошо.

Я со своей стороны добавил к этому некоторые познания из будущего. Например, о безусловной пользе скорострельных винтовок и пусть примитивных, но все-таки пулеметов, а также необходимости рассыпного строя. Главным продуктом этого симбиоза стала моя бригада морской пехоты. Не слишком многочисленная, но отлично по нынешним временам вооруженная и недурно обученная. К тому же успевшая получить настоящий боевой опыт в боях за Бомарзунд.

И все же, чем дальше длилось сражение, тем яснее становилось, что знаний и опыта нашей объединенной личности для того, чтобы одержать победу недостаточно. Да, на левом фланге нам удалось подловить французов и нанести им тяжелые потери. Но даже здесь, они не сломались, а организованно отошли и стали деятельно готовиться к новому натиску. А вот у соседей явно намечались проблемы, но времени разобраться в происходящем не было…

Нынешняя война — первая в череде, где техническое превосходство станет едва ли не решающим фактором. Тот, у кого оно есть будет иметь безусловное преимущество на поле боя. Если, конечно, сумеет им воспользоваться. Но к счастью или нет, фактор этот далеко не единственный. Потому что мало приобрести новую машину, надо еще уметь ею применить с умом и толком. И тут у меня есть чем удивить. Так же важны подготовка войск, их моральное состояние и масса других вещей о которых до начала войны никто толком не задумывается.

Взять хоть нашу Российскую армию образца 1854 года. Да, мягко говоря, она не самая передовая как в смысле вооружения и комплектования, но при этом весьма многочисленная и неплохо обученная. По крайней мере, гвардия и первоочередные части на Западной границе — точно! И случись нам драться с любой участницей, противостоящей нам коалиции один на один, мы бы справились, ну или, по крайней мере, отбились.

Но, увы, Британская и Французская империи, каждая из которых имела вполне сопоставимое с нами население и кратно превосходящие возможности промышленности, выступили вместе. Наши же «союзники» предпочли пока остаться нейтральными. Причем, если отношение Берлина еще можно назвать условно дружественным, то за Вену поручиться не как не могу. Настроения австрийских элит прямо зависят от происходящего на полях сражений. После Бомарзунда они были настроены крайне благожелательно, но стоит нам оступиться, с удовольствием вонзят нож в спину.

Именно поэтому лучшие наши части продолжают стоять на Западной границе, как бы намекая соседям, что ссорится с Россией им все же не стоит. Те же что имеются в Крыму, как это ни печально, оснащены и обучены гораздо хуже. Но именно им приходится иметь дело с лучшими войсками какие только смогли выделить Англия и Франция.

Размышления мои прервал прибывший для личного доклада командир Аландской бригады Лихачев.

— Разрешите доложить, Ваше императорское высочество? — не скрывая довольной улыбки начал он.

— Неужто хорошие вести?

— Так точно, Константин Николаевич!

— Тогда излагай.

— Отбили две атаки французов.

— Где наступали?

— Сначала пытались прорваться по склону вдоль берега, силами не менее трех батальонов при двенадцати орудиях. Потом еще один батальон пошел оврагом, да весь там и остался.

— Прямо весь?

— Ну, может кто и ушел, — одними уголками губ улыбнулся капитан второго ранга. — Но общие потери противника никак не менее полутора тысяч человек и пять пушек.

— Насчет пушек, врешь поди?

— Помилуйте, Константин Николаевич, они до сих пор на берегу валяются вместе с запряжками и тем, что осталось от зарядных ящиков. Можете сами убедиться!

— Ладно, верю… чего их супостатов жалеть. Но как вы до их артиллерии дотянулись?

— Это батарея капитан-лейтенанта Ильинского постаралась. Теперь Боске к нам долго не сунется…

— Боске?

— Так точно. Взяли несколько пленных и все как один твердят, что против нас его дивизия. Вдоль берега наступала бригада Буа, а оврагом пытался протий д´Отмар.

— Как думаешь, что еще может предпринять противник?

— Черт его знает. Пока топчутся на берегу. Может, что и замышляют, но скорее ждут помощи от флота.

— Десант не высадят?

— Нет. Их Ильинский так напугал, что больше десяти кабельтовых не подходят.

— Кстати, а что там за грохот был?

— Пароходо-фрегат «Вобан» взорвался. Сначала погреб на воздух взлетел, а потом как вода внутрь хлынула и котел. Страшное зрелище, доложу я вам. В таком аду вряд ли кто уцелел. Были еще попадания в «Гомер» и «Магеллан», но не такие опасные.

— Потери на батарее есть?

— Никак нет. Уж очень несподручно по ним с моря стрелять. Бомбы или уходят с перелетом, или бьют по обрыву. Пыли и шума много, толку мало.

— А что с десантной батареей, как его…

— Мичмана Шишкина.

— Да-да.

— Тоже не дурно. В другом месте с его ¼-пудовыми единорогами много не навоюешь, а в горах самое милое дело. Добрая половина потерь бригады Буа его заслуга. Но вот им от французских стрелков досталось. Шестеро убитых и столько же раненных.

— А в твоей бригаде много убитых?

— Много, — вздохнул Лихачев. — Только убитых почти два десятка, да тяжелораненных пятнадцать. Те же, кто могут стоять на ногах и стрелять изъявили твердое желание остаться в строю.

Я в ответ лишь молча снял фуражку и перекрестился, после чего все последовали моему примеру.

— А ведь вы, ваше императорское высочество, оказались совершенно правы, — подал голос, внимательно прислушивавшийся к докладу Гогинов. — Как будто предвидели, что французы попытаются пройти по холмам.

— Как по мне это решение очевидно. Странно другое. Отчего ни мой предшественник, ни кто из вас не озаботились укреплением этого рубежа?

— Не совсем так. Генерал Кишинский как раз-таки настаивал на необходимости усиления фланга, да вот только…

— Что?

— Кирьяков его и слушать не стал, а светлейший князь не счел необходимым вмешиваться в уже утвержденную диспозицию.

— А прочие?

— А что прочие? Так уж у нас заведено, перед начальством не умствовать… А, что во флоте разве по-другому?

Первым моим побуждением было нахамить генералу, но в последний момент остановился и только махнул рукой.

— Да какое там, Павел Александрович. Сплошное «чего изволите»… я потому и оттираю в сторону заслуженных адмиралов, чтобы молодежь двигать. Таких что еще думать не разучились и на поступки способны! Будут ошибаться? Не беда! Дров наломают? Тоже переживем! Главное чтобы тиной не зарастали…

— Любопытный вы человек, Константин Николаевич… — задумчиво заметил генерал и, кажется, сделал для себя кое-какие выводы.

— Вот уж ничуть, — усмехнулся я, и снова подозвал к себе почтительно отставшего Лихачева.

— Вот что, друг любезный. Сдается мне, французы второй раз на одни и те же грабли не наступят и больше сюда не полезут. Поэтому оставь на проходах по роте в качестве охранения, а остальных отведи и держи наготове. Тоже касается и митральез. Чует мое сердце, твои орлы нам сегодня еще понадобятся.

— Слушаюсь! Вот только…

— Что?

— А если Боске все-таки рискнет еще раз? Удержать такой фронт силами двух рот против целой дивизии…

— А кому сейчас легко? Впрочем, если боишься не справиться, там целый батальон Минского полка в Аклесе без дела стоит. Пособят если что. Ну и артиллерии тебя никто не лишает. Все, ступай!

После того, как наступление дивизии Боске захлебнулось тяжесть сражения переместилась ближе к центру, где на позиции Брестского и Белостокского полков навалилась дивизия принца Наполеона.

Впереди шли густые цепи стрелков и зуавов из 1-й бригады генерала Моне, следом за ними катилась, стремясь занять позиции как можно ближе к реке артиллерия, а дальше мерно маршировали, блестя на солнце штыками, построенные к атаке батальонные колонны пехоты.

Зрелище надвигавшейся массы войск завораживало. Иногда даже казалось, что нет силы, способной остановить эту великолепную и хорошо отлаженную машину, в которой одетые в форму люди были всего лишь винтиками. Но стоило передовым отрядам противника подойти к берегу Альмы, как в дело вступила русская артиллерия.

Первый же залп укрытых в эполементах пушек хорошо проредил густые цепи французов, после чего наши канониры перешли на беглый огонь гранатами. То и дело разрывающиеся в воздухе снаряды буквально выкашивали плотные ряды вражеской пехоты, раз за разом собирая кровавую жатву. И, тем не менее, наследники славы великого корсиканца продолжали упорно идти вперед.

Первыми, как и следовало ожидать, наших укреплений достигли зуавы 2-го полка, хорошо заметные благодаря своему экзотическому обмундированию.

— Надо же, как турки расхрабрились! — немного удивился плохо разбиравшийся в форме вражеской армий лейтенант Обезьянинов и приказал открыть огонь.

Находившиеся под его командой морские стрелки произвели дружный залп, разом убавивший энтузиазм покорителей Африки. Затем последовал еще один, после чего матросы десантного батальона перешли на беглую стрельбу. Укрытые за брустверами матросы методично расстреливали находящихся внизу вражеских солдат и офицеров, совершенно не опасаясь ответного огня.

А когда понесших значительные потери зуавов догнали колонны 3-го морского полка (имелся и такой в составе 3-й дивизии французов), к делу подключилась русская пехота. И пусть их гладкоствольные ружья не могли сравниться по дальности и точности с куда более современными штуцерами, на таком расстоянии и при залповой стрельбе это не имело особого значения. Наступление французов застопорилось, а затем…

Что должен сделать хороший строевой офицер, видя перед собой стройные шеренги врага? Разумеется, построить собственных подчиненных и повести их на супостата, чтобы, так сказать, отведали силушки богатырской! Потому как сам великий Суворов завещал, что пуля она непременно — дура, а штык – молодец!

Генерал-майор Андрей Осипович Брунер, это мнение, безусловно, разделял и потому, видя, что противник замешкался, пришел к выводу, что пора пришла. и приказал подчиненным строиться. Но на его счастье или беду, тут уж как посмотреть, эти движения были хорошо видны с моего командного пункта.

— Что там происходит? — удивился я, разглядывая открытые с тыла люнеты через подзорную трубу.

— Брунер собирается контратаковать, — мрачно заметил Любимов, после чего, неверно истолковав мое удивление, добавил. — Рискованно. Лучшие батальоны Брестского и Белостокского полков теперь на Кавказе, а у него одни запасные. Да у них даже замки на ружьях кремневые!

— Черт! Юшков, немедленно ординарца к Брунеру. Войска вернуть назад, генерала ко мне!

— Разумно ли оставлять подчиненных без руководства во время боя? — попытался возразить Гогинов.

— Лучше уж совсем без руководства, чем с инициативным болваном!

К счастью, большой крови удалось избежать. Вышедшие было на обратный склон батальоны вернули, но даже за эти несколько минут, зуавы успели нанести им существенные потери, убив и ранив трех обер-офицеров и почти два десятка нижних чинов.

Пока войска принца Наполеона сражались, части 2-й дивизии, командование которой сохранил за собой генерал Канробер, предприняли попытку прорваться восточнее деревни Алма-Тамак, где их встретили батальоны Минского и Московского полков под командованием Тимофеева.

Случись их стычка в любой иной местности, преимущество возможно оказалось на стороне хорошо вооруженной легкой пехоты французов. Но вынужденные подниматься по узкой дороге их части слишком уж растянулись. Так что перед почти четырьмя тысячами русских солдат при восьми пушках, оказалось едва ли более полутысячи зуавов и шассеров…

В другой ситуации долго служивший по артиллерии Тимофеев, вероятно развернул бы резервную батарею и подготовил ее залпами общее наступление. Но столкнувшись с неприятелем лицом к лицу ничего этого сделать просто не успел.

— Вперед, братцы! — крикнул он, обнажая шпагу, когда в его лошадь попала пуля, выпущенная французским стрелком.

Несчастное животное взвилось на дыбы, после чего рухнуло оземь, придавив ногу своего седока, выведя его, таким образом, из строя. Впрочем, противнику от этого легче не стало. Несмотря на усталость после марша, идущие впереди «московцы» яростно атаковали противника, навязав ему штыковой бой. Отступать с небольшой площадки было некуда, и вскоре она стала ареной яростной схватки между одетыми в серые шинели русскими пехотинцами и зуавами в их ярком восточном одеянии.

Нельзя сказать, чтобы покорители Алжира плохо владели штыками или уступали своим визави в храбрости. Но их просто смяли, заставив немногих сложить оружие или прыгать с тридцатиметрового обрыва, рискуя переломать при этом все кости. Последнего отчаянно отбивавшегося француза, рослый солдат поднял на штыке, как будто это был всего лишь пук сена и сбросил вниз.

— Развернуть орудия, мать вашу! — мешая команды с площадной бранью, распоряжался выбравшийся с помощью солдат из-под лошади генерал.

Артиллеристы тут же выполнили его приказ и вскоре на тянувшиеся по узкой дороге колонну врагов обрушились первые залпы картечи.

Удостоверившись, что и здесь его войска не пройдут, Канробер не стал упорствовать, и развернул их на помощь сражающейся 3-й дивизии, где наше положение ухудшалось с каждой минутой.

Потери, понесенные запасными батальонами Брестского и Белостокского полков, не могли не сказаться на их моральном состоянии. Трудно сказать, чем именно руководствовался Кирьяков, выставив в первой линии не самые лучшие свои части, но в любом случае что-то менять было уже поздно. Тем не менее, им при поддержке стрелков из Морского батальона удалось отразить еще две атаки, когда на помощь французам подошла свежая бригада генерала Эспинасса. 1-й батальон пеших егерей Монтодона и 1-й полк зуавов Бурбаки шли густыми цепями в рассыпном строю, прикрывая колонны 7-го линейного полка и батарею 12-фунтовых орудий.

Но если войска принца атаковали наши позиции в лоб между двумя татарскими деревушками, то новоприбывшие вышли на берег чуть левее Альма-Тамака, где река поворачивала, образовав небольшую излучину.

Выбравшись на нашу сторону, они не стали тратить время на то чтобы выравнивать под жесточайшим огнем ряды, а сразу пошли в решительную атаку, чтобы как можно быстрее преодолев две сотни метров пологого подъема, ворваться на наши укрепления. И на сей раз им это удалось.

Разрозненные залпы нашей пехоты и нескольких шестифунтовых пушек не смогли остановить натиска французов и несмотря на более чем внушительные потери им все-таки удалось достичь бруствера и ворваться внутрь укреплений. Несколько минут там шла ожесточенная рукопашная схватка, беспорядочно гремели выстрелы, но под давлением огромной массы наступающих, русские дрогнули и начали отступать. Успех еще больше воодушевил неприятеля, и они продолжили наседать, не давая брестцам опомниться и восстановить строй.

Положение можно было спасти, если бы к истекавшим кровью солдатам запасных батальонов пришла помощь. Однако занимавший вторую линию обороны Тарутинский егерский полк не сделал и шага. Между тем, воодушевленные своей удачей французы поспешили развить ее. Ревновавший к успеху соседей принц Наполеон приказал своей дивизии снова атаковать позиции Белостокского полка, а Канробер со своей стороны послал в бой находившуюся до сих пор в резерве 2-ю бригаду генерала Винуа.

Над левым флангом нависла зловещая тень катастрофы. Единственный доступный мне резерв из двух батальонов морской пехоты и половины Московского полка было недостаточно для купирования прорыва, а на то, чтобы подтянуть Минский полк требовалось время. Но как это иной раз случается, нераспорядительность и трусость одного командира была компенсирована мужеством и инициативой другого.

Повредивший ногу во время своей схватки с французами генерал Тимофеев внимательно наблюдал за всеми перипетиями развернувшегося немного правее от него сражения и вовремя осознал грозившую всему нашему флангу опасность. Решив, что для защиты единственной ведущей здесь на вершину горной дороги будет достаточно и полубатальона минцев с двумя орудиями, он приказал оставить вместе с ней всех раненных, сам с остальными силами решительно двинулся на помощь своим.

Оставаясь невидимыми со стороны противника, оказавшийся под его командой сводный полк прошел оврагом к краю наших укреплений и неожиданно для уже празднующих победу французов ударил в штыки.

Сегодня ваш покорный слуга в очередной раз не усидел на командном пункте и понесся лично разбираться что за бардак творится в подчиненных ему частях. Следом за мной потянулись и генералы, здраво рассудившие, что противник может и не убьет, а вот если что-то случится с великим князем, точно головы полетят. Так что кавалькады влетевшая на позиции «тарутинцев» оказалась более чем внушительной.

Получивший свое имя в честь славного для нашей армии Тарутинского сражения полк только назывался егерским, будучи на самом деле обычной пехотной частью с соответствующим вооружением и подготовкой, представлял собой жалкое зрелище. Нет, нельзя сказать, чтобы солдаты или офицеры были дурно обмундированы или имели изможденный вид. Но в глазах многих из них поселился страх, а дисциплина явно хромала.

— Где командир полка? — громко спросил я у стоявшего с растерянным видом солдата.

– Не могу знать! — бессмысленно таращась на меня глазами, отвечал тот.

— А кто-нибудь из господ офицеров? — добавил не отстававший все это время от меня Гогинов.

— Не могу знать! — как заведенный повторял служивый.

— Отвечай, падла, когда тебя по-людски спрашивают! — вызверился на егеря спешившийся ради такого дела Воробьев и легонько ткнул кулаком в зубы.

На лице бедолаги появилось нечто вроде понимания и он, зачем-то стащив с головы фуражную шапку, зачастил.

— Уехали их превосходительство, как есть уехали!

— Куда?

— Не могу знать, ваше высокопревосходительство!

— Забыл, как великих князей величают? — хотел было добавить испуганному солдату Воробьев, но после моего окрика не посмел.

— Он говорит правду, ваше императорское высочество, — мрачно ответил подошедший к нам пожилой офицер. — Полковой командир сбежал…

— Струсил, мерзавец! — выругался Гогинов.

— Так точно!

— Назовитесь.

— Командир первого батальона подполковник Гордеев.

— Принимай командование! — решил я.

— А как же их превосходительство?

— Под арест!

— Слушаюсь, — заметно повеселел новоиспеченный полковой командир, отчего стало ясно, что прежний особым расположением подчиненных не пользуется.

— А теперь слушай мой приказ! У тебя четверть часа, чтобы привести полк в порядок и поддержать первую линию. Я лично поведу…

— Ваше высочество, — почтительно, но твердо перебил меня Гогинов. — Позвольте мне исправить оплошность своего подчиненного. А ваше дело — командовать!

— Будь, по-твоему, Павел Александрович. Но учти, что теперь спрос…

Последние мои слова заглушил треск барабанов. Воспрянувший духом Гордеев принялся ревностно выполнять поручение привести полк в порядок и начал с построения. Все-таки николаевская муштра, как бы ее ни хаяли в последующие годы и не называли бессмысленной, не такое уж пустое дело. Начав выполнять привычные команды, солдаты и офицеры понемногу пришли в себя и уже через пятнадцать минут Гогинов повел на врага не испуганное стадо, а спаянный железной дисциплиной и ощетинившийся штыками полк, слаженный удар которого обрушился на врага.

Тем временем к нам подошел Московский полк. Надо отметить, что, как и у многих иных частей входивших в Крымскую армию, лучшие батальоны «московцев» сейчас находились на Кавказской линии. У нас же были сформированные незадолго до начала войны из так называемых «бессрочно-отпускных» 5-й и 6-й резервные и 7-й и 8-й запасные батальоны этого полка. К тому же два из них в данный момент приданы Тимофееву.

— Здравия желаю вашему императорскому высочеству! — браво поприветствовал меня командовавший полком генерал-майор Куртьянов и эффектно отсалютовал шпагой.

— К бою готовы? — спросил я, внимательно осматривая плотные ряды солдат.

— Так точно!

— Сколько солдат вооружено штуцерами?

— Как положено-с. По шесть застрельщиков в роте.

— Этого мало. Возьми роту морских пехотинцев и отправляйся на правый люнет и поддержите Белостокский полк. Там сейчас трудно…

Говоря об отчаянном положении «белостокцев», я нисколько не преувеличивал. Желая ни в чем не уступать удачливым соседям, принц Наполеон упорно гнал свои войска вперед. В какой-то момент им почти удалось прорваться, но тут к нашим подоспела помощь.

Оказавшись внутри люнета, «московцы» и моряки быстро заняли места у бруствера и открыли по противнику частый огонь. Целиться в густых клубах порохового дыма было не просто, но по такой большой групповой цели этого и не требовалось, и вскоре французы попятились.

— Не нравится! — восторженно завопил Куртьянов и приказал бить в барабаны, намереваясь повести своих солдат в штыковую.

Впрочем, чего-то такого я и ожидал, поэтому почти сразу послал к генералу своего ординарца.

— Его императорское высочество запрещает покидать укрепления без своего личного приказа! — протянул написанную мной записку мичман.

— Но как же? — растерялся тот. — Ведь мы же можем совершенно очистить от неприятеля не только наш, но и их берег…

Пока на правом (для союзников) фланге рекой лилась кровь, англичане не торопились. Больше того, в надежде, что французам удастся-таки проникнуть в глубь обороны русских и связать как можно больше их сил, лорд Раглан остановил уже подошедшие к Альме полки и задержал их выступление еще на полчаса. А чтобы не нести излишние потери от артиллерийского огня противника приказал солдатам передовых батальонов залечь.

— Быстрее, сукины дети! — закричал штаб-сержант Абрахам Мюррей, всегда готовый подкрепить собственный приказ отборной бранью и доброй затрещиной.

Хорошо знавшие буйный нрав своего непосредственного начальника фузилеры поспешили исполнить его распоряжение и, как оказалось очень вовремя, поскольку над их высокими меховыми шапками тут же просвистело русское ядро.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь буду благодарен нашему Эйбу, — пробурчал Том Тэтчер, частенько становившийся мишенью для нападок мистера Мюррея.

Между тем, противник пристрелялся и перешел на гранаты, которые хоть и не очень часто, но все же рвались среди залегших на открытом пространстве солдат. Немного утешало, что, если бы они остались стоять — потери были гораздо больше.

— Может, московиты и варвары, но стреляют исправно! — прокомментировал очередное попадание Слай Монти – худой и желчный кокни из Лондона.

— Держу пари, что сварливая Мегги перебежала к русским и теперь пытается укокошить своего муженька, — не задумываясь, ляпнул Том, вызвав всеобщий смех.

— Что ты сказал, Тэтчер? — взвился сержант, жену которого звали Маргарет.

— Ничего такого, сэр! Это совсем про другую Мегги, которую вы даже не знаете!

— Погоди, кончится это проклятое сражение, и ты пожалеешь, что тебя не убили!

— Да, сержант! Так точно, сержант!

Была уже половина первого пополудни, когда лорд Раглан пришел к выводу, что дальнейшее ожидание не имеет смысла и приказал своим войскам перейти в атаку.

— Вставайте, ленивые скоты! — загремел распаленный насмешками подчиненных Мюррей.

— Но ведь русские все еще стреляют! — пробурчал Монти.

— Вперед, ублюдки! Отрабатывайте королевское жалованье…

Просвистевшая совсем рядом граната, заглушила его последние слова, заставив окружающих разом втянуть головы в плечи и прибавить шаг. Наконец, они достигли речки. От перекинутого через нее моста остались лишь несколько торчащих из воды свай, но одетые в красные мундиры солдаты, не раздумывая двинулись вперед, держа над головой заряженные винтовки.

Глубина оказалась не велика и скоро они оказались на противном берегу, где их встретили вооруженные штуцерами Гартунга русские стрелки. Завязалась недолгая перестрелка, верх в которой одержали более многочисленные англичане, вынудившие своих противников отступить.

Однако дальнейшее наступление британцев застопорилось. Становившийся все более плотным огонь вражеской артиллерии буквально сметал построившиеся для атаки колонны англичан, а вышедшие вперед стрелки не могли достать укрывшуюся за брустверами прислугу. Тоже касалось и артиллерии союзников. При перелетах их ядра падали далеко за линией русский войск, а недолеты взяли в глинистой земле, не нанося противнику никакого урона. Попасть же в узкую полоску русского бруствера на вершине холма могло получиться только чудом.

— Что происходит? — недовольно осведомился у начальника своей артиллерии командир 2-й бригады генерал Буллер. — Почему вы не можете заставить замолчать орудия противника, а его огонь напротив весьма точен?

— Все просто, сэр! — мрачно ответил полковник Ричардс. — Русские методично уничтожили все, что могло служить нашим войскам укрытием и выставили везде свои вешки, по которым ориентируются и определяют дистанцию…

В этот момент одна из гранат разорвалась совсем близко от генерала и его свиты. И хотя по счастливой случайности никого не ранило, стало ясно, что скопление офицеров не осталось незамеченным.

— Джентльмены, мы привлекаем вражеские ядра! — меланхолично заметил адъютант Лайонс.

— К черту всех лишних! — с досадой отозвался Буллер, после чего добавил. — Командуйте отступление!

В это же самое время на другой стороне реки, за ходом сражения ничуть не менее внимательно следили русские генералы.

— Славно идут! — сдержанно похвалил противника Горчаков, наблюдая, как двигаются плотные колонны одетых в красные мундиры солдат.

— Наши артиллеристы тоже не плошают! — возразил Квицинский, показывая, как в стройные ряды вражеских солдат время от времени врываются ядра или гранаты, вырывая по нескольку человек за раз.

Тем не менее англичане всякий раз невозмутимо смыкали ряды и продолжали двигаться вперед.

— Не пора ли их унять? — спросил генерал, оглянувшись при этом на Меншикова, но светлейший не удостоил его ответом.

Как раз в этот момент, английская пехота остановилась, а еще через минуту начала медленно пятиться назад.

— Отличная мысль, Павел Александрович. — Как будто очнулся от охватившей его летаргии командующий. — Я вашей инициативы ничем не ограничиваю!

— Играть атаку! — распорядился командир 16-й дивизии. — Пусть отведают русского штыка…

Запели один за другим сразу несколько горнов, загремели барабаны, и командиры занявших первую линию батальонов «Его Высочества Михаила Николаевича егерского полка» начали строить своих солдат. Правда, для этого их пришлось вывести из люнетов на обращенный к противнику склон, и в этот момент на них обрушился убийственно точный огонь всего фронта английский стрелков.

Что еще хуже, вышедшие в поле 3-й и 4-й батальоны перекрыли линию стрельбы для своих батарей, отчего те совершенно прекратили огонь, дав противнику время оправиться.

Несмотря на это, егеря, держа равнение и сверкая ровной линией штыков, упорно шли вперед. Молодецким натиском они заставили противника очистить сначала нашу сторону реки, а затем и откатились от северного берега Альмы, почти за развалины Бурлюка. Не желавшие драться врукопашную англичане продолжали отходить, зато их артиллерия буквально засыпала наступающие батальоны гранатами. Так и не схватившись с неприятелем, наши войска понесли тяжелые потери и были вынуждены вернуться назад.

Но как только они это сделали, британцы вновь заняли оставленные было позиции. Так продолжалось несколько раз. Командовавший егерями полковник Селезнев несколько раз водил своих молодцов в атаку, но противник всякий раз отступал, не принимая боя, зато британская артиллерия и вооруженные винтовками стрелки, действуя всем фронтом против двух батальонов, наносили атакующим русским колоннам огромный урон.

В какой-то момент, егеря, все еще находившиеся на обратной стороне склона, остались практически без офицеров. Полковник Селезнев получил смертельное ранение — штуцерная пуля пробила ему грудь. Почти все командиры батальонов и большинство ротных выбыли из строя. Не найдя иного выхода, солдаты подались назад, стремясь поскорее укрыться от гибельного огня неприятеля. Но все же продолжали держать строй.

Увидев их отступление, британцы не замедлили вернуться на свои прежние позиции. Правда сейчас вместо обескровленных бригад Кодрингтона и Буллера, вперед двинулись свежие дивизии Лесси-Эванса и герцога Кембриджского.

Глава 17

В первых рядах атакующих англичан оказались старейшие в их армии полки — Гренадерский и Колдстримский, а также шотландские стрелки из бригады Бентинга. Надо отметить, что в отличие от тех же французов или нас многогрешных, большинство британских полков состояло из одного батальона. Остальные входившие в них подразделения остались в местах постоянной дислокации в метрополии или колониях. Так что звучало все это грозно, но по факту бригада даже несколько уступала любому нашему полнокровному пехотному полку.

Тем не менее, их солдаты были отлично вооружены и недурно обучены, а офицеры отличались завидным хладнокровием. Несмотря на действие нашей артиллерии, упорно продвигались вперед. Вскоре они перебрались через реку и оказались в непосредственной близости от наших укреплений, явно провоцируя егерей на новую контратаку, однако поредевшие батальоны русских остались в люнетах.

За всеми этими событиями с Курганной высоты внимательно наблюдали несколько генералов. Но если Меншиков оставался по-прежнему безучастным, то Горчаков с Квицинским заметно нервничали.

— Ваша светлость, не следует ли подкрепить нашу передовую линию? — первым не выдержал начальник 16-й дивизии.

— А что на левом фланге? — непонимающе посмотрел на него главком.

— У его императорского высочества все хорошо. Все атаки французов отбиты с большими потерями. А батарея на Замковой горе потопила один из пароходов союзников.

— Вот и славно, вот и хорошо… — задумчиво пробормотал Александр Сергеевич, — жаль только поправить ничего нельзя!

Что Меншиков хотел этим сказать, никто так и не понял, но переспрашивать не решились.

— Эдак британцы скоро на штурм пойдут, — вздохнул Горчаков, разглядывая на приготовившиеся к атаке вражеские колонны. Время от времени, русские ядра и гранаты достигали их, всякий раз вырывая из плотного строя одетые в красные мундиры фигуры, но затем они снова смыкались и продолжали упорно идти вперед.

«В эдаких мундирах крови-то, наверное, совсем не видать» — мелькнула в голове генерала странная мысль. Однако нужно было что-то делать, и Горчаков решился.

— Онуфрий Александрович, извольте приказать командиру Владимирского полка, немедленно отправить два батальона в первую линию. Пусть поддержат егерей.

— Слушаюсь! — тут же отозвался Квицинский и отдал необходимые распоряжения, но…

Первому ординарцу, можно сказать, повезло. Одно из перелетевших через русские позиции ядер убило под ним лошадь. Сам офицер, к счастью, остался невредим, но решил вернуться, что взять заводного коня и потерял время. Рассердившийся на это Квицинский, велел передать пакет другому и тот почти достигнув позиций Владимирского полка, погиб от шальной пули. Тем не менее, приказ вскоре был доставлен, и командир «владимирцев» Ковалев начал строить своих подчиненных для атаки.

Тем временем, англичане добрались-таки до позиции егерей и, видя, что те не собираются контратаковать ударили сами. Быстро поднявшись по склону, они ворвались в люнет и выбили оттуда совершенно деморализованных егерей, после чего попытались закрепиться.

Но поскольку люнеты в отличие от редутов или бастионов изначально не имели замыкающих их с тыла ретраншементов, сделать это оказалось непросто. Во-первых, на них сразу же перенесли огонь все близлежащие батареи, включая Морскую на Телеграфном холме и находящуюся в резерве «батарейную». Во-вторых, вскоре перед ними оказались два батальона «владимирцев». Казалось еще не много и англичане сами очистят с таким трудом занятые позиции, но…

Наступавшие на захваченные укрепления батальоны перекрыли сектора стрельбы нашей артиллерии, тем самым заставив пушки на время замолчать. Англичане же, наоборот взбодрились и встретили атакующих плотными залпами. Вдобавок, на помощь к гренадерам подоспели шотландские стрелки, и обошли атакующую пехоту с фланга.

Этого и без того понесшие большие потери 3-й и 4-й батальоны Владимирского полка вынести уже не смогли и начали медленно пятиться назад, все так же не давая стрелять пушкам.

В особенно сложной ситуации оказалась резервная батарея. Находясь ближе прочих к противнику, она не могла вести огонь, но сама при этом находилась под постоянным обстрелом вражеских стрелков. Которые с каждой минутой оказывались все ближе, и могли внезапным ударом захватить практически лишенные прикрытия орудия.

Видя это, командир артиллерийской бригады полковник Шульман приказал своим подчиненным оставить позицию и отступить. Часть ездовых, к тому времени оказалась перебитой, лошади двух передков оставшиеся без управления шарахнулись в сторону и унеслись в сторону врага, отчего два орудия пришлось-таки бросить. Но остальным каким-то чудом все же удалось спастись и вывести вверенное им «казенное имущество». Сами англичане в запале боя почему-то даже не пытались их остановить.

Видя все это, привыкший полагаться на мнение начальства Горчаков, в отчаянии обернулся к Меншикову, но тот продолжал безучастно молчать. Сообразив, что принимать решение и нести за него ответственность придется самому, генерал пришпорил коня и, не тратя времени на передачу сигналов, понесся к двум оставшимся батальонам Владимирского полка.

— Братцы! — несколько бессвязно закричал он, оказавшись перед их строем. — Враг вот-вот прорвет фронт. А там пушки! А за ними Севастополь… Не посрамим же отечества… За мной!

Солдаты, видя перед собой генерала, громко закричали «ура», после чего тот спешился и со шпагой в руке пошел впереди, очевидно решив для себя, что «мертвые сраму не имут». За ним дружно, как один человек, стеной двинулись оба ощетинившихся штыками батальона. Без возгласов и криков, молча, как на параде печатая шаг и держа равнение, «владимирцы», так и не сделав ни одного выстрела, обрушились на врага и в скоротечной схватке выбили элитную британскую пехоту сначала из захваченного артиллерийского эполемента, а потом на его плечах ворвались в оставленный егерями люнет.

Никак не ожидавшие подобного отпора английские гренадеры и стрелки дрогнули и откатились на свой берег, усеяв русские укрепления и обращенный к ним склон своими павшими товарищами.

— Да что, черт возьми, там творится! — прорычал обычно невозмутимый Раглан. — Это не война, а какая-то бойня…

— Московиты потеряли куда больше, — имел неосторожность возразить недавно присоединившийся к штабу Раглана британский разведчик или шпион, тут с какой стороны посмотреть, майор Мэррин, но нарвался на гневную отповедь своего командующего.

— Может вы не заметили, сэр, но мы находимся на некотором удалении от нашего славного острова, и не имеем возможности своевременно пополнять армию! В то время как русские сейчас на своей земле, которая просто кишит бородатыми мужиками, всегда готовыми вступить в войско царя. Поэтому, извольте молчать, когда вас не спрашивают!

— Да, милорд, — буркнул разведчик и попытался затеряться среди штабных.

Проявленное в сражении геройство дорого обошлось «владимирцам», потерявшим никак не менее четверти своего состава убитыми и столько же ранеными. Помимо солдат из строя вышло более трех десятков офицеров, включая раненого в грудь командира, так что можно было сказать, что полк подвергся совершеннейшему разгрому. Между тем, уцелевшие не проявляли ни малейшего уныния, твердо решив драться до последней крайности. Во всяком случае, именно к такому выводу пришел, оставшийся, к счастью, невредимым Горчаков. Вернувшись к свите Меншикова он подробно доложил светлейшему обо всем, заслужив бурную похвалу штабных и снисходительный кивок командующего.

— Лаврентий Семенович, — обратился он к начальнику артиллерии генерал-майору Кишинскому, когда первые восторги утихли. — Распорядитесь вернуть батарею на эполемент, а то без артиллерийской поддержки придется совсем худо.

— Может, лучше заменить ее свежей, из резерва?

— На ваше усмотрение. Но в любом случае, пусть вывезут отбитые у неприятеля пушки. Толку на позиции без зарядов и прислуги от них сейчас все одно не будет, а потом глядишь и пригодятся. Война не завтра кончится…

Немного поразмыслив, Кишинский пришел к выводу, что оба предложения имеют права на жизнь. Поэтому приказав для начала 4-й легкой батарее полковника Кондратьева занять отбитый у британцев эполемент, отправился на поиски пропавшей батареи.

Как скоро выяснилось, Шульман и его подчиненные не теряли времени зря и успели уйти глубоко в тыл, почти достигнув бивуака Волынского полка, где были обнаружены грозным начальством.

— Полковник, какого черта вы здесь делаете? — без обиняков начал понемногу звереющий от творящегося вокруг него бардака генерал.

— Но, ваше превосходительство, — растерялся командир батареи. — Наша позиция была захвачена противником. Мы только чудом успели спасти орудия…

— Молчать! — приказал Кишинский, добавив затем несколько образных выражений из числа тех, что не принято говорить при дамах.

Полковнику в ответ не оставалось ничего, кроме как смиренно выслушивать брань, надеясь, что начальственный гнев со временем остынет. Так оно и вышло, скоро спустивший пар генерал совсем успокоился и отдал приказ уже спокойным тоном.

— Немедленно возвращайтесь. Эполемент и люнет отбиты, и теперь пехота нуждается в вашей поддержке!

— А как же…

— Брошенные вами пушки, — подпустил в голос яду Кишинский, — также отбиты. Так что поторопитесь!

— У нас почти закончились огнеприпасы…

— За этим дело не станет. Будет вам и порох, и все на свете!

А в это время, англичане готовились к новой атаке. Отойдя к самой реке на безопасную для себя дистанцию, они принялись выравнивать ряды. Затем снова выпустили вперед пополнившую запасы патронов легкую пехоту. Но после понесенных потерь делали это как-то вяло, без огонька.

В сущности, британского главнокомандующего можно было понять. Время давно перевалило за полдень, а решительно успеха ни он, ни французы так и не достигли. Не помогла даже поддержка с моря. Устроенная русскими батарея успешно отражала все попытки обстрелять их позиции и даже утопила один из французских пароходов.

Фронтальные атаки так же остались безрезультатными. Даже если им удавалось ненадолго вклиниться в оборону Меншикова, тот вскоре присылал резервы, которые немедля выбивали союзников назад. Более того, противник довольно скоро осознал превосходство их легкой пехоты в нарезном оружии и перестал реагировать на попытки выманить его из укреплений.

Нужно было что-то предпринимать, но вот что?

— Милорд, — отвлёк его от размышлений один из адъютантов. — Кажется к нас снова прибыли союзники.

— Боже, — поморщился Раглан. — Опять этот несносный Трошю…

Но он ошибся, на сей раз к нему явился сам Канробер. Маленький и оттого немного карикатурно выглядевший француз деловито спрыгнул с лошади и отвесил своему британскому коллеге поклон.

— Рад видеть вас в добром здравии, генерал!

— Взаимно, — вяло отозвался англичанин, не испытывавший никаких теплых чувств к собрату по оружию. — Чем обязан столь высокой чести?

— Все наши попытки прорвать оборону русских провалились, — без обиняков начал Канробер. — Нам нужен новый план!

— И что вы предлагаете?

— Попытка наступать вдоль берега оказалась ошибкой. Необходимо…

— Вашей ошибкой, сэр! — не упустил случай уколоть союзника Раглан.

— А не ваш ли майор, как его там… впрочем, не важно, уверял, что на этом участке нет никаких укреплений, и что противник не ждёт нападения? Между тем нас ожидал поистине дьявольский огонь!

— Вы прибыли, чтобы обвинить нас в своей неудаче?

— Нет, месье. Все что я хочу, это договориться о дальнейших действиях. Если нам не удалось прорваться на правом фланге, стало быть, нужно сделать это на левом. Если обойти позиции русских с востока у села Тарханлар они непременно дрогнут!

— У меня нет свободных войск…

— А как же дивизии Ингленда и Каткарта?

— Вы требуете невозможного! — не скрывая раздражения отрезал Раглан. — Еще одна такая атака и у меня не останется армии!

— Мы тоже понесли потери. Впрочем, если угодно, я могу перекинуть вам на помощь всю дивизию Форе.

— Этого недостаточно!

— И бригаду генерала Тома из дивизии принца Наполеона.

— Это может занять много времени, — задумался англичанин. — Пока вы отправите приказ, пока войска выступят…

— С вашего позволения, милорд, я взял на себя смелость отдать все необходимые распоряжения еще час назад.

— Вот как?

— Вы против?

— Пожалуй, нет… но русские без сомнения заметят это маневр.

— Вот поэтому нам просто необходимо снова начать атаку их позиций. Тогда они не успеют отреагировать, а когда обнаружат у себя в тылу наши войска, будет уже поздно.

— Не забывайте, у них значительное превосходство в кавалерии.

— Пустое, — пренебрежительно отозвался Канробер хороши только в скоротечных набегах. — Открытого боя с правильно организованной пехотой они не выдержат. К тому же у вас есть Легкая бригада Кардигана. Если угодно, я присоединю к ним два имеющихся у нас эскадрона спагов и африканских конных егерей. Все вместе они смогут дать отпор этим разбойникам!

— Что же, будь, по-вашему, — уже куда более любезным тоном отозвался Раглан. — Так и быть, как только ваши войска доберутся до нас, мы будем иметь честь атаковать русских!

Благодарю, месье! — с восторгом пожал ему руку Канробер, прежде чем вернуться к себе. — Говоря, по совести, меньшего я и не ждал!

— Не стоит, — процедил ему в след англичанин. — Уж я позабочусь, чтобы ваших солдат было место в первых рядах!

Когда началась перегруппировка французов, я был на Телеграфном холме. Стало ясно, что союзники изменили свой первоначальный план и решили попытать счастья на нашем правом фланге. Но поскольку Меншиков с самого начала считал, что именно там и будет нанесен по нам главный удар, это меня не обеспокоило.

В конце концов, несмотря на довольно значительные потери все вражеские атаки отбиты, артиллерия в относительном порядке, резервы тоже до конца не растрачены, а стало быть, до вечера мы точно продержимся, а там… так далеко я не заглядывал. Как говорится, поживем — увидим!

— Что скажете, господа? — спросил у стоящих рядом генералов.

— Есть достаточные основания полагать, что тяжесть битвы теперь переместится на правый фланг, — осторожно заметил Гогинов. — Против нас же возможно лишь незначительные демонстрации, отбить которые не составит никакого затруднения.

Судя по выражению лица подчиненных их это вполне устраивало. Дескать, мы тут управились, а про правый фланг пусть у Меншикова с Горчаковым голова болит.

— Но поскольку обзор с Курганной высоты не столь хорош, как у нас, следует отправить Светлейшему депешу с подробным перечнем ушедших колонн, — продолжил генерал.

— Всенепременно надо доложить-с! — поддержали его остальные.

— Что ж, глас народа — глас божий, — ухмыльнулся я. — Стало быть, так и сделаем. Юшков пиши рапортичку, да отошли с кем-нибудь потолковее…

— Сию секунду, — отозвался адъютант, быстро начеркав несколько строк в записной книжке, после чего выдрал листок и собирался позвать кого-нибудь из ординарцев, как вдруг вперед выступил Стеценко.

— Позвольте мне, Константин Николаевич?

— Засиделся? — поначалу удивился я, но потом решил, что так даже лучше. — Впрочем, изволь. Да возьми с собой пару моряков из моего конвоя. Возникнет надобность, тут же пошли весточку. А то мало ли…

— Прикажете остаться при Светлейшем? — правильно понял меня лейтенант.

— Именно!

— Слушаюсь, ваше императорское высочество. — Козырнул Стеценко и направился к коновязи.

— Что-нибудь еще? — осведомился Юшков.

— Ординарца к Лихачеву. Пусть отводит батальоны морской пехоты вместе с митральезами назад. Чует мое сердце, они нам еще понадобятся.

— А если противник сделает еще одну попытку пройти по склонам? — всполошился Гогинов.

— А вот как раз на такой случай выдвинуть им на смену пару рот Минского полка. Все одно без толку весь бой простояли…

— Как вам будет угодно. Но Тимофеева с его батальонами лучше оставить. Мало ли какая блажь французам перед уходом взбредет?

— Теми силами что остались, вряд ли. А если рискнут, то на них и «тарутинцев» с морскими стрелками будет довольно. Впрочем, пусть пока остаются.

— А я бы, господа, — донесся до меня голос одного из штабных, — теперь непременно пустил бы в дело кавалерию! Благо у нас в ней большой перевес. Застал бы колонны на марше и как…

— Фантазии у вас, штабс-капитан, не по чину, — со смешком ответил ему один из товарищей.

— А ведь идея не дурна? — вопросительно посмотрел я на Гогинова.

— Вполне вероятно, Меншиков так и поступит. Во всяком случае, Василий Яковлевич говорил об этом со всей определенностью.

— В таком случае, Кирьякову и карты в руки. Не зря же он новое назначение перед самым сражением получил?

Впрочем, вскоре опять загрохотала артиллерия, заняв тем самым все наши мысли. После нескольких залпов союзники снова двинулись вперед, однако на сей раз было видно, что на рожон они лезть не собираются. Пожалуй, Гогинов был прав, и все это больше походило на демонстрацию, нежели серьезную попытку атаковать. Во всяком случае, переходить Альму на сей раз, никто не спешил, ограничиваясь лишь обстрелом наших позиций. Большой беды от этой пальбы не ожидалось, хотя, признаюсь, несколько нервировало.

Некоторое время спустя, к канонаде присоединилась находящаяся довольно близко от нас Морская батарея тяжелых 24-фунтовых пушек, сделав разговоры если невозможными, то, по меньшей мере, крайне неудобными. Потом загрохотали орудия по всему фронту, и я не без удовольствия отметил, что наши комендоры стреляют никак не хуже, а, пожалуй, что и лучше, нежели их противники, чему помогало и расположение наших пушек на господствующих высотах. Несколько особенно удачных попаданий пришлись по открыто стоящим вражеским батареям, причем в подзорную трубу можно было разглядеть, оставшиеся разбитыми орудия и лафеты союзников.

Так что примерно через полчаса яростного огня, французы начали отводить орудия назад, и перестрелка стихла сама собой. Однако главного Канробер все-таки добился. Видя, что противник проявляет активность по всему фронту, ни Меншиков, ни я, никто иной даже не подумали передислоцировать резервы ближе к правому флангу, где и должна была решиться судьба сегодняшнего сражения!

Глава 18

Против позиции занятой остатками владимирцев и егерями Раглан действовал почти так же, как и Канробер. То есть выдвинул вперед стрелков с артиллерией и завязал перестрелку. Единственным отличием было участие в рекогносцировке нескольких наименее пострадавших батальонов зуавов и алжирских стрелков из дивизии Боске, переместившихся в центр. Далее, на левом для союзников фланге, находились два эполемента с батареями, прямо за которыми располагались позиции Суздальского полка.

Артиллерию пришлось выдвинуть вперед, поскольку русло реки в этом месте изгибалось и образуя перед занятыми нами склонами довольно ровную площадку, которую легко могла занять переправившаяся на наш берег вражеская пехота.

В сущности, так оно и случилось. Перекинутая с правого фланга дивизия Форе, с легкостью форсировала водную преграду и, не обращая внимания на сильнейший огонь, с ходу бросилась в атаку. Что же касается британской дивизии генерала Каткарта, то его солдаты несколько задержались и не успели до начала боя. Впрочем, нельзя сказать, чтобы англичане оставили своих союзников совсем без поддержки. Вместе с ними реку перешли стрелки из бригады Буллера, а две девятифунтовые батареи встали на берегу и открыли огонь по русским укреплениям.

Однако поначалу все эти усилия не принесли ни малейшего эффекта. Дело в том, что Меншиков с самого начала предполагал на этом направлении главный удар противника, отчего и расположил здесь лучшие свои части — недавно прибывшие из Дунайской армии Суздальский и стоявший сразу за ним Угличский егерский полки 16-й пехотной дивизии. И если суздальцы стояли фронтом к Альме, то именно в расчете на отражение вероятного обхода справа, светлейший князь поставил егерей под прямым углом к Альме, выстроив оборону этакой буквой «Г» и укрепив позиции пехоты артиллерией, укрытой за эполементами.

В отличие от запасных и резервных батальонов тарутинцев и бородинцев это были крепкие строевые части с опытными и, что, признаю, не часто случалось, адекватными командирами.

Не принимая до сих пор участия в сражении, они, тем не менее, обратили внимание на тактику союзников и не стали выводить свои батальоны на склон, а оставили их за гребнем. Но как только французы приближались на расстояние верного выстрела из гладкоствольных ружей, на них обрушивался слаженный залп засевших в укреплениях солдат.

Так продолжалось несколько раз, пока на горизонте не появилась вражеская конница. Основу ее составляла еще не успевшая стать знаменитой легкая бригада лорда Кардигана. В принципе ничего страшного не случилось, поскольку здесь вместо открытых с тыла люнетов были сооружены редуты, находившиеся в которых войска могли отразить любое нападение. Однако британские кавалеристы обошли наши позиции по широкой дуге и скоро встретились с казаками.

Окажись это 57-й полк Тацыны, он, по всей вероятности, сумел бы отразить атаку англичан или даже заманить их под залпы артиллерии. Но к несчастью, принявший командование над всеми нашими конными частями Кирьяков расположил здесь только что прибывший с востока полуострова набранный по большей части из новиков, и никогда не бывавший в деле 67-й Донской полк. Хуже того, он отстранил Тацыну от командования остальными казачьими частями, подчинив всех их гусарским генералам Халецкому и Бутовичу. Таким образом, несмотря на подавляющее численное превосходство над противником в коннице, наши донцы оказались в меньшинстве.

Никак не ожидавший подобного удара судьбы войсковой старшина Лагутин растерялся и после короткой сшибки его казаки оказались рассеяны. Британцы же, выйдя на оперативный простор и не встречая больше организованного сопротивления, продолжили свой рейд, угрожая перерезать единственную ведущую в Севастополь дорогу. Правда, в своем стремительном рывке они сильно опередили медленно ползущую пехоту и оторвались от нее, оставшись таким образом без надежного прикрытия.

Нельзя сказать, чтобы князь Меншиков не заметил эту угрозу или не предпринял никаких мер. Как раз напротив, он немедленно послал к Кирьякову ординарца с приказом отбить нападение противника, но тот по какой-то не вполне ясной причине его так и остался неподвижным. Горчаков же, заметив у себя в тылу вражеский отряд, развернул в его сторону все имеющиеся резервы… лишив себя возможности поддержать фронт.

Затем, как это часто случается на войне, появились паникеры. По большей части это были находящиеся в ближнем тылу нестроевые, а также отставшие от своих разбитых частей солдаты, многие из которых были ранены.

Первым о готовой вот-вот разразиться катастрофе мне сообщил Стеценко. Присланный лейтенантом матрос, привез записку, в которой сообщалось о прорыве бригады Кардигана. Впрочем, поначалу это известие меня не обеспокоило. В конце концов совсем рядом два полнокровных гусарских полка, не считая казаков… Но минута шла за минутой, а генерал ничего не предпринимал.

— Лихачев! — холодея внутри от охватившего меня предчувствия, приказал я. — Срочно выводи бригаду к дороге. Вместе с митральезами…

— Слушаюсь! — отозвался капитан второго ранга и помчался выполнять приказание.

Расстояние от Телеграфного холма до дороги было не велико. Чуть больше двухсот пятидесяти саженей или говоря более привычными в будущем мерами — полкилометра. Но, несмотря на это мы едва успели. Стоило батальонам подойти к шоссе, как показалась вражеская кавалерия.

Скорее всего, со стороны наш отряд выглядел не слишком внушительно. Всего два батальона, причем не в плотном строю, да еще и без штыков. Неудивительно, что Кардиган счел нас легкой добычей. И даже несколько странного вида легких орудий у нас по фронту и на флангах не смогли смутить чопорного британца. Так незначительная помеха на пути к цели…

— Ваше императорское высочество, — откуда-то сзади пытался привлечь мое внимание Гогинов. — Быть может, вам следует укрыться…

— Отставить! — скрипнув зубами от напряжения, огрызнулся я, после чего в очередной раз поправил висевшую на поясе кобуру и стал ждать развязки.

Мчащаяся во весь опор конница — это красиво, в особенности, когда кавалеристы продолжают при этом держать равнение, действуя как хорошо пригнанные шестеренки единого механизма. Казалось еще совсем немного, и они сомнут, разметают, затопчут копытами своих коней вытянувшуюся перед ними неровную тонкую линию морских пехотинцев…

Вот только перед ними сейчас были ветераны Аландской кампании, не раз смотревшие в лицо смерти и хорошо знавшие сильные стороны своего вооружения.

— Первая шеренга с колена, вторая, стоя… — гаркнул во всю мощь своих легких Лихачев, после чего резко как удар прикладом о брусчатку скомандовал, – пли!

Нельзя не признать, что первый залп вышел не слишком стройным, но после него матросы, не дожидаясь команды, перешли на беглый огонь. Затем одна за другой мерно зарокотали митральезы, и скоро весь их строй оказался затянут клубами порохового дыма.

Что же касается рвущегося вперед противника, то он как будто налетел на невидимую стену, дальше которой пройти так и не сумел. Рои тяжелых свинцовых пуль сшибали с ног породистых лошадей и их холеных всадников, рвали красивые мундиры и калечили тела, нанося ужасающие раны. В конце концов впереди образовалось настоящее месиво из умирающих, но все еще брыкающихся людей и животных, через которое следующие ряды не смогли бы пройти даже если попытались, и атака захлебнулась, не сумев преодолеть какие-то три десятка саженей стрелковой цепи морпехов.

Отхлынув на полверсты назад, уцелевшие британские кавалеристы, попытались хоть как-то привести в порядок свои расстроенные ряды, и приготовить их к новой атаке, но не тут-то было. Слева от нас под барабанный бой уже разворачивались батальоны Волынского полка, а справа показались казаки плюнувшего на приказы Кирьякова полковника Тацыны. В такой ситуации эскадронам англичан ничего не оставалось, как ретироваться. Но стоило им снова оказаться подле Курганного холма, как им отсалютовали гранатами развернутые ради такого дела генералом Кишинским легкие батареи.

Рвущиеся над головами изобретенные им соотечественником шрапнели, не добавили уроженцам Туманного Альбиона бодрости, и после этого отступление остатков бригады превратилось в безудержное бегство. А за ними по пятам неслись размахивающие арканами казаки, время от времени ссаживая с седла то одного, то другого вражеского всадника. Но больше всего станичников интересовали, конечно же, кони. Чистокровные английские верховые и полукровки, каждый из которых стоил целое состояние. Как тут не соблазниться?

— Это просто какое-то избиение, — прошептал, с трудом пришедший в себя Гогинов.

— Добро пожаловать в новый мир! — неожиданно охрипшим голосом отозвался я.

Вскоре к нам на холм подъехали несколько офицеров, старшим из которых оказался командир Волынского полка Александр Петрович Хрущов. Прежде мы с ним не встречались, хотя с его родного брата Бориса — начальника Архангельского порта Костя знал, и, говоря по чести, не жаловал.

— Объяви полку мое удовольствие, — велел я. — Быстро отреагировали.

— За вашими моряками все равно не поспели, — развел руками полковник.

— Это да. Но лучше скажи, что думаешь о вражеской диверсии?

— От конницы мы бы отбились, — задумчиво отозвался тот. — Но вот то, что англичане сумели нас обойти, знак тревожный. Боюсь, скоро вслед за ними появится вражеская пехота с артиллерией и тогда все станет намного хуже.

— В особенности если наша кавалерия так и будет стоять, — хмыкнул я. — Надо бы проверить что у них стряслось, благо гусарский бивуак недалеко.

— Может вызвать Кирьякова сюда? — осторожно предложил Гогинов.

— Нет уж, Павел Александрович, дай мне с твоим бывшим начальником тет-а-тет побеседовать. А ты, уж будь добр, подмени меня тем временем.

— Как будет угодно вашему высочеству, — не посмел возразить генерал.

Вскоре мы оказались в расположении нашей кавалерии и просто поразились царящему здесь благодушию! Казалось бы, совсем рядом идет сражение, гремят орудийные залпы, а господа гусары в щегольских мундирах что называется и в ус не дуют.

— Где Кирьяков? — не предвещающим ничего доброго тоном поинтересовался я.

Василий Яковлевич скоро нашелся в компании целых двух генералов. Командира веймарцев — Бутовича и лейхтенбергцев — Халецкого и первое что мне бросилось в глаза, это ставшее еще более красным растерянное лицо Кирьякова и бегающие глазки остальных.

— Какого черта тут творится?

— Ва-ваше императорское высочество, — непонимающе посмотрел на меня командующий конными войсками. — Э…

— Я двадцать семь лет как «высочество»! Почему по нашим тылам шляется вражеская кавалерия, а доблестным гусарам и горя нет? Почему не выполнен приказ командующего?

Судя по всему, удовлетворительного ответа ни у кого не нашлось. Во всяком случае, командиры полков предпочли помалкивать, зато Кирьяков направился ко мне, очевидно, собираясь поговорить, что называется тет-а-тет, но покачнулся и едва не упал.

— Да что с тобой, — поморщился я и, спрыгнув с лошади, хотел подать генералу руку, но тут же учуял сильнейший запах спиртного.

— Ты что, пьян? — не веря своему обонянию, изумился я.

— Разве что самую малость, — расплылся в улыбке Кирьяков. — За будущую победу… не соизволите?

Охватившее меня после его слов бешенство трудно описать. Тысячи одетых в военную форму людей всего в нескольких верстах от этого места проливают кровь, жертвуя жизнями за отечества, а эта пьяная скотина… все эти мысли в одно мгновение промелькнули в моей голове, после чего в руке как-то сам собой оказался револьвер с взведенным курком, а потом прогремел выстрел.

Еще не осознавая до конца, что сделал, обвел глазами сначала лежащего пред собой генерала, затем остолбеневших от ужаса гусарских офицеров и буквально почувствовал, как за моей спиной оказались ощетинившиеся карабинами матросы конвоя.

— Господа, — слыша свой голос как будто со стороны, спросил я. — Кто-нибудь еще думает, что находится на пикнике?

Ответом мне было напряженное молчание.

— Где Тацына?

— Та здесь я, ваше высочество! — отозвался непонятно откуда взявшийся полковник.

— Принимай командование над кавалерией! Что хочешь, делай, но, чтобы никакая тварь к нам в тыл больше не залетела!

— Слушаюсь! Вот только…

— Что?

— Есть офицеры старше меня в чине и по времени производства.

— Тебе револьвер дать?

— Та не надо…

— Кстати, а ты как здесь оказался? Я думал, британцев гоняешь…

— Трохи погонял, было. Да только они скоро под прикрытие пехоты ушли, так что пришлось возвращаться.

— Пехоты… какой пехоты?

— А бес его знает! Аглицкой або французской… а может и турецкой! Обходят наш фланг сукины дети. Так что вашему высочеству пора к войскам возвращаться, а мы уж тут как-нибудь сами.

Совет казака показался мне разумным. Если прямые приказы командующего перестали выполняться, значит, с управлением армией явно творится что-то неладное. И, похоже, что времени на исправление ситуации осталось не так много. С этими мыслями я вернулся в седло, после чего козырнув на прощанье вытянувшимся офицерам, хотел было уезжать, как вдруг в голове молнией сверкнула мысль. Дав шенкеля своему коню, подъехал к полковнику и, наклонившись к его уху спросил.

— Скажи мне, полковник, если все войска союзников теперь на поле боя, кто ж в лагере-то остался?

На лице мгновенно сообразившего, о чем я офицера появилась хитрая усмешка.

— А вот зараз и проверим!

— Чует мое сердце, Степан Федорович, быть тебе генералом!

Пока я пытался навести в конных частях хоть какой-то порядок, 1-я бригада 4-й дивизии во главе с самим генералом Каткартом, пользуясь тем, что русские полки увязли в противоборстве с французами, сумела обойти наши позиции на правом фланге, где и повстречались с остатками разбитой британской конницы. Потрепанный вид блестящих еще утром кавалеристов несколько озадачил шотландского аристократа, но, тем не менее, он продолжил свое наступление. Колонна 2-й бригады Торренса шла в сотне саженей вслед за первой, готовясь поддержать соратников в решительный момент.

Командовавший Угличскими егерями полком генерал-майор Славин, видя появление противника развернул стоящий на правом фланге батальон и встретил врага во всеоружии. Но поскольку это случилось в чистом поле, сначала все шло по уже накатанной колее. Находящаяся в рассыпном строю легкая пехота принялись обстреливать плотные шеренги русских, а когда те попытались решить дело штыками подались назад, не принимая бой.

Внимательно следивший за развитием ситуации Кишинский выдвинул на помощь егерям легкую батарею, которая сходу ударила картечью по наступающим, но англичане парировали это двумя своими. Очень скоро выяснилось, что их пушки имеют безусловное преимущество в калибре и дальности, а кроме того, их стрелки принялись отстреливать русских артиллеристов из штуцеров.

Ситуация ухудшалась с каждой минутой. Если бы угличцы дрогнули, не только правый край, но и центр нашей обороны оказались бы под угрозой окружения, что с неизбежностью вело к обвалу фронта и последующему разгрому всей армии. Ведь если противник сумеет закрепиться на высотах, прилегающих к проходящему в широкой ложбине севастопольскому шоссе, отступать нам станет некуда.

Положение спасло вступление в бой морской пехоты, точнее батареи митральез под командованием лейтенанта Алымова. Отличившийся в свое время в битве при Або офицер быстро понял, в чем главная опасность и первым делом обстрелял расчеты открыто стоявших британских пушек. Несмотря на достаточно большое по нынешним меркам расстояние, ему удалось заставить вражеские батареи замолчать. После чего он перенес огонь на стрелков и плотные колонны линейной пехоты, отчего не знакомые еще с действием картечниц британцы тут же понесли ощутимые и такие неожиданные для них потери.

Однако теперь все внимание противника целиком и полностью оказалось сосредоточено на русских моряках. Все, кто могли стрелять, целились теперь исключительно по ним. Обслуга несла ежеминутно потери. В упряжках перебили половину лошадей, но русские вплоть до полного исчерпания боезапаса продолжали выкашивать британцев своим огнем. И только когда все кассеты с патронами опустели, Алымов отдал приказ отходить. Впрягшиеся в постромки вместо побитых коней матросы едва не на руках вынесли свои драгоценные митральезы подальше от врага в тыл.

И все же батарея сделал свое дело, ненадолго сдержав натиск британцев. Вскоре к ним на смену подошел батальон морской пехоты, прикрывший отход своих товарищей. Вооруженные казнозарядными «Шарпсами» ветераны Бомарзунда открыли частый огонь, стараясь выбивать прежде всего офицеров и их тактика скоро принесла плоды. Оставшиеся без командиров солдаты теряли самообладание и думали о том, чтобы спастись. Не помогло даже появление в их порядках самого генерала Каткарта.

Напрасно он размахивал шпагой, призывая своих солдат держать строй. Первая пуля задела ему плечо, сорвав горевший золотом эполет, вторая поразила в бедро. Находившийся при нем неотлучно адъютант несколько раз просил своего патрона одуматься, и вернуться в тыл, но гордый аристократ отказался.

— Я должен показать своим солдатам как умеют умирать их генералы! — прохрипел он, и в этот момент очередная пуля пробила его грудь.

Глава 19

Когда я вместе с несколькими офицерами и конвоем добрался до Курганной высоты, то застал находящегося после схватки с противником в растрёпанных чувствах Горчакова, озабоченного Исакова и еще несколько офицеров, количество которых по сравнению с утром заметно сократилось.

— Где все? — поинтересовался я, осаживая коня.

— В войсках, — бодро доложил явно обрадовавшийся моему появлению Стеценко. — Кишинский лично руководит артиллерией, Квицинский отправился к владимирцам и заменил погибшего Ковалева, несмотря на то что сам ранен…

— А Меншиков?

— Даже не знаю, ваше императорское высочество, — растеряно оглянулся лейтенант. — Возможно, тоже отправился в одну из частей… Я, право, не заметил, когда это случилось!

— Ну и ладно. Даст бог не попадет, а пока доложите обстановку.

Ситуация, сложившаяся к тому времени, оказалась сложной, но отнюдь не безнадежной. Атаки по фронту по большей части отбиты с большими потерями для противника. Обход с фланга купирован, а про судьбу единственной кавалерийской бригады союзников и толковать нечего. Все случилось на моих глазах и, более чем уверен, боеспособность этого соединения восстановится еще очень нескоро.

— Молодец Кирьяков! — неожиданно выкрикнул командующий правым флангом, наблюдая в подзорную трубу за действиями нашей конницы.

— Кто? — даже вздрогнул я, услышав это от Горчакова.

— Вы только посмотрите, что вытворяет! — не скрывая восторга, продолжал генерал. — Изобразил угрозу английскому флангу, они и назад и подались! Ей богу, Константин Николаевич, за такое и наградить не грех!

— Будьте покойны, Михаил Дмитриевич, — невозмутимо отвечал я. — Человек, проявивший такие способности, без монаршей благодарности не останется!

Пока мы говорили, нежелающие отступать англичане начали перестраиваться в каре. Казаки, впрочем, не стали атаковать, а ограничились тем, что время от времени гарцевали перед их строем, да развернули одну из имевшихся у них легкоконных батарей, наградивших плотные ряды противника парой десятков гранат.

Но пока они так «развлекались», на помощь понесшему значительные потери Угличскому полку подошел Волынский. Хрущов, пришпорив коня, выехал к позициям морпехов и без труда отыскал командира Аландской бригады.

— А у вас тут весело! — крикнул он ему.

— Присоединяйтесь, — криво усмехнулся Лихачев, доставая из-за пазухи серебряную папиросницу.

— А давайте, — запалив большую фосфорную спичку, отозвался полковник, после чего они со вкусом закурили.

— Полагаю, теперь самое время ударить британцам во фланг, — пустив очередное колечко дыма, сообщил Хрущов.

— Отличная идея. Помощь нужна?

— Если ваши морячки поддержат нас огнем, будет совсем хорошо!

— Ради такого дела, Александр Петрович поделюсь с вами последним резервом. Две роты хватит?

— Более чем.

Гремучая смесь из вооруженных скорострельными винтовками моряков и плотных колонн блестяще вымуштрованных солдат показала себя в сложившейся ситуации практически идеальным сочетанием. Находящиеся в рассыпном строю стрелки не давали привыкшим к безнаказанности врагам расстреливать русских солдат, а когда дело дошло до штыков, удар оказался поистине сокрушительным.

Сумевшая почти без потерь добраться до противника линейная пехота, буквально разорвала строй противника и двинулась дальше, сметая все на своем пути, пока раздавшиеся в стороны морпехи поддерживали их огнем. Быстро покончив с порядками 21-го шотландского полка, они, не останавливаясь пошли дальше и тут же навалились на никак не ожидавших такой быстрой развязки солдат 46-го Южно-Девонширского.

Тем не менее, схватка вышла жестокой. Ожесточенные горячкой сражения, никогда не видевшие прежде друг друга люди стреляли, кололи штыками, били прикладами, рубили тесаками, а если не оставалось ничего иного, душили и давили врага голыми руками.

Лишившаяся поддержки артиллерии и понесшая большие потери бригада генерала Ли-Голди оказалась зажата между двух огней. С одной стороны ее яростно давил Волынский полк, а с другой атаковали угличцы. Единственными кто мог оказать им помощь, была бригада Торренса. Однако в этот момент, ее тыл охватила многотысячная масса русской кавалерии. Главным образом казаков. К тому же, быстро развернувшаяся конно-легкая донская батарея №4 открыла по ним огонь, сходу наградив полудюжиной удачно разорвавшихся гранат.

— Джентльмены, нас атакует конница! Строимся в каре! Держим оборону! — закричал Торренс с тревогой глядя на кавалерию противника, грозящую одним ударом растоптать его батальоны.

Таким образом, дивизия уже погибшего Каткарта оказалась разъединена. Пока одна бригада яростна дралась с вражеской пехотой, вторая пыталась отбиться от наседавших на нее казаков и не имела возможности помочь товарищам. Тоже можно сказать и о дивизии Ингленда. Половина его полков была связана боем с угличцами, а вторая просто не успевала подойти к месту схватки.

— Если Каткарт немедленно не отступит, — проворчал командующий 3-й британской дивизии, — ему придется худо, и мы ничем не сможем ему помочь. Лесли, мальчик мой, — велел он юному ординарцу, — скачите к нему и передайте, что я вынужден отойти и чертовски рекомендую ему сделать то же самое.

— Слушаюсь, сэр! — восторженно отозвался молодой человек и сломя голову понесся выполнять приказ.

Увы, старый и опытный Ингленд еще не знал, что генералы Каткарт и Ли-Голди уже погибли и потому не могут воспользоваться его советами. Неорганизованный отход практически разбитой 4-й дивизии британцев определил исход сражения. Как союзники не старались, ни прорвать нашу оборону, ни обойти ее по флангам им не удалось. Напротив, все их атаки в итоге обернулись большими потерями, при крайне незначительных результатах.

Но это было еще не все. Стоило противнику начать отход к Тарханлару, добившийся своей цели Тацына, вспомнил мои слова о вражеском лагере. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, казаки и гусары с ходу форсировали Альму и, опередив неприятеля, понеслись к оставшемуся практически без присмотра чужому добру.

Никак не предполагавшие подобного удара судьбы Раглан с Канробером, с ужасом смотрели на летящую во весь опор вражескую кавалерию, но так и не смогли ничего предпринять. Единственными на кого они могли сейчас надеяться, оказались остававшиеся в лагере саперы и нестроевые.

И кто знает, найдись среди них решительный и хладнокровный офицер, им возможно удалось бы если не отразить удар, то хотя бы уменьшить полученный ущерб, не давая противнику безнаказанно громить обоз. Однако такого человека не нашлось, а все попытки организовать сопротивление оказались тщетными.

Поднаторевшие в ночных налетах донцы в мгновение ока перекололи пиками саперов, а те немногие кому удалось уцелеть, нашли свою смерть под саблями гусар. А затем начался неудержимый погром. Из-за нехватки времени пленных никто не брал. Все что можно было уместить в торока, было захвачено, остальное сломано или предано огню. А когда казаки добрались до артиллерийских парков и складов с порохом и патронами, грянуло так, что небу стало жарко.

Разорив английскую часть лагеря, казаки хотели было наведаться и к французам, но не успели. Заметив стремительно возвращавшуюся легкую пехоту французов, Тацына решил, что слишком хорошо — тоже не хорошо.

— Эй, станичники! — загремел его голос. — Погуляли и будя, пора и честь знать!

— Еще б трошки, батька! — загомонили только вошедшие во вкус казаки, но полковник оказался непреклонен.

— На конь и ходу, сукины дети!

Командовавшие гусарами Халецкий и Бутович смотрели на творившуюся вокруг них вакханалию со смесью отвращения и страха. Идти в бой под командованием простого казака казалось для природных шляхтичей почти оскорблением. С другой стороны, их полки, а значит и они сами сегодня отличились и, стало быть, могут рассчитывать на награды. Против добычи они в общем тоже не возражали, но нарочитое отсутствие дисциплины и порядка казалось привыкшим к плац-парадам генералам настоящим потрясением основ.

Этот налет стал последним актом трагедии, развернувшейся на берегах Альмы в этот теплый и по-крымски солнечный сентябрьский день. Вернувшиеся в разоренный лагерь союзники нуждались в отдыхе и не могли даже помыслить о немедленном продолжении сражения.

Наше положение, впрочем, оказалось немногим лучше. Фронт мы, конечно, удержали, но цена оказалась чрезмерно высока. Мы лишились убитыми и ранеными по меньшей мере трех генералов, если не вспоминать конечно Кирьякова, многих штаб и обер-офицеров и почти пяти тысяч нижних чинов.

Уже в темноте я собрал уцелевших и что немаловажно оставшихся со своими полками командиров и официально объявил.

— Господа, я принимаю на себя управление армией! С этого часа ничьи приказы без моего утверждения более не действительны. Надеюсь, возражений ни у кого нет?

Поскольку судьба Кирьякова немедленно стало общеизвестной, желающих оспорить мое решение не нашлось. Более того многие офицеры его безусловно поддержали. Похоже, Александр Сергеевич и раньше не пользовался среди них особым авторитетом, а после постыдного бегства и вовсе лишился его остатков.

— В таком случае, прошу доложить о состоянии вверенных вам частей.

Картина выходила мрачная. Многие полки, в особенности в 16-й дивизии лишились до трети личного состава и значительной части офицеров. Несмотря на это, армия сохранила боеспособность и готова была сражаться, если бы не одно — «но». Оказалось, что мы практически исчерпали боеприпасы. Особенно критическое положение сложилось в артиллерии.

— Ваше императорское высочество, — Поднялся генерал Кишинский, — Оставшихся ядер и картечи хватит самое большее на час боя. Гранат нет вовсе.

— Патронов не хватает, — мрачно подтвердили и Гогинов с Тимофеевым.

Хрущов промолчал, его полк сражался больше в штыки, но на общем фоне это уже не имело принципиального значения.

— Лихачев, у твоей бригады как дела?

— Еще день продержимся, но не более.

— С эдакой скорострельностью? — не смог сдержать удивление помалкивавший до сих пор Горчаков.

— Мы взяли двойной запас, ваше превосходительство, — пояснил ему командир бригады.

— Это вы правильно сделали. Какие потери понесли аландцы?

— Пятьдесят два убитых, полторы сотни раненых. «Шарпсы» отыскали и собрали все до одного. Особо высокие потери в батарее Алымова.

— Доложили уже про его геройство… Сам-то хоть жив?

— Что ему сделается, — скупо усмехнулся моряк.

— Понятно, — кивнул я, после чего ненадолго погрузился в раздумья.

— Что будем делать? — первым не выдержал все еще не знавший как ему себя вести Горчаков.

— Хочешь что-то предложить?

— Никак нет, — отчаянно мотнул головой генерал. — Но готов выполнить любой приказ вашего императорского высочества!

— Тогда отступаем. Первым уходит обоз с ранеными. За ним артиллерия и пехота. Тацына на тебе прикрытие.

— Надо бы людей выделить, чтобы костры на бивуаках палить, — подсказал казак.

— Их же все равно за гребнем не видно.

— Так надо зажечь, так чтобы видели!

— Верно. Возьми батальон пластунов. Они сегодня в деле не были, так пусть послужат ночью.

Однажды я уже возвращался после тяжелого сражения. Но тогда это был триумф после победы. И хоть наши потери были немалыми мы все от адмиралов и генералов до последнего нижнего чина были триумфаторами. Теперь же, несмотря на все принесенные жертвы и неимоверные усилия, наша армия, едва выдержав натиск противника, была вынуждена отступать. Да, это не разгром, но радости на душе точно нет. Надеюсь, все было не напрасно.

Но самое неприятное, что меня встречали с помпой. Покидая Севастополь, я строго настрого запретил устраивать какие-либо празднества по поводу моего дня рождения и в тот момент мне удалось настоять на своем. Сейчас же, высокомудрое начальство пришло к выводу, что теперь можно и нужно…

И вот представьте, из-за нехватки мест в госпиталях город переполнен ранеными, многие потеряли близких, враг, можно сказать, стоит у ворот и скоро начнется осада, а во всех церквях вместо того, чтобы служить панихиды по павшим воинам провозглашают многую лету благоверному царевичу Константину. И колокола…

Так что вашему покорному слуге приходится милостиво улыбаться и принимать участие во всей этой ерунде, стараясь не сорваться и не наговорить людям грубостей. Впрочем, с одним человеком я деликатничать не стал.

Бежав с поля боя, светлейший князь Меншиков потерял последние остатки моего уважения. Более того, мне со всей ясностью стало понятно, что эта моя ошибка. Нельзя было оставлять его на своем месте. Нужно было сопротивляться, протестовать, пригрозить отставкой, арестовать его, наконец! Кстати, не плохая идея….

Наш разговор случился на другой день после возвращения. На Северную сторону к князю отправился лейтенант Стеценко в сопровождении нескольких вооруженных матросов, отчего возглавляемая им процессия больше напоминала конвой, и передал Светлейшему категорический приказ явиться пред мои светлы очи.

В другой ситуации, Александр Сергеевич, вероятно, мог бы попытаться проигнорировать это приглашение, однако печальная судьба Кирьякова намекала, что шутки кончились. В общем, мы встретились.

Некоторое время слывущий первым петербургским острословом князь молчал, явно не зная с чего начать разговор. Я же перебирал на столе бумаги, как будто что-то искал.

— Ваше императорское высочество, — решился, наконец, Меншиков. — Нам надобно объясниться…

— Кончилось время для разговоров, — сухо оборвал его я, после чего показал ему немного пожелтевший от времени лист, внизу которого каллиграфическим почерком отца было написано — «Быть по сему, Николай».

— Видишь, чей почерк?

— Государя, — судорожно сглотнул от внезапно наступившей сухости во рту Меншиков.

— Немедля скажись больным и убирайся из Крыма прочь! Куда угодно, в имение, в столицу, на воды в Баден-Баден, главное, чтобы здесь и духу твоего не было!

— В противном случае, — сообразил князь, — здесь появится рескрипт о моем аресте?

— О повешеньи!

— Что… вы не решитесь…

— Хочешь проверить?

— Но государь не простит вам подобного самоуправства!

— А вот это не твоя печаль, как я с папенькой договорюсь! Поэтому спрашиваю один раз, ты сам уедешь, или…?

— Воля ваша, — тяжело вздохнул побледневший князь. — Раз уж я всем мешаю…

— Только не строй из себя жертву. По твоей вине столько солдат потеряно, что… уйди, «светлейший», не доводи до греха!

— Как знать, что подумают в Петербурге? — неожиданно показал зубы, ставший похожим на загнанного зверя Меншиков. — Может это ваше безграмотное вмешательство едва не привело нашу армию к катастрофе?

— Которую предотвратило только твое стремительное бегство?

— Э…

— Оставь свою желчь для мемуаров, а к императору с таким лучше не суйся. Иначе первым же и пострадаешь. Впрочем, ты наши порядки не хуже иных ведаешь. Уедешь без промедления, обещаю преследовать не стану. Останешься при чине и пенсионе.

— Вы очень великодушны, — скривился князь.

— Иногда даже в ущерб делу. В твоем случае, так уж точно. Так что, мы договорились?

— Я уеду завтра…

— Сегодня!

— Как будет угодно вашему императорскому высочеству.

Глава 20

Впрочем, день рождения Кости и скоропостижный отъезд Светлейшего оказались далеко не единственными поводами для радости. Заведенный по моему настоянию телеграф время от времени приносил и приятные вести. Из Николаева сообщили, что четыре заложенные там канонерские лодки шанцевского типа уже прошли испытания и укомплектованы. На Олонецком Александровском пушечно-литейном заводе изготовили первую опытную партию нарезных орудий. Не бог весть что, на самом деле. Дульнозарядные, с чугунными стволами стянутыми стальными кольцами, но ведь сделали же!

Но самые чудные новости пришли с берегов далекого Белого моря. Непонятно как попавший в эти суровые края Шестаков сумел не просто отразить разбойное нападение на совершенно беззащитную Колу, но и ухитрился взять на абордаж новейший паровой английский шлюп. После чего он, очевидно, не желая успокаиваться на достигнутом, разгромил всю союзную эскадру… Этому сообщению, я признаться, сначала не поверил. Российское телеграфное агентство иной раз и не такое выдает. Но во время боя в плен попали несколько британских и французских офицеров, сообщившие некоторые подробности этого славного дела…

* * *

Первая неделя после битвы с английским шлюпом пролетела незаметно. Сначала, как положено, отслужили панихиду по павшим за Отечество воинам, затем по русскому обычаю хорошенько отпраздновали победу, и только после этого руки дошли до всех прочих дел.

Для начала нужно было решить, какой корабль ремонтировать в первую очередь «Гертруду» или «Миранду»?По-хорошему следовало, конечно, шлюп, но трофей сильно пострадал в ходе боя. И если повреждения палубы или такелажа еще как-то можно было исправить, то возможности для починки паровой машины в забытом богом северном городишке не имелось.

Волей-неволей пришлось сосредоточиться на паруснике, а заодно усилить, раз уж представилась такая возможность вооружение «Аляски». Четырнадцать английских 32-фунтовых пушек, шесть из которых имели поворотные станки, заняли места на палубе русского рейдера, сделав его действительно грозной боевой единицей. Прежняя же артиллерия, кроме пары легких пушек, поставленных на «Гертруду», отправилась на берег.

Был самый разгар работ, когда в Кольское устье вошел тяжело груженный рыбацкий карбас. В принципе ничего необычного в этом не было, потому как война войной, а есть всем надо и на промысел рыбаки хоть и с опаской, но ходили. Но поскольку неизвестные промысловики проявили неподдельный интерес ко все еще сидевшему на мели английскому шлюпу, на перехват им вышел вооруженный пушкой баркас, с которого приказали немедленно пристать к берегу.

Перечить незнакомцы не стали и скоро по сходням сошел человек, в котором несмотря на типичную для поморов одежду чувствовалась военная выправка.

— Кто таков? — важно спросил недавно получивший унтерский басон на погоны Мишка Старовойтов, чрезвычайно гордый тем, что под его начало отдали трех американцев, один из которых был самым настоящим негром.

— Позови старшего! — велел ему незнакомец.

— А для какой, к примеру, надобности тебе их высокоблагородие? — подозрительно прищурился матрос.

— Как ты смеешь?

— Хватай его ребята! Гадом будут, шпион…

— What? — не сразу понял его чернокожий подчиненный.

— Правильно, вот его и хватай!

В общем, не прошло и минуты, как незнакомца скрутили, после чего доставили в караульную избу, где по счастливой случайности оказался Шестаков.

— С кем имею честь? — поинтересовался он у задержанного.

— Лейтенант Бруннер, Андрей Мартынович, — представился тот опасливо косясь на рослого негра с винтовкой в руках.

— Чему обязан счастью видеть вас в этих богом забытых краях?

— Я личный адъютант губернатора…

— Поздравляю!

— И прибыл для оказания помощи в обороне города.

— Как интересно!

— Вы мне не верите?

— Увы, нет. Но может у вас при себе имеются какие-нибудь документы или вас лично знает кто-либо из здешнего начальства?

— Полагаю, майор Шишелов мог бы удостоверить мою личность.

— Александр Петрович?

— Вообще-то, Григорий Евдокимович. К слову, документы у меня тоже имеются, просто я их на всякий случай спрятал на борту карбаса.

Вскоре пришел городничий, подтвердивший, что переодетый офицер и впрямь адъютант губернатора, после чего недоразумение разрешилось самым счастливым образом.

— Как же вы решились идти морем, лейтенант?

— Обстоятельства не оставили мне иного выхода, господин капитан второго ранга. С формированием обоза запоздали, так что добраться вовремя сухопутным путем не было никакой возможности. Пришлось рискнуть.

— И как же проскользнули мимо Сосновца и кораблей противника? Прелюбопытная должно быть история.

— Говоря, по совести, не очень. Шли украдкой. Сначала туман помог, потом, наверное, просто повезло. Ну и лоцман у нас опытный. Каждую банку в здешних водах знает…

— А вот с этого момента, если не трудно, поподробнее. Что за человек, откуда взялся?

— Да особых подробностей, простите великодушно, не знаю. Он из поморов, зовут Фадей Собинов. Как заметил исправник — ни в чем дурном замечен ранее не был, как, впрочем, и в хорошем. Но в своем деле дока, этого не отнять.

— Понятно. Но вы так и не ответили о цели вашего вояжа.

— Ну как же, я ведь говорил, помочь с организацией обороны.

— Ах да…

— Кроме того, на карбасе небольшой запас пороха, кремни и еще кое какая амуниция. Впрочем, она вам кажется не понадобилась…

— Ничего страшного, лишними точно не будут. Война не завтра кончится…

— Может теперь вы расскажете, что здесь произошло?

— Да ничего особенного. Мы зашли на ремонт, и тут нагрянули британцы. А потом все как-то закрутилось и вот… да не смотрите вы с таким ужасом на Тома. Несмотря на свой несколько экзотичный вид, он, в сущности, добрый малый. Кстати, мы, кажется, не встречались прежде?

— Увы, — извиняющимся тоном отозвался лейтенант. — Я из юнкеров [1].

— Да я в общем, тоже, — усмехнулся капитан второго ранга.

— Но вы захватили английский корабль?

— Далеко не один, — скромно отозвался Шестаков.

— Но это же… я даже не знаю, как назвать. Обо всем этом нужно немедленно сообщить его превосходительству!

— Всенепременно, друг мой. И мы обязательно это сделаем, просто чуть позже.

— Но почему?

— Да есть у меня одна идея…

— Слушаю вас.

Новости в Архангельск и раньше приходили не быстро, а уж теперь, после того как установилась блокада и перестали поступать заграничные газеты, так и вовсе. Так что рассказ нового знакомого о снаряжении рейдерского корабля, абордаже вражеских торговцев и схватке со все еще сидящей на мели «Мирандой» показался ему чем-то вроде авантюрного романа. Но когда он услышал о новом замысле Шестакова…

— Иван Алексеевич, я с вами!

— Но что об этом скажет губернатор?

— Потом, хоть под арест!

К слову сказать, патриотический порыв лейтенанта был как нельзя кстати. Офицеров в экипаже «Аляски» не хватало, не говоря уж о том, что большую часть команды составляли иностранцы. Последнюю проблему решили очень просто, вербуя всех желающих из числа местных жителей, в особенности рыбаков.

Вчерашние ополченцы охотно откликнулись на призыв бравого капитана второго ранга, отчего в составе ополченческой дружины образовалась изрядная прореха.

— Помилуйте, Иван Алексеевич, — кипятился Шишелов. — Эдак вы Колу вовсе без защиты оставите! А ну как супостаты опять явятся?

— Отчего же? И пушки, и инвалидная команда при вас останутся…

— Много я сними навоюю?

— Всяко больше, чем без пушек.

— Шутить изволите, господин капитан второго ранга? А ведь вы не только самых толковых мужиков забрать норовите, но и желаете оставить британских пленных, а это уж совсем ни в какие ворота. Ведь они, сукины дети, во всякий момент могут взбунтоваться!

— Это вряд ли. Куда им отсюда бежать?

— Да покуда вроде и некуда, а если враг пожалует, так непременно возмутятся. Попомните мое слово!

— Григорий Евдокимович, дорогой, — попытался зайти с другого бока осознавший справедливость его слов Шестаков. — Но ведь сейчас война, без риска на которой не обойтись. Да и риск этот, если поразмыслить, не так уж и велик. После афронта с «Мирандой» союзники сюда вряд ли сунутся, а если наша экспедиция увенчается успехом, мы сможем совершенно очистить от его присутствия здешние воды.

— Ваши бы слова, да богу в уши! — недоверчиво отозвался городничий. — А мне тут с полутора сотнями басурман бедовать. И ведь провианту на них никто не завозил. Ежели начнется голод, тут не только арестанты, а все здешние обыватели взбунтоваться могут. Это уж как бог свят!

— Это, конечно, проблема, но ведь часть едоков отбудет со мной…

— Эх, Иван Алексеевич, далекий вы от земли человек. Рыбаки с охотниками они ведь не только едоки, но и добытчики!

— Довольно, господин майор, — потерял терпение Шестаков. — Мои действия есть военная необходимость и точка! Обещаю, что как только враг будет изгнан я лично озабочусь вывозом пленных в Архангельск, а до той поры вам придется терпеть их общество. А чтобы исключить возможность бунта, заберу с собой всех офицеров, оставив вам только нижних чинов.

— Думаете, что среди простых матросов смутьяна не найдется?

— А вот тут стоит прислушаться к мудрости древних. Что по этому поводу говорили латиняне? Divide et impera, что означает — разделяй и властвуй! Среди подданных королевы Виктории достаточно людей, не слишком сильно любящих свою государыню. Взять хоть тех же ирландцев…

— Вроде наших поляков?

— Вот именно! И если попытаться привлечь их на нашу сторону, они не только будут приглядывать за своими бывшими сослуживцами, но и к пушкам встанут если понадобится. Особенно если пообещать им после войны отправку в Северо-Американские штаты. А если опасаетесь вчерашних пленников, ставьте под ружье всех, кого можно, вплоть до баб со стариками и малолетками. Обучите сих рекрутов стрелять, подавать заряды с ядрами. Пусть стоят в дозорах. Большими силами враг к вам в любом случае не придет, а от малых и так отобьетесь. В конце концов, вы не первый год на службе и дело свое, как мне показалось, знаете! Или нет?

— Отчего же, — даже немного обиделся Шишелов. — В службе мы понимание имеем и виды всякие видывали. Ладно, будь, по-вашему, возьму грех на душу… Только уж и вы, ваше высокоблагородие о своем обещании не забудьте!

Забегая вперед, можно сказать, что затея Шестакова увенчалась полным успехом. После того, как Патрик О’Доннелл и его подручные лично потолковали с пленными британцами почти полтора десятка матросов изъявили желание вступить в экипаж рейдера, а еще шестеро канониров остались в Коле с тем условиям, что после войны их переправят в Северо-Американские штаты.

Что интересно, далеко не все они оказались уроженцами Изумрудного острова. Нашлись среди них и шотландцы и, что еще более удивительно, даже англичане. Возможно дело было в жестоких порядках, царивших на Королевском флоте.

В любом случае, все обязательства, взятые на себя русским правительством, оказались скрупулезно выполнены. Все пожелавшие поступить на службу после войны были отправлены через океан за казенный счет, да еще и получили небольшое выходное пособие.

Уехали, впрочем, не все. К примеру, помощник констапеля Джон Малан за время, проведенное в Коле, успел сойтись с одной разбитной вдовицей, принял православие и русское подданство. По слухам, его потомки до сих пор живут там под фамилией Малининых. Канонир Кирк Фаррелл осел в Архангельске дав начало купеческому роду Форелевых. Самую звучную фамилию по вине нерадивого и вечно пьяного писаря Фролкина получил третий перебежчик — Тим Галахер, но его следы затерялись.

На первый взгляд, план Шестакова казался совершеннейшей авантюрой. Но на самом деле имел место точный расчет. Во-первых, давно обосновавшаяся в Белом море эскадра союзников еще ни разу не получила достойный отпор, если, конечно, не считать потерю «Миранды» о которой они еще даже не догадывались. Привыкшие безнаказанно захватывать невооруженные суда поморов, англичане с французами расслабились и воображали себя сверхлюдьми прибывших привести дикарей в лоно цивилизации.

Во-вторых, как ни крути, навигация в Заполярье [2] короткая и очень скоро противнику придется возвращаться домой, а значит настроения у капитанов и команд можно сказать чемоданные. Судя по показаниям пленных, надежды просвещенных мореплавателей на богатую добычу не оправдались, так что никто задерживаться тут не станет.

Ну и в-третьих, по порядку, но не по значению, от тех же пленников, стало известно точное место стоянки вражеских кораблей. Находящийся в беломорском Горле остров Сосновец, прозванный иностранцами — Крестовым. И что самое главное, там сейчас находился всего один корабль союзников — винтовой шлюп «Бриск». Новейший, 1851 года постройки, с пятисотсильной паровой машиной и полным водоизмещением в полторы тысячи он нес весьма солидное для своих скромных размеров вооружение из двенадцати 32-фунтовых пушек и двух 68-фунтовок на носу и корме. Так что честный бой с ним «Аляске», по крайней мере до перевооружения, был прямо противопоказан. Зато экипаж состоял всего 170 человек, что давало надежду на абордаж.

Лето в этих широтах короткое, холодное, но при всем при этом исключительно светлое. Полярный день длится почти до конца сентября, что упрощает наблюдение за окрестностями, в которых ничего не происходит. Раньше хоть рыбаки на горизонте появлялись, но теперь наученные горьким опытом стараются держаться от не званых европейских гостей как можно дальше.

В общем, на «корабле её величества» царила совершенно невыносимая скука. Единственным развлечением доступным в этих диких местах была прогулка по крохотному и абсолютно безлесному островку, что, конечно же, совершенно не подходило для такого джентльмена как командир «Бриска» сэр Фредерик Пейджет Фицрой Бичем-Сеймур.

Вероятно поэтому он вчера осушил последнюю из имевшихся у него бутылок кларета, после чего пребывал в черной меланхолии, издавна именуемой на его острове «сплином».

— Доброе утро, сэр! — поприветствовал его стюард.

— Вот уж ничуть, — пробурчал в ответ коммандер.

— Будете завтракать?

— К черту!

— В таком случае, может быть кофе?

— Ладно, пусть будет кофе, — поморщился офицер, после чего сам не зная зачем спросил. — Есть какие-нибудь новости?

В самом деле, что может случиться в этих богом забытых местах? Но тем больше было его удивление, когда стюард ответил.

— Так точно, сэр. Лейтенант Роквел заметил приближающийся к нам корабль, о чем просил доложить вашей милости, как только вы проснетесь.

— Какого дьявола меня не разбудили⁈ — возмутился Сеймур.

— Ну вы же сами велели не тревожить вас, даже если, цитирую, небо станет падать на землю.

— Боже правый, с кем мне приходится служить? К черту кофе! Немедленно позови этого лентяя Дживса и пусть прихватит с собой бритву. А ты приготовь мой мундир.

— Он готов, сэр!

Привести себя в порядок дело не такое уж простое, так что, когда Сеймур поднялся на палубу, корабль о котором ему оказался довольно близко. Но поскольку он шел прямо на «Бриск» разглядеть его как следует не представлялось возможным.

— Кто это мистер Роквел? — поинтересовался он у вахтенного начальника.

— Полагаю, «Миранда».

— Лайонс наконец-таки вернулся? Отличная новость!

— Надеюсь, они провели время с большей пользой чем мы.

— Уверен в этом. Старина Эдмунд из тех, кто никогда своего не упустит…

— Одно непонятно, сэр. Отчего они держат под парами машину? Неужели им удалось раздобыть уголь?

— Действительно странно…

Пока они так беседовали, принятый ими за «Миранду» корабль оказался еще ближе, так что можно его было разглядеть во всех подробностях.

— С вашего позволения, сэр, — нерешительно заметил сигнальщик, — не очень-то они похожи на наших.

— В самом деле, — насторожился лейтенант. — Это какой-то другой корабль.

— Вероятно в адмиралтействе узнали о нашей скуке и прислали еще кого-то, — отмахнулся Сеймур. — Надеюсь, у них найдутся свежие газеты…

— А вдруг это русский рейдер?

— Вы с ума сошли, мистер Роквел! Корабль этого негодяя Бромми колесный. Разве вы видите на этом судне колеса? К тому же что этому пирату делать в здешних водах? Тут нет добычи даже для нас… что, черт возьми они делают?

Пока они так беседовали, незнакомец оказался еще ближе, после чего на нем открылись орудийные порты, из которых выглянули стволы пушек.

— Боже правый! — успел пробормотать Роквел, глядя как на оказавшемся вражеским корабле спускается Юнион Джек, а вместо него появляется крест святого Андрея. — Тревога!

Последняя команда, впрочем, немного запоздала. Ударивший по ним картечный залп снес с палубы все, включая двух незадачливых офицеров, избавив их таким образом от позора потери своего корабля. Затем «Аляска» подошла к самому борту и «Бриск» захлестнула волна абордажников. Никак не ожидавшие подобного удара судьбы английские моряки пытались сопротивляться, но силы оказались слишком неравны.

К тому же перед началом боя Шестаков отдал совершенно недвусмысленный приказ — «пленных не брать»! Некоторые офицеры пытались возмутиться подобной жестокостью, но капитан второго ранга остался непреклонен. Адъютант губернатора совершенно неожиданно поддержал его.

— Если бы вы видели, господа, что творили в наших водах «просвещенные мореплаватели», вы бы не стали настаивать на столь уж скрупулезном соблюдении законов войны!

Что же касается непосредственных участников схватки, то ирландцам понятие милосердия и без того было чуждым, а остальные просто последовали их примеру. Примерно через полчаса все было кончено, и в распоряжении русских оказался еще один винтовой шлюп, на сей раз совершенно исправный.

— Что ж, барон, — спокойно наблюдая как его подчиненные выбрасывают за борт трупы заметил Шестаков. — Отстрелялись вы выше всяких похвал!

— Благодарю за высокую оценку, господин капитан второго ранга, — с пасмурным видом отозвался старший артиллерист «Аляски» фон Таубе.

— Уверен, прапорщиком вам теперь оставаться недолго…

— Иван Алексеевич, — неожиданно горячо заговорил молодой человек. — неужели без этих жестокостей никак нельзя было обойтись?

— Знаете, Карл, — усмехнулся в ответ Шестаков. — Я иной раз удивляюсь, как присущая вам немцам сентиментальность может уживаться подчас с невероятной жестокостью. И не морщьтесь так. Дай вам волю вы бы это прекрасный корабль могли запросто пустить ко дну со всем экипажем и не чувствовать при этом никакого раскаяния.

— Но это же совсем другое!

— Нет, друг мой. Никакой разницы-с. И в том, и в другом случае ничего дурного не сделавшие лично нам люди отправляются на корм морским гадам. Так что прекращайте корчить из себя бедного Вертера [3] и пойдемте осмотрим наш трофей.

Добыча оказалась поистине царской. Несмотря на небольшие повреждения от картечи, и залитую кровью палубу, шлюп оказался практически исправен и после небольшого ремонта или точнее сказать приборки вступил в строй под новым флагом. Командиром на нем стал лейтенант Бруннер, а экипажем поделилась «Аляска».

Дальнейшее было делом техники. Дождавшись возвращения остальных кораблей, благо те приходили поодиночке, Шестаков усыплял их бдительность, после чего следовала неотвратимая расправа. Первым в начале сентября в его сети попался флагманский корвет самого сэра Эразмуса Омманнея «Эвридика».

Ничего не подозревающие британцы спокойно встали на якорь между «Бриском» и стоящим поодаль незнакомым кораблем. Команде разрешили сойти на берег, что называется размять ноги после долгого плавания. Затем флагман вызвал к себе подчиненных, но вместо этого получил залп с двух сторон и десант. Вооруженные «Шарпсами» и револьверами абордажники так поразили совершенно неготовых к бою англичан, что они сдались практически без сопротивления, включая раненого сэра Омманнея.

Последним актом развернувшейся в этом суровом краю драмы стал разгром французов. Когда фрегат «Психея» и бриг «Ле Бомануар» подошли к Сосновцу, их встретили салютом сразу три корабля. Но стоило им встать на якорь, как флаг союзной Великобритании заскользил вниз, а вместо него появилось белое полотнище с косым синим крестом, шлюпы и корветы, с разведенными парами двинулись к французам и практически одновременно загремели первые выстрелы.

Главное внимание досталось конечно же фрегату. При учете, что его команда насчитывала почти четыре сотни моряков, об абордаже и речи не могло идти. Шестаков заранее распорядился расстрелять «Психею» из пушек. Причем, если с «Аляски» старались бить по верхней и орудийной палубе, то сборные расчеты британских трофеев, не мудрствуя лукаво лупили прямо по корпусу, благо на таком расстоянии не могли промахнуться даже самые неопытные канониры.

Первые же попадания вывели из строя большую часть французских офицеров, а те, кому удалось уцелеть, стали мишенями для многочисленных русских стрелков. Ничуть не меньшие потери понесла и команда. Взрывы тяжелых бомб с легкостью проламывали деревянные борта и взрывались, поражая деморализованных матросов осколками и целыми тучами щепы.

Особенно тяжелые повреждения наносили снаряды 68-фунтовых пушек, пробивавшие обшивку неудачливого фрегата насквозь и разрывавшиеся внутри, круша все на своем пути. Случись хоть одному из них достичь крюйт-камеры избиваемый корабль немедленно взлетел бы на воздух, но, к счастью, этого не случилось. Однако и полученных повреждений было довольно, чтобы избиваемые французы выкинули белый флаг. Правда случилось это только после третьего залпа…

А вот командовавший бригом лейтенант соображал быстрее и спустил французский триколор раньше, чем его корабль получил хотя бы одно попадание. В связи с чем, потерь на «Ла Бонамуаре» практически не было.

— Черт меня раздери! — вытер пот с вымазанного пороховой гарью лба, изумленный до глубины души О’Доннелл. — Если бы я не видел все это собственными глазами, то не поверил бы ни единому слову!

— Тем не менее, мы это сделали, — оскалился в хищной улыбке Шестаков, после чего обернулся к остальным и с не слишком свойственной ему торжественностью провозгласил. — Поздравляю, господа! Экспедиция союзников на Белом море на этом может считаться законченной.

Появление в Архангельске «Аляски», приведшей сразу четыре приза (французскому фрегату не повезло, и от полученных повреждений он все же затонул), один из которых был паровым, произвело настоящий фурор. А известие об успешной обороне Колы и захвате еще одного британского шлюпа добили общественность окончательно, в один миг превратив и командира «Аляски» и всех его подчинённых в национальных героев. Авторитет русского флота в глазах общества поднялся после Аландской и Беломорской кампаний на прямо-таки недосягаемую прежде высоту.

Все участники этой славной эпопеи получили щедрые награды и произведены в следующие им чины. Американцам сполна выплатили призовые, а сам Шестаков помимо всего прочего стал флигель-адъютантом. Правда английские газеты еще долго именовали Ивана Алексеевича не иначе как мясником, но его это похоже ничуть не смущало.

[1] Практически все офицеры РИФ заканчивали Морской корпус и в силу этого друг друга знали или хотя бы имели общих знакомых. Остальные как правило поступали во флот юнкерами, после чего получали возможность сдать экзамен на офицерский чин. Что касается Шестакова, то он был отчислен из корпуса за нарушение дисциплины, после чего некоторое время служил юнкером на Черноморском флоте.

[2] База интервентов располагалась на острове Сосновец, лежащем в проливе Горло Белого моря как раз почти на широте Полярного круга.

[3] Вертер — персонаж сентиментального романа Гете.

Глава 21

Еще совсем недавно мне казалось, что жизнь русского аристократа, занимающего к тому же высокую должность в бюрократическом аппарате империи расписана по минутам и не оставляет практически ничего на то, что в покинутом мною будущем называется личной жизнью. И только теперь, оказавшись во главе воюющей армии и флота, я понял, что такое настоящий цейтнот.

Впрочем, меньше всего времени отнимали у меня как раз дела морские. С ними прекрасно справляется адмирал Корнилов, а мне остается только поддерживать его во всех начинаниях и отфутболивать жалобщиков. Да уж, чего в пока еще не осажденном Севастополе хватало, так это любителей писать разного рода пасквили, доносить до мнения начальства об иногда действительных, но гораздо чаще мнимых недостатках, а также вольнодумстве.

Причем ведь общеизвестно, что великий князь Константин, то есть я, придерживается либеральных взглядов и крайне не любит доносчиков, а вот поди ж ты! Количество кляуз только нарастает, и ладно бы только анонимок, так ведь некоторые благонамеренные господа лично стремятся прорваться на прием, чтобы открыть глаза царскому отпрыску! Трясут седыми бакенбардами, звенят орденами и медалями времен отражения нашествия «двунадесяти язык», отнимают время…

С делами армейскими все гораздо хуже. Большинство генералов смотрят на вашего покорного слугу, как на чужака имевшего наглость вторгнуться в их епархию и поучать заслуженных генералов как правильно маршировать, вздваивать ряды и устраивать плац-парады. Противодействовать в открытую пока не решаются, но палки в колеса втыкают на каждом шагу.

К тому же войск становится все больше. Буквально через несколько дней после Альмы к нам стали прибывать по отдельности полки Резервной Уланской дивизии барона Корфа, конной бригады Рыжова, а также 10-й, 11-й и 12-й пехотных дивизий под командованием соответственно Соймонова, Павлова и Липранди. Из всех новоприбывших генералов я более или менее хорошо был знаком только с последним и то по большей части благодаря письму императора Николая.

Августейший папенька, к слову сказать, оказался совсем не чужд технического прогресса и, получив по телеграфу краткую реляцию о «деле на реке Альме», так же быстро прислал свое монаршее благоволение доблестной армии. Обещание щедрых наград всем отличившимся и уже лично мне статус Верховного главнокомандующего всеми войсками в Крыму с правами генерал-губернатора во всех прилегающих к Крыму губерниях.

Но все-таки большинство его посланий по-прежнему пишутся на бумаге и прибывают к нам с фельдъегерями.

Так вот по поводу начальника 12-й дивизии государь сказал буквально следующее — «Генералу Липранди можно поручить отдельный отряд, и на него можно смело положиться как на опытного полководца». Из уст человека органически не переносившего всякое самовольство — это высшая похвала!

В общем, надо познакомиться с ним поближе, глядишь, появится у меня новый «Корнилов по сухопутным делам». Пока же работаем с тем, что есть, причем чем дальше, тем больше у меня желание разогнать всю эту «камарилью» и доверить командование более молодым офицерам не потерявших еще умения нестандартно мыслить. Полковники с такими качествами встречаются гораздо чаще, чем генералы.

Взять хоть последний случай. Сразу после сражения я приказал собрать все оставшееся на поле боя оружие, обратив особое внимание на штуцера. Исполнено все было быстро и самым тщательным образом, тут ничего не скажу. Однако все найденное совершенно спокойно отправили в арсенал, не сделав даже попытки увеличить в своих частях количество стрелков с винтовками.

Более того, в дальнейшем большинство начальства всячески открещивалось от получения трофеев, мотивируя это непривычными калибрами и сложностью устройства, недоступном пониманию «темных солдатских масс». При том, что в преимуществе нарезного оружия успели убедиться все.

И собрали, к слову сказать, не так чтобы мало. В общей сложности около двух тысяч единиц разных систем и калибров, не считая гладкоствольных. Вместе с тем, что уже прислано отечественными заводами, можно было в каждом полку вооружить хотя бы одну роту, но…

— Боюсь, Константин Николаевич, что ничего хорошего из этого не выйдет, — усмехнулся услышавший мои рассуждения Лихачев.

— Это еще почему? — возмутился я.

— Генералы не знают, что с ними делать. Если приказать, конечно, выполнят, но вот как… вполне могут вооружить ими разного рода нестроевых. А что, им стрелять редко приходится, стало быть, разница в калибре и трудность изготовления пуль особых проблем не доставят.

— Типун тебе на язык! Хотя с них станется… Что предлагаешь?

— Ну, вариантов, в общем-то, два. Можно пойти по уже апробированному пути и вооружить ими отдельные батальоны из лучших стрелков, надерганных из разных частей.

— Вроде наших морских?

— Именно. Правда в этом случае придется потратить довольно много времени на обучение и боевое слаживание. Все же новая тактика будет непривычной не только для солдат, но и господам армейским офицерам, — с извечной иронией флотского по отношению к пехоте закончил мысль капитан второго ранга.

— И каков же вариант номер два?

— Отдать все винтовки одному из полков. Скажем Волынскому. Командир там грамотный, офицеры тоже, про солдат и говорить нечего — орлы!

— Хм, любопытное предложение. Молодец, Лихачев. Чует мое сердце быть тебе генералом!

— Надеюсь, что нет, — поморщился тот.

В принципе его можно понять. Сухопутные звания с приставкой «по адмиралтейству» во флоте носят, скажем так, офицеры второго сорта. Инженеры, кораблестроители и находящиеся на хозяйственных должностях. Одним словом, почти чиновники. И для строевика такой перевод — практически опала.

— Хочешь вернуться на корабль?

— Очень, — вздохнул командир бригады. — Не поверите, по ночам снится, как стою на палубе, в лицо соленые брызги летят, паруса ветер надувает…

— Отчего ж не поверю, сам такой… ну ничего, Иван Федорович, как-нибудь и на нашей улице возок с пряниками перевернется. Обещаю, вернемся мы на корабли и надерем союзникам зад!

— Скорее бы…

— Торопливость, брат, хороша во время визитов к замужним дамам… Чаю будешь?

— С удовольствием.

— Иван!

— Здесь я, ваше высочество, — тут же бодро отозвался денщик, несмотря на то что еще минуту назад бессовестно дрых под лестницей.

— Поставь, голубчик, самовар.

— Сей секунд!

Скоро выяснилось, что приказ вскипятить воду оказался как нельзя кстати. Прибыл с докладом утвержденный-таки в чине полковника Тацына. Еще один пример штаб-офицера, показавшего себя гораздо лучше многих генералов.

Именно ему я поручил прикрывать отход нашей армии после сражения. Получив в подчинение все казачьи части, включая пешие батальоны, он не просто блестяще справился с заданием, но и ухитрился максимально осложнить жизнь союзникам. Именно благодаря его активным действиям они еще почти полторы недели проторчали у Альмы в разоренном лагере даже не пытаясь предпринять какие-либо активные действия, дожидаясь пока из метрополии доставят пополнение.

Причем, не только людей, но и лошадей, которых союзникам не хватает ни для артиллерийских парков, ни для обозов. А уж про кавалерию и говорить нечего. Судя по непонятно каким чудом доставленным нам газетам, в Лондоне сейчас царит траур по героически погибшей Легкой Бригаде, в рядах которой проходил службу буквально цвет британской аристократии.

— Проходи, полковник, будем чай пить…

— Отчего же не почаевничать, — с хитрой улыбкой отозвался казак.

— Случилось чего? — поинтересовался я, сразу сообразив, что Тацына прибыл не просто так

— Угу, — промычал полковник, шумно отхлебывая горячий напиток из блюдца, и заедая бубликами. — Татары…

— Что с ними?

— Стакнулись с французами, сукины дети. Возят им припасы, коней пригоняют. Я уж и грозил им и плетями награждал, да только все без толку…

— Не знаешь, что делать в таких случаях?

— Да кабы только это… Жгут христианские деревни, жителей режут почем зря, даром что соседи. Того и гляди на обозы нападать начнут.

— Ты уверен, что это их рук дело?

— А кого же еще! Турок тут мало, да такие зверства и они бы творить постеснялись. Разве башибузуки, но их у османов всего ничего, да и те без лошадей кукуют. Нет, это местные шалят…

— Может встретиться с главами их общин и духовенством? — предложил внимательно прислушивающийся к разговору Лихачев. — Пригрозить, что в случае чего…

— Думаешь, не толковал я с ними? — помрачнел казак. — В лицо клянутся ироды, что ни при чем. Хотя по глазам вижу, что врут…

— И что, никто доселе не попался?

— Отчего же. Но они и тут отпираются. Мол, не наш, пришлый какой-то. Или давно уехал, и что все это время делал, не ведаем, потому за него не ответчики!

— В общем, так, — помрачнев, решил я. — Для начала объяви всем здешним крымчакам, что, если подобные безобразия не прекратятся, пусть пеняют на себя.

— Сколь раз говорено уже…

— Молчать! — оборвал, не повышая голос, после чего продолжил. — Коли поймали местного за разбоем, во всем ауле обыск. И не дай бог, найдется хоть одна вещь, добытая грабежом… аул сжечь! Старейшин рискнувших покрывать бандитов вешать. Весь скот и в особенности лошадей конфисковать. Все понятно? Юшков, слышал? Запиши и отдай приказ полковнику.

— Будет исполнено в точности, ваше императорское высочество! — отчеканил вытянувшийся во фронт Тацына.

— Чего вскочил? Допивай…

— Благодарю покорно, Константин Николаевич. Только чай не водка, много не выпить…

— Смотри мне! А то один такой допился…

— Так я же не шампанское, как некоторые, — прекрасно понял он мой намек. — Дозвольте отправляться? К тому же к вам господа генералы пожаловали, а мне пора и честь знать.

— Вот черт, — вздохнул я, тоже заметив представительную группу из высоких чинов. — Чаю спокойно попить не дадут…

— Константин Николаевич, — спокойно заметил Юшков, — вы ведь сами назначили совещание с армейским командованием на одиннадцать часов.

— Тьфу, пропасть, совсем забыл. Но делать нечего, проси, раз уж пришли… Сколько их?

— Двенадцать человек.

— Ну вот пожалуйста, Тацына все бублики съел. Пошли кого-нибудь в трактир, пусть раздобудет чего-нибудь….

— Не беспокойтесь ваше императорское высочество, я обо всем позаботился.

— И чтобы я без тебя делал?

— Пропали бы, Константин Николаевич, — засмеялся адъютант и отправился отдавать распоряжения.

— А вы куда собрались? — обратил я внимание на моряка с казаком, попытавшихся технично исчезнуть. — Извольте задержаться, тем паче, что предмет обсуждения будет касаться вас обоих самым непосредственным образом!

Первым порог кабинета переступил один из главных претендентов на должность командующего Крымской армией генерал-лейтенант Липранди. На личности которого стоит остановиться поподробнее. Потомок переселившегося в Россию в XVIII веке испанца начинал службу рядовым волонтером, и лишь проявив себя, получил возможность сдать экзамен на свой первый еще унтер-офицерский чин — подпрапорщика.

Прекрасно проявив себя во всех войнах, которые вела в то время Россия, Павел Петрович слыл чудаком, главным образом потому что за все время командования он не только не подверг ни одного офицера аресту, но и не разрешал применять телесные наказания к нижним чинам. К тому же он был одним из немногих российских военачальников, способных проявлять инициативу самому и поощрять к этому своих подчиненных.

К слову сказать, его родной брат Иван — личность ничуть не менее примечательная. Профессиональный разведчик и литератор, бретер, послуживший прототипом для пушкинского Сильвио, по некоторым данным член Союза Благоденствия, ставший в конце концов жандармом. Ну и как вишенка на торте, получив после смерти отца наследство, братья дали всем своим крепостным вольную.

Следом за ним чинно проследовали остальные генералы и три штаб-офицера. Первый уже упоминавшийся исправляющий должность начальника штаба Крымской армии полковник Николай Васильевич Исаков. По слухам, он — незаконнорожденный сын моего дяди императора Александра Благословленного, а стало быть, мой кузен.

Так это или нет, никто точно не знает, ибо генетическую экспертизу еще не придумали, но на моего родного братца — цесаревича Александра похож довольно сильно. К тому же сделал весьма завидную для человека его происхождения карьеру, но тут могу заявить со всей ответственностью, что офицер он грамотный и дельный.

Второй, давний приятель Кости, участвовавший в свое время вместе с ним в Венгерском походе, флигель-адъютант и тоже полковник князь Виктор Илларионович Васильчиков. Прекрасный, знающий и что еще более важно неравнодушный к чужим бедам человек.

Ну и третий, никто иной, как подполковник Эдуард Иванович Тотлебен, без которого сколько-нибудь успешную оборону Севастополя представить практически невозможно. Как и у всякого талантливого человека у него немало завистников, утверждающих, что ничего нового в искусство фортификации тот не привнес, а все его приемы были и ранее хорошо известны… Лично мне на это наплевать. Сложившаяся ситуация требует возведения укреплений здесь и сейчас, а новаторскими они окажутся или нет — дело десятое!

— Присаживайтесь, господа, — на правах хозяина предложил я. — Кто хочет, можете пить чай, на меня не смотрите, только что управился.

— Благодарю, ваше императорское высочество, — ответил, выразив этим общее мнение Липранди, и натянувший ради такого случая белые нитяные перчатки Рогов тут же поставил перед ним чашку с ароматным напитком.

— Угощайтесь, ибо разговор предстоит долгий. Как вам всем хорошо известно, сражение на реке Альме не привело к решительным результатам. Ни мы ни наши противники не сумели добиться поставленных задач, но поскольку нам все же пришлось отступить, англичане с французами раструбили на весь свет о своей победе.

— Хороши победители, — криво усмехнулся генерал Тимофеев, принявший начальство над 16-й дивизией вместо выбывшего по ранению Квицинского.

— Да и черт с ними, пусть болтают. Меня больше иное заботит. Куда они направятся, как только восстановят силы?

— В их положении привести в порядок полки будет мудрено, — покачал головой генерал. — Когда еще из метрополии пополнение доставят?

— Не скажи, Николай Дмитриевич. Морем и людей, и припасы возить куда способней чем по суше. Так что за этим дело не станет…

— А флот наш, неужто не сумеет им помешать? — простодушно удивился Тимофеев, но тут же сконфуженно умолк. Держу пари, кто-то из соседей отдавил старому генералу ногу.

— Что возможно сделаем, — спокойно ответил я. — Но все же следует быть готовым, что противник сумеет быстро собраться и нанесет новый удар. Вопрос, где?

— Да чего тут гадать? Англичанам с французами теперь прямая дорога на Севастополь. Подойдут с Северной стороны, да и на приступ!

— Не думаю, — покачал головой помалкивавший до сих пор Исаков и посмотрев на меня спросил. — Вы позволите, ваше императорское высочество?

— Излагай, Николай Васильевич. Затем и собрались.

— Прошу прощения за дерзость, господа, но, по моему мнению, вероятность нападения на Севастополь с севера крайне не велика.

— Отчего же? — насупился Тимофеев.

— По двум причинам. Во-первых, там нет удобных бухт, на которые могли бы базироваться союзники, чтобы получать поддержку со своих кораблей.

— Это верно, до сих пор они не отходили далеко от берега, — согласно кивнул генерал. — А вторая?

— Там у нас очень хорошие укрепления.

— Так им-то, откуда знать?

— Боюсь, ваше превосходительство, что им хорошо известны все сильные и слабые стороны нашей обороны. В том числе и практический полное отсутствие серьезных укреплений с Южной стороны.

— И что из этого следует?

— Если вам будет угодно выслушать мое мнение, полагаю, союзники оставят занимаемый ими ныне лагерь и пройдя скорым маршем мимо города попробуют занять либо Камышовую, либо Балаклавскую бухту. Или даже обе разом.

— Так может, встретим их по пути?

— Не думаю, что это хорошая идея. Противник лучше вооружен и в полевом сражении будет иметь преимущество. Нам следует опираться на подготовленные позиции и действовать от обороны.

— Да какие же позиции, полковник, если Южная сторона по вашим же словам дурно укреплена?

— Все не так плохо — усмехнулся я. — Пока мы дрались на Альме, гарнизон крепости и мобилизованные на постройку укреплений местные жители даром времени не теряли и достигли значительных успехов. Беда лишь в том, что возведенные ими бастионы расположены слишком близко к городу. Можно даже сказать, что находятся в его черте. А посему, если союзники начнут тесную осаду, им ничего не составит держать под обстрелом весь город и совершенно его разрушить. Там и укрыться будет негде от бомб.

— И что же делать?

— Да есть у меня одна идея, с которой хочу с вами поделиться. Но прежде, предлагаю выслушать всем нам хорошо известного подполковника Тотлебена. Он местные условия знает лучше всех, да и с фортификацией дружен. Говори, Эдуард Иванович, сейчас, как говорится, тебе и карты в руки.

— Ваше императорское высочество, ваши превосходительства, господа. — Начал он, немного прокашлявшись, и подойдя к висевшему на стене большому плану Севастополя и прилегающей к нему местности, стал водить по нему указкой. — Как изволите видеть, Сапун-гора, протянувшаяся от Балаклавских высот до Килен-бухты, образует сильную природную позицию, имеющую от 70 до 100 саженей возвышения над уровнем моря. Глубокая, составляющая продолжение Южной бухты Сарандинакина балка разделяет Херсонесскую возвышенность на две неравные части. Восточная часть более пересеченная, балки ее глубже, чем западной части.

— Ох и название, — покачал головой кто-то из новоприбывших. — И не выговорить Саранда… Саренди…

— Это наименование, — невозмутимо пояснил Тотлебен, — получено по находившемуся там имению отставного капитана бригадирского ранга грека по происхождению Евстафия Павловича Сарандинаки.

— Продолжай Эдуард Иванович.

— Далее, Килен-балка — 4 версты и берега ее до того круты, что сообщение через них невозможно за исключением только устья. Параллельно с Килен-балкой идет Доковый овраг, но он куда менее крут. Между Килен-Балкой и Доковым оврагом идут три высоты — Малахов курган, курган перед ним и высота Микрюкова, лежащая против одноименной балки.

Следующая балка — Лабораторная. 4 версты, берега обрывистые и отвесные, хребет между Доковым оврагом и Лабораторной балкой имеет две высоты — Бамборскую и Воронцовскую. Укрепив все эти возвышенности, можно и в случае прорыва противника в глубину нашей обороны встретить его огнем и остановить, а затем отбросить назад.

Но, главная все же, уже упомянутая — Сарандинакина балка. Именно ей я бы и предложил уделить наибольшее внимание в связке с Сапун-горой. Идет она почти строго с севера на юг на протяжении 6 верст до впадения в Южную бухту. Там она соединяется с Лабораторной и образует довольно обширную низменность, которая в перспективе является наиболее уязвимой точкой нашей обороны. Склоны балки круты и обрывисты, левый берег ее скалист и мало удобен для спуска атакующей пехоты, а наш — правый берег пусть и менее крут, зато возвышается над левым и командует им. То есть удерживая правый ее берег, мы будем видеть действия неприятеля и наносить ему урон с господствующей высоты, он же нас видеть не сможет.

Между Лабораторной, Делагардиевой и Сарандинакиной балками находится Зеленая гора, в сторону Южной бухты она образует два мыса, один из которых, как раз западный, нужный для нас, оканчивается малой вершиной, именуемой Сахарной головкой. Вы что-то хотели спросить, ваше превосходительство?

— Скажите, полковник, — подал голос, помалкивавший во время предыдущего обсуждения Липранди. — Насколько увеличится протяженность линии обороны, если будет принято ваше весьма небезынтересное предложение?

— С шести верст до пятнадцати.

— Изрядное расстояние. Но хватит ли у нас войск, чтобы ее удерживать?

— А мне куда больше любопытно, — вставил свое слово и Тимофеев. — Уж простите мне мою стариковскую грубость, но на кой черт было с таким трудом строить бастионы, если не собираем на них обороняться?

— Резонные вопросы, господа. — Пришел я на помощь Тотлебену. — Все дело в том, что прежние укрепления строились исходя из наличного гарнизона. Как говорят в народе, по одежке протягивали ножки. Но теперь у нас куда больше войск, а следовательно, есть возможность вынести линию фронта дальше от города. Но не стоит думать, что возведения бастионов стало бессмысленной тратой сил и средств. На войне может случиться всякое и, если враг все же сумеет прорваться или даже сбросить нас с Сапун-горы именно эти укрепления позволят нам удержать город, став второй или даже третьей линией обороны. Как любит повторять государь: ничего на авось, все на верное!

— Что ж, это все, конечно, занимательно, но держать крупные силы на таком удалении от города может оказаться рискованно. Вдруг противник прорвется через ту же, как ее, Сарандинакину балку или еще где?

— В таком случае, — не раздумывая ответил инженер, — мы, продолжая держать хребет Сапун-горы, сможем их встретить на следующей балке (Лабораторной) с опорой на те самые укрепленные высоты, а затем подтянув резервы, отбросим назад.

— А ведь, верно. Туговато англичанам с французами придется. Ведь если все обстоит именно так, как вы описываете, в нашем распоряжении имеется целая цепь мощнейших линий фортификации, сотворенных самой природой.

— Вот именно! А теперь представьте, что осенью, которая вовсе не за горами все эти рвы, балки и прочие низменности станут совершенно непроходимыми от грязи!

— Наши траншеи тоже… впрочем, совершенства все равно не существует.

— Не проще ли тогда перекрыть весь Херсонесский полуостров по линии Сапун-горы от Инкермана до самого моря? — задумчиво разглядывая карту, заметил назначенный командовать 17-й дивизией после безвременной кончины Кирьякова генерал Жабокритский.

— Это могло быть хорошим решением, если не брать в расчет флот союзников. За пределами линии обороны самого Севастополя наши позиции близ моря будут уязвимыми. Враг сможет безнаказанно вести обстрел или высаживать десанты. Сил и средств прикрыть все побережье не хватит. Потому наша позиция должна опираться не на Черное море, а на Северную, иначе говоря, Большую бухту. И на наши форты вокруг нее. То есть там, где даже самые дальнобойные пушки линейных кораблей британцев и французов не смогут причинить вреда нашей пехоте. Я ответил на вопрос? Тогда, будь так добр, Тотлебен, продолжай. Полагаю у тебя есть мысли и об остальной местности?

— Да я, собственно, почти закончил. Далее у нас западная часть Херсонесской возвышенности. Значительно более обширная, но при этом меньше изрезанная. Равно как и находящая между Карантинной и Сарандинакиной балками равнина, именуемая местными жителями отчего-то не иначе, как «Куликово поле». Прорваться туда противник, безусловно, может, но вот закрепиться ему будет весьма затруднительно. Так что, скорее всего, позиции противника пройдут несколько западнее и будут опираться на Рудольфову гору.

— И какова же высота этой, прости за тавтологию, высоты?

— Сорок три сажени.

— Так может, есть смысл занять и ее?

— Боюсь, что нет. Скаты там пологие, а построить полноценные форты вряд ли успеем.

— Ну да и бог с ней. И без того хватает удобных мест для обороны.

— А войск?

— Когда подойдут все полки 10-й и 11-й дивизий у нас будет сто два батальона и это не считая флотских. — Я качнул головой в сторону Лихачева, подразумевая, что и Аландскую бригаду, и морские батальоны черноморцев в этот список включены не были. — Должно хватить. К тому же, если мы вынесем линию фронта вперед, то одним этим лишим противника возможности занять удобные позиции для защиты уже от наших атак.

— Остается один вопрос, кто первым доберется к Севастополю — союзники или дивизии Соймонова и Павлова? — заметил молчавший до сих пор Кишинский.

— А вот для этого у нас есть конница с пешими черноморцами. Что примолк Тацына? Тревожить неприятеля — твоя работа!

— Так я разве против? — развел руками казак. — Только вот…

— Что?

— С четырьмя полками против целой армии много не навоюешь!

— Это верно.

— Но ведь есть еще гусары, драгуны, а скоро еще и дивизия Корфа скоро подойдет, — пожал плечами Тимофеев.

И сразу возникнет вопрос единоначалия, тут же сообразил я. Ей богу, была бы моя воля, тут же сделал Тацыну генералом и доверил ему все наличные кавалерийские части! Халецкого, Бутовича и всех остальных «ясновельможных превосходительств» выгнал из армии поганой метлой! Но он и без того вне очереди только что полковником стал… Нужно как-то повысить ему статус, но как?

— Нет ничего проще, Константин Николаевич, — усмехнулся Липранди. — Сделайте вашего протеже походным атаманом всех казачьих частей.

Я что последние слова вслух сказал?

— Отличная мысль, Павел Петрович. Так мы и поступим.

— И еще я бы предложил выселить обывателей и разорить местность в Балаклаве и в этой как ее?

— Камышовой бухте.

— Именно. Пусть союзники не найдут там ничего кроме выжженной земли.

— Скифская война? — высоко поднял брови Васильчиков.

— А почему же нет, Николенька? — засмеялся я, после чего продекламировал.

— Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами! [1]

— Чудные вирши! — удивился старый приятель. — Сам написал?

— Ну что ты, просто слышал где-то и запомнил. Кстати, сколько времени?

— Да уж половина третьего пополудни.

— Господи боже, это мы тут уже почти четыре часа заседаем? А я думаю, отчего так есть хочется. Господа, не угодно ли отобедать?

— С удовольствием, ваше императорское высочество! — едва ли не хором ответили генералы, явно только этого и ждавшие.

Блин, они что сюда, жрать пришли?

[1] Скифы. Александр Блок.

Глава 22

Оповестив весь мир о блистательной победе над «белыми варварами» — так все чаще называли русских европейские газеты, союзники, сами того не подозревая, занялись выяснением двух извечных русских вопросов — «Кто виноват»? и «Что делать»?

Проще всего было с первым. Генерал Канробер, посылая секретную реляцию императору, в которой не без колебаний решился озвучить подлинные потери своих войск, прямо написал, что вынужден был вступить в бой в одиночку, поскольку подлые островитяне совершенно не торопились выходить из лагеря, и именно этим обусловлен понесенный французами урон.

Лорд Раглан, в свою очередь, в приватном письме герцогу Ньюкаслу — совсем недавно ставшему военным министром, также нелестно отозвался о своих союзниках, приведших к практически полному уничтожению Легкой бригады, посетовав при этом на безвременную кончину маршала Сент-Арно, бывшего, по его словам, «истинным джентльменом».

И лишь Сулейман-паша, сообщая султану Абдул-Меджиду о перипетиях сражения написал, что если одни неверные пустили кровь другим, значит на то была воля Аллаха!

А вот второй вопрос вызвал уже некоторые затруднения. Чтобы там не строчили в своих фельетонах газетные щелкопёры, союзники в очередной раз убедились, что легкой прогулки у них не получится, тем более после прибытия в Крым «Черного Принца».

Русские войска, несмотря на худшее вооружение и не слишком компетентное командование сумели отразить все атаки и отступили с позиций только после захода солнца, причем сделали это в полном порядке. Поскольку раненных они успели вывезти, а убитых похоронить, определить потери не представилось возможным, но официально озвученных Канробером и Рагланом цифр в восемь тысяч они явно не достигли.

Что же касается союзников, то французы потеряли убитыми, ранеными и пленными порядка четырех тысяч человек, а у англичан же эта цифра была еще выше. Что дало повод командовавшему первой британской дивизией герцогу Кембриджскому мрачно заявить — «Еще одна такая победа и у Англии не станет армии». Турки в этом бою, можно сказать, отделались легким испугом и поэтому их потери никто не считал.

Однако, куда опаснее для союзников оказались потери конского состава. Привезенные с собой лошади по большей части плохо перенесли морское путешествие, да к тому же оказавшись без привычного для них корма болели. Поначалу была надежда получить коней от крымских татар, но русские казаки очень скоро отбили у большинства местных желание барышничать.

Лишившись лошадей, англичане с французами потеряли мобильность. Некого было запрягать в обозные фуры или артиллерийские упряжки, не говоря уж о повозках, заваленных ранеными. Чтобы хоть как-то помочь несчастным, их стали передавать на корабли, не считаясь с наличием на тех места. Набив трюмы страждущими, транспорты отправлялись в плавание к берегам Болгарии или даже Турции, но из-за отсутствия медицинской помощи доставляли зачастую одни лишь трупы.

Вообще, нападение казаков в финале Альминского сражения на лагерь союзных сил принесло едва ли не больше вреда, чем все русские пушки вместе взятые. Разоренные и уничтоженные палатки. Сгоревшие в пламени пожаров припасы и взорванные артиллерийские и ружейные парки. Вот далеко не полный перечень потерь, которые, оказалось весьма трудно восстановить, ибо практически все перечисленное требовалось доставлять из Европы.

Что же касается тех небольших запасов, которые уже имелись в разоренной Евпатории, то единственная дорога туда оказалась совершенно перекрытой конными разъездами русских, противодействовать которым после потери Легкой бригады было нечем.

Собственно, это и стало главной причиной, вынудившей командование союзников задержаться на Альме, в ожидании прибытия лошадей, спешно скупаемых английскими и французскими комиссарами на Балканах. А чтобы хоть немного успокоить слабо представляющего здешние реалии начальство, в Париж и Лондон сообщили, что на Каче и на Бельбеке русским командованием устроены мощные укрепления, включающие береговые батареи, штурмовать которые сейчас нет никакой возможности. И хотя все прекрасно знали, что никакой фортификации там не имелось, скоро сами поверили в собственную байку.

Тем не менее, ситуация понемногу стала улучшаться. Сначала зафрахтованные союзниками корабли смогли доставить в устье Альмы продовольствие и боеприпасы. Затем до Крыма добралась кавалерийская бригада д’Алонвиля, позволившая несколько обезопасить пути подвоза. За ней последовали бригады Ла-Мотружа и Кустона 5-й пехотной дивизии Лавальяна.

Прибытие пехотной бригады Базена ждали в начале октября, но стоять столько времени в бездействии было положительно невозможно. Англичане так же получили подкрепления в четыре тысячи человек. К этому времени численность французов достигла сорока трех, англичан тридцати тысяч штыков и сабель.

Теперь можно было подумать о дальнейших действиях, но командование союзников как будто впало в апатию. Наступать на русские укрепления, за которыми находились оказавшиеся, несмотря на отдельные недостатки, достойным противником русские им не хотелось. Оставаться на месте перед началом холодов тем более. Для дальнейших действий следовало обеспечить тыл, но признавать, что решение высадиться в Евпатории оказалось ошибочным, никто не собирался.

Первым решившимся нарушить этот невольный заговор молчания оказался английский генерал сэр Джон Фокс Бергойн. Утром 28 сентября этот самый пожилой военачальник британской армии (на шесть лет старше самого Раглана) явился к командующему и без обиняков заявил.

— Мы слишком долго торчим в этой проклятой дыре, милорд!

— Это все, что вы хотели мне сообщить, сэр? — язвительно отозвался тот. — Если так, то напрасно потратили время. Мне это известно не хуже вас!

— Тогда какого дьявола мы топчемся на месте, вместо того чтобы действовать?

— Торопитесь повторить судьбу Каткарта, оставившего на русских укреплениях не только голову, но и почти всю свою дивизию?

— С вашего позволения, милорд, я еще не выжил из ума!

— Тогда что же вы предлагаете? — озадаченно посмотрел на старого генерала Раглан.

— Перестать делать вид, будто мы в Испании. Русских здесь гораздо больше, чем французов в Бадахосе [1], а дерутся они ничуть не хуже!

— Да уж, — передернул плечами от нахлынувших воспоминаний командующий. — Ладно, Джон, если у вас есть предложение, самое время его высказать.

— Все дело в том, — устроившись поудобнее в предложенном ему кресле начал Бергойн, — что чем больше я думаю, о нашем плане атаковать Севастополь с Северной стороны тем больше прихожу к выводу, что это — безумие! Судя по донесениям разведки и показаниям татарских перебежчиков, там стоит мощная крепость, на подходе к которой русские успели выстроить полноценную линию фортификационных сооружений. И если мы будем так безрассудны, что начнем биться лбом об их укрепления, то ничем хорошим это не кончится!

— Сказать по правде, эти мысли уже приходили мне в голову, — после недолгих колебаний признался командующий, после чего с надеждой посмотрел на Бергойна. — Но вы же знаете, что делать?

— Конечно. К дьяволу Северную сторону! Нужно обойти русские укрепления и напасть на Севастополь с юга.

— Вы полагаете, нас там не ждут?

— Черта с два, милорд! — оскалился генерал. — Кажется, новый командующий русских не давал нам повода заподозрить его в слабоумии. Разумеется, принц Константин понимает опасность и принял все необходимые меры, но…

— Что?

— Боже правый, неужели непонятно, что гораздо лучше штурмовать наскоро возведенные полевые укрепления, нежели сломать себе шею карабкаясь на стены каменной цитадели!

— Пожалуй, вы правы.

— Разумеется, я прав! Стоит обойти Севастополь с юга и наше положение сразу же улучшится. Во-первых, в отличие от здешних мест там имеется несколько отличных гаваней, посредством которых мы можем получать подкрепления, припасы и вообще все что только потребуется. Во-вторых, русские оборонительные сооружения с юга гораздо слабее, чем на севере. И наконец, в-третьих, если противник решит оказать помощь осажденной крепости, мы с легкостью сможем устроить там оборону.

— Вы полагаете?

— Уверен! Всякому кто хоть немного сведущ в фортификации, очевидно, что Херсонесский полуостров самой природой создан как настоящий редюит [2] Крыма. Встав тылом к морю, мы обеспечим себя от обхода и будем иметь перед собой город, против которого сможем открыть осадные работы.

— Что ж, Джон. Во всех этих рассуждениях, несомненно, есть здравый смысл. Но будь я проклят, если знаю, как убедить в этом наших союзников.

— Я думал, милорд, вы умеете ладить с лягушатниками.

— Только с одним из них. Вы не представляете, как мне не хватает маршала Сент-Арно.

— Оставьте, Джеймс, меня таким не разжалобить. Впрочем, если угодно, я могу сам потолковать с этими господами. Они, конечно, не самые приятные люди, но среди них найдется парочка толковых генералов способных понять мои доводы.

— О, ты бы чрезвычайно обязал меня этим!

Будучи, несмотря на свой весьма почтенный возраст, человеком дела, генерал Бергойн не стал откладывать визит к французам, и тут же отправился в штаб Канробера, где и повторил все свои аргументы. Внимательно выслушавший его командующий, однако не стал торопиться и для начала решил пригласить к себе командиров дивизий.

Мнение союзников разделились. Раздосадованные предыдущими неудачами Боске и Форе жаждали крови и рвались в бой, нелестно отозвавшись на счет «чрезмерно осторожного англичанина». Принц Бонапарт, новый командир 1-й дивизии Винуа, сменивший на этом посту самого Канробера, и недавно прибывший Лавальян, напротив, нашли его доводы весьма основательными.

— Господа, месье Бергойн, абсолютно прав! — Решился взвесивший пока шли прения все за и против главнокомандующий. — Со своей стороны могу лишь добавить, что приближается сезон штормов, и, если мы не поспешим найти для нашего флота пристойную гавань, рискуем остаться без снабжения. С Южной стороны как раз имеется несколько вполне подходящих бухт, которые нам следует незамедлительно занять. Приказ на выступление получите сегодня же!

Ранним утром следующего дня, англо-франко-турецкая армия покинула лагерь и начала движение в сторону Качи. Наученные предыдущим горьким опытом союзники приняли все возможные меры предосторожности. Впереди и на флангах сновали туда-сюда немногочисленные разъезды кавалеристов, за ними готовые в любой момент открыть огонь стрелки, и только за ними плотные колонны пехоты, прикрывающие обоз.

По морю практически параллельно их движению мерно двигался флот. Причем боевые корабли шли мористее, транспорты с припасами ближе к берегу, а впереди осторожно крались три легких парохода, делавшие промеры и указывающие путь остальным. На последних предосторожностях настоял начальник разведки майор Мэррин не без оснований считавший, что если на Черном море появился великий князь Константин, то вслед за ним непременно последуют команды минеров.

Впрочем, никто из британских или французских моряков толком не представлял себе внешний вид и принцип действия русских «адских машинок», а присланные с Балтики описания казались им не слишком правдоподобными.

Было около часа пополудни, когда они достигли устья реки и легли в дрейф. С марсов высоких мачт линейных кораблей можно было видеть отряд адмирала Лайонса, блокирующий русской эскадре выход из бухты. После случившегося не так давно нападения пароходо-фрегатов принца Константина подобная предосторожность казалась совсем не лишней.

Все эти дни военачальники союзников, чтобы оправдать собственное бездействие, неоднократно слали депеши в свои столицы, утверждая, что Кача сильно укреплена и имеет мощные береговые батареи. И хотя ничего из этого там не оказалось, некоторая напряженность в воздухе все же витала. По крайней мере, именно так казалось, лорду Раглану.

Тем не менее, время шло, а ни на берегу, ни в море ничего не происходило. В какой-то момент показалось даже, что все эти предчувствия обычный вздор, но тут под килем винтового корвета «Нигер» что-то громыхнуло, после чего над волнами разнесся довольно сильный хлопок.

— Так я и знал, — мрачно отозвался английский главнокомандующий сэр Джеймс Дандас, напряженно ища в подзорную трубу признаки катастрофы. Однако минута шла за минутой, а «Нигер» совершенно не собирался тонуть. Судя по всему, заряд у мины, которыми так пугали союзных моряков их воевавшие на Балтике товарищи, оказался не так уж и велик.

Тем не менее, все адмиралы и капитаны на объединенной эскадре в один голос заорали на разных языках команды, смысл которых сводился к следующему:

— Стоп машины. Отдать якоря! Спустить шлюпки, искать мины.

Разумеется, все эти события немедленно привлекли к себе всеобщее внимание. Генералы и офицеры, сержанты и солдаты тут же бросили свои дела и как зачарованные уставились на пароходы, даже не подозревая, что опасность поджидает их совсем с другой стороны.

Передовые отряды зуавов и легкой пехоты англичан к этому времени как раз достигли по-осеннему мелкой Качи и принялись искать там броды. Занятие это оказалось несложным и вскоре большинство из них выбралось на речной берег, но, когда прозвучал взрыв и все дружно обернулись на море, с юга раздался не слишком дружный залп из нескольких сотен нарезных ружей.

Как оказалось, в густых прибрежных зарослях, которые на сей раз никто и не подумал вырубать, и по гребню невысоких холмов засели казаки из числа приданных Походному атаману полковнику Тацыне 2-го, 4-го и 8-го пеших черноморских батальонов, большинство из которых оказались вооружены еще недавно принадлежащими союзникам штуцерами.

Тут следует сделать небольшое отступление. Завладев после Альмы значительным количеством трофейного оружия, я некоторое время думал, как его лучше распределить. И хотя высказанная Лихачевым мысль вооружить ими один из линейных полков показалась мне здравой, окончательное решение стало все же немного иным. Большая часть захваченных у врага винтовок действительно пошла на вооружение хорошо проявившего себя Волынского полка. Теперь в каждом из четырех его батальонов имелось по стрелковой роте, а число застрельщиков со штуцерами в остальных было доведено до 48 человек.

Остальные трофеи ваш покорный слуга отдал пластунам, вызвав тем самым у армейского начальства массу недоумения. Дело в том, что, согласно существовавшим порядкам, казаки должны были приходить на службу с собственным снаряжением. Так сказать, «конно, людно и оружно». Именно поэтому большинство донцов и кубанцев до сих пор воевали с кремневыми ружьями, за которые вдобавок ко всему еще и выплачивали в казну их стоимость.

Я же приказал выдавать их совершенно даром, снабдив к тому же значительным количеством капсюлей, пороха и свинца, чем вызвал недовольство некоторых генералов и бурный восторг у самих черноморцев. Ведь в пешие батальоны попадала, как правило, станичная голытьба, у которой не было возможности приобрести строевую лошадь и прочую амуницию.

С другой стороны, именно эти «нищеброды» неизменно становились на Кавказской линии самыми отчаянными бойцами, не боящимися ни бога, ни черта, ни петербургских генералов. В общем, как раз то, что мне и требовалось.

Что же касается мин, то… впоследствии меня неоднократно спрашивали, отчего я не приказал заминировать прилегающие к Каче воды действительно опасными для любого вражеского корабля адскими машинами конструкции Якоби?

Ответ на самом деле очень прост. Мин этого типа у нас было не так уж много. Те, что были доставлены до моего прибытия, чернели теперь в глубине между Константиновским равелином и Александровской батарей. Привезенные вместе с бригадой Лихачева ожидали своего часа в арсенале. Оставались лишь мины Нобеля, которые несмотря на все мое противодействие все-таки время от времени закупались и даже попали кружным путем в Севастополь.

Честно говоря, надежды что-нибудь подорвать не было никакой. Слишком уж мало имелось их в наличии. Серьезно повредить противника тем более. Но немного поразмыслив я все же приказал их поставить. Повезет, напугаем противника, не повезет — вреда уж точно не будет. А если после знакомства с продукцией шведского прохиндея союзники решат, что особой опасности мины не представляют… что ж, тем горше будет их разочарование, когда дело дойдет до изобретения Якоби!

Но вернемся к казакам. Как уже было сказано, пластуны не слишком блистали с точки зрения строевой подготовки, про форму и говорить нечего — их драные черкески больше напоминали лохмотья нищих, чем мундиры регулярных солдат. Но вот устраивать засады, драться и стрелять они умели. И пусть залп их разномастных штуцеров оказался не слишком стройным, ни одна выпущенная ими пуля не миновала цели.

Что, в общем, было совсем не удивительно. Небольшая дистанция, отличные винтовки, удобно уложенные на камнях или ветках деревьев. Добавьте к этому солнце в зените и слабый ветерок, дующий в спину. Идеально…

Впрочем, противостоящих им сейчас зуавов трудно назвать мальчиками для битья. Мгновенно сориентировавшись, они открыли ответный огонь, благо засечь вражеских стрелков благодаря дымному пороху оказалось не трудно. Но все же те были рассредоточены по укрытиям, а легкая пехота союзников была у них как на ладони, оказавшись посреди ровной как стол, малолесной, низменной поймы.

Первым пришел в себя отвечавший за переправу через Качу генерал Боске. Дав несколько отрывистых команд, он двинул вперед линейную пехоту и приказал на всякий случай подтянуть артиллерию. Поначалу все шло как по накатанной. Плотные колонны гренадер под прикрытием многочисленных стрелков перебрались через водную преграду и, выравнивая на ходу ряды, устремились вверх.

Казаки начали медленно отступать, отвечая на ходу им метким огнем, каждую секунду выбивая из строя солдат и командиров, казалось, ничто не сможет удержать порыв наследником славы великого корсиканца. Но когда до гребня холма оставалось уже всего ничего хитрый как степная лисица Тацына снова пошел с козырей. На сей раз это оказались приданные его воинству легкие четвертьпудовые единороги и пара батарей морских митральез.

Пушечные залпы, бившие в упор картечью, сами по себе довольно неприятны. Но они, по крайней мере, привычны уху любого военного. Но вот мерный стрекот проклятых всеми богами изобретений принца Константина мог с недавних пор вселять ужас в сердца самых отчаянных храбрецов. Очень не многим удалось выжить после первой встречи с этими «косами смерти» на Альме, но те, кто все же сумели пережить ее, рассказывали поистине страшные вещи.

Первые шеренги неприятельской пехоты оказались просто сметены, а следующие за ними не стали искушать судьбу и отступили. Канониры русских единорогов тут же перешли сначала на дальнюю картечь, а затем и на гранаты, мотивируя пятившихся назад союзников делать это как можно быстрее.

Тем временем, их французские визави уже разворачивали свои пушки, готовясь открыть огонь. Обрадованный собственной предусмотрительностью Боске, жадно рассматривал в подзорную трубу русские позиции, предвкушая, как его тяжелые двенадцатифунтовые орудия перемешают с грязью жалкие русские пушчонки, рискнувшие бросить вызов его воинству, как вдруг выяснилась одна неприятная деталь.

Оказалось, что морские митральезы не только быстро перезаряжаются, но и имеют солидный угол возвышения, позволяющий им вести огонь на большие расстояния. Дав несколько пристрелочных выстрелов, их наводчики уточнили прицел и вскоре на никак не ожидавших такого удара судьбы французских канониров обрушились очереди тяжелых свинцовых пуль.

Точность, конечно, была серьезно ниже, чем при стрельбе практически в упор, но терявшим одного товарища за другим расчетам хватило. Ответная разрозненная стрельба по русским позициям оказалась не слишком эффективной.

— Да подавите их, наконец! — прорычал потерявший всякое терпение Боске, намереваясь лично броситься к орудиям.

Но в этот момент, моряки решили, что вражеским пушкарям пока хватит, и обратили свое внимание на другие цели. Например, на группу одетых в роскошные мундиры и треуголки с плюмажами офицеров.

Первые три пули пробили грудь молоденького адъютанта, буквально разорвав его на глазах ошеломленных товарищей. Следующие два офицера оказались невредимыми, но под четвертым убило лошадь, а пятый, получив целую пригоршню свинца, рухнул рядом с конем побледневшего командира дивизии.

— Мой генерал с вами все в порядке? — обеспокоенно спросил начальник штаба.

— Кажется, моя доля досталось несчастному Лабомпьеру, — хмыкнул Боске, пытаясь успокоить свою лошадь.

— Здесь становится слишком опасно!

— Покорно благодарю, но я заметил, — не без сарказма в голосе отозвался командующий дивизией, лихорадочно думая, что же предпринять. Подтянуть еще больше артиллерии? Или послать в обход конницу д´Алонвиля? Но тогда они могу встретиться с этими проклятыми казаками…

Но пока он так размышлял, сражение закончилось само собой. Все дело в том, что Тацына вовсе не собирался стоять тут насмерть, удерживая своими небольшими, в общем-то, силами всю союзную армию. Стоявшая перед ним задача была намного проще, но вместе с тем позволяла разгуляться фантазии.

— Вот что, Степан Федорович, — сказал я ему, после недавнего совещания. — Делай что хочешь, как хочешь и когда хочешь. Но что бы у интервентов земля под ногами горела! Бей, жги, грабь. Мне все одно. И помни, что бы твои орлы не натворили, я тебя прикрою!

Так воевать полковнику нравилось. Приучив противника к ночным нападениям, он вдруг переходил к набегам среди белого дня. Теперь вот устроил почти настоящее полевое сражение. Оставалось лишь, как с хитрой усмешкой заметил великий князь, «вовремя смыться».

— Эге-гей, станичники! — прокричал он, вертясь как вьюн на своем неказистом кауром коньке. — Погуляли и будя! Ходу!!!

Первыми снялись морские батареи. Почти одновременно с ними единороги, затем пришел черед пластунов, за которыми он прислал несколько конных сотен. Одни казаки устроились на заводных лошадях, другие нашли себе место позади седоков, третьим повезло еще меньше, и они бежали, держась за упряжь скачущих во весь опор товарищей, но как бы там ни было, очень скоро их позиции опустели.

Пришедшие в себя артиллеристы союзников еще долго громили густые заросли и холмы на южном берегу Качи, после чего туда снова двинулась линейная пехота. Гремели барабаны, хрипло ревели трубы, время от времени постреливали заметившие подозрительное шевеление стрелки и весь этот шум сливался в совершенно ужасающую какофонию звуков.

Наконец, так и не встретившие сопротивления колонны французов перевалили через холмы, после чего в замешательстве остановились. Противника перед ними не было, если не считать нескольких небольших разъездов, маячивших на почтительном расстоянии.

— Враг бежал, мой генерал! — счастливо улыбаясь доложил Боске ординарец. — Это победа!

— Оповестите об этом наших раненых и павших, — желчно отозвался командир дивизии, которому впервые за всю карьеру вдруг захотелось двинуть своему подчиненному по физиономии.

— Прикажете мне нагнать негодяев и, клянусь, они пожалеют о своей дерзости! — предложил ему д´Алонвиль.

— Ни в коем случае, — покачал головой генерал. — В лучшем случае, вы никого не найдете, а в худшем нарветесь на засаду. Эти московиты настоящие азиаты и мастера на подобные кунштюки!

Вскоре, как будто подтверждая правильность опасений Боске, на востоке появились конные массы, не могущие быть ничем иным, как кавалерией противника. Причем в отличие от надоевших хуже горькой редьки казаков это были регуляры. Так союзники впервые увидели перед собой русских улан, только что прибывших из Дунайской армии, и порадовались, что не стали преследовать отходящего противника.

На бумаге дивизия Корфа и впрямь казалась изрядной силой, хотя на деле входящие в нее резервные полки были укомплектованы по большей части новобранцами под командованием вернувшихся из отставки офицеров.

Выпускать их сейчас на врага было глупостью, о чем мне с ходу заявили все имевшие хоть какой-то боевой опыт генералы. С другой стороны, учить как-то надо и начинать лучше всего в таких пусть и не очень опасных, но все-таки приближенных к боевым условиях.

[1] В молодости Раглан с Бергойном служили в Пиренейской армии герцога Велингтона и отличились во время осады испанской крепости Бодахоса.

[2] Редюит (фр. reduit — убежище) — внутреннее укрепление, расположенное позади главной линии обороны и составляющее последний ее рубеж и оплот.

Глава 23

Пока казаки новоиспеченного Походного атамана кошмарили двигавшегося в сторону Севастополя врага, я нашел время немного заняться делами флота. Точнее той его части, что предназначена для минной борьбы. Как уже упоминалось, вместе с бригадой Лихачева прибыл небольшой парк, в котором помимо мин заграждения имелось достаточное количество взрывчатки, запалов и прочих материалов необходимых для устройства шестовых мин.

Именно поэтому, в данный час ваш покорный слуга находился в порту, пытаясь решить, кому из имевшихся в нашем распоряжении многочисленных и разномастных колесных пароходов достанется высокая честь стать первыми черноморскими миноносцами.

Больше всего на эту роль подходили буксиры. Относительно быстрые и обладающие небольшими размерами эти маневренные суда имели некоторые шансы добраться до противника и атаковать его новомодным оружием. Однако были и сложности. В первую очередь, практически отсутствовали специалисты способные их применять. Большинство опытных участников минных атак остались на Балтике, а те, что прибыли с Лихачевым специализировались в основном на установке мин Якоби.

Во вторую, следовало иметь в виду, что колесные пароходы никак нельзя назвать бесшумными. В темноте звуки плюхающих по волнам плиц разносятся достаточно далеко и, если часовые услышат их раньше времени, для атакующих это может кончиться плохо. И дело даже не в вероятных потерях, в конце концов минные атаки и без того дело крайне опасное. Гораздо хуже, что не будет выполнена боевая задача.

Тут бы гораздо больше подошли винтовые суда, но беда в том, что на всем Черноморском флоте такой движитель имели всего три буксира типа «Могучий» и паровая шхуна «Аргонавт». [1]

Вот за всеми этими размышлениями я получил известие, о том, что корабли Лайонса подошли к Волоховой башне и Константиновскому равелину, а еще через минуту услышал, что началась канонада. Бросив все, я отправился на батарею, чтобы лично посмотреть на действие британцев и, как по всей видимости напишут в реляциях, лично руководить отражением их атаки.

Впрочем, на деле оказалось, что большая часть английских кораблей осталась на своем месте, а к нашим батареям подошло лишь четыре пароходо-фрегата. В завязавшейся перестрелке вскоре выяснилось, что вооружены они не слишком мощными орудиями. Во всяком случае, как доложил мне прибывший чуть быстрее меня Корнилов, наши пушки били гораздо далее.

— Повреждения есть?

— У нас точно нет, Константин Николаевич, — отозвался адмирал. — У них, скорее всего тоже. Впрочем, в калильнях уже греют ядра. Так что посмотрим…

— Прекратить огонь! — неожиданно скомандовал я.

— Но почему? — удивились все присутствующие.

— Это разведка боем! Англичане пытаются выявить систему нашей обороны, узнать мощь батарей и выявить сектора обстрелов. Не стоит им помогать…

Впрочем, вскоре англичане с французами так же прекратили без толку расходовать боезапас и двинулись на Юг в сторону Балаклавы, где в это время заканчивали свое дело гусары.

Странная традиция именовать полки по титулам шефов привела к тому, что Киевский гусарский полк стал Лейхтенбергским, а Ингерманландский — Веймарским.

Первый, впрочем, только звучит по-иностранному, ибо нынешний шеф киевских гусар — мой племянник Коля Романовский-Лейхтенбергский — болезненный двадцатилетний юноша, которого в детстве едва не залечили европейские светила от медицины.

Именно этот полк я послал в Балаклаву, чтобы уничтожить все, что могло бы дать приют противнику. Конечно, разорять собственную территорию не очень-то хотелось, но как говорится, на войне как на войне.

Несмотря на то, что большого сражения не случилось, Раглану с Канробером все же пришлось дать войскам небольшой отдых. Нужно было похоронить павших, оказать хотя бы минимальную помощь раненым, в конце концов, просто накормить людей. Все это заняло немало времени, так что дальше союзная армия двинулась только на следующее утро.

Все время марша вокруг них кружились разъезды русских кавалеристов, е предпринимавшие, впрочем, никаких активных действий. Но даже простое присутствие вражеских соглядатаев заставляло англичан и французов нервничать, всякий час ожидая нападения.

К исходу дня их авангард достиг очередной речки с варварским названием — Бельбек и остановился. В отдалении, близ устья темнели стены земляного форта. Проверять занят он противником или нет никто не захотел. Несмотря на то, что и разведка и татарские перебежчики в один голос твердили, что русских войск на противном берегу не имелось, с переправой спешить не стали, подтянув сначала артиллерию с обозом, после чего и вовсе решили не искушать судьбу, и форсировали водную преграду заметно выше, в пяти верстах от моря близ разоренной татарской деревни называвшейся так же, как и река.

Переправа оказалась делом небыстрым и затянулась на много часов до самой темноты. [1] Первыми как обычно переправлялись французы. Сначала кавалерия д’Алонвиля, потом зуавы, затем линейная пехота с артиллерией, после чего пришел черед обоза. Вслед за ними, предварительно убедившись, что на другом берегу нет противника, потянулись англичане. И лишь когда они, уже в полной темноте смогли перебраться на другой берег, дошла очередь до турок.

Но тут возникла небольшая заминка. Когда к Сулейману-паше примчался вестовой от союзников, выяснилось, что турецкий командующий успел расположиться на ночлег. Как, впрочем, и значительная часть его подчиненных, привыкших, что их место в арьергарде, а потому никуда не торопившихся.

— Черт бы подрал этих медлительных варваров! — зло проронил командовавший переправой Боске, вглядываясь в ночную темноту. — Может, пусть остаются?

— Нам ведь нужны рабочие руки, — философски отозвался генерал Бергойн.

— Это верно, — вынужден был согласиться француз. — Но видит бог, если на них нападут казаки, я не пошевелю и пальцем, чтобы оказать им помощь!

— Успокойтесь, мой друг. Наши дикие друзья из русских степей давно на этой стороне реки. Ждут нас…

— Пожалуй, вы правы, — кивнул генерал и перестал обращать внимание на происходящее на другом берегу.

Впрочем, далеко не все турецкие солдаты в этот момент спали. Так уж случилось, что из всех союзников хуже всего снабжали именно турок. Султан, очевидно, считал снабжение находящихся на чужой территории войск излишним, англичане с французами делиться чем-либо отказались, а грабить на разоренной земле было некого. Но если офицеры имели возможность покупать продукты у маркитантов, то солдаты чтобы не голодать, вынуждены были попрошайничать, а то и просто собирать объедки у европейцев, или же рыскать по округе, в надежде раздобыть хоть что-нибудь съестное.

В этом смысле сожженный Бельбек выглядел достаточно привлекательным. Торопившиеся покинуть свои дома местные жители не могли вывезти все продовольствие. И теперь османы тщательно осматривали руины в надежде обнаружить тайник с добром или хотя бы рассыпанное впопыхах зерно. Увлекшись этим занятием, они не сразу поняли, что их окружили русские пластуны.

Одному из аскеров повезло больше других. Ощупывая землю на том, что осталось от заднего двора некогда зажиточного дома, он нашел небольшой клочок мягкой земли, явно показывавший, что здесь не так давно что зарыли. Схватив кинжал, он принялся усердно копать, стараясь, впрочем, не слишком сильно шуметь при этом.

Ведь если сослуживцы узнают, что ему попалось что-нибудь ценное, они наверняка попытаются отнять. Уж чавуш [3] точно. Через несколько минут напряженной работы ему удалось докопаться до завернутого в грубую холстину деревянного ящичка или шкатулки. Воровато оглянувшись, он попытался спрятать находку за пазухой, но…

— Что это у тебя тут, Озрук? — раздался совсем рядом вкрадчивый голос чавуша.

— Ничего, Яхья-бей, — растерянно проблеял в ответ солдат.

— Ай, как нехорошо врать старшим! — укоризненно заметил проштрафившемуся аскеру непосредственный начальник. — Ты, верно, давно не получал плетей, раз стал таким дерзким?

Всякий раз, когда чавушу удавалось застать подчиненных за каким-либо нарушением, его голос становился вкрадчивым и приторно сладким. Казалось, что он и впрямь искренне сожалеет о том, что ему придется наказать беднягу Озрука.

— Дай-ка посмотреть, что там? — прекратив притворяться, велел он.

— Тише, Яхья-бей, — взмолился солдат. — Вдруг там что-то ценное? Нехорошо будет, если о содержимом узнают и донесут почтеннейшему мулязыму [4]

— А ты не такой дурак, — осклабился чавуш, протягивая руку. — Но все равно отдай мне это, и тогда, быть может, я поделю…

В этот момент чья-то рука зажала ему рот, а по горлу чиркнула острая сталь, после чего захлебнувшийся собственной кровью чавуш упал на тело своего уже мертвого подчиненного.

— Чего так долго? — прошипел носивший с недавних пор басоны приказного [5] Парамон Белый.

— Боялся, услышат басурмане, — блеснул в темноте белозубой улыбкой казак первогодок Ванька по прозвищу Чиж.

— Не того боишься, паря, — хмуро усмехнулся старый казак и двинулся дальше, бросив через плечо. — Добычу-то подбери. После раздуваним…

Перерезать отправившихся на поиски съестного аскеров оказалось не трудно. Между ними и без того частенько вспыхивали ссоры, а потому на то там, то там случавшуюся возню никто не обращал внимания. Затем наступила очередь часовых. Ожидавшие возвращения товарищей, они не сразу поняли, что вместо них из темноты вынырнули совсем другие люди.

Взяв караульных в ножи, пластуны начали подбираться к временной стоянке османов. Паша и его приближенные уже поднялись и теперь их слуги спешно собирали шатры и седлали для своих господ лошадей. Несмотря на то, что первые батальоны уже вошли в реку, остальные еще толком не построились и носившиеся среди них офицеры, пытались навести хоть какой-то порядок, не скупясь при этом на ругань и удары палкой.

На фоне затухающих костров турецкого лагеря, в неярком свете убывающей луны и некоторого количества отвратительно чадящих факелов все эти движения казались каким-то непонятным и даже фантасмагорическим действом, которое просто не могло закончиться ничем хорошим… так оно и случилось.

Грянувший со стороны полуразрушенной деревни нестройный залп, заставил голодных и злых как собаки аскеров вздрогнуть. Затем из темноты послышался какой-то непонятный шум, сменившийся яростными криками атакующих, после чего на никак не ожидавших нападения турок, обрушилась конная лава.

Обернувшие копыта своих коней тряпками, казаки сумели незаметно подобраться практически в плотную к вражескому бивуаку и теперь стремительно атаковали противника.

— Русские! Нас окружили! — раздались со всех сторон панические крики. После чего началось беспорядочное бегство.

Теряя на ходу оружие, бросив обоз и немногочисленную артиллерию, аскеры бросились к реке, надеясь найти на другом берегу спасение. Впоследствии выяснилось, что в случившейся из-за этого давке пострадало куда больше солдат, нежели было потеряно от огня и шашек противника. Но сейчас об этом никто не думал.

Все стремились спастись, не обращая внимания на жалобные крики потерявших равновесие и угодивших под ноги своих же товарищей. Многие бежавшие бросились мимо брода, и не умея плавать, нашли свой конец в мутных водах Бельбека. Но это было еще не все, поскольку на очищенном от противника берегу уже разворачивались конные батареи.

Еще минута и в сторону уже переправившихся союзников полетели гранаты из четверть-пудовых единорогов. Конечно, ни о какой прицельной стрельбы в ночных условиях не могло быть и речи, но, тем не менее, мало никому не показалось. Даже не причинившие особого вреда разрывы пугали людей и животных, еще больше увеличивая панику и неразбериху.

Единственной частью сумевшей оказать хоть какое-то сопротивление, оказался 5-й стрелковый батальон из бригады Лурмеля. Каким-то чудом сохранив свои порядки от бегущих в панике турок, французы выдвинулись к реке и, разбившись в цепь, попытались неприцельной стрельбой помешать русским артиллеристам. Те же, в свою очередь, ответили им картечью.

Прошло не меньше часа, пока союзники сумели навести относительный порядок, и вывели к берегу совсем недавно форсированной реки пехоту и артиллерию.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовался снова оказавшийся рядом с Боске Бергойн.

— Атаковать противника! — мрачно ответил тот.

— Полагаете в этом есть смысл?

— Конечно!

— В таком случае, не смею мешать!

Как и следовало ожидать, вернувшиеся на южный берег французы никого там не обнаружили, если не считать убитых и чудом уцелевших в резне раненых турецких аскеров, а также несколько перевернутых обозных повозок. Поднаторевший в ночных налетах Тацына, разумеется, не стал ждать ответного удара, и, прихватив захваченный обоз с артиллерией, отвел свои войска, прежде чем противник сумел что-то предпринять.

Известие об очередной крупной удаче донцов, вихрем разлетелось по пока еще не осажденному Севастополю и уже к утру достигло моих ушей, успев по пути, обрасти совершенно на первый взгляд неправдоподобными подробностями.

Не утерпев, я решил лично навестить одно из самых боеспособных на сегодняшний день соединений. В лагере расположившихся на Инкерманских высотах казаков, пахло свежеприготовленной кашей. Правда большинство станичников, умаявшихся во время ночного боя и последовавшего за ним марша, мирно спали, расположившись на земле в самых живописных позах.

— Простудятся же! — удивился я.

— Скажете тоже, ваше высочество, — ухмыльнулся в усы Тацына. — Что им сделается?

— Ладно, коли так. Рассказывай лучше о своих подвигах. А то мне штабные такого наплели, что и нарочно не придумать.

— Было бы, о чем толковать, — изобразил из себя скромника атаман. — Так пошумели трохи…

— На Каче?

— И на Каче тоже.

— А где еще?

— Ой, Константин Николаевич, да проще сказать, где не шумели. Но громче всего у Бельбека.

— Сказывали, всех турок порубали?

— Врут! Как есть врут, ваше императорское! Только половину. Вы ж меня знаете, я на себя лишнего никогда не возьму.

— Вот значит, как…

— Не верите? — сделал вид что обиделся полковник. — Вон гляньте артиллерия турецкая все тринадцать пушек. Было, правда, еще, да колеса на лафетах поломались. Не умеют басурмане, делать, что тут скажешь. Пришлось сховать в надежном месте. А вон там повозки видите? Это из турецкого обоза! А это лично для вашего высочества.

Этими словами он протянул мне вполне европейского вида палаш, богато при этом украшенный золотом. На лезвии которого видна была какая-то надпись арабской вязью.

— Самого паши сабля!

— Врешь!

— Да чтоб я сдох!

— А сам паша где?

— Утек, паскуда!

— Рассказывай!

— Было бы что… Ну, подождали у Бельбека пока все на другой берег переправятся, а как турки одни остались и налетели. Кого порубили, кого постреляли, кто и утоп. А обоз с артиллерией нам достался.

— Пленные были?

— Как не быть! И аскеры простые и офицеры. Все честь по чести…

— Что говорят? — сгорая от нетерпения, продолжал расспрашивать я.

— Да мне ж почем знать! Я же по-турецки не бельмеса…

— Тьфу пропасть! Триста лет казаки с турками воюют, а говорить не научились…

— Не сподобил Господь, — развел руками полковник. — Может сами поспрашаете? Вы человек ученый, не то, что я, грешный.

— Увы, меня турецкому тоже не обучали!

— Так это не беда. Там один из турок по-французски лопотать умеет.

— Что же ты раньше молчал, кровопивец!

Приведенный через минуту под конвоем двух черноморских пластунов пленник и впрямь говорил на языке Расина. Более того, он и был французом, переодетым зачем-то в турецкую военную форму.

— Спасите меня, месье! — взмолился он при виде меня. — Я вижу вы благородный человек!

— Я-то, да. А вот отчего вы находились в составе чуждой для вашего отечества армии? Или вы принадлежите к числу ренегатов, принявших ислам?

— Что вы, месье! — возмутился незнакомец. — Я добрый католик и никогда не предавал Христа. Просто…

— Что?

— Суровое безденежье вынудило меня покинуть родные края. Много лет я скитался по чужбине, пока не устроился к благородному Сулейману-паше.

— И кем же вы к нему устроились?

— Поваром, разумеется. Паша по-настоящему культурный человек и предпочитает европейскую кухню.

— Да что ж такое. Как ни пленник, так либо повар, либо обозник…

— Простите, господин офицер… или быть может… тысячу извинений, но не сообщили ваш чин или титул.

— Великий князь Константин, — машинально представился я.

— Вы — Черный принц⁈ — Восторженно завопил француз. — Боже какая честь! Никогда не думал, что судьба сведет меня со столь великим человеком.

— Чему вы так радуетесь?

— Не сочтите за нахальство, но… вам не нужен повар?

— А вы и в самом деле наглец, месье!

— Просто мне хотелось быть вам хоть немного полезным.

— Боюсь, это невозможно. Если, конечно, никто не посвятил вас в планы командования союзников…

— В таком случае, ваше высочество обратилось по адресу! — на лице еще недавно трясшегося от страха француза появилась победная улыбка. — Благородный паша никогда не стеснялся моего присутствия и частенько обсуждал при мне военные планы. Более того, иногда он даже советовался со мной!

— Да, неужели?

— Ну, по большей части обсуждаемые нами вещи касались меню… тем не менее, я многое слышал.

— Куда направляется союзная армия?

— Дайте вспомнить. Речь шла о какой-то бухте немного южнее Севастополя. Какое-то варварское название… что-то вроде «баляклява» или как-то так.

— Балаклава⁈ — едва не подскочив со своего места спросил я.

— Да-да, — радостно закивал пленный кулинар. — Именно так.

— Что ж, месье. Если вы сказали правду, вам нечего опасаться. Более того, уверен, что смогу найти вам занятие по вашей профессии. Но если вы мне солгали…

— Я бы никогда не посмел сказать хоть слово неправды такому человеку как ваше высочество!

— Ладно. Скоро мы это выясним…

— Чего говорит, басурманин? — поинтересовался ничего не понявший из нашей беседы Тацына.

— Говорит, что быть тебе, Степан Федорович, генералом!

— Да ну!

— Вот тебе и ну! Врага побил? Пушки захватил? Ценного языка взял? С таким формуляром прямая дорога в генералы. Если эдак пойдет, ты еще моим начальником станешь. Не оставишь своей милостью?

— Шутить изволите, ваше высочество.

— Не без этого… Союзники, если пленный не соврал будут обходить Севастополь и атакуют Южную сторону.

— Это, стало быть, они по Бахчисарайской дороге через лес мимо Инкермана к Черной речке пойдут, — стал прикидывать вслух казак. — Ближе не посмеют, прямо под наши пушки. Тут их, сукиных детей, и бить надо!

— Поднимай свое воинство, атаман. Некогда отдыхать.

— Стрелков бы по более, ваше высочество. Конным в тех дебрях делать нечего…

— Ничего, спешитесь. Впрочем, пехоту тоже получишь.

— Нельзя ли морячков ваших с Балтики? Уж больно они шельмы ловкие!

— Не наглей, атаман.

— Так ведь в нашем деле без того не обойтись! — простодушно развел руками Тацына, делая вид, дескать, не получилось и не надо…

— Будут тебе морпехи, хитрован. Но смотри, мне эти ребята еще понадобятся.

— Это уж как бог свят, ваше высочество! Нешто мы без понятия?

[1] Не путать с активным участником Русско-турецкой войны 1877–78 годов колесным пароходом РОПИТ «Аргонавт» 1857 года постройки.

[2] Исторический факт. Союзники вышли к Бельбеку вечером и переправлялись до ночи. Сам бивуак был ясно виден из Северного укрепления.

[3] Чавуш — сержант в армии османской империи.

[4] Мулязым (mülâzım) — лейтенант (тур.)

[5] Приказный — ефрейтор в казачьих войсках.

Глава 24

Говоря о последующих событиях, следует отметить, что большие потери, понесенные турками, не слишком огорчили их союзников. По большому счету их без того мало кто считал реальной боевой силой, рассматривая скорее как полезное подспорье, но не более того. Большую часть аскеров после этого несчастного инцидента распределили между английскими и французскими полками, чтобы использовать в качестве носильщиков. И лишь несколько сохранивших оружие и боеспособность батальонов продолжали считаться хоть и вспомогательными, но все же войсками.

Все эти организационные мероприятия не заняли много времени, так что утром можно было продолжать движение в сторону хутора некогда принадлежавшего основателю Севастополя адмиралу Фоме Фомичу Маккензи и давшему название всей округе.

На сей раз в авангарде должны были идти англичане, однако ни лорд Раглан, ни его подчиненные не торопились и как бы ни кипятился красный от охватившего его гнева Канробер, первые батальоны начали марш только около полудня.

Путь союзной армии пролегал через лесистое, узкое и длинное дефиле. По единственной в этих местах дороге тащили обоз и артиллерию, пехоте же пришлось ломиться сквозь густые заросли по обе стороны от нее.

Правую колонну возглавила 3-я дивизия Принца Наполеона, за ней 2-я Боске и 1-я Винуа (напомню, он сменил Канробера на этом посту). Шли они в бригадных колоннах под общим руководством самого Канробера.

По левой стороне шли 4-я и 5-я дивизии, а за ними все, что осталось от турецкой дивизии Сулеймана-паши. Точно так же организовали свое движение и англичане. Легкая дивизия Броуна — слева, шотландцы и гвардия — справа. За ними следовали остальные дивизии. Продвигались войска очень медленно. Больше всего трудностей доставляла артиллерия, которую приходилось свозить по крутому спуску в долину Черной речки.

С наших укреплений было прекрасно видно, как бесконечная вереница красных мундиров вышагивала вдоль опушки леса на Мекензиеву гору и дальше спускались к Черной речке. За ними следовали французы в темных шинелях. Тысячи штыков блестели в полуденном солнце, казалось, весь лес пришел в движение.

— Вы оказались правы, ваше высочество! — заметил Корнилов, внимательно разглядывавший противника в подзорную трубу. — Вражеская армия действительно предпочла перейти на Южную сторону. Иногда мне даже кажется, что вам все известно заранее.

— Твои бы слова, Владимир Алексеевич, да богу в уши, — усмехнулся я в ответ. — Вот только грядущее скрыто во мгле и никому по-настоящему неведомо…

Говоря по чести, я почти не лукавил. Несчетное количество бабочек, раздавленное вашим покорным слугой в прошлом, бесповоротно изменило окружающую меня реальность, и то, что отдельные события все же повторяются, можно объяснить лишь чудом или же чудовищной инерцией истории, категорически не желающей покидать накатанную колею. Но ведь рано или поздно это случится?

Между тем, начав движение в относительном порядке, союзная армия все больше превращалась в слабо организованную и разрозненную толпу. Вынужденные пробираться сквозь густые заросли пехотные колонны, скоро потеряли свой лоск и бравый вид. Не имея проводников и надежных карт, ориентироваться они могли лишь по компасу, отчего нередко сбивались с пути, забираясь в мелкие овраги или балки. В таких случаях приходилось возвращаться, натыкаясь при этом на идущие по их следам следующие части и вступая в бесконечные перебранки.

Стоит ли удивляться, что уже через несколько часов марша войска совершенно смешались и находились в полнейшем расстройстве? [1]

Между тем, у их противников, то есть нас, в изобилии имелись бойцы привыкшие действовать именно в такой местности. В первую очередь, я имею в виду, конечно же, черноморских пластунов. Имевшие богатый опыт бесконечной войны на Кавказской линии черноморцы чувствовали себя в этих лесах как рыба в воде. Приданные Тацыне морские пехотинцы одного из батальонов бригады Лихачева также имели некоторое представление о схватках в лесистой, щедро изрезанной холмами и оврагами местности. Остальным, как, впрочем, и их противникам, приходилось учиться на ходу.

Наскоро разработанный нами план предусматривал одновременное нападение на находящегося на марше противника с разных точек, чтобы тот не мог определить направление главного удара и соответствующим образом отреагировать. Однако, как это обычно бывает в реальной жизни, одни не получили вовремя приказ, другие не успели выйти в заданный район, третьи увидев привлекательную для нападения цель не стали ждать остальных…

Первый удар был нанесен, когда основная масса войск противника уже была за Мекензиевым хутором. Появившиеся позади них казаки нагнали немного отставший от главных сил состоявший почти исключительно из турецких войск арьергард и немедленно напали на него.

Те не растерялись и, перегородив узкое дефиле своим строем, сумели отбить первую атаку. Впрочем, радовались они не долго, поскольку в дело вступила конная артиллерия. Но если ранее в распоряжении походного атамана имелось только две легких, то теперь ему придали еще одну тяжелую… «батарейную батарею №3»!

Объяснялась эта тавтология просто. Когда-то давно, во времена яростных схваток с Наполеоном, артиллерийские бригады подразделялись на роты. Вооруженные малокалиберными 6-фунтовыми орудиями и ¼-пудовыми единорогами считались легкими. Имевшие же более тяжелые 12-фунтовые пушки и 1\2 пудовые единороги именовали «батарейными». Потом артиллерийские роты стали батареями, но разделение на «легкие» и «батарейные» сохранилось.

В общей сложности, в распоряжении полковника Тацыны оказалось 24 орудия, бивших по турецкому строю гранатами и картечью. Ответить лишившимся в ночном бою артиллерии османам было нечем, поэтому они медленно пятились назад, отчаянно отстреливаясь от наседавших гяуров и умоляя союзников о помощи.

Но если британцы оказались глухи, то идущие, с другой стороны, дороги полки из 1-й бригады дивизии Жозефа Винуа все-таки смогли спустя четверть часа развернуться и прийти на помощь избиваемым османам. Не имея возможности вернуть по забитой дороге артиллерию, генерал бросил в бой свою легкую пехоту.

Несмотря на то, что Алжирские стрелки и зуавы больше привыкли действовать в условиях пустыни, они смогли продраться сквозь заросли на помощь избиваемым туркам и метким огнем вынудили казаков отойти.

Тем временем, идущие в авангарде части англичан достигли позиций занятых пластунами. Сумевшие отлично замаскироваться пешие казаки сначала без единого выстрела вырезали идущее впереди охранение, после чего дождались основных сил противника и открыли огонь, обратив особое внимание на офицеров и сержантов.

Первый залп практически поголовно вооруженных нарезным оружием черноморцев лишил передовой батальон большей части командования. После чего между ними завязалась ожесточенная перестрелка. Но если одетые в щегольские красные мундиры англичане представляли из себя прекрасные мишени, то пластуны в своих темных черкесках оказались на фоне еще буйной сентябрьской листвы оказались не слишком заметными.

Когда же прибывшие на смену убитым командиры сумели навести среди солдат относительный порядок и повели их в штыковую атаку, выяснялось, что противника и след простыл. Но стоило англичанам продолжить движение, как буквально за следующим поворотом все могло повториться заново.

Тем не менее, зверевшие от неудач британцы продолжали упорно двигаться вперед. Командовавший авангардом генерал Броун приказал выделить для передового охранения дополнительные силы, и теперь их колонна шла под прикрытием густой цепи стрелков, углубившихся еще дальше в лес. Поначалу все шло относительно не плохо, но из-за густой растительности и пересеченной местности отдельные солдаты или даже небольшие группы вынуждены были отрываться от основных сил, после чего тут же пропадали, как будто их никогда не было в рядах королевской армии.

Иногда, впрочем, до остальных доносились крики о помощи и даже выстрелы, но, когда британцы попытались прийти на выручку своим товарищам, обнаруживали разве что их наскоро обобранные трупы, а иногда и просто пятна крови.

После одного из таких случаев, окончательно рассвирепевший командир 1-й бригады генерал Кодрингтон, выстроив один из линейных батальонов и обнажив шпагу, встал во главе и сам, в лучших традициях наполеоновских войн, повел в атаку на невидимого противника.

— Вперед, ребята, — кричал он, размахивая клинком. — Покажем этим трусливым тварям, каково драться с англичанами лицом к лицу.

Подчиненные охотно поддержали своего командующего и поперли по такому враждебному и успевшему им осточертеть крымскому лесу, как стадо лосей во время гона. Впрочем, догнать быстроногих пластунов оказалось не так уж просто. Просачиваясь как тени или призраки сквозь густые заросли, они постоянно ускользали от своих преследователей, пока лес не поредел и уставшие и потные после погони британцы вышли на широкую поляну.

— Вот они, сэр! — закричал какой-то солдат, показывая генералу на фигурки убегающих казаков.

— Ату их! — обрадовано заревел Кодрингтон, почувствовавший себя вероятно охотником, и побежал вперед.

Подчиненные заорали — «hurrah» [2] и понеслись вслед за след за своим начальником. Казалось, еще миг и они настигнут неуловимого врага и порвут в клочья. Но едва британская пехота вырвалась на прогалину, как с флангов ударили митральезы, а с фронта открыли частый огонь «Шарпсы» двух рот балтийской морской пехоты. В считанные минуты батальон лишился доброй половины личного состава. Ведший его в атаку генерал погиб первым, получив сразу несколько пуль одна из которых оказалась смертельной.

А затем на его оставшихся без командования солдат со всех сторон набросились пластуны. Не имея на своих ружьях штыков, они рубили их шашками, кололи кинжалами, резали бебутами. Казалось, прошло всего несколько мгновений, но немногочисленные английские солдаты оказались перерезаны, а тем, кому посчастливилось выжить, не разбирая дороги бежали назад.

Но и это было еще не все. Прекрасно зная, что никакой другой дороги у противника нет, приданные Тацине флотские минеры устроили на ней несколько ловушек. Большинство из них представляло собой глубокую узкую яму, в которую закладывался пороховой заряд, а сверху насыпались камни, или железный лом. После чего к ним прокладывались провода и все это тщательно маскировалось. Некоторые были сделаны прямо на дороге, другие расположены на обочине. Оставалось лишь дождаться, когда там окажутся вражеские солдаты или повозки обоза и замкнуть цепь.

Первый взрыв произошел прямо под копытами лошадей драгун 2-го эскадрона 13-го легкого полка. Убив и покалечив добрую дюжину всадников и еще больше коней, он заставил их товарищей разбегаться в разные стороны, после чего сработали заряды, заложенные на обочине.

И хотя говорят, что каменная картечь уступает по убойной силе чугунной, она наносит своими острыми краями ужасные раны, которые потом воспаляются и отправляют несчастных на тот свет, не хуже проклятий средневековых колдунов. Хуже всего было то, что никто не понимал, отчего произошли взрывы и где могут раздаться следующие?

Кое-как, наведя порядок, союзники попробовали продолжить движение, но тут раздались новые взрывы уже под конными упряжками, тянущими по лесной дороге тяжелые пушки. Испуганные лошади рванулись в стороны, перевернув свою поклажу и запутав постромки, а канониры, которые могли бы им помочь, в это время бросились прочь, пытаясь найти спасение от неминуемой, как им казалось, смерти.

Самый большой урон случился от подрыва под повозками артиллерийского парка. На одной из них детонировал порох, раскидав в разные стороны обломки телеги и разорванного на куски возничего. Казалось, еще секунда и за ней последуют остальные, но к счастью для союзников все обошлось. И хотя несколько раненных лошадей пришлось пристрелить, катастрофы все же не случилось.

Зато пока перепуганные солдаты метались в разные стороны и палили по окрестным кустам, не обращая внимания на ругань и зуботычины офицеров, в дело вступили новые участники. На сей раз это были егеря, при поддержке морского стрелкового батальона. Подобравшись на короткое расстояние к обезумевшему противнику, они дали слитный залп, после чего ударили в штыки.

Приведенные в полнейшее замешательство шотландцы и гвардейцы к тому времени совершенно утратили всякое подобие дисциплины, а потому не сразу поняли, откуда им угрожает опасность и продолжали беспорядочно палить во все подряд, больше нанося урон собственным союзникам.

В лесу по обе стороны от дороги закипела жестокая схватка. Егеря, добравшись до врага, яростно кололи их штыками, мстя за недавний расстрел на Альме. Поддерживающие их матросы абордажных команд флота тоже не отставали. И хотя у них не было таких скорострельных винтовок, как у балтийцев, зато в изобилии имелись удобные в рукопашной схватке тесаки, пистолеты и снаряженные картечью мушкетоны.

К несчастью для союзников, их вытянувшиеся вдоль лесной дороге войска не могли быстро оказать помощь друг другу. К тому же, даже те части, на которые сейчас никто не нападал, не могли чувствовать себя в безопасности. Стоило зазеваться, как из чащи леса раздавались выстрелы, неизменно отправлявшие кого-нибудь к создателю, или на совсем уж худой конец наносившие тяжелую рану. Ведь имевшиеся при армии медики были сейчас далеко и не могли помочь пострадавшим, обрекая их тем самым на агонию и мучительную смерть.

Попавшей в западню вражеской армии не оставалось ничего иного, как продолжать движение в надежде, что либо кончится этот проклятый лес, либо устанут их преследователи. Подпираемые сзади казачьей конницей, то и дело вступая в перестрелки с пластунами или аландскими стрелками. Терпя рвущиеся над головой шрапнельные гранаты и кинжальные очереди митральез, они шли и шли пока, наконец, к утру следующего дня не добрались до Черной речки.

Только теперь они смогли оценить масштаб понесенных потерь. Британская армия не досчиталась более чем полутора тысяч солдат и офицеров. И как потом выяснилось, далеко не все они были убиты. Одни, будучи ранеными, умерли, так и не дождавшись помощи, другие попали в плен, третьи разбежались и еще долго бродили по этим гиблым местам. Лишь немногим из них посчастливилось потом выйти к своим.

Французы на сей раз отделались всего семью сотнями погибших и примерно таким же числом раненных. Что же касается турок, то их потери снова никто не считал. Однако можно с уверенностью сказать, что они лишились, по меньшей мере, еще одного батальона, да еще некоторого количества аскеров, служившим носильщиками у своих союзников.

В историю войны эта дорога вошла под названием «Лес Крови». В общем можно сказать, что потери во время этого марша были не меньше, чем в каком-либо генеральном сражении, причем без особого результата. Ведь форсировав Черную и выйдя к восточным склонам Сапун-горы и Инкерманских высот, союзники увидели перед собой грозные полевые укрепления, ощетинившиеся в их сторону штыками и пушками.

— Атаковать сейчас — истинное безумие, — простонал увидевший эту картину Раглан.

— Как и весь этот несчастный переход! — зло бросил ему Канробер. — И не забудьте, что совершили мы его по вашей милости!

— Не все так плохо, господа, — невозмутимо возразил Бергойн. — Мы сохранили армию, а это главное! И перед нами всего лишь полевые укрепления. Да, русские недурно в них обороняются, но представьте, как хорошо они делали бы это оставаясь за каменными стенами?

— Что вы предлагаете?

— Закончить начатый маневр и обойти Сапун-гору южнее. Нам просто необходима опора на море, а значит, мы должны занять Балаклаву, черт бы ее подрал!

— Вся армия там не поместится, — заметил пристально рассматривавший карту Боске.

— Никто не заставляет вас идти вместе с нами. Вот еще одна прекрасная бухта — Камышовая. Французская армия вполне могла бы обустроиться в ней.

— А что же делать нам? — робко спросил Сулейман-паша, но так и не дождался ответа.

— Что будем делать, если русские укрепились и там? — вернул разговор в конструктивное русло Канробер.

— Не думаю, что это возможно. В конце концов, их армия не безразмерна… иначе они бы уже вышвырнули нас с этого полуострова! Но в любом случае, занять их должен флот. Ей богу, господа-моряки успели изрядно задолжать все время проливающей свою кровь армии. Не пора ли погасить его?

— Что ж, с последним утверждением трудно не согласится, — кивнул Канробер. — Но ведь у Черного принца тоже есть корабли, и ходят слухи, что он умеет ими пользоваться.

— Вот и посмотрим, что у него получится!

[1] Так было и в реальности (см. Дубровина Н. Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. Том I. 1900)

[2] Hurrah — так уж случилось, что у нас с британцами одинаковый боевой клич.

Следующая книга уже в работе. Старт выкладки 4 тома в декабре 2024.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Константин. Вторжение

Content

Константин. Вторжение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene