Княжич Юра III

Глава 1

* * *

Я открыл глаза. Медленно и трудно. Раньше, чем открылись глаза, пришла боль. Боль от тела. Болело всё.

Я поднял веки и тут же зажмурил их. Свет, резанувший по глазам, оказался мучительно ярким. Второй раз поднимал веки я ещё медленнее и осторожнее, уже примерно зная, чего ожидать.

Свет. Свет шёл от потолочных светодиодных светильников, расположенных двумя рядами на идеально белом и ровном потолке. Незнакомом потолке, что непроизвольно заставляло помянуть нехорошим словом Синдзи Икари — всё-таки, это же его фишка, а не моя — каждый раз, открывая глаза, видеть новый потолок. Я-то так часто, как он, по голове не получаю… не получал раньше.

Белый потолок, потолочные светильники. Белые стены. Жёсткая и довольно неудобная койка, на которой я лежу. Окно, рядом с которым койка эта стоит. Тумбочка. Графин с водой на тумбочке, стул. Какие-то медицинские приборы. Не работающие. Выключенные. Окно. На подоконнике окна одинокий горшок с чахленьким кактусом. Тело болит.

Тело укрыто до шеи чистой белой простынкой, так как в помещении довольно тепло. Сам я раздет полностью. Но на том стуле, который стоит возле тумбочки, аккуратно сложена какая-то одежда. С моего места не очень хорошо было видно, какой именно, но, логично предположить, что предназначенная для меня. Под стулом стоят мужские блестящие кожаные лакированные туфли очень «классической» формы, с невысоким каблуком, чем-то очень напоминающие офицерскую военную обувь, ту, которая раньше выдавалась Минобороны каждые полгода… до появления в армии этих страшнющих новых «лабутенов», на которые все так плюются, отказываясь носить на своих ногах такое уродство, органично сочетающее в себе ещё и свойства качественного пыточного инструмента, в кровь стирающего и сбивающего ноги носящего.

Я вздохнул. Вставать не хотелось. Ничего хорошего от своего пробуждения я не ждал. Если уж «петля» не запустилась, и я не открыл глаза в своей комнате сутки назад, то… всё плохо.

Что последнее я помню? Разговор с отцом. С Князем Московским Петром Андреевичем Долгоруким. Тяжёлый разговор, неприятный. И рука у Князя тяжёлая… Хотя, я и раньше об этом знал. Всё ж, он воин старой закалки, возможно, что «Домострой» ещё при нём писался… если не сам он его писал. С него бы сталось!

О чём разговор был? На удивление, начинался он вполне себе неплохо: Князь ни единым словом не упрекнул меня в том, что случилось с братом. В том, что из-за меня брат попал в больницу, и теперь никто не знал, выживет ли? Врачи гарантий никаких не давали, только надеялись на лучшее. Очень надеялись и очень старались своими действиями это лучшее приблизить: я ведь уже говорил — рука у Петра Андреевича тяжёлая. И не только внутри Семьи. И знаю об этом не только я. А Князь в своём Княжестве — бог… не Царь — Царь у нас Император. То есть, он раньше Царём звался, а потом, как земли наши расширились для всего лишь Царства уже совсем неприлично, провозгласил его Империей, а себя Императором. И мировое сообщество это изменение международного статуса признало. Скрипя, но признало.

А как ещё можно назвать полновластного единоличного правителя земель, живущего уже сотни лет и обладающего Даром, коего нет у прочих живущих на его землях смертных (за исключением ближников его и Дружины), позволяющим ему в эпицентре взрыва ядерной бомбы выжить… или разрушения, по масштабам сравнимые с этим самым взрывом, устроить? Только богом. Не Богом с большой буквы, у которого «ни один волос с головы вашей без воли на то Его не упадёт», а именно богом. Таким, как Олимпийцы, к примеру, или Римский, какой-нибудь, Пантеон.

И подчиняется Князь только Императору — такому же Одарённому, как и он сам: «первому, среди равных». А законы для него… в своих землях он сам — Закон. Хочет — казнит, хочет — милует.

И медикам, занимающимся сейчас моим братом, очень бы не хотелось первого. Очень!

Одарённые, Даровитые…

Вот, кстати, именно о Даре у нас с отцом разговор и был. Я же родной сын-то. Не единственный, но родной. И Дар бы мне тоже достаться по наследству должен был… да не достался. За что в четырнадцать лет был я, по всем традициям Одарённых… выкинут из Семьи и забыт.

Чему, кстати, был весьма рад и чем был доволен. В пень мне не упёрлись все эти их Княжеские заморочки с ежедневным риском для жизни, обязательной воинской службой и Присягой Императору! Не хотел я никому служить! И сейчас не хочу!

Вот только, кто ж меня спрашивать-то будет? Дар, сцуко, таки прорезался! Пусть, с запозданием, после четырнадцати, а значит сильным не будет точно; пусть не такой, как у отца: не Земля, а Вода, но, всё равно — Дар.

А это автоматически значит и права: признание полноценным Княжичем, дарование Дворянского Достоинства, возвращение в Семью, в правящий Княжеством Род, привилегии, комфорт, деньги, власть, статус… и обязанности: служба, постоянный риск, Присяга…

Собственно, именно это мне отец в кабинете, в который мы пришли с ним после того, как я спалился перед ним во владении Даром Воды на крыше, и изложил. Спокойно, без ругани, без упрёков в случившемся с братом, даже с гордостью за меня и мои успехи…

Рукой по плечу по-отечески похлопал, сходил к столу своему, из ящика меч в ножнах достал. Красивый такой, прямой одноручный, с крестообразной гардой и рукоятью, украшенными затейливой вязью. Мне вручить его собирался, сказал, что и с Борятинскими вопрос давно решён — Мри теперь окончательно моя…

Мне бы обрадоваться, мне бы возгордиться, мне бы принять, мне бы смутиться… твари такой неблагодарной. Но я… рогом упёрся. Перечить начал. Своё «не хочу» против его «надо» выставлять.

Короче, слово за слово, ху… мечом по столу, да отеческим вразумляющим кулакам по неблагодарной сыновьей морде. Не со злобы, а токмо науки для…

А я возьми да крутанись после удара, практически на одном рефлексе, не думая даже, как на ринге, да с разворота наотмашь свободной рукой, кулаком, костяшками ему в челюсть… И ведь попал. Качественный такой, красивый «бат сон куен» получился, удар кулаком изнутри наружу.

Кого другого, даже той же медвежьей комплекции, что у Петра Андреевича, вырубило бы: челюсть — точка такая, слабая, там шестнадцати килограмм тяжести удара достаточно, чтобы рубануть человека, вне зависимости от комплекции. Хрупкая девушка с бугаём может справиться, если точно в центр нижней челюсти зарядит… в теории. Но, мы ж не о ком-то другом говорим, а о Богатыре Долгоруком.

Хоть удар «чистым» получился, прошёл точно и был выполнен неожиданно, но…

Ошеломлённый, пожалуй, не столько самим ударом, сколько фактом удара, Пётр Андреевич отступил на два шага назад, круглыми глазами глядя на меня… совершенно не раскаивающегося в содеянном, а лишь сильнее набычившегося и поднявшего кулаки к подбородку, готовясь к обороне и нападению. Провёл рукой по своей губе, увидел на ней кровь…

И всё. И увидел я разницу между всего лишь «синим поясом» по кунг-фу и Русским Богатырём, имеющим три сотни лет (минимум, три сотни) реального боевого опыта.

Больше я по нему ни разу не смог попасть. И нельзя сказать, что я не пытался! Просить прощения или пощады я не собирался. Как и быть безответной грушей для битья. Если уж начал драться, то идти до конца надо! И я шёл. Ломился, защищался, бил в ответ… толку то? Отец не то, что на голову, на тысячу голов меня превосходил. На каждый мой замах, пять-восемь его ударов приходилось. Стоял на ногах я ещё секунд шесть, ну, может восемь. Потом был сбит на пол и топтан ногами.

Честно говоря, я думал, он меня убьёт.

И, вообще-то, даже надеялся на это. Может, кстати, именно из-за этого и злил его, перечил резко и дерзко, а не мягко и дипломатично? Обострял и буквально нарывался? Насколько бы проще всё стало, если бы он, с горяча, взял бы, да и убил. Забил, затоптал до смерти!

Я бы тогда проснулся сутки назад, зная всё, что должно будет в этот день произойти, предотвратил бы нападение, все эти смерти. Матвей не попал бы в больницу, Вася Шеметов не погиб бы, остались бы живы те двенадцать гражданских и восемь охранников, у каждого из которых семьи… Всех бы спас!

И перед отцом бы не спалился…

Но… я открыл глаза не в своей комнате в Кремле, а здесь… Понять бы теперь, где именно. Что это за место такое «здесь»?

Я медленно и трудно заставил себя сесть. Всё тело болело жутко. Что ещё раз подтверждало — Князь не убил меня. Сдержался. Если бы убил — ничего бы уже не болело. Был бы я здоровым, бодрым и полным сил… конечно, если принять, как данность, что «петля» со мной снова сработает, и это не было какой-то разовой, уникальной и неповторяющейся флуктуацией Вселенной. Что, кстати, далеко ещё не факт.

Что ж, со скрипом, но сесть мне удалось. Потом, после некоторой паузы на отдых, спустить ноги с койки, оказавшейся довольно высокой. Простынка сменя сползла и осталась лежать на койке, а взгляду моему во всей красе предстали жутковатые синяки и кровоподтёки, оставленные отцовской рукой… и ногой. И второй ногой. И второй рукой. Бил меня Князь долго, со знанием дела и со вкусом. Тем дилетантам из белой комнаты, где меня двадцать суток пытали, сто очков вперёд даст. Они с Петром Андреевичем по части опыта и навыков рядом не валялись, и даже мимо не проходили.

Но не убил. Хм, и даже не покалечил. Говорю же — опыт!

К такому выводу я пришёл, проведя полный осмотр тела и покрутив руками-ногами-головой, проверяя — слушаются ли?

После этого, я потянулся к стеклянному графину с водой, стоявшему на тумбочке рядом с койкой. Взялся за ручку, поднапрягшись, пересиливая боль в отбитых мышцах, поднял его, поднёс к себе и медленно стал лить воду на свободную ладонь. Надо было проверить ещё одно очень важное обстоятельство. Работает ли? Не исчезло ли?

Вода… лилась на ладонь, скапливалась в её серединке. Я… чувствовал её. Дар действовал. Я всё ещё чувствовал Воду! Дар действовал! Не исчез… Что б его…

Вода лилась в ладонь и, как будто прилипала к ней. Ни капли не просачивалось сквозь пальцы, ни капли не падало бесполезно на пол. Сначала ладонь наполнилась до краёв. Потом, из ладони, вода заскользила по руке вверх, растекаясь по коже. Она приятно её холодила. Приятно касалась. Приятно ластилась. И она… унимала боль в тех местах, где касалась кожи?

Надо же!

Я так удивился, что чуть не выпустил из руки ручку графина. Но чуть-чуть не считается! Не выпустил. И вылил на ладонь всё его содержимое. Всё, до последней капли! И ещё бы вылил, если бы в комнате была бы ещё вода. Но её не было. И за окном даже дождя не было. А жаль — люблю дождь.

Вода медленно расползлась по всему телу тонким-тонким слоем. Синяки и кровоподтёки не исчезли после этого, но болеть стали заметно меньше. Это радовало. Люблю радоваться. Не люблю печалиться! Во всем стараюсь находить положительные стороны и моменты, даже в самых-самых, что ни на есть жопистых ситуациях, типа нынешней.

Я аккуратно встал с койки и выпрямился, разминая затёкшее тело. Боль… не ушла окончательно и полностью, нет. Но стала вполне терпимой. Сделав пару пробных ударов руками по воздуху, я пришёл к выводу, что в таком состоянии, пожалуй, смог бы даже спарринг или бой провести, не смотря на все травмы. Удобно. Надо запомнить свойство. И, наверное, попытаться бы даже развить… если получится, конечно.

Я сделал шаг. Пошатнулся, но устоял. Сделал следующий. Стул приблизился и я смог разобрать, что же за одежда на нём лежит… а это была форма. Непривычная взгляду писателя, но более, чем узнаваемая для Княжича — форма Петроградского Царско-сельского лицея. Самого престижного учебного заведения для Одарённых Дворянских детей Империи.

— Машу ж вать!.. — негромко матюкнулся я и расстроенно почесал пятернёй в затылке.

И именно этот момент выбрала входная дверь в палату, чтобы открыться. А за ней, за дверью, оказалась другая «она». Молодая и очень… сочная женщина в белом, идеально отглаженном медицинском халатике и в шапочке с красным крестом над серединой лба.

— Оу! — преувеличенным жестом прикрыла пальчиками свои яркие губки, вошедшая дама, заставшая меня в таком неловком положении: голого, стоящего возле стула, лицом к двери, чешущего правой рукой в затылке. То есть, голого — это совершенно голого. Без белья и даже носков.

Жест жестом, возглас возгласом, но глаза незнакомки искрились смехом и не спешили отводиться от моего тела. Да и отступать, закрывая за собой дверь, давая мне возможность одеться, она тоже не торопилась…

Затем дверь… она всё-таки закрыла. Только не снаружи, а изнутри. Окончательно войдя в помещение.

— Я смотрю, тебе уже лучше? — опустив руку и сделав ещё пару шагов вперёд, сказала вошедшая, продолжавшая разглядывать меня. А я… её.

По заветам и канонам анимэ, я сейчас должен был судорожно хватать со стула форму и прикрывать ей паховую область, при этом, жутко краснея, дымя перегретым воздухом над ушами, запинаясь, начинать неловко оправдываться, пятиться, делать ещё какие-то глупые телодвижения.

Должен был. И, пожалуй, подавляющее большинство шестнадцатилетних подростков именно так бы и повело себя. Но… я к этому большинству не относился. Годы жизни, приобретённый опыт и армейская служба как-то не слишком способствуют сохранению стыдливости и стеснительности. Тем более, когда стесняться-то особо и нечего: не инвалид, не пузан-жирдяй какой-нибудь, не прокажённый, похабных надписей и татуировок на теле не имею. Да и… размерами Творец не обидел. А женщина… сразу видно: опытная, смотрит оценивающе. Да и вообще — медик. А медички к человеческому телу имеют заметно отличающееся отношение, нежели другие представительницы других профессий. Для медичек, ещё со времени обучения, в человеческом организме секретов нет. Как и запретов с ограничениями.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался я с вошедшей, опуская руку от затылка. И… мой взгляд был не менее изучающим, чем её.

Женщина… или девушка? Так-то возрастных изменений на её лице и коже заметно не было, но взгляд «девичьим» назвать язык не поворачивался. Женский был взгляд, спокойный, опытный и оценивающий. Да и выражение лица такое же. А так: рост примерно метр семьдесят восемь — метр восемьдесят, ширина бёдер близка к эталонным «девяносто», длина ног к «от ушей», бюст — что-то между вторым и третьим размером, жгучая брюнетка, черноглазая, красивая.

Результат осмотра вошедшей был… одобрен не только верхней моей головой. Нижняя так же поставила ей «пять из пяти». Что было встречено изящным изгибом бровей женщины, глянувшей на выставленный ей балл.

Ну а что вы хотите? Утро! Да ещё и сама ситуация располагает.

— Он… — глянул я вниз, затем вернул взгляд на женщину. — Тоже очень рад вас видеть.

— Очень… высокая оценка, — усмехнулась она и сыграла бровями. Затем улыбку свою убрала, выражение на лице стало серьёзным и профессиональным. Она подошла ко мне ближе, положила ладонь на лоб, потом убрала, оттянула веко, рассмотрела склеры глаза, взяла за руку, нащупала пульс на запястье, посчитала несколько ударов, глядя на секундную стрелку своих часов. В целом, осмотром осталась довольна. — Одевайся, — сказала она мне, закончив и отойдя. — Или, так и будешь по лицею тощим голым задом щеголять?

— А есть что-то, что можно на себя надеть, кроме… этого вот, — с нескрываемым отвращением показал взглядом на лежащую форму я.

— Фасончик не устраивает? — хмыкнула женщина, обогнувшая койку и сейчас рассматривавшая кактус.

— Фасон не плох, уверен, что и качество на высоте, — спокойно ответил я. — Но слишком статусная вещь, моему уровню не соответствует. Обязывающая.

— Обязывающая к чему?

— К тому, что это форма. А форму носят только те, кто имеет на это право. Я не ученик лицея и не собираюсь им быть. Значит, и форму столь уважаемого учебного заведения носить недостоин.

— Как-то это прозвучало негативистски. Так, словно, ты хотел сказать, что эта форма недостойна тебя.

— Нет. Я хотел сказать только то, что сказал. Спасибо вам за оказанную заботу, но я не собираюсь поступать в лицей. Я намерен, как можно быстрее, покинуть его гостеприимные стены.

— Не хотелось бы тебя огорчать, но ты УЖЕ зачислен, дорогой. Так что, не ерепенься и натягивай форму, Директор уже ждёт тебя в своём кабинете. Как раз хотел обсудить с тобой несколько нюансов твоего поступления… если не хочешь, конечно, из медпункта сразу в карцер переместиться.

— Возможно, не худший вариант, — задумчиво проговорил я. — Но с Директором, действительно, поговорить надо… — после чего вздохнул и принялся одеваться.

Форма оказалась… естественно, в пору. Словно бы её заранее готовили и шили ровнёхонько по моим меркам. Хотя? Почему это «словно»? Если уж вопрос с Мари решался «давно» и был «давно решён», то и с учебным заведением для меня вопрос не мог оставлен вниманием. А значит, соответствующие указания и по форме были отданы соответствующего уровня исполнителям. А мерки мои у портного были… не удивлюсь, что эта форма шилась как раз им. И, думается мне, что была она начата не позже моего возвращения из белой комнаты…

Форма… форму я носить умел. Чай, не один год проходил в ней. Понятно, что не совсем в такой. Всё ж, фасон имел свои особенности, но какого-то уж сильно принципиального отличия не было: брюки «со стрелками», но без лампасов, белая рубашка, китель с золотыми погонами и двумя рядами золотых пуговиц, с воротником-стоечкой, галстук. И фуражка. Китель длинный, приталенный. И главный элемент любой воинской формы любого государства, любого исторического периода: широкий ремень с металлической пряжкой.

А ещё на этом ремне кортик в ножнах. Хм… вот кортик мне носить ещё никогда не приходилось. И ещё хорошо, что только кортик, а не, к примеру, шпага!.. или меч.

Ладно уж, пусть будет кортик.

Оделся я быстро и, видимо, правильно, так как женщина, наблюдавшая за процессом, не нашла, к чему серьёзно придраться. Только подошла в конце и поправила галстук.

— Хм, а тебе действительно идёт форма, — сказала она, отступив на шаг. — Выправка, как у настоящего военного. Признавайся: дома носил, репетировал?

— Нет. Отец не поощрял таких игр. Он к подобным вещам относился строго… тем более, в отношении Бездарей, вроде меня.

— Бездарей? Серьёзно? — скептически повела она бровями, уперев в бока руки.

— Дар лишь пару дней, как проявился, — пожал я плечами и автоматически, старым привычным движением выровнял фуражку проведя боком вытянутого кверху указательного пальца правой руки по кокарде и кончику носа. Специфический такой жест, в гражданской жизни не встречающийся. Точно так же, как и щелчок каблуками, выполненный мной после этого. Но, что уж поделать: привычка — вторая натура. — Я готов. Куда идти?

— Я провожу, — улыбнулась женщина, ещё раз окинув меня взглядом.

Идти оказалось не так уж и далеко: пара коридоров, две лестницы, три поворота. И вот уже мы стоим перед высокой дубовой двустворчатой дверью с начищенной до блеска жёлтой латунной ручкой.

После короткого вежливого стука, я потянул ручку на себя. Дверь, выглядящая такой массивной и тяжёлой, открылась на удивление легко, плавно и бесшумно. За ней оказалась просторная, светлая приёмная с полукруглым столом, за которым сидела миловидная девушка-секретарь, перед которой, на поверхности стола, стоял современный дорогой ноутбук.

Девушка-секретарь вскинула голову и посмотрела на нас. Встретилась взглядом с моей провожатой и кивнула.

— Проходите, ждёт, — сказала она.

И мы прошли. За второй дверью, слегка поменьше и попроще первой, оказался непосредственно кабинет.

Шикарный ковёр под ногами, высокое и широкое окно, с белыми занавесками и тяжёлыми красными шторами по сторонам, сейчас открытыми. Большой дубовый Т-образный стол с креслами вдоль него. Шкафы с книгами, папками и бумагами. Оружие, развешанное по стенам. Аквариум с рыбками. И непосредственно сам хозяин кабинета: среднего роста мужчина с полностью лысой головой и пышными чёрными «гусарскими» усами, одетый в военную гвардейскую форму с полковничьими погонами. То есть: с двумя полосками на золоте и без звёзд.

Да-да, я, в своё время, успел ознакомиться с местной военной иерархией и «цветовой дифференциацией штанов», как это называли в старом и странном советском фантастическом фильме «Кин-дза-дза», и погоны читать умел. Правда, после собственной многолетней службы, они всё одно казались мне весьма странными. Но, не суть.

— Долгорукий по вашему распоряжению прибыл! — приняв стойку «смирно», совершенно хамски построил свой доклад я.

— Долгорукий… — хмыкнул полковник, не поднимаясь из-за стола. — Что ж, вижу, отцова наука тебе на пользу не пошла…

— Так точно, — подтвердил я и чуть-чуть, совсем слегка прищёлкнул каблуками. Да — я нарывался. И делал это сознательно. Была у меня надежда на то, что, вот сейчас, меня быстренько отчислят, и я, свободный, как ветер, уйду на вольные хлеба, оставшись без звания и без Фамилии (отец ведь такого позора точно не стерпит — из Рода окончательно изгонит… или убьёт).

— Хами-и-ишь, — протянул полковник. — Надеешься на отчисление…

— Так точно, господин полковник! — подтвердил очевидное я. Причём, фразу построил уже ближе к допустимым нормам обращения при соблюдении субординации, в её общепринятых правилах и рамках.

— В таком случае, лицеист Долгорукий, я тебя огорчу, — усмехнулся лысый хозяин кабинета и подкрутил один свой ус. — Твой отец — мой старый боевой товарищ. Он зашёл ко мне, перед отбытием обратно в Москву. И мы имели с ним разговор, предметом которого, как сам догадываешься, был ты. Так вот, для тебя, лицеист Долгорукий, такого варианта, как отчисление, не существует. Можешь даже не надеяться. Зато, карцер и весь спектр возможных телесных наказаний за провинности и несоблюдение Уставов, в твоём отношении не только разрешён, но и рекомендован… — проговорил он, внимательно глядя на меня. Я… я же в лице не поменялся. Догадывался о чём-то подобном. — Молчишь… сбежать надеешься? Зря. Найдут и вернут. Можешь не сомневаться. Ты меня понял, лицеист Долгорукий?

— Так точно, понял вас, господин полковник, — ответил ему я на заданный им прямой вопрос.

— А за хамство твоё и нарушение субординации, прямо сейчас пойдёшь и получишь пять плетей, дабы уразуметь серьёзность своей ситуации, — хмыкнул полковник. — Не слышу ответа?

— Вас понял, господин полковник, — раздался мой ответ.

— Не «вас понял», а «есть, разрешите исполнять»! — исправил меня он.

— Вас понял, господин полковник, — упрямо ответил я.

— Десять плетей!..

* * *

Глава 2

* * *

— Десять плетей! — произнёс он, внимательно глядя на меня. Внимательно и изучающе.

— Вас понял, господин полковник, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд. Действительно спокойно. Плетей бояться тому, кто под сотню раз умер и помнит ощущения, сопутствовавшие каждой из этих смертей? Да и, кто сказал, что я эти плети принимать собирался?

— Пятнадцать плетей, — медленнее проговорил лысый усач.

— Понял вас, господин полковник, — начали непроизвольно изгибаться губы в кривой, саркастической и неприятной усмешке. Прямой конфликт и повышение ставок, значит? Ну-ну.

— Катерина, ты свободна. Можешь идти, — повернулся он ко всё ещё стоящей рядом со мной женщине в белом халате, которая меня сюда привела.

— Но, Вадим Саныч… — начала возражать женщина.

— Не волнуйся, найдётся и без тебя, кому его проводить. Иди, — чуть-чуть надавил на неё полковник.

— Хорошо, я поняла, — неглубоко поклонилась ему женщина и всё ж покинула кабинет, не забыв затворить за собой дверь.

Дождавшись её ухода, полковник спокойно произнёс, всё так же внимательно глядя на моё лицо.

— Двадцать плетей, — прозвучал его голос.

— Разрешите вопрос, господин полковник?

— Разрешаю, спрашивай, — кивнул он.

— А, если я их убью? — так же внимательно и серьёзно рассматривая самого полковника, задал свой вопрос я.

— Кого убьёшь? — недоумённо переспросил он, слегка сбитый с толку такой неожиданной и не совсем понятной формулировкой.

— Исполнителей. Тех, кто попытается выдать мне назначенные вами плети? — спокойно и серьёзно спросил я, всем своим видом демонстрируя, что эти слова не шутка. Совсем не шутка. Вообще, ни разу, не шутка.

— Та-а-ак… — протянул усач. — А, если исполнителем буду я сам? Тоже убьёшь?

— Попытаюсь, — спокойно ответил я. — Возможно, не получится. Всё же, Ранг у вас должен быть соответствующий должности. Пестун, не меньше. Но, не сейчас, так позже. Когда вырасту и окрепну. У меня хорошая память на врагов, господин полковник.

— Враг… — попробовал на вкус услышанное слово он. — Не слишком ли?

— Не слишком, — мрачно ответил я. — Если что-то сын может простить родному отцу, то это совершенно не означает, что он может простить и позволить подобное постороннему левому херу, господин полковник.

— Враг… — повторил он, нахмурясь.

— Так, что будет, если я убью исполнителей, господин полковник? — повторил свой вопрос я.

— Под суд пойдёшь, и поедешь за полярный круг, пользу обществу приносить, — проворчал он.

— Разрешите исполнять, господин полковник? — щёлкнул каблуками я.

Он замер и с подозрением уставился на меня.

— Что исполнять? — уточнил он.

— Убивать исполнителей, господин полковник, — ответил я совершенно серьёзно, без стёба, шуток или сарказма. С действительной внутренней готовностью именно так и поступить. — Быстрей убью, быстрей осудят, быстрее уеду…

— Так, стоп! — прихлопнул он ладонью по своему столу. — Достаточно. Время остановиться и начать сначала. Иди сюда, садись, — велел он мне, указывая на ближайшее к нему кресло, стоящее возле «ножки Т» его стола для совещаний.

Я не стал противиться. Спокойно прошёл и сел.

— Давай ка остановимся, выдохнем и попробуем начнём знакомство с начала, — сказал он, другим уже тоном. Меня зовут Вадим Александрович. Я третий сын Князя Булгакова. Ранг имею, как ты верно предположил — Пестун. Исполняю должность Директора Царско-сельского лицея, — подал он мне пример и, после этого, выжидательно посмотрел на меня, предлагая теперь представиться мне.

— Юрий, — подумав, ответил я.

— Просто, Юрий? — уточнил он.

— Да, просто — Юрий, — кивнул я.

— Ладно, — вздохнул полковник. — Пусть будет, пока просто, Юрий. Не знаю, что у вас там с Петром Андреевичем произошло, из-за чего вы оба на таком взводе, что готовы кидаться на окружающих и драться до смерти. Но это, наверное, меня и не касается. Я понять не могу, почему у тебя такое отношение к моему заведению? С чего ты готов даже на каторгу пойти, лишь бы только не быть лицеистом?

— Я ненавижу офицеров! — на секунду прорвалось то, что было в душе. Настоящие, истинные, искренние чувства, живые и сильные, эмоционально заряженные настолько, что под моим взглядом, а произнеся это, я резко развернулся всем телом на кресле к нему и посмотрел точно в глаза, полковник даже вздрогнул и поёжился. — Я не хочу иметь с ними, и с военной службой совершенно ничего общего. Мне хватает той крови, которая уже пятнает мои руки, чтобы идти убивать ещё и по непонятно чьему приказу. Надо мной нет и больше никогда не будет командиров, которые будут решать за меня! Моя жизнь — моя Воля, мои решения, моя ответственность. И ничья больше.

— Серьёзное заявление, — медленно откинулся на спинку своего кресла полковник.

— Идти на каторгу и на смерть я готов только за это. И это будет только моей волей, моим решением и моей ответственностью, — уже гораздо спокойнее, взяв себя в руки и вернув самообладание, ограничения и эмоциональные щиты на место, добавил к сказанному я.

— Позволь, но какая ж «воля» на каторге? — подкрутил другой свой ус полковник.

— Моя, — пожал я плечами. — Можно быть свободным и в кандалах. Свобода — это то, что внутри, а не снаружи. А «срок» не вечен — после «отсидки» я вернусь, не имея уже никаких долгов ни перед кем.

— Как же, ни перед кем? А Семья? А невеста?

— Семья от меня один раз уже отказалась, откажется и ещё раз. А невеста… это я её выбирал? Нет. Это был выбор отца, а значит, я тут тоже никому ничего не должен. Найдут ей другого жениха — не впервой.

Я говорил, а сам понимал, насколько же дикая мешанина из чувств, комплексов и психологических травм писателя и Княжича сейчас из меня лезет. Хм, пожалуй, даже этот разговор сейчас больше был нужен мне самому. Как бы иначе мне бы удалось узнать, насколько у меня серьёзные проблемы с психикой… опять. Проблемы, которые придётся решать. Голову — лечить. Опять.

— Но, если же возможно быть «свободным и в кандалах», то, почему нельзя быть свободным в форме?

— Потому, что зеку, в отличие от военного, никто не прикажет убивать. И зек не обязан идти самому приказывать другим убивать. Единственное, что требуется от зека — выполнять распорядок и ждать конца своего срока, который точно определён и известен. Больше ничего от него не требуется: просто не доставлять проблем.

— Понятно, — хмыкнул полковник. — Идейный, значит… Это сложнее.

— Какой уж есть, — равнодушно пожал плечами я.

— Но, Юрий, а ты знаешь, что лицей — это ещё не Военное Училище? После лицея идут не только в армию?

Я молча показал пальцем на своё плечо, где красовался золотой погон армейского образца. Обер-офицерский погон, золотой, с одной красной полоской по центру, только вместо маленькой звёздочки, поверх этой полосы крепилась «золотого» цвета вышитая буква «Л». У «унтеров» и рядовых в этом мире, «золота» на погонах не было.

— Да, ты прав, — вынужденно согласился полковник. У него самого на форме красовались точно такие же погоны, только красных полос на них было две, а не одна. Да и буква «Л» отсутствовала, что явным образом указывало на полностью «армейский», а не «гражданский» характер его звания. — Обер-офицерское звание Прапорщика присваивается всем лицеистам сразу по факту зачисления. И это звание остаётся с тобой, даже в случае отчисления. Но именно в армию, после окончания учёбы, идти никто не заставляет. Многие наши выпускники идут по линии гражданской службы, научной деятельности, либо возвращаются в свои Княжества, в Дружины или на иные важные для Рода места. Так что, поздно отнекиваться от «офицерства»: каждый проявивший Дар в Империи — офицер. Все Одарённые, обоего пола — военнообязанные. Все имеют звания. И Дружинники, и учёные, и Князья. Твой отец, кстати, имеет звание Полного Генерала. Собственно, как и любой Князь или Генерал-губернатор в Империи. Других вариантов просто нет.

— Есть другие варианты, — не согласился с ним я. — Уверен, у тех наёмников, которые, раз за разом, с упорством, достойным лучшего применения, пытались меня убить, Имперских званий не было точно.

— Это ещё, кстати, не факт, — ухмыльнулся полковник. — В наёмники, вообще-то, обычно именно бывшие военные чаще всего попадают.

— Вариант каторги вы так и не отбросили.

— Почему же? Суд назначает наказание, но званий не лишает… да и… суд у Дворян свой. Императорский. Признаюсь, я немного слукавил: за убийство пары-тройки Бездарей, тебя бы точно на каторгу не отправили. Максимум, виру назначили бы. Бездари же.

— А, если убить Одарённого? — нахмурился я. Всё ж, настолько откровенное социальное неравенство всё ещё царапало по воспитанному «общечеловеческими ценностями» его мира чувству справедливости писателя.

— С Одарённым всё, конечно, сложней, — признал полковник. — Там каждый случай разбирается отдельно: была то дуэль, защита жизни, Кровная Месть или Княжеская междоусобица. Там уже действительно может Императорский суд подключиться… если, конечно, Князья сами не разберутся между собой.

— Понятно, — медленно протянул я, начиная осознавать глубину той зад… кроличьей норы, в которую угодил.

— Знаешь, Юрий, я не знаю, что у вас произошло с отцом, и откуда у тебя такая жгучая ненависть к офицерству, как таковому, но я — Директор учебного заведения, в которое ты, так или иначе, зачислен. И варианта отчисления для тебя нет — я Петру Андреевичу не раз жизнью обязан, сам понимаешь — его просьбу исполню. Не хочешь в армию — никто не неволит. Учись, сдавай экзамены, поступай в Университет, занимайся наукой. Но — после окончания лицея, — спокойно и разумно говорил полковник. Он говорил, я молчал, обдумывал. — Однако, пока ты находишься здесь, в подответственном мне учебном заведении, будь добр — прояви уважение к его правилам. Пусть даже только к форме, а не к духу. Ты ведь учишься не один. Твоё поведение зримо другими и влияет на их поведение. Если ты продолжишь открыто демонстрировать норов и нарушать субординацию, я, для сохранения дисциплины и порядка среди других студентов, буду вынужден вмешиваться и применять карательные меры. Я вижу, ты — достаточно разумный человек, и можешь меня понять.

— «Живи по уставу — завоюешь честь и славу», — пробормотал себе под нос я, но полковник расслышал и улыбнулся.

— Золотые слова! — похвалил он, не уловив сарказма, или уловив, но проигнорировав. — Решайте свои дела с отцом, а не со мной — возможности у тебя будут: Лицей — не тюрьма, есть и увольнения, и отпуска, как очередные, так и внеочередные. Разберёшься. Дальше: обучение в Лицее, вообще-то, начинается с четырнадцати лет. Ты — редкое исключение, твой Дар проявился поздно. Тебе сейчас сколько? Шестнадцать?

— Пятнадцать. Шестнадцать будет в следующем месяце.

— В любом случае: программа есть программа. Ты зачислен на первый курс. С четырнадцатилетними. Отсюда моя личная просьба. Понимаю, что с твоим ершистым характером, требование только раззадорит дух противоречия, так что просьба: никаких дуэлей!

— А, если вызовут? — уточнил я, хотя, так-то был вполне согласен и с самой «просьбой», и с тем, как именно полковник её сформулировал. Вообще, в мужике чувствовался серьёзный педагогический опыт. Причём, в хорошем смысле этого словосочетания: взгляд у него был намётанный, и подходы он явно умел находить к разным психотипам подопечных разные. Это вызывало некоторое уважение.

— Сошлёшься на мой прямой запрет. Пусть вызывальщик ко мне сам подойдёт, я ему сам объясню… чем ему заняться, чтобы на глупости времени не оставалось.

— А, если не дуэль? А, допустим, драка?

— Разбирательство и выводы в полном соответствии с Уставом Лицея, — пожал плечами полковник. — Убийства без дуэльного вызова… разбирать буду уже не я, так что думай сам. Но ничем хорошим это не светит. Возможно, без плохого обойдётся, но хорошего точно не будет. Сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул я, всё ж, не став ничего обещать.

— Надеюсь, мы договорились? — спросил он. — Со своими заморочками и с отцом решай сам, но в Лицее соблюдай хотя бы видимость лицейских правил. Плети отставим. Будим считать, что мы поняли друг друга, лицеист Долгорукий.

— Так точно, Ваше высокоблагородие, господин полковник, — встал я с кресла и выпрямился в положенную стойку. Без спешки и без подобострастия, но в полном соответствии с «соблюдать форму и правила субординации».

— Вот, сразу бы так, — довольно погладил ус Директор. — Провожатого тебе я сейчас вызову, дождись его в приёмной.

— Разрешите исполнять, Ваше высокоблагородие, господин полковник?

— Выполняй, — кивнул он, и я вышел из кабинета, спокойно и аккуратно притворив за собой дверь.

* * *

Глава 3

* * *

Карцер. Очень напоминает белую комнату. За парой исключений: он меньше, в нём нет душа и нет мебели. Такая себе коробка без окон два на два метра. С дверью в одной стене и парашей в нише другой стены. Больше ничего нет. Хотя… как же, ничего — есть же ещё потолок в четырёх метрах над головой, в центре которого негаснущий светильник холодного белого света. Гадостная вещь — на глаза и мозги давит. Ещё что сказать про этот каменный мешок? В нём холодно. Градусов пятнадцать, не выше. Стены отделаны белым кафелем, пол — керамогранитом. Дверь толстенная, стальная, с закрывающимся смотровым окошком, выкрашенная в белый цвет.

Такая вот обстановочка. Идеальное место для медитаций и для того, чтобы лучше разобраться со своей силой. Хотя, тут это называют Дар.

Как я вообще здесь оказался? Ну, довольно просто, на самом деле. И, в чём-то, даже закономерно. И нет — это не было мелкой местью за дерзость в разговоре от Директора Лицея. Хотя, конечно, не без его участия.

После разговора в кабинете, я прождал в приёмной минут двадцать, сидя на заботливо установленном там для посетителей диванчике. Не сказал бы, что ожидание было для меня тяжёлым. Я бы и больше прождал, если честно. Много о чём надо было подумать. Да и тело всё ещё довольно сильно побаливало после отцовских побоев. Двигаться не очень-то и хотелось. Хотелось гонять и гонять послушную воду по телу, наслаждаясь благостным эффектом от её перемещения.

Очень кстати пришёлся кулер, стоящий как раз, рядом с диваном. Кулер и пластиковые одноразовые стаканчики. Я, не спрашивая разрешения у секретарши, взял один, наполнил из холодного крана, поднёс к губам и начал «пить». Точнее, не столько пить (хотя это тоже — жажда начинала одолевать), сколько аккуратно, не привлекая внимания, проливать воду на подбородок, по нему — на шею и дальше вглубь, на грудь, под одежду. Добавляя эту воду к той, что итак там уже скрывалась, что было, буквально физически приятно.

Сначала, один стаканчик, потом второй, потом третий… К тому времени, как в приёмную, предварительно вежливо постучавшись, вошёл стройный, подтянутый высокий мужчина в форме с погонами капитана или ротмистра (сложно сразу сказать, так как зависит от рода войск), девятнадцатилитровая бутыль кулера, бывшая ранее почти полной, опустела больше, чем на половину!

Восемь литров! Блин, да мне самому было на эту пустеющую бутыль смотреть стрёмно! А секретарше Директора — хоть бы хны. Или… это здесь не такая уж редкость и дикость? И Водники все такие же водохлёбы? Надо бы попозже этот вопрос прояснить как-то.

— Долгорукий? — с вопросом обратился ко мне вошедший мужчина.

— Так точно, Ваше благородие, господин ротмистр, — встал с дивана и принял подобающую докладу и случаю стойку я. — Лицеист Долгорукий.

— Ротмистр Вазагов — начальник курса, — коротко сказал он. — Полковник Булгаков распорядился принять тебя на первый курс Лицея. Следуй за мной.

Развернулся и, не оборачиваясь, пошёл на выход. Я, помня о договорённости с Директором, выделываться не стал и пошагал за мужчиной.

А привёл он меня… в казарму. Совершенно стандартную такую, с классической поэтажной планировкой. Где каждый этаж под одно отдельное подразделение отводился. Наш оказался первым.

Лестница, дверь, напротив двери — тумбочка с проводным телефоном, рядом с тумбочкой — тумба, на тумбе — дневальный, над дневальным Герб. Через весь этаж, слева направо тянется центральный коридор. Или «взлётка», как её ласково в войсках именуют. В правой половине здания, по обе стороны от «взлётки» ряды двухярусных коек. В левой — канцелярия, кабинеты начальства, туалет, комната для умывания, бытовка, сушилка, комната досуга. Посередине — каптёрка. Всё настолько… просто до боли знакомо.

С единственным, но вполне существенным отличием: «оружейки» нет. Совсем нет. Вообще не предусмотрена. Что вызывало некоторый когнитивный диссонанс. С другой стороны, а на хрена она тут нужна, если каждый из лицеистов — Одарённый, а значит — сам себе и сам по себе оружие, страшнее любого автомата, пулемёта или гранатомёта? Логично, что ей не стали заморачиваться.

Ещё внимание царапало состояние казармы. Оно было идеальным! Паркет вместо линолеума или крашеных щербатых досок. Плинтуса ровненькие, лакированные, без единой щербинки. Потолок белый, монолитный с хорошими, новенькими потолочными светильниками. В торце коридора, со стороны расположения личного состава, огроменная крутая плазма почти во всю ширину коридора размером. Она была даже больше той, которая стояла в моей квартире при «пробуждении». Совершенно ровненькие, одинаковые, идеальные табуретки, прикроватные тумбочки, сами кровати, платяные шкафы… Крепкие дубовые лакированные двери с металлическими чеканными табличками и номерами… красота!

Хотя, чего ещё ждать от лучшего учебного заведения Империи, где учится элита элит Дворянства? Отодранных пластиковых кабельканальных плинтусов с вырванными крышками и сбитыми уголками? Драного линолеума? Дырок в полу с кулак размером?

В общем, привёл меня Ротмистр в казарму, сдал с рук на руки поручику-взводнику, поручил принять и заниматься. Сам ушёл в свой кабинет.

Взводник представился, объявил, что приписан я теперь к первому взводу первой учебной роты первого курса Лицея и теперь проживать буду здесь, а он — мой прямой и непосредственный командир. А дальше… сдал на руки уже зауряд-прапорщику, который являлся кем-то вроде ротного старшины здесь.

Что интересно: звание зауряд-прапорщика в табели ниже прапорщицкого, уже по факту самого поступления в Лицей мне присвоенного, да и сам человек, это звание носивший, не имел ни Дара, ни Дворянского достоинства. То есть, чисто формально, любой здешний первокурсник мог ему банально приказать или даже убить, выплатив в результате, после разбирательства, малую виру. И это было для меня очень странным: в мире писателя-то, в ВС РФ, старшина — второй человек в роте после ротного, прямой командир всему личному составу в его отсутствии, в порядке внутренней службы в роте, может даже взводникам задачи ставить… офицерам. При этом, являясь прапорщиком… Непонятная ситуация.

Хотя, с другой стороны, если так подумать: а какой Одарённый согласится трусами-портянками заниматься? Если они все, по умолчанию, офицеры? Обер или штабс — без разницы, главное, что не унтер.

А так — да: зауряд-прапорщик — это наивысшее звание, на какое в здешних войсках, может претендовать Бездарь. Дальше — всё, потолок. Не раскрыв в себе Дара, не переступишь. Никак. Хоть поперёк себя извернись. Так что, крепкий и лихой пышноусый дядька, которому я оказался в результате «спуска по команде», в конце концов передан, был дядькой серьёзным. Ведь, насколько я понимаю, при той численности населения, которая была в здешней России, и при том мизерном проценте Одарённых в их составе, конкуренция в войсках Бездарей за звания и должности должна быть просто дикой. Он должен был огонь и воду пройти, чтобы получить к своим сорока годам (на вид) свою единственную маленькую серебряную звёздочку поверх одной широкой галунной нашивки в длину погона.

С другой стороны, сколько лет, на самом деле, могло быть (не смотря на его моложавый внешний вид) поручику-взводному, я даже близко не представляю: тридцать? Шестьдесят? Сто? Двести? Любой из этих ответов может оказаться верным.

Так вот, Зауряд-прапорщик (к нему я, по статусу своему, мог обращаться уже без всякого «благородия» и на ты, что он мне сразу и сообщил) уже занялся мной, как следует. Сводил к местному парикмахеру (а здесь такой, оказывается, был. Весьма умелый, профессиональный и в специально оборудованном помещении, классом не уступавшем московским салонам красоты, которые я успел увидеть и посетить), который привёл мою причёску в соответствие здешним Уставным нормам, сотворив мне стандартный «сержантский полубокс», от которого я, если честно, усел порядком отвыкнуть…

Потом Семёныч (а зауряд-прапорщик представился Денисом Семёновичем Сизовым, но разрешил называть просто Семёнычем) отвёл меня на склад, где ещё один зауряд-прапорщик мне подобрал кучу вещевого имущества, как то: пару спортивных костюмов, две пары кроссовок, комплект формы полевой, обувь полевую с высоким берцем, обувь офисно-парадную утеплённую, комплект утеплённого белья, комплект зимней формы, зимнюю шапку, ранец патрульный, ранец рейдовый, налокотники-наколенники, перчатки тёплые, перчатки рабочие, перчатки тактические, перчатки белые-парадные, кашне и ещё кучу всего, что даже только перечислять замучаешься, а мне это всё ещё перемерить и подобрать надо было. Утомительное занятие.

Потом был другой склад и другой зауряд-прапорщик, выдавший мне респиратор, противогаз и защитный противохимический костюм вроде знакомой писателю «эльки», то есть «Л-1». Потом следующий склад и следующий зауряд-прапорщик, который мне бронежилет с каской, аптечку и разгрузкой выдал… ума не приложу, за каким хреном это всё Одарённому, от которого и так пули отскакивают, и который в эпицентре ядерного взрыва выжить может… в теории… когда-нибудь потом. И я, кстати, вопрос этот прапорам задал. На что получил абсолютно синхронный и слаженный ответ, который объяснял сразу всё, всем и сразу — «Положено!». Про котелок, кружку, ложку, рыльно-мыльное и прочее уже и вовсе молчу.

И вот, возвращаюсь я весь нагруженный, как тот верблюд, всяческими обновками в казарму, подползаю к указанной мне Семёнычем койке, скидываю на неё всё своё барахло… и тут ко мне подваливают четырнадцатилетние шпиндели — сослуживцы мои теперешние. Или сокурсники?

Четырнадцать лет и так-то — самый говнистый возраст. А тут ещё Дар, гонор, Дворянская спесь и привычка к вседозволенности.

И я такой — просто, как плевок им всем в лицо: великовозрастный слабосилок… более популярный и распиаренный, чем они все вместе взятые! Как такое можно пропустить мимо своего внимания? Никак!

Вот ко мне самый борзый и, видимо, родовитый, как раз и подвалил. Представился: Княжич Иван Черниговский, старший сын Василия Черниговского, Князя Рязанского… сосед, блин. Знал я его раньше. Да и он меня знал… до «пробуждения». Нахальный малолетка…

Подвалил с «группой поддержки» из ещё двух парней покрупней и повыше себя самого. Подвалил и чё-то быковать начал. Сперва словами себя разогрел. А после, осмелел видимо, от того, что я молча весь его бред выслушиваю, да толкаться полез. Двумя руками сразу. Ну я чуть довернулся, пропуская его влево от себя. А когда он проваливаться начал, увлекаемый собственной инерцией, толкнул его уже сам. Сверху вниз и от себя. Пацанчик не удержался на ногах и кулём грохнулся на пол. Я ждать не стал: шаг вперёд и два «крюка», один с правой, другой — с левой, точно по подбородкам прихлебателей. И вот на полу уже трое лежат. А барахтается один — не порядок, нечего отличаться. Вот я и вмазал ему ногой, не мудрствуя лукаво, «по-футбольном» в дыхло.

Собственно, на этом эпизод посчитал исчерпанным. Парней у меня из-под ног утащили, лезть больше не стали — дали спокойно вещи разложить, на ужин сходить (полдня по складам промотался, блин), помыться перед сном. Даже классическую «разборку в умывалке» устраивать не стали.

Я уж даже в их адекватность поверил даже. Расслабился. А зря: какая может быть адекватность в четырнадцать у дурака с Даром? У дураков?

Настала ночь. Отбой, погашенный свет, все дела. Ближе к первому часу ночи я резко полетел на пол, скинутый с занятой мной «пальмы». Да, я знаю, что «пальма», то есть, верхний ярус кровати считается местом… мягко говоря, не престижным, но так уж сложилось, что на высоте мне всегда больше нравилось спать. Вот и здесь, из предложенных на выбор Семёнычем вариантов, я выбрал тот, который повыше. Возможно, в этом состояла моя тактическая ошибка, так как двое тишком залезли на нижнюю койку, подняли вверх ноги и синхронно, на «раз-два», толкнули ногами моё тело сквозь пружины вверх так, что я сначала воспарил, аки птица, а потом грохнулся вниз, на пол. Хорошо ещё головой об тумбочку не уе… ударился.

А дальше злые шёпотки-ругательства-команды и тени пытающиеся меня запинать-затоптать на полу, раздвинув в стороны кровати. Расчёт, в принципе, верный, годами проверенный: упавший, ничего со сна не соображающий человек, численное преимущество, удобная для запинывания позиция — всё это правильно. И даже работает. Но не с тем, кто такие фокусы знает из опыта. Не с тем, кто по габаритам своим, как медведь. Не с тем, кто всякими видами борьбы всю свою сознательную жизнь занимается.

Одну ногу поймал, по другой своей ногой зарядил чуть ниже колена по внешней стороне, аккурат по надкостнице, третьему длиннющей своей рукой снизу между ног двинул, вызвав задушенный крик боли. Ещё, ещё и ещё.

У лежачего на спине человека довольно много возможностей, как для защиты, так и для нападения. Надо только голову беречь, знать эти возможности, хоть изредка тренировать ведение боя именно в такой позиции и не «перекрещиваться». То есть: правая рука и правая нога на левую сторону не суётся, а левая рука и левая нога — на правую. И можно уже черепашкой на панцире крутиться, раздавая и отоваривая.

А ещё надо уметь кувыркаться и быстро вставать. Я умел. Я встал.

А дальше… началась классическая безобразная ночная казарменная драка с табуретками и дужками от кроватей. Тут уж даже не сила решает, а напор и отмороженность. Со мной, по этим параметрам, сравниться тут было некому.

Да ещё и слой воды на теле, которая даже во время моего сна, от моей кожи не спешила отлипать, словно любовница, что так долго ждала в разлуке и, наконец, с любимым увиделась. Слой воды замечательно глушил, смягчал и отбивал случайные удары, всё ж иногда проходящие и по мне, что давало мне ещё конкурентных преимуществ. Сами ребятки что-то тупили и силу своего Дара не спешили использовать. Может, не сообразили. Может, побоялись казарму разнести или поджечь, самим же оказавшись погребёнными под обломками. Может, ещё чего…

Результат? Лежащие и стонущие тела на полу. Перевёрнутые койки. Разбитое табуреткой окно. Вызов дежурного по роте, вызов дежурного офицера, вызов дежурного по Лицею. Вызов медиков. Перетаскивание всех пострадавших в медпункт. Вызов к срочно вызванному Директору… Карцер. Достаточно простая и логичная цепочка. Трое суток «отсидки» мне назначили. Сижу теперь. Кайфую. Никто не лезет. Никто не мешает. Никто не грузит. Ничего от меня не требуют.

Вот я теперь медитирую и… качаюсь. Тренироваться-то и на двух квадратных метрах можно. А у меня тут их целых четыре — вообще роскошь. Идеальное место, чтобы выспаться, успокоиться и привести голову вместе с расшатанными нервами в порядок.

Да ещё и вода капает…

* * *

Глава 4

* * *

Вода имеет память — так говорят учёные. Вода имеет структуру — так тоже говорят учёные. Ещё они говорят об эффекте квантовой спутанности или связанности. Учёные много чего говорят. Притом, что половина того, что говорят одни учёные, приверженные одному направлению науку, частично, если не полностью противоречит тому, что говорят другие учёные, приверженные другому направлению.

Мир необъятен и бесконечен в любую сторону. В нём может существовать совершенно всё, что угодно, и обе группы учёных, говорящих противоположные вещи, вполне могут быть правы одновременно — сам выбирай, в какой части мира ты будешь жить. Что будет существовать в твоей, выбранной тобой, части. Какая реальность будет окружать тебя? Только тебе решать.

Я вот сидел на полу карцера в позе «полу-лотоса» или, как приверженцы Йоги её называют, в «Ардха-падмасане», где «Ардха» — «половина», а «падма» — лотос, ну а «асана», как не трудно догадаться — «поза», «положение».

Эта поза значительно проще в исполнении, чем классический полный «Лотос». Слегка труднее «бирманской позиции», но проще полного «Лотоса».

Я бы предпочёл «бирманскую», но она хороша, если ты можешь что-то подложить под задницу, что-то достаточно высокое, иначе положение твоё будет неустойчивым, и спину будет тянуть назад, что не даст до конца расслабиться.

«Полу-лотос» тоже имеет такой недостаток, но он значительно меньше выражен. Говорят, что у полного «Лотоса» такой проблемы вообще нет, но для меня, пока что, сам «Лотос» — проблема.

Нет, я могу в него сесть, но очень ненадолго — начинает мышцы бедра сводить. Это больно. А какое расслабление при быстро нарастающей боли, дискомфорте и риске получить достаточно серьёзную травму?

В каменном мешке, который представляло собой помещение карцера, подложить под зад было нечего, так как и не было тут вообще ничего. На мне тут даже формы не было и обуви. Только нательное бельё. То есть, трусы и майка. Последняя, даже если её снять и как-то свернуть, всё равно нужной высоты подъёма никак не обеспечит.

Майка и трусы в пятнадцати градусах… достаточно экстремальные условия для «молодого неокрепшего организма». Комфортными их точно не назовёшь. У меня бы здесь уже через полчаса зуб бы на зуб не попадал, если бы не вода, покрывавшая моё тело. Покрывавшая… покров… Хм? Вот, видимо, о каком «покрове» шла речь, когда Борис Аркадьевич говорил о вырубленном мной Разумнике в белой комнате. Вот только, если я — Одарённый с Даром Воды, и у меня он из воды, то у Одарённого Разума он из чего? Или мне опять базовых знаний не хватает, и тот «покров», о котором говорил Мамонт, к моему нынешнему вообще отношения не имеет?

Не важно. Главное, что мне та вода, что покрывала моё тело, обеспечивала достаточный уровень комфорта, чтобы совершенно не обращать внимания на окружающую температуру.

Я сидел на голом холодном полу, поджав под себя ноги и взглядом следил за капелькой воды, которая ползла от умывальника, расположенного рядом с парашей, по керамограниту в мою сторону. Ко мне.

Это была уже не первая такая капля, но мне всё ещё наблюдение за этим процессом доставляло дикий восторг. Ведь этой каплей, её движением, траекторией, скоростью управлял я. Её вела моя Воля. Не понять такого тому, кто не испытал сам. Не понять.

И я, кстати, совершенно не пытался понимать. Я ставил себе другую задачу: я пытался прочувствовать! Осознать все те ощущения, которые возникают, когда я это делаю…

Такое вот баловство. А, с другой стороны, почему не побаловаться, когда у тебя внезапно представилась масса незапланированного свободного времени? И нет Всесети. Даже карандаша нет — песни записывать нечем и не на чем.

Нет часов, чтобы следить за временем. Нет солнца. Нет смены дня и ночи. Есть только гадская лампа. Точнее, вполне современный светодиодный светильник с отвратительным холодным спектром света, давящим и раздражающим.

Вот я и подтаскивал к себе каплю за каплей, каплю за каплей, кайфуя от процесса. Жаль только, что даже такие яркие эмоции, как получаемые от этого, всё равно притупляются.

Когда занятие мне наскучило, я глаза прикрыл и решил сосредоточиться на самих ощущениях, полностью отключившись от визуального восприятия процесса. Почувствовать воду, не видя её.

И… получилось. Не сразу. Слишком много всего сбивало и отвлекало. Но постепенно… Очень, кстати, помог тот самый капающий кран. Звук разбивающихся капель позволил сориентироваться и сосредоточиться в нужном направлении. Ведь самое сложное было понять, определиться, что именно, из того, что я чувствую и ощущаю — вода. Ведь, как объяснить человеку, впервые открывшему глаза, где именно цвет красный, где зелёный, где синий. Или, как выглядит вода, которую, до сих пор, он только лишь слышал или чувствовал кожей? Как? Элементарно: соединить эти представления. Просто показать нужный цвет, назвав его, чтобы человек запомнил. В принципе, достаточно показать и один единственный раз. Если у него есть и глаза, и мозги, этого вполне хватит.

Вот и у меня: хватило этих самых капель, чтобы сориентироваться и вычленить нужное. И я… почувствовал. Почувствовал эти капли. Почувствовал воду в трубе, идущей к этому крану. Почувствовал воду в трубе, уходящей от него.

Это было так ново и, в то же самое время, так знакомо. Так, словно, я всю свою жизнь это чувствовал, только не понимал этого. Странное чувство.

А ещё… вода была разная. Она очень отличалась. К примеру, та, что текла в трубе, от той, что скопилась на поверхности моего тела (внутрь себя я пока опасался даже пытаться заглядывать — слишком тонкий и сложный механизм наш организм, слишком велика опасность что-то в нём, невзначай, своим неловким вниманием повредить).

И ту воду, которая была на коже, было почувствовать гораздо проще, чем ту, что была в трубе и текла там сама по себе, тела моего ещё не касалась, в контакте со мной не находилась… А ещё, я… чувствовал что-то очень похожее… не только на теле! Вообще не рядом. Я чувствовал, получается, ту воду, с которой ранее контактировал, а потом оставил! Оставил где-то далеко, но, всё равно, теперь прекрасно её чувствовал. И именно к этому я вспомнил ранее про «память воды», её «структуру» и «квантовую спутанность».

Я мог чувствовать эту воду, как часть той, что была сейчас на мне! Так же хорошо. Она была «связана», «квантово спутанна» с этой водой!

Я так увлёкся этим ощущением, что буквально ухнул своим вниманием в неё, в эту загадочную где-то оставленную мной воду. Ухнул и… тут же навалился просто шквал новых ощущений, причём, самых разных: и зрительных, и осязательных, и слуховых, даже обоняние со вкусом и то оказались как-то странно и непривычно загружены.

От этого водопада ощущений, рухнувшего на моё восприятие, я растерялся, получил настоящий сенсорный шок и экстренно выскочил, как пробка из бутылки, обратно в своё тело, в своё привычное сознание, в свой спокойненький тихий и глухой белый каменный мешок.

Я распахнул глаза. Я тяжело, быстро и неровно дышал. На лбу выступила испарина и смешалась с водным покровом. Сердце стучало, как сумасшедшее.

Это было страшно. Это было совершенно непонятно. Это было шокирующе…

Это было интересно! Ещё хочу!

Тем более, что заниматься здесь, в карцере всё одно нечем.

Какое-то время, я приходил в себя, успокаивался, остывал от впечатлений. Пришлось, чтобы сбавить их накал и напор даже поотжиматься, поприседать, попрыгать и поработать кулаками по воздуху с перемещениями и сменой стоек — давно и прочно известно, что физические нагрузки и упражнения отлично способствуют разгрузке психологической и сбросу нервного напряжения.

Потом умылся, потянулся и снова сел в свой «полу-лотос», прикрыл глаза и начал снова искать тот самый «кусочек воды», который подарил мне столько новых впечатлений…

Не знаю, сколько было заходов и попыток в итоге. Я не считал их. Думаю, точно больше десятка. Но, в какой-то момент, до меня, наконец, дошло, что это за «кусочек», и где именно он находится. Совпало сразу и то, что что я сумел интерпретировать и вычленить, как звуки, и то, что сумел разобрать, как визуальную информацию, с тем, что я просто вспомнил — это был пластиковый стаканчик с водой, оставленный мной в приёмной Директора Лицея, пока я ждал его появления там. Отвели-то меня из казармы к нему быстро, а вот сам он добирался откуда-то до своего рабочего места нет. Что и не удивительно: происшествие-то случилось ночью, в нерабочее время, тогда, когда он наслаждался заслуженным законным отдыхом, а я, сволочь такая, его из этого отдыха выдернул.

Так что, ждал я его долго. Ротмистр, который меня сопровождал, даже разрешил уже на диван сесть. И не был против того, чтобы я водички попил. Один стаканчик, потом другой, за ним третий…

Где-то на середине шестого, как раз ввалился полковник. Стаканчик пришлось отставить недопитым и резко вскочить, дабы выполнить свою часть уговора и соблюсти внешний вид приличий.

Дальше были доклад Ротмистра о случившемся, потом звонок в медицинский пункт за докладом о состоянии пострадавших, потом выслушивание моей версии, которую я изложил максимально кратко и точно. Хотя, там-то и излагать особенно нечего было.

Потом пять минут обдумывания полковником всех полученных сведений и вынесение вердикта. По всем правилам Лицея и согласно его же Дисциплинарного Устава — три дня Карцера, исполнять немедленно. Меня увели… а стаканчик-то так и остался!

И вот теперь, спустя, сколько-то часов (не знаю сколько — время-то мне негде посмотреть) после моего ухода из приёмной, я снова был здесь. Но, на этот раз, не телом, а только вниманием, проведённым через несколько миллилитров забытой на столике рядом с кулером воды.

Это было прикольно!

С каждой новой попыткой, я начинал всё больше и больше осваиваться. Я всё четче «слышал» происходившее вокруг, «видел» что-то и постепенно привыкал к такому невероятно странному для человеческого существа, способу восприятия реальности и окружающей действительности. Окружающей не меня, а стаканчик с водой, стоящий, хрен его знает, за сколько сотен метров от меня!

А потом на своё рабочее место, мимо меня, поздоровавшись с уже присутствовавшей на своём, секретаршей, протопал полковник Булгаков… Я сумел его опознать даже через такое мутное восприятие, какое было у меня в таком положении. И мне стало интересно! То есть, ещё интереснее, так как просто (и даже не просто) интересно мне было ещё до того. Теперь же ещё и азарт появился!

Смогу или не смогу я пролезть в соседнее помещение и «подглядеть» за Директором? Не, ну а вдруг смогу? Вдруг там что-то интересное происходить будет? Вдруг он, к примеру, запрётся там вместе со своей секретаршей и прямо на столе её разложит? Может же такое быть? Может. Будет ли это интересно подростку, запертому в карцере без телефона, телевизора, плеера и даже книг? Да безусловно!!

Однако, для выполнения этой заманчивой цели, требовалось понять: а могу ли я вообще этой водой, находящейся от меня на таком значительном удалении, управлять? Не только чувствовать её, но и манипулировать ей?

Оказалось… ещё через пару десятков попыток, что могу. А раз могу, то делаю!

Это оказалось заметно трудней, чем двигать по кафелю к себе визуально сопровождаемую взглядом каплю. Потребовало уйму усилий и концентрации внимания, но получилось. Да ещё и так удачно, что даже стаканчик не опрокинулся, пока водичка из него тихонечко-тихонечко выползала.

Будь иначе, секретарша бы точно заметила такой непорядок, как разлитая по журнальному столику вода. И поспешила бы этот беспорядок устранить тряпкой. А исследовать, а больше того, прощупывать, «облизывать» и «обнюхивать» канализацию я желанием совсем не горел.

Однако, всё получилось. И выполз, и не опрокинул. И даже со столика спустился на пол. Там долго привыкал к значительно улучшившемуся «зрению». Оказалось, что всё так мутно и нечётко было из-за стаканчика, который, хоть и прозрачный, но всё одно — пластик, а не стекло. Потом пытался сориентироваться, куда ползти дальше. Сориентировался, пополз. Затем — щель под дверью, через которую довольно трудно оказалось просочиться — и дверь и коробка были у полковника качественные: с уплотнителем, плотным прилеганием и звукоизоляцией. Но всё ж не герметичные, как на подводной лодке, а «вода дырочку найдёт»!

Просочился. Долго разглядывал кабинет, решая, куда ползти дальше. Наконец, заметил то, что мне было нужно: у Директора в кабинете стоял ещё один кулер, свой, личный, собственный, Директорский!

И именно этот кулер я выбрал своей целью. Я полз к нему медленно и аккуратно, постоянно прячась от возможного взгляда полковника, всё время помня про то, что он, вообще-то Пестун, да ещё и с немалым боевым опытом, а значит — мог подобные фокусы уже видеть. И научиться на них реагировать… способом, который мне не понравится.

Дорога к кулеру казалась мне бесконечной. И всё это время, Булгаков сидел за своим столом, изучал что-то на экране своего ноутбука. Изучал, сосредоточенно хмурясь. И даже ус свой не подкручивал, настолько был увлечён, сосредоточен и… недоволен.

Но, мне было не так, чтобы сильно до наблюдений за его выражением лица. У меня хватало сложностей. Одна из которых — время. Точнее, испарение. Тот «кусочек» воды, которым я управлял, всё время уменьшался в объёме. Он совершенно буквально высыхал. А, чем меньше оставалось воды, тем больше ухудшались возможности моего наблюдения, так что, приходилось спешить. Ведь, если я не успею, если моя «клякса» высохнет, не добравшись до кулера, то второго шанса на хоть какое-то развлечение-связь с внешним миром, у меня не останется — другого-то стаканчика с «моей» водой нигде нет. Не позаботился я подготовкой таких «закладок», когда было время.

Однако, именно вот эта вот конечность, ограниченность ресурса, отсутствие возможности для отступления и создавали дополнительный интерес моему занятию. Добавляли в него перчинки.

Дополз. Однако, попадание внутрь бутылки оказалось тем ещё квестом! Краник-то закрыт!

Пришлось открывать. Не будь мой ресурс ограничен временем, я бы, скорее всего, не решился на такие эксперименты. Уж очень серьёзный прыжок-перескок сразу с возможности просто ползти в заданном направлении к возможности производить некие полезные мне действия с неподвластными моему контролю предметами посредством минимального количества воды. Дикой сложности перескок!

Но, я сижу в карцере. Мне нечего терять и нечем заняться! А «клякса» так и так исчезнет, и, если у меня не получится, и, если я просто не буду ничего делать. Она высохнет, и всё на этом.

Может, потому и получилось? Потому, что терять нечего, но есть дикая мотивация? Не знаю. Так или иначе, а я приложил максимум возможных усилий к этой задаче. Аж вспотел снова.

Получилось: я приоткрыл краник совсем-совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы через клапан начала просачиваться и скапливаться на кончике краника ма-а-аленькая-маленькая капелька. Маленькая и медленная. Но её оказалось достаточно, чтобы произошёл… контакт.

Я не знаю, как ещё это объяснить, кроме как «эффектом памяти» воды. Тем самым, на котором основана вся теория гомеопатии с её «минимальными дозами действующего вещества в растворе».

Но факт: стоило «моей» воде только коснуться воды «нейтральной», как весь объём этой «нейтральной» воды стал «моим»! Все без малого девятнадцать литров, что были в бутылке.

А значит, можно прервать «контакт», вскочить с пола в своём карцере, крикнуть «Есть!» и дёрнуть кулаком во победном жесте… правда, потом, чуть не свалиться на пол из-за того, что ноги от долгого сидения в довольно неудобной позе затекли, но это уже мелочи. Триумф моей победы они никак не омрачили. Ведь теперь у меня имелся здоровенный шпионский «жучок» прямо в кабинете главного человека в этом заведении! Да я ж крут!

Надолго ли этого «жучка» хватит, конечно. Всё ж, полковник — Пестун. Должен уметь с подобными вещами справляться. Иначе, не дожил бы до своих погон, лет и должности. Однако, хоть пара часов у меня должна быть?

А полковник, как раз, видимо, закончил изучать свои материалы, так как отстранился от экрана, откинулся на кресло, шумно выдохнул, проводя ладонями по лицу, словно бы воду с него стряхивая, после умывания и удручённо протянул: «Нда-а-а, уж…».

Потом, какое-то время посидел неподвижно, видимо, обдумывая что-то, ещё разок прокручивая в голове какие-то выводы и мысли.

Затем, определившись, достал телефон и набрал на нём чей-то номер, сверяясь со старомодной бумажной записной книжкой. Набрал, приложил аппарат к уху и принялся ждать.

— Алё, Пётр Андреевич? — произнёс он, наконец, видимо, отреагировав на установление связи. — Не отвлекаю ни от чего? Это Вадим Булгаков, узнал? Можешь говорить?

Ответа его собеседника я не услышал. Ну, будь иначе, было б совсем уж «жирно» мне.

— Как там у вас обстановочка-то? Жарко? — произнёс, между тем, полковник.

— Нет ещё? — удивился он, услышав ответ. — Император с приказом медлит?.. Хм, ну, видимо, имеет на то какие-то причины. Уж не думаю я, что Молниеносный ослаб или, тем более, характером помягчел… В любом исходе, мы эту «Польшу» с землёй сравняем, должны же они это понимать…

— … — снова помолчал полковник выслушивая ответ.

— Думаешь? — удивился он. — Хм, ну тебе там, конечно, видней.

— Да-да, это мой основной номер, можешь сохранить себе… Вот ведь! Удобная штука, эти новые телефоны! Никак всё не привыкну к ним. В былые-то времена, только депешами можно было общаться, письмами — пока ещё оно дойдёт, уж и сам всё на месте порешаешь… Не, ну Водником воспользоваться тоже, конечно, можно было, но это уж, если вовсе что-то чрезвычайное, да и Водник тоже должен подготовленным быть — свою бутылку у нужного человека иметь…

— Чего звоню-то? Случилось? Да как сказать…

— Прямо? Ну, если прямо… Пётр Андреевич, ты мне скажи: я тебя обидел чем?… или дорогу где перешёл?.. Плохое что-то сделал?.. Нет? Так чего ж ты меня так подставляешь-то?

— В каком смысле «подставляю»? Да в самом прямом. С сыном твоим…

— Что с ним?.. Да ничего, пока, в карцере сидит. Ты мне скажи, почему материалы, которые ты прислал о нём, я только сейчас получаю, а не ДО нашей с ним первой встречи?..

— Спешил, говоришь?.. Что такого? А то, Пётр Андреевич, что это самая, что ни на есть, подстава натуральная! Юра твой — не щенок домашний, неоперённый, которого палкой обламывать да учить надо. Он — воин, готовый на смерть идти, полностью сформировавшийся, серьёзный, самостоятельный, да ещё и с таким боевым опытом, что не у всякого из моих офицеров имеется…

— Нет, это ты послушай, Пётр Андреевич. Я тебя, конечно, уважаю безмерно, помню и всегда помнить буду, что жизнью тебе обязан. Никогда мне не забыть, как ты меня на своей спине из того пламени вытаскивал. Мне всё равно, что там у вас с ним такого произошло, что он ко мне весь синий от побоев и без сознания приехал. Я даже спрашивать не буду. Но я должен был знать заранее, кого принимаю.

— Что случилось? Да ничего особенного. Твой сын… ты, кстати, уверен, что он у тебя Водник?… А то уж больно на тебя характером похож: такой же прямой и упёртый… сдохнуть или на каторгу готов пойти, лишь бы только офицером не становиться… и не пиздёж это, Пётр Андреевич: ты знаешь, я в людях разбираюсь. Иначе бы не сидел на этом месте. И я его глаза видел… Ещё б немного, и точно пришлось бы следователей вызывать…

— С головой? Естественно, не в порядке. Слабо сказано — «не в порядке»! Серьёзнейшие проблемы у него с головой. А у кого бы их не было с таким опытом, как у него? Сколько раз его за последние полгода убить пытались? А скольких он сам убил? А смерть скольких видел? Такое не может не сказаться на детской психике… Но ты ж меня не предупредил! Ты ж мне своё: «розгами его, розгами! Что б живого места на спине не было!»… А что б было, ка б я тебя послушал? Он же меня личным врагом уже записать готов был. А я, знаешь ли, быть врагом кого-то из Долгоруких совсем не готов. Тут сразу убивать надо. А его убью — твоим врагом стану. Вот в этом-то и подстава, Пётр Андреевич: между молотом и наковальней ты меня поставил…

— Нет, не преувеличиваю я, Пётр Андреевич. Долгорукий, который ещё с непробуждённым Даром, даже не Юнак ещё, а уже Воев и Ратников убивает — это не тот человек, врагом которого хочется числиться. Вот ты бы сам спустил обиду, ка б я тебя высечь приказал? А он — копия твоя, такой же бешеный… Вот, кстати! Об убиенных этих. Не предупредил ты меня, ничего не сказал, а я его на первый курс определил, на казарму, к щенкам малолетним…

— Что такого, говоришь? Полезно, значит? — произнёс полковник и сделал паузу. Потом продолжил. — А то, что он в первую же ночь драку в казарме устроил и девятнадцать сокурсников табуретками и дужкой от кровати отмудохал? Весь свой взвод на больничную койку отправил!..

— Переломы, сотрясения, носы свёрнутые, челюсти… не то, чтобы уж совсем серьёзно, но минимум, пару недель им отлёживаться. Целителя ведь у меня здесь в штате нет… Но, не в этом дело, а в том, что он ведь их и поубивать мог! Опыт-то имеется! Как мне его теперь назад, в казарму возвращать? Да мне его вообще из карцера выпускать теперь боязно… Говорю же — отмороженный! Ничего и никого не боится, и готов до конца идти… а щенки-то, по малолетству, глупые ещё, не понимают, с кем связываться можно, а кого лучше стороной обойти… по большому кругу…

— Постой, что⁈.. Тебе⁈.. И попал?!!.. Да быть того не может… Серьёзно?.. Понятно теперь, чего он такой синий прибыл… Но, Пётр Андреевич: тем более, тогда, подстава с твоей стороны, что раньше не рассказал. Хорошо ещё, что я сам остановился вовремя, а то бы точно он мне тут беды бы наделал…

— Что, говоришь, теперь?..Да теперь-то уж ничего. Поздно уже что-то переигрывать. Как есть, теперь… Посмотрим, как дальше оно развиваться будет… но двадцать дней пыток в застенках Имперцев? Серьёзно? И ты не вступился?.. Ну, дело твоё — твой сын, не мой. Однако, психолога я к нему, всё одно, приставлю… когда из карцера выйдет… Лишь бы он там кукухой не тронулся, вспоминая застенки безопасников… Ну, только и остаётся теперь, что надеяться…

— Ладно, Пётр Андреевич, — вздохнул полковник и чуть покрутил один свой ус. — Рад был тебя услышать. Как сын? Матвей?.. Без изменений? В коме лежит?.. Ну, не грусти, Пётр Андреевич, даст Небо, выкарабкается. Чай, не зря его Гением называют… Ну, не пропадай там. Я потом ещё позвоню, расскажу, как, да что, когда из карцера выпущу… Договорились…

Потом полковник попрощался со своим собеседником, завершил вызов и опустил телефон на стол. Посидел ещё немного неподвижно, затем встал и куда-то из кабинета вышел. А я вернул своё внимание в карцер — ноги опять застывать-затекать начали. Да и сложно оно, с непривычки-то, столько времени концентрацию удерживать.

* * *

Глава 5

* * *

Как быстро стать «комодом»? Или даже «замком»? Ну, в смысле, командиром отделения или заместителем командира взвода? Оказывается, элементарно — остаться единственным «живым» бойцом во взводе. Тут уж логично, что — един во всех лицах будешь.

А ведь из карцера я вышел, получается, раньше, чем кто-либо из медпункта.

Честно говоря, я ожидал по возвращению в роту, серьёзного недовольства и давления со стороны ротного начальства, прессинга и враждебности, но нет — ни фига подобного. Сопроводив меня из карцера в казарму, взводник ни претензий не высказал, ни нотаций не прочитал, ни прокачкой или «задрачиванием» моим не занялся для «постановки на место». Нет.

Привёл в канцелярию, вручил планшет, в смысле: сумку кожаную, офицерскую через плечо для карт и документов, стопку журналов к ней и велел всю стопку заполнять. Сумка и журналы были «замковские». «Замок» в «санчуге», отправлен туда мной. А журналы должны вестись и заполняться ежедневно. Не самому же взводнику этим заниматься?

А где журналы, там и план-конспекты…

Короче, миры разные, хрень — одна и та же.

Гонорить, скандалить, быковать или сопротивляться я посчитал нецелесообразным. Вздохнул только. А так — дело-то привычное и, не сказать, что особо сложное. Муторное и кропотливое только.

Окно в казарме уже новое стояло. Поломанные тумбочки, кровати и табуретки тоже заменены. Никаких следов безобразной ночной драки не осталось. И, насколько я сумел понять, восстановлением казарменного фонда занимались не лицеисты, а гражданские хозяйственные службы Лицея. Вот это я понимаю — «аутсорсинг»! Не то, что в РФ…

Хотя, это ж элитное учебное заведение для детей правящей верхушки — тут иначе и быть не могло. Вопрос в том, как с «аутсорсингом» и снабжением в обычных, линейных частях обстоит? А то ведь, может быть, что ещё и похуже всё может обстоять… Проверять только желания у меня, ну вот совершенно, никакого не имелось. Мне бы и отсюда бы обратно на гражданку бы сбежать…

Я остался один во взводе. Стало быть, автоматически, и уборка взводного кубрика (хотя, это не совсем кубрик, так как «кубрик» — это отдельное помещение на несколько человек, а здесь, так называют проход с табуретками в нём и два ряда кроватей по обе стороны. То есть, место проживания взвода в общем казарменном расположении) тоже на мне… И все взводные наряды.

А очередь наряда по роте от нашего взвода уже сегодня. То есть, как раз, в день моего выхода из карцера настала. Так что, Устав в зубы и марш… нет, не на тумбочку. Замок на тумбочке не стоит. Даже, если он не штатный, а временный. Нельзя. Урон авторитету и создание прецедента для других замков и комодов. Так что, не дневальным, а сразу дежурным идти. Дневальных мне из других взводов выделили.

Пришлось учить, готовиться, вникать. Благо, без оружейки всё куда проще было: ни принимать, ни пересчитывать. Однако, обязательные доклады дежурному по Лицею каждый час — то ещё удовольствие. И попробуй хоть на минуту опоздай со временем доклада! Тут же дежурное подразделение поднимется и к тебе побежит… спасибо говорить за дополнительную, внеплановую тренировку.

Но, опять же — дело знакомое, дело привычное. Не старого сержанта пугать казармой, конспектами и нарядами. Справился.

Приданные дневальные, правда, попытались было в самом начале, ещё в процессе подбора наряда повозбухать и права покачать, мол: «салабон дедами командует», но одному хватило «пробитой фанеры» и «леща», а оставшимся двоим выразительного взгляда. Очень понятливые ребята оказались. Сообразительные. Два раза объяснять не пришлось.

Наряд отстоял. Конспекты и журналы заполнил. Уборку в кубрике провёл. Как говорится, «без замечаний и происшествий». Три других замка и комоды оценили. В своё общество приняли.

Кстати! Про уборку…

Три дня карцера прошли довольно-таки плодотворно. Подглядывать за Директором, конечно, к сожалению, больше не получилось. Как-то он просёк это дело, или просто заподозрил что-то, но уже через час после окончания моего первого удачного опыта шпионской деятельности, лавочка была прикрыта. Полковник поднялся налить себе стаканчик воды. Налил. Поднял. Долго смотрел в него и хмурился. После чего пошёл и вылил воду в туалет. А бутылку и сам кулер через пятнадцать минут унесли рабочие. Содержимое бутылки вылили в канализацию, а сам кулер основательно промыли под струёй воды.

Оказалось, что таких действий более, чем достаточно для уничтожения моего контроля над водой. «Моя» вода смешивалась со слишком большим количеством не «моей» воды, в результате, контроль быстро «размывался» до полной потери.

И это было логичным, иначе «кусков воды», которыми я мог бы управлять, изначально было бы гораздо больше: я ведь и умывался и душ принимал в казарме, да и в Москве-реке плавал. Но, видимо, текущая вода является замечательным «обнулителем» информации заложенной в такие «кусочки». Что, кстати, перекликается и с народным фольклором, и с современными мне-писателю исследованиями учёных. Те, правда, ещё кипячение, выпаривание и замораживание выделяют, но это всё ещё проверять надо. Про электролиз вообще молчу.

В общем, шпионское развлечение моё накрылось. Связь с внешним миром прервалась. Пришлось ограничиваться тем, что имелось в пределах карцера. А там — вода капает.

Почувствовать воду в трубе получалось. И даже как-то ей управлять. Но это было очень трудно, так как приток новой воды всё время «размывал» и сбивал мой контроль, который так же постоянно приходилось обновлять. А это очень утомляло.

Гораздо проще было с водой, ограниченной каким-то объёмом. С ней у меня получалось полное взаимопонимание. Всё равно, как третья рука или кожа. Но, точно так же, как та рука, управление водой требовало тренировки. И большой тренировки! Ведь сколько проходит времени с момента рождения ребёнка, то есть, условно сказать, обретения мышц, до того момента, как он научится ими управлять настолько, чтобы ходить, бегать, что-то брать, рисовать… не говоря уж о какой-нибудь спортивной гимнастике или написании настоящих картин? Годы? Десятилетия?

Вот я и тренировался все три дня, что сидел взаперти. Не то, чтобы добился таких уж потрясающих результатов, но, если учитывать эффект низкой базы (или, если в моём случае — вообще нулевой базы), то весьма и весьма неплохих.

По крайней мере, полы мыл в кубрике я не шваброй.

Сходил в умывалку, принёс пару вёдер воды, поставил их перед кубриком на «взлётку», сосредоточился, и вода поползла из первого ведра наружу. Выползла и растянулась равномерной плёнкой-слоем по всему полу кубрика, под всеми кроватями, тумбочками, табуретками, даже под шкафами, что рядом с нашим кубарём стояли. Растянулась, постояла пару секунд, и со всей пылью, со всей грязью, которую успела в себя впитать (а она очень старалась), быстро поползла обратно ко мне и в недавно опустевшее ведро.

Когда заползла в первое, полезла наружу из второго. Повторила туже самую процедуру, что и в первый раз, вернулась в ведро. Я поднял оба ведра и отнёс их к туалету, где вылил грязную воду в унитаз. Дошёл до умывалки, наполнил вёдра водой ещё раз и вернулся к кубрику.

Снова встал. Снова сосредоточился.

На этот раз, задачка предстояла посложнее. Контроля и концентрации требовала побольше. Наружу выползла не вся вода из ведра, а лишь небольшой «кусочек» литра на два-два с половиной. И этот кусочек не растекался. Он именно так вот, «кусочком» к первой тумбочке и подполз. Затем, игнорируя все известные мне законы физики, пополз вверх по её боку. Заполз на крышку, расплющился, увеличив свою поверхность и, такой вот своеобразной «тряпкой» принялся елозить по всем свободным поверхностям тумбочки, которые обычно подлежат протиранию при ежедневной уборке, постепенно становясь всё более мутной «тряпкой». Глядя на это, я почесал в затылке и попросил толпу выстроившихся вокруг меня глазеющих на этакое дело сокурсников, чтобы мне принесли пустое ведро. Замок второго взвода тут же кивнул одному из своих, и тот помчался выполнять мою просьбу.

Ведро притащили, грязная «тряпка», оставив в покое ту тумбочку, которую протирала в этот момент, слезла с неё и переползла в пустое ведро, где стала просто грязной водой. В то время, как её место уже заняла следующая такая же, только, пока ещё, чистая тряпочка.

И так, пока тумбочки, подоконники, батареи и пространства за батареями, шкафы не кончились. Я так увлёкся, что даже новое окно с обеих сторон отмыл. То есть, и изнутри помещения, и с улицы. При этом, открывала окно сама «тряпочка», спокойно и естественно повернув ручку запора.

Закончив, я обернулся и увидел, что наблюдают за мной совершенно все. Не исключая и ротного со взводниками.

Тот же замок второго взвода снова кивнул кому-то из своих, и мои вёдра с грязной водой тут же умчались в сторону туалета. Не сами, конечно, а в руках и ногами второвзводного шныря. Понятия не имею, как его там зовут.

— Через месяц, идёшь на экзамен, — сказал мне Ротмистр. — Будешь сдавать на Ранг Гридня. Поручик, проследите, — кивнул он моему взводнику. Развернулся и ушёл в свою канцелярию. Или в кабинет, я к тому времени ещё не успел выучить, где у них там, что.

Взводник растерянно почесал правой рукой в затылке, пожал плечами на мой немой вопрос, позвал за собой и пошёл уже точно в ротную канцелярию. У него там свой стол имелся. Как и ещё у трёх командиров взводов и одного заместителя командира роты. Свой отдельный кабинет никому из них не полагался.

В канцелярии он покопался в файлах своего компьютера, вывел на печать какие-то документы. Распечатанные листы отдал мне. Это оказались бланки заявления на проведение для меня квалификационного экзамена на присвоение Ранга Гридень. И ещё материалы для подготовки. А, если конкретнее, то регламент проведения аттестации и квалификационные требования, которым должен соответствовать соискатель.

Вручив их мне, отправил изучать в оставшееся свободным до ужина время. Какие появятся вопросы, потом задать ему. Утром. А сейчас у него ротное совещание, построение и домой. Это мы тут на казарменном положении, а офицеры наши — просто работают. То есть, и рабочий день у них нормированный (ну, официально и почти всегда… почти).

Я его понимал прекрасно, сам бы с удовольствием, домой смотался. Так что, просто кивнул и пошёл читать. Не смотря на то, что сам я только что после суточного наряда. То есть, уставший, злой и невыспавшийся. Уставные четыре часа для человека привыкшего к полноценным шести-восьми — это форменное издевательство.

А утром выписался первый из отправленных мной в «калечку» лицеистов моего взвода. Его лицо, когда он вошёл в казарму и увидел перед собой меня с замковским планшетом на боку, надо было видеть. Стоит такой он: четырнадцатилетний шкет метр с кепкой и затравленно смотрит снизу вверх на такого медведеобразного меня, который смотрит сверху вниз на него. Ещё и руки в бока упёр для усиления психологического эффекта…

Не пришлось даже «фанеру пробивать» или «лещей» прописывать. Парень и так всё понял. По одному взгляду.

Ну а дальше — всё ещё проще. Один-то уже есть. Один-то уже признал моё главенство. Остальные присоединялись уже по накатанной, по мере их выхода из больнички и возвращения в роту. Ещё и повезло, что прежний замок возвращался последним — ему больше всего досталось. Это ведь его я перед всеми тогда днём «опустил», отправив полежать под койку вместе… с двумя комодами. Именно, поэтому он и подбил всех на ночное нападение — хотел авторитет свой восстановить, поставив зарвавшегося новичка на место. Поставил… на своё. Ну, тут уж сам виноват: сам себе Злобный Буратино. Не стал бы выё… наезжать, я б даже и не подумал себе на плечи этот лишний груз вешать. На хрен бы он был мне не нужен! А теперь вот… отказываться нельзя — сам авторитет потеряешь. Такие вот дела.

А занятия и распорядок дня… блин: гибрид школы и срочки. Подъём, утренняя физическая зарядка, водные процедуры, уборка кубриков, завтрак. На завтрак в столовую строем. После завтрака подготовка к утреннему построению с Гимном, подъёмом Государственного Флага. Само построение, прохождение «торжественным маршем» и вперёд, в учебный корпус на уроки… обычные, блин, уроки! С гражданскими учителями. Где за дисциплиной следить приходится замкам и комодам. По идее, с нами ещё и взводники сидеть должны были бы, но… они в это время заполнением всякой бумажной хрени занимались. С нами они ходили только на строевую и на физо. Ну, ещё на РХБЗ и на инженерную подготовку. Всё, блин, знакомо до зевоты и… зубовного скрежета. Привычно и просто.

Потом обед. Тоже строем. Ещё и с песней. После обеда «сон час», длящийся два часа и снова занятия. После занятий личное время и время самоподготовки до ужина. Ужин. Подготовка к построению. Построение с «вечерней прогулкой», «вечерней поверкой», Гимном и спуском Государственного Флага. Возвращение в казарму, подготовка ко сну, отбой.

Говорю же: ебучая срочка! Или кадетка, что несколько ближе к ситуации.

С другой стороны, систему можно понять: кучу Одарённых разъе… ев и распез… ов, которых, хрен его знает, кто, где, как и чему обучал, надо выдрессировать и включить в работу этой самой системы. Причём, если у обычных, Неодарённых людей, нет такой уж жёсткой необходимости к тому, чтобы их всех, в обязательном порядке, приучать именно к военному порядку, так как у них и иные, альтернативные пути дальнейшего развития в жизни имеются (да и то: через срочку прогоняют всех, подходящих по здоровью юношей мужеского пола), то с Одарёнными такой номер не канает: им же государство не вручает оружие, как Неодарённым, они, каждый, сам по себе — оружие! Причём, оружие куда страшнее любого другого, которое существует в этом времени и этом обществе.

А четырнадцать — как раз, крайний срок, когда Дар уже должен быть проявлен. Раньше сгонять в такой вот «пионерский лагерь» не имеет смысла — слишком много «отстающих» будет, которых придётся включать в процесс уже «по ходу пьесы», что не слишком удобно. Позже — ну, пожалуй, тоже не самый разумный вариант. Оставлять взрывоопасных Одарённых в «переходном» бунтарском возрасте без опеки и присмотра, полагаясь лишь на семьи… может, конечно, прокатит, и новый член общества получится приличным, системе подходящим… а, может, и нет! Тут дело такое, на самотёк лучше не пускать.

В местной «кадетке» как раз всё «бунтарство» плетями и карцером повышибают. Да и сам Лицей с отрывом «от маминой титьки» и полным погружением в новую среду, новый коллектив, новые правила общежития — это то самое приключение, которого так жаждут четырнадцати-восемнадцати летние «бунтари».

Вот только я… под этот шаблон не очень-то подхожу. Меня «форматировать» поздно. Я уже давно сформировался. И свой собственный «формат» отыскал. Это, если с учётом писательского опыта. Но, даже и без него: я два года уже жил один, без Семьи. Это не могло не сформировать совершенно другой, самостоятельный склад характера и тип личности. Нельзя форматировать повторно. Не получится. Базовые прошивки, те, которые сформировались первыми, всё равно останутся…

Ладно, это всё лирика и отвлечённые рассуждения. Факт в том, что существовать в такой системе я умею. Для меня это совершенно не трудно. Если убрать напряг от самого факта того, что мне приходится проходить это всё против воли и желания. Повторюсь: старого сержанта казармой не напугаешь.

Удивляло другое: здесь не было занятий на развитие Дара. Вот совсем. Только и исключительно обычные занятия, Устав и армейская дрочь.

Не было и прямого запрета на использование Дара. И даже непрямого. Не наказывали за это. Но и не поощряли. Создавалось впечатление, что цель и задача этого обучения с Даром не была связана никак… Может, это только пока? Только на первом курсе?

Глава 6

* * *

Здесь не было дивана. Было кресло. Надо сказать, что удобное. Но дивана, всё равно, не было. Обидно. Я так на него надеялся…

Вот, во всех западных, да и наших фильмах про психологов диван в их кабинетах всегда есть. А здесь нет. Говорю же — обидно!

Спать в кресле совсем не так удобно, как на диване. Может быть, именно поэтому, дивана тут и не было? Обширный отрицательный опыт?

Да — кабинет психолога. Свою угрозу… озвученную, правда, не мне лично, а моему отцу (небезосновательно подозреваю, что тот загадочный Пётр Андреевич, с которым полковник общался по телефону в момент, когда я за ним подглядывал, это всё же не какой-то левый тёзка, а мой отец), Княжич Булгаков выполнил. Он организовал мне психолога.

Правда, не знаю, сам лично он мне такой «подарок» готовил или поручил кому? Так как вышло всё в полном соответствии с тем самым армейским далбоебизмом, от которого я успел-таки отвыкнуть.

Начать с того, что посещение психолога было оформлено в приказном порядке. И озвучено Ротмистром на утреннем разводе перед ротным строем — зашибись «реклама» перед сослуживцами! Перед четырнадцатилетними пацанами, которые ещё разницы между «психологом» и «психиатром» не знают. Для которых, что одно, что другое — стрём и западло.

Но, фиг бы с ним: в конце концов, не так уж мне и важно их мнение. Да и урон авторитету, хоть и есть, но не велик. Ведь всякое событие в пиаре можно вывернуть разными способами, как в минус себе, так и в плюс. Достаточно только осознанно подойти к делу. Другое хуже — посещение-то назначено было на моё личное время! Не на время занятий, взамен какого бы то ни было урока, а на моё личное время! На время отдыха! Которого, итак — кот наплакал! Причём, суровый такой кот, видимо, в своих предках числивший Чака Нориса, или, на край, Клинта Исвуда. А тут ещё полтора часа в минус! Как корова языком слизала. Гадство.

И это при том, что мне ещё к скорому экзамену на Ранг готовиться надо, который тоже никто не собирался отменять или переносить. И наряды, которые я продолжаю тянуть за весь отсутствующий взвод. Точнее, «комодскую» его часть.

Так-то, при нормальной численности и нормальном режиме, должно было быть как? Четыре взвода: раз в четыре дня наряд падает на взвод. Во взводе два комода и один замок — значит: четыре дня плюс четыре дня, плюс четыре дня — один наряд в двенадцать дней. Раз в две недели. А так, как из «сержантского состава» я нынче во взводе один, то: раз в четыре дня. И это ещё без учёта дежурного подразделения и караула.

Короче, та ещё задрочь.

А тут этот психолог…

Какая у меня могла быть реакция на такое сообщение? Понятно, что только исключительно отрицательная. В узел он мне не упёрся… она.

Психологом оказалась она, а не он. Что, в целом, положения вещей не сильно меняло.

Да — красивая. Да — молодая (на вид. А там, хрен её знает — тут не угадаешь). Ну и что? Что ж я красивых баб не видел? Отдых-то он всяко важнее.

Тем более, что вместо задушевных расслабляющих разговоров, на которые я, насмотревшись всё тех же фильмов о психотерапевтах, надеялся, получил кипу разных психологических тестов, которые надо было сидеть и нудно заполнять.

То есть, это мне ещё и напрягаться надо⁈ В час моего личного, идущего псу под хвост, времени⁈

Гадство — говорю же!

Тесты… эх, сколько я таких тестов прорешал на своём веку, сколько методичек по их составлению, проверке и оценке полученных результатов проштудировал, когда заканчивал свою службу и серьёзно брался за саморемонт своей головушки…

Много. Очень много. Одинаковые они во всех мирах. Фамилии психологов только разные. Тех психологов, чьими фамилиями тесты названы. Ну и теории, вошедшие в справочники и учебники. Хотя, забавно: Фрейд, оказывается, и здесь был. Одарённый Разума с предельным для них в этом мире Рангом Бакалавр — аналогом Ратника Российской Империи, только в Федеративном Государстве Европа — у них там своя шкала со своими названиями. Хорошо ещё, что количество ступеней, хотя бы, совпадает, а то бы и вовсе голову бы сломал при подготовке к этому треклятому экзамену на Ранг, который никто отменять или переносить не собирался. А там ведь, кроме практической части, ещё и теория была, которую тоже надо было учить. Как минимум, названия Рангов во всех странах и территориях планеты. Названия, соответствие Имперской шкале и внешние знаки, которые эти Ранги обозначают в одежде, аксессуарах, украшениях (перстнях, цепях, кольцах, серьгах и тому подобное), причёсках, носимом оружии… Нет, я прекрасно понимаю, что такая информация для обладателя Дара, в мире, где существует само понятие дуэли, это жизненно важные знания. И относятся они больше даже к практике, чем к теории, но…

Хотя, с этими тестами, наверное, я сам виноват. Не стоило так откровенно замыкаться на первом сеансе. Понятно, что настроение плохое из-за бесполезной потери времени на что-то мне совершенно ненужное, но, всё-таки, пожалуй, переборщил.

Выглядело же это так: я пришёл к обозначенному кабинету, постучался, дождался ответа с разрешением войти, отворил дверь, вошёл, соблюдая договор с полковником, вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал, что такой-то и такой-то, по приказу такого-то и такого-то прибыл. Дождался указаний. Устроился в кресло.

А дальше. Вот вы знаете, как диалог «сушат»? Вежливо, но жёстко и непреклонно? Односложными и максимально короткими ответами? А ещё, полным отсутствием собственных вопросов. Вот я именно так и начал делать.

Девушка… да, пожалуй, буду называть её девушкой, пока не будет достаточных сведений о её реальном возрасте. Девушка была симпатичная. Высоким ростом или яркой выдающейся фигурой не отличалась, но, в целом, была именно симпатичной. Тёмные волосы, постриженные «лесенкой» чуть ниже плеч, длинные реснички, придающие её голубым глазам выражение наивности и невинности, чуть вздёрнутый носик, округлое личико. И «стандартный» «офисный» стиль одежды. Хотя, наверное, это у них, всё-таки форма такая, для гражданского персонала, а не личный выбор, так как шеврон с символикой Лицея присутствовал, и кого-то в точно таком же брючном «черно-белом» костюме я уже где-то в здании видел.

Вот и сидим мы, получается, на своих креслах, она и я. Знакомимся.

— Лариса Валентиновна, можно, просто, Лариса…

— Лицеист Долгорукий.

Пауза. Сидим. Молчим.

Притом, я не стал складывать руки на груди, перекрещивать ноги, напрягаться, бегать глазами… наоборот — постарался максимально расслабиться в кресле, в котором сидел, успокоил дыхание, прекратил всяческие движения пальцами, руками, ногами.

Вообще, попытался впасть в состояние близкое к медитации. Стать нечитаемым. Тоже способ жёстко замкнуться, но только не совсем традиционный. Так как я ещё и лёгкую, едва заметную улыбку на свои губы выгнал. Сознательно.

Полиграф подобными фокусами обмануть, конечно, трудно, но, кстати говоря, возможно. И даже не теоретически, а практически. И таким вещам учат… там, где надо. Я учился сам. Так что, сильно большими успехами на этом поприще похвастаться не могу. Но, так ведь, и не полиграф передо мной, а человек живой. Без медицинских приборов.

— Сколько вам лет?

— Пятнадцать.

— Мы можем перейти на «ты», а то такой официоз меня немного напрягает? Ты не против, Юрий? — со слегка заискивающей улыбкой спрашивает меня она.

— Нет, — отвечаю я, не меняя своего положения.

— Что «нет»? — уточняет она.

— Не против, — отвечаю я.

— Отлично, — делается её улыбка чуть более радостной. — Как тебе в Лицее, Юр? Как устроился? Как коллектив? Как командиры? Сложностей нет?

— Нет, — прежним порядком отвечаю я. Кстати, я так старательно имитировал состояние медитативного расслабления, что оно на самом деле начало мной овладевать. Только не совсем так, как предполагалось. Я начал чувствовать воду. Она в кабинете была. Какой-то её объём находился в шкафу, в какой-то посуде, возможно, бутылке, точнее, бутылках. А может быть, в графине и стаканах — трудно сказать точно. Она была на окне, в лейке для полива цветов. Она была в блюдцах, подставленных под эти цветы. Она была в недавно скипевшем электрическом чайнике, стоящем на своей базе в углу на тумбочке возле розетки. Она была… в воздухе?

— А как приняли новые товарищи? Проблем не было? — продолжала пытаться хоть как-нибудь расшевелить-расшатать меня она.

— Нет, — всё так же односложно ответил я.

— А как же драка? Карцер?

— Рабочий момент.

— Юр, я ведь могу тебе помочь. Ты только скажи.

— Справляюсь, — ответил я, а сам всё пытался сосредоточиться на этом неуловимом ощущении. Ощущении воды, находящейся в воздухе. Выделить его из других и усилить.

— Юр, ты ведь поёшь? Я слышала твои песни. Красивые, — зашла с другой стороны она. А я потерял сосредоточение и упустил нужное мне ощущение. Почему? Так полиграф не дураки придумывали — непроизвольные реакции называются непроизвольными не просто так. Их крайне сложно контролировать. Особенно, когда затрагивают нечто для тебя действительно важное. То, во что тобой были вложены огромные количества сил, внимания, энергии, труда, средств.

Вот и у меня краска попыталась броситься к лицу, когда речь зашла о моём творчестве. Может быть, даже часть её достигла кожи, но только часть. Малая часть, так-как я сознательно себя контролировал. Знал, что шатать меня будут с самых разных сторон. И эта — ещё не самая чувствительная.

— 'Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру

Пусть дождём опадают сирени

Всё равно, я отсюда тебя унесу

Во дворец, где играют свирели…' — старательно пропела девушка. Голос у неё был неплох, но вот со слухом имелись проблемы. Так что, это резало меня по живому сразу в двух направлениях: стеснения, смущения от того, как слышишь свои слова в чужих устах — это всегда задевает. Это не может не задевать; и диссонанса по восприятию прекрасного.

Но я только сильнее постарался расслабиться, понимая, что атака только-только начинается, и это всего лишь пробные, ещё очень осторожные шары.

— Мне нравится. Так романтично! — свела ладони вместе и подняла мечтательно глаза к потолку она. — А кому посвящены эти строчки? — тут же опустила глаза и посмотрела любопытным взглядом на меня она. — Алине или Марии?

— Это абстракция, — прикладывая всё большие усилия, чтобы продолжать оставаться спокойным и внешне нечитаемым, ответил я ровно. — Абстрактная песня об абстрактной любви.

— Ну, Юр? Мне-то можно сказать, я-то никому не выдам. Всё-таки, Мария? — не унялась она. А мне тяжело было даже слышать это имя — долбанное наследие Княжича!

— Это абстракция, — максимально ровным тоном повторил я.

— Ну, признайся — это же о Марие? Ведь все знают, что всё Югорское Княжество, это лес. Один большой лес. «Заколдованный лес». Ну, ведь правда же? — продолжила шатать меня в этом направлении психологиня, даже не столько заметив, сколько почувствовав, слабину.

— Кстати, Юр, должна признаться, — сказала девушка. — Я ваша с Алиен большая фанатка! Я смотрела все ваши клипы. Слушала все песни — они потрясающие! Ещё я видела оба этих сюжета по телевиденью. И ту совершенно возмутительную поделку этой «Натальи Звёздной»… ты, кстати, знал, что её нашли повешенной, здесь, в её квартире, в Петрограде?

— Нет, — ответил я. Постарался дать этот ответ спокойно, но лицо моё, похоже, всё-таки выдало что-то, какую-то часть глубинных, вроде бы взятых под контроль эмоций. Хотелось поморщиться и заявить: «Она знала, на что шла». Но я сдержался. Ограничился только коротким и ёмким «Нет».

— А это правда, про Зацепину? — продолжила бомбардировать меня неприятными вопросами Лариса Валентиновна. — Анастасию Дмитриевну?

Этот вопрос и это имя больно укололи сердце. Очень больно. Хоть своей вины я в том происшествии не чувствовал. Вообще, очень-очень сильно стараюсь держать это паразитное чувство, прививаемое нам с самого детства лишь для того, чтобы проще было управлять и манипулировать, как можно дальше от себя. Сам не винюсь, и других стараюсь не виноватить. Всё равно, вспоминать ту девушку, что очень хотела быть со мной и погибла именно из-за этого желания, было больно.

И Лариса Валентиновна, изображавшая самое дружеское участие (а может, и не изображавшая, кто её знает?), точно это во мне заметила. Или, скорее, почувствовала, так как лицо-то спокойным я удержал. И даже руки, лежащие на подлокотниках, в кулаки не сжал, хоть и был очень сильный порыв сделать это. Но я был заранее готов и сумел проконтролировать эти моменты.

А ещё, очень отвлекло то, что я рассмотрел на отвороте форменного пиджака девушки, в петлице, маленький и неброский металлический значок, сообщавший посвящённому человеку, что передо мной Одарённая Ранга Гридень с Даром Разума. Что означает, что она максимально чувствительна к малейшим проявлениям эмоций или внимания. Пусть, справиться и взять под контроль полноценного Одарённого она не могла — с этим даже Семёнова со своим верхним пределом Ранга Ратник не справлялась, но это не значит, что мягкого, ненавязчивого воздействия на меня эта Лариса Дмитриевна не могла оказывать. Или пытаться оказывать.

Очень помогла подготовка к скорому экзамену, с её изучением теоретической части квалификационных требований. Именно то, что я, как раз, только накануне, до поздней ночи, и даже после отбоя, изучал градацию Одарённых и их систему опознавательных знаков. Впрочем, я уже ранее упоминал об этом.

Понимание, что передо мной Разумник, сработало, практически, как триггер. Я собрался мгновенно. Меня словно ушатом холодной воды окатили. Тело расслабилось само собой. Взгляд стал острым, но чистым, лицо — нечитаемым: нет места эмоциям и лишним напряжениям в «боевом режиме».

— Правда, что это именно она вывела тебя из запоя и наведённой депрессии? — словно не заметив изменения моего состояния, продолжила бомбардировать меня она вопросами.

Я молчал. Ничего не говорил. Сидел расслабленно и следил за психологиней «ленивым» взглядом, каким кот смотрит на обнаглевшую мышь, слишком близко рискнувшую подойти к месту его дневного отдыха. Вроде бы и бросаться ловить-убивать не за чем — кот сыт, но пусть только повод даст, пусть только ещё на шажок придвинется, на полшажка…

— Наверное, очень достойная была женщина. Болела своим делом, своей профессией, — не удовлетворившись отсутствием реакции, продолжила давить Лариса Дмитриевна. — Вы близки с ней были? — последовал прямой вопрос и ожидание ответа.

— Нет, — односложно предоставил этот ответ ей я.

— Но как же? — даже слегка растерялась она. Может быть, от этого ответа, может быть от чего-то своего, что могла почувствовать она, но не мог почувствовать я. — По телевизору ведь сказали…

Можно было возразить на это, мол: «мало ли, чего по телевизору говорится? Всему верить теперь?». Но я не стал. Просто промолчал, не меняясь в лице. Теперь это было просто: рука у меня трясётся тогда, когда тянется к пистолету, когда пистолет уже в руке, а мишень впереди, никакого тремора нет и в помине. Ни тряски, ни колебаний, ни эмоций. Они потом будут.

— А это правда, что ты убил Ратника и Воя, чтобы отомстить за неё?

— Нет, — спокойно ответил я, продолжая «лениво» следить за ней.

— Но, как же?.. — растерялась ещё больше она. — А видео? А свидетели? Это враки? Ложь? Постановка?..

— Не было мести, — подумав, всё ж решил пояснить я. Но только это. Не более.

— «Нет зла в моём сердце, но…» — медленно процитировала строчку моей песни она так, словно ей, вдруг, стало всё понятно. И взгляд, которым она на меня после этого посмотрела, как-то изменился. Что в нём возникло? Может, я ошибаюсь, но мне показалось, что… уважение?

— А твой брат? Как он? — через какое-то время продолжила она. Но уже без того напора, что раньше. — Я слышала, что в Москве на вас было ещё одно покушение?

— Было, — ответил я.

— А брат? Как Матвей?

— Не знаю, — ответил я. — У меня нет телефона. Первому курсу запрещено их иметь. По телевизору, в новостях, которые нам включают перед отбоем, про Матвея сообщений не было.

— Оу… — спохватилась она. И я почти поверил, что психологичка об этом обстоятельстве действительно забыла. И, что она «устыдилась своей бестактности».

Дальше… дальше, разговор окончательно как-то увял. Зато, появились эти грёбаные тесты. И цветовой, в его полной, развёрнутой версии, который в реальности писателя «тестом Люшера» называют, и с «пятнами Роршаха», и НПУ на «сто-пятьсот» вопросов… Короче, едва-едва в полтора часа вложился.

Эта… не понимающая ни хрена личность, ещё утешала меня: мол, ничего страшного, спешить не обязательно, мы наш сеанс и продлить можем, моё ротное начальство ругаться не будет… Я промолчал. Не стал ей отвечать. Если сама не понимает, то уже и не поймёт. А тратить на неё свои бесценные секунды… нет уж! Так что, успел, справился.

А, перед уходом, ещё и несколько капель «своей» воды отправил тихонечко, под ковром, потом по стеночке, по подоконнику и в лейку для цветов. Пластиковую, и, к сожалению, не прозрачную. Но и так сойдёт. Просто поподслушиваю как-нибудь потом… Хотя, поподглядывать было бы, конечно, прикольнее…

* * *

Глава 7

* * *

Как должен чувствовать себя почти шестнадцатилетка на уроке четырнадцатилеток? Или можно иначе: как должен чувствовать себя десятиклассник в восьмом классе? И именно, что не какой-нибудь тупой увалень, в жизни своей никогда за учебник не бравшийся, или человек, приехавший из такой жуткой глубинки, где умение читать-писать считалось высочайшей степенью учёности, нет — нормальный школьник, который добросовестно отучился и в восьмом, и в девятом, и первую четверть десятого… пусть, конечно, с прогулами и не самой высокой степенью прилежания, но факт — отучился. Прошёл.

Так, как он должен себя чувствовать, оказавшись снова за партой восьмого класса? Скучно, конечно, как ещё?

А, если прибавить к этому опыт «прошлых жизней» писателя, который, между прочим, ещё и учитель школьный, высшее техническое образование имеющий, то к этому просто «скучно» ещё и некая степень в показателе должна пририсоваться. И отнюдь не первая.

Притом, ещё и ничего из способов развития местной «магии», либо чего-то с этим связанного на уроках не давали, почему-то. Стандартная, блин, школьная программа, пусть и немного углубленная, если сравнивать её с известной мне по миру писателя. На лицейский, примерно, уровень. Чуть более сложная и обширная, чем в обычной средней школе, но не более. Не настолько, чтобы это могло быть мне интересно.

Да! Мне, действительно, было скучно. На всех теоретических дисциплинах. Практика — там не до скуки, там бегать, прыгать, копать, таскать, надевать и снимать надо. Только и успевай, что на команды реагировать.

А вот теория… ску-у-ука.

Не сказал бы, что мне в 253-ей СОШ было на уроках так уж весело (за исключением истории с географией) — но там, хотя бы класс был десятый. То есть, материал уже достаточно «взрослый», чтобы требовалось слегка поднапрячься, чтобы его вспомнить и воспроизвести. А здесь… эхе-хе-хе-хе-хех…

Скучно!

И другими делами не займёшься — как заместитель командира взвода, я вынужден был сидеть за первой партой, прямо напротив инструктора, у него под самым носом. Да — здесь, в Лицее, не «учителя» с нами работали, а «инструкторы». Разница небольшая, но принципиальная.

Достать свои материалы по подготовке к экзамену, перед этим самым носом инструктора хоть той же математики, разложить на парте и приняться их штудировать — было бы серьёзным демаршем, подрывающим дисциплину во взводе. Даже с учётом того, что я математичке уже свои знания по её дисциплине уже показал и продемонстрировал. Как, кстати, и другим инструкторам, которые именно поэтому меня не трогали на уроках (от чего было ещё скучнее).

И, если на конфликт с инструктором я бы ещё мог пойти, так-как мне совершенно не важна моя успеваемость, то вот на подрыв дисциплины во взводе — нет. Почему? Так мне ж потом самому её восстанавливать!!! Ведь здесь, как и в РА, «нет коллективных наказаний — есть воспитание через коллектив»… во главе с заместителем и непосредственным командиром взвода. А оно мне, такое счастье, надо? Ведь все «воспитательные мероприятия» традиционно после всех занятий проводятся, в обед или после отбоя — опять уменьшение личного времени, которого, как уже упоминалось — кот наплакал. Очень суровый, брутальный и небритый кот… Итак уже, с этим «психологом» и экзаменом оно подъедено основательно, чтобы ещё и этим его уменьшать.

Что оставалось делать?

Не знаю, может быть, кто-то другой, на моём месте сообразил бы и изобрёл десяток-другой способов с пользой провести время скуки, разрабатывая страшные планы по захвату мирового господства и созданию гарема из крутых тянок, я же… спал с открытыми глазами.

Недостаточно нагло, чтобы нарваться на прямой конфликт с «инструктором» — в пол-уха-то я его всё равно слушал, не храпел и, как уже сказано: глаза не закрывал, но… Хотя, правильнее, со стороны это было бы охарактеризовать, не как сон, а как «зависание». Я замирал и сидел с остановившимся взглядом, смотрел перед собой или на доску. И не шевелился. Даже не моргал. Не всё время, а так — периодами. Примерно: раз в пятнадцать-двадцать минут — минут на пять.

Думаю, не трудно догадаться, с чем такое вот внешнее проявление было связано?

Да, всё верно — признаюсь: я подглядывал за психологиней в её кабинете.

И именно подглядывал, хоть, ранее, надеялся исключительно на подслушивание из-за непрозрачности лейки. Но, в данном случае, правило: «что нам мешает, то нам поможет», работало вполне исправно — стоило только немного подумать и попрактиковаться. Ни что же не запрещает выделить одну единственную струйку и продвинуть её вверх, по носику лейки, к дырочке на её конце. Продвинуть струйку, связанную с общи объёмом воды, имеющую на конце маленькую капельку, слегка выступающую за край носика. Ровно настолько, чтобы не бросаться в глаза, но иметь отличный, ограниченный лишь ажурной занавеской обзор. А то, что лейка непрозрачная, скрывало от внешних взглядов любые «ненормальные» движения воды. Нет необходимости аккуратничать так же, как в бутылке кулера полковника. Кстати, очень может быть, что именно по таким вот несанкционированным волнениям и волнам, тот меня и спалил.

К сожалению, ничего из того, на что мой…почти подростковый разум, сильно взбодренный и подогретый гормонами, надеялся, она не делала. Ни любовников, ни стриптиза-переодевания, ни самоудовлетворения… К великому сожалению, такими вещами молоденькие симпатичные девушки в своих запертых кабинетах занимаются исключительно в порно и в фантазиях половозрелых мальчиков. Реальные же, на работе, как ни странно, работают. Или, это конкретно я такой невезучий — выбрал неправильный день для наблюдений? Эх…

Я не мог следить за ней всё время — это было бы не реально. Для этого надо, блин, снова в карцере сидеть. Там, где тебя никто и ничто не отвлекает. Где можно полностью отрешиться от окружающего мира, сосредоточившись только на ощущениях воды. Но, как уже было сказано, примерно раз в пятнадцать-двадцать минут, на пару минуточек, заглянуть можно. «Поднять перископ», оглядеться, понять, что ничего интересного не происходит и уйти обратно в себя. В смертную скуку учебного часа.

Как минимум, такие нырки — это забавно, хоть какое-то развлечение, которое всяко забавнее и интереснее того, что мы проходили на уроках. С другой стороны, такая вот практика постоянных коротких заныриваний, неплохо способствовала развитию способностей. Тренировались контроль к тонким манипуляциям, концентрация и умение удерживать внимание, тренировались умение быстро менять «точку зрения», ориентироваться и приспосабливаться к очень резко изменяющимся условиям. Уверен — все эти навыки мне в будущем лишними не будут.

Понятно, что хотелось бы тренировать, особенно перед экзаменом, немного другие аспекты Дара: на право и налево водными «серпами» кидаться или «волшебные пули» до совершенства доводить, но, где и как это делать? На специальные полигоны нас пока что не выводили. А в казарме такими вещами заниматься не очень умно с моей стороны, как минимум.

Хотя, я, кстати, всё равно, это ограничение обходил. «Волшебную пулю» я тренировал. Хоть и не так активно и часто, как хотелось бы — я «стрелял» в небо. Подходил к постоянно приоткрытому окну туалета, выбирал в небе точку, указывал на неё «пистолетиком» и «жал на спуск».

Результата никакого, при этом, не видел, кроме, пожалуй, звука выстрела «Лебедева» с «глушителем», от которого пока никак не получалось до конца избавиться. Но тише он стал.

С «водными серпами» такой фокус практиковать я не решался — гораздо более заметная техника, которая может привлечь ненужное внимание.

Нас, кстати, предупредили, что боевые Стихийные техники разрешено применять только на территории специально оборудованных полигонов. Под страхом отправки в карцер. На сутки.

Ограничение это было разумным, прописанным в правилах внутреннего распорядка и не касалось никаких усиливающих техник или «покрова». Их использовать можно было безбоязненно. Что я и делал: «покров воды» держал на себе постоянно. Всё время, которое только мог. И постоянно, как вспоминал об этом (что далеко не просто, кстати — попробуйте себе напоминать хотя бы о выпрямлении спины, хотя бы пару дней, чтобы понять, насколько), старался максимально его усиливать. Настолько, насколько это вообще возможно. Пытался опустить это занятие, если не на уровень рефлексов, то, хотя бы, на уровень привычки…

Немного стрёмно было ходить всё время мокрым, с блестящей от влаги кожей и слипшимися волосами… да ещё и следить, чтобы одежда не начала промокать в «интересных местах», но оно, блин, того стоило. Это ведь даже не «меч, который однажды может спасти жизнь», это важнее…

Но, не важно. Подглядывал, значит.

Лариса Валентиновна работала за своим компьютером. Временами уходила из кабинета куда-то. Возвращалась с кипами каких-то бумажек. Потом долго их проверяла и отсортировывала. Какие-то бумаги, наоборот, закидывала сразу всей стопкой на сканер своего МФУ-шника, и они там автоматическим порядком сканировались, после чего, девушка вновь надолго зависала перед компьютером, что-то там щёлкая, вбивая и периодически распечатывая.

Иногда, к ней заходили другие девушки, тоже в «гражданской форме» Лицея, приносили-уносили какие-то бумаги, о чём-то трепались с ней. Временами, оставались попить чайку…

Короче, обычный рабочий день.

Ещё надо сказать, что Лариса Валентиновна моё внимание чувствовала. И, каждый раз вздрагивала от него, начиная нервно озираться. Однако, происходило так, только в том случае, если я смотрел прямо на неё. Достаточно было перевести «взгляд» и внимание немного в сторону, как этот эффект пропадал, она постепенно успокаивалась.

Забавно, конечно, было бы её так побольше подёргать, но простейшая логика мне подсказывала, что не стоит — можно довести её до того состояния, что она действительно примется уже всерьёз искать источник этого внимания, перестав списывать его на простые «глюки». Так что я, проведя в самом начале пару-тройку экспериментов, больше на девушку прямо не смотрел. Как и на её посетительниц — существовал не маленький шанс, что это её коллеги по работе, и они тоже обладают Даром.

Или не обладают. Всё ж, простая логика подсказывает, что, если дамочка сидит в отдельном своём собственном кабинете и приходят к ней, приносят ей, то сама она, как минимум, какой-то начальник в своём деле или отделе. А забегающие периодически другие женщины — её подчинённые. А, раз так, то им быть Одарёнными не обязательно. Для «принеси-подай» и текучки не обязательно иметь Дар. Достаточно быть компетентным в нужной области.

Но я, всё равно, не рисковал. На них на всех тоже смотрел не прямо, а как бы, бочком, по большей части, периферическим зрением, если это понятие вообще применимо к капле воды, у которой совершенно по-другому, отличным от человеческого глаза образом, устроено зрительное и слуховое восприятие. Приём с переносом внимания вбок — простой, но, как оказалось и было затем не раз проверено, весьма эффективный.

Очередной раз «нырнув» вниманием в лейку на окне психологини и «подняв перископ», я даже замер… эм, хотя, пожалуй, не самое удачное выражение для описания моей реакции, так как я и до этого момента не двигался. Причём, ни тело не двигалось, ни капля на кончике «ножки» вытянувшейся по носику лейки. Она ведь тоже остановилась, чтобы обеспечить мне нормальные вид и обзор.

Но «замер», это, пожалуй, больше к восприятию относилось, чем к непосредственному действию.

А так-то — было от чего замереть: в её кабинете находился полковник Булгаков. Он с удобством расположился в том самом кресле, в котором ещё совсем недавно сидел во время сеанса я сам. Как давно он здесь, точно сказать было нельзя. Точно меньше пятнадцати минут, так как на прошлом «нырке» я его тут не видел. Но вот, насколько меньше? Две минуты? Три? Пять? Десять? Четырнадцать? Что уже было сказано, и, что я упустил? Да уж, слежка и наблюдение действительно имеют свои сложности и особенности. Для организации и ведения её с должной эффективностью, одного человека критически недостаточно. Не может один единственный человек, даже при наличии самой передовой техники, охватить весь круг задач по сбору, хранению, обработке информации, а также, своевременному на неё реагированию. Не может.

С другой стороны, я и не замахивался на «полноценную слежку». Прекрасно себе представлял, что не справлюсь один. Особенно хорошо представлял после близкого знакомства с «наружниками», «пасшими» меня самого в «петле». Они, за кружечкой чая, успели многое поведать о сложностях, особенностях и перипетиях своей нелёгкой службы.

— … что? Как прошло? Что можешь сказать о нём? — услышал я голос полковника, обращавшегося к хозяйке кабинета, сидевшей за своим столом.

— Не знаю, Вадим Александрович, — прозвучал ответ «психологини». — Очень странный. Очень закрытый. На контакт не идёт совсем.

— Агрессивный? — нахмурился полковник. — Быковать начал?

— Нет. Не агрессивный, — поморщилась Лариса Валентиновна. — Закрытый. Настороженный.

— Не быковал? — всё ещё недоверчиво переспросил полковник. — А то я ему побыкую! Ты только скажи…

— Нет, не быковал, Вадим Александрович, — мягко улыбнулась девушка, видимо, польщённая… или создающая видимость, что польщена такой заботой со стороны подкручивающего свой ус бравого начальства. — Просто, закрылся наглухо. Не доверяет… Хотя, если всё, что написано в его досье — правда, то это и не удивительно. Не было бы странным, если бы он вообще на любого встреченного Разумника кидался… Между прочим, Вадим Александрович, могли бы и чуть пораньше материалы передать, я бы лучше к встрече подготовилась. А то ведь, когда он мой значок разглядел, такой у него взгляд был, что мне прям не по себе стало. Словно, в клетке с опасным хищником оказалась.

— А говоришь — не быковал?

— Нет, не быковал, говорю же. Вёл он себя предельно корректно. Но я же Разумница, я буквально кожей чувствую такие вещи. И это довольно страшно, вообще-то. Учитывая, что на его счету уже сколько? Пятеро Одарённых? Да ещё и Рангов заметно повыше, чем у меня. Кто он? Скоростной тип?

— Сложно сказать однозначно. Двое были убиты дистанционной техникой, какой именно, правда, непонятно — записей этого момента нет, как и свидетелей. А по телам определить сложновато. Так что, пожалуй: и скоростной тоже, — кивнул самому себе полковник Булгаков.

— То есть, и скоростной, и дальнобойный… весело, — поёжилась девушка.

— Так, что с ним? В каком состоянии у него голова? Его вообще к людям выпускать-то можно? Или лучше сразу изолировать?

— Ну, нет, что вы, Вадим Александрович! — вскинулась ушедшая было в свои мысли и рефлексию Лариса Валентиновна. — Он прекрасно себя контролирует. Я прошлась по всем очевидным «болевым» темам, и единственная реакция была на значок. Да и то, он не проявил агрессии, только «захлопнулся» сильнее, полностью закрылся от воздействия. И тесты показывают до ненормального высокий уровень нейро-психологической устойчивости. Нет никаких показаний к изоляции.

— Ненормальный? — опять нахмурился полковник.

— Выше нормального, — поправилась девушка.

— То есть, у него нет проблем с головой? — ещё сильнее нахмурился Директор Лицея.

— Я не сказала этого, — покачала головой психологиня. — Проблемы есть, и чрезвычайно серьёзные. Но у него потрясающие самоконтроль и стрессоустойчивость. Я таких ещё не встречала…

— Лучше, чем у меня? — взлетели вверх брови усача, а глаза его расширились в возмущённом удивлении.

— Что вы, что вы, Вадим Александрович! — поспешила уверить его дамочка. — С вами ему ни за что не сравниться! — правда, такие убеждённость и убедительность в её голосе были, что даже я ей в этот момент не поверил. А вот полковник, кстати, наоборот: плечи сильней развернул и ус подкрутил свой с довольным видом.

Помолчали, обдумывая уже сказанное.

— Ну, если с самоконтролем у него всё в порядке, то сеансы можно и не продолжать, получается? — решил уточнить Булгаков.

— Знаете, Вадим Александрович… я бы, пожалуй, рискнула бы с ним поработать ещё. Возможно, мне удастся убрать, уменьшить или ослабить хотя бы часть его проблем. Хуже от этого не должно стать?

— Понравился? — хитро ухмыльнулся Булгаков. — Да уж, мальчонка статный, смазливый, со «стержнем», девчонки таких любят, — подмигнул он ей.

— Что вы, Вадим Александрович! — смущённо-возмущённо отозвалась Лариса Валентиновна. — Это исключительно профессиональный интерес. Очень сложный случай. Да и это ведь наша обязанность — помогать доверенным нам детям…

— А ничего, что у него вот-вот уже экзамен на Ранг Гридня будет? Что ему готовиться надо?

— Наоборот — можно помочь ему, лишний стресс снять и напряжённость. Это же его первый экзамен. Причём, так скоро…

— Ладно-ладно, — поднял перед собой в останавливающем жесте руки полковник, не желающий далее развивать эту тему. — Занимайся, помогай, если так неймётся. Но ты не забыла, что у тебя сроки по отчёту? А новый Приказ по допуску к караульной службе всё ещё не готов? Когда вы мне его на подпись уже положить должны были⁈

— Мы работаем, работаем, Вадим Александрович! — поспешила начать оправдываться Лариса Валентиновна. — К концу недели уже весь первый курс закончен будет, там всего пара взводов осталась…

— Ну-ну, работайте, — хмыкнул полковник. — Но учти, в следующем месяце они уже второй курс в карауле меняют. И они его заменят, так как у тех выезд в поле по программе запланирован…

— Я помню, Вадим Александрович, я помню. Всё будет в порядке, мы успеем.

— Ну-ну, — ответил полковник. — Успеют они… Попробуйте мне только не успеть! — поднял сжатую в кулак руку Булгаков. — Всем отделом на взыскание пойдёте!

— Я понимаю, Вадим Александрович, понимаю…

* * *

Глава 8

* * *

— Юр, твои тесты… они слишком «нормальные». Совершенно нереалистично «нормальные», — говорила сидящая в своём кресле напротив меня Лариса Валентиновна. Кстати, довольно странный выбор позиции для психолога с пациентом: сидение напротив друг друга — это агрессия, достаточно жёсткий агрессивный контакт. На прошлом сеансе, моё кресло хоть немного сбоку стояло и было под небольшим углом повёрнуто. Вроде бы и мелочь, а уже не на «линии атаки». Да и стол нас разделял. Сегодня стола не было.

Точнее, сам-то по себе, стол был — из комнаты он никуда не делся, где стоял, в прошлый раз, там и сейчас стоит. Но, вот, между нами, его не было. Кресла были передвинуты относительно прошлого раза.

Теперь они стояли практически по центру помещения, на расстоянии около полутора метров друг от друга и были развёрнуты точно «в лоб» одно другому. Близко. Настолько близко, что я мог почувствовать даже аромат её волос.

Интересная такая позиция. Положение концентрации на собеседнике, максимально отрезающее и сужающее поле внимания от любой периферии, от любых, происходящих там процессов.

Женщина сегодня была всё так же в «гражданской форме Лицея», с теми же значком и шевронами, но… женщины умеют всего парой незаметных штришков радикально изменить свой образ в восприятии смотрящего на неё мужчины. Всего-то, чуть-чуть другая причёска, чуть-чуть иной макияж, пара пуговиц на блузке вольно расстёгнута (но только пара, до всего самого интересного ещё далеко) против всего одной во время прошлого визита, и всё — совсем другой человек!

— Скажи честно: ты где-то списал ответы? — задала она мне вопрос. Без обвинения в голосе и во взгляде. Да и не столько вопрос это был, сколько утверждение. Но, кстати, взгляд-то был, хоть и не обвиняющим, не давящим, но, при этом, очень внимательным. И с лёгкой искоркой-смешинкой, проглядывающей с их дна. Говорю же — совсем иной человек, чем вчера.

— Где и как я мог списать? — стараясь поддерживать всё такое же, как раньше, состояние спокойствия и отстранённой сосредоточенности, вопросом на вопрос ответил ей я.

— Давай не будем крутить и играть смыслами. Поверь, я тоже это умею делать. Просто, скажи: да или нет. Ты ведь знаешь, что я Одарённая Разума? Я почувствую, если ты солжёшь, — не повелась она.

— Нет, я не списывал, — чётко ответил я.

— Не врёшь, — улыбнулась она. — Но лукавишь. Значит, я права, и ты просто очень хорошо знаешь все эти тесты. Знаешь, как их надо проходить для получения нужного тебе «нормального» результата. Да или нет? — с ещё больше повеселевшим взглядом и любопытным ожиданием уставилась на меня она, чуть наклонив голову к одному своему плечу.

А я… а мне оставалось только попытаться уклониться от ответа. Притом, не факт ещё, что удачно.

— С чего вы это взяли? — и только сказав это, понял, что угодил-таки в расставленную ловушку — начал, незаметно для себя, втягиваться в разговор. Хочешь — не хочешь, а контакт постепенно начинал устанавливаться, односложные ответы больше не проканывали. А это плохо: опытного психолога мне не переиграть. Знания-то у меня для этого теоретические, может и есть, но вот практики их применения явно недостаточно. Тем более, что и сами знания достаточно специфичны: они о том, как различить болезнь и, как поставить диагноз, частично о том, как её лечить, а не о том, как её скрывать от квалифицированного и очень внимательного специалиста.

— То есть, это: «да»? — уже просто сверкали скрытым смехом её глаза.

— Возможно, — понимая, что уже проиграл, всё ж предпринял ещё одну совершенно провальную попытку уклонения я.

— Значит, всё-таки: «да»? — продолжила давить она. Передавила. Я замкнулся.

Просто закрыл свой рот и не стал отвечать на её вопрос. И даже не стал сдерживать телесную реакцию — скрестил руки на груди, отвёл взгляд и чуть-чуть набычился.

— Ой, ну ладно тебе, Юр! Не дуйся, — наклонилась и легонько толкнула меня в коленку своей ладошкой она, не вставая с кресла, благо расстояние ей это прекрасно позволяло. — Я не собираюсь тебя ни в чём обвинять и ни на чём ловить. Мне, просто, самой любопытно: ты такой молодой, а для подобных результатов надо перелопатить не одну гору разной специфической литературы. Вникать и разбираться. Не всякий выпускник моего института смог бы пройти все эти тесты так же блестяще, не имея толком времени для подготовки и не зная, какие именно они будут. Как тебе это удалось?

Я продолжал молчать и закрываться. Разговор мне не нравился. Всегда неприятно, когда тебя «раскусывают».

— Ну, Юр! Ладно тебе. Я же не собираюсь портить твою характеристику… — на этих словах я вскинулся, ухватившись за хвост внезапной мысли.

— А вы можете? — с надеждой во взгляде спросил её я. «Откосить по дурке» было очень, ну просто очень заманчиво. То, что я согласился не дёргаться и соблюдать внешние приличия после разговора с полковником, ещё не значит, что я сдался. Просто, он был прав — быстрый, бездумный прямой бунт не даст нужных мне результатов, лишь всё усложнит и сделает мне же больнее.

— Оу, — даже на миг опешила она от того напора, который прозвучал в моём голосе. Потом остановилась, быстро что-то обдумала, сообразила и вновь разулыбалась. — Нет, Юр, извини — исключение тебе не светит. Вадим Саныч меня уже предупредил на этот счёт. Я тут бессильна. Мой максимум — это обеспечить тебе недельку-другую изоляции от общества где-нибудь в медпункте или карцере. Медпункт в данный момент, благодаря тебе, всё ещё переполнен, так что — без вариантов, карцер.

— И смысл мне тогда с вами вообще разговаривать? — не удержался от разочарованного вздоха и разочарованных слов я. — В карцере я и сам легко могу прописаться, без вашей помощи.

— Ну, возможно, я всё же смогу тебе чем-то помочь? — не спешила сдаваться или растраиваться она, вместо этого продолжала предвкушающе и загадочно смотреть на меня с улыбкой.

— Не думаю.

— А всё же? Чего ты хочешь? Чего хочешь на самом деле? — не унималась психологичка.

— Свободы, — прорвался ответ сам собой. А я понял, что всё меньше и меньше себя контролирую — ей-таки удалось ей меня расшатать, подцепить и теперь начать раскручивать. Вопрос: обрадует ли её то, что теперь изнутри полезет. Справится она с потоком отборного дерьма, который я обычно старательно сдерживаю, да и вообще, пытаюсь как-то переварить, перевести в состояние «навоза», а затем «гумуса», который, вроде бы, уже и не говно, а удобрение. — Чтобы от меня отстали! Хочу стать никому не интересным…

— Именно поэтому ты решил стать певцом? — скептически вскинула бровь Лариса Валентиновна. — Публичным, известным и суперпопулярным?

— Никому из обладающих Властью, — поправил себя я.

— Но так ведь не бывает. Ты же и сам это понимаешь? Не может не привлекать внимания Власти придержащих популярный властитель дум. Это нонсенс!

— А жаль, — произнёс я и опять закрылся, так как вспышка закончилась, запал утих, напор лезущего из меня утих, и я снова владел собой.

— Всегда кто-то будет пытаться воспользоваться тобой и твоей популярностью. Но, разве это так уж плохо?

Я не отвечал. Интерес к разговору уже был потерян. Нет, я понимаю, что веду себя, как маленький, нелогичный и капризный ребёнок, но я — человек, а не сверхчеловек или Даос из маньхуа, чтобы быть совершенным и всегда поступать правильно. Любого из нас, достаточно лишь немного подковырнуть, поскрести ноготочком, чтобы выглянул сидящий внутри, постоянно сдерживаемый и ограничиваемый ребёнок. «Взрослая сущность» — это, на самом деле, очень большая редкость.

— Ю-ю-юр! — по-детски обиженно протянула она, то ли искренне, то ли подстраиваясь под тот уровень, до которого моё сознание опустилось. — Не будь букой! Нормально же общались-то?

Я не выдержал этого её умильного вида, этих глазок, и этой абсолютно «мемной» фразы, которая была очень популярна в мире писателя. Цитата не являлась точной, не была полной, поэтому вряд ли значила хоть что-то, кроме простого совпадения, но тон, выражение лица и контекст — всё это подобралось просто идеально. Так, что и специально-то не придумаешь. Так что, я прикрыл глаза ладонью и захихикал.

Улыбнулась и она. Светло и заразительно. Она ведь была очень симпатична, знала это, и, явно, умела отлично этим обстоятельством пользоваться.

— Давай, всё-таки, поговорим. Мне ведь, правда, очень нравятся твои песни, и я хочу помочь тебе. Помочь, чтобы ты мог написать и спеть их ещё много… — тут она прервалась и спохватилась. — Кстати!

Легко и красиво вскочила со своего кресла и поспешила к одному из шкафов, вроде бы, платяному, открыла его и достала на свет большой чехол, подозрительно знакомой формы.

— Вот! — протянула она его мне. — Открой. Я попросила одного из своих друзей, и он привёз её для меня… ну, точнее, для тебя — я ведь не умею на ней играть.

Я опешил. Руки уже сами по себе приняли и сомкнулись на чехле столь… желанной мной вещи.

Да уж, всё-таки, этот конкретный психолог не зря кушает свой хлеб — умеет находить слабые точки и места даже у таких «ёжиков», как я. Осознание этого момента пришло вместе с ощущениями тёплого дерева извлечённой из чехла гитары под ладонями, которая, прямо-таки, ластилась к моим рукам. Струны так и просили, чтобы пальцы мои пробежались по ним, легонько, пробуя и проверяя звучание с натяжением.

— Опасный вы человек, — тяжело выдохнул я, не имея ни моральных, ни физических сил сопротивляться зову инструмента.

— Опасный? Я? — весело изумилась она. — Я просто делаю свою работу, которую люблю — пытаюсь помочь маленьким мальчикам и девочкам, на которых свалилось всё это: Дар, Дворянство, Семьи, Кланы, долги, обязанности, обручение, служба, муштра, Лицей… Эх, если бы Неодарённые только знали, насколько многих всё это тяготит и ломает… так бы сильно нам не завидовали. Сыграешь?

— Я… — вот эта вот её фраза, одна единственная фраза ударила меня в сердце больнее, чем все те пули, что успели в него влететь за время, проведённое в «петле». Простая и человеческая, она пробила все стены и всю броню, которую я вокруг себя возвёл, прошла через все колючки, которые отрастил. Слишком часто я в этом мире сталкивался с теми, кому от меня было что-то надо. С теми, кто искал выгоды от общения со мной. Само по себе, это ведь и не плохо, на самом деле — искать и получать выгоду от общения, особенно, если она взаимная — на этом строится общество. Но ведь есть же, есть и другие люди: настоящие альтруисты, те, кто живёт не только разумом, но и сердцем.

Ведь были же, были и у меня учителя, настоящие, искренние, истинные, которые в школу шли по зову сердца, а не от безысходности или, чтобы годок-другой перекантоваться. Которые детей искренне любили… а не как большая часть известных мне-писателю нынешних — ненавидели. Или были равнодушны.

А я сам, в конце концов? Я сам зачем пошёл в школу? Зачем взял эти смехотворные десять часов, совершенно ничего не решающие для меня в финансовом плане? Разве не затем же? Разве не для того, чтобы поделиться с детьми хоть частичкой того тепла, которое, как ни странно, всё ещё сохранилось в моём сердце? Я ведь тоже: «просто делаю свою работу» честно и добросовестно… правда, так трудно об этом помнить в том коллективе…

И я ничего не ответил. Просто тронул струны. Я не готовился к выступлению. Не заучивал эту песню и её ноты или аккорды, я просто хорошо помнил эти слова. И эту музыку. С самого своего детства.

Пусть, не впопад, может быть, не уместно… но меня прорвало. Это рвалось из души, шло от сердца. С болью, с щемом, со слезами, которых я-таки не сумел удержать — они заставили поле зрения помутнеть, а меня тщетно промаргиваться. Боже… не думал, что вообще ещё умею плакать…

— 'Буквы разные писать

Тонким перышком в тетрадь

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Вычитать и умножать,

Малышей не обижать

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Вычитать и умножать,

Малышей не обижать

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

К четырем прибавить два,

По слогам читать слова

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Книжки добрые любить,

И воспитанными быть

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Книжки добрые любить,

И воспитанными быть

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе…' — я пел. Наверное, это было не очень красиво. Уж точно не похоже на классическое советское хоровое исполнение детскими голосами, к которому я, да и все мои соотечественники привыкли. Но… я пел даже не для сидящей напротив меня женщины, которая ведь, на самом деле, к школе и учителям не имела отношения. Я пел для себя. Я самому себе напоминал о том, о чём нельзя забывать, но я, всё равно, забыл в суете, от чего и было теперь так больно. Мир — это не только Власть, Смерть, ресурсы, изворотливость и борьба. Мир — это ещё и настоящая искренность, и огонь в сердце, и плевать, что сделали с горящим сердцем Данко — он ведь его вырвал из груди не для того, чтобы оно уцелело, а для того, чтобы светить… и потому, что не мог не вырвать, так как слишком жарко и больно оно там внутри горело…

Я пел. Песенка не сложная, ритмичная. Музыку для неё я подбирал на ходу. Она, наверное, была совсем не похожа на оригинальную. Да и не могла быть похожа — набор инструментов-то совершенно другой. Почему-то мне кажется, что в оригинальном наборе гитары-то, как раз, вовсе не было. Я подбирал, как умел. Кстати, наверное, впервые в жизни, подбирал аккорды на слух, по ходу, а не по бумажке. Они лились как-то сами собой, естественно…

Не знаю, как это выглядело со стороны. И никогда уже не узнаю — Лариса Валентиновна не вела записи. И я не вёл. И камер в кабинете не было. Так что, единственный, кто видел этот позор со слезами на глазах и временами перехватываемым спазмом горлом, это она.

Песенка не сложная. Но довольно длинная. И, пока пел, я успел прийти в себя. Успел поостыть. И слёзы высохли. Их, кстати, и было-то не много — они даже по щекам не побежали, не хватило их даже для этого. Всё ж, мужчины на слезу скупы, даже, когда их-таки пробивает…

Так или иначе, а я успокоился. После испытанной и вышедшей наружу сердечной боли, стало как-то… легче на душе. Появилось умиротворение. И чувство благодарности.

Я закончил песню, остановил ладонью струны.

— Спасибо, — искренне сказал я, открыто посмотрев психологине в глаза. — Мне, оказывается, это было нужно.

— Пожалуйста, — улыбнулась она. — Споёшь ещё? Я ведь вижу: руки по инструменту соскучились.

— Почему бы и нет? — улыбнулся я. И спел.

Долго пел. Все те песни, которые уже успел исполнить и «написать» в этом мире. И те, что пел до этого сам, и те, что «писал» для Алины. Я ведь их все хорошо успел заучить — легко воспроизводилось.

Хотя, нет, не все. Высоцкого я больше не пел. Зарёкся. И пока свой зарок соблюдал.

Полтора часа сеанса проскочили как-то совсем незаметно. Вроде бы, только сел, а уже пора уходить. Всё ж, время — очень относительная штука. Я с сожалением опустил гитару и запаковал её обратно в чехол. С ещё большим сожалением отставил чехол с ней от себя в сторону и приготовился подниматься.

— Зачем? — удивилась девушка. — Оставь себе. Я всё равно не умею на ней играть.

— Но… — как-то растерялся я. — Она же такая дорогая…

— Дорогая? — удивлённо вскинула брови она. — Не знаю. Это ж, всего лишь, деньги, — недоуменно пожала плечами она. А я осёкся, задумавшись: а пользуются ли вообще Дворяне деньгами, как таковыми? Знают ли они, не то, что их ценность, а, что они вообще такое? Что-то про «обедневших дворян» я в этом мире вообще не слышал. — Бери-бери, она твоя. Думаю, сколько бы она не стоила, это, всё равно, меньше, чем может стоить эксклюзивный частный концерт звезды всеимперского уровня.

— Так уж, и звезды, — даже слегка смутился я.

— Не забыл? Я ведь не обманывала, когда говорила, что твоя поклонница, — подмигнула мне она. — Ну всё, беги уже в казарму — а то ужин скоро…

* * *

Глава 9

* * *

Мне не хватает времени! Совсем. Критично. И критически. Я совершенно ничего не успеваю по тем своим делам, которые мне действительно важны. Меня всё время все отвлекают!

Отвлекают скучнейшие уроки с инструкторами, которые не приносят, да и не могут принести мне ничего нового или полезного, отвлекает дисциплинарная практика, отвлекает ведение документации, заполнение журналов, наряды и подготовка к ним. Отвлекают муштра и строевая подготовка. Отвлекают посещения психолога, ставшие постоянными. Хорошо ещё, хоть не ежедневными. Отвлекают… дети.

Да-да — дети. А как ещё я могу воспринимать четырнадцатилеток? Особенно, с учётом того, что в мире писателя, у меня тоже идёт учебный год, и я, на своих уроках, работаю с детьми именно такого возраста! Восьмой-девятый класс — дети и есть!

Дети всегда тянутся и липнут к старшим. Это закон, который, в своём проявлении, может быть даже постояннее гравитации. Дети тянутся к старшим. И, кто бы мне не твердил про переходный возраст, бунтарство и ломку авторитетов — херня всё это. Не ломка у них идёт, а отчаянный и мучительный поиск новых.

Я — старше. И по фактическому возрасту, и по психологическому. Я имею авторитет. И в чём-то, даже, этот авторитет выше, чем у командиров с начальниками. А ещё — я ж с этими детьми живу в одной казарме! Сплю на соседней койке!

И закон выполнялся — дети стали ко мне тянуться и липнуть.

Первые дни — не в счёт. Там другой закон работал — закон стаи и борьбы за лидерство. Выяснялся вопрос: «Кто будет Альфой?». Кто кому будет подчиняться.

Я в этом акте вечной борьбы доказал, что меня лучше не трогать. Доказал своё право. Нет, не на то, чтобы быть «Альфой» — для этого не только сила нужна, но определённый социальный склад характера надо иметь, которого у меня точно нет — я слишком самодостаточен для этого. «Альфа» же нуждается в стае не меньше, чем стая в «Альфе». «Альфе» без стаи плохо, мне наоборот — хорошо.

Доказал же я право на то, чтобы не быть «Омегой», не быть угнетаемым. А так же: «Бетой», «Гаммой», «Тетой» или любой другой буквой греческого алфавита. Ну, пожалуй, кроме, разве что «Сигма»… но это слишком размытое и неопределённое новомодное понятие, под которое слишком многих подогнать можно. Для него ещё нет достаточно чёткого определения, так что, отбросим в сторону и не будем пока приплетать.

Я отстоял свой авторитет: показал, что имею и силу, и готовность её применять. Потом показал, что не только физическую и моральную, что, хоть и ценится в любой среде, но высшим мерилом социального положения именно в этой, в Дворянской, не является. Высшим мерилом человеческой ценности и значимости здесь считают Дар.

Дар я, кстати, тоже продемонстрировал. Позже. Уже после выхода из карцера. Во время уборки кубрика. Ну и потом ещё, в конце недели, во время традиционного субботнего «ПХД».

«ПХД» в кавычках — потому, что Парково-хозяйственным днём это действо здесь не называлось, да и не могло называться: никто не стал бы гонять здешних Лицеистов в автомобильные парки. Точно так же, как никто не заставил бы их мести дорожки, сгребать листья и подстригать газоны — на всё на это вполне хватает специально обученного Бездарного персонала. Отпидоривать толчки и раковины будущую военную Элиту Государства тоже, кстати, не отправляли. Повторюсь: на такую грязную работу есть специальные люди, куда менее редкие и ценные, которые с такой задачей куда лучше и качественнее справятся.

Но вот внутри казармы, точнее, спального расположения — тут уж, извините! Будьте добры, господа Лицеисты, рукава подзасучить и за собой прибраться. На ежедневной и еженедельной основе. Специальный персонал подключится только в том случае, когда что-то серьёзного ремонта потребует, как то же выбитое мной окно, к примеру.

Хотя, я бы, пожалуй, будь моя на то воля, всё ж и этих будущих офицерчиков толчки бы за собой драить-то заставил бы! И не из злорадной вредности своей, а только и исключительно пользы для. Из совершенно прагматичных соображений. Таких, что: офицер, как непосредственный командир и организатор жизнедеятельности подчинённых ему людей, должен понимать в полной мере все стороны и элементы быта с жизнеобеспечением этих людей. А, если он сам, лично, ручками своими, такой вот грязный момент не пощупал, не прошёл, не прожил, то может о подобной «мелочи» очень легко забыть в своих распоряжениях при распределении личного состава, упустить из виду — а момент-то критичный.

Но, во-первых, моей на то воли нет — я простой Лицеист, а не Император или кто-то из Имперских полных генералов, которые вопрос военного образования знати курирует. Во-вторых: могу, пока что, иметь не до конца верные и полные представления о роли здешнего «офицерства» в реальных войсках. Одарённых ведь, даже статистически, слишком мало, чтобы они могли быть полным аналогом офицерства мира писателя. Нереально мало. Притом, что ещё и в регулярных войсках службу несут далеко не все из них, хоть звания соответствующие и имеют (если верить Булгакову, а причин ему не верить, у меня нет).

Так что, судить систему не буду. По крайней мере, до тех пор, пока не стану в ней достаточно хорошо разбираться. Или Императором не стану.

В общем, на «ПХД» я, уже «на бис», демонстрировал свои навыки работы с Водой. Только теперь не в масштабе кубрика, который я и так, ежедневно «вылизывал», тренируясь в контроле, а в масштабах казармы. Точнее: «взлётки» плюс спальное расположение. Бытовые и санитарные помещения не затрагивал — повторюсь: на то специальный персонал имеется. Не фиг лезть, куда не просят.

Смотрелось, наверное, круто. Хотя, кому смотреть-то? Я ж там не один работал — всем дело находилось. Кто-то бегал воду вёдрами таскал, кто-то мыло крошил на взлётку. Кто-то бельё постельное собирал под руководством Семёныча для сдачи его в прачечную… А командиры наши, уверен, и не такое на своём веку видели.

Я же заставлял приносимую воду из ведер выпрыгивать и по полу расползаться тонким равномерным слоем, мыло растворять и впитывать, а потом разделяться и отдельными водоворотами закручиваться, срывая, сдирая въевшуюся грязь с поверхности и надраивая до блеска паркетный лак. Ну и обратно потом по вёдрам «заталкивал» набравшую в себя пыль, грязь и пену воду. Под мою ответственность вся взлётка определена была. И наш кубрик. В остальных кубриках вдохновлённые моим примером, другие Водники трудились — я ведь не единственный, не уникальный такой обладатель Дара Воды. Были и другие. Правда, как-то они все послабее меня были в нашей роте. Ну, да Вода — не самый топовый Элемент в местной градации.

Понятно, что всё это действо под присмотром командиров происходило: и ротного, и взводных. Куда ж без них-то потенциально опасной деятельностью заниматься? Это ж, всё равно, что стрельбы с подрывными работами без офицеров проводить. Ведь, случись чего, не удержи я контроль над техникой, и боюсь даже представить, какие могут быть последствия: от выбитых окон, дыр в полу, до кровавого фарша на месте некоторых студентов или вовсе — полного обрушения здания — вода стихия коварная.

Короче, и тут выпендрился.

Не то, чтобы я что-то такое уж запредельное выдавал — были те, кто мог лучше и больше… пара человек… на втором курсе. Но, для человека, что лишь неделю, как свой Дар проявил — это было действительно круто. Настолько круто, что многим даже не верилось. Большинство, не смотря на мои достаточно вялые заверения, о том, что я не вру, и действительно — раскрыл свой Дар только во время последнего боя в Москве, всё равно, остались при своём убеждении, что всё это лишь какая-то интрига Московского Князя, который меня зачем-то, до времени, от Дворянского сообщества прятал и придерживал в тени моего младшего брата, считавшегося Гением поколения.

Даже, была версия, что Пётр Андреевич и дольше бы меня скрывал, если бы в расследовании инцидента с похищением Княжны Борятинской Имперские следователи не были задействованы. Но, они были, а от них моё участие в бою скрыть уже крайне проблематично — Водников у Долгорукого в Дружине нет, «повесить» «мои» трупы и вырванную с корнем дверь затопленного в Москве-реке броневика не на кого.

Звучало настолько логично, что я даже сам как-то засомневался: так ли всё происходившее со мной в Москве понял? Причём, не только сам инцидент, но и вообще, все прошедшие годы? Может, правда, отец не на улицу меня выставил из-за моей бездарности, а от глаз интересующихся спрятал, давая возможность спокойно развиваться самостоятельно?

Впрочем, не важно. Не до того мне нынче. Экзамен на носу! А мне времени ни на что не хватает. Ни на теорию, ни на практику. Ещё психологиня со своей гитарой мне удружила…

Вот чуял же задницей, что не надо на эту её провокацию поддаваться, не надо брать гитару, не надо! Но взял. Подарок же. От «чистого сердца»…

Взял. И что в результате? Попробуйте догадаться: казарма, отсутствие сотовых телефонов и интернета, отсутствие увольнений, свободные часы, скучающие подростки и… гитара. На что это всё похоже? Правильно: на бессонные ночи и спущенные в унитаз часы моего времени, которые я мог бы потратить на подготовку к экзамену.

Стоило мне появиться в казарменном расположении с чехлом в руках, как все, вся рота, блин, разом вспомнили, что, вообще-то Юрий Петрович Долгорукий, он же не просто сын Князя Московского, перестарок с Даром Воды, он же ещё и Юрий Кавер — популярный певец, чьи песни берут первые места в музыкальных рейтингах Империи!

Всем как-то разом захотелось послушать мои песни в живую… Кто-то шустрый тут же организовал «поляну», еду, напитки, а главное, разрешение от дежурного офицера роты на небольшие тихие посиделки… после отбоя.

Жесть, короче.

И никуда не денешься — на хрен не пошлёшь, только-только ведь начал контакт с сослуживцами налаживаться. Снова конфликтовать?

Согласился на пару песен. А там, где пара, там, блин, и тройка, и четвёрка… Только заполночь по койкам своим расползлись. В этот вечер.

А на следующий, уже не только свои песен ждут, а ещё и гости с соседней роты. Естественно, что не вся она в полном составе, а только самые авторитетные её представители из «сержантского состава». Больше того: пара человек и со второго курса.

Тут уже не только личный статус, тут честь роты затронута!

Жесть, короче.

Нет, я прекрасно понимаю задумку психологини, на которую попался: форсированная социализация, налаживание отношений с сослуживцами, завоевание их внимания и уважения — всё это есть, и всё это прекрасно сработало. Буквально, за неделю я стал полностью «своим» в подразделении. Моё место «замка» прочно за мной закрепилось, положение стало устойчивым и прочным. Никакое возвращение прежних «замков» с «комодами» уже никак не смогло бы его пошатнуть. В возможном повторном с ними конфликте, вся остальная рота, со всем её «активом» встала бы уже на мою сторону. Отличная комбинация, тонкий психологический ход, решивший проблему и погасивший напряжённость в зародыше — снимаю шляпу и аплодирую стоя. Эта Лариса Валентиновна настоящий профессионал своего дела: и на контакт замкнувшегося клиента вывела, и личность проанализировала, и конфликт, приведший в лазарет целый взвод, погасила. Молодец!

И я ей, пожалуй, безо всякого ёрниченья, благодарен. Вот только, решение одной проблемы, как-то автоматически создало другую: я не высыпаюсь и мне не хватает времени для подготовки к экзамену. А три недели, из отведённого Ротным месяца, уже прошло. Уже весь взвод успел из лазарета в строй вернуться.

Кстати, интересно, что вернувшийся прежний «замок», Захар Меншиков, средний сын Князя Суздальского Владимира Александровича Меншикова, тот самый пацан, который и начал всю ту бучу, как-то очень быстро и органично признал моё главенство во взводе. Причём, парнем оказался действительно дельным, из-за чего, буквально за пару дней, вернулся на «сержантскую должность». Правда, уже не на заместителя командира взвода, плотно занятую мной, а на командира одного из отделений.

Не даром говорят, что один из лучших и самых быстрых способов для мужиков найти общий язык, или даже подружиться — это драка. Правда, там про честную драку говорится, открытую, а та наша ночная возня под данное определение подходит с большим трудом, но факт вот он — работает.

Но, это так, к слову. Главная же моя проблема — отсутствие необходимого свободного времени, никак не решалась от того, что я прекрасно сумел влиться в коллектив малолеток.

Нет, я пытался решить эту проблему «правильным», цивилизованным способом. Я задал вопрос своему психологу, которую теперь посещал трижды в неделю. Я попросил её выбить мне какое-нибудь освобождение от занятий у начальства, чтобы я смог спокойно подготовиться к экзамену.

Попросил. Она даже согласилась попытаться. Но… не знаю, она действительно пыталась? Или просто сказала мне, что пыталась, но у неё ничего не вышло. Однако, так или иначе, а результат нулевой. С её стороны освобождения я не получил.

Я пытался проделать то же самое, но через своего взводника: «передать рапорт по команде». Взводник ротному передал. Но на том вся «команда» и закончилась. Ротный вернул мой рапорт с резолюцией «отказать». Точка. Не стал даже лично к себе вызывать.

Я поделился информацией об этом с психологиней. Попытался нажать, что подобное обращение очень пагубно влияет на мою тонкую и ранимую душевную организацию. То есть, попытался снова выбить себе освобождение по линии психологической службы Лицея.

Не вышло. Только два лишних дня потерял. Да ещё и получил «ободрение», что не будет ничего страшного, даже, если я экзамен на Ранг провалю. Юнаком в шестнадцать лет быть вполне себе нормальная и незазорная практика. Вон, она сама, к слову сказать, до сих пор всё ещё Гридень. И это ей жить и работать совершенно не мешает. Притом, что на эту ступень, сама она сдала всего пару лет, как. И она уже работала здесь, на своей нынешней должности.

И непонятно, чего я вообще так завожусь? Юнак — это ведь полноценный Одарённый, имеющий все те же права, что и Гридень. Многие вон, десятками лет в Юнаках ходят, не больно-то стремясь повышать свой уровень. Ни на звание, ни на будущую должность эта разница не влияет.

А то, что мой младший брат уже Вой, в свои неполные четырнадцать — так на то он и Гением считается, что случай это весьма и весьма редкий.

Тогда, я предпринял следующую попытку: написал рапорт, всё так же «по команде», с просьбой об отмене назначенного экзамена. Или, хотя бы о переносе его на какое-нибудь неопределённое «потом».

Рапорт свой получил обратно на руки, с такой же резолюцией: «Отказать», что и раньше. Только проставлена она была уже не рукой Ротмистра, а рукой Полковника. И подтверждалась личной подписью Булгакова.

— Не понимаю, Юр, чего ты так мечешься-то? — прочитав и отложив мой крайний рапорт, который я, в расстроенных чувствах, принёс с собой на очередной наш сеанс с Ларисой Валентиновной. — Не успеваешь, и не успеваешь. Не отменили, так не отменили. Просто сделай, что сможешь, покажи тот уровень владения силой, какой уже у тебя есть, а «сдал» или «не сдал» — какая разница? Это уж экзаменаторам решать. Тебе-то от этого ничего не будет. Сдашь или провалишь — ничего же не изменится.

— «Провалишь»… — хмуро буркнул я. — Не хочу я его проваливать! Вообще не хочу его сдавать!

— Да что такое-то в нём? Что не так-то? — совсем растерялась психологиня. — Подумаешь, младшего брата не догонишь — ты из-за этого?

— Что не так? — проигнорировал я часть вопроса про брата. — А то, что одним из главных испытаний на экзамене будет пуля! Я, блин, должен её прямое попадание в грудь выдержать! Как прикажете это вообще «проваливать»?!!! Покров Гридня должен спокойно выдерживать однократное попадание ружейной пули с расстояния в пять метров! В меня стрелять там будут! А я даже понятия не имею, что это за «покров» такой, и как его делать!

— Оу, — как-то осеклась Лариса Валентиновна и даже замерла. — Ничего себе… Я как-то даже о таком не подумала, — потом извиняющимся тоном добавила. — Просто, у нас, Одарённых Разума, совсем другие тесты. «Покров» мы можем тренировать или нет — это… как бы сказать, факультативно. У нас силу и тонкость воздействия проверяют… А ты точно не владеешь «покровом»?

— Я не знаю, — признался я. — Не знаю: то, чем владею я — это «покров» или нет. И насколько это «что-то» вообще надёжно. «Покров» я в действии видел дважды. Первый раз у Ратника. Тогда она выдержала несколько полных магазинов из короткоствольного автомата почти в упор… А вот второй раз, и тоже у Ратника: всего пятнадцать пистолетных выстрелов на бегу. Причём, пятнадцатый выстрел его «покров» пробил! И «покров», и тело за ним — насквозь! То, чем владею я, на оба эти «покрова» не похоже. И сколько-то надёжным оно вообще не выглядит.

— Оу, — задумалась девушка. — Даже не знаю, чем тут тебе помочь. А ты пробовал у других Стихийников спрашивать? У своих командиров хотя бы?

— Эм… нет, — как-то растерялся я. Почему-то, такой простой вариант мне в голову даже не приходил.

* * *

Примечание:

Герои IV — Зло! они украли меня и лишили работоспособности почти на неделю! Кошмар какой… Но, теперь я снова ими переболел и постараюсь больше так надолго не задерживать проду)))

Глава 10

* * *

Совет психологини оказался простым, но действенным. Собственно, как и всё в этой жизни, что действительно работает. Оно всё — просто до чрезвычайности… звучит. А так: карцер — он практически не изменился: те же белые стены, тот же керамогранитный пол, те же пятнадцать градусов, даже кран всё тот же — чуть-чуть подтекающий, с кончика которого, медленно-медленно набухнув, срывается и падает крупная капля холодной воды. Примерно, раз в полминуты. Ну, по крайней мере, до тридцати я успевал между её падениями сосчитать…

Но, всё же, обо всём по порядку.

Я действительно послушал совета Ларисы Валентиновны и пристал с расспросами к взводнику, который у нас, вообще-то, являлся Воем Огня, о чём всем окружающим отрыто сообщал носимый им на воротнике, с левой стороны, специальный значок. Начал трясти его на предмет, что же такое, этот их «покров»? Как его делать, как тренировать, и, есть ли он у меня?

Оказалось… что нет.

Совсем. То, что я принимал за него, им не являлось. Вода, распределённая по телу — это не «покров». Вода на теле — это только вода на теле: удобный способ носить постоянно с собой запас готового рабочего элемента своей Стихии, который можно быстро применить, не тратя время на его поиск в окружающем пространстве. Будь то пространство в пустыне, чистом поле или запертом сухом помещении. Не больше и не меньше.

По его словам, взводник наш мне даже позавидовал — ему-то, с его Огнём, такой фокус никак не провернуть. Объятым языками пламени, особенно-то не походишь. Тем более, в людных и общественных местах. Ему приходится на постоянно носимую с собой зажигалку надеяться. Прямо, как «Пиро» из «Людей-X». Правда, это только на нынешнем его Ранге. Вроде бы Витязи, Пестуны, а тем более, Богатыри, уже лишены такого недостатка и слабого места в своей боеготовности. Они элемент своей Стихии способны не просто находить, а мгновенно создавать, словно бы из ничего, в любой окружающей обстановке.

Как именно они это делают, взводник не знал — он же не Витязь. И даже ещё не Ратник. Ему рано пока о таком задумываться. Вот, туда позже, через десяток-другой лет, когда сдаст свой экзамен на повышение Ранга и начнёт вплотную подходить к границе следующего, тогда и настанет время думать о таких вещах. Сейчас ему и так хватает того, что следует тренировать и отрабатывать.

А «покров» — это чисто волевая фишка Одарённых, общая для всех видов Дара. Даже Разумникам и Ремесленникам доступная. Он представляет из себя что-то похожее на энергетическую оболочку, обволакивающую тело пользователя и выполняющую роль одновременно брони и усиления тела. Приём «стандартный» и «внеклассовый» — то есть, не зависящий от вида энергии, используемой Одарённым.

И, оказывается, взводник мне кучу материалов с описанием этого приёма, методов его активации, тренировок и развития, дал сразу, ещё тогда, когда ротный только назначил экзамен. В тех самых распечатках. В той толстенной пачке бумаги, на тщательное и вдумчивое изучение которой мне, до сих пор, отчаянно не хватает времени.

Получается, что всё снова упёрлось во время. В свободное, мать его, время.

Я взводнику на это пожаловался. И снова попросил освобождение хоть от чего-нибудь. С прежним результатом. То есть, нулевым: программа и распорядок — есть программа и распорядок, они установлены для всех и пересмотру подлежат только с личного непосредственного решения Директора Лицея. Директор пересмотр не одобрил, значит — всё, вопрос закрыт. Учись, тащи и не дёргайся.

Такой ответ меня не устроил. Совсем не устроил. Но я промолчал. Не стал спорить или возмущаться. Вместо этого, пошёл и завалился на свою койку читать свои бумаги.

И продолжал это делать, до самого построения на вечернюю поверку-прогулку. Забив и на уроки, и на ведение взводной документации, и на всё остальное. Даже на ужин не пошёл вместе со всеми.

На поверку, так уж и быть, сходил, не стал выпендриваться. А вот вернувшись с неё, отбой проигнорировал. Чтобы не мешать остальным, сгрёб свои бумажки и ушёл с ними к столу дежурного по роте, стоящему возле входной двери на этаж — там дежурное освещение всю ночь не гасится. Притащил с собой табуретку, поставил рядом со стулом дежурного, уселся и принялся продолжать их изучение, более ни на что не отвлекаясь, сосредоточившись только на этом. До самого утра. До прихода командира роты.

А, когда тот пришёл, рота его поприветствовала общей командой «Смирно!», дежурный произвёл доклад об отсутствии ночных происшествий, ротный кивнул и направился в свой кабинет, я вышел на центр взлётки, прицелился и ударил давно подготавливаемым «Водным хлыстом» в стену.

Вот так вот, спокойно, без нервов, аккуратно, но решительно, взял и нарушил дисциплину грубейшим образом. На глазах у ротного начальства. Ещё и ротное имущество повредил — «хлыст» получился достаточно мощный, чтобы повредить стену, оголить кирпичи и заставить потрескаться кладку.

Ротному просто не оставалось другого выбора, как задержать меня и отправить в карцер, так как именно такое наказание предусмотрено за применение боевых Стихийных техник в расположении.

А я… а, что я? Я именно этого и добивался: сутки тишины и одиночества в отдельном помещении, где мне никто и ничто не будет мешать.

Простое и эффективное решение моей проблемы: ни уроков, ни документации, ни строевой, ни нарядов и подготовки к ним — лепота! А то, что это, вроде как, наказание, то, что тут не кормят, не гасят свет, тут холодно, тесно и нет мебели — ну, что ж, у всего своя цена. И это совсем не великая плата за спокойствие. Да и голодом меня не напугать. Холод, с недавнего времени, при использовании воды, покрывающей моё тело, проблемой быть перестал, а это автоматически нивелирует и отсутствие мебели — можно спать прямо на полу, свернувшись калачиком.

Чем я и занялся, как только меня привели в знакомую мне белую комнату. То есть, лёг на пол, завязал глаза снятой с себя одеждой и уснул, компенсируя потраченную на изучение бумаг ночь.

* * *

Перед открывшимися глазами предстал знакомый потолок моей писательской квартиры. Большие настенные часы, висящие над дверью, показывали где-то половину пятого утра. Очень раннего утра. Даже по моим меркам, раннего. Я, обычно, просыпаюсь в пять сорок — у меня и будильник в фитнес-браслете стоит «заряженный» именно на это время, на каждый день. Самый простой будильник — вибрационный, без мелодий и привязки к дням недели. И уж точно не бронированный, противоударный и наворочанный, как тот, что нынче валяется без дела в моей Московской квартире мира Княжича.

Да и сама квартирка, в которой я проснулся, ни в какое сравнение с Княжеской не идёт — обычная двушка вагонного типа на сорок квадратов с раздельными ванной и туалетом, в старом «Хрёщёвском» доме. Ничего особенного или выдающегося. Квартирка, каких в стране тысячи, сотни тысяч, если не миллионы. Зато своя, а не ипотечная. Отремонтированная, чистенькая, светлая… уютная.

Половина пятого утра. Сентябрь месяц. Время этого моего мира почти сумело догнать время того. Или, что будет, пожалуй, точнее, умудрилось замедлиться настолько, что позволило тому догнать и перегнать себя. Хотя… это всё так относительно, что судить сложно. Помнится, «пробудился» я в конце июня по времени Княжича, притом, что по голове получил в конце ноября по времени писателя. Сейчас конец ноября там, в Лицее, а здесь у меня — начало сентября. Так, кто же кого догнал?

Но, не всё ли равно?

Сентябрь месяц в нашей самой средней полосе России, нынче гораздо с большим правом можно назвать концом лета, чем началом осени — жарко, солнечно, сухо, даже листья на деревьях желтеть не торопятся, не то, что облетать. Волей неволей в это их «Глобальное потепление» начнёшь верить… Хотя, я тут не так давно на довольно интересную новую теорию строения Земли натолкнулся, выдвинутую российским… извините, советским ещё учёным-геологом В. Н. Лариным, которая как-то гораздо правдоподобнее и логичнее и полнее объясняет процессы, происходящие с нашим климатом. Как Истину в последней инстанции я её, конечно же, не рассматриваю, тем более, не навязываю никому, но мне она нравится, на данный момент, гораздо больше всех известных мне других теорий. В том числе, фантазий всяких «плоскоземельщиков» и «инсайдеров».

Сентябрь месяц. Четы тридцать утра — всё ещё, (или уже?) — за окном светло. Светло и в квартире. Не, как днём, конечно, но вполне достаточно, чтобы разглядеть стрелки настенных часов, не вставая с кровати и не зажигая света.

Светло. Спать больше не хочется. Тогда, как домашние все мои ещё дрыхнут без задних ног. И, если я своими шебуршениями или клацаниями по кнопкам ноутбука, умудрюсь этот их сон прервать, то серьёзного недовольства в свой адрес мне будет не миновать.

Я тихонько выполз из-под тёплого одеяла, прокрался в ванную, тихонько там умыл лицо, помогая быстрее разлепиться после сна глазам. А после…

Знаете, информация имеет такое пакостное свойство быстро выветриваться из памяти. Притом, чем больше информации, в чем более сжатые сроки будет загружено в голову, тем быстрее она из этой головы выветрится… если только не будет тут же, сразу же, без промедления и перерыва применена на практике. Нет, полностью это её не спасёт — часть её всё равно бесследно исчезнет, но часть останется. Причём, эта, оставшаяся часть, останется уже не пустым эфемерным знанием, а конкретным практическим опытом, который потерять гораздо, гораздо сложнее.

А я? А что я делал непосредственно перед отрубом своим на полу в карцере? Именно — загружал, буквально заталкивал в себя информацию, словно купол парашюта в камеру основного после налистывания. Или ещё хуже того — купол запасного без вилки и шпильки.

Растерять её всю, за целый день, проведённый в работе и заботах, в мире, к которому эта информация отношения не имеет — легче лёгкого. А где я её потом собирать снова буду? В карцер-то мне бумаги забрать с собой никто не позволил, что и естественно.

А тут такой случай: все спят, никто не мешает. Так, почему бы не заняться отработкой хотя бы базовых, подводящих приёмов создания того же «покрова»? Тем более, что, на начальном этапе изучения этой техники, она выполняется в положении неподвижности. В движении-то её держать значительно сложнее, но этого пока и не требовалось — во время экзамена на Ранг Гридня проверка идёт именно на неподвижном положении. Всё ж, это только вторая ступень в развитии и самый первый экзамен, чего-то по-настоящему сложного от Одарённых неофитов, лишь начавших постигать грани своего Дара, не требовалось. Это дальше, для перехода на следующий Ранг, надо быть уже действительно серьёзной боевой единицей. Между Гриднем и Воем лежит целая пропасть, перепрыгнуть которую, дано не каждому… по крайней мере, в разумные сроки, составлявшие меньше десятка-другого лет. И именно поэтому, Матвей считался Гением, ведь он уже, в свои неполные четырнадцать — Вой. Матвей… эх, Матвей… как ты там, братец? Какие сны видишь в своей коме? Мне ведь так и не удалось тебя даже единого раза посетить…

Так, ладно — прочь уныние! Я залепил себе пару пощёчин, чтобы встряхнуться и разогнать хмарь с мыслей. Не время для упаднических настроений. Предаваться унынию — вообще грех. И не только в религиозном смысле, но и в самом простом: рационально-бытовом. Уныние контрпродуктивно. Так что, надо собраться и вернуть себе бодрость духа. Проверенным и надёжным способом для этого является какое-нибудь дело. Лучше всего, если дело интересное, сложное и требующее максимальной концентрации внимания и усилий на нём.

Вот я и занялся. Попил водички и занялся.

Там же, на кухне, куда я зашёл после умывания в ванной я уселся «по-турецки» на ковёр, лицом к свету, падающему из окна, прикрыл глаза и принялся восстанавливать в памяти все прочитанные инструкции, правила и советы, что успел почерпнуть из тех распечаток за время бессонной ночи.

Понятно, что без наличия Дара, практической пользы для писателя в том не могло быть совершенно никакой — техника просто не заработает. Не на чем ведь её работать. Но вот для Княжича — такая польза, несомненно, была. Ведь, даже меткость стрельбы из стрелкового оружия нарабатывается на «холостых спусках» и подводящих упражнениях, которые выстраивают должным образом каркас будущего формируемого навыка. А «покров» — это и вовсе, не навык тела, а навык разума, воли. Та самая, базовая фишка, которая смогла обеспечить Одарённым безусловное доминирование над Бездарями на протяжении веков, если не тысячелетий, не взирая ни на какое развитие вооружений и прогресс, который, что интересно, не останавливался на той Земле. Точнее, его не останавливали искусственно. Не запрещал никто, ни арбалет, ни порох, ни скорострельные ружья, ни пушки, ни артиллерию, ни авиацию, ни, даже, как выяснилось, атомные бомбы с баллистическими ракетами. Не запрещал, но Одарённые всё равно продолжали доминировать.

А я… а мне стоит уже привыкнуть относить себя к ним. Перестать думать о них, как «о них», а начать думать, как «о нас». Назад в Бездари ведь дороги нет. Дар проснулся и уже не исчезнет. Не зафиксировано подобных случаев, ни одного, за всю историю того человечества. Даже преданий подобных не имелось. Одарённый мог быть ранен, мог быть убит, мог быть травмирован или даже непоправимо покалечен — бывали и такие случаи, войн-то много проходило во все времена, было, где покалечиться. Но вот так, чтобы потерять Дар — нет, такого не случалось. Даже, если всё тело воина оказывалось парализованным, Дар всё равно оставался и мог компенсировать телесную немощь. Воин всё равно оставался воином: могучей и смертельно опасной тварью, практически непобедимой для Бездарей любой численности и вооружения… если он воин, конечно. То есть, Ранг имел от Воя и выше. Юнаков и Гридней — тех да, тех, случалось, что и убивали. Давили «чайники, пока те ещё не успевали вырасти до состояния бронепоезда».

И я теперь именно такой «чайник». У которого есть единственная возможность уцелеть: как можно быстрее развиться до того самого «бронепоезда». В идеале, до Ранга Богатырь. Ведь только тогда с моим голосом станут считаться. Только тогда у меня это самое право голоса и появится…

В бытность Бездарем, я мог подняться на вершину их пищевой пирамиды разными путями. Мог открыть свой бизнес, мог войти в правление банка, мог получить всенародную известность в качестве певца, песенника и композитора, мог зарабатывать на этом деньги и статус. Мог.

Но только в бытность Бездарем. У Одарённых «путь на верх» только один. Единственное и самое главное, что ценится в их обществе — это сила… а жаль.

Я сидел на кухне хрущёвки, в комнатке, два с половиной на два с половиной метра, между газовой плитой и обеденным столом. Притом, что мог, не напрягаясь, коснуться что первого, что второго, стоило только поднять руку. И даже вытягивать её для этого не обязательно.

Сидел в одних трусах, поджав ноги и прикрыв глаза, пыжился. Напрягался, хмурил брови и морщил лоб. По-моему, даже покряхтывал временами. В общем, выглядел максимально глупо. Да и ощущал себя… схожим образом.

Вот только, самое интересное, что, под самый конец моей своеобразной «медитации», я, кажется, что-то… почувствовал? Или мне это только показалось. Понятно, что ерунда это. Не могло такого быть в принципе. Да и разбираться уже было некогда — домашние мои начали просыпаться. Новый будний, рабочий день начался. День, несущий с собой другие задачи, другие переживания и хлопоты. День, когда хватает других забот. Всё ж, не самой удачной идеей было тащить фишки другого мира в этот. Пожалуй, их лучше и дальше разделять в своём сознании, не перемешивая. А то ведь можно и жёлтый домик в комнатку с мягким полом и стенами загреметь такими темпами. Ведь, шизофрения — это ведь и есть, грубо говоря, размытие границы между фантазиями и реальным миром. Размытие, при котором, человек начинает в них теряться, относясь к ним серьёзнее, чем к реальному миру… Мне в жёлтый дом не хочется. Не для того я от него уже столько лет бегаю. Так что, с подобными опытами в мире писателя завязываем… от греха подальше.

* * *

Глава 11

* * *

Карцер — это совершенно великолепное место! В карцере ты один, к тебе никто не лезет, не отвлекает, и в карцере нет запрета на применение Дара.

Нет, так-то, понятно, что такой запрет, вроде бы как, сам собой подразумевается. По логике-то вещей. Но вот, кроме этой логики — ни в одном уставе или письменном правиле нет на то указаний! Нигде это чётко не прописано.

Я это ещё после первой «отсидки» проверил: полистал томики с Уставами и внутренними правилами Лицея. Нет там таких пунктов. Подразумевается, что сам по себе карцер — это наказание за применение силовых Стихийных техник в неположенных местах. Он, сам по себе, со своими, холодом, узостью, отсутствием окон, мебели, еды и негаснущей лампочкой, является достаточно некомфортным местом, чтобы остудить слишком горячие головы.

Но, «логику вещей» к делу не пришьёшь. А, раз не написано, то: «что не запрещено, то разрешено!».

И я с совершенно спокойной совестью долбил в стену кулаками, усиленными начальной боевой техникой применения Воды — «Водный кулак».

Только, в изначальном, классическом своём виде, эта техника была дальнобойной. Она представляла собой некий объём воды, примерно с кулак размером (откуда и название), который спрессовывался до максимально возможной для конкретного Одарённого степени, после чего посылался в цель с достаточно большой скоростью. В результате, цели наносился урон и за счёт импульса (масса помножить на скорость), и за счёт резкого «разжимания» спрессованного объёма воды, что само по себе напоминало небольшой взрыв, которым, по сути, и являлось. Интересная техника. Было бы интересно посмотреть её в действии, в классическом её исполнении.

Я прочитал её описание и наставление по созданию в тех бумагах, что передал мне взводник. Она там была одной из первых в «базе», стояла сразу после «Водного хлыста» и перед «Водным серпом». «Хлыст» я уже пробовал. «Серп»… представлял. А вот «Кулак» прямо-таки заинтересовал меня. Как минимум, тем, что такого «заклинания» «школы Воды» я в фэнтези-играх и книгах ранее не встречал. Хотя… за его оригинальность я не готов ручаться, просто, лично мне такие ещё не попадались. Или в память не запали. Возможно, из-за их принципиально малой теоретической эффективности: что может быть эффективного в метании пригоршни воды?

Однако, в тех бумагах, что я читал, оно описывалось, как довольно мощное. И именно поэтому мне было интересно попробовать именно его.

Однако, в помещении два на два метра без окон, с одной металлической дверью, применять взрывные дальнобойные техники, рассчитанные на поражение живой силы противника, было… ну, как минимум, опрометчиво.

Но желание посмотреть и попробовать — любопытство, было сильней осторожности.

Нет, постфактум, я понимаю, насколько сильно рисковал — меня ж могло просто расплескать и размазать по всем восьми поверхностям карцера. Ни один медик не собрал бы обратно получившуюся аппликацию.

Но это — постфактум. Задним умом все крепки. Но в тот момент, это показалось мне не такой уж и плохой идеей. Видимо, «крыша» моя прохудилась и протекла заметно сильнее в связи с той сотней смертей в «петле», чем я ранее полагал и надеялся. Ощущение «бессмертности», точнее «неубиваемости» и «нефатальности», обратимости смерти, оно развращает. И расслабляет. Заставляет временами забывать об осторожности.

Так или иначе, с чего я начал? С простого опыта: попытался узнать, насколько же способен сжать шарик воды, и примерно прикинуть то давление, какое внутри него, при этом, создаётся, по тем формулам, которые освежил в своей памяти из учебников физики в мире писателя, готовясь к нынешнему дню практики. Ну, хотя бы очень приблизительно, как говорится, «на глазок».

Открыл кран, налил пригоршню воды. Как раз, примерно с кулак объём получился. Так-то, обычно, получилось бы меньше, ибо ушла бы большая часть воды, «как вода сквозь пальцы», но не в этот раз, не из рук Одарённого Воды. Сколько налил, столько и осталось — ни капли не потерялось.

Держа этот объём в ладонях, вернулся на центр комнаты, уселся там по-турецки, глядя на эту пригоршню, вдохнул-выдохнул и попытался полностью, отрешившись ото всего вокруг, сосредоточиться лишь на одном, на ощущениях именно той воды, которую держал перед собой.

Почувствовать её удалось сразу и довольно легко, ведь делал это я уже не первый раз и опыт имел. Да и вода, она прямо-таки радовалась моему вниманию. Она отзывалась с готовностью.

Намного ярче и проще, чем в прошлое моё пребывание в этом уютном местечке — не прошли даром мои «помывочные» тренировки в расположении.

Вода легко собралась в шарик, очень похожий на хрустальный, который было приятно перекатывать с ладони на ладонь, любоваться им и переливами света в нём.

Шарик с кулак размером. Я закрыл глаза, чтобы даже зрение не мешало и не отвлекало от тех ощущений, которые я испытывал, от чувства воды. После чего начал сжимать воду так, как это было в описании нужной мне техники. Сильнее, сильнее, сильнее, ещё, ещё, ещё…

Это… оказалось на удивление легко. Вода поддавалась моим усилиям с готовностью. И, когда я открыл глаза, то даже замер в шоке: шар воды уменьшился чуть ли не до размера среднего грецкого ореха…

Если использовать известные мне физические формулы и коэффициент сжимаемости дистиллированной воды, то, для того, чтобы сжать объём воды, взятый при нормальном давлении, в пять раз (а примерно такое сжатие и произошло), надо создать внутри неё давление около десяти тысяч Мегапаскалей. Что, на минуточку, эквивалентно давлению в девяносто восемь с половиной… тысяч (!) атмосфер!!!

Такие цифры просто не укладывались в голове. Они заставляли её идти кругом. Ведь я даже представить себе не мог ту энергию, ту силу, что необходимо было бы приложить, чтобы добиться такого результата обычными способами!

А потом меня прошиб холодный пот, и затряслись руки, держащие этот шарик. Я вспомнил, что взрыв одной килотонны тротила в десяти метрах от эпицентра создаёт ударную волну с давлением всего в сто сорок Мегапаскалей. Не в сто сорок тысяч, а всего в сто сорок!!!

И что же такое я перед собой держу? Ядерную бомбу?!!

Правда, через пару минут, всё же немного успокоился. Так как сообразил: воздушная ударная волна — это всё-таки не то же самое, что просто давление внутри жидкости. Тот шарик, который я в задумчивости своей катал пальчиком правой руки по ладони левой, был всё ж физически не способен создать ударную волну такой мощи. Он имел для этого недостаточный объём. И изменение его в пять раз ничего принципиально не изменит. Ведь, тот же тротил создаёт волну за счёт того, что, при сгорании, выделяется газ, объёмом в тысячи раз превосходящий его твёрдый исходный. А тут всего пять раз — мелочь. Ерунда, по сути.

Хотя, пальцы оторвать только так может при неаккуратном обращении… Хм, насколько же неэффективное, нерациональное использование такой прорвищи сил… Энергия, которой хватило бы на снос целого здания, делает простенькую хлопушку.

С другой стороны, создание этого шарика мне и стоило не больше, чем та же хлопушка. Я ж, если подумать, не так уж сильно и напрягался, ужимая этот «снежок». Да уж: Дар, поистине, ужасающая штука!

Ещё минут через пять шок окончательно прошёл. Цифры стали просто цифрами, страха они больше не вызывали. Зато появился интерес исследователя: а что вообще я могу с этим шариком сделать? Какими свойствами он обладает? Насколько он управляем?

Первое, что я сделал, это его попробовал сжать пальцами: твёрдый. Тяжёлый и твёрдый, как уже упомянутый раньше хрусталь. Второе: мне очень захотелось, так и подмывало, бросить его об пол, как «попрыгунчик» или шарик подшипника. Послушать, как он об этот пол стукнется, с каким звуком? Как «попрыгунчик» или, как тот подшипник?

Но, всё-таки, я с собой справился и делать этого не стал. Банальная логика подсказывала, что это действие было бы равносильно броску гранаты себе под ноги. Или не было бы. Но рисковать всё равно я не стал. Не стоило оно того.

Вместо этого опыта, я провёл другой: сосредоточился и попытался изменить его форму своей силой. И это получилось так же легко, как и с обычной водой. Разница была только в том, что некоторая часть внимания, довольно незначительная, кстати, тратилась на удержание её «спрессованной». А так — податливая твёрдая вода, легко меняющая свою форму. Твёрдая… T-1000, блин! Жидкий металл.

Ну, а какие ещё должны были ассоциации возникнуть, когда шарик резко вытянулся в лезвие? Прямо, как тот палец, что пробил в том фильме чью-то там голову.

Я постучал кончиком лезвия по керамограниту полу. Звук получился довольно своеобразный, на металл не похожий, но, при этом, довольно звонкий. Попробовал поцарапать им эту поверхность: скрип-скрежет раздался противный, но следа не осталось. Видимо, твердости моей спрессованной воде всё-таки не хватает. Всё ж, насколько я помню, твёрдость вещества определяется его атомарной структурой, а это уровень более глубокий.

Хотя, было у меня подозрение. Или даже уверенность, что, если «давления» добавить, то есть, спрессовать воду ещё сильнее, допустим, не в пять раз, как сейчас, а раз в десять, то она уже и царапать будет. Причём, не только керамику, но и металлы… или даже алмазы.

Но, проверять это предположение я пока не рискнул. Всё ж, надо сначала с тем, что есть, освоиться, а только потом переходить дальше, к усложнению. А тут и без того, без усложнений, такие перспективы открываются! Закачаешься.

Я «освободил» воду. Медленно и осторожно, старательно избегая взрывов. Получилось.

Я вернулся к крану, открыл его и налил ещё воды. Больше воды — так как, объёма с грецкий орех, для моих следующих опытов было маловато.

А дальше… а дальше пошли в дело самые разные «когти», «лезвия», «ножи» и прочее, прочее, прочее… Всё, на что только хватало фантазии. А она у меня на подобные штуки богатая.

Под конец, остановился на форме, напоминающей кастеты. Хорошие, мощные кастеты, закрывающие полностью все костяшки на кулаках. И именно их, эту форму «кастетов» я решил использовать для проверки боевых свойств данной получившейся техники.

То есть, встал, выпрямился, приготовился, принял боевую стойку, вдохнул-выдохнул и ударил кулаком в стену. Хорошо ударил, правильно, сильно, резко.

Кулак врезался в стену… с треском. С треском разлетающегося на куски кафеля.

То есть, от удара, кафель не просто треснул, а разлетелся на куски, словно саданули по нему не слабым человеческим кулаком, а, как минимум, хорошей строительной кувалдой.

А я… практически и не почувствовал удара. Не было мне больно. Не саднили костяшки, чего я, всё-таки, подсознательно опасался, из-за чего силу удара рефлекторно занизил.

За первым ударом последовал второй, уже с левой руки. Снова треск и разлетающиеся осколки кафеля плюс пыль от плиточного клея, на котором этот кафель раньше держался.

Третий, четвёртый, пятый удар. И каждый следующий был сильнее и сильнее предыдущего, так как я начинал входить в азарт. Я искал и искал ту силу, ту мощь удара, когда, наконец, начну чувствовать боль.

Но её всё не было. Кулаки ударяли в каменную стену, словно в подушку. То есть, не болели не только костяшки — ударная поверхность, не было боли и в запястьях, и в локтях. Даже мышцы не испытывали привычных неприятных ощущений, знакомых любому, кто, когда-либо хоть сколько-то серьёзно стоял с боксёрским мешком. Не было этого.

Да и сами кулаки не отскакивали от стены, как от чего-то крепкого и твёрдого, они в неё погружались, как в ту же подушку, хоть и не настолько же глубоко. Ощущение было, скорее, как от мешка с песком, лежащего на полу: проминается, а не пружинит.

Пыль, осколки и каменная крошка так и летели во все стороны!

А я бил всё сильнее, всё быстрее, разнообразнее: и прямые, и крюком сбоку, и пыром снизу, и изнутри наружу.

В какой-то момент, вошёл в процесс настолько, что… не удержал минимально необходимую часть внимания на удержании «сжатия» воды на своих руках. Не удержал, и вода тут же этим воспользовалась. При следующем же ударе, случился настоящий локальный взрыв. Весь сжатый на кулаке объём воды высвободился сразу. Всё пятикратное увеличение с соответствующей его сжатию силой.

Шарахнуло знатно. От хлопка меня даже слегка оглушило. В ушах повис знакомый противный звон. Поднявшаяся пыль застила глаза. Осколки и каменное крошево прошлись по телу и камере, словно шрапнелью. Руку мощно тряхнуло, рвануло и отбросило назад. Вместе со мной.

Благо, помещение было маленьким и лететь далеко не пришлось. Хотя, какое уж тут «благо»? Меня впечатало в дверь, чуть не распластав по ней.

Хотел боли? Получите, распишитесь! Больно было.

Болела спина, болел затылок, ныло плечо и саднило руку. Костяшки, правда, почти ничего не чувствовали, они словно бы занемели от этого удара. Воздух втягивался в лёгкие тяжело и с усилием. Пыль стояла такая, что лампочки на потолке было не видно, не то, что противоположной стены.

Я неосторожно сделал глубокий вдох и закашлялся от этой пыли.

Непроизвольно, чуть ли не рефлекторно, потянулся вниманием к воде, к любой воде, могущей находиться рядом. Дотянулся до неё и потянул на себя, окутывая, укутывая, покрывая ей тело. А особенно, саднящие и ноющие его части. А ещё лицо, нос, рот… Даже не знаю, как это работает, но… Хотя, нет, пожалуй, что знаю, но объяснять долго — из стянувшейся к лицу воды получился отличный противопылевой фильтр, который был значительно эффективнее любых известных мне ранее респираторов, марлевых повязок и противогазов. «Фильтр» это закрывал не только рот и нос, он покрыл всё лицо, словно плотной непроницаемой маской. В том числе и глаза, промыв от грязи и пыли их тоже. Притом, маска эта оказалась прозрачной настолько, что сквозь неё можно было спокойно смотреть и видеть.

Сразу же стало легче. Не особенно вдумываясь в то, что делаю, я махнул рукой, одновременно с тем послав команду пыли осесть… точнее, воде, всей воде, которая была на тот момент в комнате, осадить зависшую в воздухе пыль. И вода послушалась. И та, что сорвалась с руки, и та, что накапала из-под крана, и та, что в этом воздухе и так была до того. Всю пыль очень быстро прибило к полу, словно большая невидимая ладонь её резко смахнула. Или, по грязному оконному стеклу прошлась мокрая тряпка.

Лампочка на потолке — повезло, уцелела. И я смог увидеть результат своего «экскремента»: в противоположной стене зияла здоровенная выбоина, не меньше полуметра в глубину и в окружности. Выбоина, как могла бы остаться в монолитном камне от попадания по нему фугасного снаряда. Или от динамитной шашки, грамотно заложенной в заранее пробитый под неё шурф. Правда, виделось всё как-то не так, с не очень привычного ракурса. Но, наверное, это из-за воды на лице.

Стена, в которую я бил, уцелела. Выход наружу не образовался. Я всё ещё находился в карцере и был заперт. Кафеля на ней больше не было. Он поотлетал практически весь. А вот сам материал стены… оказался монолитным гранитом, поэтому только выбоина, а не полное разрушение.

Хм, нет, так-то я знал, что нахожусь ниже уровня земли, что карцер устроен в подвале. Вот только, не ожидал, что само здание, оказывается, построено на гранитном основании. Что ж, неплохое и, пожалуй, логичное решение для карцера, рассчитанного на Одарённых.

Я отлип от двери, на которой продолжал лежать, повёл плечами и шеей, разминая тело. Кряхтя, поднялся на ноги. Затем улыбнулся, поднял руки и впечатал более менее пришедший в норму кулак в свободную ладонь.

— Круто! Ещё хочу! Работаем… — сам себе, сам себя почти не слыша, проговорил в пространство и двинулся к упрямой стене с угрожающей безумно-маньячной улыбочкой на лице.

* * *

Глава 12

* * *

— И как же ты соизволишь объяснить своё поведение, Лицеист Долгорукий? — прозвучал вопрос от лысого усача, сидящего за дорогим дубовым письменным столом. Пока ещё спокойный вопрос. Но, по лицу и тону, произносившего этот вопрос, мужчины было очевидно, что это только пока. Что он изо всех своих сил сдерживается от повышения голоса и перехода на более резкие выражения.

Да — это был полковник Булгаков. И обращался он ко мне.

Мы находились с ним в его кабинете. И были мы тут одни. Как так получилось? Как до такого дошло? Ничего особенно сложного или хитрого: я не успел вдарить второй раз. Шума, произведённого первым ударом, точнее взрывом, вполне хватило, чтобы заставить-таки охрану, надзирателя или кто там у них осуществлял пригляд за карцером, достаточно встревожиться, чтобы подорвать свою задницу с места и прибежать к двери моей камеры и увидеть весь тот бардак, который я там устроил.

Получается, что встревожил их только взрыв, а то, что я до этого уже битый час (или, сколько там, хронометра то у меня под рукой не было) долбился в стену кулаками, им было до лампочки? Хм, на заметку фактик.

Ну, да не мне их судить. Мало ли, какие у них инструкции?

В общем, надзиратели вломились в мою камеру, в количестве целых двух штук (или особей?). Ввалились, уже готовые применять силу и меня спелёнывать, как я понял. Для чего имели с собой по здоровенной палке-электрошокеру. Однако, вид выбоины-кратера, оставленного мной в стене, в комплекте с видом слоя воды, покрывавшей и закрывавшей всё моё тело, подействовал очень… умиротворяюще на их разгорячённые головы.

Кажется, я, в тот момент, от того, что первым ворвался, сакраментальное: «Да ну на хер!» услышал, сразу после того, как он резко назад попятился, придавливая собой второго.

Что ж, могу их понять: Бездари. Обслуживающий персонал. Из Одарённых, тут в здании, только караульные, набранные из второкурсников. Которые, кстати, снаружи камеры остались — не спешили входить.

Я не двигался. Агрессивных действий не предпринимал, стоял спокойно. Это добавило парням бодрости и уверенности. Они даже что-то повозбухать попытались, но вид моего лица, скрытого водяной маской, как-то странно преломляющей свет и искажающей его черты, видимо, делающей их весьма зловещими, довольно быстро пришли к правильной мысли, что пусть со мной Директор разбирается. Ему это и по Рангу, и по статусу, и по должности положено.

Так я здесь, в его кабинете и оказался.

Вели меня, кстати, из карцера к кабинету Директора по прямой. Кратчайшим путем, безо всяких отклонений и заходов на «переодеться». То есть, вот прямо, как есть: в одном нательном белье и босиком. А на улице, напомню — конец ноября, декабрь не за горами. Царское Село, то есть, климат совсем не южный. Уже даже дождь не шёл, вторую неделю температура ниже нуля стоит.

Очень, блин, заботливо!

С другой стороны, будучи окутанным водой, я какого-то особого дискомфорта от этой прогулки вообще не испытывал. Мне было… нормально. Так нормально, как даже в самой лучшей одежде, подобранной по погоде, никогда не бывало. Да и отсутствие обуви не замечалось, словно я не босой вовсе, а обут в самые удобные из возможных дорогие беговые кроссы!

Вот, как бы я ещё о таком интересном эффекте узнал, если б не этот случай?

Тут в другом дело: в общественном мнении. Я ведь почти через всю территорию Лицея так прошёл! Напоминаю — в одном белом длинном нательном белье и без обуви. Конвоируемый двумя работниками карцера (понятия не имею, как правильно их называть по должности, да и узнавать этого не имею никакого желания) и одним второкурсником из состава караула, то ли выводным, то ли просто караульным — не вникал.

Шепотки и взгляды преследовали меня на протяжении всего моего пути. Представляю уже, какие теперь слухи обо мне поползут по Лицею!

Хотя, нет — не представляю. Совершенно. Глубина и широта фантазии подростков не может поддаваться объятию по определению. Чего там варится в их котелках, они, порою, и сами не понимают. Куда уж мне-то?

Особенно запомнились мне глаза Мари в одном из коридоров административного здания, которая, как раз, вывернула из-за угла с какой-то папкой в руках. Она была одета… допустим, в форму Лицея, её женский вариант, который мне, прежде ещё вблизи наблюдать не доводилось, поэтому и «допустим» — точно-то я не знаю. Могу только предполагать. По крайней мере, это было на форму очень похоже, имело погоны, аналогичные тем, что у меня, золотые и с большой буквой «Л» на них, а также вполне узнаваемый Лицейский шеврон на плече.

Единственно, у неё ниже этого шеврона ещё три золотых «курсантских галки» красовались, что, насколько мне было известно, обозначало номер курса, то есть, в данном случае — третий.

Хм, не знал, что она здесь. Хотя, если составить себе труд немного подумать, то это будет вполне логичным: она Одарённая, она дочь Князя, ей шестнадцать лет, а Дар свой она раскрыла в тринадцать — где ей быть, как не в лучшем и самом престижном учебном заведении для Одарённой знати в нашей Империи? Так-то, я же, после своего четырнадцатилетия (да и несколько месяцев до него), не слишком следил за её судьбой. Да и общался не часто. Пожалуй, как раз с начала той осени она и исчезла из поля моего зрения, появившись потом только однажды, непосредственно на праздновании моего дня рождения. Видимо, отец выбил у Лицея для неё увольнение на тот день — не могла же она не присутствовать на церемонии прощания с собственным женихом? Даже подарок сделала…

А вот теперь, увидев и узнав меня, она замерла, как вкопанная. Глаза её расширились, рот приоткрылся. Папка начала опускаться и чуть было не выпадать из рук.

Я ей молча приветственно кивнул. Потом не удержался от шалости: подмигнул и улыбнулся. После чего был проконвоирован дальше, к кабинету Директора Лицея, в приёмной которого и скрылся от её глаз, так и провожавших меня.

Что она подумала после такой встречи? Что она вообще могла в такой ситуации подумать?

Если поразмыслить, то, так-то, получается, это вообще наша первая встреча с того самого рокового выезда, когда я выкрадывал её бессознательное тело из лап более неудачливых похитителей. После-то, мы с ней не виделись — меня почти сразу сюда отправили, гораздо раньше, чем её выпустили из больницы. Не было времени поговорить и объясниться. Хотя, его и сейчас не было. Что, возможно, и к лучшему.

В общем, примерно так я и пришёл к нынешнему своему положению. Положению «пред ясны очи» Директора.

— Тренировкой, Ваше высокоблагородие господин полковник! — с соблюдением формы доклада, то есть, вытянувшись в стойку «Смирно», отрапортовал я на заданный ранее вопрос.

— Не понял, — нахмурился Булгаков. Потом подумал, поморщился и махнул рукой. — Не тянись. Толком объясняй — одни мы здесь.

— Если толком, — решив не провоцировать, последовал его распоряжению и перешёл в стойку, выполняемую по команде «вольно». Ну и горланить перестал. Ну а что? Рапорт же должен производиться «громко и чётко»? Вот я и гаркнул. Чётко. И Громко. — То, я же писал рапорты «по команде» о том, что мне нужно дополнительное время для тренировок в овладении Даром, так как я не успеваю подготовиться к экзамену на Ранг Гридня, который был мне назначен Ротмистром Вазаговым?

— Было что-то такое, — кивнул Булгаков.

— Конечно было, — кивнул я. — Лично на вашу подпись и резолюцию «Отказать» имел возможность полюбоваться. Вазагов мне показывал.

— Так, дальше то что? — поморщился полковник, явно не имея желания развивать эту тему и поторапливая меня с переключением на интересующую его.

— Дальше? Я писал и отправлял «по команде» другой рапорт. С просьбой об отмене или переносе экзамена на более поздний срок из-за того, что, в связи с загруженностью, не имею возможности нормально подготовиться к нему. На этот рапорт мне так же пришёл отказ.

— И? — нахмурился Булгаков.

— Я честно выполнял договорённость: действовал в рамках Уставов, правил и распорядков. Безрезультатно. Впрочем, как и всегда, как и везде. Действие в рамках к успеху не приводит никогда. Варианты официальных действий были исчерпаны. Значит, договорённость можно больше не соблюдать. А тренироваться мне нужно. Значит, я буду это делать и дальше.

— Хамишь, — прищурился полковник. — Опять хамишь.

— Ни в малейшей степени, Ваше высокоблагородие господин полковник, — ответил ему я, впрочем, по струнке не спеша вытягиваться. — Нет ни одного пункта Устава или внутреннего распорядка, который бы запрещал мне применять боевые Стехийные техники в карцере. Я ничего не нарушал… по форме.

— Это легко исправить, — сказал Булгаков. — Сегодня же такой пункт в распорядках появится.

— Пусть, — пожал плечами я. — Это принципиально ничего не изменит.

— Поясни, — ещё пристальнее посмотрел на меня сквозь свой прищур полковник.

— А что вы мне сделаете за нарушение? — вздёрнул одну бровь я. — Срок пребывания в карцере продлите? Вариант с телесными наказаниями мы уже проходили. Или, всё-таки, отчислите? Избавите себя от лишней головной боли в моём лице, а? — с искренним участием и почти не скрытой надеждой в голосе закончил я.

— Заставлю материальный ущерб компенсировать! — рыкнул полковник, поднимаясь. Видимо, решил оказать моральное давление. Вот только, это хорошо работает (если вообще работает) с людьми ниже ростом и субтильнее по комплекции. В нашем же случае, подобное давление на него оказать смог бы скорее я — так как на голову выше, да и в плечах шире. А рык… ну, к нему привыкаешь, после первого десятка лет службы. Иммунитет-игнор вырабатывается.

— Отцу счёт отправьте, — нагло усмехнулся я. — Разрешите вернуться в карцер, Ваше высокоблагородие господин полковник?

— Не разрешаю! — гаркнул он, одновременно с крепким ударом кулака по столу. — Иди сюда, садись, — сердито велел он мне, показывая на ближайший к его месту стул.

Я постоял пару секунд, оценивающе его разглядывая, потом, всё же, шагнул вперёд и прошёл к указанному месту, правда, пока шёл, меня немного повело. Да и вообще, голова постепенно тяжелела. Понемногу подступал отходняк. Или ещё что-то. Мне и самому хотелось уже посидеть — на ногах держаться было всё труднее. А лучше, вообще, полежать.

— Сиди! — велел он мне, когда я опустился на указанное место, а сам полковник обошёл стол и, наклонившись ко мне, взялся руками за мою голову, большим пальцем правой руки, оттягивая моё веко вниз и внимательно вглядываясь в мои глаза. Потом повернул голову вправо, влево, оглядывая уши. При этом, по ходу осмотра, он хмурился всё больше. — Ты, дурак, вообще понимаешь, насколько это опасно? Ты понимаешь, что мог погибнуть?

— Понимаю, — поморщился я от его прикосновений и движений. — Но без отработки и тренировки, я на экзамене ласты склею.

— Дура-а-ак… — со вздохом протянул Булгаков. — Ты точно Водник?

— Вы уже спрашивали раньше, — пожал я плечами.

— Спрашивал, — продолжал осмотр моих глаз и головы он. Чёткий, последовательный и, явно, привычный. Почти, как фельдшер из скорой помощи. Сразу чувствовался опыт в этом деле. Причём, по ходу осмотра, складки между бровями его постепенно разглаживались. Видимо, состояние моё было всё ж несколько лучше его худших опасений.

— Отмените или перенесите экзамен, и я дурить больше не буду.

— Не вариант, — закончив осмотр, вернулся за свой стол полковник. Он задумчиво подкрутил свой ус, не глядя на меня. — Пётр Андреич уже такую бурную деятельность развил по этому поводу, что у тебя в комиссии уже не только три Богатыря сидеть будут, Император лично присутствовать пожелал. Теперь это уже не то мероприятие, которое можно так просто отменить или перенести, — закончил свою мысль он.

А я слушал его и хмурился. Внутри как-то всё сжалось и похолодело от неприятного предчувствия.

— Что с братом? Что с Матвеем? — не стал сдерживать в себе его.

— С Матвеем? — не понял, или сделал вид, что не понял, Булгаков. Уверен, что актёрские способности у него были. Но это меня не волновало.

— Отец не стал бы так меня выпячивать, если бы с братом всё было в порядке. Так, что с Матвеем?

— Сложно всё с Матвеем, — неохотно ответил Булгаков, продолжая крутить свой ус. — Так, до сих пор, и не пришёл в себя.

Я молчал. И молча ждал продолжения.

— Двух Целителей Пётр Андреевич сумел уговорить Матвея посмотреть. Всё ж, у него есть с ними личные связи: с тем же Пироговым они вместе в Севастополе под английскими пушками сидели. Да и с Тамбовским Князем у него своя история имелась… — не заставил долго томиться ожиданием Булгаков. — Физически, после их совместной работы, Матвей полностью здоров. Даже повреждённые участки мозга восстановили — тут Сергею Михайловичу доверять можно. Лучшего специалиста в этой области сыскать, пожалуй, не получится и во всём мире…

— Сергей Михайлович? — нахмурился я. Вроде бы Пирогова как-то не так звали, если я ничего не путаю и правильно помню учебники. Писательские и местные.

— Князь Сатин, — пояснил Булгаков. — Целитель. Один из пяти в Империи. Тамбовский Князь.

— Оу, — чуть сильнее нахмурился я, соображая. Потом кивнул. — Ну да. Точно.

Помню, гостили мы как-то у них с Матвеем. Отец с собой брал. Вот только, я не знал тогда, что тот бородатый лобастый мужичок с постоянно хитрым прищуром глубоко посаженных под надбровные дуги, лучащихся тонкими морщинками глаз, всегда ходивший босым и в до крайности простой полотняной одежде, верёвкой перепоясанной — Целитель. Я и о том-то, что именно он — Князь, не сразу узнал. Живёт-то он не в Тамбовском Кремле, а в бревенчатой избе, в лесу, возле реки, километрах в тридцати от города. А самим Княжеством его старший сын заправляет. С которым, мы, кстати, не встречались — гостили-то мы у самого Сергея Михайловича в избе. В город не заезжали.

Хм, а ведь, помнится, Сергей Михайлович меня в тот раз осматривал. Отец после бани велел на лавке лечь — они в той избе широкие, а хозяин избы вот так же, как Булгаков давеча, веко оттягивал, глаза смотрел. Потом массаж сделал — крепко он тогда промял всё моё детское тельце, неожиданная сила в его вроде бы обычных не накачанных руках таилась. Я, помнится, после того массажа, прямо на лавке и уснул. После баньки-то и массажа — не удивительно. А на следующий день ещё за столом в горнице сидели, беседовали о том, о сём, на свечку смотрели, «звук слушали», той же свечкой, воском с неё, на лист бумаги капали, на «яйцо» нарисованное.

Не знаю, что тогда Сергей Михайлович отцу сказал, но тот хмурился долго, а потом вздыхал грустно. Про то, что мужичок тот — Князь, мне потом Василий рассказал, дома уже. А вот про то, что не только Князь, но Целитель — я узнал только сейчас. Занятно…

— Физически здоров, но в себя не приходит. Пирогов с Сатиным сошлись в мнении, что, рано или поздно, сам проснётся. Вот только, насколько рано…

— И не будет ли поздно, — хмуро кивнул своим мыслям я. Стало быть, подозрение подтверждалось, и отцу нужен новый Гений. Для поддержания статуса или ещё чего. — Понятно, — решил закрыть тему с братом, чтобы не бередить душу ещё сильнее. — Тогда, хотя бы выделите мне нормальное время для отработки техник и подготовки к экзамену. Меньше двух недель осталось.

— В лазарете почитаешь, — отрезал полковник. После чего нажал кнопку на устройстве связи с секретарём. — Любочка, Катерину вызови, — произнёс он и отжал кнопку, не став дожидаться ответа. Словно бы даже и не сомневался, что его услышали, поняли и непременно в точности выполнят. Да уж, характеризующий жест-действие. — И только попробуй сбежать с койки, пока доктор не скажет мне, что ты здоров. Или того хуже — лазарет мне разнести! Лично на больничную койку отправлю! И отец твой мне за это слова дурного не скажет! Понял?

— Понял, разрешите выполнять?.. — начал я было подниматься.

— Сиди! — остановил он меня, потянувшись через стол и опустив руку мне на плечо. С силой усадил обратно на кресло. — Доктор придёт — разрешит вставать, тогда встанешь. А пока — сиди. Может тебя вообще на носилках транспортировать придётся, дурня такого! Это ж надо: карцер вместе с собой внутри подорвать! Додуматься ещё надо до такого…

* * *

Глава 13

* * *

'Leks Gray 17 сентября в 01:38

Обзор от ChatGPT:

Если маг потеряет контроль над сжатым шариком воды в карцере под землёй, где стены сделаны из гранита, ситуация станет еще более напряжённой и потенциально разрушительной, несмотря на крепость окружения. Давай рассмотрим, как это может повлиять на обстановку и что может произойти в таком закрытом пространстве:

1. Сжатое пространство:

Карцер — это маленькое и закрытое помещение, поэтому высвобожденная энергия не сможет легко рассеяться в окружающее пространство. Это усилит давление на стены и предметы внутри карцера.

2. Воздействие на гранитные стены:

Гранит — это очень твёрдый и прочный камень, его прочность на сжатие составляет порядка 100–250 МПа. Давление, которое создаётся при высвобождении сжатой воды, достигает 2.19 ГПа, что намного выше прочности гранита. Это означает, что гранитные стены могут выдержать начальный удар, но не смогут противостоять такой огромной силе на протяжении долгого времени.

Возможные последствия:

Трещины и обрушение: При резком высвобождении сжатой воды в закрытом пространстве создастся мощный гидравлический удар и взрывная волна, которая будет воздействовать на стены. Из-за высокого давления могут появиться трещины в граните, а при достаточном уровне стресса это может привести к обрушению стен или их частичному разрушению.

Отражение ударной волны: Поскольку стены карцера не смогут легко поглотить всю высвобожденную энергию, ударная волна начнёт многократно отражаться от стен, усиливая эффект разрушения. Это также увеличит риск для любого, кто находится внутри, так как волны будут снова и снова пересекать замкнутое пространство.

3. Воздействие на заключённого (или мага):

В замкнутом пространстве человек окажется в центре высвобождающейся энергии:

Ударная волна от взрыва разойдётся во все стороны, и из-за отражений в таком ограниченном пространстве человек получит множественные волны удара, что может быть смертельно опасно.

Высокая скорость воды: Сжатая вода будет высвобождена с огромной скоростью, и её удары могут разрушить тело человека, подобно тому, как мощные водяные струи используются для резки твёрдых материалов.

Температурный скачок: Быстрое изменение давления может привести к локальному увеличению температуры, что создаст дополнительные риски ожогов или травм от теплового удара.

4. Кавитация:

При таком резком изменении давления могут возникнуть явления кавитации — образование пузырьков пара в жидкости, которые при схлопывании создают микроскопические зоны с экстремально высокими температурами и давлениями. В замкнутом пространстве кавитационные пузырьки могут дополнительно повредить стены и предметы, создавая дополнительные микроудары.

5. Общая картина:

Стены: Гранит, несмотря на свою прочность, будет испытывать мощное воздействие. Возможно, что на момент взрыва стены не разрушатся полностью, но будут повреждены, появятся трещины, а в некоторых местах гранитные фрагменты могут обрушиться.

Человек внутри: Любой, кто окажется внутри карцера в момент такого события, столкнётся с несколькими разрушительными факторами: взрывной волной, потоками воды под высоким давлением и повторяющимися ударами от отражённой энергии. Это практически неизбежно приведёт к смертельным повреждениям.

Состояние карцера: Помещение скорее всего пострадает серьёзно: появятся трещины в стенах, некоторые участки могут обрушиться, особенно если магия нарушит целостность гранитных блоков.

Итог:

Если маг потеряет контроль над сжатым шариком воды в закрытом карцере с гранитными стенами, произойдёт мощный взрыв. Давление и энергия высвобожденной воды будут значительно превышать прочность гранита, что приведёт к образованию трещин и потенциальному частичному разрушению карцера. Для человека внутри такое событие будет практически гарантированно смертельным из-за взрывной волны, гидравлического удара и множественных отражённых импульсов в ограниченном пространстве…'

Такой вот забавный текст читал я на мониторе ноутбука, стоящего на моих коленях. Сам я лежал на своём диване, дома. Текст… откуда он взялся? Пожалуй, стоит пояснить подробнее.

Помнится, я какой-то уже упоминал, что в мою писательскую голову пришла идея о «легком заработке» на том, чтобы начать новую книжку, в которой просто описывать свои сны, замаскировав и стилизовав их под жанр «Бояръ аниме». Так вот, мысль не долго оставалась просто мыслью. Закончился предыдущий проект, я начал новый, а параллельно с ним, запустил ещё и вышеописанную книжку.

Легких денег, к сожалению, не получилось. Этому серьёзно помешало одно непредусмотренное мной ранее обстоятельство: время. Да-да, именно время. А ещё: наполненность этого времени событиями. То, что уже успело произойти к моменту старта работы над книгой, я описал достаточно быстро. Опыт был новый, увлекательный, необычный и интересный. Я даже свои более успешные проекты на время в сторону отставлял, ради этого. Такой творческий подъём испытывал… по началу. Потом, конечно, похуже стало, помуторнее. Всё ж, не что-то новое придумывать-фантазировать, а вспоминать, пересказывать, описывать. Это дело, требующее не столько творческого подхода, сколько дисциплины с усидчивостью. Но сделал. Поднапрягся, заставил себя и сделал.

Два тома целых получилось выдать за рекордные три месяца. А вот потом… потом события уже произошедшие кончились. Нечего стало описывать. А новые… не спешили происходить.

А читатели-то привыкли уже к частоте выкладки, разбаловались, проды требуют! И, что мне делать в такой ситуации? Фантазию включать? События выдумывать?

Можно, конечно, и фантазию, благо она у меня есть и достаточно богатая, хоть и профдеформированная. Как-то же я предыдущие двадцать с чем-то книг написал? Можно. Но, в таком случае, сразу же похерится вся концепция, вся идея того, чтобы именно перенести реальные (ну, для меня реальные, конечно же) события в книгу. А не хотелось бы херить, я как-то уже привык использовать её для своеобразной дополнительной рефлексии, для дополнительного обдумывания и оценки событий и своих реакций на них. Это стало уже не просто привычкой, а потребностью. Я даже начал немного понимать людей, ведущих дневники.

А ещё, если события начинать выдумывать, то недолго и завраться — самому забыть, что «в реальности» было, а что я сам же и придумал. А это чревато боком Княжичу.

Но, если не включать фантазию, тогда как быть? Описывать подробно и досконально события каждого обычного, «скучного» дня по часам и минутам? Угу — кто тогда это «унылое гэ» читать будет? Я бы и сам не стал. Итак уже читатели жалуются на слишком размытое повествование. Ругаются, говорят: «Объём гоню»… обидно.

Тогда, остаётся только замедляться, не взирая на все требования читателей и их недовольство…

Так, ладно, это всё просто мои писательские загоны и сложности, не будем в них так уж сильно погружаться. К чему я вообще об этом всём начал?

К происхождению текста, который я читал: как теперь не сложно догадаться — это был комментарий. Комментарий к этой самой моей книге, оставленный под последней опубликованной главой. Той, где я решился описать происшествие в карцере. Описать так, как сам это видел и понимал, настолько, насколько хватало вообще глубины моих знаний в физике и «магии».

Сделал я это сразу же утром, после пробуждения в мире писателя. Потратил пару часиков своего времени, пока домашние мои спали. Написал и выложил на суд читателей.

В мире Княжича, это было почти сразу после окончания разговора с Булгаковым. Та самая Катерина, которую он вызывал через Любочку, оказалась знакомой уже мне медичкой и явилась она очень быстро. Реально быстро — пяти минут не прошло.

Появилась, наскоро меня осмотрела примерно таким же образом и порядком, как до неё это сам Булгаков сделал, кивнула каким-то своим мыслям, велела вызвать сопровождение: пару дюжих медбратьев, которые добирались до кабинета Директора куда дольше неё — больше десятка минут, наверное. Прибыв, подхватили меня под плечи с обоих сторон и споренько оттранспортировали моё вяло передвигающее ногами тело в знакомый мне уже медблок. Правда, не в знакомую мне уже палату, а… в джакузи? Блин, не знаю, как иначе назвать эту здоровенную ванну, в которой пятером отмокать можно, ногами не касаясь друг друга. Там мне было велено раздеваться, что я, не ерепенясь и не возбухая, как мог быстро, выполнил. А с быстротой, как раз, были проблемы. Чем дальше, тем больше наваливалась какая-то противная слабость. Да и с координацией уже было как-то не слишком всё хорошо.

Но, кое-как, справился до того, как нетерпеливая докторша успела бы велеть своим подручным помочь мне с этим делом. Разделся. И был отправлен в ванну, которая уже неторопливо заполнялась приятной тёплой водой.

Залез, угнездился-устроился, расслабился. И почти сразу уснул. По-моему, даже ванна до середины наполниться не успела, как глаза мои смежились.

После чего, открылись уже в мире писателя, где я ту главу и накропал.

А вот теперь, вернулся домой с работы, открыл комментарии, лежу — читаю.

Читаю и мрачнею с каждой новой строчкой. Комментариев, на удивление, было много. Больше, чем обычно. Видимо, чем-то зацепило людей данное моё безумство. А, что это было именно безумство, становилось понятнее, как уже говорилось, с каждой новой прочитанной строчкой.

Ведь, получается, я был не прав в своих рассуждениях: дело не в резком изменении объёма жидкости, который был бы действительно достаточно незначительным: что его там — десяток дециметров квадратных, не больше; а в резко высвободившейся энергии, запасённой в жидкости при её сжатии. Именно она определяла уровень разрушений, а не этот объём.

А уж, как, через какие именно физические механизмы, она проявилась в реальности, особого значения не имело, это уже частности. Она была и её было много!

Как и комментариев, разнообразные варианты таких эффектов её проявления описывающих. Этот конкретный я взял только потому, что он был самым ярким, подробным и структурированным. Да ещё и источник его вызывал достаточное моё доверие — всё ж, ChatGPT уже успел доказать свою эффективность в работе с большими количествами данных. Не то, чтобы можно было брать полученные от него результаты, как абсолютно достоверную истину, но, как некий фундамент, то, от чего уже можно отталкиваться и копать-проверять самостоятельно — да.

И нейросеть была категорична: «такое событие будет практически гарантированно смертельным».

Вот я и обливался холодным потом, читая аргументацию, приведшую ИИ к такому вот заключению. Напрягал память в попытках отыскать в ней хоть что-нибудь, что опровергло бы такие выводы, но находил больше подтверждений их, а не опровержений.

Гранит и трещины… были трещины! Глубокие такие, от пола и до потолка тянущиеся. Ветвистые.

Обрушение — да, тоже было. Несколько глыб с потолка на пол рухнуло, чудом не повредив единственную висевшую на нём лампочку и не оторвав идущий к ней электрический провод. Вот была бы мне веселуха, если бы это всё-таки случилось, и этот оторванный конец упал бы на меня сверху… мокрого. Вот бы я «взбодрился» тогда! Вот бы «зажигательным» танцем порадовал вбежавших тюремщиков.

Хм, если подумать, то и дверь не выдержала. Точнее, сама дверь осталась более-менее цела, а вот дверная коробка нет.

Я был несколько… дезориентирован и не до конца адекватен в тот момент, поэтому и не придал значения тому, что смотрел на разрушения… не с той точки, с какой должен был, если бы остался ВНУТРИ карцера. Да, я был прибит спиной к двери, припечатан к ней. Вот только, где была эта дверь? Почему я смотрел «под непривычным ракурсом»? Смотрел СНИЗУ!

То есть, дверь, с прилетевшим в неё мной, выбило из той стены, в которой она была смонтирована. Выбило и вынесло наружу, в коридор. Почти до противоположной его стены дотащило. Почти, но всё же, не до неё — с полметра, наверное, не долетела. Иначе бы я остался стоять, а не разлёгся бы на железке.

И ведь, главное, был в тот момент настолько неадекватен, что даже этого не понял. Вскочил и помчался пиз… бить непокорный, посмевший устоять гранит дальше, даже не глянув по сторонам.

Хм, в таком разрезе, становится понятным офигевание прибежавших служителей, которые, прибежав на шум, застали меня ВНУТРИ камеры с отсутствующей дверью. Прямо, как в том древнем бородатом анекдоте: «И на четвёртый день Зоркий Глаз заметил, что у камеры нет стены».

Что ж, если так подумать, то это обстоятельство — вылет наружу вместе с дверью, могло спасти меня от влияния многих достаточно опасных поражающих факторов, описанных комментаторами. Как то: «повторяющиеся удары от отражённой энергии», «гидроудар» и «резкое повышение температуры» (а оно там точно было, так как, хорошенько изнасиловав свою память, я смог добиться от неё более менее внятной картинки, на которой были не только пыль, но и пар! Много пара. От того и так легко было управлять водой в воздухе — от того, что её в нём было гораздо больше, чем обычно. Гораздо!).

Про «кавитационные пузырьки» ничего сказать не могу — не видел. В принципе не мог их заметить — они слишком мелкие и слишком недолго для этого существуют. По логике вещей, быть они там могли. А вот были ли? Кто знает. Осмотреть-то место преступления, как следует, мне вряд ли дадут.

Круто.

Картинка более-менее собиралась и становилась целой. Но, для окончательного прояснения не хватало одного ма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-алюсенького моментика — ответа на вопрос: какого хрена я жив⁈

Ладно, пусть многократно отражёнными ударными волнами и вибрацией меня не разорвало потому, что я в коридор вылетел; пусть не сварился я в резко поднявшемся там до хрен знает каких температур жаре, который превратил воздух и воду в перегретый пар, по той же причине — вылет из комнаты. Но ни один нормальный человек всё равно не переживёт такой силы столкновения его тела с железной дверью, что эту дверь выбьет из стены вместе с косяком!

Ни один нормальный… а Одарённый? Вопрос…

К сожалению, из мира писателя, на него совершенно никак не ответишь. Нет здесь Одарённых. И сколько-то адекватных данных по ним нет. Сравнить не с чем.

Зато, в этом мире есть неплохо развитая наука. В частности: физика. А я, вот только что понял, что мне буквально критически не хватает знаний по ней для опытов с Даром в мире Княжича. Не хватает не столько для эффективности, сколько для обеспечения банальной собственной безопасности во время их проведения!

Оно и раньше были в том подозрения, в том, что я-таки не самый умный на свете, но довольно смутные, и их легко заглушала самоуверенность с ложным чувством «образованности», тем самым, которое: «я всё знаю — я ж в Советской школе учился! И в институте физику сдавал».

А вот сегодня, после встряски мозгов и чтения комментариев, когда начал то и дело ловить себя на мысли, что не понимаю половину терминов, там использованных, а об описанных физических процессах имею весьма смутное представление. В частности, первый раз услышал даже само слово «кавитация»… понял — да, не хватает мне знаний! Надо снова открывать учебники и читать, читать, читать… или шерстить Ютуб на предмет нормальных институтских лекций, которых там великое множество есть. Записанных, кстати, вполне официальными Профессорами ведущих ВУЗов страны, Докторами наук и членами-корреспондентами Академии наук. Что есть несомненный плюс.

Только, не смотрит их практически никто, о чём чётко говорит количество «просмотров» под ними, часто не переваливающее и за тысячу, тогда как у каких-нибудь «шортсев» — миллионы. Это минус. Но сам факт, что они есть…

К примеру, лет двадцать-двадцать пять назад, доступ к знаниям был гораздо сложнее. Гораздо!..

Этим я весь остаток дня, свободный от обязательных и важных задач, и занимался. До самого вечернего закрытия глаз. Как завещал нам Дедушка Ленин: «Учиться, учиться и ещё раз…» лечиться — открылись-то они уже в лазарете…

* * *

Глава 14

* * *

Знаете, такого приятного пробуждения у меня давно не было. И это притом, что, я вообще, в принципе, просыпаюсь рано, легко, полным сил и энергии. Казалось бы, трудно даже представить, что может быть ещё лучше. Ан, нет! Оказывается, может! И для этого надо всего лишь открыт в себе Дар Стихии Воды, подорвать себя в подземном каменном мешке, а потом уснуть в ванной-минибассейне, наполненном водой. Такая вот малость. Набор легко повторимых любым средним обывателем действий и обстоятельств.

Смех смехом, но мне действительно было очень хорошо. Ничего нигде не болело. Дышалось легко и свободно. В теле были сила, свежесть и энергия. Я открыл глаза, и не торопился их закрывать. Я смотрел в потолок и улыбался дебильно счастливой улыбкой идиота.

— Проснулся, членовредитель? — раздался рядом и немного в стороне приятный женский насмешливый женский голос.

Я не дёрнулся, не поскользнулся, не занырнул и не ударился головой о бортик от неожиданности. Нет. Мне было слишком хорошо, чтобы дёргаться или напрягаться. Я неторопливо повернул голову в ту сторону, откуда прозвучала эта реплика.

Повернул, чтобы увидеть то, что заставило бы любого ОЯШа дёргаться, прикрываться или истекать кровью через нос. У меня же только округлились глаза, а улыбка стала ещё шире и благостнее. Почему?

В той же ване (а я уже, кажется, упоминал, о её громадных для ванны размерах), что и я, в паре метров в сторону, точно так же возлежала на специальных «анатомических» выступах и выемках дна знакомая мне красавица-медик. Катериной её, вроде бы, полковник называл. И это было всё, что я о ней знаю. Ни отчества, ни фамилии, ни занимаемой должности, ни общественного или семейного положения…

Хотя, вру: я ещё знал, что у неё великолепное тело.

Откуда? Так возлежала она совершенно обнажённой, а вода в ёмкости была кристально чистой и прозрачной. Такой, какой она даже в горных ручьях, вряд ли, бывает. Чуть ли не химическую чистоту этой жидкости я чувствовал всем своим телом. И не только телом, а чем-то ещё, чем-то, чему трудно подобрать определение или обозначить каким-либо словом. Чем-то, чем я ощущал Воду, когда работал с ней, используя Дар.

А ещё, эта вода, та, которая была в ванне, что-то делала с моим телом. И ощущение этого было даже интереснее, чем любование телом обнажённой красавицы.

Вода… она как-то взаимодействовала с моей кожей. Она забирала что-то из пор и с поверхности кожи, транспортируя это куда-то в другое место. Она очищала поры. И не только поры. Она очищала всё тело через поры. Добавлять, ничего не добавляла, но грязь, шлаки и мусор уносила.

Однако, происходило это явление явно не само по себе. Движение и действие воды было целенаправленным. И направлялось не мной. А ещё, это действие ограничивалось поверхностью моего тела. Внутрь, управляемая жидкость проникнуть не пыталась. Да, почему-то, у меня была странная уверенность, что и не смогла бы, даже, если бы захотела. Что-то, что есть внутри меня, не позволило бы ей этого. Обычная вода могла, а вот управляемая — нет. Точно нет.

Такая же уверенность, как уверенность в том, что и управляемая мной вода, никак не смогла бы проникнуть внутрь того роскошного женского тела, которое сейчас располагалось не далее двух метров от меня.

Очень интересный такой спектр ощущений.

— Доброе утро, — отвлёкшись от него и вернув внимание девушке, ответил я. — И почему же «члено-»? С ним-то, как раз, всё в порядке, — показал я глазами на физиологическую реакцию-комплемент своего тела её телу.

— Это сейчас, — хмыкнула она. — А вот двенадцать часов назад, всё было сильно иначе.

— Насколько всё было плохо? — убрал улыбку и посерьёзнел я.

— Не смертельно, но плохо, — ответила она. — Ты держался относительно бодрым только за счёт активированного на каком-то нереальном уровне Стихийного покрова. Фактически, это уже не ты сам двигал своим телом. Ты двигал покровом, а уже он двигал твоим телом.

— Эм… звучит страшно, — признался я, но удержать на лице серьёзное выражение не смог, слишком мне было для этого хорошо. — А что это такое? Что за «Стихийный покров»? Я, так-то, вроде бы, даже обычным «покровом» не владею.

— Кто тебе об этом сказал? — выгнула одну свою бровь женщина.

— Поручик Загурский — командир моего взвода.

— Ефим, что ли? — хмыкнула она. — Много он, Огневик, в Водных техниках понимает.

— Но ведь «покров» — это внесистемная техника. Она не относится ни к Водным, ни к Огненным.

— «Покров» — может быть, хотя, там тоже своих нюансов хватает. А вот «Стихийный покров», или «Покров Стихии», как его ещё называют, это уже, сам понимаешь, даже по названию — техника Стихийная. И, когда я тебя осматривала в кабинете Вадим Саныча, она была у тебя активирована, — спокойно и даже как-то с ленцой, словно сытая кошка, ответила мне эта Катерина.

— Простите, не знаю, как к вам обращаться? — решил исправить упущение прошлой встречи я, прежде чем продолжить разговор. Так-то, это уже сейчас было немножечко выходящим за границы вежливости, но, если сделать это позже — будет гораздо хуже.

— Екатериной Васильевной можешь звать. Или Госпожой Целительницей, — разрешила она.

— А вы Целительница? — полезли на лоб мои глаза от изумления. Ведь, насколько я недавно узнал, во всей Империи Целителей всего пятеро. Или, это именно только Целителей? А Целительницы идут отдельным счётом?

А ещё, от кого-то же я совсем недавно слышал, не помню, от кого, что в Лицее штатного Целителя нет…

— Нет, — усмехнулась она. — Но ты же называть можешь?

— Ну, если вам это будет приятно, то конечно, Госпожа Целительница, мне это не составит труда.

— Нет, — вздохнула женщина, подумав. — Не надо. В фантазиях и мечтах это звучало лучше, чем в реальности. Остановимся на Екатерине Васильевне. Иначе, шутка может слишком далеко зайти, особенно, если ты такое ляпнешь где-нибудь при посторонних.

— Как скажете, Екатерина Васильевна, — покладисто согласился я.

С чего я вообще был такой «мягкий» и вежливый? Ну, кроме того, что я всегда пытаюсь быть максимально вежливым с малознакомыми людьми, при условии соблюдения хотя бы минимальных рамок с их стороны. Ведь, даже Булгакова я не материл. Пусть, обращался не полностью по Уставу, но и откровенного хамства не допускал. Но, тут дело другое: эта женщина буквально только что вытащила меня, если не с того света, то, как минимум, с порога в это интересное место, и это уже повод не хамить. А ведь ещё, она явно Одарённая Стихии Воды, а это значит, что — бесценный источник жизненно необходимой мне информации.

— А в чем проявляется этот «Стихийный покров»? Что он собой представляет?

— Ты не знаешь? — приподнялись обе её изящные, но, при этом, довольно густые брови.

— Малейшего понятия не имею, — признался честно. Таить этого или делать вид «всезнайки» я не видел совершенно никакого резона.

— Стихийный покров — это сложная серьёзная техника, используемая Одарёнными, начиная с уровня Воя. Её можно было бы назвать следующим шагом простого «покрова», если бы они хоть как-то были между собой связаны и не имели совершенно разной природы, — переведя взгляд вверх, вернув голову на бортик-подставку, расслабив этим мышцы шеи, неторопливо и задумчиво стала объяснять женщина. — Представляет он собой слой вещества-Стихии, сформированный и покрывающий всё тело Одарённого. А свойства… их, пожалуй, слишком много, чтобы их все перечислять. Остановимся на том, что, чаще всего, его используют в бою, как усилитель тела или, как это модно сейчас говорить: экзоскелет. Естественно, ещё в качестве брони или защиты. Обычно, он может выдерживать большие нагрузки, чем обычный «покров».

— Слой вещества, — осторожно проговорил я, когда женщина закончила говорить и замолчала. — Но, ведь Поручик Загурский говорил мне, что это просто способ держать в быстром доступе запас своей Стихии, и ничего более?

— Вот поэтому, он всё ещё Вой, а не Ратник, — хмыкнула она. — Что не учится и учиться не хочет. Тебя спас в карцере только покров Воды. Он, кстати, считается одним из самых прочных. После «каменной кожи» или «стального доспеха», конечно же. Чем ты там баловался? Что там шарахнуло?

— А у вас, простите, какой Ранг? — решился на уточняющий вопрос я. Слишком уж небрежно она отозвалась о Вое Загурском.

— А тебя не учили, что спрашивать девушку о её возрасте грубо и неприлично? — снова повернула голову ко мне и приоткрыла один глаз она.

— Меня учили, что спрашивать о возрасте неприлично у женщины, — парировал я. — Тогда как у девушки, это не то, что не невежливо, а даже необходимо, ведь ей может быть меньше восемнадцати, а это чревато.

— Льстец, — хмыкнула она и вернула голову на место. Однако, хмыкнула без возмущения или недовольства. Видно было, что мой комплимент пришёлся ей по душе. Не то, что она на него «клюнула», но он ей, как минимум, польстил.

— Но, я же о Ранге спросил, а не о возрасте? — уточнил я.

— Ранг с возрастом слишком коррелирующие вещи, малыш. Помни об этом, — нравоучительно ответила она.

— Буду помнить, Екатерина Васильевна, — покладисто согласился я.

— Так чем ты баловался в карцере? — решила напомнить о предыдущем своём вопросе женщина. — Ты не ответил.

— «Водным кулаком», — не стал скрывать я.

— Ты совсем идиот? — повернула ко мне голову и внимательно посмотрела она.

— Видимо, да, раз вы так говорите, — ещё более покладисто кивнул я.

— «Кулак» — это же дальнобойная техника. Как тебе вообще в голову пришло её в закрытом помещении использовать? Да ты бы и не смог — её же бросать надо.

— Ну, это был не совсем «Кулак», — отвёл глаза к потолку я. — Это была некоторая модификация на его основе…

— А тебя не учили, что нельзя экспериментировать с изменением техник без присмотра старших, так как это смертельно опасно? — перебила меня она. Правда, настоящего возмущения в её голосе не было. Она, для этого, была слишком разнежена и расслаблена.

— Нет, — с улыбкой ответил я. Пришла мысль о том, насколько забавной может выглядеть нынешняя ситуация со стороны: лежат в одной ванне двое совершенно голых половозрелых людей, мужчина и женщина, одни в запертом помещении, и чинно ведут отвлечённо-философскую беседу о магии… забавно. В аниме бы эту ситуацию совершенно точно иначе прописали бы. Однако, мы не в аниме, хоть, возможно, и в боярке. — Меня вообще ничему, связанному с Даром, не учили.

— Это как? — посмотрела на меня, изогнув одну бровь, она.

— А вы, разве не знаете? — в свою очередь, удивился вопросу я. — Мой Дар открылся только в день нашей с вами первой встречи в лазарете. До того нападения в Москве, я считался Бездарем и позором Семьи, которому было даже прямо запрещено личное общение с родственниками. Я НИЧЕГО не знаю о Даре и техниках… ну, кроме того, что было написано в распечатках, которые мне дал Загурский для подготовки к экзамену.

Какое-то время после этого заявления, Екатерина Васильевна молча разглядывала меня, что-то обдумывая в своей голове. Потом она хмыкнула, криво улыбнулась и произнесла.

— «А жук не знает и летает»… Ну, что ж, видимо, случается и такое. Сколько тебе сейчас?

— Пятнадцать полных лет. Через месяц, шестнадцать будет.

— Два года уже в Бездарях числишься, да?

— Именно так, Екатерина Васильевна, — ни на миг не забывая о вежливости по отношению к ней, ответил я.

— Что ж, интересно будет посмотреть на твой экзамен, — произнесла она. После чего, неторопливо поднялась на ноги, потянулась вышла из ванной. Медленно и грациозно. Ничуть не скрывая, а, пожалуй, даже демонстрируя мне роскошь и красоту своего тела… краем глаза поглядывая за моей реакцией. Ну, уверен, что поглядывая. Женщины всегда следят за такими вещами, как реакция на их внешность. Тем более, наготу. Так-то, я не видел этого «поглядывания». Не видел, но не сомневался, что у неё есть в этот момент способ следить за мной. Не может не быть. Иначе, не были бы её движения настолько картинны. Не провокационны, а именно картинны. Как у фотомодели на подиуме или актрисы перед камерой.

Что ж, обижать её равнодушием было бы… не разумно, как минимум. Так что, я изо всех своих сил изобразил «горящие глаза» и «пожирающий взгляд». Хотя, с артистизмом и актёрским мастерством у меня туговато, так что… Но, восхищение ей, как произведением искусства, было искренним. Так же, как и реакция тела, которая, вроде бы понемногу увяла за время беседы, но сейчас воспряла с новой силой.

Что, кстати, было достаточно удивительно для меня самого. В первый-то раз, я не обратил на это внимания, а вот сейчас задумался. Я ведь режима питания-то не менял. Даже, наоборот — несколько ужесточил его с момента поступления в Лицей. Всё ж, доступ к пище здесь осуществлялся по расписанию, а не тогда, когда захочется, как было раньше, когда я жил в своей квартире или в Кремле.

Надо пару слов сказать о здешней столовой, иначе непонятно будет. Она не была стандартной армейской. Всё ж, здесь учится настоящая Элита этой страны. На условиях их содержания не экономят.

Да — ребят приучали к строгости и дисциплине. Да — линия раздачи здесь была. И в стандартные блюда входили те продукты, которых я старательно пытался избегать. Но, в количестве того, что можно было взять на раздаче, нас не ограничивали. Да ещё и тот «шведский стол» с соусами и салатиками, который даже в обычной армейской столовке РФ всегда присутствовал, здесь был значительно богаче.

В результате, если не зевать (по времени всё ж приём пищи был ограничен), то можно было надёргать себе из разных блюд и зеленюшки, и фруктиков, и заполировать это всё «полтазиком» салатиков с «шведского стола». А вода… ну уж воду-то я был в состоянии и сам, используя свой открывшийся Дар, очистить ото всей ненужной мне дряни или химии простым волевым усилием, оставив это всё жирным осадком на дне стакана. Из чего угодно жидкого. Хоть из компота, хоть из «сока» коробочного, хоть из супа.

Так что, придерживаться прежней диеты было труднее, но, всё ещё, вполне возможно. Однако, в карцере не кормили.

В общем, к чему я это? К тому, что диета выходила на «крейсерский режим» чистки тела. Не было у моего организма лишних сил на эрекцию. Она и не проявлялась. Даже, по утрам, она было редкостью. А тут: вот так сразу дважды, по первому взгляду… чудеса!

Приятные, однако, чудеса. Я не против таких чудес. Совсем не против.

— Лежи, отмокай, экспериментатор, — усмехнулась, начавшая одеваться медичка. Её одежда была сложена недалеко, на стуле. Там же лежало и полотенце… которым она, к слову, не воспользовалась — на ней и так не осталось ни капельки лишней влаги. Да и следов мокрых на полу не было. И волосы уже были сухими. Что подтверждало мои догадки о Стихийной принадлежности её Дара.

— Если сможешь, ещё поспи — тебе полезно, — сказала она, закончив своё облачение. Теперь это снова была та «молодая и очень… сочная женщина в идеально отглаженном белом халатике и белой шапочке с медицинским красным крестом на ней», какой я её запомнил по первой нашей встрече в лазарете. Даже причёска была та же самая.

Хотя, а чего бы я ожидал? С чего ей выглядеть и одеваться иначе?

Произнеся крайнюю фразу-указание, она оправилась и вышла из помещения.

А я? А что я? С чего бы мне нарушать указания своего лечащего врача? Да ещё и такого… Одарённого Воды! Лучшего учителя и не придумаешь! Это я, стало быть, удачно зашёл! Спасибо Булгакову… Хм, как бы мне здесь теперь, в лазарете-то задержаться бы подольше?..

* * *

Глава 15

* * *

«Как бы мне загреметь в лазарет?», — вяло крутил в голове такую мысль я, отмокая в небольшой ванной-бассейне, вырубленной в полу карцера и наполненной чистой тёплой водой.

Да, в полу карцера… Это место, кстати, довольно сильно успело преобразиться за последние полторы недели. Во-первых, само помещение стало больше. Теперь это уже не «колодец» два на два метра, с четырёхметровым потолком и одинокой лампочкой посреди него.

Нет. Теперь это нормальная такая комната четыре на восемь метров, с ровными гранитными стенами, ровным полом и ровным потолком. И, в этом полу вырублен бассейн два на три метра размером, со ступенчатым полом, с максимальной глубиной, достигавшей двух метров. Как уже говорилось, заполненный прозрачной тёплой водой.

Как получилось, что эти изменения произошли? Ну, в целом, довольно просто и логично.

После двух суток в лазарете, я был отправлен обратно в свою роту. Куда я дисциплинированно вернулся, доложился о прибытии и поступлении в распоряжение, сходил вместе со всеми, на ужин, почитал свои бумаги полночи после отбоя… а утром, минута в минуту, как в прошлый раз, нарочито спокойно, вдарил маленькой и очень ослабленной техникой «водного кулака» в ту же самую стенку, что и прошлый раз.

«Кулачок» был маленький, слабенький, с грецкий орех размером, ужат не в пять раз, а всего в два относительно первоначально взятого объёма. Но, всё равно — в стене образовалась сквозная дырка… метрового диаметра.

Соответственно, тут же, я был препровождён в карцер. В ту же самую камеру, даже почти не приведённую в порядок с прошлого моего посещения сего гостеприимного места. Единственное, что было сделано: это дверь на место поставлена и мусор выметен. А так: те же трещины в граните, та же отлетевшая и поколотая керамическая плитка, та же выбоина-кратер в стене — след моего крайнего кулака.

Не самый уютный вид. Даже, я бы сказал, бардак! А я бардака не люблю. Раздражает он меня. Всё должно быть квадратно, ровно, гладко, параллельно и перпендикулярно! Как в армии.

Вот я рукава и засучил. Тем более, руки же так и чесались проверить те десятки мыслей и идей, которые накопились за время отдыха в лазарете.

Ну и за время чтения комментариев, конечно. И штудирования всего, связанного с физикой и химией воды, до чего мог дотянуться, и в чём мог разобраться, в мире писателя, где моё общение со Всесетью… пардон, там это называется Интернетом, не было никем ограничено.

А было там: «липкость» воды, поверхностное натяжение, кавитация и… гидроабразивная резка.

Первое, что я сделал, это просверлил себе гидро-абразивным сверлом, собранным из максимально уплотнённой воды, перемешанной с пылью и гранитной крошкой, прямой вентиляционный ход наружу.

Это оказалось не сложно. Не сложно для меня.

Так-то, в чём смысл, вообще, гидро-абразивной резки (ГАР в технической и научной литературе), в том, что берётся вода, выпускаемая тоненькой струйкой под очень большим давлением через сопло режущей головки. В эту воду добавляется мелкий абразивный песок из твёрдых минералов. И эта водо-песчаная струйка бьёт, под тем самым, очень большим давлением (порядка четырёх-шести тысяч атмосфер) в тот материал, который необходимо разрезать. Песок ударяется, оставляет эрозионные микро-повреждения на материале.

Каждая песчинка по микро-повреждению. НО — песчинок много! Очень много. И повреждения из микро, довольно быстро становятся макро. Получается тонкий и очень глубокий (до двухсот миллиметров) рез.

Причём, резать таким образом, можно почти любой материал: будь то железо, чугун, сталь, керамика, стекло, камень, пластик и любые их «сэндвич» сочетания, которые никаким другим способом в принципе не режутся.

Классная технология. Удобная, экологичная, пожаро-безопасная. Нельзя сказать, что дешёвая, но очень эффективная. Гранит она, во всяком случае, резать способна легко и непринуждённо.

В современных писателю промышленных станках используется давление от полутора тысяч Бар для мягких материалов, вроде пенопласта, полиуретана, ткани, пищевых продуктов (а их, кстати, тоже на таких станках режут в некоторых случаях) до двадцати одной тысячи Бар.

А один Бар — это, примерно, одна десятая Мега Паскаля.

Я, в прошлый раз, в своих опытах с «ужатием» воды, по грубым расчётам, достигал давления в десяток тысяч Мпа! То есть, в девяносто восемь — сто тысяч Бар!

Грех этим не пользоваться!

Вот я и собрал нечто, основанное на этом принципе: шарик максимально спрессованной воды, не достигшей стадии какой-либо кристаллизации или отвердевания. В него всыпать побольше мелкой гранитной пыли. Потом «проколоть» в этом шарике тонюсенькую дырочку… главное, не со своей стороны! Направить струйку на стенку и наслаждаться результатом.

Красиво звучит? Легко, просто и эффективно… Как бы не так!

Легко сжать воду в шар. Относительно несложно оказалось «проколоть» дырочку. А вот со всем остальным, начались проблемки. В частности, с пылью и абразивным песком — они ни в какую не желали проникать внутрь, в толщу сжатой воды. Никак! Хоть руками их туда втирай, хоть этим шариком по полу катай. Не проникает внутрь, и всё тут!

А без абразива, одна только водная струйка… Нет, она, конечно, режет, но намного, очень намного хуже, чем с ним. Даже сравнивать не корректно. Хотя, с тем давлением, что я создал, можно было бы, в принципе, и не заморачиваться так уж: подумаешь, на час больше времени придётся потратить, или на два часа, три часа… Вон, пилят же деревья и тупой пилой. Долго, трудно, нудно, скучно, затрачивая непомерное количество усилий, но пилят же!

Но нет. Я упёрся именно в абразив. Наверное, потому что именно про ГАР весь день в мире писателя читал, проникся идеей, увлёкся…

Вторая проблема — сам песок. Для того, чтобы он эффективно работал против гранита, он должен быть твёрже гранита! А где такой взять в запертом помещении? В мире писателя, для резки гранита, вроде бы электрокорунд применяют или карбид кремния. А у меня тут, в лучшем случае — кварцевый песок — 7 класс по шкале Мооса. Тогда, как гранит — 5–7. То есть, самый-самый край. Да и то: поди попробуй отсортируй именно кварцевый песок от слюды и полевого шпата! Чем и как?

Да ещё и сама вода. Шарик слишком быстро кончается, если он маленький. А большой… в запертом гранитном колодце как-то очень уж стрёмно создавать. Если мной, в прошлый раз, дверь вышибло, когда взорвался объём жидкости, едва прикрывавший костяшки кулака, то что со мной сделает в случае детонации шар, хотя бы полуметрового диаметра? А здание вообще уцелеет? Или оно меня ещё и сверху своими обломками завалит?

Так что, пришлось поломать голову над организацией всего этого дела.

Начал с сортировки песка. Десятком ударов с «кастетами» накрошил-наломал гранита. Потом теми же «кастетами» долго толок обломки и крошку в песок.

Дальше хотел идти от разности плотностей разных материалов, но обломался: у всех составляющих гранита она плюс-минус похожа: от 2, 4 до 2,8 г/см кубический. Это я, подготавливаясь к предстоящей практике, в мире писателя подсмотрел. Причём, 2,4–2,8 это и у слюды, и у полевого шпата, и у кварца. У каждого материала, а не между ними.

Но всё ж проверил: налил на кучу песка воды, собрал её в шар и начал медленно сжимать его, наблюдая за тем, как этот песок себя поведёт.

Смотрелось, кстати, прикольно. Я даже залюбовался процессом так, что чуть не забыл, для чего вообще это делал. Сначала не происходило ничего. Затем, в какой-то момент, песок начал всплывать. Всплывать вверх. А потом растекаться снаружи по всей поверхности шара, растаскиваемый поверхностным натяжением. В результате, вода выдавила из себя всё лишнее. И поймать момент, когда песок раскладывался бы на фракции, мне не удалось.

Ну что ж, отрицательный результат — тоже результат. Не могу разделить-рассортировать, так и хрен с ним: накрошу побольше и буду пилить несортированным. Всё равно ведь в нём будет и кварц тоже. Да — его будет меньше из-за примесей, пилить будет медленнее, но ведь будет!

Осталось придумать, как его в струю запихать…

Тем и занялся. И, знаете, что? Придумал! Придумал пропускать эту струю, после вылета из шара воды «прессованной», через слой грязной, содержащей песок, воды не «прессованной». То есть, шар, а над ним «кусок» грязной воды. Из шара бьёт струйка воды, пробивает грязную воду, становясь так же — грязной, но энергию теряет не сильно. Теряет, конечно, но недостаточно, чтобы перестать резать.

Такой вот опытный образец «резака» я собрал. И он заработал! Плохо ли, хорошо ли, но заработал! Гранит начал поддаваться. А дальше уже дело техники, упорства и многократных повторений.

Создать шар, вывести над ним конец водяной плети, тянущейся от кучи песка, который эта плеть по своему «телу» транспортирует к шару, компенсируя расход. Подвести шар к нужному месту. «Проколоть» и следить, чтобы всё работало, как надо.

Шар слабеет или кончается — меняешь его на следующий такой же. Песок кончается — останавливаешь работу и крошишь новый. И так раз за разом, раз за разом.

Хорошо, что Екатерина Васильевна в лазарете показала мне, что вода может не только ползать, но и летать!

С точки зрения физики, да и любой другой науки, объяснить я этот процесс не мог никак. Но я его просто видел. Я видел, как, подчиняясь воле медички, шар воды летает по комнате, а значит — он может летать! Плевать, как и почему, но может!

А это значит, что и я могу его летать заставить! У меня ведь аналогичный Дар, а значит — и аналогичные возможности. Дело только в усердии и желании. И того, и другого у меня в достатке. Так что, мой шар тоже научился летать. Стало быть, держать его руками не надо. И позиционировать проще — лишь в контроле и концентрации дело.

В общем, дело пошло.

Прорезаешь окружность на максимально получающуюся глубину (а у меня это что-то около тридцати пяти сантиметров получилось. Можно было и глубже, но контроля и усилий требовало больше. Тридцати пяти было вполне достаточно), затем переводишь резак в центр и пробиваешь просто отверстие. Отводишь в сторону «резак», запускаешь в центральную дырочку «червяка» из сильно «сжатой» воды. Ну, то есть, всего несколько капелек. Они просачиваются наверх, к тупику. Собираются там в малюсенький шарик, а потом «взрываются».

Сила взрыва подбирается экспериментально так, чтобы ранее выпиленный цилиндр отломился у основания и выпал вниз, где я его «кастетами» превращал в новую порцию песка, которую тут же пускал дальше в работу.

«Приёмная ванна» не требовалась, так как водой я управлял напрямую — отработанная вода стекала вниз и тут же отправлялась на формирование следующего «сжатого» шара. Образующаяся пыль осаживалась управляемым паром…

Конвейер, в общем. Красота!

Автоматизации только немного не хватает, не то, что с Артефактными Дронами, эх!.. Но, это совсем другая история. К делу не относящаяся. Уверен: со временем, я и здесь с автоматизацией чего-нибудь придумаю.

Ну, или разовью свои когнитивно-ментальные способности до такой степени, что ни в какой автоматизации нужда отпадёт, и у меня будет получаться контролировать все эти десятки процессов легко и непринуждённо, безо всякого напряжения.

Но это: «когда-нибудь». Прямо сейчас, мои мозги буквально кипели. Скрипели и потрескивали, но дело всё равно двигалось. И даже постепенно ускорялось.

Сквозную вентиляционную шахту-скважину в потолке наружу, наверх, к небу, я пробил… к тому моменту, как меня пришли выгонять из карцера обратно в роту.

Я ж реально даже не заметил за всем этим, как уже сутки прошли! Без сна, еды и почти без отдыха! Круть! «Магия», оказывается, настолько увлекательное занятие!

Короче, в казарме я просто спать завалился. Благо, время послеобеденное, сослуживцы не пристают, старшина не лезет, а офицеры уже домой собираются.

Сходил на ужин. Потом снова спать.

А утром…

Я ведь предсказуем, правда?

Нет! Я пунктуален!

Минута в минуту, в той же стене, рядом с заделанной дыркой появилась новая. Более аккуратная и несколько меньшего размера — всё ж, я учился постепенно рассчитывать силы.

Лицо ротного стоило видеть в этот момент. А уж его взгляд, обращённый на меня и играющие на щеках желваки… Но, главное: здравствуй, карцер! Снова.

Теперь, имея, нужный опыт и «инструментарий», я принялся пилить не потолок, а стены.

Размечаешь сеткой стенку, подводишь «резак», нарезаешь по этой сетке прямоугольные блочки длиной с глубину реза. Часть из них перемалываешь в песок. Часть… запуливаешь через ранее подготовленную шахту-трубу наверх, чтобы не захламлять жилплощадь.

Тоже, кстати, прикольное занятие. Вставляешь блочок в трубу. Следом за ним, заталкиваешь туда слегка «сжатую» воду. Прицеливаешься по выставленному снаружи водяному «жучку» наблюдателю-наводчику, подбираешь нужную степень «сжатия», после чего выпускаешь расширение цилиндра засунутой воды. Но только в одну сторону. Направленно.

Блочок вылетает и приземляется в кучу таких же. Или не в кучу, если силу меняешь. Прикольно летит! Такой себе самодельный миномёт получается.

Жаль «ствол» не повернуть. Каким уж изначально пропилил, таким и пользовался. Благо, я ж его сразу не точно вертикальным резал, а под углом градусов тридцать в сторону от здания. Объём работы это увеличило, конечно, но зато, теперь работало.

Да, диаметр трубы… сантиметров тридцать. То есть, «блочок» вылетает совсем не маленький! Иначе б я задолбался лишние кубометры из своей камеры выкидывать!

Главное было не прибить никого этими летающими кирпичами. А то ведь вес у них совсем не маленький! Череп только так проломит.

Для того и «наводчик» был.

Дело двигалось, «срок» «мотался».

Меня снова вернули в казарму. Директор, кстати, больше не вызывал. Видимо, решил не связываться пока с таким упёртым «ёжиком», как я, которого и не пнёшь толком, и давить себе дороже.

Подозреваю, что он ждёт, когда же я заебусь и сдамся. Останусь просто в казарме. Перестану лезть в карцер.

И он, кстати, имел на это все основания: в карцере-то не кормят! И нет физкультуры (ну, полноценной, с нормальными пробежками). Тренировки-то я, какие-никакие себе устраивал… когда вспоминал про них.

В общем, я худел и тощал. Работоспособность держалась на голой воле — телу требовались еда, солнце и воздух. И с этим ничего не поделаешь. Так что — да, рано или поздно, мне действительно станет невмоготу поддерживать такой темп, мне надоест, и я-таки сдамся.

Но, надеюсь… нет, не надеюсь, надежда — сука, рассчитываю на то, что этот момент настанет всё-таки не раньше экзамена.

Шесть итераций. Шесть повторений. Шесть «заездов» на карцер. И это место приобрело настоящий, нынешний свой вид. А я лежу в ванной-бассейне и наслаждаюсь тёплой водичкой.

Откуда она тут взялась, если был только один единственный «холодный» кран? Логично же — я нагрел. К сожалению, правда, не впрямую. Не знаю, пока, работает ли здесь такой способ, могут ли Одарённые Воды прямо управлять температурой и агрегатным состоянием вещества. И это один из тех десятков вопросов, которые я подготовил для следующей своей встречи с Екатериной Васильевной. На предыдущие два десятка она, кстати, пока я у неё в лазарете «гостил», мне ответила. Ответы на некоторые даже показала, как с тем полётом шара воды, например. Я очень много почерпнул из тех двух суток пребывания на «больничном». Настолько много, что теперь вот обдумываю, как бы туда снова «загреметь»?

Притом, что рушить собственными же руками созданный уголочек Рая не то, что не хотелось — рука не поднималась. Слишком много труда уже в эту комнату вложено, чтобы баловаться тут снова «пиротехникой».

Да, я начал рассказывать, как воду нагрел: просто — кавитацией. Что это такое? Это образование пузырьков в жидкости за счёт резкого изменения в каком-то из её мест давления. Она там, как бы, разрывается, образуя пустоту. Пузырёк. Который, затем, через какое-то малое время схлопывается. Взрывается. Но только не наружу, а вовнутрь…

Довольно путанное и корявое объяснение. Но, если объяснять нормально, у меня получится целая лекция. Точно так же, как и у тех, кто объяснял с экрана смартфона это явление мне. Толково объяснял. Но долго. А мне лениво. Кому интересно, тот сам найдёт и разберётся.

Скажу только, что на использовании этого явления, в мире писателя (да может, и в мире Княжича, просто я пока не знаю, так как отключён временно от Всесети) делают водонагреватели, которые считаются очень энергоэффективными, между прочим. Некоторые даже утверждают, что энергии они выделяют даже больше, чем потребляют, но это уже как-то слишком на сказки похоже.

У меня такой эффективности достигнуть пока не получилось. Но воду я нагрел. И нагревать научился.

Вот теперь и лежу в ней, отмокаю, наслаждаюсь… и думаю, как бы попасть в лазарет. Ведь, получается, к нынешнему моменту, всю ту теорию, что успел получить в прошлый свой заезд, я уже на практике отработал… худо-бедно. Нужна новая доза… Нужно больше теории!

Вот только, как туда попасть? Проблемка, однако.

* * *

Глава 16

* * *

Я не успел.

Не успел в лазарет заехать. Только-только решился-таки на членовредительство, настоящее, а не мнимое: то есть, собрался шарахнуть в казарме не аккуратненько в стеночку, а, как следует, так, чтобы самого разлетающимися булыжниками задело… и нельзя сказать, что это решение было лёгким! Всё ж, гарантий того, что полученные повреждения окажутся излечимы, нет никакой. А остаться инвалидом или помереть по собственной глупости мне совсем не хотелось.

Так вот, только-только я решился, собрался, собрал свои позвякивающие яйца в кулак, чтобы ка-а-ак жахнуть! И тут облом. Вместо прибытия утром Ротмистра Вазагова, перед светлыми очами которого я и собирался членовредиться, прибывает вызов от Директора в его кабинет. Да ещё и по полной парадной форме одежды. Даже с кортиком на поясе и тремя «соплями» урядника поперёк золотого офицерского погона без звезд.

Откуда и, что за «сопли»? Ну, в войсках так иногда галунные нашивки младшего командного состава называют. В войсках РФ — это ефрейторские, младше-сержантские и сержантские знаки отличия: одна, две и три полоски соответственно. В войсках РИ — это так же ефрейторская одна «сопля», младшего урядника (или младшего унтер-офицера) — две «сопли» и старшего урядника (или старшего унтер-офицера) — три «сопли».

На моём погоне было три.

Нет, это не значило, что меня разжаловали из офицерского звания в унтер-офицерское, нет, ничего подобного… а жаль. Я б совершенно не расстроился.

Это значило только то, что такие нашивки являлись «внутренними» Лицейскими званиями. Ведь, напомню: «общество, не имеющее цветовой дифференциации штанов»… ну, в общем, понятно. Если у Лицеистов нет своих собственных знаков отличия, которыми можно было бы понтануться перед другими Лицеистами, то теряется изрядная доля мотивации к учёбе и службе… как в современных писателю школах, например, и происходит. Там ведь все ученики формально равны, и им, поэтому, совершенно насрать на учёбу. Все ж знают, что их однохренственно выпустят с аттестатом… Хм, ну это я отвлёкся на наболевшее… Хотя, почему нет? Если б среди учеников школ, в соответствии с их прилежанием и успеваемостью ввели какие-нибудь специальные нашивки для постоянного ношения на форме, могло бы это способствовать поднятию мотивации, а? Интересная же идея… надо будет в своей школе директору предложить… или сразу председателю комитета образования…

Так, ладно, я не об этом. В общем, внутренние Лицейские звания. Действующие внутри курса.

Так как я занял место заместителя командира взвода, мне положены были три полоски. Если б был командиром отделения — две. Ефрейтора давали просто за отличия в учёбе.

Всё, как в привычных писателю военных училищах, там тоже — на курсантский погон солдатское внутри-курсовое звание лепят: ефрейтор, младший сержант и сержант. Старший у них там есть или нет, не помню. Но эти три — точно есть.

Так же и тут.

Было, правда здесь и ещё одно звание: одна широкая поперечная галунная полоса — вахмистр. Но, такое звание только на втором курсе можно получить. И он там всего один на роту. В отсутствии настоящих офицеров, командует этой ротой. На всех поверках и построениях водит.

Так вот, не знаю почему, но за моё достаточно недолгое нахождение на должности, внутрилицейское звание командир мне успел в личном деле пробить. И я с того момента стал не просто Лицеист Долгорукий, а Лицеист старший урядник Долгорукий. Звучит, как для моего уха, коряво, но здесь уважение вызывает. Всё ж, в нашей роте таких всего пятеро, считая меня. По одному на три взвода. И два в нашем. Я, и мой предшественник на должности.

Понятия не имею, почему меня, после всех, получается, уже семи моих залётов в карцер, ещё не разжаловали обратно в простые Лицеисты, тем более, что и взводом в моё отсутствие другой человек рулит (тот самый — пятый старший урядник, тот, кого я сместил), но факт — велено было явиться в полном облачении. С соответствующими погонами.

Этот вызов сбил меня с толку. Да и с настроя. Членовредиться расхотелось. Я это дело тут же, облегчённо выдохнув, на «как-нибудь потом» отложил. Всё ж, подставляться под увечье — не самое приятное дело. Так что, решил сначала сходить, узнать, чего там такое случилось.

Сходил.

Только успел представиться, докладывая, что прибыл, как был остановлен жестом и получил короткое указание от полковника: «Следовать за ним. Молча».

Да, кстати, забыл отметить, что не только я был при параде. Полковник тоже блистал мундиром, погонами, эполетами, орденами и золочёной рукояткой сабли на золочёной перевязи.

Я ещё тогда успел подумать: «Это „ЖЖЖ“ не с проста!». И, в дальнейшем оказался прав. Совсем не с проста!

Но вздохнул и последовал.

К выходу из административного здания, туда, где уже ждала тонированная в хлам крутая чёрная машина, номеров которой я разглядеть не успел — мы уже загрузились в неё. На заднее сиденье.

Совсем не пустое заднее сиденье. На котором, возле противоположной двери, примостилась одна хорошо известная мне особа. Отзывающаяся на имя Мари. Или Мэри.

И она тоже была в парадной форме.

Полковник велел залезать мне, залез сам, дверь закрылась и последовала короткая команда водителю: «Трогай!». Тот кивнул, и машина поехала.

Ехать пришлось недолго. Не больше сорока минут. Что и не удивительно, с учётом того, на каких скоростях гнал наш дикий водила. Спидометра с заднего сидения было не видно, но, если судить по моим ощущениям и тому, как всё мелькало за окнами, ниже двухсот стрелка на нём, должно быть, редко опускалась. Даже ещё подуматься успело: хватит ли моих нынешних навыков и способностей, чтобы выжить в случае ДТП на такой скорости? Полковник-то явно выживет. Возможно, что даже мундир не запачкает. А я? Выживу ли?

* * *

Полигон. Всё это время, мы, оказывается, ехали на полигон. Типичнейший военный полигон! То есть: лес, лес, лес, пара шлагбаумов, пара КПП… стоящих посреди леса, одна длинная дорога (правда, в отличие от привычных мне по миру писателя, грунтовок, асфальтированная), кончающаяся бетонным сооружением с наблюдательной вышкой на нём. Большим, чистым, новым и солидным трёхэтажным сооружением.

Если б тут были ещё плакаты с порядком выполнения нормативов и ТТХ вооружений, принял бы это место за войсковое стрельбище. Но нет, плакатов тут не было. Вообще никаких не было. А вот «стрелковый» рубеж был. Хороший такой, классический, с земляным валом и даже окопом в этом валу.

Ещё тут имелась отдельная асфальтированная стоянка для машин, заглубленная и защищённая специальной трёхметровой бетонной стеной со стороны «стрельбища», что наводило на определённые мысли.

На стоянке уже находились три похожих на привезшую нас машины. И, пожалуй, даже больше, чем просто похожих — буквально, сестёр-близнецов: одной и той же фирмы (или завода) производителя с достаточно загадочным для меня логотипом в виде архаичной «завитой» надписи, повёрнутой на сорок пять градусов вверх, гласившей «Руссо-Балт»; точно так же тонированные в хлам, точно такие же — чёрные, роскошные, чистые и блестящие.

Даже номера были похожи: «АА 001 К». Только Гербы на этих номерах, в том месте, где на обычных, числовое обозначение региона идёт, были разные… Крупные, яркие и очень знакомые.

Московский, Югорский и Рязанский.

Такие номера с такими Гербами могли означать только одно: это личные Княжеские «жоповозки». Об этом чётко говорили цифры и буква «К». У машин, что других членов Княжеских семей возят, циферки уже другие. А у тех, на которых Княжьи люди ездят, не входящие в Семью, буквы «К» нет. Там, вместо неё, какая-нибудь другая находится, в зависимости от того, в какую службу или категорию пассажир входит. Там достаточно замороченная система, я её всю уже и не помню.

Князь Рязанский, Князь Югорский и Князь Московский… Друг Семьи, Тесть и отец. Три Богатыря.

Круглым идиотом надо быть, чтобы не понять, куда же и зачем меня привезли. Экзамен…

Перенесли, значит, его на полторы недели раньше ранее намеченного срока, заразы! Опять, блин, нежданчик! Дадут мне, вообще, расслабиться, когда-нибудь? Пройдёт хоть что-то по плану⁈

* * *

Глава 17

* * *

Встреча с отцом прошла… скованно. Совсем не так, как у Мари с её батей. Она-то своему папке сразу, с разбега в руки прыгнула, как только увидела его, выходящим из дверей того единственного здания на полигоне. Тот её поймал, как пушинку, закружил вокруг себя, обнял, осторожно на землю опустил и по волосам погладил. А она, как вцепилась в его руку, так и не отпускала, щекой к плечу прижалась и защебетала, защебетала…

Они так вдвоём в сторону, в направлении леса, от нас всех оставшихся и ушли прогуливаться. Ведь, до начала экзамена, как я понимаю, ещё время было — Император-то ещё не приехал.

Нас с отцом тоже деликатно оставили одних. Булгаков с отцом за руку поздоровался, кивнул на меня и ушёл вместе с Никитой Петровичем Рязанским — третьим из прибывших сюда Князей, куда-то внутрь здания.

А мы остались. Стоять друг напротив друга. В пяти метрах друг от друга. Чуть бычиться и смотреть друг на друга.

По комплекции я почти догнал его. Хм, должно быть, со стороны это смотрелось чудно — настолько мы с ним были внешне похожи. Что строением тела, что, чертами лица. Да даже хмурились мы сейчас с ним почти одинаково. Единственное, что у него борода ещё с усами есть, а у меня пока не растёт ещё. Так, лёгкий пушок над верхней губой пробивается.

— Отец, — первым нарушил молчание, становившееся уже почти неприличным.

— Сын, — точно так же, с той же скованностью и неловкостью в голосе, что и у меня, ответил он. И… разговор снова увял. Не знал я, что можно ему сказать. А он, видимо, не знал, что сказать мне.

— А…

— А… — одновременно что-то попытались всё ж произнести и одновременно прервались.

Жалею иногда, что в жизни нет полосы прокрутки, и такие вот тяжёлые неловкие моменты нельзя промотать. Хотя, нет, вру — не жалею.

Но мы простояли так с ним почти пять минут, прежде чем, повисшую паузу прервал звук приближающейся по дороге машины. Мы с отцом оба повернулись в ту сторону с преувеличенным вниманием. Обоим хотелось свой неловкий момент побыстрее замять.

Машина подъехала не сразу. Далеко не сразу. Лес же, не город — любую технику издалека слышно. Больше минуты пришлось ждать. Но, когда очередная чёрная тонированная «VIP-жоповозка» показалась-таки из-за поворота, и стало возможным разглядеть цвета Герба на номере, мы с отцом как-то, странным образом, уже стояли плечом к плечу.

Как-то это так естественно и само собой получилось, всё ж, неловкость неловкостью, а перед внешней угрозой Род должен выступать единым фронтом, какие бы разногласия внутри не зрели.

Герб Князя Тверского Семёна Константиновича.

И если бы только его. Машина была не одна. За ним ехали ещё две: с Гербом Ивана Константиновича Белозерского — Князя Новгородского и с Гербом Дмитрия Даниловича Холмског — Князя Псковского.

Не самые дружественные нам, Долгоруким, гости. С Новгородом, Тверью и Псковом у Москвы всю дорогу сложные отношения были. И до открытых усобиц доходило, которые приходилось лично Царю гасить.

Три Князя. Три Богатыря.

И нас тут трое. Имеется в виду — Богатырей. Отец и два его друга-союзника. Такая мелочь, как я или Мари, тут даже не рассматривается. Дойди дело до драки, сметут нас, как пыль с доски, и не заметят. Причём, не факт ещё, что условные «враги» сметут, а не союзная атака. Слишком уж неравные «весовые категории». Даже сравнивать глупо Юнаков с Богатырями. Для них мы не крепче Бездарей. О силе и речи не идёт.

Умом я это понимал. Понимал, что мне за отца прятаться надо, а не рядом с ним «плечом к плечу» стоять — стоялка ещё не выросла. Но, это умом. А вот сердцем… тем, что осталось от настоящего Юры.

В общем, стояли мы с отцом рядом и вместе. Вместе встречали гостей, если и званых, то точно не нами. Ну не верю я, что Пётр Андреевич сам бы пригласил на экзамен своего сына ТАКИХ экзаменаторов! Не верю. Отец Белозёрского на дух не переносит!

Машины припарковались на стоянке, выпустили наружу своих пассажиров: тех самых, вышеназванных Князей, чьи Гербы на номерах красовались. Да только не одних.

Остатки Юры во мне буквально взвыли, когда из машины, в след за отцом ещё и Максим Тверской вышел.

Дальше была немая сцена. Немая сцена стояния двух «стенок» лицами к лицам. Не могу сказать «друг напротив друга», так как никакой дружбой тут и не пахло. Скорее уж, искры пролетали.

Откуда «стенки» взялись? Так на звук подъезжающих автомобилей и Никита Рязанский с Фёдором Борятинским подойти успели, встав справа и слева от нас с отцом.

А вот Максима его отец себе за спину задвинул. Не досталось ему «почётного» места в этой сцене.

Кстати, за Белозёрским тоже какой-то отрок стоял. Но я его ни в лицо, ни по имени не знал — говорю же: если с Тверскими Долгорукие ещё как-то общались, то вот с Белозёрскими вовсе никак. Не мог я этого паренька раньше видеть.

Стояние было молчаливым. Видимо, все приехавшие отлично знали, зачем и куда они приехали. Нечего было обсуждать. А обмениваться колкостями… ну, тут же не японцы или, прости Господи, европейцы — это те языком почесать любят, соревнуясь, кто кого больнее укусит. Тут Богатыри Русские стоят. Эти предпочитают бить молча. К чему слова, если всё решит драка? А, если драки не будет, то и тем более — к чему трепаться, впустую воздух сотрясая? Взгляд всё и так скажет.

Вот и молчали.

Булгаков, кстати, как ушёл в здание, «сдав» нас с Мари на руки родителям, так наружу носа и не казал.

Что ж, я его понимаю: он, хоть и Княжич, но ведь не Князь! И Пестун рядом с Богатырями тоже не смотрится. Да, пусть он — Директор Лицея — кочка не маленькая в Империи, но встревать в противостояние аж шести Князей… Тем более, каким-либо боком на чью-то сторону становиться — не самоубийца он. И должностью своей, думаю, дорожит.

Не знаю, сколько мы так стояли. Может, пять минут. Может — десять. Может, минуту. Не могу сказать. Не было там возможности посмотреть на часы. Нельзя там было отводить взгляд. Отвести — значило проиграть. Там моргнуть-то лишний раз было стрёмно!

Закончилось всё единомоментно. Когда со стороны дороги послышался новый звук едущих машин.

— Император! — пискнул из-за спины отца Максим Тверской. Иначе я не могу назвать прозвучавший его сдавленный голос. Почему он? Почему Максим? Ну так, он был тем, кто мог взгляд отводить. Он и головой вертеть мог. Он же ЗА спиной у отца стоял, а не как я — рядом с ним в центре нашего строя. Напротив меня, кстати, в результате этого построения Холмский оказался. И, хоть рядом со мной ещё Борятинский стоял, Холмский взглядом именно меня задавить пытался, а не Фёдора Ювановича.

И, самое интересное, я этот его взгляд удержал. Выдюжил.

Хотя, после того, как я отцов взгляд выдержать умудрился… до того, как он меня конкретно пиздить не начал, то уж какой-то там Холмский…

Не важно.

Максим пискнул про Императора, и «стенки» начали медленно… раздвигаться? Ну, пожалуй, это слово лучше подойдёт для описания действия, так как взглядов-то никто не опустил и не отпустил. Но, в результате, обе стенки, к моменту выхода Императора из передней подъехавшей машины, оказались по разные стороны от него. И головы к нему повернули совершенно синхронно.

Блин, странная сцена! Она показалась бы мне смешной или сюрреалистичной, если бы я её со стороны наблюдал или мне рассказал бы кто её, описал бы. Но я в ней непосредственное участие принимал!

— Становись! Равняйсь! Смирно! — прогаркал команды, непонятно когда успевший объявиться Булгаков. И самое интересное, что все присутствующие эти команды выполнили. В том числе и я. И Максим Тверской, и Мари Борятинская, и тот пацан, который с Белозёрским приехал.

Занятное получилось построение: справа трое Князей, слева, напротив них ещё трое Князей, посередине, верхней планкой буквы «П» к ним — полковник, я, Мари, Максим и тот парень. И ровно напротив нас — Император. А за его спиной уже вся остальная его свита, что приехала за ним следом ещё на семи или восьми машинах.

И по стойке «Смирно» вытянулись все, кроме Императора. Он просто остановился.

Булгаков, промаршировал к Императору, остановился перед ним за три шага и принялся громко и чётко рапортовать.

— Ваше Императорское Величество! Личный состав Лицеистов для прохождения экзамена прибыл! Личный состав проверяющей комиссии построен! Доложил Директор Царско-Сельского Императорского Лицея полковник Булгаков!

Такой порядок построения и такой доклад были для меня странными. Непонятными. Даже нелогичными. И, главная нелогичность: какого хрена, командует и производит доклад ПОЛКОВНИК⁈ Тут шесть Князей, блин! У каждого из которых, насколько я понимал, звание и чин не ниже генеральского. Полковник генералами командует⁈ Это как вообще?

Видимо, я чего-то в здешних порядках, всё ещё не знаю и не понимаю. Ну, да на мои личные действия это, всё равно, никак не влияет — я всяко ниже по званию, чем генерал или полковник. Моё дело, в этой ситуации, выполнять команды и стоять смирно, не привлекая к себе лишнего внимания.

— Вольно, — выслушав рапорт, бросил короткую команду Император. — Приступайте.

Полковник развернулся на месте, гаркнул, дублируя команду.

— Вольно! — всем остальным. После чего народ отмер и зашевелился.

Булгаков бегом вернулся к нам и погнал нас в сторону бетонированной площадки перед бетонным зданием. Князья отмерли и неторопливо присоединились к свите Императора, мгновенно оттерев от него всех остальных.

И теперь это выглядело правильно, в отличии от того, что было минутой ранее.

Борис Иванович из Рода Рюриковичей, Царь-Император Всероссийский. Именно Царь-Император, тут нет ошибки. Именно так звучит его здешний титул. Просто, для краткости, обычно называли только вторую часть. Но это не означает, что первой нет. Или, что она не важна.

Так-то понятно, что полный титул его ещё длиннее, но я, к стыду своему, так и не озаботился его худо-бедно выучить. Он несколько строк занимает.

В общем, Император Борис Иванович выглядел… обычно. Высокий, но не выше Петра Андреевича, широкоплечий, но не массивный, в отличии от того же Петра Долгорукого, который, вроде бы тоже Рюрикович по Роду, светловолосый, голубоглазый и светлобородый.

Одет он был в военный мундир. Вот только на этом мундире не было ни погон, ни эполет, ни каких бы то ни было наград или значков. Даже обязательный к ношению знак Ранга Одарённого отсутствовал. И, если бы я не видел раньше этого человека на видео из Всесети и фотографиях в учебниках, то, наверное, и не понял бы, что это именно он — Император.

По одежде не понял бы. А вот по ощущению от него, по тому впечатлению, которое он производил одним своим присутствием, пожалуй, сложно было ошибиться. Ведь, если отец ощущался и воспринимался, как огромный давящий утёс, мощный и несокрушимый, то этот человек был буквально огромной грозовой тучей, что закрывает сразу всё небо. Которая не грохочет, о в совершенно любой момент может вдарить яркой ветвистой молнией. Туча, под которой даже ветер стихает в ожидании…

При этом, если судить по лицу, Борис Иванович был спокоен и умиротворён. Каков же он, тогда, в гневе⁈ Думаю, что не отел бы это проверять.

Не важно. В конце концов, есть он тут или нет, это ничего для меня не меняет. Экзаменационная программа определена и давно мне известна: поразить движущуюся одиночную цель на трёх сотнях метров, сбить три тарелки в воздухе, сломать стену и выдержать пулю.

Не то, чтобы я был так уж самоуверен, но стену уже ломал, стреляю своей водой неплохо, как на дальность, так и на скорость, а пуля… ну, не должно же это быть сложнее, чем выдержать взрыв, выносящий стальную дверь из гранитной стены? Правда ведь?

Надо только сосредоточиться на задаче и не позволять сбивать себя с настроя всяким левым херам, вроде того же Максима, который, стоя рядом со мной, уже начал меня провоцировать.

— Долгорукий? А разве на этот полигон пускают Бездарей? — толкнул он меня локтем и тихо попытался поддеть привычным для себя способом. Вот только привычной реакции не дождался. Вообще никакой не дождался. Я его просто проигнорировал.

Вместо дурацкой пикировки, я был сосредоточен на том, чтобы почувствовать Воду. Ведь до меня только теперь дошло, что мы в лесу. Точнее, в середине огромной просеки, проделанной в этом лесу, шириной в полкилометра и длиной, теряющейся где-то возле горизонта. Такое пространство, пожалуй, с некоторыми допущениями и упрощениями, свободно можно и чистым полем назвать!

Чистым, аккуратно выкошенным полем.

Где тут брать воду для применения Дара⁈

Да — кое-какой запас у меня имелся на теле. Я ведь не изменял своей привычке постоянно носить под одеждой водяной покров. Но это, максимум, пара литров. На что-то серьёзное её точно не хватит — один-два слабых «Водных кулака», не больше.

Так что, не до всяких глупых малолеток мне было. Мне проблему надо решать. И решать быстро. Я даже нервничать начал от осознания её масштабов. И, возможно, побледнел. Чем, видимо, приободрил Максика. Из-за чего он победно заулыбался.

— Приятно будет пронаблюдать, за твоим позором перед лицом самого Императора. За тем, как тебя выгонят… второй раз! — решил закрепить результат и уколоть меня побольнее он. Ну, насколько он понимал, конечно же.

— Эх, твои бы слова, да Богу в уши… — пробормотал я расстроено. Уколоть ему меня всё-таки получилось. Правда, совсем не в том смысле, каком он собирался. Ведь я был бы очень даже не против, если бы меня выгнали за «бездарность» прямо сейчас, прямо отсюда. Вот только, к сожалению, такой вариант был невозможен — Дар у меня есть. И это задокументированный факт. Сдам я нынешний экзамен или провалю, решительно никакой роли играть не будет: вернуться к прежней свободной и беззаботной жизни всё равно не получится. Всё равно будет Лицей, всё равно будут погоны, всё равно будет служба… — К сожалению, это невозможно, — пробормотал я в слух. Но не Максиму, а самому себе.

Максим услышал. Максим оценил выражение моего лица. Максим отодвинулся от меня настолько, насколько позволяло построение.

— Странный ты какой-то сегодня… — произнёс он. На чём посчитал возможным наш разговор закончить. — Ну тебя…

А я уже и забыл о нём. Вода! Вопрос, где её взять в достаточном количестве?

Вариантов ответа на этот вопрос, в целом, было только три: водопровод, идущий к зданию, какой-либо природный источник поблизости, и воздух, точнее, атмосферная влага.

Первый вариант, к сожалению, отпал довольно быстро: ведь, сколько бы я не пытался нащупать водопровод под землёй своим вниманием, отклика всё равно не получал. Создавалось полное впечатление, что водопровода здесь вообще не было. И это расстраивало. Но звучало логично: мы очень-очень далеко в лесу, откуда тут вообще этот водопровод тащить? Да и зачем? Кто его обслуживать будет? Проще ведь гораздо, как и продукты питания для работающей здесь смены, воду просто привозить машинами. Одной стандартной «водовозки» в неделю должно с запасом хватать на все нужды несущих здесь службу людей.

И, в подтверждение этой гипотезе, мне удалось нащупать в здании довольно большой водный резервуар, куба на три-четыре. Ну и ещё несколько резервуарчиков поменьше: от полулитра до двадцатилитровой ёмкости — скорее всего, умывальника.

Вытянуть воду из них… было, пожалуй, осуществимо. Однако, провернуть это незаметно не получилось бы. А привлекать внимание к себе до начала экзамена не хотелось.

Поэтому, я решил перейти, пока к проверке следующих вариантов, впрочем, не став на отрез отказываться и от этого.

Взрослые нас пока не трогали. Обслуживающий персонал суетился, бегал, что-то проверял, что-то организовывал. Свита Императора выбирала себе места поудобнее. Сам Император вместе с Князьями, поднялись наверх, на вышку и сейчас о чем-то беседовали. Ну и заодно «перекусывали», чем Бог послал. Не сомневаюсь, что «поляна» там была для высших лиц государства накрыта по высшему уровню. Какое ж мероприятие без хорошей «поляны»? Оно ведь, на голодный желудок-то и смотреть не интересно.

Да и, как старая мудрость гласит: «Коли доктор сыт, так и больному легче». Чай, перекусят проверяющие, насытятся — подобреют. А, если ж ещё и пригубят малёхо — совсем хорошо всем будет.

В общем, время у меня ещё пока было. И терять его зазря я не собирался.

Второй вариант — тот, что с источниками в ближайшей округе, оказался ещё менее перспективным. Сушь вокруг. Ни речки, ни ручейка, ни даже болотца в радиусе моей чувствительности.

Если поднапрячься, правда, где-то глубоко внизу, в десятке метров под нами, слабый отклик давали, как я понял, грунтовые воды. И, в теории, опять же, если очень-очень поднапрячься, то можно и их вывести на поверхность, протащив тонким ключиком через всю толщу породы.

Но делать это здесь, посреди малого плаца для построений, разрушая бетон под ногами — не самая лучшая идея. Хотя, работники УТК (учебно-тренировочного комплекса) этого полигона, пожалуй, наверное, не были бы против такой вот модернизации места их службы: свой родник под самым боком — это всегда плюс. Его ведь можно облагородить, в трубу загнать и пользоваться…

Оставался третий вариант — атмосферная влага. И он казался мне наиболее перспективным. Тем более, что и погода способствовала: на небе сегодня была хмарь. Солнце из-за низких осенних ноябрьских туч не показывалось. И температура была плюсовой. Совсем немного, конечно, градусов пять-шесть выше нуля, но, всё равно, плюсовой.

Хм? А не это ли стало причиной переноса экзамена? Ведь, ноябрь к концу близится. Мороз уже бил, и не единожды. Нынешняя плюсовая «мерзость» была довольно редким исключением, а не правилом. А с началом декабря и такие исключения останутся в прошлом. Что мне, Воднику, значительно использование моего Дара на открытой площадке усложнило бы. Может быть, это не попытка меня подъебать, сократив доступное время на подготовку, а наоборот — протягивание руки помощи? И даже подыгрывание? Хм. Интересная мысль. Пожалуй, не стоит от неё отказываться.

Но, вернёмся к атмосферной влаге: в окружающем воздухе её было предостаточно. Она буквально сама оседала на шеках и одежде. Не дождевыми пока каплями, но мелкой моросью.

Хм? А ведь, когда выходил из машины, не было этой мороси. И, вроде бы, пока строились и шли к плацу, тоже не было. А вот сейчас, когда я всерьёз начал тянуться к окружающей атмосферной влаге, появилась. Не закономерность ли?

Так, глядишь, я и дождь вызывать научусь! Буду шаманом в диких пустынных деревнях глубинной Африки подрабатывать за связку бананов и пару кокосов… в день.

Ладно, мечты в сторону. А вот морось — это хорошо. Это очень хорошо. Это вода, которую можно быстро и легко забрать. И этим надо пользоваться, пока она не прекратилась. Чем я и занялся, активно усиленно наращивая слой моего водного покрова. И плевать, что он становился настолько толстым, что под одеждой уже не помещался. Плевать — пусть и одежда промокает, становясь дополнительным резервуаром-хранилещем!

Я сырел на глазах. Этого уже нельзя было не заметить. И это было замечено моими соседями по строю.

— Что, Долгорукий? Обосслася от страха? — ухмыльнулся Максим Тверской.

— Дурак, — ответила ему вместо меня Мари. — Он Водник. Он к бою готовится… — и сама эдак бочком попыталась от меня подальше отодвинуться. На лице её не то, чтобы испуг, но некая серьёзная опаска проявилась. Бровки сами собой сошлись на переносице.

Максим хотел что-то ей ответить, но не успел. Вернувшийся Булгаков принялся раздавать команды и гнать нас четверых к стрелковому рубежу. Видимо, наше время вышло, и пора было начинать.

Первым… вот кого могли выставить на рубеж первым? Естественно, меня! Могло быть разве иначе-то? Закон Мёрфи, как он есть…

Я забежал в окоп привычно, даже не задумываясь. Выбрал огневую точку, принял изготовку для стрельбы из положения стоя, упёр локти в землю, навалившись грудью на край окопа. И плевать на грязь, что тут же перепачкала мой новенький парадный мундир. В бою не до чистоты. «Гигиена — враг спецназа!».

А в руках моих быстро начал формироваться из ранее накопленной воды автомат. Родной АК-12 тый. Можно бы и семьдесят четвёртый — с ним я тоже вдоволь успел набегаться, но двенадцатый… хм, как-то он мне больше нравился. Роднее был, что ли? Я ведь свой ствол прямо с завода получил. Можно сказать, целочку. Ни за кем другим он ещё закреплён до этого не был. Я у него был первый… Чего про семьдесят четвёрку сказать ну никак нельзя было. Сколько он рук до меня прошёл, мне даже представить сложно, так как был он аж семьдесят седьмого года выпуска…

В общем, сформировался привычный и родной мне АК-12. Со здоровенной качественной оптикой, пристроенной на верхнюю планку.

Ну а что? Я же знал, к чему готовиться на экзамене. Основные нормативы не скрывались. Они были в предоставленных мне бумагах. И я дураком был бы, если бы к ним не готовился. И карцер, с пробитой мной в его потолке тридцати-сантиметровой трубой, был отличным местом для различных опытов. Постреливать через эту трубу было в достаточной степени удобно. Через неё даже кончик шпиля крыши одного из зданий Лицея видно было… сначала. Потом, когда этот шпиль несколько укоротился после моих упражнений, стрелять стало уже не так весело.

Автомат сформировался сразу из уплотнённой воды, а не из обычной. Поэтому, даже на ощупь он ощущался, как настоящий и отлично ложился в плечо. Плотненько. И он был тёплый, что добавляло комфорта в работе с ним.

Послышалась команда инструктора приготовиться к стрельбе. Затем: «Наблюдай»… и стандартный армейский «бегунок» на трёхстах метрах поднялся. Поднялся и поехал из одного края полосы стрельбища в другой. Быстро поехал! Гораздо быстрее, чем ездили «бегунки» на писательских моих стрельбах.

Времени выцеливаться и подлавливать «переднее колено» не было. Я начал стрелять. Причём, сразу очередью. Небольшими «уплотнёнными» «пулями». И, самое главное, я видел, как они летят в свою гигантскую оптику. Видел, и мог прямо на ходу корректировать огонь. К тому же, «автомат» не был настоящим автоматом. Это была просто форма, которой мне было удобно пользоваться. Она могла быть вообще любой. «Пули» могли вообще срываться прямо с пальцев моих или носа. «Автомат» не «брыкался». Отдача была минимальная. Ровно такая, чтобы я чувствовал выстрел, не больше. Она практически не дёргала ствол. И «пули» летели с такой кучностью, какой у настоящего огнестрела не добьёшься даже при использовании стационарного станка.

Только первые две «пули» пролетели мимо, в полуметре впереди «бегущей» ростовой мишени. Вся остальная очередь из десятка зарядов кучно легла в фигуру. И каждая из «пуль» взорвалась при касании. Мишень разнесло в щепки! Строго говоря, ей бы и одного попадания хватило. Но целая очередь поступила с целью, как лошадиная капля никотина с хомячком: разорвала в клочья…

— Лицеист старший урядник Долгорукий стрельбу окончил! — проорал я, развоплощая свой «автомат» и выпрямляясь. А следующим движением провёл рукой по мундиру, демонстративно смахивая с него всю налипшую грязь. Пижонство, конечно, но я — Водник. Я могу позволить себе такие жесты!

* * *

Глава 18

* * *

— Наблюдай! — совершенно неожиданно прозвучала резкая команда инструктора. Неожиданная и непонятная, ведь я же поразил «одиночную движущуюся цель на дистанции триста метров». А значит, упражнение закончено?

Но, с инструктором спорить не будешь. Тем более, он тут же дополнил свою первую команду второй.

— Огонь по целям без команды! — прозвучал его окрик, когда я уже вернул себе в руки, слепленное из «прессованной» воды подобие автомата. И я ещё успел тихо, под нос самому себе, переспросить: «Целям⁈ Целям? Не цели? Их много⁈», перед тем, как по всему фронту полосы стрельбища одновременно поднялись ростовые фигуры. Десятки и десятки ростовых фигур.

Палец выжимал «спуск» уже совершенно рефлекторно и бездумно. Смысл-то от этого «выжимания»? Тут же нет механики. Момент выстрела определяется только волевым усилием. Можно было бы и вовсе крючка не делать. Но с ним просто удобнее. Привычнее. Да и непосредственный момент выстрела проще определять…

Но, проблема-то не в этом. Плевать, что там с крючком, есть он или нет. Гораздо важнее, что мои водные запасы не были рассчитаны на ТАКОЕ количество целей! И они таяли.

Я стрелял и понимал, что воды остаётся на десять секунд ведения огня такой интенсивности. Девять, восемь… Ростовые фигуры впереди разлетались в клочья, в куски.

Кстати, именно в куски и клочья, а не, как до этого — в щепки. Фигуры не были фанерными и не поднимались каким-то механизмом. Они формировались и поднимались прямо из самой земли. Непосредственно. Они из неё и состояли… «Земляные големы»! — дошло до меня.

Не представляю, почему и зачем, но эти фигурки здесь явно не должны были появляться. Они — это работа Одарённого Стихии Земли. А таких здесь, минимум, трое: отец, будущий тесть и невеста.

Мари можно сразу откинуть — ей сейчас не до таких шалостей, да и не потянет она таких сложных и масштабных манипуляций. А вот Князь Долгорукий с Князем Борятинским вполне могли бы такое устроить, что совместно, что каждый в отдельности. Вот только им-то это зачем?

Но на такие вопросы не оставалось времени и концентрации: фигур поднималось всё больше, больше и больше. Я еле успевал косить их сплошной длинной, уже практически не прицельной очередью. Словно не автоматом, а шлангом поливал.

Семь секунд. Шесть…

Они не закончатся. Они будут подниматься ещё и ещё. Мои запасы воды кончатся раньше, чем «кукловод» перестанет создавать новых кукол. Понимание этого было ярким и чётким. Оно появилось, словно вспышка озарения в моей голове.

И точно такое же чёткое понимание, что есть только один выход (ну, кроме того, который — сдаться и перестать стрелять) — вытащить-таки себе под ноги ключ грунтовых вод, которые я ранее почувствовал где-то в почве, глубоко внизу.

Вот только, это и само по себе — задачка не простая, при полном сосредоточении на ней сил и внимания, а тут ведь ещё и огонь вести нельзя прекращать! Мишени должны продолжать падать…

А ещё, вместе со всем этим, пришёл азарт. Эдакая весёлая обречённая злость, жёсткое нежелание сдаваться.

Пять, четыре… Сейчас или никогда! Я мысленно махнул рукой и схватился, сразу, резко, без раскачки и моральных подготовок. Без нежностей и неуверенности. Можно сказать, дёрнул. И вода пошла. Вода пошла вверх, пробивая себе путь через слои породы и почвы. Пошла… но пошла слишком медленно. Трёх секунд ей никак не хватит. Ей нужно пятнадцать.

А значит, эти двенадцать секунд надо продержаться как-то иначе.

Я, не переставая тянуть снизу, потянулся ещё и вокруг, «впитывая» влагу из окружающего воздуха. Потянулся и вверх, так же, как до этого, дёргал грунтовые воды, дёрнул тучи… И тучи дали мне воду. Тучи послали вниз дождь! Уже не морось, а хороший нормальный дождь с крупными частыми холодными каплями.

Не думаю, что площадь, над корой этот дождь полился, была велика. Подозреваю, что и пары сотен метров не наберётся в диаметре того круга, который тучки нарисовали каплями на земле. Почему у меня появились такие подозрения? Ну, наверное потому, что продолжавшие подниматься земляные фигуры оставались сухими. Над ними дождя не было. А фигуры, напомню — в трёх сотнях метров от стрелкового рубежа.

Но, не важно. У меня появился ресурс, с которым можно было работать. И я усилил нажим, стараясь сшибать фигуры быстрее, ещё быстрее. Настолько быстро, что, некоторые из них, даже сформироваться не успевали, как уже получали порцию своих маленьких разрывных зарядов, разносящих их в клочья, комья и пыль.

А я продолжал считать: два, один, ноль… один, два, три, четыре, пять, шесть… Есть у меня такая дурацкая привычка-особенность: в моменты наивысшего сосредоточения, я считаю. Не вслух, конечно, а про себя. Безмолвно. В такие моменты, в моей голове не остаётся ничего, кроме этих чисел, этого счёта.

Вот и сейчас, числа возникали и звучали внутри черепа, разгоняя гулкое эхо в нём. Я не думал, я действовал. Вообще не думал.

На счёте «десять» дождь кончился так же внезапно, как до этого начинался. Капли перестали лететь с неба. Больше того, вверху, над моей головой, тучи посветлели, истончились и были разорваны-растащены по сторонам. Даже солнце проглянуло.

Нет, прям такой уж ровной дырки в облаках не получилось. Но несколько прорех в сплошном покрове появилось.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… я бил, стягивая с окружающих поверхностей ту воду, что успела вылиться за те недолгие секунды дождя. Четырнадцать.

Моя правая нога внезапно провалилась сквозь землю, увязнув в мокрой жиже, в которую превратилась поверхность подо мной — грунтовые воды, наконец, прорвались! На целую секунду позже, чем я рассчитывал, но прорвались, и это главное.

Сразу же стало веселей. Даже какая-никакая улыбочка появилась на лице. Получив неиссякаемый (относительно прежнего) резерв и возможность высвободить ту часть внимания, которая была ранее задействована на вытягивание грунтовых вод, я смог резко и мощно усилить свой натиск.

В руках у меня был уже не АК, а сильно стилизованный немецкий пулемёт (что поделаешь с ассоциациями? Подсознание — сложная штука), который плевался, не замолкая ни на долю мгновения. И у него даже какой-никакой звук выстрелов уже был. Да и «пули» стали побольше размером, подтянувшись за увеличением «калибра» оружия.

Я начал теснить. Я начал успевать! Улыбка сама собой стала шире… когда фигуры, внезапно, все разом, резко двинулись с места. И двинулись они на меня!

Двинулись, сначала медленно — примерно со скоростью идущего человека. Затем начали ускоряться. Сначала до уровня человека бегущего. А после ещё быстрее…

Менялась и их форма. Сперва это были тупые безликие «болваны» без рук и ног — чистый условный контур. Потом появились конечности, отдельно выделилась голова. Потом конечности начали двигаться, а на телах появилась одежда: какие-то шкуры, шлемы, в руках появились топоры, копья, дубины…

В моих руках был уже не немецкий пулемёт, а американский — тот, который шестиствольный-роторный, на мощном стационарном станке. Причём, как-то так вышло, что бруствер окопа оплыл и размылся. Я уже не был в нём спрятан. Бугор, в котором изначально окоп был вырыт, перестал существовать. Возможно, потому, что его именно размыло той водой, что непрерывно ко мне стягивалась отовсюду. Может, оттого, что «пулемёт» своей «тяжестью» «раздавил» бруствер… может, ещё от чего, не знаю — мне было не до выяснения таких мелочей: на меня мчались уже не мужики с дубьём и в шкурах, на меня неслась тяжёлая рыцарская конница с копьями, мечами и булавами!

Ливень моих снарядов (пулями это уже не назовёшь), косил, сносил ряды наступающих, пробивал тела насквозь, пробивал целые просеки, разносил в клочья… но конники не кончались! Мне удавалось их как-то замедлить, но не более — они наступали. Передние перемолотые ряды сменялись свежими наступающими задними, которые пёрли вперёд, несмотря ни на что.

Я уже и помнить забыл о том, что это какой-то там экзамен. Я остервенело сражался за свою жизнь. Меня переклинило.

Начали бить флешбэки. Я видел то эту дикую конницу, то, внезапно начинал видеть тех гражданских из подъезда, чьи мертвенно бледные лица быстро облезали, превращаясь в оскаленные черепа скелетов в старой выцветшей военной форме, чтобы через миг снова стать лицами гражданских с того моста. На пару мгновений возвращалась ясность, а потом снова захлёстывала волна гражданских марионеток из того двора, где когда-то «не здесь и никогда», происходила битва Ратника Земли против Ратника Разума…

Тем временем, волне големов было плевать на мои душевные метания. Они наступали. Они были уже совсем близко: сто метров, пятьдесят, тридцать, двадцать, десять…

Я не орал. Я редко ору в моменты серьёзного напряжения. Обычно я скалюсь. Лицо просто бледнеет и застывает неподвижной искажённой маской. Двигаются на нём только глаза.

Я скалился. И стрелял. Хотя? К выстрелам это имело мало отношения. Даже форма оружия уже оплыла и исказилась, оставшись лишь схематичным некоторым постоянно пополняющимся и расходующимся объёмом «сжатой» воды.

И вода эта начала складываться в некий кокон, схематично напоминающий фэнтезийного боевого меха на двух кривых ногах и с двумя пушками-шестистволками вместо рук. Но, повторюсь — весьма и весьма схематично. Это просто была вода.

Волна докатилась и навалилась, захлестнула. Один за одним, големы стали врезаться в мою броню. Разбиваться об неё, отлетать кусками и клочьями. Врезаться снова и снова. Снова и снова. Всё чаще и чаще. А те, которых я не успевал рассечь, расстрелять, разломать, те накидывались с оружием и били по моей броне, били, кололи, резали, ковыряли, подкатывались под ноги, пытались свалить, грызли…

Мне становилось труднее держаться. Труднее успевать. Труднее стрелять. Труднее держать броню. Какие-то слабость и дурнота медленно поднимались к груди…

* * *

Глава 19

* * *

Слабость и дурнота… знакомые симптомы. Ещё и шелест в ушах, и зелёные точки по периферии взгляда. Совершенно однозначные признаки скорой потери сознания. Я такие вещи за собой хорошо знаю.

В принципе, ничего страшного в этом нет — хорошая возможность немного полетать в чёрной пустоте меж звёзд, освободившись ото всех забот, тревог, памяти и собственного «я». Почувствовать себя частью этой межзвёздной пустоты, или, даже, при большой удаче, одной из этих звёзд… Страха в этом процессе вообще нет. Там ничего нет.

Вопрос весь в том, что случится здесь, с оставленным телом! Если в прошлые разы, я мог о сохранности своего тела не переживать, спокойно отдаваясь полёту — было кому о теле позаботиться. То сейчас — отлёт сознания от тела означал почти мгновенную смерть этого тела! Напомню: я в центре толстенного кокона из очень сильно «сжатой» воды!!! И «сжатие» это поддерживается только моей волей и моим сознанием. Достаточно на секунду утратить контроль, как вода, для которой «сжатие» является состоянием крайне неестественным, сразу же «разожмётся». А её вокруг меня уже несколько сотен литров! Жахнет так, что мама не горюй!

И это только изменение объёма — то есть, ударная волна. А там ведь ещё и резкое изменение давления добавится. То есть, те самые явления, связанные с кавитацией, о которых я столько читал в мире писателя в последнее время. А это и «взрывы вовнутрь», и повышение температуры, и другие малоприятные моменты… Выжить в такой ситуации крайне проблематично. Если вообще возможно.

И, главное, никто внешний помочь мне не сможет. Банально, не успеет! Даже, если бы среди тех Богатырей, что сейчас сидят на вышке, составляя компанию Императору, был бы Богатырь Стихии Воды, способный перехватить у меня контроль над коконом (а я не знаю точно, есть там такой или нет), то надо ещё понять, что перехватывать вообще требуется, и требуется именно сейчас!

Как итог: я сам себя загнал в ловушку. Силы кончаются, сознание плывёт, контроль слабеет. И что делать?

Только одно: начать «отпускать» воду своего кокона самому, ещё до того, как сознание погаснет, контролируемо отпускать и не слишком быстро.

Что я и принялся осуществлять, наплевав на удары по моей броне озверевших земляных големов, которые, из-за начавшегося процесса ослабления моей брони, начинали проникать в неё глубже. Я уж думаю, не станут же меня убивать реально⁈ Это ведь всего лишь экзамен, а не смертельный бой?. Должны же его ход вообще хоть как-то контролировать? Не совсем же они там все отмороженные⁈ Правда ведь?.. ну, правда?

Вот только, слишком поздно я за это взялся. Сознание уплывало быстрее, чем удавалось «нормализовать» воду. И контроль над водой падал одновременно с тем, как уходили силы. И я понял, что не удержу. Не успею. Что всё. Сейчас.

Единственное и последнее, что я успел сделать до того, как мой кокон всё-таки жахнул, это попытаться создать под «Водяным покровом» ещё и «покров» обычный, постаравшись максимально точно воспроизвести все те указания, которые ранее прочитал в предоставленной мне взводником «методичке».

А потом был взрыв.

* * *

Беспредельную чёрную пустоту и маленькие серебряные гвоздики звезд в ней я всё-таки увидел. И это было приятно. Оказывается, я так по ней соскучился… Нормальных снов-то у меня не было уже около года — по одним подсчётам, несколько месяцев, по другим — перевалило уже за два. Нормальных снов, в которых сознание бы отдыхало, отключалось, сбрасывало напряжение…

Не было. А значит — напряжение копилось. Усталость набиралась и подспудно давила, давила, давила… Возможно, в какой-то мере, и от этого многие мои решения были… мягко скажем, далеки от оптимальных.

Черноту я увидел. И даже сколько-то в ней успел понежиться. Но, скорее всего, очень недолго длилась реальная моя отключка. Пару минут, не больше. Так как, когда я глаза открыл, то событие это произошло не в мире писателя, а всё тут же: на перепаханном лесном полигоне, в постепенно заполняющемся водой кратере.

Кратере, которого раньше не было. Большом и глубоком кратере, словно тут минимум «тристопятка» въе… взорвалась. То есть, около пяти метров радиусом и глубиной под три с половиной. И в её центре, на самом дне — я.

Живой. И даже целый. Но очень-очень слабый. И очень… помятый. Да, это определение ближе всего подойдёт к моим ощущениям и состоянию. Хотел бы сказать: пожёванный, но это бы уже было не верным, так как «зубы» подразумевают наличие крови и открытых ран. У меня их не было. Ни открытых ран на теле, ни крови на одежде.

Самое интересное: на мне даже мундир не порвался. Да, он был насквозь мокрый и полностью грязный, но целый. Ну, насколько об этом можно было судить под слоем покрывавшей его грязи. И того небольшого подъёма головы над почвой, на который хватило всех моих небольших сил.

И этот подъём, это усилие исчерпали этот запас. Голова упала обратно, и взгляд поднялся к небу. Серому, затянутому тучами, осеннему неприветливому, совсем не похожему на небо Аустерлица. Самостоятельно выбраться из этой воронки я точно уже не смог бы в нынешнем состоянии.

Благо, и не пришлось. Очень скоро подбежали и споро спустились ко мне двое дюжих парней из обслуги полигона, которые довольно аккуратно, надо отметить, подхватили меня и на себе вытащили из ямы. После чего, даже без передышки наверху, потащили под плечи дальше, к бетонному зданию с наблюдательной вышкой.

Действовали они настолько быстро, деловито и с такими серьёзно-сосредоточенными лицами, что поневоле закрадывались нехорошие подозрения. И я счёл за лучшее подготовиться к худшему — потратить остатки своих вновь немного подкопившихся сил на то, чтобы сбросить со своего тела и мундира приставшую к нему грязь. Сделать это было просто и привычно — в конце концов, сколько десятков раз я так делал в карцере во время своих строительных опытов — не люблю быть грязным. Усилие вроде бы небольшое, но от него я снова чуть было не улетел плавать в темноте межзвёздного космоса. Так бы оно, конечно, и неплохо было бы… в другом обществе, а не здесь. Не среди Одарённых, у которых царствует культ Силы. Слабость и позицию «раненного бойца», а тем более «жертвы произвола» здесь не оценят. Так что, я приложил титанические волевые усилия, чтобы сохранить сознание в теле, не дать ему меня покинуть.

Парни тем временем, продолжали свой путь, не прервавшись, не остановившись и не замедлившись ни на секунду. Они пронесли меня через сильно перепаханное поле к зданию. Внесли в здание. Втащили на лестницу, а по лестнице, вверх — к самой смотровой площадке, организованной на вышке. Где расположились непосредственно Император, шесть Князей и полковник Булгаков.

— Живой, — констатировал Борис Иванович, окинув меня взглядом. Ответа от меня не требовалось. Да я бы и не смог ответить — не было сил на это. Достаточно и того, что глаза держал открытыми, и голову поднятой, а не болтающейся, свисающей на грудь. Будь иначе, то… ответ бы всё равно не потребовался — потребовался бы доклад. — Дозволяю, — повернулся он к Булгакову. Потом повернулся к отцу. — Результат экзамена объявим позже. Выпускай следующего.

Всё! Вся аудиенция! Дальше, повинуясь лёгкому, едва заметному движению руки Императора, меня потащили вниз по лестнице, прочь со смотровой площадки. Однако, я ещё успел заметить, как быстро преображается поле внизу. Буквально пара мгновений, и не было больше там никаких последствий прошедшего боя. Ни заполнившейся водой воронки взрыва, ни развороченного бруствера, ни поломанного рубежа открытия огня, ни кусков разрушенных големов. Пара мгновений, и ничего уже не напоминало о прошедшей мясорубке…

Хотя, нет, кое-что всё же напоминало: стёкла. Выбитые во всём здании со стороны стрелкового полигона стёкла окон. Не прошёл даром мой взрыв… правда, никого из устроивших мне такой вот «тест-драйв» засранцев не порезало этими стёклами. Даже не поцарапало. Да они даже своих бокалов не опустили, гады непробиваемые!

Я ещё успел заметить, как из комнаты на первом этаже, имевшей только искусственное освещение и ни одного окна, выходил нервничающий и сосредоточенный Максим. А за его спиной, в этой комнате, на лавке сидят и ожидают своей очереди на лавке бледные Мари рядом с тем парнем, имени которого я так и не узнал.

Хм, а что? Я бы тоже бледнел и нервничал, если бы слышал за стеной такие взрывы, не понимал, что там творится, потом увидел ранее ушедшего бойца едва шевелящимся, которого таскают, как ветошь деловитые молчаливые парни, и знал, что следующая очередь моя… Будешь тут бледным.

Собственно, на этом всё и закончилось, я, наконец, отрубился. Дурнота и слабость меня всё-таки одолели.

* * *

Глава 20

* * *

«Бойтесь своих желаний, ибо они исполняются!». К чему это я? К тому, что хотел попасть в лазарет. Хотел? Да — хотел. И даже желание сформулировал такое, довольно длительное время предаваясь конкретным размышлениям на эту тему, превращая желание в намеренье.

Хотел — попал. Так чем же ты недоволен?

В принципе, в целом… ничем. Нет, правда — я совершенно всем доволен. Вот именно в этот нынешний момент, я доволен совершенно всем в своей жизни. А как оно может быть иначе?

Я ведь лежу в лазарете, в той самой шикарнейшей ванне-джакузи-минибассейне нагой и расслабленный. Сбоку от меня в той же ванне лежит Екатерина Васильевна, естественно, тоже, как и в прошлый раз, как и я, совершенно нагая.

И ни она, ни я своей наготы не стесняемся. Мы лежим и неспешно ведём беседу о… Воде.

Нет, ну а что? Да — Екатерина Васильевна красива. Её лицо и тело — настоящие произведения искусства, я бы смело назвал их совершенными, если бы само определения совершенства не включало в себя недостижимость этого состояния. Да — она невероятно сексуальна. Да — у моего тела гормональный бум и гормоны давят на мозг. Сильно давят на мозг. Очень сильно давят на мозг… И, естественно, меня к ней тянет в сексуальном плане. Но!

Терять драгоценные минуты, в которые я мог бы получить бесценную информацию о Даре от Одарённого высокого Ранга (а у Екатерины Васильевны Ранг несомненно выше Воя. И, как я подозреваю, ЗНАЧИТЕЛЬНО выше Воя, хоть она мне о нём не говорит), ради попыток (возможно, бесплодных) получить от неё сексуальное удовлетворение⁈ Это непростительно!

Есть же цели куда легче. Да и вообще! Я — женатый человек! Как вы могли даже подумать обо мне плохо⁈

Не важно. В любом случае, всего лишь секс никак не мог бы перевесить те знания, которые я получал, просто расслабленно лёжа в этом джакузи и неспешно задавая накопленные вопросы главному медику Лицея.

Кстати, меня не только боевое применение Дара интересовало. И даже не столько. Мирное и целительское направления меня интересовали никак не меньше. Даже более того: вспомним мою зацикленность на «ЗОЖе» и восстановлении своего здоровья, которая заставляла меня тащить тяжелейшую и неудобнейшую диету, вскакивать в пять утра и тащиться на пробежку, наплевав на погодные условия. Естественно, меня ОЧЕНЬ интересовали любые «лайфхаки» и «короткие пути» достижения ранее поставленных целей.

А Вода… имела все возможности мне в этом помочь. Достаточно сказать, что четыре из пяти Имперских Целителей — Водники. Пятый — Воздушник, но он, скорее, исключением из правил является, чем правилом. Он — личность уникальная. Сибирский отшельник, отказавшийся от Княжества и титула, живущий в тайге и не имеющий даже дома, как такового. В том смысле, что даже элементарной крыши над головой у него нет. Он даже простейшего шалаша не строит. Принципиально спит на земле, укрывается небом, кормится зверями… в том смысле, что не зверей ест, а звери сами его кормят: приносят еду и делятся с ним.

Хотя, когда ты имеешь силу Дара, превосходящую Ранг Богатыря, то условия внешней среды и вопрос пропитания — это уже совершенно незначительные мелочи. Даже я, на моём нынешнем уровне, если меня выкинуть в лесу, совершенно спокойно там смогу выжить и обосноваться. Даже я, уже сейчас, практически не нуждаюсь в дополнительных приспособлениях для защиты от погодных условий: мне тепло в мороз и прохладно в жару, есть кондиционер или нет, одет я или наг… Даже не представлял раньше такого уровня личной свободы, как сейчас. Ещё бы меня отпустили бы… эх, мечты-мечты.

В общем, после дня, проведённого в писательском мире, которого хватило, чтобы успокоиться и худо-бедно привести голову к норме, я открыл глаза уже лежащим в джакузи. И это было очень приятное пробуждение.

Тело не болело. «Помятости» больше не было. Слабость… вот слабость ещё оставалась. Но, тем приятнее было просто лежать в воде — легче расслабиться. Логично же — когда трудно напрягаться?

В ходе неспешной беседы с Екатериной Васильевной выяснилось, что Мари экзамен провалила. Она уже третий раз пытается пробить планку Гридня, и никак ей это не удаётся. Впрочем, насколько я эту девчонку знал — не больно-то она для этого и старается. Её «судьба» и так уже давным-давно определена. Её «судьба» — стать женой Долгорукого и рожать ему детей. Для этого сильный Дар не особенно нужен. Самого его наличия уже достаточно для соответствующего статуса — Второй, Третьей или Четвёртой женой не станешь. Только Первой (жён Богатырей это правило не касается. Богатырей вообще почти никакие правила не касаются). Жить будешь долго. Так, к чему напрягаться? Времени на развитие у неё в запасе много. Не с третьего, так с тридцать третьего раза, а свой Ранг она всё равно получит.

Максим Тверской… сдал. Он теперь Гридень. Не бог весть, какое достижение — быть Гриднем в шестнадцать. Не уровень Гения. Но, всё равно, очень неплохо. Репутацию своего Рода парень не роняет — с первого раза сдал. Без провалов пока идёт.

Третий — Григорий Белозёрский, какой-то там по счёту сын Новгородского Князя, тоже экзамен сдал.

А я… Результат моей сдачи так, до сих пор и не объявили. А, когда объявят? Эм… ну, Император сказал: «Позже», значит — позже. А вот насколько позже… ну, так сам сходи к Императору и спроси у него, раз такой умный. Булгаков вон спрашивать не стал. И отец мой, по ходу, тоже.

Но, чисто по логике, я точно не провалился — слишком уж довольная была рожа у Петра Андреевича, когда меня на вышку втащили. Он чуть не лучился этим, пряча улыбку в бороду и за краем бокала. Был бы провал, он бы так не лыбился.

Так что, вполне могу считать себя Гриднем. Говорить никому, понятное дело, такого не буду — дурак я, что ли поперёк Императорского слова лезть? «Не объявлено», так «не объявлено», мне же лучше, вопросов меньше. Но самому себя мне Гриднем считать никто же не запрещает. Так что, буду считать, что экзамен мной сдан… по крайней мере, пока мне никто не объявит обратного.

А ещё, экзамен и то напряжение, которое я там испытал, пошло мне явно на пользу. Я чувствовал, что стал сильнее. Ощущал, насколько легче и чётче стала отзываться вода на мои волевые усилия. И, если бы, меня погнали на этот же экзамен повторно, сейчас, то я смог бы продержаться гораздо дольше. Действовал бы эффективнее, и, возможно, даже не загремел бы в больничку.

Однако, всё хорошее, как и плохое, впрочем, имеет свойство заканчиваться. Закончилась и моя «водная процедура». И, наверное, даже без кавычек — это вот лежание в джакузи с Екатериной Васильевной, действительно являлось медицинской процедурой. Ей, как лекарю, пользующемуся Водой, было гораздо сподручнее работать над моим телом в том случае, когда оба наши тела погружены в одну и ту же ёмкость с водой. Отсутствие одежды на этих телах — тоже вопрос удобства. Больше и непосредственнее контакт с жидкостью — больше удобства, сильнее воздействие, эффективнее лечение.

Так что, попытка перевести эту процедуру в сексуальный контакт… не уверен, что она пошла бы мне на пользу. Нет, может быть, конечно, и пошла бы — кто этих женщин знает? Может быть, шикарнейшая Катерина была бы вполне не прочь развлечься немного со смазливым мальчиком — нельзя такого варианта исключать. Но, существовала куда большая вероятность, что — нет. И привело бы это к довольно непредсказуемо неприятным последствиям для меня. Вплоть до полного отказа в дальнейшем «штопать» мою «тушку» после очередных «подвигов».

Так что, причина не рисковать, у меня была более, чем веская. Хотя, конечно, как говорят, риск — дело благородное…

Однако, заканчивается всё. Закончилась и процедура. Вышла из воды Екатерина Васильевна, облачилась в своё бельё и халатик. Вышел под её присмотром и я. Оделся в больничную робу и был отконвоирован в палату, где провёл ещё день, отлёживаясь и отсыпаясь.

А потом… потом меня выписали.

Сообщить об этом пришла лично Екатерина Васильевна. Она же принесла стопку моей новой, с иголочки, чистенькой и отглаженной формы. Не знаю, что с прошлой формой случилось, почему её посчитали более непригодной для моей носки — без меня это решалось, но эта была новенькая. Прям, только что от портного. И я даже знаю, от какого.

Оставив форму на стуле, женщина, как обычно, удаляться, позволяя мне переодеться без свидетелей, не стала. Что, кстати, начинало уже наводить на мысль, что… не перебор ли? Может, и правда, дамочку тянет-таки на «сладенькое», и полакомиться конкретным мальчиком она была бы совсем не против…

Но, прочь лишние мысли! Риск того не стоит. Он, конечно, как уже говорилось, дело благородное, но… лучше синица в руке, чем дятел в жо… кхм.

Я предпочёл не замечать её внимательно следящего за моими действиями взгляда, и просто переодеваться. Оставить на стуле робу, натянуть на себя новую форму, потом вытянуть из специально для меня притащенной в палату бадьи с водой некоторый её объём, который я превратил, пользуясь новыми знаниями и новым пониманием воды, в ростовое зеркало, в котором не преминул проверить, хорошо ли одежда села, не оставил ли я каких неловких нюансов.

Посмотрел и недоуменно нахмурился. Да — форма была моя. Соответствовали и размер, и цвет, и погоны остались такие же: золотые с одной продольной полосой, большой буквой «Л» и тремя поперечными тонкими галунными нашивками ближе к верхней пуговице. Вот только, на рукаве, прямо под лицейским шевроном красовались три золотые «галки».

Три!

Тогда, как раньше была одна. То есть, иными словами: третий курс, а не первый!

Я повернулся к Екатерине Васильевне с вопросом в глазах.

— Вадим Саныч походатайствовал, Император дозволил, — пожала плечами она. Впрочем, даже не пытаясь скрыть веселья в своих глазах.

Что ж, видимо, зря я себе льстил — не моими… достоинствами и статями она пришла полюбоваться. Она хотела увидеть мою реакцию. Насладиться моим ступором и недоумением. У неё получилось. Реакция не разочаровала — я действительно, почти минуту тупил, соображая, «как и на ху…». Ни ещё: «И, что теперь?».

С другой стороны, повлиять на что-то я снова не мог — всё уже порешали и сделали за меня. Оставалось только принять изменившуюся реальность. «Вставать в позу», как уже выяснено и проверено опытным путём — бесполезно.

Я тяжело вздохнул, отпустил свой рукав, пригладил новые нашивки, вновь повернулся к зеркалу, полюбовался, как они смотрятся с моей формой и моим лицом. Пришёл к выводу, что смотрятся они очень даже неплохо, кстати. Возрасту, стати и росту соответствуют… в отличие от прошлой одной «галки». Всё ж мои «почти шестнадцать» — это, как раз-таки третий курс, а никак не первый, где я смотрелся явным перестарком.

Пожалуй, это не повышение, а простое приведение к норме. Не достижение, а устранение отставания.

А потом я снова с тупым видом повернулся к Екатерине Владимировне.

— А… а идти-то мне теперь… куда?..

* * *

Глава 21

* * *

В этой части комплекса я был впервые. Не было ни повода, ни возможности ранее мне сюда заходить, ведь «казарменный» корпус первых двух курсов стоял отдельно от основной территории Лицея, имел свой отдельный плац, свою отдельную столовую, свои отдельные учебные здания, свой спортивный комплекс… свой отдельный трёхметровый каменный забор, огораживающий территорию и свой отдельный вход в административное здание.

Вообще, планировка местного Царско-сельского Императорского Лицея даже близко не была похожа на планировку его аналога из мира писателя. Да — я не поленился и проверил: вообще ничего общего, кроме части названия и географического местоположения.

Хотя, если рассматривать не само «мизерное» здание писательского Царско-сельского Лицея, в котором воспитывалось Солнце Русской поэзии, а Екатерининский Дворец, стоящий рядом, и всю его огромную территорию… то сходство уже кое-какое угадываться будет. Если представить, что само центральное здание дворца — это административный корпус, то с одной стороны от него (условно сверху) будет находиться часть территории с казармой, плацем, столовой и иными элементами бытовой и учебной инфраструктуры, отданная под первые два курса, а с другой (условно снизу) будет располагаться остальная часть, отданная под старшие три курса.

Но, опять же: очень всё будет приблизительно и условно — миры разные, и назначения объектов разные. Соответственно, и форма с планировкой тоже будут отличаться. Так, к примеру, на картах писательского мира не существует трёх зданий общежитий, стоящих на «старшаковской» части Лицейской территории. Не существует и учебных корпусов, и спортивного комплекса, и малых полигонов, и центральной Арены для соревнований… Много чего не существует на тех картах из того, что есть в этом мире.

Медпункт располагался непосредственно в административном здании, в левом его крыле, если смотреть на это здание со стороны первокурсников. Если же делать это со стороны курсов старших — то в правом.

Так вот, в связи с моим резким «повышением», для меня внезапно открылась новая, ранее недоступная часть комплекса. Та, в которой я ранее ещё никогда не был. И впечатления от неё… были на самом деле мощные. Словно бы я действительно шагнул с территории почти стандартной военной части на территорию дворцового парка — настолько разительными были контраст и отличия. Никаких плацев, укатанных в асфальт и бетон, никаких «безликих коробок» казарм — парк, фонтаны, статуи, позолота, изящная архитектура, чинно гуляющие по парковым дорожкам и аллеям одиночные студенты или их группки, передвигающиеся без строя…

Да, такой резкий переход способен обескуражить и куда более психологически крепких людей. Не то что, такую впечатлительную и творческую натуру, как моя.

Жаль только, что сейчас уже первое декабря, и большей части здешних красот уже не видно. Нет того полного великолепия, какое, должно быть, бывает здесь весной, летом и ранней осенью — фонтаны уже отключены, а листья деревьев облетели. Да и солнца на небе сегодня не видно из-за туч, поэтому не горят его лучи на позолоте статуй и зданий…

Однако, всё равно, круто! Нет, честно, я готов снять шляпу (если бы она у меня была) перед людьми, задумавшими, спроектировавшими и построившими это место. Потрясающая идея.

Особенно, административный корпус. Ведь он, получается, тоже двойственный: та сторона, что повёрнута к первокурсникам — серая «прямая, параллельная и перпендикулярная», как и положено быть армейским зданиям, а та, что повёрнута сюда… натуральный дворец, со всем, что дворцу положено. И, проходя его насквозь, попадаешь, словно через волшебный портал, в другой мир…

Могу представить, насколько сильно это должно действовать на Лицеистов в момент их перехода со второго курса на третий… после двух полных лет муштры и казармы…

Боюсь даже предположить, какой дикий разгул и разврат творится здесь после этого перехода, в сентябре…

Но сейчас декабрь. Первые его числа. Успело всё успокоиться. Поэтому, по аллеям чинно перемещаются красивые благородные Лицеисты и Лицеистки, ведут чинные разговоры… благодать!

А я держу путь к зданию мужского общежития третьего курса, держа в руках папку с бумагами о моём переводе и назначении, которую получил от Екатерины Васильевны на выходе из больничного крыла, и которую теперь должен передать куратору теперь уже моего курса. О личных вещах Екатерина Васильевна велела не беспокоиться — их доставят сразу в мою комнату. Возвращаться за ними в казарму не обязательно.

Однако, «не обязательно» не означает «запрещено». Так что, я всё-таки сходил. Подгадал момент, когда рота должна была быть в казарме, а не на занятиях, что не сложно, если уже на зубок знаешь их распорядок дня, и зашёл — ведь, по «пацанским понятиям», исчезать, не попрощавшись — западло. А я ведь успел в этом коллективе прижиться, в «авторитеты» выйти — не хухры-мухры, а с администрацией открыто воевал! Не страшась наказания, нарушал установленные «властями» порядки — открыто и демонстративно. Такие жесты «пацанские» коллективы любят. Это считается признаком крутости… А уж теперь-то, когда мой демарш закончился яркой и однозначной «победой»… Ведь, как ещё рассматривать перевод меня через два курса сразу, кроме победы? Мальчишки ведь не знают обо всех подковёрных движениях, совершённых моим отцом, раде осуществления этой моей «победы». Не знают и о личном ходатайстве полковника к Императору. И, если когда теперь и узнают, то точно не теперь и не от меня.

В общем, распрощались друзьями. Даже после не очень удачного начала знакомства. Хотя, может быть, как раз, не вопреки, а благодаря ему? Кто знает?

Посидели хорошо. Почти на час проводы затянулись…

Кстати, с ротным и взводником я тоже попрощаться зашёл. Не стал гонор выказывать. Тем более, что они же мне так-то ничего плохого не делали. Даже помогали, в меру сил и должностных возможностей. Мужики и руку мне пожали, и заглядывать к ним иногда на кружку чая приглашали… но за моей спиной выдохнули облегчённо — и это я тоже прекрасно разглядел через «глаза» воды в кулере, стоявшем в углу кабинета, чуть ли не рефлекторно уже пользуясь своим Даром. И этот их вздох я понимал — «пассажир» я был действительно проблемный.

О результатах моего экзамена они, кстати, тоже не знали. Не сообщали им. О переводе сообщили, и мне самолично заявляться было не обязательно, а о результате сдачи на Ранг — нет. Это было слегка необычно, как по их мнению, но сам факт перевода, опять же, по их мнению, говорил скорее за то, что я-таки сдал, чем за то, что провалился.

Дольше я их слушать не стал — всё ж, одновременно идти и контролировать «кусок» воды, находящийся в сотне метров от себя, довольно проблематично. Очень много напряжения внимания требует. В пример можно привести классическое поглаживание головы одной рукой и постукивание по животу другой. Только, тут вариант ещё более сложный — тут, скорее одновременный набор текста на клавиатуре левой и выписывание букв на бумаге ручкой в правой. Причём, текстов разных. Так что, какой-нибудь столб или дверной косяк лбом поймать в процессе — легче лёгкого.

И вот я здесь — на «старшей» стороне Лицея. Медленно иду, крутя головой и глазея по сторонам, как житель глухой деревни впервые попавший в город-миллионник с его небоскрёбами и россыпями неоновых вывесок. И совершенно не стеснялся этого. Ведь, если уж что я за свои жизни и понял, так это то, что надо быть собой и получать от этого удовольствие: если интересно, так почему бы головой и не покрутить? Ведь момент пройдёт, зрелище приестся, и таких эмоций, как мог бы получить в самый первый раз, ты уже никогда не получишь. Своруешь их у себя из-за глупых никому не нужных понтов.

А на слегка насмешливый и одновременно покровительственный взгляд идущего рядом мужчины — плевать. Пусть веселится. Пусть почувствует себя опытным, умудрённым жизнью, всё повидавшим… сильней расслабится. Может, сболтнёт что-нибудь действительно интересное, чего ни за что не сказал бы в нормальном своём настроении.

Тем более, он вполне имеет право так себя чувствовать, ведь он, на самом деле, гораздо старше меня. И, возможно, что даже с учётом длины всех моих совокупных жизней. Старше, а, соответственно — опытнее. У двух этих параметров связь прямая. Умнее… уже не факт. Ум с возрастом уже далеко не однозначно коррелирует. Возможны варианты.

А посмотреть действительно было на что: фонтаны, мраморные и гранитные скульптуры, выложенные гранитной брусчаткой дорожки, ухоженные лужайки и деревья, большой живописный пруд, закованные в гранит каналы и мостики… Было на что посмотреть. Жаль только, что фонтаны были не работающими и подготовленными к зимовке… Зато, повезло, что рядом шёл добровольный «экскурсовод», который мог рассказать много всего интересного чуть ли не о каждом дереве, что здесь росло. И, как-то у меня в голове начинала крепнуть уверенность, что мужчина этот своими глазами видел, как эти деревья сажали, аллеи размечали, а фонтаны только задумывали. Возможно, у него просто природный талант рассказчика… а, возможно, что и действительно видел. С продолжительностью жизни Одарённых, подобное исключать не стоит. Тот же Пётр Андреевич — наглядный пример тому.

Что за «экскурсовод»? Куратор моей учебной группы, к которому я зашёл со своими бумагами после прощания со взводом и прежними командирами.

Да — именно куратор группы, не начальник курса или командир взвода. Что уже наводило на определённые мысли по поводу того, как тут всё устроено. О том, что муштра и военщина, возможно, остаются позади?

Правда, эту надежду слегка гасил военного образца мундир, в который был дет куратор. Мундир с четырьмя подъесаульскими или штабс-капитанскими звёздами на погонах. Конкретных таких войсковых погонах, а не «Лицейских», «внутренних». Да и наличие меча в ножнах на перевязи возле пояса тоже оптимизма не добавляло.

Да — именно меча, а не сабли, каковая просто по стилистике напрашивалась к этому мундиру. Но был именно меч. С простой и… изрядно потёртой рукоятью — явно не парадная игрушка, а нечто гораздо более серьёзное.

Нашёл я его, куратора, там, где он и должен был быть, там, где мне подсказала его искать Екатерина Васильевна — в своём кабинете в административном корпусе.

Я, испросив разрешения вежливым стуком, вошёл и рапортовал о своём прибытии, представившись, как положено, по всей форме. Бумаги передал. Он бумаги принял, велел присаживаться пока, указав на один из стульев, стоявших в кабинете. Сам принялся читать бумаги.

А я рассматривать его и убранство кабинета.

Куратор был высоким черноволосым мужчиной. Даже немного выше меня или отца, что было довольно редким явлением. Черные «смоляные» брови, черные усы, черные глаза и немного горбатый нос. Явное наличие некой доли «горской крови». Живое подвижное лицо, умный взгляд. Тонкие длинные пальцы пианиста, короткий росчерк «у»-образного шрама возле левого глаза чуть ниже виска.

Белый мундир с погонами. Без наград. Зато со значком Одарённого Стихии Воздуха в Ранге Ратника на воротнике. Хотя, белый цвет мундира как бы, как раз и соответствовал Стихии Воздуха. Вообще, цвет мундира у офицеров подбирался по Стихийности их Дара: Вода — голубой, Земля — черный, Воздух — белый, Огонь — красный и так далее. А вот у рядового и унтер-офицерского состава был только один цвет мундиров — защитно-зелёный, «хаки», как его ещё называли в мире писателя. У них цвет погона и канта на шевронах различался, обозначая принадлежность к родам войск. Такая вот система, прямо скажем, довольно необычная для меня по первому времени. Всё ж, не привык я к тому, что во взводном строю могут быть мундиры разных цветов. Ведь войска — это унификация, «безобразие и однообразие», как говорится. А тут такое. Но, люди ко всему привыкают быстро, привык и я. Даже, постепенно, начинал забывать РФ-овские воинские звания с тамошними лычками-звёздами, заменяя их в памяти новыми РИ-шными. Они становились более родными и привычными. Уже не хотелось поручика старлеем назвать, а хорунжего — летёхой. Да и обращение «товарищ» начинало подзабываться…

Перевязь с уже описанным мечом висела на спинке кресла так, чтобы рукоять находилась возле руки, и можно было быстро выхватить клинок даже из неудобного, сидячего положения.

Бумаг было не очень много, так что с чтением мужчина справился быстро. Отложив их на стол, он поднял взгляд на меня и заговорил.

— Что ж, давайте знакомиться, молодой человек. Меня зовут: Джевахов Давид Дмитриевич, —встал с кресла он и протянул мне руку для пожатия, которую я без лишних раздумий принял. — Имею честь быть куратором учебной группы «3.14», к которой, со вчерашнего дня, вы приписаны.

— «3.14»? — в недоумении изогнулась моя левая бровь.

— Третий курс, четырнадцатая группа, — с пожатием плеч объяснил Джевахов. — А что такое?

— Эм… ну, три целых, четырнадцать сотых — это ведь число «π»… — попытался выразить своё мысль, вызвавшую недоумение я.

— А, ты в этом смысле… — улыбнулся он. Улыбка у него оказалась широкая, обаятельная и белозубая. — Ну, можно, наверное, и такую ассоциативную цепочку выстроить. Но, вообще, это просто номер по счёту.

— А сколько же всего, в таком случае, групп на курсе?

— Четырнадцать, — легко и непринужденно ответил он. — Наша группа последняя по счёту. И, как водится, из-за этого, недоукомплектованная. Вместо положенных «трёх седмиц», двадцати одного человека, у нас их только девятнадцать… теперь — двадцать. Добро пожаловать на третий курс, Юрий Петрович.

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Пойдём, провожу тебя до общежития, что б тебе не блудить по территории лишнего. Всё ж, в первый раз, такие пространства несколько дезориентируют. Заодно, расскажу, где у нас тут что. Сегодня, занятий у тебя уже не будет — посвятишь день обустройству, а вот завтра с утра — уже в соответствии с расписанием…

— Понял, — кивнул я, принимая назад часть своих бумаг — несколько листов куратор оставил на своём столе. Зато, вместо них, вложил несколько новых. Одним из которых оказалось то самое расписание.

— Да, и ещё, — добавил он. — Не знаю, в курсе ты или нет, но перевод у тебя пока «условный». То есть, ты можешь заниматься вместе со своей новой группой, но в установленные сроки должен досдать экзамены по всем тем предметам, которые пропустил из-за своего перевода. Вот расписание экзаменов, — протянул мне ещё один лист куратор.

Я взял лист и глянул на его содержание: строчки, строчки, строчки… названия предметов и даты их сдачи с указанием, «теория» или «практика». Двадцать семь дисциплин! Двадцать семь, Карл! За два месяца!

Я поднял глаза на Джевахова.

— Вы сейчас серьёзно, Ваше благородие господин штабс-капитан?

Тот поморщился и поднял руку в останавливающем жесте.

— Просто, Давид Дмитриевич, — поправил он меня. — Не надо всей этой уставщины. Это там — на «младшей половине». Здесь можно проще — имени и отчества будет достаточно.

— Хорошо, — кивнул я, соглашаясь. — Так вы серьёзно, Давид Дмитриевич? С этими экзаменами? Как я вообще должен, по-вашему, сдать за шестьдесят дней двадцать семь предметов, да ещё и учиться успевать по программе третьего курса⁈

— Если честно, Юр, — поднял руку и почесал ей в затылке он. — Я ведь могу тебя так называть? Ты не против?

— Можете, не против, — поторопил его я. Он кивнул.

— Понятия не имею. Это не моё решение, а Директора. А их нас как-то не принято обсуждать. Тем более, что, может быть, даже и не его, а кого-то «повыше». Ты вообще, на моей памяти, первый такой — переведённый сразу через два курса. Мне это расписание учебный отдел спустил — я тебе его передал. А дальше… чем смогу, помогу. В пределах моих сил и возможностей, конечно же.

— Понятно… — тяжело вздохнул я, продолжая рассматривать полученный список. — А что будет, если я эти экзамены завалю?

— Честно?

— Честно.

— Понятия не имею, Юр. Говорю же — прецедентов не было. Ты такой — первый…

* * *

Глава 22

* * *

Я ведь говорил уже, что куратор, вызвавшийся проводить меня, очень много знал чуть ли не о каждом дереве, что тянуло свои ветви к небу в бесконечных аллеях на территории Лицея? Так вот, он был не прочь поделиться этими знаниями. И наш путь от центрального входа административного здания к моему новому общежитию превратился в настоящую полноценную экскурсию, так как не по прямой мы к нему шли. Совсем не по прямой.

Больше двух часов бродили, наворачивая круги и петли по «старшей половине», благо время у нас на это имелось, да и посмотреть было на что. Взглянули на все семь зданий лицейских общежитий: три мужских, три женских и одно преподавательское (для тех работников Лицея, кто предпочитал не париться с покупкой или арендой собственного жилья в городе); прошлись мимо учебных полигонов, выделенных для отработки боевых техник Лицеистами, мимо спортивного комплекса; окинули взглядом учебные корпуса; оформились в Библиотеке (точнее, оформлялся я, а Давид Дмитриевич мне в этом помогал, служа поручительством моего нового статуса); посетили столовую, больше напоминавшую самый элитный из самых элитных ресторанов; прошли мимо клубного корпуса, постояли на набережной «Большого пруда», полюбовались со стороны на архитектуру Арены, чем-то напомнившей мне Римский Колизей; издали посмотрели на конюшни, зоосад и дендрарий… Лицей оказался поистине огромен! Чего никак нельзя было почувствовать и ощутить, да даже и заподозрить, находясь лишь на «младшей стороне», за её забором, на плацу и в казармах.

За два часа не было никакой физической возможности обойти здесь всё. И, чем дольше мы с Давидом Дмитриевичем ходили, тем чётче я это понимал. Однако, это ничуть не уменьшало меру моей благодарности за экскурсию. Ведь, по её итогу, я знал теперь, где искать хотя бы первостепенные, основные объекты из тех, которые мне могут, в ближайшее время потребоваться.

Завершилась она в холе общежития с номером «1-М», что очень логично расшифровывалось, как «первый курс, мужское», где мне предстояло прожить остаток этого учебного года. Джевахов, опять же, как и ранее в Библиотеке, помог с оформлением всех положенных документов, после чего мне был вручен ключ от моей комнаты, и мы с Давидом Дмитриевичем, наконец, распрощались.

Он пошёл по своим делам, я направился вверх, на четвёртый этаж — искать четыреста девятнадцатую комнату, номер которой был выбит на изящном брелке выданного мне администратором ключа.

Найти оказалось не сложно: четыре этажа, по двадцать комнат на каждом, первая цифра номера комнаты — это номер этажа, две последних — номер по порядку на этаже. Моя была предпоследней на этаже и окнами выходила как раз на Большой пруд, возле которого мы с Давидом Дмитриевичем недавно прогуливались.

Комната общежития… Блин! Да она немногим меньше моей Московской квартиры! Две спальни, зал, раздельный санузел с душем и ванной, холодильник, кондиционер, телевизор на полстены, два письменных стола с компьютерами и МФУ, шкафы под одежду, шкафы под обувь, шкафы под книги, ковры на полу и на стенах, двух (если не двух с половиной) спальная кровать в спальне…

С единственным «нюансом» или «неудобством» — комната рассчитана на двоих. И сосед у меня был…

О том, что комнаты не одиночные, мне сообщили ещё внизу, у стойки администрации, когда оформлялись мои документы. И о том, как моего соседа зовут, тоже. Правда, не сразу и не сами: пришлось отдельно просить, с отдельным «Пожалуйста», пока только устным, так как доступа к деньгам или иным финансово-материальным ресурсам у меня всё ещё не имелось, но хватило и этого, чтобы администратор повернул ко мне открытый журнал записи жильцов, позволяя рассмотреть и прочитать имя, записанное напротив номера комнаты, радом с которым, теперь было вписано и моё.

На самом деле, не то, чтобы личность соседа имела для меня такое уж первостепенное значение. Ужиться, пожалуй, я, имея за плечами свой жизненный опыт, мог бы, наверное, с кем угодно. Но… интересно же!

Однако, имя «Максим Семёнович Тверской», такую мою уверенность несколько поколебало, и заставило снова всплыть на поверхность вопрос: «Да что, вообще, происходит-то?!!». Или даже: «Какого хрена⁈». С какого такого перепугу, Долгорукого селят в одной комнате с Тверским? В жизни не поверю, что им неизвестно об отношениях наших Родов!

Под моим удивлённо-непонимающим взглядом администратор поспешил оправдаться и поднять перед собой раскрытые ладони.

— Это не моё решение. Приказ Директора! — чем только подтвердил мою уверенность в том, что всё они о нашей вражде прекрасно знают. А значит, сделано это специально. Вопрос теперь только: зачем? Чего Булгаков добивается, раз за разом, ставя меня в проблемные и конфликтные ситуации? Ему что, травматизма и мордобоя в подотчётном заведении мало? Добавить следует? Так, в нынешней ситуации, устроить это, как «Здравствуй» сказать. Можно даже с порога.

Спорить с администратором, впрочем, я не посчитал правильным — он ведь, всё равно, ничего не сможет изменить, даже, если я начну грозить ему немедленной физической расправой или пугать гневом отца. Так, к чему тратить время на нечто столь бесполезное?

Поэтому я кивнул, забрал ключ и пошёл наверх, к себе.

Очень повезло, что на дворе было утро (ну, грубо говоря, всё, что раньше обеда и позже полуночи — утро), и основная часть Лицеистов… хм, так и тянет назвать их студентами, в таких-то условиях обитания. Особенно, в сравнении с казармой первых двух курсов. Основная часть Лицеистов находилась на занятиях. А значит, сосед мой новый в общежитии отсутствовал, и я мог спокойно заселиться, не начиная конфронтации прямо с порога. Более того — имелась возможность, которой я непременно воспользуюсь, подготовить выгодным для себя психологическим образом будущее «поле боя».

Угловая комната, расположенная в торце здания на четвёртом этаже, помимо очевидных минусов (того, что она прямо под крышей и того, что её тяжело протапливать), имеет, как минимум, один такой же очевидный плюс — это вид из окон. И вид был премиальный: Большой пруд вместе со всей его набережной и частью парковой зоны.

Четвёртый этаж, при высоте потолков под четыре метра (говорю же — роскошные комнаты!) — это около двенадцати метров. Плюс ещё разные перекрытия, высокий холл первого этажа. Набегает на хорошую «стандартную» пятиэтажку. Высоко. Красиво.

Даже просто из окна смотреть приятно через стекло и сквозь занавески. А уж что тогда говорить о балконе? Который здесь был широкий, просторный, с кованой витой оградой и выдающимся козырьком над головой. Стоять на таком, опершись на перила и задумчиво глядя вдаль — одно удовольствие. И даже то, что балкон неотапливаемый и незастеклённый, а на дворе начало декабря, этого удовольствия совершенно не портило — напомню, с некоторых пор, жара и мороз меня практически никак не беспокоят.

Честно сказать, я завис. Застыл, захваченный в плен этими видами. Тишина, спокойствие, легкий ветерок, небо, начавший уже у кромки берега подмерзать спокойный пруд… хорошо!

Взгляд мой блуждал расслаблено по всей представшей картине. Внезапно, он за что-то зацепился, царапнул по восприятию и проскочил дальше, а я нахмурился, пытаясь сообразить, что же такое увидел, что заставило меня выпасть из моего прежде благостного состояния.

Сразу этого понять не получилось. Голова отказывалась переходить из режима релаксации в режим форсажа. Но, волевым усилием получилось заставить себя вспомнить и воспроизвести путь, которым до этого следовал по картине мой взгляд. Воспроизвести и повторить. Но сделать это уже медленно, вдумчиво и сознательно, внимательно рассматривая и анализируя то, что вижу.

Это дало свои плоды — я нашёл! Нашёл то, что меня зацепило: двое прогуливающихся возле берега пруда мужчин. Двое очень знакомых мне мужчин в офицерских военных мундирах. Один — в чёрном, другой — в белом: Земляк и Воздушник.

Отец, чью медведеподобную фигуру я узнаю из тысячи, и Булгаков. Прогуливающиеся вместе. В Лицее…

Очень мне стало интересно, о чём же они таком при этом говорят. Ведь, сто двадцать процентов, что о чём-то, касающемся меня!

Интересно настолько, чтобы не просто думать об этом, а начать действовать. Сперва, убедиться, что мне не показалось, что я не ошибся, и это действительно те, о ком я подумал, а не кто-то просто на них похожий.

Я быстро смотался в ванную, открыл там кран и набрал шар холодной воды литров на двадцать-двадцать пять. Очень удобно было то, что мне, как Воднику, не требовались для этого никакие ёмкости. Да и физическая сила для перемещения набранного объёма тоже, ведь я мог заставить воду летать. То есть, буквально: собраться воду в здоровенную слегка колышущуюся летающую каплю воды перед собой, которая, подчиняясь лёгким мысленным усилиям, будет двигаться туда, куда я захочу.

Да и скоростью истечения воды из крана я тоже не ограничен — так как способен приказать воде двигаться по трубам быстрее. Намного быстрее! Хоть это, наверное, и сильно напрягает всю технику, обеспечивающую нормальную работу водопровода.

Однако, не до осторожности и сантиментов мне нынче было: разговор мог закончиться в любую минуту, так что, терять секунды и нежничать с системой я не мог себе позволить.

Набрав необходимый объём жидкости, я быстро вернулся на балкон, «сжал» его и сформировал нечто напоминающее телескоп на треноге-подставке. Хотя? Почему «напоминающее»? Это и был телескоп. Рабочий и функциональный. Только полностью состоящий из сильно спрессованной воды. В последнее время, мне с ней стало работать даже проще и привычнее, чем с обычной, не спрессованной.

Несколько секунд, и фокус наведён на интересующую меня парочку. Я прильнул к окуляру, жадно всматриваясь в получившееся изображение, одновременно с тем, подправляя его и добавляя ему резкости.

И это были действительно они: Булгаков и Долгорукий. Полковник Булгаков и Полный Генерал Долгорукий. Оба, как уже ранее говорилось, в мундирах и при погонах.

Это подтверждение сильнее разожгло моё любопытство. Хотелось не просто видеть их, но и знать то, о чем они разговаривают. Однако, телескопа для этой цели было критически недостаточно, ведь, мало того, что читать по губам я не умею, так они ещё и стоят не самым удобным для такого моего занятия образом. Тем более, что даже и не стоят, а двигаются, перемещаются, прогуливаются.

Надо было искать другой способ. Делать что-то ещё. Я отлип от окуляра и рассеянно огляделся, судорожно соображая, что бы ещё предпринять, как до них добраться.

Взгляд упал на пруд… и застыл на нём. Пруд! Вода! Я могу слышать и видеть через воду, а эти двое стоят прямо на берегу, в непосредственной близости от кромки воды, чуть прихваченной неверным осенним ещё ледком.

Надо только сделать эту воду «своей»…

Я сосредоточился и потянулся к пруду своим вниманием… но, не добился успеха: он был слишком далеко от меня, и слишком большой, чтобы контролировать его сразу весь. Доля воды, что откликнулась на моё внимание, постоянно размывалась водой нейтральной. Удержать его не хватало внимания. Нужен был непосредственный контакт, чтобы это исправить. Я был почему-то уверен, что, если бы касался воды, то справился бы. Не с целым прудом, конечно, но с удержанием нужного объёма внутри него.

Непосредственный контакт… а почему бы и нет? Почему не попытаться… закосплеить Спайдермена? Ну, не совсем…Я положил правую руку на свой «телескоп» и сосредоточился, отдавая приказ объёму воды, его составлявшему. В следующую секунду, из телескопа в сторону пруда, выстрелила тоненькая ниточка-струна сжатой, спрессованной воды, чуть ли не уполовинившая «телескоп» из-за того, что пруд был действительно далеко от моего балкона, в двухстах-двухстах пятидесяти, а то и всех трёхстах метрах. И эта ниточка, натянутая и звенящая, как струна, соединила меня с поверхностью пруда, обеспечив тот самый, необходимый мне контакт.

Тут же всё стало гораздо проще. Несколько несложных волевых усилий, и вот я уже не я, а пруд. Та его часть, что была ближе всего к прогуливающимся мужчинам, которых я теперь и видел и слышал, словно, и правда, лично сам находился рядом с ними.

— … и что же, так и стоите на границе? Неужто у Молниеносного зубы затупились? Или нрав смягчился? — смог расслышать я знакомый голос полковника Булгакова.

— Не в этом дело, Вадик, — прозвучал после тяжёлого вздоха ответ моего отца. — Не в этом дело… Там сейчас очень туго в один узел сплелось столько всего, что ситуация совсем не так проста, как кажется. Борису просто не дают отдать тот самый приказ. Контрразведка проворонила подготовку к этой провокации, и мы упустили время. А теперь наша нынешняя группировка всё ещё недостаточна…

— Почти три десятка Богатырей — недостаточно? — изумился полковник. — На какую-то «Польшу»?

— Недостаточно, — хмуро ответил генерал. — По данным разведки, на той стороне сейчас порядка сорока Паладинов, восемь Пехливанов… и даже десяток Инкских Авкапхуру обретается. Так что, соваться туда — самоубийственно для нынешней группировки, Вадик. А снимать ещё Богатырей с других направлений — сложно, долго и опасно. Особенно сейчас, когда на востоке Осенсеи зашевелились. Да и Бессмертные снизу тоже своего не упустят, если мы в серьёзную войну ввяжется.

— Подожди, но Ханьцы же наши союзники? — нахмурился Булгаков. — Да и с Японией у нас «Вечный Мир»…

— На бумаге, — вздохнул снова Долгорукий. — На бумаге… на бумаге мы и с Европой в «мире» находимся. И с Инками торгуем. А по факту… одни только Персы своё Слово ценят.

— Грустно, — проговорил Булгаков. Какое-то время они неторопливо шли молча. Потом полковник снова заговорил. — Но, послушай, Пётр Андреич, не можем же мы такой плевок в лицо без ответа оставить?

— Не можем, — хмуро сказал генерал. — И не оставим. Подготовка уже идёт. У Бориса хорошая память и такие плевки он не забывает.

— Не сомневаюсь, — мрачно ухмыльнулся Булгаков. И снова оба замолчали. Они вообще разговаривали неспешно и с большими паузами.

Однако, именно эта пауза долго не продлилась. Не выдержал первым полковник.

— Пётр Андреич, а может…? — с куда большей живостью в голосе задал он вопрос моему отцу. И по тону его легко было понять, что вопрос относится уже к совершенно другой теме, нежели прежние реплики. Вот только, к какой?

— Не ной, Вадик, — поморщился отец. — Сам же видишь результаты.

— Вижу… вот только, может, всё-таки… а? — просительно заглянул в глаза гораздо более рослого Долгорукого Булгаков.

— Никаких «может». Раньше, может и можно было «может». Но, теперь, точно нельзя! Напоминаю, если ты забыл: Борис одобрил. И он будет следить. Не забудет — сам знаешь, — веско и с намёком ответил Долгорукий, глядя сверху вниз, точно в глаза Булгакову. — Это уже не дело Рода, а дело Империи.

— По живому режешь, Пётр Андреевич, — покачал головой Булгаков, слегка сдувшись под этим взглядом. — Но я правда уже не знаю, чем ещё надавить. Не смертью же ему настоящей грозить?

— Что поделать, Вадим, если он настолько тяжек и ленив, что развивается только под давлением, — с тяжким вздохом и грустью в голосе ответил Булгакову Долгорукий. — И, чем сильнее давление, тем быстрее развивается. Мы ОБЯЗАНЫ создавать ему такое давление постоянно. Сейчас не та ситуация в мире, чтобы иметь роскошь пренебречь даже малейшей возможностью пополнения сил Империи. Мы в слишком шатком положении, каждый Одарённый на счету…

— Но у меня уже идеи кончаются, как ему ещё можно создать «давление». Рычагов-то не осталось: отчислить нельзя, физические наказания — чреваты, карцер… лучше вообще не вспоминать. А назначить новый экзамен на Ранг, раньше, чем через год после предыдущего, результат которого страшно озвучить даже Императору… нам просто не дадут.

— Да… смертью теперь нельзя, — задумчиво проговорил отец. — И эта… прошмандовка Борькина куда-то запропастилась, как назло… — с досадой повёл плечом и поморщился он. — Слишком умная оказалась, не желает на огонь лететь вслед за ублюдком своим. Жить хочет…

— Да и чем испугаешь того, кто уже столько времени под смертью ходит? — хмыкнул Булгаков, отворачиваясь от Долгорукого.

— Ты знаешь, чем, — с нажимом ответил генерал.

— В… — начал было Булгаков, но осёкся, замер, повернулся точно в мою сторону. — Вот стервец! — ругнулся он и махнул рукой, после чего моя нить, соединявшая пруд с «телескопом», оборвалась, сорванная резким порывом острого ветра. Да и поверхность пруда пошла сильной рябью, с которой я не мог справиться. Пришлось резко возвращать внимание из прибрежного объёма воды к себе, чтобы не стало хуже, итак-то мути с тошнотой избежать не получилось. И было мне так нехорошо, что едва успел добежать до унитаза. Ни о каком повторном возобновлении наблюдения и речи быть уже не могло, от белого друга до койки бы доползти…

* * *

Глава 23

* * *

К моменту прихода Тверского я уже пришёл в себя. Голова больше не кружилась, тошнить не тянуло, мысли пьяными тараканами не расползались. Я лежал, блаженно вытянувшись в наполненной тёплой чистой водой ванне и тыкался в своём телефоне, который обнаружился на столе рядом с компьютером. Точнее, ноутбуком. Моим ноутбуком, который вместе с прочим моим имуществом был доставлен в номер ещё до моего прихода.

И это было куда важней какого-то там разговора престарелых «умников», обсуждавших мой прогресс и их виденье моего будущего. Телефон! Всесеть! Новости! Чарты! Контакты!

Первым, чей номер я набрал, был Борис Аркадьевич, у которого я хотел выяснить только одно: что с братом? Как он? Какой прогноз?..

У меня-писателя никогда не было братьев. Сестра была, но с ней… непростые отношения. Настолько непростые, что я сам их толком не понимаю. Но, как минимум, особенно близки мы с ней никогда не были. Она для меня всегда была «слишком взрослая»… или, скорее, я для неё был «слишком маленький». Не то, чтобы это, сейчас, по прошествии лет, было так уж остро и важно, имело такое уж большое значение, но… попав сюда, в этот мир, слившись с Княжичем, получив его память и чувства, я совершенно не хотел повторять ошибок. Не хотел терять ещё одного родного человека: брата, которого раньше никогда не имел.

И как-то так, незаметно для себя, впустил Матвея в душу. Привязался к нему. И поэтому теперь так больно было слышать эти простые, но жестокие фразы: «состояние тяжёлое», «улучшений нет», «прогноз неутешительный», «врачи бессильны».

Да, Мамонт произнёс не только их. Он достаточно подробно рассказал о том, что вообще с Матвеем случилось, как он попал в нынешнее состояние. Оказалось, что довольно просто: их с Мари атаковала именно та группа Одарённых, у которой я позже девчонку украл. Трое: Разумник и Воздушник с Огневиком.

Когда бронированная машина с двумя подростками внутри, была рассечена надвое воздушным лезвием, словно банка тушёнки, по которой рубанули казачьей шашкой, Матвей не потерял сознания и не потерялся. Он выскочил из остатков распадающейся машины и попытался оказать сопротивление: выставил свой каменный щит, поднял покров и даже успел атаковать «дрожью земли» и «каменными шипами». Причём, делал это настолько быстро, мощно, неожиданно и опасно, что почти задел Воздушника. Почти. Так как «ветер в поле» поди поймай! На открытом пространстве за Одарённым Воздуха, разве что, Молниевик угонится.

Но факт в том, что нападавшие мгновенно перевели такого шустрого малыша из разряда «добыча» и «цель» в разряд «охрана», «опасность». Да ещё, эти ребята были очень сильно по времени ограничены — в любой момент могла подмога из Кремля подоспеть. Вот, не сговариваясь, и вдарили по Матвею все трое разом. Или двое… Ментальщику-то чем «вдарить»? Живых Бездарей рядом не было. А Огонь плюс Ветер, если пара сработанная, это очень серьёзная комбинация. Можно сказать — «козырная». Щит Матвея не выдержал, разбился. Самого же мальчика взрывной волной от Огненной, усиленной Ветром атаки отбросило в стену ближайшего бетонного здания. Спиной его пробило стену и закинуло внутрь. А следующая атака обрушила само здание, завалив его сверху обломками.

С Мари таких сложностей не возникло, так как в боевом плане, она никогда особой силой не отличалась. Спеленали, какой-то наркотик ввели и утащили. Возможно, Матвей и был их второй целью, но искать его в обломках разваленного здания было бы слишком сложно, а главное — долго. У напавших не было в запасе столько времени. Так что, ни похищать, ни добивать его не стали. Бросили. Правда, пару раз сверху, по обломкам ещё долбанули, но больше «на всякий случай» или «для очистки совести», «для галочки», чем реально надеясь достать.

Когда помощь от Князя прибыла, тело Матвея вытащили — нашли по пеленгу такого же, как у меня, телефона, что у него в кармане был. Достали, доставили в больницу, оказали всю возможную и невозможную помощь…

Результат: кома. Прогноз неопределённый. Врачи и даже Целители разводят руками: либо очнётся сам, либо будет лежать овощем, пока приборы жизнеобеспечения не отключат.

От таких слов и таких перспектив, глаза мои наливались кровью, а кулаки сжимались в бессильной ярости. Точнее, один кулак — в другом телефон был. Хотелось подняться и рвануть… либо в Москву, в больничную палату брата… для чего? Что я могу сделать такого, чего два Целителя (!) не смогли?…либо бежать выслеживать тех двоих, чтобы лично им отомстить… вот только, бежать куда? Выслеживать как? Что я могу такого, чего не смогли ни служба Мамонта, ни Имперская Охранка?

Вопросы риторические. Отвечать на них не обязательно. Так что, совладав с приступом гнева, я разжал кулак, помассировал переносицу, поблагодарил Бориса Аркадьевича за информацию и закончил разговор.

После него я ещё долго лежал в ванне, закрыв глаза и запрокинув голову, не шевелясь и старательно ни о чем не думая. Возвращал себе пошатнувшееся душевное равновесие.

Второй мой звонок был Алине. О её-то судьбе мне вообще никто ничего не сообщал, как будто и не человек она вовсе, а скот малозначимый… Хотя? Что-то мне подсказывает, что именно так её Одарённые и воспринимают. Не больше и не меньше.

А я вот волнуюсь, ответственность за неё ощущаю. Оставил ведь на заправке, а не родителям с рук на руки сдал. Да ещё и откровения её эти подводные…

В общем, позвонил. Номер-то есть и в памяти телефона, и непосредственно в моей памяти.

Ответила. Не сразу, лишь после шестого гудка, но ответила. Сам факт обнадёживает: стало быть, живая, стало быть, говорить может, способна — уже хорошо.

Поздоровались. Она рассказала, что у неё всё в порядке: помощь на ту заправку приехала быстро. Забрали, отвезли в больницу. Потом родителям передали. Пару дней, правда, пришлось полежать дома, соблюдая «постельный режим» — после нашего незапланированного купания всё ж температура у неё поднялась. Но было бы странно, если бы было иначе — бесслизистой диеты-то она не придерживается и закаливанием никогда ранее не занималась. Вот организм и воспользовался таким стрессовым ударом, чтобы запустить внеочередную чистку организма от всякой накопившейся дряни. Ничего в этом страшного нет — даже полезно.

Через неделю, когда следователи перестали приходить, вернулась в школу…

Я рассказал, что в Петрограде, что в Царско-сельский Лицей меня всё-таки законопатили. Извинился, что раньше не позвонил — объяснил, что доступ к телефону только теперь появился.

Она сказала, что ничего страшного, что всё понимает: о порядках, принятых в Лицее, наслышана. Сказала, что ещё удивительно, как я так быстро сумел до телефона добраться, ведь на первых двух курсах, доступ личным средствам связи только на летних каникулах разрешается, а до них ещё пилить и пилить…

Я успокоил: сообщил, что с «казармой» мои отношения закончены, так как, по итогам прошедшего месяца, меня перевели на третий курс, больше соответствующий моему возрасту, к ровесникам. И телефон мне вернули. Так же, как и ноутбук с доступом к Всесети (это я тоже уже проверил).

Она удивилась, похвалила и поздравила меня. Сообщила, что мои песни, как не удивительно, но всё ещё не выпали из Чартов и продолжают крутиться, что на радио, что на телевидении. Их слушают, их комментируют, ждут новых…

Я… опрометчиво сказал: «Не волнуйся, будут новые, будут. Идей полно…». Понял, однако, что, наверное, зря это сморозил, по последовавшей за моей фразой радости, что пролилась на меня из динамика телефона. Причём, она не выражалась какими-то визгами, криками, признаниями в любви или чем-то ещё таким прочим. Нет, я услышал только короткое, сдержанное: «Хорошо», но поклясться готов, ощущение было, словно меня затапливает лучистым золотым теплым светом её эмоций. Это было… ново и необычно. И, чего уж греха таить, приятно. Настолько приятно, что захотелось не оттягивать момент, а отправить ей какую-нибудь новую песню вот прямо сейчас… о чём и проговорился.

Потом, правда, поспешил посетовать, что нет совершенно никаких условий для записи: ни студии, ни техники, ни группы, ни, самое главное, времени. Что, слова и музыка есть. В голове. Но вот достать их из неё очень проблематично. Хотя, слова, конечно, и даже какую-то часть мелодии, переведённую в ноты, могу записать и прислать на электронку.

— Присылай, конечно! — был мне тут же ответ. — А потом, ты же теперь третий курс, да? Потом, на ближайших выходных, давай встретимся в городе, и ты поправишь всё то, что я успею с этим сделать, так, как ты это видишь…

— Погоди, встретимся? В городе? В каком городе? Я же в Петрограде… — сбился с мысли я.

— Так и я тоже! — радостно рассмеялась Алина. Видимо, давно хотела мне это сказать, но никак не знала, каким образом перевести тему. А тут взяло и само получилось. Ну, или не совсем само, и не совсем изящно, но факт — удивить и сбить меня с толку у неё получилось.

— В каком это смысле? — недоуменно уточнил я.

— В самом прямом, — ответила она. — Отец, по моей просьбе, устроил мне перевод в одну из Питерских частных школ. Почти месяц назад. Так что, теперь я тоже учусь в столице.

— И студия, наверное, есть? — чуть-чуть помолчав, переваривая новость, спросил её я.

— Конечно, — ответила Алина. — Без студии я бы была бы не я. Ты же знаешь, насколько важна для меня музыка.

— Поня-я-ятно, — задумчиво протянул я. — Что-о-о ж… Тогда, действительно, лучше будет встретиться лично… Ладно, — проведя ладонью по лицу и приведя мысли в хоть какой-то порядок, взбодрился я. — Текст и ноты пришлю тебе завтра утром. Встреча… тут ничего обещать не могу. Уж, как получится. Но постараюсь. Меня тут, вообще-то нагрузили очень сильно. Мне за ближайший месяц надо экстерном сдать все предметы за пропущенные два года обучения. Так что, со временем всё действительно очень туго. Не уверен, что даже на нормальный сон будет хватать.

— О! — прониклась девочка. — Ты смотри, в таком случае, не перегружайся. Лучше недельку-другую потерпеть сейчас, чем потом свалиться вообще без сил…

Дальше мы немного ещё поговорили, ничего серьёзного не затрагивая в своём обсуждении, так как оба прекрасно понимали, что разговор ведётся по телефонной линии, пусть и защищённой, но, в обязательном порядке прослушиваемой и записываемой СБ.

Не то, чтобы у нас были какие-то тайны… кхм. Хотя, если вспомнить прошлые Алинины подводные откровения, то тайны-то, как раз имелись. Но и без этого, затрагивать что-то важное или личное, в таких условиях, не очень хотелось.

Разговор, в целом, вышел довольно неловкий и скованный. Оставил много недосказанности, но, пожалуй, то, что он вообще состоялся, было хорошо. Алина помогла мне переключиться с тяжёлых мыслей о непонятных телодвижениях со стороны отца, состоявшемся экзамене, состоянии брата и собственном туманном будущем, на музыку. На песни.

А песня нам строить и жить помогает.

В общем, когда в комнату вернулся её прежний безраздельный хозяин — Максим тверской, я всё ещё продолжал лежать в ванне, но настроение было уже совершенно другое. Я серфил по Всесети в своём телефоне, параллельно пытаясь придумать или выбрать песню для Алины. Что-нибудь красивое, но достаточно нейтральное под сильный женский голос. Настойчиво на ум лезла Пугачёва с её ранними произведениями, того периода, когда у Аллы Борисовны ещё был голос, но я их старательно отодвигал в сторону. Нет, не отказывался совсем, но отодвигал, на некоторое неопределённое будущее.

Хотя, некоторые, и насовсем. Не могу же я здесь, например, спеть про то, как «Выражений лиц, не меняя… благородные лгут Короли!». Тем более, Алина. Не поймут-c. Как однажды спел Владимир Семёнович: «И рано, видимо, плевать на Королей!». Весьма точная фраза. Точная и ёмкая.

Шаги Максима Тверского я услышал заранее. До того, как он вошёл в ванную.

Строго говоря, даже не шаги. Первым я услышал звук поворачиваемого в дверном замке ключа, а лишь потом шаги. Так что, распахнутая им дверь ванной комнаты неожиданностью для меня не стала. Но отреагировал я на неё, да и на самого Максима довольно вяло. Не стал ни вскакивать, ни дёргаться, ни атаковать. Просто довернул голову в его сторону.

— Привет, сосед, — сказал я ему и приподнял в приветствии правую руку.

— Ну, здравствуй, — зло сощурился он. — Не знал, что ДУХов на «старшую» половину пускают.

— Подраться хочешь? — легко и без злобы предложил я ему, не поднимаясь, впрочем, из ванны и ничуть не комплексуя из-за своей наготы.

— Я на идиота похож? — хмыкнул он. И тут же пояснил свою мысль. — Драться с Водником, лежащим в воде? Я не настолько глуп, чтобы попасть в твою ловушку, Долгорукий.

— Ну, если драться не хочешь, может, тогда перейдём к этапу переговоров? — продолжил выдавать конструктивные предложения я.

— И о чём нам с тобой, — максимально презрительно, чуть ли не выплюнул это «тобой» он. — Вести переговоры?

— Ну, хотя бы, о том, что нам с тобой предстоит делить комнату. Не знаю, насколько долго, но, как бы дело не развивалось, какое-то время точно.

— Да что б я жил с бездарью вроде тебя!..

— Я тоже тебя «люблю», Максик, — искривились мои губы в издевательской улыбке. Я даже хотел ещё воздушный поцелуйчик изобразить, но передумал, посчитав это уже лишним. Да и, кто его знает, как он такой вот жест воспринять может. — Но, решение принято, решение не моё. Мне оно не нравится, но отменить его прямо сейчас я не в состоянии. Ты можешь повлиять на Булгакова? Или твой отец?

— Он работает над этим, — с явной неохотой выдавил он. Вроде бы, и не признав своего бессилия, но и констатировав, что упомянутое мной обстоятельство имеет место быть.

— Я вот тоже не могу. Так что, предлагаю это время провести, минимально портя жизнь друг другу.

— Ты не всё время будешь окружён водой, Долгорукий, — сжал одну руку в кулак Тверской.

— Глупо отрицать очевидное — естественно, не всё, — согласился с ним я. — Никто не может быть готов к бою «двадцать четыре на семь». — Но и ты, Максим, не сможешь всё время держаться от воды на расстоянии. Не забывай об этом.

— Ты угрожаешь мне, бездарь? — вновь прищурил свои глаза Тверской. — Ты?

— Отвечаю вежливостью на вежливость, — пожал плечами я и поднялся на ноги в ванной. Причём, поднялся сразу со всей водой, что, до того, в этой ванной находилась. Она обернула моё тело толстым коконом, который, впрочем, с каждой новой секундой, становился тоньше и тоньше, ужимаясь и плотнее облегая мою фигуру. Полуминуты не прошло, как «кокон» превратился в тонкий прозрачный «комбинезон», анатомически точно покрывающий каждый изгиб, каждый сустав, каждую мышцу.

Как этот процесс выглядел со стороны, не знаю, но глаза Максима, смотревшего на меня, расширились. А ещё он инстинктивно сделал шаг назад.

— «Стихийный покров»?.. — ошарашенно пробормотал он. — Но как?.. Ты же провалил экзамен…

— «Провалить» и «не оглашать результат» — несколько отличающиеся по смыслу и содержанию формулировки, Макс, не находишь? — хмыкнул я, натягивая трусы, майку, а после них и спортивный костюм прямо поверх «Водного покрова». Зачем мне «покров» на теле? Ну, в том смысле, был ли это только голимый выпендрёж, или же оно имело какой-то смысл? Не без первого, конечно, но в большей степени, всё-таки, второе. Ведь, помните, я раньше уже говорил о том, что старательно держу на себе воду всё время бодрствования, а иногда и во время сна. Так вот, тогда я держал на себе плёнку простой, обычной воды. Теперь — держу воду спрессованную. Сплю, правда, в обычной… и не на койке, а в ванной. Приобрёл такую привычку в лазарете.

К сожалению, следовать ей удавалось не всегда — всё ж то шикарное джакузи — это собственность Екатерины Васильевны, и уступать его кому-либо без серьёзной необходимости она не собиралась. А спать в нём вместе… хм, ну, у нас с ней, всё ж, не настолько близкие отношения. Лечебная процедура — одно, но сон со здоровым практически половозрелым парнем в одном джакузи… это уже несколько другое.

Здесь же, в этой комнате общежития, я твёрдо был намерен отвоевать себе под постоянное место ночлега эту ванну! Соседу, для водных процедур и душа хватит! Тем более, просыпаюсь, а соответственно, освобождаю инвентарь я рано, так что не должен он сильно возбухать по этому поводу. В конце концов, я — Водник! Мне такие чудачества по специальности положены!

Кстати, это намеренье — отжать себе ванну, и было одной из главных причин нынешней демонстрации — весомый такой аргумент в предстоящих тяжёлых переговорах.

— Ты ведь сам там был и всё видел, — продолжил говорить я, одеваясь.

— Нам не позволяли видеть выступления друг друга, — хмуро ответил Тверской. — Я слышал только сильный взрыв. Видел, как тебя носили наверх, спускали вниз, а потом увезли с полигона. Отец не стал ничего рассказывать.

— Хм, — чуть задумался я, на пару секунд остановившись, затем продолжил прерванное занятие. — Тем лучше. Меньше знаешь — крепче спишь, Макс. Ладно, увидимся, я на пробежку, — заявил я и потопал на выход к дверям. Ведь, со всеми этими карцерами-экзаменами-лазаретами успел я сильно соскучиться по бегу и тому чувству свободы, которое он приносит. Нафиг всё, я — бегать! С проблемами буду разбираться потом.

* * *

Глава 24

* * *

Я стоял перед ростовым зеркалом в своей спальне и поправлял на себе новенькую форму. Хотя, пожалуй, если быть честным, то не поправлял, а просто собой любовался. Посмел допустить такую вот минутную слабость. Всё равно ведь никто этого не видит — в комнате я один нахожусь. Сосед мой, Максим Тверской, только ещё в душ поплёлся и точно в ближайшие четверть часа ко мне заглядывать не станет. Не досуг ему — на занятия собираться надо. Это я — пташка ранняя, в пять утра поднялся, песню записал, Алинке на почту отправил и уже пробежаться успел по парку и вокруг пруда.

Нет, я знаю, что слишком часто бегать нельзя — вредно это. Организму надо давать время восстанавливаться. Знаю. И то знаю, что утром и вечером — это, как раз, слишком часто. Однако, истосковался я по этому делу. Да и трасса уж больно хороша… Так что, остаётся надеяться только на поддержку Дара. И вот, кстати: никакой перетренированности я не чувствую. Только бодрость, свежесть и ощущения здорового, полного сил тела. Приятные ощущения.

Пробежался, потом ещё час попрыгал, отрабатывая удары ногами, которые Шифу на прошлой тренировке в мире писателя показывал, растяжку поделал. Затем вернулся, принял душ, прибрался в комнате, подготовился к учёбе, теперь вот стоял перед зеркалом в форме. Красивая, зар-р-раза! Соответствует уровню учебного заведения — лучшего в стране.

Да и на мне сидит хорошо. Мне вообще, идёт форма. Что в писательском мире, где я «метр с кепкой», что здесь, где «медведь, вставший на задние лапы». И носить я её умею. Так что, смотреть в зеркало было приятно.

Ну, ладно. Попредовались нарциссизму, и будет. Собой любоваться, и нравиться самому себе надо. Это полезно. Повышает самооценку, тонус, улучшает осанку, придаёт уверенности… Тут, главное, меру соблюдать, не впадать в крайности, не перебарщивать.

Да и форма… очень сложное и двоякое у меня к ней отношение. Ведь, в конце концов, в мире писателя, и на срочку и на контракт я же сам шёл, по своей воле, на аркане никто не тащил. Больше могу сказать — это было даже не из-за денег, как я всем всегда говорю, кто спрашивает. Нет, я ведь тогда шёл реально: Родину защищать. Делать то, что никто другой не хочет… Как бы ещё в рядовой должности сын учительницы и нейрохирурга, закончивший школу с медалью и инженерный институт с красным дипломом мог оказаться? Только по глупости… то есть, за идею и патриотизм.

И ушёл тоже — не из-за денег. Их, наоборот, тогда как раз-таки очень даже приятными суммами платить начали. Нет. Это тоже было сознательное, идеологически обоснованное решение… я просто, в какой-то момент понял, что… больше не нужен Родине. Ей там теперь другие люди нужны, другого склада…

Хм. Ладно. Прочь воспоминания. Прочь непрошенные мысли! Прошлое в прошлом! Я — здесь и сейчас, а не там и тогда.

Максим Тверской… тоже умел носить форму. И ему она тоже шла. Да ещё и погоны на его белой форме были аналогичны моим — тоже Лицеист старший урядник.

Немая сцена затягивалась: я смотрел на него, он смотрел на меня. У обоих взгляды были оценивающие. В полной форме то он меня вчера не видел: после ванны я в спортивный костюм переоделся и убежал. А потом уже вечер и сон…

Хотя, стоп! Мы же виделись на экзамене… Хотя, там я был первокурсником. А он для меня: досадной незначительной мелочью, практически частью пейзажа, нестоящей лишнего внимания.

— Ну что, налюбовался? — первым прервал наше повторное знакомство Тверской. — Пошли на занятия, а то опоздаем.

— Пошли, — легко согласился я, полностью проигнорировав подначку. Ещё и улыбнулся, добро, без издёвки и вызова. Ещё я на подначки малолеток не вёлся, пф! Добрая понимающая улыбка в ответ на грубость работает гораздо эффективнее. А, если ещё «взрослой» снисходительности ещё добавить в выражение лица и глаз, то это вообще бе-е-е-с-с-с-сит!!

Задачи взбесить оппонента у меня не было. Поэтому простая добрая улыбка, без снисхождения и «умудрённости».

Да, он готов был вспыхнуть и от простой улыбки, но с видимым даже невооружённым взглядом усилием, сдержался. Не вспылил. Только сказал

— Пошли, — и резко развернувшись на месте, быстро зашагал прочь из комнаты. Я за ним.

* * *

Хоть в чём-то повезло — в моей группе не оказалось других знакомых лиц, кроме лиц хмурого и почему-то невыспавшегося Максима Тверского, с которым вместе мы и пришагали по утреннему холодку в учебный корпус на первое занятие.

Второе, в чём повезло… хотя, не знаю, рассматривать это, как везение или нет? Второе заключалось в том, что группа не была смешанной: девочки и мальчики даже на «старшей половине» и жили, и учились раздельно… в основном. Некоторые занятия пересекались. В основном, практика, конечно, но и некоторые лекции тоже. Те, для проведения которых, Лицей приглашал специалистов со стороны.

Сегодня таких в расписании не было. Более того, нынче и самих занятий имелось только три: медитация, физическая подготовка и… верховая езда.

Вот, хрен её знает, зачем она в двадцать первом веке нужна! В веке, когда по полям танки гоняют, а по небу рассекают сверхзвуковые истребители… но она, блин, есть!

Хорошо ещё, что начали не с неё, а с медитации — было время мысли с эмоциями в порядок привести, успокоиться.

Медитация… была, кстати, говоря, тоже не подарок. Медитация «на точку». Гадкая такая штука, трудная и даже противная… однако же, крайне полезная. Позволяющая не просто какой-то там абстрактный «внутренний диалог» останавливать или от мира «отрешаться», погружаясь «в Нирвану» или на «иные планы бытия». Нет. Эта разновидность крайне конкретная и совершено прикладная: крепишь на удобном расстоянии от себя вертикально белый лист бумаги с напечатанной в его центре чёрной точкой сантиметра в полтора диаметром, садишься и пялишься на неё. Просто пялишься. Просто на точку… было бы это ещё так просто!!!

Надо ведь полностью на ней сосредоточиться. С-кон-цен-три-ро-вать-ся… Не только взгляд на неё направить, но и мысли, и всё внимание… А тут не говоря о мыслях, даже тупо взгляд удержать на одной точке проблематично дольше минуты — он всё время расфокусироваться пытается либо съехать-соскользнуть куда-нибудь, куда угодно…

Сложная штука. И это, ещё не упоминая о том, что ноги затекают в не самой естественной и привычной позе.

Благо, для меня это упражнение новым не являлось. В мире писателя, я чем только не увлекался. В том числе и таким вот… насилием над собственной природой.

Но это я — почти сорокалетний мужик, с соответствующими усидчивостью, опытом и самообладанием, а вот остальные… Дети — что с них возьмёшь. Тяжело им было. И это ещё притом, что они учатся уже два месяца, и такие занятия им явно не в новинку. Всё равно — тяжко.

Хотя, это я мог оценить лишь по редким звучным хлопкам линейки… по уху нерадивого, отвлёкшегося и начавшего ерзать ученика. Да-да, именно линейки и именно по уху. Преподаватель медитации совершенно не стеснялся использовать прямое физическое наставление на своих учениках. И линейка у него была замечательная: деревянная, семидесятисантиметровая, широкая, гибкая — одно удовольствие такой прелестью по ушам съездить! Я даже позавидовал ему немного: иногда, в своей профессиональной деятельности, на своих уроках, мне и самому прям жутко руки чесались нечто подобное с особенно… весёлыми учениками проделать. Но, в отличие от Эдуарда Петровича, носившего на воротнике значок Одарённого Разума в Ранге Вой, у меня, в мире писателя подобных полномочий в школе не имелось. Нельзя мне там было рукоприкладством (а так же ногоприкладством, линейкоприкладством, стулоприкладством, партаприкладством и прочим, прочим, прочим подобным) на уроках заниматься.

А вот ему — можно. И я, наверное, даже возбухать не буду, вспоминая о наших с Директором договорённостях по поводу физических наказаний, так как это, даже и не наказание ещё, а просто — часть процесса обучения. Неотъемлемая, неотделимая от медитации. Кто занимался ей серьёзно, тот знает.

Справедливости ради надо сказать, что мои уши с его линейкой так и не встретились — в отличие от того же Макса. Я просто не дал Эдуарду Петровичу повода: работал старательно, сознательно и усердно, так как в полной мере понимал назначение и пользу данного упражнения. А Макс… да ему просто без движения минуту просидеть — уже пытка! А на кружок-точку надо было целых полчаса пялиться!

А потом ещё столько же, с завязанными глазами на звук медитировать (принцип тот же — сосредоточение внимания, только вместо листа с точкой, был большой металлический таз-не-таз, котёл-не-котёл, из которого помощник преподавателя извлекал длинные, протяжные, глубокие звуки, чем-то на те, что гонг издаёт, похожие, только мягче и не такие громкие).

Потом ещё столько же на свечу… А дальше и вовсе изуверство: статическая тренировка, совмещённая с медитацией.

То есть, ученик ставится в классическую «стойку всадника», ту самую, что во всех фильмах про боевые искусства и обучение им показывается. Причём, ставится чётко, с чашками воды на бёдра, на макушку и на локти вытянутых вперёд рук. А напротив него экран с бегущими арифметическими примерами, которые надо решать в уме, а ответы чётко проговаривать. Компьютер, подключенный к экрану, ответы считывает, обрабатывает и выдаёт результат: верно или не верно. Если верно — ты молодец. Если нет… бдительная и неутомимая линийка Эдуарда Петровича поздоровается с твоим ухом…

А примеры, хоть и несложные, но ползут по экрану быстрей, быстрей и быстрей…

Суровая штука! Понимаю теперь, почему у всех ребят из группы были такие похоронные лица перед началом занятия с Эдуардом Петровичем, совершенно не стыкующиеся с настолько лёгким и приятным словом, как «Медитация».

Все настолько были погружены в свои ожидания предстоящих двух часов мучений, что даже знакомиться особо не лезли. То есть, ни наездов, как в первый день в казарме, ни насмешек. Вялый такой интерес: новенький? Ну, новенький и новенький, хрен с тобой, проходи, садись на свободное место.

Кстати, примерно такое же отношение было и у преподавателя.

Занятие происходило не в классическом классе с партами, а в помещении, больше напоминающем какое-нибудь додзё. То есть: тёплый мягкий, но не слишком, пол, высокие потолки, голые стены, большие окна, высоко поднятые над полом. Ну и те самые мониторы, «котёл» и ещё куча всяких малопонятных приспособ, о назначении которых я мог только догадываться.

Но, не знаю, как другим, а мне — понравилось. Мощное занятие. Крайне полезное. И, что самое важное — самому себе такое хрен устроишь! Точнее, теоретически, конечно, устроить можно, но для этого надо такой Волей обладать надо, что ей одной горы двигать можно… не напрягаясь. Я такой, к сожалению, или к счастью, не обладаю. Поэтому, Эдуарду Петровичу был искренне благодарен.

Дальше была ФП. Ничего принципиально нового: обычная ФП. Ну, с маленькими поправками на то, что физические возможности Одарённых превосходят таковые у Бездарей. Довольно далеко превосходят… А так: бег, специальные беговые упражнения, полоса препятствий, турники. Но бег — быстрее и дальше. То есть, не пять километров, а двадцать пять, но за те же полчаса. Полоса препятствий длиннее и круче. Настолько круче, что Бездарю её просто пройти не получится, не то, что в норматив уложиться. Турники… занятия на них больше походили на мировые соревнования по воркауту, чем на рядовой урок «физкультуры». В общем, мне понравилось. Здесь было куда веселей, чем в казармах на «младшей половине». Если б ещё офицерское звание с Присягой где-то впереди не маячили, вовсе хорошо было бы.

После ФП, по расписанию был обед.

Так то, и завтрак у нас должен был быть (и он в расписании был), но Максим его проспал, а я не пошёл, так как не знал о нём вовсе. Точнее, наверное, будет сказать — забыл. Так как куратор, во время нашей с ним обзорной экскурсии, о нём упоминал, и столовую показывал. Столовую… блин, как-то язык не особо поворачивается назвать ЭТО столовой. ЭТО занимало всё правое крыло административного корпуса, если стоять к нему лицом на «младшей половине» и левое, если смотреть на него со «старшей». А административный корпус Императорского Царско Сельского Лцея… ближайший аналог его из мира писателя — это Екатерининский Дворец. Ближайший, но… скромный аналог.

Я не совсем верно упомянул столовую раньше, когда сказал, что на «младшей половине» она своя и отдельная. По факту, это не совсем так. На «младшей половине», столовая физически располагалась там же, где и на «старшей» — в правом крыле административного корпуса. Вот только, она имела свой отдельный вход, который вёл в отдельный зал, отведённый под кормёжку первого и второго курсов. Зал небольшой и относительно неброский, приём пищи в котором осуществлялся по расписанию, в своё собственное время для каждого подразделения, из-за чего большой размер и не требовался.

И помещение это было полностью отделено от остальной части крыла. Поэтому, я и сказал, что столовая младших курсов была отдельной.

У старших курсов «очерёдности» приёмов пищи по подразделениям не было. Приходить можно было, в принципе, в совершенно любое время хоть дня, хоть ночи, и тебя накормят — обслужат по высшему разряду! Но, для этого, надо этим «любым временем» обладать: вместо занятий ведь жрать не пойдёшь. Да и сном своим жертвовать, даже в таком шебутном возрасте, вряд ли кто станет. Поэтому, основной наплыв, всё ж был примерно в одно время, и требовалось сразу много места, чтобы всех обслужить: почти девятьсот человек — не шутка!

Откуда столько? Ну, тут всё просто: в группе двадцать один человек, четырнадцать групп на курсе — семь женских, семь мужских, три курса — всё перемножаем, получаем: восемьсот восемьдесят с копейками. А есть ведь ещё и кураторы с преподавателями и иными административными работниками. Так что: девять сотен человек свободно набирается. Попробуй их всех обслужи разом!

У местной столовой получалось. Ну так, не зря же она два этажа и почти тридцать залов, общей площадью под двадцать пять тысяч квадратных метров занимает! Есть где Дворянским детишкам разместиться, есть…

* * *

Роскошь отделки поражала воображение: мрамор, паркет, золото, лепнина, хрусталь, витражи… особняк моего племянника, которым я ранее так восхищался, в сравнении с этим местом, действительно простой и даже убогой халупой начинает казаться. Картины в богатых рамах, рыцарские доспехи, начищенные до блеска, прекрасные статуи… Много цветов, пальм, других экзотических растений в больших кадках, огромные окна. В центре одного из залов даже работающий фонтан имелся!

Блин, я, идя впервые по этим залам, натурально глазел по сторонам, крутил головой и не был способен подобрать свою отвисшую челюсть. Выглядел, наверное, до нельзя глупо… чем сильно поднял настроение Тверскому, который вышагивал рядом со мной гордо надувшись, довольный и вальяжный, как будто это всё он сам построил. Ну или, как минимум, купил. А ведь всего и делов-то, что он по этим залам на пару месяцев больше меня по времени уже ходит, успел привыкнуть и примелькаться. Вот уверен, что он даже не во всех залах и комнатах тут побывал, а строит-то из себя строит!

Да — лёгкая обида у меня в душе поднималась. Пожалуй, даже не обида, а некоторое недовольство, но лишь в душе. И довольно глубоко. Наружу я не позволял этому чувству прорваться, ведь опыт подсказывал: мне выгодно нынешнее положение вещей. Выгодно вот это петушиное довольство Тверского, то, что он чувствует надо мной своё преимущество… Почему? Так ведь надо же налаживать как-то отношения!

Это ведь там, снаружи, за стенами Лицея, мы: Княжич Тверской и Княжич Долгорукий — представители враждующих Княжеских Родов. Здесь мы: Лицеист Тверской и Лицеист Долгорукий — соседи по комнате. И оставаться нам соседями, минимум, до конца весны. Да и то не факт, что в новом учебном году нас расселят.

Так что, пусть порадуется, пусть потешит своё самолюбие. Ведь лучше всего и с самой большой симпатией мы относимся именно к тем, кто позволяет нам чувствовать себя значимыми, опытными, сильными, знающими, уважаемыми… тем, кто помогает почесать наше ЧСВ. Это закон психологии, который обойти так же сложно, как Закон всемирного притяжения. Можно только использовать…

Отдельный стол возле окна с видом на сад, меню в красной бархатной толстой обложке с глянцевой бумагой и фотографиями самых разнообразных блюд, официант… кхм, извините — халдей, в белоснежной рубашке, в галстуке, в чёрной жилетке, чёрных отглаженных так, что о стрелки на них можно обрезаться брюках, в лакированных туфлях, с белым полотенцем перекинутым через руку и современным электронным планшетом в этой руке, склонившийся в позе почтения и величайшего внимания, терпеливо дожидающийся совершения заказа… круто, чё.

— А за чей счёт банкет? — уточнил я у севшего за тот же стол напротив меня Тверского, прежде чем начать выбирать. Уж очень смутило меня отсутствие ценников под картинками и названиями блюд.

— Запишут на счёт, и отправят Роду, Княжья казна оплатит, — беспечно пожал плечами Тверской, который такими вопросами не заморачивался и уже свой заказ сделал. Халдей его заказ в планшете своём записал и уже на кухню отправил, поэтому мог стоять и терпеливо ждать моего выбора, не чиня неудобства другому Княжичу.

— А, разве здесь только Княжьи дети учатся? — удивился я. — Мне казалось, тут хватает Одарённых и… первого поколения.

— Безродных, ты имеешь в виду? — уточнил Максим. — Так за них тоже Князь платит. Тот Князь, на чьей земле тот свой Дар раскрыл. Они же не сами, пешком из лесу сюда приходят. И не в лес потом, после учёбы возвращаются. Они Княжьи Дружины пополняют. А за будущего сильного Друже, на которого в смертельном бою положиться можно, не грех и казной тряхнуть.

— Красиво, — обдумывая сказанное, произнёс я. Пазл здешнего социального устройства с его лифтами и путями, дополнился ещё парой деталек, вставших на место. — И логично.

— Так ты заказывать будешь? — перевёл тему Тверской. — Учти, у нас, после обеда ещё верховая езда — сильно не нагружайся: растрясёт.

— Приму к сведенью, — серьёзно, без подколов ответил я, возвращаясь к страницам меню.

— Да и что Князю эти копейки? — вернулся к прежней теме Максим. — Весь Лицей ведь на Княжью складчину существует.

— Как же так? Он же — Императорский! — удивился я.

— Император тоже дольщик. Его доля большая, но не главная, — пожал плечами Максим. — Тем и хорош Лицей — нейтральная, общая территория.

— Компромиссная, — пробормотал я.

— Пожалуй, — кивнул Тверской.

* * *

Глава 25

* * *

Люксовое обслуживание, оно зовётся «Люксовым» не просто так. И, когда у тебя есть право им пользоваться, это приятно. Например, вчитываться в строчки меню, в которых указывались составы представленных там блюд, не потребовалось. Халдей принял заказ и без этого. Я просто описал ему, что хочу получить, а он ответил: «Сию минуту будет исполнено! Не извольте беспокоиться!». Удобно.

Вот только, стоило мне закончить оформление заказа и поднять глаза…

«Наследство» оригинального Юрка дало о себе знать: дыхание перехватило от того, насколько сильно и резко «ледяные гусеницы» зашевелились в районе солнечного сплетения — через зал, ото входа, и маршрутом, не оставляющим сомнений в конечной его цели, к нашему столу двигалась Мари.

Была одета она, как и положено, в форму Лицея, соответствующую цветом Стехийной направленности её Дара, со всеми положенными нашивками и значками: Юнак Земли. Экзамен на Гридня-то она провалила… в очередной раз. То есть, форма была чёрной с золотом. И надо признать — очень ей шла. Хотя, а как могло быть иначе? Как могла бы не идти ей форма, разработка и пошив которой стоил таких баснословных денег?

Но, не важно. Факт был в том, что мне стоило огромных усилий перестать «пожирать её глазами» и отвести взгляд. Ненадолго, правда.

— Здравствуй, Юр, — с улыбкой поприветствовала она меня. — Макс, — не только меня. Тверской тоже удостоился и кивка, и улыбки. Это резануло по сердцу, но я быстро смог подавить своё недовольство. В конце концов, «наследство» «наследством», но я — это уже совсем не тот Юра, который мог раньше из-за такой мелочи вызвериться и довести дело чуть не до драки.

Как «джентльмены», или «галантные кавалеры», мы с Тверским поднялись со своих мест при приближении гостьи. Хотя, даже самих понятий таких в Российской Империи… не то, чтобы совсем нет — проникновение влияния «тлетворного Запада» же всё равно идёт, но оно не в чести.

Понятий нет, но правила вежливости есть. Так что, отодвинуть для подошедшей девушки стул… успели оба. Стульев-то вокруг стола хватало — он же на четверых рассчитан. Вот мы с Максимом и отодвинули те, что стояли ближе к каждому из нас. Получилась… довольно острая ситуация: необходимость для девушки недвусмысленно делать выбор сразу. Да ещё и не допускающий двойных толкований. И на попятную уже не двинешься — сама подошла, никто не заставлял.

Княжна Борятинская, не ожидавшая от нас такой вот «подставы», замерла на миг, в глазах её мелькнула растерянность, на лице появилась тень недовольства. Но справилась с собой она, всё же, быстро. Да и решение приняла тоже.

— Спасибо, — улыбнулась она, устраиваясь на том стуле, что за спинку держал я, а не Тверской. Максим нахмурился, но ничего вслух говорить не стал. Молча вернул взятый стул на место и сел обратно на свой.

Не то, чтобы он действительно мог надеяться на то, что чужая невеста, прилюдно, решится оказать настолько серьёзный знак благосклонности именно ему, но… ревность самца, претендующего на доминирование, всё ж была задета. Тут ничего не сделаешь — это не разум, это — инстинкты.

— Не знала, что ты теперь на «старшей половине», — с улыбкой сказала девочка, обращаясь ко мне. Прошлась взглядом по моим плечам. — Поздравляю с переводом. Ты теперь в какой группе?

— Спасибо, — поблагодарил за поздравление я. — В четырнадцатой.

— О? Буду знать. Но… я не вижу значка Ранга у тебя на воротнике, — заметила она. — Как твой экзамен завершился? Какой итог? Я слышала, что там возникли какие-то сложности с оглашением результата?

— Не могу сказать, Мари, — пожал плечами в ответ. — Сам не знаю. Мне было сообщено, что результат «будет объявлен позже». А значок Юнака куда-то исчез. В доставленных мне личных вещах я его не обнаружил.

— Вот как? — удивлённо приподняла брови девочка. — Это необычно. Впервые о таком слышу.

— Ну, думаю, подробности тебе легче не от меня услышать, а от отца — он ведь был там непосредственно. Да и в оценке экзамена участвовал. Так что, должен знать.

— Как и твой, — «вернула пас» обратно мне она.

— У нас… с отцом сейчас очень сложные отношения. Натянутые…

— Сложные? — снова приподняла опустившиеся было бровки Мари. — Что-то произошло?

— Мы не общаемся, — ответил я, не став упоминать момента с нашей дракой… ну, мне всё-таки приятнее называть это «дракой», а не «избиением», для самолюбия не так болезненно. Да и вообще — я же его тоже достал! Значит — драка.

— Но… почему?

— А того, что он выгнал меня из дома и из Семьи, недостаточно?

— Но он же принял тебя обратно?

— Он-то принял, а я? Хотел ли я сам быть принятым обратно? Меня кто спросил?

— Но ведь это…

— Мальчишество? Я знаю. Но он ведь даже не извинился. Он считает, что всё сделал правильно. Что можно просто забрать меня с улицы, чтобы вернуть всё так, как было раньше.

— Но…

— Не бери в голову. Это наши внутренние, семейные проблемы, — поморщился я, не имея желания дальше развивать тему. Вот только, видимо, у девочки на этот счёт мнение с моим не совпадало.

— Не могу, — ответила она. — В конце концов, очень скоро это будут уже НАШИ внутренние семейные проблемы.

— Если будут, — хмыкнул я.

— А есть сомнения? — чуть сощурилась Борятинская. Максим, соблюдая вежливость, в наш разговор не влезал. Не делал вид, что его тут нет, но и не влезал. При этом, с удовольствием грел уши. — Пётр Андреевич уже официально объявил о возобновлении помолвки.

— А меня он спросил? — снова хмыкнул я.

— Тебя? — чуть довернула свою очаровательную белокурую головку к плечу девочка.

— Хочу ли я связывать свою жизнь с кем-то по его приказу?

— То есть? — чуть нахмурила свои бровки она. — Что ты этим хочешь сказать?

— Только то, что сказал: связывать с кем-то свою жизнь, создавать семью — это слишком ответственное дело, чтобы слушать чужих приказов. Жить ведь потом не тому, кто приказал. А жить с женщиной, которую с тобой связывает только приказ — я разве похож на мазохиста? Ни один, даже самый заклятый враг не способен отравить мужчине жизнь так, как женщина, с которой он живёт. Она же весь мозг выест за следующие годы! Чайной ложечкой и без наркоза!

— Значит, такого ты обо мне мнения? — сощурилась сильнее Борятинская.

— Я не знаю, какого мнения о тебе быть, Мари, — честно ответил ей я. — Вся эта затея со свадьбой изначально была политическим шагом. И ты никогда не говорила мне, что сама обо мне думаешь. Что думаешь обо мне, как о будущем муже?

— Я…

— Сказать у алтаря «Да» — минута. Но, за этой минутой следуют дни, недели, месяцы, годы брака… Годы совместной жизни совершенно разных, ничем друг с другом не связанных людей.

— Знаешь, Долгорукий, — всё ж не утерпел и вмешался в разговор Тверской. — По-моему, ты слишком загоняешься. Дворянам, заключающим браки по расчёту, нет совершенно никакой необходимости жить вместе и портить друг другу нервы. У каждого свой дом и своя жизнь. Только дети общие. Они могут годами вообще друг с другом не видеться. Тем более, когда жён несколько.

— Хм, допустим, — с интересом повернулся я к Максиму. — Но, тогда, другой вопрос: секс.

— А, что секс? — не понял Тверской.

— Ты же не станешь отрицать, что секс является потребностью взрослого здорового человека, что мужчины, что женщины?

— Глупо отрицать очевидное, — пожал плечами мой собеседник.

— В описанной тобой схеме, как удовлетворяет эту потребность мужчина — понятно, у него несколько жён. Но, как в этой схеме быть женщине? Той самой, которую мужчина годами не посещает? У неё же потребность в занятии сексом ничуть не слабее, чем у мужчины. Как ей быть? Терпеть? Ну, месяц, пожалуй, потерпит. Ну, два месяца. Три. Ну, край — полгода. А потом? — с беззлобной улыбкой проговорил я, обращаясь именно к Тверскому, даже не глядя на Борятинскую. Специально не глядя на Борятинскую.

— По… том? — даже слегка заикнулся под моим взглядом Максим.

— А потом только два возможных пути у этой ситуации: или женщина идёт требовать внимания от своего мужа, попутно вынося ему мозг, либо…

— Либо?

— Либо у мужа начинают расти ветвистые такие, разлапистые рога! — не стал более томить с ответом я. — Ни та, ни другая ситуация мне не нравится. А тебе?

— Но ведь… десятки дворянских семей так живут… И ничего, никто… — серьёзно задумался над сказанным мной Тверской Княжич.

— А, что они, по-твоему, кричать на каждом углу должны о том, что им изменяют? — пожал плечами я. — Все молчат и делают вид, что всё в порядке.

— Ты — ужасный человек, Юрий! — вспыхнула, наконец, и Борятинская. — Не стыдно тебе так говорить, когда у твоего отца самого прямо сейчас три жены!

— Почему должно быть стыдно мне? — «удивился» я. — Дела моего отца — это его дела. А у меня самого — жен нет, и «рогов» нет. И не хочу, чтобы появлялись.

— Жёны? — уточнил Тверской.

— «Рога», — поправил я.

— А жёны? — не сдался он.

— А жены довольно одной. Но такой, с которой мы любить друг друга будем. С которой не только постель, но и жизнь разделить можно будет. А Княжна это будет или безродная — не имеет значения.

— Это ты сейчас на певичку свою намекаешь? — прищур девушки разом стал злым и опасным. А я подумал, что, похоже, опять увлёкся умствованиями и спи… ляпнул лишнего. И это лишнее мне теперь не раз ещё аукнется.

— Нет, не намекаю. С Алиной у нас деловые, партнёрские и дружеские отношения. О любви и браке и разговора нет.

— Пока нет, — совершенно не собиралась успокаиваться Борятинская.

— Ну, тут ты, кстати, не прав, — перехватил слово Тверской. — С Бездарями ничего больше простой короткой интрижки не закрутишь. Они ведь живут не дольше мотылька-однодневки, а вянут быстрее цветов, поставленных в вазу. Всё, что ты получишь от таких отношений — это боль, сожаление и чувство утраты. Так что, поверь — лучше даже не начинать.

Он сказал, а я… замер. Как-то такая, вроде бы, совершенно очевидная мысль мне раньше в голову не приходила. В теории с постоянными упоминаниями долгожительства Одарённых сталкиваться приходилось всё время — те же учебники истории, или семейный альбом Семёновой. Но вот к самому себе… я этот момент ещё ни разу не примерял. До этого момента. Как-то обретение Дара с обретением долгожительства у меня не связывалось, хоть и было его совершенно закономерным следствием.

А вот сейчас Максим сказал, и я замер. Осознание сказанного им потрясло до глубины души. Ведь, получается, я теперь… буду жить долго? Не восемьдесят — сто двадцать лет, как рассчитывал раньше, а сто пятьдесят, двести, триста и больше? А, если прибавить возможность того, что «петля» не была разовым стечением неизвестных мне мировых обстоятельств, а является моей постоянной способностью, то… вообще бессмертен? Пока живо моё тело в другом мире, по крайней мере.

Это обстоятельство надо было осознать. Осознать и переварить.

А вот Борятинская восприняла мою реакцию иначе. Своим, женским способом её истолковав.

— Что, Юра, о этой своей вертихвостке задумался? — с ядом в голосе обратилась ко мне она.

А я… даже и не услышал, что она ко мне обращается. Слишком был погружён в себя и осознание собственной «бессмертности». Это ведь шокирует ничуть не меньше, чем понимание смертности в пять лет, считающееся психологами одним из тяжелейших личностных кризисов человека. Ведь, кто-то там, может быть — и хрен бы с ним. Он где-то там. А вот, когда не кто-то, не где-то, а именно ты и здесь — это сокрушает и сбивает с толку.

— О том, каким сморщенным черносливом она будет выглядеть всего через тридцать-сорок лет? — продолжила, тем временем, девочка, сидящая рядом. — Да какие тридцать! Уже через десяток она раздуется, обрюзгнет и обвиснет, а всё лицо уже будет в морщинах…

— Мари, — поморщился я, как от зубной боли — последняя часть её фразы всё-таки достигла моего внимания. — Не перебарщивай. Злословие тебя не красит. Да и я уже объяснил: Алина — мой друг и деловой партнёр.

— Конечно, — прикрыла глазки и понизила голос она, практически, один в один, повторив известный мем с лохмато-бородатым Тором, распространённый в сети мира писателя. — Конечно…

Я только вздохнул. Доказывать что-то женщине? Бесполезно. Заранее обречённое на провал занятие.

Повезло, что, как раз в это время подошёл официант, доставивший часть нашего с Максимом заказа. Его появление прервало разговор. И, пока он расставлял тарелки, мы, все трое, сидели молча. Потом свой заказ делала уже Мари.

После ухода официанта, разговор, хоть и продолжился, но острых тем уже не затрагивал. Да и продлился не слишком долго. Мой рацион слегка удивил Максима, но оставил равнодушной Мари. В принципе, ничего необычного — Мари-то уже жила в Кремле какое-то время, о моих пищевых чудачествах знала. Тверской… да ему, в целом, до лампочки, как я питаюсь. Бросил только пару обычных, для таких случаев, фраз, мол: «Ноги таскать не будешь» и «Долго ли на одной траве хищник продержится?».

А дальше, обед уже заканчивался. Покинула нас Мари. Мы сами поднялись и пошли на следующее по нынешнему расписанию занятие. К конюшням.

Лошади, верховая езда… в целом, меня не пугали. Я, и как Княжич, и как писатель, был достаточно неплохо знаком с этим делом. Княжича этому в Кремле учили, а писатель сам интересовался, на ипподром захаживал, частные уроки брал… ну и пару историй, с этим связанных в прошлом имел. Так что, нет — не пугала меня верховая езда… пока я не увидел, на КОМ предстоит ездить!

Здешние кони были с «Советского тяжеловоза» размером и… имели крылья!

* * *

Глава 26

* * *

К сожалению, или к счастью, но я ошибся — у самих коней крыльев не было. При этом, они всё равно умудрялись подниматься в воздух. Как? Очень просто: «крылья» им «приделывал» наездник, имеющий Дар Стихии Воздуха. Именно наездник давал коню возможность полёта.

И первый же вопрос, который возник у меня в голове, когда я это обстоятельство увидел вблизи, был — на фига? Ну, то есть, зачем? Зачем приделывать что-то коню, тратить на него внимание и силы, если можно «приделать» это же самое самому себе и взлететь без коня, самостоятельно? Нафига в этом уравнении конь⁈

Ответ на этот вопрос я получил чуть позже. И он мне не понравился.

Помните, что именно было изображено на Печати Великих магистров Ордена бедных воинов Христа и храма Соломона… более известных, как «тамплиеры»? Я вот помню. Не то, чтобы это имело такое уж важное значение для моей жизни, просто, как забавный исторический факт: мол, чего в жизни не бывает?

Там изображён конь (или лошадь, хрен его разберёт, в том качестве, каком рисунок выполнен — он же схематичный), на котором едут… два рыцаря. Два!!!

Почему именно такой символ — версий несколько, какая из них ближе к реальности, мне не известно. Факт, что он есть, и им пользовались на протяжении всего существования Ордена.

Эм, так к чему я об этом вспомнил? К тому, что и здесь, уже в наше время, у нас на занятии, на каждом «тяжеловозе» сидело по ДВА человека! По два седока!

Один с Даром Стихии Воздуха, способный поднять коня в небо, а второй — с любой другой боевой Стихией.

Догадайтесь, кто мне попался в «напарники»? Сложный вопрос, не правда ли? Сразу такая масса вариантов в голове появляется… угу.

Естественно — Тверской. Можно было даже не гадать — не зря же вместе шли, состоим в одной учебной группе и даже живём в одной комнате…

Но, в реальности, не в этом было всё дело. А в том, что Воздушников слишком мало, чтобы было из кого выбирать и иметь возможность привередничать. Не то, чтобы это был такой уж редкий «класс» — ничуть не реже любой другой Стихии сродство с Воздухом и Ветром встречается. Но именно: не реже! Не реже… но и не чаще. А Стихий много. На всех представителей других «классов» Воздушников никак не хватит.

Так что, занятие было организовано следующим образом: трое Одарённых Стихии Воздуха из нашей группы по очереди «катали» на «окрылённых» конях одногруппников. Соответственно, в небо поднимались за раз только шестеро человек. Остальные… разбивались на пары и совершенствовали свои навыки верховой езды на земле. По двое на лошади. Вполне себе логичное построение урока.

Да и вообще — ездить вдвоём оказалось не так уж стрёмно, как думалось сначала. Конь, как я уже раньше упоминал, размером с «Советского тяжеловоза». Кто не знает, эти «лошадки» от семи центнеров до тонны живого веса имеют. А те, на которых занимались мы, были ещё больше и тяжелее. В общем, на его спине таких, как я, трое уместиться могло. А обычных, не «медведеобразных» пацанов и все четверо.

Да ещё и седло оказалось хитрым — двухместным. Я, до этого, даже и не знал, что такие вообще существуют. А тут вот были.

В общем, сидеть удобно, держаться есть за что, стремена для ног имеются. Правит, правда, этим «транспортом» только один ездок. Тот, который сзади сидит — у него поводья, специальным образом сделанные, в руках находятся. Но это и хорошо, ведь сидящий впереди Одарённый, во время «наземной отработки элементов полёта», не просто пассивным пассажиром был, а Стихийные атаки по установленным в рядочек мишеням отрабатывал.

Слабые и точечные, конечно, а не площадные AOE какие-нибудь, зато не из статичного положения, а прямо на полном скоку, пока задний седок заставлял коня из стороны в сторону метаться и препятствия перепрыгивать, отрабатывая полученные от инструктора задания. Короче, то ещё развлечение, ничуть не уступавшее ранее прошедшим часам «медитации».

Но это на земле. Тем счастливчикам, чья очередь была подниматься в небо, сегодня никаких целей поражать не приходилось. Сегодня: лишь наслаждение полётом… ну, то есть, привыкание к нему. Ведь не у всех же до поступления на третий курс имелся уже опыт свободных полётов. А к такому действительно — ещё привыкать надо. Это ж не самолёт какой-нибудь, тут от неба тебя никакие стенки и стёкла не отделяют.

Когда подошла моя очередь, освободился как раз Тверской. Но, я, так-то, на другой вариант и не надеялся. Поэтому, спокойно пошёл к нему. Спокойно забрался на коня в седло перед опустившим для этого вниз поводья Максом. Спокойно устроился. Спокойно ответил ему на вопрос о готовности, а дальше… всё спокойствие, как ветром сдуло. Вот только, не страх ему на смену пришёл, а восторг!

Нет, это просто непередаваемое ощущение, когда копыта нашего скакуна, начавшего брать разбег, оторвались от поверхности и застучали уже не по земле, а по внезапно ставшему твёрдым воздуху. Когда земля качнулась и стала всё быстрее и быстрее уходить вниз. Когда с боков распахнулись два здоровенных белых крыла из так же уплотнённого воздуха, по форме более всего напоминавшие лебединые или орлиные, но только очень, очень большие. Когда навстречу понеслись облака, становящиеся всё ближе, ближе и ближе… в моей груди не осталось ничего, кроме восторга. Даже не так: ВОСТОРГА! Бешеного и дикого.

И я, кажется, даже весело кричал и улюлюкал от этого восторга, переполнявшего меня и требовавшего выхода наружу. Ведь ТАК я ещё не летал! Даже парашют с этим не сравнится. Особенно круглый «людской десантный», а не спортивное «крыло», с которым я так ни разу и не сподобился прыгнуть. Были возможности, но… не прыгнул. Жена прыгала, а я — нет. Ну да ладно — зато она на «Пегасах» не скакала!

Небо. Воздух. Ветер… вот ветра, кстати говоря, как раз и не было. Точнее, он был, да ещё как был, но не там, где были наши лица, грудь или голова коня. Ветер за пару метров перед его лбом разделялся надвое, словно разбиваемый невидимым волнорезом, и уходил двумя отдельными потоками сразу под крылья с боков, давая им подъёмную силу. Так что, можно было не щуриться и никаких защитных очков не надевать.

Воздух, Ветер… но, самое интересное, здесь были не только они. Здесь ещё и Вода была! Те самые облака, к уровню которых мы с Тверским поднялись. К уровню и выше этого уровня, пробив собой всю их толщу.

Вода… я её чувствовал. Я с ней здоровался. Она ко мне тянулась. И её было очень, очень-очень много! Так прям и подмывало чуть похулиганить и устроить дождь…

Но я не стал этого делать. Водников в нашей группе, считая меня, всего двое. А значит, кайф от дождя, поймаем тоже — только мы. А вот всем остальным будет совсем не в кайф! Занятие-то под открытым небом. И прерывать его инструктора не будут. А скакать по мокрой траве, мокрому, на холодном пронизывающем декабрьском ветру — удовольствие ниже среднего. Для любого, кто не является Одарённым Стихии Воды.

Так что, не стал я хулиганить. Чётко следовал указаниям скакавшего рядом Инструктора и излишней дурацкой инициативы не проявлял.

* * *

— Что ж, понимаю теперь, что ты имел в виду в столовой под «растрясёт», — позже, возвращаясь от конюшни к своему общежитию, которое было от неё довольно-таки далеко (точнее, это конюшня отстояла далеко от общежитий, видимо, чтобы не смущать тонкий нюх Аристократов своими ароматами), говорил я Тверскому, делясь с ним свежими впечатлениями. — На такие приключения, действительно, лучше с лёгким животом ходить. Спасибо.

— Да ты ж и так не ел считай ничего, — пожал плечами Максим. — Один салатик какой-то, да пару яблок.

— Ну, так я ж говорил уже: на диете сижу, — последовал ответ от продолжающего дебильно улыбаться меня.

— Стрёмная у тебя диета. Кони на такой диете двинешь…

— Ну, пока не двинул.

— А ты, что, серьёзно сегодня первый раз летал? — снова задал мне свой вопрос Тверской.

— Серьёзно: так — первый раз. Я даже не знал, что так вообще можно было.

— И отец тебя ни разу не катал?

— Нет. У меня ж Дара не было, ты же помнишь.

— Помню… «Так» не летал, а как летал?

— Ну, на самолёте только.

— На самолёте — это не то, — поморщился Максим. Я на это только беспомощно развёл руками. — Понравилось?

— Безумно! — совершенно честно ответил ему я. — А занятия по верховой езде всегда такие весёлые?

— Нет, — хмыкнул Максим. — Это пока, первые месяцы. Обвыкнуться дают. А потом…

— Что потом? Ты уже знаешь?

— Брат старший рассказывал. Он тоже Воздушник.

— И что же? — с живейшим интересом поторопил Тверского я.

— Потом отработка площадных атак с воздуха будет. Уже на полигоне. Имитация воздушного боя… и десантирование, — появилось на последних словах Княжича Тверского плохо скрываемое ехидство пополам со злорадством. — Точнее, это у ВАС десантирование. А у НАС, Воздушников, «бомбометание» на точность!

— Десантирование, — разом нахмурился я. — А какой парашют? Круглый или спортивный?

— Парашют? Ты что, Бездарь? Забудь! Одарённые без парашютов на головы врагам прыгают. Пока ты на этой тряпке спускаться будешь, болтаясь во всех этих бесполезных верёвках, тебя уже в пепел превратят и по ветру пустят. Или заморозят. Или, как капусту ту нашинкуют…

— Без? — осторожно переспросил я. Улыбка на этих словах исчезла с моего лица окончательно. Подозреваю, что и цвет лица… слегка изменился. В сторону бледности.

— Без, — злорадно подтвердил Тверской, удовлетворённо наблюдая за изменившимся выражением моей вытянувшейся рожи.

— Точно?

— Точнее не бывает, — расплылся в улыбке от уха до уха он. А потом счёл нужным немного пояснить. — Это ещё от Рюрика пошло. Если верить летописям, он со своим Хирдом так первые города в Гардарике брал. Тот же Киев.

— На конях летающих? — удивился я, так как мне было трудно представить урмана на коне. Они ж, вроде моряками были.

— Нет, — хмыкнул Максим. — Олег Вещий весь Рюриков драккар с хирдом в небеса поднимал. Трувор с Синеусом туман нагоняли. Враги атаки с воды в этом тумане ждали, всё внимание и силы на море сосредотачивали… пока Рюрик со своими хирдманами им прямо на головы сыпаться не начинали. Ему ж самое главное было в крепость, за стены попасть… чтобы не сжигать полностью весь город со всеми зданиями и населением он же сюда жить, а не карать плыл… А, к тому времени, как защитникам туго становилось, как раз и основные корабли подходили, уже, как положено, по морю — всем уже не до них было.

— Круто, — признал я. — Но драккар — это драккар. Почему, тогда, сейчас — кони?

— Так драккар особо посуху не погоняешь. Не весь же путь от города к городу его по небу вести? Да и на конях, на самом деле, быстрее получается. Конь манёвреннее и проворнее. В стаю-то мелких подвижных целей сложнее попасть, чем в один-два больших неповоротливых корабля.

— Хм, действительно, — задумался я. Потом спросил. — Но, пусть, это раньше так было — конница, корабли, все дела. Но сейчас же самолёты есть. Не проще ли на них? Не быстрее ли?

— Нет, не быстрее, — серьёзно ответил мне Тверской. — Это ты просто с Витязем или Пестуном не летал. Не говоря уж о Богатырях.

— Что, неужто быстрее истребителя? — удивился я.

— Быстрее.

— Быстрее скорости звука? — ещё шире распахнулись в непонимании и изумлении мои глаза.

— Гораздо быстрее! — уверенно подтвердил Тверской. — Витязь Воздуха, по прямой, до трёх Махов развивать на высоте может. А для Пестуна на хорошем скакуне — и свыше пяти не предел. Ну, это, повторюсь, если по прямой, конечно. Маневрировать на таких скоростях, сам понимаешь — проблематично.

Мне на это сказать нечего было. Оставалось только подобрать отвисшую челюсть и присвистнуть.

— Да и самолёт… Железку эту любой Бездарь ракетой или зениткой собьёт. А Воздушника ещё сбей попробуй! Даром что ли мы воздушную твердь под копытами создаём? Ни одна ракета или зенитка через эту твердь не пробьётся!

— А сверху?

— А там такие потоки ветра, что любую ракету в сторону отведут. Да и не нацелишься на коня — у него же горячего выхлопа нет — ракета просто цель не захватит. Нечего ей захватывать…

— Круто… — только и оставалось мне подивиться. А у самого этот долбаный парашют из головы не шёл. Точнее, его отсутствие.

* * *

К сожалению, дальше всё «крутое» заканчивалось. Дальше начиналась зубрёжка — экзамены-то никто не снимал! А проваливать их… как-то не очень хотелось по вполне понятным причинам. Ведь, я пока точно не знаю, чем именно грозит такой провал, но как минимум, один самый очевидный вариант вижу: тот, где меня с позором возвращают обратно на «младшую половину». С них станется!

И фиг бы с ним, с позором — переживу как-нибудь. Но так ведь там же Всесети нету! И компьютера моего с телефоном нет! Да и вообще — совсем не так интересно, как здесь.

Это уже достаточно весомая причина, чтобы постараться и не халтурить. Но, была же ведь и ещё одна — то самое загадочное «В…» которым можно напугать даже того, кто уже «месяцами под смертью ходил», о котором начал говорить тогда Директор, но не успел, прервался.

И лично у меня, на букву «в» автоматически выскакивает только одна ассоциация — «война». И, с учётом того, что нынче творится в Польше, а ещё больше того — назревает, проверять эту версию совсем не хочется. Ведь, чисто технически, провернуть такой трюк — элементарно. И я в своей голове пару сценариев уже прокручивал.

Самый простой из них: объявить, что, раз первые два курса с муштрой и казармой мной пройдены, то теперь можно и отчислить за неуспеваемость. Отчислить… с прямым переводом в действующую армию с младшей офицерской должностью. Сразу на условный пока фронт — отрабатывать затраченные на моё обучение Государством средства. Погоны то ношу уже, а прапорщики и подпоручики в войсках всегда нужны.

Кхм, вот и ещё одно неприятное слово на букву «в» — «войска»…

Так что, зубрил я честно и усердно, либо в библиотеке заседая, либо в своей комнате запершись. Хорошо ещё, что первые предметы простые были. Ну, для меня простые: Русский, Физика и Математика. Они-то, почему-то, каким-то странным образом, не слишком от тех, что в мире писателя, отличались. В целом. За исключением некоторых частностей и моментов, на которых как раз и пришлось сосредоточить своё внимание.

* * *

Глава 27

* * *

Первый снег в этом году выпал в ночь с девятого на десятое декабря. В ночь перед моим днём рождения. Причём, что интересно, и в том, и в другом мире. Хорошо: удобно — не запутаешься.

Календарь здесь, кстати, такой же — Григорианский. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, Российская Империя решила-таки добровольно присоединиться к принятой в большинстве развитых стран того времени системе летоисчисления. Просто, потому что так было удобнее вести дела. Торговые, дипломатические и политические. Глобализация, что б её… Уверен, решение это было принято сознательно, взвешенно и обдуманно. Наверняка, имелись к тому сто с чем-то лет назад весомые государственного уровня причины. Или нет…

Просто факт: календарь Григорианский. И дата моего дня рождения в двух мирах совпадает.

Может это являться причиной того, что произошло с писателем и Княжичем? Вряд ли — есть ещё миллионы людей в двух мирах, чьи даты рождений совпадают, если не миллиарды, а о случаях, подобных моему, что-то не слыхать. Нет, не спорю, может быть, они, конечно, и имеются, кто знает, но вот лично я о подобном не слышал. Да, даже, если они и есть, их всё равно не столько, сколько людей с совпадающими в двух мирах днями рождения. Причём, у меня-то совпадают только число и месяц, но не год… Ладно, Бог с ним с этим. Что-то я увлёкся пустыми рассуждениями на отвлечённые темы.

С другой стороны, а чем ещё заняться сидя в самолёте у иллюминатора? Только думать и беседовать с самим собой на отвлечённые темы.

Нет, конечно, можно ещё много чем заняться — всё ж, лечу я не просто «первым классом». Я личным самолётом перемещаюсь! В котором есть и бар, и закуски, и хитрая спутниковая Всесеть, и даже диван раскладывающийся имеется на случай, если мне приспичит ещё и блядей с собой в небо взять и использовать их по прямому назначению… Хотя, к чему какие-то левые бляди, когда есть ТАКИЕ стюардессы, как здесь? Одна из них вот совсем недавно покушать привозила на специальном столике. И, когда толкала его вперёд по проходу, слегка наклонялась вперёд так, что не залипнуть на её видимые в вырезе формы полушария было, пожалуй, выше сил любого мужчины… От привезённой ей еды, я, кстати, всё равно отказался — не ем я жареного мяса и термообработанных овощей. Не ем.

Личный самолёт… Не крутовато ли для шестнадцатилетнего шкета? Пожалуй, нет — не крутовато. Достаточно вспомнить, что этот «шкет» является родным сыном Московского Князя, на землях которого два аэропорта расположены, входящие в десятку крупнейших на Европейской части континента.

Личный самолёт… технически готовый, обслуженный, заправленный с полным экипажем, он, оказывается, ждал меня в Пулково всё это время. Все эти недели. И это теперь действительно мой ЛИЧНЫЙ самолёт. Не самолёт Рода, а именно мой личный… отец так распорядился.

Хотя, чему я удивляюсь? У каждого из моих братьев такой есть, почему бы и у меня не быть? Тем более, что заводик, который вот такие вот люксовые «птички» собирает, тоже в Московском Княжестве расположен — «Яковлев». Ма-а-ахонький такой заводик… тысяч на сорок плюс сотрудников, который ещё истребители выпускает 4++ поколения.

Вот я сейчас и летел в личном самолёте, любуясь сверху снежными облаками через чистое, как слеза младенца, стекло иллюминатора. Летел и грустно вздыхал — прав был Тверской: самолёт — это не то. После полётов на «Пегасах» — не впечатляет уже. Вот совсем. Не те ощущения.

За столиком напротив меня сидела, копаясь в своём ноутбуке Алина Милютина. Ну а что? Было бы не правильным, имея в распоряжении личный самолёт, не подкинуть её до дома, раз уж вышла такая оказия. Всё ж, лететь-то всего час, тогда как трястись на поезде — почти четыре. А выходной — он не резиновый. Туда четыре часа, обратно ещё четыре — уже восемь из двадцати четырёх. Целая треть. И это ещё, если считать ночь за часть выходного, отложив сон на как-нибудь потом.

А на самолёте — всего два часа. Ну, ещё езда по городу — полчасика в одну сторону. Удобно же! «Красиво гнить не запретишь», как говорится.

Что вообще происходит? Да так, ничего сверхвыдающегося — у меня день рождения, и я лечу на его празднование домой, поскольку начальство Лицейское расщедрилось на выдачу мне увольнительного, как раз приуроченному к этому дню… ну и к воскресенью, раз уж так удачно всё совпало…

В общем, после моего перевода на «старшую половину» прошла неделя, за которую я умудрился успеть сдать целых три предмета: Русский язык, математику и физику. И не сказал бы, что это легко мне далось. Поднапрячь свою отбитую головушку пришлось и в том мире, и в этом, как стахановцу, в две смены вкалыва. Благо, данные науки не слишком друг от друга отличались в обоих мирах. Разве что, некоторые теоремы и законы другими фамилиями назывались. Но, именно некоторые, не все. И только имена другие, но не содержание, смысл и доказательства. Похожести было значительно больше, чем различий. Правда, это только школьный курс, уверен — на, хотя бы даже институтском уровне, не говоря уж о профессиональной науке, различий гораздо больше. И там такой вот фокус уже не прокатит.

Сдал. Три из двадцати семи. Осталось двадцать четыре. Не на высшие баллы, конечно, но для зачёта хватит. За что был удостоен очередной личной встречи с Директором сего славного учреждения.

Булгаков «целочку» из себя строить не стал. Не пытался делать вид, что того разговора у него с моим отцом не было. И что я понял из него что-то не так. Даже наоборот — прямо подтвердил, что я всё понял правильно: отец действительно требует, чтобы он на меня давил. И давил, как можно сильнее. И Император такую политику Петра Андреевича одобрил. Так что, всё верно — я не ослышался.

Вот только, то самое загадочное «В…», о котором они говорили, оказалось не «войной» и не «войсками», как я уже себе успел нафантазировать. Невозможность для меня быть отчисленным из Лицея никуда не делась: в этом «стартовые» условия не изменились.

«В…» — это «выходные».

Я, сперва, даже и не понял, что полковник имеет в виду, когда это услышал. Как можно вообще бояться выходных? Что за несуразицу он несёт?

Ан, оказывается, можно. Да ещё как можно!

Только не самих выходных, а их отсутствия. И теперь выходные и увольнения для меня — не право, а привилегия. Привилегия, которую надо зарабатывать успешной учёбой. Вот, на этой неделе: три плановых экзамена я удовлетворительно сдал, неудов на основных учебных занятиях не нахватал, дисциплинарных замечаний не имел — получи выходной. На следующей: провалишь хоть один из пунктов — останешься без выходных. Ещё и работы какие-нибудь принудительные получишь.

И вроде бы, на первый взгляд, ерунда. Подумаешь, какое-то там отсутствие выходного — с тем же карцером даже сравнить некорректно. Но это только на первый взгляд! Ведь, ерунда — это одна неделя без выходных. Ну, две недели… А после третьей уже взвоешь и волком на стены начнёшь кидаться.

Работы без выходных боятся даже те, кто уже встречался лицом к лицу со смертью. В этом старые жуки, блин, правы… ну так, на то они и старые! Опытные, зарраза!

И это ещё даже без учёта наличия в городе Милютиной с её новой студии звукозаписи, куда я прорваться хотел так, что у меня всю неделю «левая задняя» от нетерпения подрагивала. Музыка, а ещё точнее, популярность — она же, как наркотик! Ты с неё просто так не «слезешь» — «ломки» начинаются буквально физические. Те, кто считает, что артисты всё делают только ради денег — эпатируют, интригуют, режут вдоль и поперёк своё лицо и тело, сумасбродничают и устраивают скандалы, те — очень ошибаются. Артисты делают это, в первую очередь, ради внимания и популярности. Ну, а во вторую, третью и так далее — из-за денег, да. Тоже не маловажный момент, сбрасывать который со счетов нельзя: популярность всегда очень хорошо монетизируется, так как, где внимание человека, там и его деньги…

Мари сидела от нас отдельно. Практически, на противоположном конце солона самолёта. Неторопливо тянула там какой-то безалкогольный коктейль и лениво прокручивала ленту в своём смартфоне. «Игнорирует» нас. Делает вид, что «обиделась». Она это с первой минуты полёта делает. Даже ещё чуть раньше — с того момента, как увидела на взлётной полосе, что из подъехавшей к трапу машины вышел не я один. Что вслед за мной вышла Алинка, которой я, в полном соответствии с правилами здешней вежливости, подал руку, помогая выбраться из солона. То есть, передо мной дверь открыл водитель, я вышел, чуть склонился, подавая руку, на которую оперлась вылезающая следом за мной, через мою же дверь Алина.

Вообще, стоило бы, наверное, вообще машину кругом оббежать, чтобы открыть ей дверь с её стороны, но на это уже я не пошёл бы — слишком геморно. Но Мэри хватило и этого. Она фыркнула, вздёрнула носик и, не дожидаясь нас, скрылась внутри самолёта…

Да — Княжна Борятинская тоже летела со мной, на моём личном самолёте. А что, разве могло быть иначе? Разве на официальном праздновании моего шестнадцатилетия в Московском Кремле могло не быть моей официальной невесты? Или могла она добираться из одного со мной учебного заведения до Кремля каким-то иным способом, кроме совместного со мной перелёта?

Нет, так-то, теоретически, могла конечно! Вон, у неё и самой, уверен, личный самолёт имеется, чай Борятинские не беднее Долгоруких будут. А, если и беднее, то ненамного. Но вот на практике — такое её действие (или моё действие — не пусти я её в самолёт) означало бы скандал в Дворянской среде, которая очень внимательна и чутка к подобным вещам и жестам. А скандал мне сейчас не нужен. Не готов я пока к скандалу… с отцом. Нет у меня достаточно крепкой позиции и аргументов, на которые я смог бы в этом скандале опереться — сомнёт и не заметит. А я полечу обратно в Лицей снова избитый, ничего не добившийся, да ещё и с возможным ужесточением «режима отсидки». С отца станется!

Не готов — пока. «Потом» скандалить так и так придётся. От этого не уйти. Слишком разное у нас с ним виденье моего будущего.

Алина закончила копаться и передала мне через стол полноразмерные профессиональные студийные наушники, подключённые к её ноутбуку через внешнюю звуковую карту. Я их принял с кивком и надел на свою голову. Немного подвигал, подогнал под свои уши и кивнул девочке. Она кивок приняла и включила воспроизведение.

'Про небо в январе, знаешь только ты

Про мои сны, знаешь столько

Мне некуда бежать, не могу сказать

Как устало солнце биться

А я и не знала, как люблю дождь

Туман в городе моём серый

И он цвета глаз твоих, цвета волос

И имя серое твоё дождь…' — полилась знакомая мелодия и знакомые слова, выводимые знакомым Алининым голосом. Та самая песня, которую я прислал ей в виде строчек и нот в начале недели. Над которой мы с ней всю эту неделю работали удалённо… точнее, она-то работала вполне себе очно со своими профессионалами в студии, а мне каждый вечер отправляла результат их труда за день, чтобы я прослушал и внёс свои правки, над которыми им предстояло корпеть весь день следующий, чтобы вечером прислать мне на суд новый исправленный вариант.

А сегодня рано утром я впервые зашёл на студию очно. Да — я вырвал несколько часов из жёсткого расписания моего «выходного», чтобы позаниматься тем, что мне действительно нравится, а не тем, что меня заставляют делать другие. Хоть это было и не просто: пришлось подняться в три часа ночи и сделать все необходимые к празднованию приготовления заранее, до начала действия увольнительной, освобождая этим время для студии. Жаль, только, что как не старайся, а более двух с половиной часов выгадать не удалось. И это даже с учётом наличия подготовленного к вылету личного самолёта.

Два с половиной часа — так мучительно мало после двух с лишним месяцев невозможности занятия любимым делом. Мужики, которых семьи, работа, быт, жёны не отпускают на их охоту, рыбалку, дельтапланеризм или сходку лукарей, прекрасно меня поймут. Это чувство, когда ты вроде бы, наконец, вырвался, добрался, дорвался… но у тебя только два с половиной часа и ни минутой больше.

Два с половиной часа… Что я успел за это время? Да почти ничего: только вчерне записать свою песню. Не Алинину, а свою. Ей я, как уже понятно, отдал «Дождь» авторства Максим — решил не упарываться только по року, но и попсой немного разбавить. Помнится Максим была, в своё время, ничуть не менее популярна, чем Пикник или КиШ. А себе… себе я «приснился» с «Песней идущего домой» Вячеслава Бутусова.

Фактически, два «Дождя». Сходные темы, приятные чуть щемящие мелодии, создающие, как бы, иллюзию диалога между Юрием Кавером и Алиен в их песнях. Этакие «вопрос-ответ»… Пиарщики на студии посчитали это неплохим ходом, удачным решением.

Сейчас вот я прослушивал последний результат правок по «Дождю» Алины. Мой «Дождь» всё ещё в разгаре производства. Первые результаты по нему появятся только под вечер. Соответственно, прослушать и поправить я смогу их только ещё через сутки, так как выходной закончится, и начнётся новая рабочая неделя, с новой тройкой экзаменов. Вторая из девяти назначенных мне. Да-да, я знаю, что девять недель — это не два месяца, это чуть больше. Это почти два с половиной уже. Но — округлил немного, утрировал, что б звучало круче и пугало больше… А так: двадцать семь экзаменов, по три экзамена в неделю — девять недель. Одна прошла — осталось восемь. «Лиха беда начало», как говорится. Правда, я бы всё равно не назвал такое расписание «щадящим», «удобным» или хотя бы «нормальным». Оно однозначно соответствует словам «напряжно» и «изматывающе», усталость-то накапливается.

* * *

Глава 28

* * *

Белые стены, белый потолок, белые занавески на окне с белым подоконником. Большой горшок с высокой разлапистой орхидеей с цветами странного фиолетово-розового цвета с белыми крапинами… или наоборот: белыми цветами с розово-фиолетовыми вкраплениями. Сложно сказать — она же за занавеской, её не очень хорошо видно.

Белый снег, медленно, большими крупными хлопьями падает за окном. Это в Петрограде — снег «первый», здесь в Москве — он уже даже не «второй». Он «постоянный». Правда, «лёг» на землю он тоже лишь этой ночью. Начал падать после десяти часов вечера и до сих пор вот никак не остановится — валит и валит. Городские службы уже с ног сбиваются, расчищая и расчищая улицы. Пробки на дорогах дичайшие. Хотя, до тех, какие в мире писателя бывают, всё равно, не дотягивают. Ведь, помнится, я уже несколько раз упоминал, что личный легковой транспорт у граждан здесь редкость. А тяжёлая техника — на то и тяжёлая, чтобы даже двадцать-тридцать сантиметров снега не замечать на дороге, пробивая себе и другим путь своими большими колёсами с глубоким агрессивным протектором.

Мне, слава Творцу, не пришлось насладиться всеми прелестями московских пробок сегодня: за мной вертолёт прилетел Княжеский. Точнее, целое звено вертолётов… боевых. Один гражданский и четыре боевых, взявших центральную машину в «ромб».

Однако, всё по порядку.

Мой частный самолёт из Петроградского Пулково в Московское Шереметьево прилетел штатно и без происшествий. Ему даже не пришлось кружиться над аэропортом, дожидаясь, пока ВПП для него от снега расчистят — всё было сделано уже заранее. Оставалось только выйти на курс, выпустить шасси, снизиться и сесть. Что пилот виртуозно и проделал. Нас в салоне даже не тряхнуло почти.

Внизу, на самой ВПП, к борту самолёта подогнали трап, а следом за трапом подъехала знакомая мне уже красненькая тонированная машинка Милютиной.

Алина, поблагодарив за то, что подкинул до города, вежливо попрощалась и поспешила к гостеприимно уже распахнутой для неё водителем двери. Девочка забралась внутрь, водитель закрыл дверь, машинка умчалась вдаль, по своим делам.

То, что мы летели с Милютиной на одном самолёте в Москву, совсем ещё не означает, что она приглашена была на празднование моего дня рождения в Кремле. Нет. Об этом и речи не шло — не её уровня мероприятие. Не для Бездарей. Там нынче будут только Дворяне.

На довольную ро… эм, сияющее почти не скрытым довольством красивое лицо Марии Борятинской, в этот момент, было… хм, хотел сказать, противно смотреть, но это будет ложью. На Мари мне всегда смотреть не противно. «Наследство» раннего Юры даёт о себе знать. Я на это её лицо засматриваюсь, какое бы на нём выражение не было. Трудно взгляд отвести — всё ж, она красавица. И знает об этом.

Так вот, Алина уехала. А мы с Мэри спустились по трапу и прошествовали немного дальше по полосе, туда, где как раз и поджидали на ВПП ранее описанные пять вертолётов в Княжьим Гербом на своих хищных бортах.

Это Милютиной, как, пусть и богатой, но, всё одно, простой смертной, предстоит тащиться домой по всем Московским пробкам. Нам же с Мари, Княжне с Княжичем, такое не престало. Нам положено воспарять над грязью и проблемами. Нас доставят непосредственно в Кремль, минуя заторы и пробки.

Точнее, должны были доставить прямо в Кремль. Вот только я воспротивился этому. Приказал пилоту, под угрозой физической расправы, изменить курс и лететь к той больнице, где сейчас лежал Матвей. Я ведь не просто знал, что там есть своя вертолётная площадка для принятия особо срочных и важных пациентов, я эту площадку даже видел… когда ранее сам в ней лежал. Видел в окно, как винтокрылые машины садились и взлетали с этой площадки. Из своего окна палаты видел.

Пилот… кстати, спорить даже не собирался. Он только сообщил диспетчеру и сопровождению о смене маршрута, и мы полетели. Для Мари отдельного вертолёта припасено не было, так что, пришлось и ей со мной к Матвею отправляться. И пофиг, какие у неё могли быть на это время назначены планы — я не стал даже спрашивать. Мог бы, и, наверное, это было бы даже правильным. Наверное. Но я не стал.

Вертолёт в мегаполисе — это удобно. Вполне теперь понимаю тех буржуев, которые их себе покупают для ускорения перемещения своей важной буржуйской задницы по городу, на самые разные встречи и переговоры.

Точно так же понимаю я и власть имущих, которые этих буржуев обламывают, вводя разнообразные запреты на полёты над своими городами — небо для Небожителей. И нечего в нём всяким левым толстосумам делать. Небо не для тех, у кого деньги, а для тех, у кого Власть! И Сила. Вот только, как-то очень странно понимать, что к «тем, у кого» теперь причислен почему-то и я сам. И только поэтому сижу теперь внутри летающей машины, глядя на проползающий внизу город с его автострадами, площадями, парящими выхлопными трубами, пыхтящими, как будто игрушечными машинами, копошащимися, маленькими, как муравьи, людьми, свысока, а не ползу, копошусь и пыхчу там — внизу.

Долетели быстро. Говорю же — удобная штука личный вертолёт в городе. По-моему, даже десяти минут не прошло, как мы уже приземлялись на специальной площадке на крыше здания больницы.

Приземлился только наш, центральный вертолёт. Четыре сопровождавших, то ли «Чёрных акулы», то ли «Аллигатора», то ли, я вообще не представляю, как они тут могли называться, но это для меня и не так важно, всё то время, что мы садились на крышу, высаживались и заходили через специальную дверь внутрь здания, продолжали кружиться над нами, хищно поводя своими носами в воздухе и выискивая опасность, которую могли бы подавить своими ракетами и жадно зияющими стволами пулемётов.

Опасности не было. Мы с Алиной и встречавшим нас доктором вошли — «Акулы» улетели куда-то. Видимо, туда, где могли приземлиться и подождать окончания нашего визита. На крыше у них такой возможности не было: вертолётная площадка ведь рассчитана была лишь на одну машину, а не на пять сразу.

Ну, да и Творец с ними. С ними, со всеми.

Я сидел в белой ОВП-палате рядом с койкой брата. Охрана палаты, приставленная Князем, осталась снаружи. Пропустили внутрь они меня без вопросов, видимо, успели получить все необходимые распоряжения, пока вертолёт ещё летел к больнице.

Мари вошла в палату со мной вместе, даже поздоровалась с лежащим без движения Матвеем. Но очень быстро почувствовала себя не в своей тарелке, и, чтобы избежать дальнейшей неловкости, предпочла отойти к окну и «оставить нас одних», не отвлекая и не мешая своим присутствием. Вела она себя тихо, как мышка. Понимала, что не лучшее время и не лучшее место сейчас здесь, чтобы на мозги капать и обиды высказывать.

— Ну, здравствуй, братец, — тихо выдохнул я, берясь своей правой рукой за его холодную и тонкую кисть. Холодную и тонкую… да уж, лежание в коме ещё никому не шло на пользу, таким болезненным и худым Матвей, на моей памяти никогда ещё не выглядел. Всё-таки внутривенная «диета» будет даже пожёстче, чем та, на которой я, к данному моменту, уже почти тридцатку сбросил. Да уж, теперь мы с ним даже в этом похожи…

— Как же ты так, братишка? — проговорил я и пригладил левой рукой его непослушные волосы, успевшие заметно отрасти. Ногти-то ему персонал подстригает, а вот причёску пока не трогают. — Как же не уберёгся-то?

Смотреть на него, вот такого слабого, было больно. Почему-то появлялось непонятное, нелогичное чувство вины. Как будто я мог что-то тогда сделать, но не сделал. Хотя, что? Что именно? Как я ему мог помочь, сидя в покорёженном броневике на дне Москвы-реки? Да и само нападение: не на меня была охота, а на них с Мари. Не будь меня в том кортеже, это не остановило бы нападавших… хотя, не реши я ехать на студию, кортежа и вовсе бы не было.

Интересно только, почему был именно кортеж в тот раз, почему не вертолёты, как сегодня? Хотя, если подумать, то рядом со студией площадок, на которых мог бы приземлиться вертолёт, не было. Ни специально оборудованных, ни импровизированных.

— Эх, братишка! — наклонился я и в чувствах прижал свой лоб к его лбу. — Возвращайся уже скорей из своего путешествия. Возвращайся, Матвей! Ты нам нужен! Просыпайся уже… а то проспишь: Ленка за другого замуж успеет выйти!

Я закрыл глаза, которые защипало. В горле встал неприятный ком. Голова опустела до звона. Почему-то снова вспомнился Маверик, и плеснуло злобой на него. Хотя, причём тут Маверик? Он уже мёртв давно. Он же ещё до этого покушения умер, так что, явно не причём. Просто, дурацкая ассоциация.

Я сильнее зажмурился, чтобы не дать вырваться начавшим скапливаться непрошенным слезам. Мужчины не плачут… при свидетелях. Единственные, кому мужчина может показать свои слёзы — это родители и жена. Жены здесь у меня нет, а родители… не те у меня с ними отношения. Одна чуть не утопила, другой чуть досмерти не забил. Какие им слёзы? Так что, нет — надо напрячься, сильнее зажмурить глаза и удержать свои эмоции в себе.

— Возвращайся, Матвей! Возвращайся! — снова прошептал я сквозь стиснутые зубы. — С Тверскими я порешаю, ты только возвращайся…

Потом я отнял свой лоб от его лба и разогнулся. Посмотрел на потолок, пережидая особенно сильную резь в уголках глаз, провёл по ним левой рукой, правой сильнее сжал кисть Матвея.

— Возвращайся, братишка, возвращайся, — повторил я. Потом отпустил руку, поправил причёску брата, поправил его одеяло, встал со стула посетителя и направился на выход из палаты. К сожалению, здесь я больше ничего не мог сделать. Не Целитель я.

На выходе меня как-то повело, в теле появилась непонятная слабость, а в голове и груди возникли знакомые «предполётные» или «постнокаутные» ощущения. Я схватился рукой за дверной косяк, пережидая их. Наверное, слишком долго сидел и слишком быстро встал, да ещё расчувствовался, вот давление и скакнуло — бывает.

Но, минутная слабость прошла, я отлип от косяка и, кивнув сопровождающему, ждавшему у дверей палаты, более не оборачиваясь, пошёл обратно к вертолёту вместе с Мари, что уже пристроилась слева от меня.

В ногах ещё чувствовалась некоторая тяжесть и лёгкая дрожь, но уже меньше. Да и плевать на неё! Надо было взбодриться, взять себя в руки и готовиться к предстоящему празднованию. Ведь это, к сожалению, нынче не мой праздник. Нет — это официальное явление меня миру в качестве нового Дворянина, нового Одарённого в Семье Долгоруких. Мероприятие будет максимально освещено в прессе. Уверен — там будут просто толпы журналистов. А ещё представители всех соседских Княжеских Родов. Не праздник мне предстоял, а работа. Тяжёлая, и не слишком приятная… А ведь ещё и отец… с которым придётся стоять и улыбаться под камеры. Да уж, не до слабости тут. Совсем не до слабости.

* * *

Глава 29

* * *

Кремль большой. В каких-то городах, это, может быть, и не так, но в Москве — он большой. И Кремлёвский Дворец — очень не маленькое сооружение. Есть где разгуляться и развернуться. Ну и по дороговизне и богатству обстановки в нём, он точно не уступает Лицею. Здесь тоже: и паркет, и мрамор, и золото, и свет, и витражи, и статуи с картинами, и высота потолков, и количество залов с комнатами — ничуть он не уступал, ни в одном параметре. Да, было бы и удивительно, будь иначе: всё ж, одно из самых богатых и сильных Княжеств Империи, по размерам и силе иные Европейские Королевства превышающее.

Так что: блеск, шампанское, живая музыка, дамы, кавалеры… А вот журналистов, кстати, оказалось гораздо меньше, чем я думал. Всего четыре или пять команд, состоящих из оператора, фотографа и непосредственно журналиста. Причём, все они вели себя очень тихо, скромно, старались изо всех сил сделать так, чтобы казалось, что их вообще нет: к гостям с микрофонами не лезли, ничего не комментировали, фотографии делали тихо и без вспышки.

Несколько необычное для меня поведение их братии. Хотя? Возможно, что особенности этой профессии сильно зависят от особенностей мира? Здесь-то СМИ — это не «Четвёртая власть». Они здесь вообще не Власть. Вся Власть здесь у тех, у кого Сила. Или… я снова чего-то ещё не понимаю.

Гости. Их, вроде бы, было много. Даже очень много: десятки, возможно даже переваливающие за сотню. Но, это в целом. Во всём Дворце. Но в том зале, где проходило основное действо, было всего человек двадцать: Семья Долгоруких в неполном сборе (Матвей в больнице, Джун Долгорукая в своих покоях с новорожденным Владимиром, которому ещё рано на такие шумные мероприятия, Андрей и Сергей — на границе Польши, где, кстати, и отец должен был находиться, но Князь — это фигура особая, ему сразу много где находиться надобно, вот он и перемещается), одна тройка журналистов, Мари со своим отцом, Лена Тверская со старшим братом, Черниговский Иван, представители Княжеских Родов Смоленского, Тульского, Владимирского, Ярославского Княжеств — соседи, куда ж без них. Не лично Князья — не того масштаба мероприятие, всё-таки, но старшие и средние сыновья — тоже далеко не последние люди. Были несколько представителей и чуть более дальних Княжеств, с нашим непосредственно не граничащих, таких, как Тамбовское, Липецкое, Воронежское… А ещё присутствовал представитель Императорской Семьи, старший сын Императора Бориса Ивановича Василий Борисович. Угу, тот самый, из-за сорвавшегося покушения на которого, я сколько-то там дней в белой комнате просидел на допросах у Охранки.

В этом зале были они лично. А вот свита, Дружинники и всякие сопровождающие как раз и рассредоточились по всему остальному Дворцу, где тоже не скучали, так как им там и столы накрыты были, и музыка играла, и танцы обеспечены были, и игровые комнаты с картами, бильярдом, новейшими игровыми консолями и здоровенными плазменными панелями — каждому своё, как говорится. Правда, насколько я понял, имелись тут и комнаты, в которые журналистам вход строго настрого запрещён был, а уж там… ещё и… «вещества» были… во всём их разнообразии. Притом, только максимально чистые, дорогие и качественные. Совсем не та дрянь, которой нищеброды на улицах травятся… Как я успел понять, отношение Одарённых Дворян к этой теме довольно… нейтральное. То есть, не больше, чем к пьянству или неуёмному разврату: не одобряется, осуждается, но прямого запрета на употребление нет.

Для меня это было очень странно и непривычно. И, когда я впервые с этой темой здесь столкнулся, это вообще, как дичь совершеннейшая выглядело!

А столкнулся с этим в Лицее. Правда, только в теории: на занятиях по изучению Права. На которых с удивлением узнал, что для Бездарей за хранение, распространение, торговлю и даже личное употребление «веществ» уголовное наказание есть, и довольно жёсткое, а для Дворян даже темы такой нет. Ну, за исключением случаев, когда Дворянин «переступает черту» и начинает заниматься торговлей или распространением этих же «веществ» среди Бездарей. Даже, если это его собственные Бездари, принадлежащие ему и живущие на его землях — Табу. Сам, хоть обколись и обнюхайся, а Бездарей приобщать — ни-ни! Вплоть, до смертной казни, между прочим. Одно из страшнейших преступлений для Дворянина… после государственной измены, конечно.

Я тогда долго шеей в воротнике крутил, поминутно «крякая» от изумления, читая законы и кодексы. По всему выходило, что ты, как Дворянин, особенно на своей собственной земле, можешь хоть десятками и сотнями Бездарей прямо на улицах убивать, и тебе ничего за это не будет… кроме убытка от непоступления налогов, конечно. А стоит тебе с уличным бродягой собственным косячком поделиться, как тут же на Императорский Суд загремишь.

Очень странная система. И какая-то нелогичная, с моей точки зрения. Однако, работает здесь не первый век. А, если подумать, то и в мире писателя, как давно в мире стали преследовать за наркотики? Ещё в начале двадцатого века героин, как лекарство от кашля в аптеках продавали… И это ещё самый безобидный пример из всей той беспредельной дичи, что тогда творилась. Так что: «в чужой монастырь со своим уставом» не лезут. Особенно, если учесть, что многие, присутствующие здесь сегодня собственными глазами не только конец девятнадцатого, но и начало шестнадцатого могли видеть, и их «мораль» формировалась тогда, а не сейчас.

Так что, отдельные комнаты имелись, да… к которым не только журналистов, но и детей не подпускали и близко. До двадцати одного года. А в нашем Дворце, и до тридцати пяти — старого словенского мужского совершеннолетия. Всё ж, Пётр Андреевич тот ещё приверженец консервативных традиций… старый домостроевец.

Ладно, творец с ним, это их дело. В конце концов, чем кокаин хуже сахара? Разве, что действует несколько быстрее, а так… Ладно. Сам-то я, всё равно, в эти комнаты не пойду. Да меня и не пустят — мне шестнадцать всего. Да и те лишь сегодня исполнились.

Здесь же, в этом зале всё было чинно, благородно, красиво и прилично: дамы в платьях, кавалеры в мундирах. Я — в центре, рядом со мной, по левую руку, Мари, по правую — старший брат, Константин Петрович. За спиной, в шаге — отец, чуть левее которого Фёдор Юванович Борятинский. В руках у всех полные бокалы: у кого шампанское, у кого, как у меня и Борятинской — свежий виноградный сок без газа и градусов. В комнате две группы журналистов, внимательно ловящие объективами, микрофонами и карандашом всё здесь происходящее.

Тосты, здравницы, поздравления. Подарки.

Соседи не оригинальны: борзые щенки, конь какой-то очень элитной породы, машина, охотничье ружьё какой-то эксклюзивной ручной сборки от оружейников Тульского завода, спортивный мотоцикл, катер… Такие вот барские мелочи, из разряда: почувствуй себя помещиком девятнадцатого века.

Понятно, что ни катер, ни машину, ни мотоцикл во Дворец никто тащить не стал, это было бы глупо, эксцентрично и бесполезно. Княжичи физически передавали из рук в руки только ключи. А вот щенков коня в зал-таки затащили.

Щенки… ну, никогда фанатом-собачником или охотником не был. Не в состоянии я оценить их по достоинству. А вот Костя, то есть, Константин Петрович, охоту любил. И всё, что с ней связано. И на щенят, копошащихся в корзинке, он покивал с большим уважением. Видимо, действительно ценный подарок. Хотя? А как могло быть иначе? Не будут же Княжеские Роды сыну Князя дешёвку дарить? Не солидно же — это не дароприёмщику урон, а дарителю, то есть, им самим.

Конь… был красивый. Белый. Даже белоснежный. Статный. И совсем не такой, каких я только пару дней назад на занятиях «верховой езды» видел. Этот был меньше. Не такой мощный и массивный, но легконогий, изящный, весь, как будто сшитый из постоянного движения. Он не мог стоять смирно и единой минуты. И, если судить по отзывам окружающих, очень шустрый должен быть.

Правда, я совершенно не представляю на нём двойного седла и двух седоков. Особенно, если одним из них будет такой медведь, как я. Пусть и подсушенный всеми моими издевательствами над организмом.

Видимо, животинка эта выводилась не для полётов. А жаль — красивый. В небе бы он смотрелся классно.

А средний сын Тамбовского Князя, присутствовавший здесь, как представитель Рода Сатиных, подарил лук и колчан со стрелами. Лук… блочный. И, насколько я, имея опыт писателя, в луках разбираюсь, стоить он мог ничуть не меньше спортивного мотоцикла. Так же, как и каждая стрела из этого колчана, не могла стоить дешевле колеса для этого мотоцикла.

Крутой подарок. Запоминающийся. Такой, которым хочется пользоваться. Очень хочется. Аж, руки зачесались. И я, с позволения отца (всё ж, это именно он хозяин «дома», если Дворец можно назвать домом), наложил стрелу и попытался оттянуть тетиву, как это и положено, до уха или подбородка, тут уж кому как удобнее — от длины рук зависит, да и регулируется в довольно больших пределах на самом луке.

Попытался. Но не смог. Мне не хватило моих текущих сил, даже с использованием «водного покрова», без которого под одеждой, я из своей комнаты вообще не выходил. Не смог. Что означало, «фунтаж» выходящий далеко за сотню lbs. Круто, что тут ещё сказать, если предельно разрешённые в России писателя 60 фунтов позволяют стреле с пятидесяти метров два мешка с песком, положенных один за другим, насквозь пробить, выйдя наружу почти на полную длину. Да и то, только из-за того, что оперение за мешок цепляется и не позволяет стреле дальше пролететь. Притом, что семь шестьдесят два только полтора пробивает, застревая где-то в середине второго. На что же, в таком случае, способно вот это вот чудовище⁈

Жаль только, что обычными стрелами из него не постреляешь — могут переломиться при выстреле прямо на луке, имея не маленький шанс травмировать стрелка осколками или щепками. Только специальными, со специально рассчитанной жёсткостью и прочностью древка… Ну, да дарёному коню в зубы не смотрят (я, кстати, и не смотрел — один фиг, ничего в этом не понимаю).

Костя подарил… институт. Специально созданное исследовательское подразделение, специализирующееся на… пластике, и всём, что с ним связано. То есть, с его разложением, переработкой, утилизацией, повторным использованием, и прочим. Институт уже имел своё здание, штат, лаборатории и оборудование. И готов был взяться за решение любых мной поставленных ему задач.

Что ж… так себе подарочек, на самом-то деле. Институт — это тебе не завод. Институт ничего не производит. Он только тратит, тратит, тратит… и совершенно нет никакой гарантии, что сможет при этом разработать хоть что-то, что эти траты окупит. Институт — это не коммерческий проект, это гиря на шею. Тяжеленная такая, постоянно сосущая деньги.

Однако, откуда у этого подарка росли уши, было понятно без лишних слов и пояснений — Алексей Константинович поспособствовал. Вот, как пить дать, он! Помню ведь, как перед ним, при первой нашей встрече распинался про пластик, помню… Видать, и он не забыл. Вот и подкинул мне через своего отца такой вот «подарочек». Мол: «Трендел, парень, что занялся бы пластиком, коли имел бы возможность — так, на тебе институт — развлекайся!».

С другой стороны, и не быть благодарным за такой подарок нельзя было. Ведь, институт, это не только «геморрой», но и реальные возможности. Главное, правильно ставить задачу… наверное.

Фёдор Юванович подарил дом. Точнее, особняк. Ещё точнее — целое поместье с тысячей десятин земли под ним. Ну, как «земли»… тайги непролазной, так как поместье у него в Княжестве расположено было. А как иначе? Не мог же он мне чужую землю дарить? А так… с двойным смыслом подарочек… хотя, кой черт, с двойным? С самым, что ни на есть, прямым: что б дочку почаще дома видеть. Что б «гнёздышко» у него под боком вили, а не у Долгорукого.

Могу его понять. Вот только, жить в тайге, под Югорском… не худший, конечно, вариант, но…

Отец, видимо, о таком готовящемся подарке от моего будущего тестя не был проинформирован заранее. Поэтому нахмурился. «Незаметно» (Пётр Андреевич и незаметность… ага) подозвал к себе одного из своих людей и тихо отдал ему какой-то приказ. Тот выслушал и умчался выполнять.

Мари… подарила мне ноутбук… такой же неубиваемый, как до него будильник. Военный стандарт надёжности, самая современная и крутая на данный момент начинка… ну, Мари — умная девочка. Понимает, как к мужику подлизаться.

Интересно, проверила его техническая служба наших безопасников на наличие каких-бы то ни было «закладок» и сюрпризов? Всё ж, ноутбук Княжича, тем более рабочий… утечка данных может стоить очень и очень дорого.

С другой стороны, это же специальный заказ с проверенного оборонного завода, прошедший государственную военную экспертизу, о чём всем желающим сообщала соответствующая наклейка-голограмма на его дне и несколько пломб на ключевых винтах… Блин! Всё равно, нет никакой уверенности!

Подошла очередь отца. И он подарил… меч.

Да-да, меч. По-моему, даже тот самый, который хотел отдать мне в день нашей… ссоры.

Тогда мы с ним были наедине. Сейчас же — при куче свидетелей, и под прицелами двух камер. Отказаться принять подарок отца сейчас… это вынести «грязное бельё» нашей семьи на всеобщее обозрение. А наша ссора — это только наше с ним внутреннее дело. О ней и в Лицее-то осведомлён только Директор. Да и то, не потому, что я ему об этом сказал. Его сам отец уведомил, во избежание возможных проблем в учебном заведении.

Так что, выделываться я не стал. Подарок принял. Из ножен клинок вытащил, на свету бликами лезвия поиграл, полюбовался… вот только очень смутили неприкрыто восхищённые и даже… завистливые (?) взгляды гостей, прикипевшие к этой вот мужской игрушке. Ни один прошлый подарок такой реакции не удостаивался.

Немного поясняло, но, скорее, ещё больше запутывало проскочившее в толпе гостей тихое слово «Артефакт» или «Артефактный», сказанное явно об этом мече. Зависть и восхищение оно объясняло, но суть вопроса только запутывало. Что ещё за «Артефакт»? Что это значит? Что ещё, оказывается, существует в этом мире, чего я не знал⁈

* * *

Глава 30

* * *

Я практически не спал прошлой ночью. Да и всю предыдущую неделю, из-за экзаменов, приходилось мне сокращать своё время сна до возможного безопасного минимума, который составлял по пять-шесть часов в сутки.

А мероприятие затянулось. В аэропорт я смог попасть только ближе к половине двенадцатого ночи. Так что, нет ничего удивительного в том, что глаза закрылись сразу же, как только я прищемил свою задницу к комфортабельному креслу в салоне самолёта, отправляющегося в Петроград. Я, по-моему, даже взлёт проспал. Что, опять же, не удивительно — всё ж, небольшой частный самолётик, даже при взлёте, не шумит так, как взлетающий или садящийся ИЛ. А у меня ведь было время, в бытность писателем, когда я неделю ночевал на голой земле в ста метрах от ВПП на военном аэродроме, где эти большие и громкие машины постоянно садились и взлетали совершенно буквально над головой. И ничего — приспособился как-то, засыпал, и даже не особо ворочался по ночам. Чего уж тут-то не уснуть?

К чему я об этом? К тому, что просыпаясь, видеть разваливающийся салон самолёта и быстро приближающиеся бесконечные огни огромного города, это очень… неоднозначный опыт. Очень!

И я бы, пожалуй, предпочёл бы, чтобы такого опыта в моей жизни не было. Тем более, когда за спиной даже верного парашюта нет.

Сколько я успел насладиться этим захватывающим дух зрелищем раскинувшегося подо мной светящегося муравейника? Не думаю, что долго: секунду, может быть, две. Не больше. Прежде чем началось «БП», то есть, беспорядочное падение. Что это такое? Это состояние парашютиста в полёте, когда, из-за неправильного положения его тела, сопротивление встречного потока воздуха, начинает крутить, кидать и вращать его так, что тот полностью перестаёт контролировать ситуацию. Тебя крутит, шибает, теряется любое представление о верхе и низе, ты толком ничего не видишь. Да ещё из-за отсутствия защитных очков, бьёт холодным воздухом по глазам…

У десантников такого практически не бывает, во-первых, из-за наличия у круглого десантного купола системы стабилизации — такого маленького парашютика на длинной силовой ленте, который раскрывается сразу же, в момент выхода парашютиста из летательного аппарата, и который чуть позже вытягивает основной купол из камеры основного парашюта, уже болтающейся над головой парашютиста. Во-вторых, но, пожалуй, во-первых по важности, из-за того, что десантники выходят всегда в одной и той же, вбитой уже на уровень рефлексов позе — «капелькой». У десантника вообще алгоритм поведения настолько крепко сидит, что ночью его разбуди, оттарабанит и выполнит своё: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три, кольцо! Пятьсот четыре, пятьсот пять — купол!..».

Вот и я выполнил. С одной только оговоркой: проснулся я УЖЕ в полёте. И меня уже начало крутить. И то, что я тут же сложился «капелькой», ситуацию уже не исправляло — я продолжал крутиться. Только что с большей скоростью, так как амплитуда меньше.

И «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три!» про себя сосчитал. И рукой дёрнул, имитируя выдёргивание звена ручного раскрытия… даже, кажется, что-то от своей Лицейской формы, в которую до сих пор был одет, оторвать умудрился. Но, «купол» так и не появился. Так что, «Нет купола! Кольцо два, прогиб!»… тоже не помогло, так как запаски, разумеется, тоже не было, а значит, и «кольца два».

На все эти бесполезные трепыхания я потратил, в общей сложности, секунд семь-восемь. Потом мозги начали немного работать. Ещё секунду. А дальше… «разгон от ноля до сотни», то есть, от состояния сна, до состояния усиленной работы в режиме жёсткого форсажа, в целом заняло не больше девяти секунд. Неплохой результат… для любой другой ситуации.

Хотя, потом, когда уже всё позади осталось, стало понятно, что и здесь всё не так критично было — свободное падение с трёх тысяч метров человека без парашюта около минуты занимает с учётом сопротивления воздуха — достаточно времени, чтобы раздуплиться.

В общем, я проснулся. Начал пытаться как-то исправить ситуацию. К сожалению, рядовых десантников не учат, как выходить из БП. О нём упоминают, но учить начинают только в специальных «Арбалетных группах», там, где используется не круглый купол, а «крыло». БП для круглого купола — смерть парашютиста: он просто накрутит на себя свой же ещё не успевший раскрыться парашют, запутается в нём и не позволит ему раскрыться. Так «клубочком» и полетит до самой земли. Нет смысла тратить время на обучение тому, что на практике никогда не пригодится.

Вот меня и не учили…

И я умер.

Опять.

Разбился о землю, так и не сумев стабилизировать своего падения. Или… не знаю, показалось, что на пару секунд раньше. Тогда, когда столкновение с землёй стало уже неминуемым, я её уже видел в подробностях… По-моему, удара я уже не почувствовал. Видимо, правду говорят, что парашютист, которому не повезло и с основным, и с запасным, умирает от разрыва сердца, а не от столкновения с поверхностью. Умирает от страха…

Жесть! Никогда не думал, что умру от страха… Всегда считал, что сражаться буду до самого конца, до самой последней секунды бороться за жизнь… слишком хорошо о себе думал, оказывается.

* * *

Я распахнул глаза резко и с криком, разбудившим и жену, лежавшую рядом. И, кажется, детей, которые спали за стеной, в соседней комнате.

— Что⁈ Что случилось⁈ — в непонятках, заполошно спросонья, спросила жена, так же подскочившая на кровати, как и я.

Мне потребовалось секунд пять на то, чтобы отдышаться и унять сердцебиение настолько, чтобы получить возможность ответить. Вообще — говорить.

— Всё в порядке… прости, просто кошмар приснился… — произнёс я с виноватой бледной улыбкой извиняющимся тоном.

— Кошмар? — вскинулась она. — Ты же никогда не страдал подобным? Ты ж всегда так кичился, что полностью управляешь своими снами? — прорезалась в её голосе недовольная язвительность.

Я не стал отвечать на её провокацию. Не до неё было. Слишком уж всё это… внезапно, неожиданно и страшно. Ничего же не предвещало беды! А ещё…

А ещё: сработает ли «петля» снова? Проснусь ли я снова в этом же самолёте, если сейчас вернусь на подушку, расслаблюсь и закрою глаза? Вопрос…

Ещё больший вопрос: а хочу ли я этого? Готов ли снова пережить эту ужасающую минуту беспомощности? Или снова буду подрывать всех своих домашних криком раз за разом, пока многострадальное сердце моё не откажет, наконец, и в этом мире тоже? Оно ведь, при пробуждении, долбилось в грудную клетку так, как ОМОН в дверь штурмуемой квартиры не долбится! И это уже реально серьёзно!

— Что хоть приснилось-то? — поинтересовалась вернувшаяся на свою подушку жена.

— Парашют не открылся, — признался я.

— А чего запаску не дёрнул? — последовал закономерный вопрос с её стороны. Она у меня тоже «в теме», с десяток прыжков за душой имеет. В своё время, на этой почве и познакомились.

— Не было запаски… — вздохнул я.

— А… — протянула она. — Тогда, да… тогда понятно… — после чего зевнула. — Ладно, ложись спать. Завтра вставать рано.

— Ты спи, — погладил её по волосам. — А я пойду водички попью.

— А ноутбук куда, тогда попёр?

— На кухне посижу, чтобы тебе не мешать… всё равно не усну уже сегодня.

— Ну, как знаешь, — поморщилась неодобрительно она и отвернулась от меня к стенке.

А я? А, что я? Поплёлся, как и говорил, на кухню с ноутбуком — искать и изучать, как же там спортсмены в небе из БП выворачиваются. И, пока не освою, не отработаю пару десятков раз хотя бы на полу, спать точно не лягу…

Ещё бы придумать, что дальше делать? Что делать потом, когда из беспорядочного падения выйду. Парашют-то у меня от этого за спиной сам собой не вырастет.

* * *

Глава 31

* * *

Сколько человек может не спать? Честно говоря, я не знаю. Как-то несколько часов потратил на то, чтобы попытаться отыскать ответ на этот вопрос в сети, нашёл множество противоречивых и даже взаимоисключающих данных, но конкретного ответа не получил. Все сходились на диапазоне от недели до… ну, максимум, который мне попадался — месяц.

Но, это в сети. А в жизни… отец рассказывал случай, которому лично был свидетелем: один геймер так увлёкся новой игрой, что не спал что-то чуть меньше недели: то ли шесть дней, то ли пять, в результате, к концу этого срока, начал ловить глюки, разбил какое-то стекло, которым порезал кожу на голове, с чем его в приёмный покой нейрохирургии и привезли. Туда всех везут, у кого голова хоть немного в крови испачкана — мало ли, на всякий случай, там разберутся. Так вот, привезли в нейрохирургию, а увезли в «дурку»…

Нельзя долго не спать. Вредно это и опасно. Особенно мне, с моей… сложной «двумирной» ситуацией. Ведь, если так прикинуть, и просто предположить, что «петля» работает с обоих сторон, то я получаюсь вообще бессмертным: убьют в одном мире, воскресну в другом, пережду и вернусь обратно. А такой вариант, что убьют синхронно сразу в обоих, настолько сомнителен и маловероятен, что его можно вовсе не учитывать, отбросить, как статистическую погрешность. Ведь, для синхронности надо договориться, а значит: общаться между мирами. Для чего ещё, как минимум, надо знать, с каким именно миром общаться. И, кого именно в нём искать. А как ты меня здесь определишь? Одного конкретного, из всего населения планеты? Я о себе не кричу на весь мир. Наоборот, стараюсь быть обычным, как сама обычность. На рожон не лезть, из толпы не выделяться. Это, кстати, одна из причин, почему я песни и стихи из мира Княжича в писательский мир не тащу. Не главная, но одна из.

Главная — в том, что я повторяться не хочу. Славы и богатства мне и в Московском Княжестве хватает. И первого, и второго там столько, что хоть попой жуй. Зачем мне это здесь? На жизнь и мне, и моей семье денег хватает. На личных самолётах не летаем, загородных особняков не строим, на «Геликах» не катаемся, но фрукты в магазине есть на что покупать, есть крыша над головой, дача, велосипед, возможность на сборы спортивные съездить, детей вывезти, на соревнования выставить… а что ещё надо? Понадобится ещё чего — поднатужусь и сделаю. Сколько понадобится, столько и заработаю. Деньги ведь приходят не сами по себе, а под какую-то определённую задачу или цель. Есть задача — придут деньги на её выполнение. Нет задачи… и денег нет. Это именно так работает, не наоборот…

Эх! Вот сейчас меня читатели опять упрекать начнут, что я «воду» лью и излишне докучаю своими отвлечёнными философствованиями… И будут, в какой-то мере, правы. Я тут взялся почитать свои ранние работы, так заметил, что там такого не было. Там действие, действие, действие… иногда, даже слишком сухо. Наверное, желание делиться опытом и поучать приходит с… обретением этого опыта. Или с возрастом…

Ладно. Я не специально «объём гоню». Так само получается…

Кхм… кстати, книга… Вот об этом я как-то и не подумал. О том, что сам же, получается, открытым текстом, публично, в сеть рассказываю о том, что со мной происходит… О том, кто я и где я… С указанием имён, званий и Титулов того мира?

Вот я лошара… конспиролог, блин!

Хотя, с другой стороны: а много ли людей меня читает? Тысяч пять человек всего, на достаточно узко-тематическом литературном сайте… из семи миллиардов, населяющих Землю. Пять тысяч — неплохо для книжки. Но, для песни — пять тысяч, это даже не разговор. Это даже близко не успех. Для песни успех — это миллионы! Да ещё и крутят её по всем возможным общественным каналам, где её можно услышать случайно. Книжку «случайно» читать не начнёшь. Её целенаправленно искать надо… Так что, будем надеяться, что мне моя книжка не аукнется ещё в будущем. Закончу её, новую начну, глядишь, и затеряется среди десятков мной написанных, всё нормально будет…

В общем, долго не спать мне нельзя. Никак нельзя. Ни в коем случае, не могу я рисковать своим психическим здоровьем. Нельзя мне с ума сходить! Ведь, психика, разум — это, получается, единственная моя слабость! Тела откатываются (надеюсь. Но проверять в мире писателя не хочется), а разум остаётся.

Именно поэтому, я не спал только сутки. Ну, полтора суток. Больше оттягивать возвращение в мир Княжича, было нельзя… хоть и очень хотелось.

Было страшно до ужаса. (Хм, забавная фраза. Страх и ужас, видимо, различные вещи. По крайней мере, наши предки их чётко этой фразой разделяли).

Страшно проснуться в разваливающемся самолёте. И страшно… не проснуться. И, что именно страшнее, даже не возьмусь точно сказать. Вторая жизнь, это, конечно, хорошо, но умирать ради продолжения этой жизни от ужаса и разрыва сердца… да ещё и не один раз. Сложный, прямо сказать, выбор. Хотя, какой выбор? Как будто я этим управляю. Оно само как-то работает.

И да — оно работает. Стоило мне закрыть глаза в своей постели, как они распахнулись над чёрной, расцвеченной огнями бездной, и в них ударил, пытаясь выжать слезу, поток встречного воздуха. «Петля» запустилась.

Один раз, как говорится, случайность, два — совпадение, но тут уже совпадением или случайностью уже даже не пахнет. Не знаю, как, почему, от чего, за счёт чего, но это уже точно не совпадение, не стечение маловероятных обстоятельств, а моя способность. Ну, как минимум, свойство. Ведь, свойство — это то, что работает само по себе, а способность — то, чем можешь управлять сознательно.

Но оно работает!

Осознание этого наполнило таким воодушевлением, что даже почти перебило страх.

К сожалению, для быстрого выхода из БП одного воодушевления мало. Для того, чтобы выйти именно быстро, оказалось маловато и одних теоретических знаний, почерпнутых из сети. Да и тренировок моих, в которых я нужные упражнения на полу отрабатывал, тоже. Всё ж, пол и настоящий воздушный поток — это совершенно разные вещи. Тут бы хорошо аэротруба подошла — пара часиков в ней, и десято часов с инструктором. Вот только, задница в том, что ближайшая аэротруба в Москве, на дропзоне. А туда ещё доберись из нашей глухой провинции, да…

Пришлось самому разбираться, самому учиться, самому тренироваться…

В общем, и этот полёт засчитаем, как учебно-тренировочный.

Выйти-то я из БП вышел. Да только уже перед самой землёй. Больше ничего сделать не успел — о поверхность хряпнулся. Но! Достижение — по крайней мере, в этот раз, я хоть не от страха умер, а от перегрузки. Броню-то из «водного покрова» выставить и укрепить смог. Да только вот не подумал о том, что у тела инерция есть. Как и у каждого его отдельно взятого органа. А скорость, которую всё это успело набрать за время падения, оказалась достаточной, что б всё нутро моё в кашу превратилось после резкого гашения этой скорости сразу до нуля.

«Покров» выдержал. А тело — нет. Видимо, тут какая-то отдельная техника нужна, которой я ещё не знаю. Техника укрепления именно внутренней своей структуры, а не внешней оболочки.

Зато, могу себе в достижение записать: у меня получился классический «мультяшный» след в земле. То есть, не просто кратер-яма, как от обычного падения остаётся, а именно чёткая яма по форме тела, с руками, ногами и головой, так как их жёсткость оказалась выше жёсткости почвы, а способность к деформации ниже, чем способности к деформации у подмороженной почвы…

Я проснулся без крика. Могу записать себе ещё в одно достижение. А прошлый свой ночной конфуз, наоборот — списать на неожиданность и неподготовленность к ситуации.

* * *

Во время следующего полёта, я сумел «лечь на поток» уже секунд через двадцать от выпадения из самолёта. В этот раз, я не надеялся на «покров», я раскинул настоящие самолётные крылья, строение и аэродинамику которых изучал весь прошедший день в мире писателя. Старательно изучал, добросовестно, с формулами и моделями обтекания, с расчётом подъёмной силы и предельного веса, который эти крылья способны поднять.

И я их не сплошными сделал, чтобы мой суммарный вес, в этот предельный вложился. Эти крылья были сформированы тоненькой «плёночкой» из твёрдой, спрессованной воды. Их прочность далеко превосходила прочность любых известных писателю лёгких авиационных материалов, ведь она зависела не столько от физических свойств воды, сколько от моей воли и силы моего Дара. И того и другого хватило с избытком. Я действительно полетел!

Вот только… умение летать ещё не даёт умения приземляться. И полноценного ночного зрения.

Я… убился о дерево.

Да-да, понимаю — смешно. Выполнил буквально мемный посыл «Аффтор, убей себя о дерево» (хотя, более широким массам этот посыл уже известен, как «Аффтор, убей себя о стену», но я считаю себя «олдфагом», и помню именно такую формулировку).

Но мне было не до смеха. Утешает одно: дереву тоже пришёл каюк (или расстраивает — дерево-то ни в чём не виновато). Умер, в этот раз я быстрее, так как, за счёт крыльев, скорость удалось набрать куда больше, чем в первый раз. И пофиг, что скорость горизонтальная — резкий сброс её до нуля, один фиг, превратил в кашу всё моё нутро, начиная с головного мозга. Не удивлюсь, что его место, в итоге, желудок занял. Или кишки с костяным крошевом.

Что ж, к четвёртому полёту, я был во все оружии!

Я разобрался с БП, я разобрался с крыльями, я разобрался со сбросом скорости при помощи этих же крыльев и ещё нескольких приспособлений, я разобрался с маневрированием, я был готов пробивать боевыми техниками себе путь сквозь любые деревья, стены и даже скалы (хоть их, возле Шереметьево и в помине нет)…

Я распахнул глаза, дёрнулся, порываясь вскочить, и замер. Напротив меня, в салоне самолёта, стояла сердитая и до крайности серьёзная Алина, трясущая правую, видимо, отбитую руку. А моя левая щека горела, как от жёсткой пощёчины. Хотя, почему: как? По-моему, очевидно, что именно от пощёчины она и горела. От пощёчины, которая и вырвала меня из сна… раньше времени!

Ещё запомнились совершенно охреневшие глаза сидевшей «в своём углу» лицом к нам Мари. И я, пожалуй, могу её понять: Неодарённая простолюдинка встаёт и отвешивает знатную пощёчину Даровитому сыну Московского Князя, при свидетелях и без видимой причины… в здешнем сословном обществе, о таком и подумать-то страшно! Не то, что сделать. Я ведь, по всем писанным и неписанным Законам могу её за это прямо на месте самолично в фарш превратить. И даже виры с меня за это никто не потребует — она ж Москвичка. Как и её отец. Князь Московский — её и её семьи полный и самовластный Господин.

— Ракета! Летит! — не отвлекаясь и не позволяя отвлечься мне, схватив обеими руками моё голову за уши и повернув её к себе, чётко и резко сказала она. — Делай уже, что-нибудь!

И я сделал. Бить второй раз не пришлось. Я потянулся к воде, что была в воздухе за бортом, благо, судя по всему, высота была ещё довольно небольшой — километра два — два с половиной, и воды хватало.

Я потянулся, и вода тут же послушно устремилась ко мне. Точнее, к самолёту, облепляя всю его обшивку снаружи. Облепляя, прессуясь и укрепляясь.

Самолёт заметно потяжелел и явственно замедлился. Настолько, что свист двигателей изменил свою тональность, став надсадным. Правда, ненадолго. Секунд через десять, самолёт сильно тряхнуло, прозвучал громкий взрыв… и всё. Самолёт уцелел, «покров» выдержал.

После взрыва и удара, видимо, подчиняясь штурвалу в руках лётчика, самолёт резко (относительно резко) ушёл и завалился на крыло влево, меняя траекторию и курс. И, возможно, сбивая прицел другим ракетам.

Я продолжал держать «покров», не имея никакого желания из-за беспечности просрать такой замечательный шанс идеального разрешения проблемы. Того, при котором, уцелею не только я, но и весь экипаж вместе с пассажирами.

Вскоре прибежала из кабины пилота взволнованная стюардесса.

— Ваша Светлость! — быстро-быстро заговорила она. — Самолёт был атакован. Обошлось без критических повреждений. Пилот связался с землёй и получил указание не садиться, а лететь в Петроград запасным курсом. С террористами разберётся Дружина, новых ракет не будет.

— Ну, раз не будет, — хмуро вздохнул я, не слишком доверяя таким обещаниям. — Сообщи, когда самолёт выйдет на высоту в девять тысяч.

— Хорошо, — серьёзно кивнула стюардесса, правда я не уверен, что она меня поняла, но, думаю, указание исполнит.

— И перед тем, как начнём снижаться над Питером, обязательно убедись, что я не сплю. Обязательно! В противном случае, запрещаю снижаться! Ты поняла меня? — сурово сдвинул брови и суровым голосом, с жёстким нажимом на него, сказал я.

— Так точно, Ваше Сиятельство! Будет исполнено! Не извольте беспокоиться! — выпрямилась и затараторила она, а на лбу у неё выступили капельки холодного пота.

— Иди, — велел я. И она поспешила обратно в кабину пилота.

— Девять тысяч? — уточнила Алина.

— Ракеты из ЗРК выше четырёх с половиной — пяти километров не поднимаются. Девять — это даже с запасом…

— А, если не ЗРК? — с недоверием спросила она.

— Истребитель? — задумался я. — Ну, тогда ты снова меня разбудишь… экстренно. Но, не думаю, что всё настолько круто. Посадить один расчёт смертников с трубой в рощице возле аэродрома — это одно, а угнать и направить истребитель — это уже совсем другой уровень. Совсем другие возможности.

— А не истребитель? — всё ещё не успокаивалась девочка. Что ж, могу её понять: судя по всему, она только что умерла… раза три. Успокоишься тут!

— Ладно, — тяжело вздохнул я и зевнул: бессонные ночи, что в одном, что в другом мире, давали о себе знать. — Тогда проследи лично, чтобы я до прибытия в порт не засыпал. Думаю, на пару часов моего запаса сил ещё хватит. Потом отосплюсь…

— Угу, — чуточку нервно, но с самым серьёзным видом кивнула Алина, садясь обратно напротив меня и начиная пялиться так, словно дыру провертеть в моём черепе хочет. По-моему, даже не моргая… Словно, от этого зависела её жизнь. Хотя — почему «словно»? Ведь, на самом-то деле, именно так оно и было.

А я вздохнул: в этот раз, на «петле» не удалось мне нажиться… зря помирал, блин!

* * *

Глава 32

* * *

Поговорить с Алиной получилось только ещё через неделю. О том, что в самолёте случилось, поговорить, я имею в виду. Так-то, телефон есть, ноутбук со Всесетью тоже есть, и мессенджеры всяческие имеются, использовать их никто не запрещает: хочешь, одним голосом общайся, хочешь — видеосвязь организовывай. Не проблема.

Вот только, что она, что я, не горели желанием откровенничать на столь деликатную тему тогда, когда есть возможность, и совсем не маленькая возможность, того, что наш разговор подслушивают. Более того — пишут. Об анонимности Сети и надёжности шифрованных потоков данных Дурову вон рассказывайте, с его «Телеграмом», который столько лет трендел о его супер-защищённости, а теперь вот выясняется, что все эти годы охотно сотрудничал с властями.

Здесь аналог такого «Телеграма» тоже имелся. Тоже, с красивой легендой. И основатель его ещё пока не палился перед своей аудиторией. Но, «Обжёгшись на молоке, на воду дуют». Не хотели мы с Алиной рисковать.

Но и не обсудить произошедшее тоже не могли. Оно же изнутри распирает! Прям, жжёт, поделиться требует! Любопытно же!

Возможность, как я уже и сказал, представилась только через неделю, за которую я закрыл ещё три экзамена из двадцати семи назначенных мне. В этот раз, были: химия, биология и литература — пришлось поднапрячься с последней, всё ж, местные «бессмертные классики» от тех, которых я проходил в мире писателя, очень сильно отличались, не могли не отличаться, и персоналиями, и, тем более, самими произведениями.

Прочитать все эти произведения, не представлялось возможным в принципе — слишком мало времени, физически не успеешь такой объём текста освоить. Пришлось… идти по пути нерадивых двоечников — искать в сети «краткие пересказы» и читать их. А, чтобы не дойти до закономерного финала такого пути, ещё и статьи критиков с разборами этих книг почитать. Хоть где-то труды этих… не сложившихся писателей пригодились.

К удивлению, сдать предмет получилось даже на твёрдое хорошо, что не могло не радовать.

Неделя осталась позади с её напрягом и сложностями (ведь, кроме экзаменов, ещё и текущая учёба была, её с меня никто не снимал). За эту неделю, кстати, успела прийти в город настоящая полноценная зима, с её морозами и снегом. Нева замёрзла.

Забавный здесь есть обычай. О том, что река замёрзла, всему городу сообщал один из Придворных Шутов своим барабанным боем… который транслировали из всех громкоговорителей города, по всем местным каналам ТВ и радио, в прямом эфире.

Я, когда этот бой над городом услышал, подпрыгнул даже. Метаться начал, думая, что, как минимум война началась и на город нападают… насмешил этим своего соседа. И это именно он мне всё объяснил потом. Когда отсмеялся.

В общем, один из Придворных Шутов объявляет о том, что река замёрзла, боем в барабан, после чего, во главе специальной процессии лично проходит по первому льду в каком-нибудь смешном наряде (каждый год разном). Его сопровождение при этом, непременно несёт холщевое знамя, крючки и лопаты.

Всё это снимается телевизионщиками и транслируется по местным каналам.

И это, кстати, значимое событие для города! Ведь, по итогу шествия, «Ледовый сезон» объявлялся открытым. А Нева превращалась в арену для народных праздников.

Тут расчищали площадки под ледовые катки, устраивали «Ледовые ярмарки», устраивали скачки на санях, Ледяные горы устанавливали в акватории перед Стрелкой Васильевского острова. Они были высотой до 25 метров, а скат достигал 100 метров. С этих гор катались на санках, на коньках, на досках — кто на чём мог.

Настоящий народный праздник!

Да и сам Шут… совсем не простой и не маленький человек. Не то, что в городе, а даже в Империи! Ведь, это только звучит, для моего «пришельского» уха пренебрежительно — «шут». А, по факту, должность эта приравнивается к Министерской. И не тем он занимается, что дурацкие шутки шутит на потеху Императору (хотя, и этим тоже, но не часто — Император человек занятой), а тем, что организовывает мероприятия по стране.

Придворный Шут — является главой Весёлого Приказа при Правительстве Империи. Фактически, по всем признакам и функциям — Министерства. Насколько я понял из объяснений Максима и статей во Всесети, в стране есть две структуры: «Министерство Культуры» и «Весёлый Приказ». Они делят между собой обязанности по организации и контролю над досугом граждан. Причём, какая структура более влиятельна — ещё вопрос! «Минкульт» отвечает за всё серьёзное: памятники, библиотеки, филармонии, галереи, выставки, концерты и прочие «серьёзные» вещи. «Весёлый Приказ» занимается увеселением: все массовые мероприятия (за исключением торжественных, официальных и траурных), цирки, парки развлечений, комедийные выступления, театры, кукольные театры, игорные заведения… кино и телевиденье.

Так что, Шут, это здесь не хухры-мухры! Это Фигура!

Ладно. Что-то я отвлёкся. Но мне простительно — слишком уж поражён я оказался таким открытием. Слишком им озадачен. Оно ведь, если не меняло всю мою картину здешнего мира, то, как минимум, сильно её корректировало.

Церемония состоялась рано утром в субботу. Мой выходной начался в воскресенье.

Пожалуй, это и хорошо. Ведь, как представлю, какие толпы народу на улицах и набережной были в этот день… хотя, чего их представлять? По телику же их во всей красе показали. А во Всесети потом статистику происшествий, при желании, разыскать можно было. Я разыскал. Почитал. Порадовался… что выходной в воскресенье, а не в субботу.

В общем, к дому Алины, я подъехал на такси к половине седьмого утра. Да-да, наконец-то всё по правилам: кавалер заезжает за дамой, а не дама за кавалером, как во все наши предыдущие встречи. Чего так рано? Да нормально! В самый раз, чтобы побольше успеть. Я бы и в шесть приехал, и в пять, и в четыре, но увольнение моё только с шести начиналось. Так что, итак, спешил, как мог.

Алина ждать себя не заставила, и мы тут же умотали на студию — работать, работать и ещё раз работать! Деньги и популярность сами себя не заработают! А память толпы короткая — не будешь о себе напоминать, забудут быстро. Всем нужны новые песни, новые клипы, новые серии, новые главы, публика, как и живот — старого добра не помнит! Её надо завоёвывать каждый раз снова и снова. Оправдывать свой кредит доверия…

Провозились мы там часов восемь. Хотелось бы больше, но… бессмысленно: голова устаёт, связки устают, слух притупляется, производительность падает. Если упорствовать, то такого нагородить можно, что потом ещё восемь часов разгребать будешь, так что, лучше не стоит. Надо уметь вовремя останавливаться. Итак уже много сделали: Алинина песня готова полностью к выпуску, отдельные сцены к клипу осталось доснять, моя — проходит последние правки и финальный монтаж. Клип без меня снимут.

Ну, точнее, всё, что нужно было от меня тоже отсняли: «поющее лицо», несколько проходок под падающим снегом, проходочка под дождём (уж мне ли, Воднику, испытывать сложности с проведением таких сцен — я и в пустыне дождь вызову. Причём, что в ледяной, что в песчанной), открытие дверей и встреча «глаза в глаза» с Алиной. Монтаж теперь и без моего участия сделают. А, всё, что потребуется доснять, сами доснимут и вставят. Меня в этом режиссёр с монтажёром клятвенно заверили.

Три часа дня. Работа окончена. Выходной продолжается. Можно и погулять, развеяться. На город посмотреть… а то ведь, за жизнь писателя, к стыду своему, я в Питере так ни разу и не был. Не упускать же такую возможность и тут? Тем более, в такой приятной компании. Не вижу совершенно никаких поводов отказывать себе в этом удовольствии.

* * *

Голубая форма Царско-сельского Императорского Лицея привлекала взгляды. И это ещё мягко сказано! Она тянула их, как магнитом! Жадные женские и завистливо-неприязненные мужские.

Причём, я ловил взглядов даже больше, чем идущая рядом со мной красавица в брендовой куртке с воротником и оторочкой капюшона из натурального меха. Какого именно — я плохо разбираюсь, но подозреваю, что совсем не дешёвого. То же самое относилось к её меховой шапке.

Да и сама она… сказал уже, что красавица, да?

Но, вот, что интересно, глянув на нас в стекло одной из витрин, я увидел и почувствовал… Блин, не знаю, как это сказать! Мы с ней в паре смотрелись… гармонично? Естественно? Пожалуй, лучше слова не подберёшь. Не было диссонанса. Не было перекоса, какой бывает, когда рядом с шикарной женщиной идёт задрипанный невзрачный мужчинка, или рядом с роскошным дорого упакованным красавцем «серая мышка» в стареньком пальто. Нет. Мы смотрелись «равноценными». По крайней мере, внешне.

Хотя, если судить всё по тем же взглядам, которые липли к моей форме, то небольшой перекос всё-таки был. Причём в мою сторону. Видимо, Лицеист-Одарённый — это в данном мире настолько круто, что никакие меха, и никакая красота здесь и рядом не стояли. С другой стороны, на Алинке же не написано, что она Бездарь. Ведь и дворянка может быть одета так же, как и она, мало ли.

Справедливости ради стоит сказать, что мех, причём натуральный, присутствовал и у меня в одежде — воротник форменной… пусть будет, шинели, был меховым и приятно согревал шею.

В общем, да — чего скромничать? Мы были красивой парой. И чувствовать на себе взгляды окружающих было приятно.

Просто бродить по улицам пусть и очень красивого города, нам с Алиной быстро наскучило. Тем более, что столько самых разных развлечений вокруг! От разнообразных кафе, диско-клубов, бильярдных, караоке-баров, ТРЦ, магазинов, кинотеатров и прочего, до открытых ледовых площадок и ярмарок, о которых уже упоминалось раньше.

А ещё, нам обоим буквально горело уже поговорить о том происшествии, прям, подгорало! Но не на улице же это делать? Притом, что процентов сто двадцать, или даже сто двадцать пять, что за нами следят, нас ведут и по возможности слушают.

Стало быть, нужно место, где, как минимум, слушать нас будет затруднительно. То есть, место, где орёт музыка, много людей, переменное освещение и минимум камер. Открытая ледовая площадка подходит для этой цели, как нельзя лучше! И шумно, и тесно, и камеры… всего пара, да и то — их отлично видно, можно лёгким усилием Дара сделать так, что их объективы… «запотеют». А потом замёрзнут, покрывшись сеточкой красивейших зимних рисунков.

В спортивный магазин правда по пути заглянуть пришлось — коньки купить. Так-то, понятно — прокат возле площадки был организован, всё честь по чести. Да только чужой грибок на свои ноги надевать совершенно желания не было. Ну вот никакого! Тем более, уж чего-чего, а деньги у нас с Алинкой есть в количестве, позволяющем о таких мелочах не париться.

— Так, что это было? Расскажешь? — несясь по кругу краем ледовой площадки, наконец, спросила девочка.

— Ракета класса «Земля-воздух», пущенная из переносной зенитно-ракетной установки террористами из БГ «Народной воли», — поделился информацией, которую имел, я. Оказывается, тут и такая вот дрянь имеется. Хоть их, в конце девятнадцатого — начале двадцатого века, основательно проредили за организацию покушения на Императора и попытки устроить массовый террор, но идея-то сама осталась. Простая и логичная, которая в этом мире просто не могла не появиться. Идея о том, что класс «угнетателей», то есть, Одарённых, надо уничтожить. Любой ценой. Этакое боевое «сопротивление», призванное бороться «за всё хорошее против всего плохого» путём искоренения неравенства, порождённого наличием в мире Даровитых.

— Эти фанатики⁈ — удивилась летящая по льду Алина. — В Москве⁈ Но, причём тут…

— Ну, как мне сказали, эти чудики никогда на действительно сильных Одарённых не покушались, так как понимали, что у них нет против них никаких шансов, и никакая жертвенность не поможет. А вот выбить как можно больше детей, имеющих Дар — это их программа. Звучит, как «Убить будущее класса угнетателей».

— Но ведь это глупо! Все ведь знают, что новые Одарённые всё равно появятся? Не в Родах Знати, так в простых семьях. А, если останутся старые Дворяне, пусть даже их будет в десять раз меньше, чем сейчас, они этих новичков найдут, приблизят и обучат, но будут куда жёстче и злее! Это же нелогично…

— Логика и фанатики, — пожал плечами я. — Плохо сочетающиеся вещи. Они просто ненавидят Даровитых. Люто и страшно. И у них, наверняка, есть своя правда, своя жуткая история, приведшая в организацию: ненависть же на пустом месте не появляется. У кого-то из них Даровитые близкого человека убили в своих разборках, кто-то жил в регионе, куда Империя отправляла карателей для усмирения бунтов и волнений, кто-то сам лично пострадал от произвола Дворян — такие хотят мести и крови. Кто-то просто сумасшедший… По крайней мере, Борис Аркадьевич мне так рассказал.

— Ужасно! — возмущённо заявила Алина. — А они не задумывались, о том, сколько невиновных случайных людей они заденут⁈ Неодарённых, таких же, как они сами или их пострадавшие близкие⁈

— Фанатики не задумываются, — вздохнул я. — Иначе бы не стали фанатиками. Лучше расскажи, что с тобой произошло? — посерьёзнел я и понизил голос, приблизившись к девочке, беря её под руку и выравнивая с ней скорость. — Как ты смогла меня разбудить на две минуты раньше начала «петли»?

— «Петля»? — задумалась девочка. — Ты это так называешь? Понятно… А как? Да не знаю. Я просто… умерла! — непроизвольно расширились её глаза. — Погибла во взрыве ракеты.

— Во взрыве? Не от удара о землю? — уточнил я.

— Нет, — мотнула головой она. — Я даже потом прочитала, как это происходит. Ракета ведь, её боевая часть — не «фугасная», то есть, она не просто взрывается. Она взрывается облаком шариков и мелких металлических частей… «шрап… шрапне-лью», кажется. Никогда раньше таким не интересовалась, — передёрнула она плечами. — Эти шарики решетят самолёт, пробивают двигатели, разрывают обшивку… и всех, кто внутри. Мне… кажется, пробило сердце и голову. Борятинская осталась без ног… ну, ещё пока я могла её видеть.

— Хм? — пришло время задумываться уже мне. — Я ничего такого не заметил…

— Ты же Стихийник, — пожала плечами Алина. — Ты даже, когда спал, держал на себе какую-то защиту. От тебя осколки и шарики просто отскакивали, как от горошины от стенки… даже стук похожий был… А ты даже не проснулся… Я всю руку об твоё лицо отбила, пока достучалась.

— Понятно… — хмуро проговорил я. И это было действительно похоже на правду. «Водный покров» у меня выходил с каждым днём всё лучше и лучше.

— А потом… я проснулась дома, в своей кровати, в Москве.

— И что же ты сделала? — заинтересовался я.

— Сперва подумала, что это был просто страшный сон, — вздохнула Алина. — Потом… всё стало происходить в точности, как в этом «сне»… Я знала, кто и что скажет, я знала, что и за чем произойдёт… я предсказывала рынки!!

— Хм, — только и смог хмыкнуть я. Мне-то до такой идеи, как залезть на биржу, пришлось… смерти четыре или пять думать. А тут — сразу! Вот, что значит — дочка банкира! Уважаха девчонке.

— И… я устроила истерику, — со вздохом призналась Алина, крепче прижавшись к моему локтю своим боком и сильнее сжимая мои пальцы своими пальцами, захваченными мной в «замок». — Глупую и безобразную. Кричала, что ни за что не сяду в тот самолёт, что не хочу ни в какой Петроград, что останусь дома… вообще не вылезу из-под одеяла…

— И как? — уточнил я, не столько ради ответа — итак понятно, что ничего не получилось, раз уж она в том самолёте всё равно оказалась, сколько для поддержания разговора, чтобы девочка не замолчала и не замкнулась.

— Ну… папа меня всегда баловал, — чуть порозовела щеками и отвела взгляд чуть в сторону она. — Он никогда не мог противиться моим слезам и просьбам… А уж против такого напора… у него не было шансов. Он позвонил в питерскую школу и сказал, что я приболела. В общем, договорился. В результате…

— В результате?

— Я действительно осталась дома… под одеялом, — зарделась она ещё сильнее и взгляд снова вильнул.

— Помогло? — заинтересовался я.

— Нет, — вздохнула Алина. — До вечера всё было нормально. А сразу после взрыва самолёта в воздухе, я отключилась и проснулась снова в своей кровати. День начался заново…

— День? — удивился я. — Целый день? С утра?

— Нет, — мотнула головой девочка. — Накануне отлёта в Москву я так вымоталась, полночи не спала, да ещё и ты назначил отлёт на такую рань… В общем, когда я оказалась дома и пообедала, то пошла в свою комнату прикорнуть часочек, а то глаза уже вовсе «стеклянные» были… Вот после этого «часика», растянувшегося на все три, я и проснулась… третий раз подряд.

— Значит, ты переносилась ровно к открытию глаз после сна? И «улетала» ровно в момент… моей смерти? — уточнил я, чтобы составить в голове более чёткую картину.

— Примерно, — ответила она.

— И, что ты сделала дальше?

— Попыталась остановить тебя, — вздохнула Алина. — Звонила тебе весь вечер, но ты не брал трубку.

— У меня некуда было положить телефон в парадном костюме, который мне подготовили. И я его с собой не взял, — настало время пожимать плечами мне.

— Если бы… — вздохнула девочка. — Я ведь дозвонилась…

— И? — нахмурился я, ожидая чего-то не очень приятного.

— Ты меня не стал слушать. Вообще. Был, как деревянный… Как будто не живой человек, а робот… Тогда я позвонила в СБ Долгоруких, сначала дежурному, а через него Мамонту. Ко мне тут же приехали и стали мурыжить вопросами… даже Разумника привезли… Меня распотрошили всю. Всё, что можно и нельзя… И про «петлю» вытащили, и про то, как тебя уже убивали, как ты убивал… В общем, после такого я была счастлива, когда внезапно, прямо посреди допроса открыла глаза в своей кровати, под любимым своим одеялом, с любимым медведем в обнимку…

Я ничего не стал говорить. Не стал комментировать или прерывать. Но галочку себе поставил о том, что Мамонт, получив чёткий сигнал, полёт не отменил. Не захотел или не смог? Вот в чём вопрос…

— После этого я поняла — бесполезно пытаться втягивать кого-то ещё. Да и опасно… Это не моя «петля», а твоя. Я в ней, как муха в сахарном сиропе, ничего не могу поменять. Это твоя «петля», она завязана на «тебя», и только ты можешь её разорвать… И тогда я безропотно поехала в аэропорт, села в тот самолёт… Но, как только увидела, что ты начал клевать носом, решила разбудить. Во что бы то ни стало разбудить…

— А ты пыталась меня предупредить до того, как я заснул?

— Пыталась, — хмыкнула она. — Всё равно, что с бревном разговаривать. Вообще никакой реакции: фразы, ответы и действия, как запрограммированные. Ответы не впопад, реакции не в тему. Словно, ты не со мной нынешней разговаривал, а со мной прошлой. Словно, меня нынешней для тебя и не существовало. Словно, ты меня не видел и не слышал… жуткое ощущение, — передёрнула плечами она.

— Круто, — хмуро хмыкнул я. Такого я не ожидал.

— Ещё бы разбудить тебя было простым делом, — вздохнула Алина.

— А что такое? Я обычно чутко сплю…

— Чутко⁈ Да я об твою ро… благородное Княжеское лицо всю руку отбила, разломала вазу… металлическую и вилку погнула, пытаясь в щёку воткнуть… Ноль реакции!! Даже не почесался!

— А как тогда? — округлил глаза я.

— Ну, когда я уже просто орать стала тебе в лицо, обкладывая матом, хлопая по щекам и тряся за уши… ну, пытаясь… — снова порозовела и отвела взгляд в сторону девочка. — Ты вдруг проснулся. Резко, страшно. Да ещё и руки в стороны с ногами раскинул, словно прыгнуть собрался… потом меня увидел и замер… но, главное, глаза были уже «живые», «осмысленные», а не «деревянные». Ты руки опустил, а я рванулась объяснять про ракету. Ну, дальше ты знаешь.

— Спасибо, — совершенно серьёзно и искренне сказал я ей. Не стал уточнять, за что именно. Ведь, не за то, что «спасла мне жизнь». На самом-то деле ведь, ни фига подобного — ещё пара итераций максимум, и я бы научился выживать в той ситуации. Жизнь двинулась бы дальше… Вот только, уже без Мари, без неё и с ещё тремя трупами экипажа на совести. Так что, полностью моя благодарность звучала: «Спасибо, что спасла себе и остальным жизнь, Алина». — Спасибо, — повторил я.

Девочка кивнула и улыбнулась.

— Ну, это было и в моих интересах, — улыбка получилась с некоторой хитринкой. С недосказанностью.

— А поподробнее, про «интерес»? — приподнял одну бровь я.

— Ну, я ведь уже упоминала, что могла предсказывать рынки?..

— Тридцать процентов мои!

— Идёт, — не стала даже пытаться возражать, возмущаться или торговаться она.

А я понял, что продешевил… но брать слова назад было поздно.

* * *

Глава 33

* * *

Что такое популярность? Это, когда тебя узнают на улицах, и журналисты берут интервью. Деньги, слава, фанаты, автографы. Так ведь? Всё верно, ничего не забыл?

А забыл я только одно: то, что сам — популярен.

Раньше, в Москве, от трогательной всенародной любви я был спрятан за высокими Кремлёвскими стенами, ограждён охраной, полицией, бронёй и Дружиной. Раньше. В Москве. А здесь Петроград.

И популярность моя, оказывается, не ограничивалась Москвой. Меня знали, помнили, слушали, любили и здесь, в столице Империи. Справедливости ради, стоит сказать, что не только меня, но обо всём по порядку.

Первый «звоночек», после которого уже стоило бы задуматься, «прозвенел», когда из динамиков над открытой ледовой площадкой, по которой мы с Алиной неслись, беседуя и взявшись за руки, вдруг полились первые аккорды Алининого «Танго».

Стоило, но не задумались. По крайней мере, я не задумался. Наоборот: заулыбался радостно — приятно же, когда звучит то, что сделано не кем-то, а именно тобой. Сюрпризно и приятно, словно подарок неожиданный получаешь.

Заулыбался, выехал на открытый участок катка, в его серединку, где всегда посвободней и поменьше народа, остановился и шутовски-галантно поклонился Алине, предлагая руку.

Девочка рассмеялась, изобразила «книксен» и руку свою вложила кончиками пальцев в мою. Отзвучали первые ноты «проигрыша», послышался Алинин голос и мы попытались повторить тот наш заученный и отрепетированный танец, который тогда, словно в прошлой жизни уже готовили к клипу, здесь, на катке, на коньках.

Самое интересное, что даже что-то получилось. Понятно, что лёд — это не паркет, а коньки — не танцевальные туфли, так что какого-то потрясающего изящества или особенной красоты у нас, не являющихся профессиональными фигуристами, не стоило и ожидать, но, хотя бы, ни разу никто из нас не грохнулся. Никаких зрелищных прыжков или сложных фигур. Просто танец, с упрощениями и поправкой на коньки. Не для зрелищности, для самих себя…

Главное — нам самим понравилось. Помогло разогнать слишком серьёзные и мутные мысли, навеянные разговором о «петлях».

Песня закончилась, последние такты отзвучали, мы поклонились друг другу и рассмеялись. Потом снова взялись за руки и помчались по кругу, выплёскивая вернувшееся хорошее настроение в физическую активность. Я люблю коньки. Люблю гонять на коньках. Просто гонять, без особых изысков и фигур высшего пилотажа, но гонять быстро! Всегда нравилось. И теперь нравится.

Вот мы и погнали. Как оказалось, Алина ездит ничуть не хуже. Во всяком случае, не медленнее. Так что, удовольствие мы получили. Гнали вперёд, вперёд и вперёд… не замечая, что всё больше и больше людей, присутствовавших кроме нас на этом катке, начинают на нас с ней оглядываться… и доставать смартфоны с камерами.

«Набат» забил уже на выходе с ледовой площадки, когда мы переобувшись обратно в свою обувь и накинув снятую ранее верхнюю тёплую одежду, распаренные, раскрасневшиеся и весёлые, поспешили прочь с катка, оставив недавно купленные коньки на скамейке возле пункта проката.

Можно бы и с собой забрать, но, честно говоря, было лень таскать их весь оставшийся выходной, портя себе удовольствие от него. Ведь, ещё не известно, когда будет и будет ли следующий. Да и пойдём ли мы когда-нибудь ещё на каток? А так — может, сгодятся кому. В добрые руки, как говорится…

«Набат»… В качестве набата выступила пара смешливых и слегка стесняющихся девчушек, что догнали нас уже на половине пути к берегу Невы, куда мы топали по расчищенной дорожке.

Догнали с нашими же коньками, которые они держали перед собой, словно, я не знаю, ценность? Или щит.

— Простите, пожалуйста! Вы на скамейке оставили! — выпалила одна из них, та, что побойчее.

— Спасибо, — с искренней улыбкой поблагодарила Алина.

— А вы Алиен⁈ — тут же выпалила вторая тот вопрос, что, видимо, разрывал её изнутри.

— А вы — Юрий Кавер?.. ой, простите, Долгорукий? Ваше Сиятельство? Простите…. — не сдержалась другая.

— Да, это мы, — первой сумела адекватно отреагировать Алинка. Видимо, у неё в этом опыт был больше. Я-то, честно сказать, стопорнулся немного от неожиданности. Как-то не привык к тому, что меня узнают… а ведь стоило бы!

— А можно автограф? — тут же перехватила инициативу у запутавшейся и засмущавшейся второй первая.

— Можно, — всё с той же улыбкой ответила Алина. — Только, чем и на чём… — задумалась она. Девочка тут же нырнула рукой в карман и выудила синий маркер. Видимо, побежав за нами, они успели подготовиться.

— Спасибо, — сказала Алина, принимая маркер. Потом изобразив мимолётные сомнения, взяла из рук девочки свои коньки и поставила на каждом ботинке по своей красивой размашистой росписи. После чего сунула маркер в руки мне.

Я автоматически принял и повторил за ней её действие, только уже со своей парой коньков. После чего, вернул и маркер, и коньки девочкам.

— Но как же?.. — растерялись они.

— Оставьте себе на память, — улыбнулась им Алина, чуть прихлопнув ладошкой по ботинку.

— А вы?..

— А нам пора! — продолжая улыбаться, сказала она, подхватила меня под руку и поспешила увести дальше.

«Набат»… да. Стоило после этого случая, со всех ног нестись к набережной, вызывать такси и валить, но… задним умом все крепки.

Хотя, если подумать, то ничего уж такого страшного или плохого с нами, в результате, не случилось. Всего лишь выходной оказался скомкан и непоправимо испорчен, так как ни погулять, ни поглазеть на столичные диковинки нам больше не удалось. Ведь, вслед за первыми двумя девчушками, потянулись ещё молодые люди, ещё, ещё и ещё… Просили автографы. Совали, кто что: кто билетик, кто расписку из проката коньков, кто-то подставлял руку и просил расписаться прямо на ней. Но, особенно популярным стал вариант с обложкой от паспорта и несмываемым маркером. Паспорта-то здесь были практически у всех с собой — прокат же работает.

В результате, застряли мы почти на час возле этой площадки, удовлетворяя запросы поклонников и поклонниц. Некоторые даже в любви признавались. А одна не слишком адекватная девчуля и вовсе мне под маркер собственную голую грудь подставила… на морозе в минус пятнадцать градусов. Ну, ёбнутая, право слово!

А я что? Я расписался. Жалко мне что ли?

Через час, правда, я заметил, что основательно мёрзнуть уже стала Алина — ещё бы, на одном месте-то стоять, да ещё после недавней физической активности на катке. А, заметив это, я скинул с плеч свой бушлат (или это, всё-таки, шинель? Хрен её знает, не помню, как она в накладной на складе значилась, там тогда слишком много всего выдавалось) и накинул его сверху на Алину, оставшись в одной своей парадной Лицейской форме — мне-то что, меня вода греет, покров которой я на себе, как уже упоминал, держу постоянно. Но выглядело это впечатляюще. Или не это, а я сам в мундире… не знаю. Но поклонники даже на шаг отступили, с округлившимися глазами и губами, произносящими восхищённое «О!».

А я этим моментом воспользовался, чтобы применить Дар, призвав нам с Алиной под ноги бугор-платформу из прессованной воды, который нас заметно приподнял надо льдом, заставив поклонников отступить ещё на шаг. А после, заставил этот бугор с приличной скоростью двинуться прочь, в сторону набережной и далее, к проезжей части, к такси, которое чуть ранее успел вызвать, воспользовавшись временным переключением внимания ближайших фанатов на Алину.

Что ж, должно быть, получилось эффектно. Особенно, с учётом того, что девушка обернулась к поклонникам, даря им прощальную улыбку и махая рукой… в то время, когда я сам прижимал её к себе за талию, придерживая, чтобы она не свалилась.

Такси возле тротуара уже стояло, поджидая нас. Всё ж, в бытии Очень-очень Важной Персоной есть и свои плюсы. Как минимум, по запросам в диспетчерском приложении таксистов от официального аккаунта Княжича Долгорукого, машина выезжала немедленно, в любое время суток. Да ещё и не простая, а чуть ли не представительского класса. Дорого, конечно, но статус есть статус. Ронять нельзя… при свидетелях. И да — я, по-прежнему оплачивал свои расходы со своего старого личного счёта, а не отправлял их на счёт Княжеской Семьи Долгоруких, хоть и мог уже это делать — официальное на то разрешение и специальную «Булатную» карту мне вручили на памятном дне рождения. И да, не «Платиновую», не «Золотую», не «Иридиевую» или даже «Урановую». Нет! У местных Дворян, а особенно Князей и Княжичей, высшей ценностью среди металлов обладал именно «Булат». «Сталь» и «Булат». «Сталь» у Дружинников и служилой Аристократии, а «Булат» — у Князей и Княжичей. Ведь, как там было у классиков: «Всё куплю! — сказало злато. Всё возьму! — сказал булат». В этом мире — правит Сила. И ценности соответствуют.

Так что, сбежать удалось. Вот только, продолжать прогулку уже желания не было. Слишком яркими получились впечатления, полученные несколькими минутами ранее.

Однако, и возвращаться в Лицей было рановато — выходной, это слишком большая ценность, чтобы отказываться даже от малой его части. Посовещавшись с Алиной, мы решили, что в достаточно дорогом ресторане такого беспорядка, как на улице, быть уже не должно. В конце концов, живут же как-то другие публичные и популярные люди? Не всё же свободное время они сидят по домам? Значит, должны быть заведения, где они могут спокойно побыть собой, не напарываясь на толпы мешающих жить поклонников… И, скорее всего, «ограждающим покой барьером» в таких заведениях будет как раз их высокая стоимость. Логично же?

* * *

Что такое «не везёт», и как с этим бороться? Лично я ответа на вторую часть вопроса не знаю. А вот на первую… Ну, вот как, из всех ресторанов Петрограда мы умудрились приехать именно в тот, где уже сидит моя невеста с… блин, да я бы понял любого другого пацана с нашего или даже старшего курса, но Григорий Белозёрский⁈ Сын Новгородского Князя⁈

Эх! Сразу вспоминается фразочка Жванецкого про «высшую степень смущения», которая о «встречу двух взглядов в замочной скважине». Почему? Да, как сказать? Я не один. Мари не одна. А ведь мы — официально помолвлены. И кто, скажите мне, кого «застукал» и «за руку поймал»? Я её или она меня?

В любом случае, ситуация неприятная. И уйти уже нельзя — они нас увидели. Повернуться и уйти — оскандалиться. Публичное же место — свидетелей полный зал. Да ещё и сплошь Дворяне — рот таким не заткнёшь.

Приемлемый вариант выхода из ситуации я видел только один — сесть за уже отведённый нам столик, спокойно, но быстро поесть и так же спокойно уйти потом, оставив этих двоих дальше сидеть здесь, словно бы ничего и не случилось… Ведь и на самом же деле ничего особенного не случилось! Подумаешь, Мари с Лицейским знакомым завернула в хороший ресторан подкрепиться в выходной день? Я же их не в койке, голыми, под одним одеялом застукал, в конце концов.

Да и я сам: всей Империи известно, что мы с Алиной Милютиной вместе песни записываем, так что такого в том, что мы по пути со студии звукозаписи завернули в хорошее место покушать перед тем, как разъехаться по своим общежитиям? Вот и я думаю, что ничего… если не устраивать сцен и не заострять на этом всеобщего внимания…

К сожалению, так, видимо, думал только я. Так как, стоило нам с Алинкой устроиться, сделать заказ и перекинуться парой слов в ожидании его исполнения, как из-за стола Марии поднялся Белозёрский и направился прямо к нам. Неприятностями и скандалом от его походки и предвкушающе-пренебрежительной улыбки так и веяло. Как и от взгляда Борятинской, оставшейся за своим столиком, находившимся буквально в трёх столах от нас, в области моей прямой видимости. Там смесь чувств и эмоций была посложнее, чем у Григория.

Что чувствовал я сам? Сложно сказать однозначно: наследие Юрочки то никуда не делось. И от одного взгляда на Мэри, сидящую с другим парнем, меня как огнём обдавало. Или водой ледяной. Да ещё и вскипало что-то гадкое, злое и неприятно-агрессивное внутри, с чем было тяжело справиться, даже имея за спиной весь опыт моих жизней и взрослую рассудительность.

Что испытывала в связи со всем происходящим Алина, понять было трудно, но то, что что-то испытывала — это точно. Иначе бы она так не бледнела. И глаза бы её так по лицам не бегали.

А Белозёрский уже подошёл.

— Долгорукий, — сказал, как выплюнул он. — Видимо, зря тебя отец обратно с улицы забрал — там тебе самое место!

Я закрыл и отложил в сторону меню, которое держал в руках ранее, и, повернувшись всем телом к гостю, с выражением вежливого внимания, молча его слушал, не спеша что-то отвечать.

А ведь он, видимо, ответа ждал, так как пауза начинала затягиваться. Первым не выдержал он и продолжил.

— Как тебя вообще из Лицея выпустили? Ты же слабак и бездарность! Даже с экзамена своими ногами уйти не мог! — ещё презрительнее выдал он.

— Это всё? — уточнил у него я, когда пауза снова начала затягиваться. После чего снова взял в руки меню, раскрыл его и сделал свободной рукой лёгкое отгоняющее движение, словно холуя докучливого отослал.

— Нет, не всё! — вскипел он, вырвал меню и бросил его на столик. — Если у тебя самого нет чести, пусть, но как ты посмел притащить в приличное заведение для Дворян ещё и свою уличную Бездарную шлюху⁈

Я тяжело вздохнул, посмотрел на ставшую уже окончательно белой, как бумага, Алину, сжавшую губы в тонкую линию, возможно ещё и прикусившую одну из них или сразу обе, прямую и неподвижную, словно лом проглотила, потом перевёл взгляд обратно на Белозёрского.

— Ты ведь понимаешь, что она, — показал я глазами на Борятинскую, — тебя подставила?

— Ты…

— Я ведь против тебя ничего не имел, Григорий, — не дал я ему договорить, прервав жестом. — Мы даже знакомы раньше не были. Ты понимаешь это?

— Я…

— Кивни, если понял, этого достаточно будет, — снова не дал ему договорить я. Он… не кивнул. Я снова тяжело вздохнул и поднялся из-за стола. — Подожди меня здесь, — велел я уже Алине. Потом повернулся к Белозёрскому. — Пошли.

— Куда? — нахмурился он.

— Туда, где потише и людей поменьше. Где мы своим скандалом людям аппетит портить не будем, — и похлопал его по плечу. Потом сделал пару шагов в сторону выхода. — Идёшь, нет? — обернулся я и поторопил его, приподняв брови.

Тот ничего не сказал, но за мной пошёл.

Мы спокойно и не торопясь покинули зал, потом спустились по лестнице, вышли из здания, свернули за угол ко внутреннему двору, где было пусто и не светили фонари. Туда, где был отдельный служебный выход для персонала, через который разгружались привозимые продукты. Сейчас дверь была закрыта.

Я остановился и повернулся к Белозёрскому.

— За базар отвечать надо, — спокойно ответил я. Он набычился и отвёл одну руку за спину, в то время, как вторую сжал в кулак и поднял перед собой.

Раздался тихий щелчок зажигалки. Ещё один. Ещё… Белозерский недоумённо повернул голову и глянул на заднюю руку, где хорошая, надёжная, дорогая зажигалка… никак не желал выдавать язычок огня.

Ну, это и закономерно. Сложно создавать огонь, когда газовый канал наглухо заткнут спрессованной водой. Точно такой же, какой был окутан и кремышек, и железное колёсико-кресало.

Да, забыл раньше сказать: цвет формы у Белозёрского был красный, а на воротнике красовался золотой значок Гридня Стихии Огня. А про слабость Огневиков я уже случайно знал от Ротмистра Вазагова — спасибо ему большое.

Следующее, что успел увидеть Григорий, это мой кулак, приближающийся к его лицу. Или не успел? Кто знает? Он-то уж точно не расскажет сейчас. Может позже? Удар ведь получился точным, чётким и чистым: с левой, в челюсть, сверху через блок поднятой правой руки.

Не знаю, надо было или уже нет, но Одарённый всё-таки, так что я, не останавливаясь и не замедляясь, на максимальной своей скорости выполнил ещё двоечку, развил троечкой и под финалочку — апперкот снизу. Шесть ударов. Шесть ударов ещё до того, как успело начать падать тело… Хм, хорошая у меня нынче скорость… Как-то я успел подзабыть, что пулю в полёте вижу, да…

Я его ещё и подхватить успел, чтобы он на грязный снег в своей чистенькой форме не свалился.

После чего тут же принялся нащупывать пульс и проверять реакцию глаза на свет. Слава Творцу, пульс был. И глаз реагировал: зрачок сужался. Да и дыхание было — живой! Пусть и без сознания.

Я облегчённо выдохнул и осмотрелся по сторонам — как-то не ожидал я, что так легко удастся вырубить целого Одарённого, Гридня! Но… а чего я ещё хотел, после того, как Ратников в прямом рукопашном бою умудрялся убивать? На малолетку сорвался… Блин! Да я ж, считай, ученика своего избил — у меня, писателя, точно такие же в классе сидят на уроках! Бли-и-ин, сахар!

Что делать-то теперь? В сознание приводить? Скорую вызывать?

Телефон оказался в руке уже практически сам собой… когда я вдруг сообразил, что совершенно не помню, какой тут номер у скорой помощи! В мире писателя — знал, а здесь… как-то не было ещё ситуации или повода узнать.

Пока размышлял, автоматически шарил по своим контактам в записной книжке телефона, перебирая их, словно надеялся, что среди них само собой отыщется решение возникшей проблемы.

Что самое удивительное — отыскалось! Номер таксиста, привезшего нас с Алиной сюда, в этот ресторан. Он ещё сказал, открывая для нас дверь машины, что будет ждать неподалёку нашего возвращения, чтобы не пришлось новую машину искать… Очень Важный Клиент — что тут ещё скажешь?

Вот его я и набрал. Ответил мужик уже после второго гудка. Я объяснил ему, куда подъехать, и уже через минуту его чёрная машина полностью закрыла от улицы наш закуток, в котором я усадил Белозёрского на чистый участок снега подле стеночки, ослабил галстук формы, расстегнул пару верхних пуговиц и теперь оттирал кровь от лица тем же снегом, заодно пытаясь холодом к коже привести его в чувство. Хлопать по щекам было стрёмно, так как, очень похоже, что челюсть у парня, если и не была сломана, то треснула точно.

Как раз, к тому моменту, как подбежал водитель, Белозёрский начал постанывать и пытаться открыть глаза. Да и шею стал держать уже самостоятельно. Веки открылись, но глаза оставались плавающими и расфокусированными.

Таксист без лишних слов помог мне подхватить парня под второе плечо и потащил его в машину, на заднее пассажирское место, где аккуратно уложил его сиденье.

— Вези в Лицей, — велел я ему, придя, наконец, к какому-то решению. — Там, через дежурного по КПП вызывай фельдшеров, пусть сразу в медпункт тащат.

Таксист кивнул, обозначая, что понял.

— Довезёшь, позвони. Если что-то случится в пути — позвони.

Тот снова понятливо кивнул. А я… на всякий случай, запустил Белозёрскому под рубашку небольшой «кусочек воды», чтобы тот пристроился недалеко от сердца и мог мне в любой момент передать, бьётся оно или не бьётся. Так, для перестраховки.

Таксист закрыл заднюю дверь, сел за руль и машина тронулась с места, после чего быстро скрылась за поворотом улицы. А я… пошёл обратно в ресторан, где оставил Алину одну среди не самой дружественной ей аудитории.

* * *

Глава 34

* * *

Спокойно и без лишней спешки выходил я из ресторана и зала. Точно так же, с совершенно таким же нейтрально-безразличным выражением лица я вернулся. Только выходили двое, а вернулся один. Такой вот нюанс.

— Не скучала? — спросил у Алины.

— Не успела соскучиться, — отозвалась она. — Прямо сейчас уйдём?

— Зачем? — немножко не успел за её мыслью я, опускаясь на своё место за столом. — Я ещё даже заказ не сделал. Любезнейший! — поднял я руку, подзывая официанта. Тот заметил и двинулся к нам. Причём, двинулся быстро, хоть и без видимой спешки — профессионал, что тут ещё скажешь?

Следующую минуту мы с Алиной по-очереди надиктовали ему заказ. Он старательно записал его в блокнот… или сделал вид, что записал, а сам просто запомнил — кто его знает, какие у них тут требования к персоналу. Затем глубоко поклонился, сказал: «Не извольте беспокоиться», и упорхнул в направлении кухни.

— Но… — дождавшись его ухода, тревожно посмотрела на меня Алина.

— Инцидент исчерпан, — пожал плечами я. — Забудь.

— … — девочка замерла на несколько секунд, потом кивнула мне. — Поняла, — произнесла и снова придвинула к себе меню. Хоть, заказ мы с ней уже сделали, но, почему бы не полистать ещё? Может быть, найдётся что-то интересное и достойное более пристального внимания — всегда ведь можно подозвать официанта и ещё раз.

Я, кстати, после этого кивка, тоже последовал её примеру, пододвинув свой экземпляр этой занимательной книжицы в толстой чёрной кожаной обложке: дорогой ресторан — дорого оформленное меню. Чтение успокаивает. И даёт время на «подумать». Да и руки чем-то заняты — не так видно, что они дрожат.

Правда, вчитаться не успел, хоть, к слову, и не сильно пытался, так как к нашему столу, не спрашивая разрешения, переставила свой стул и уселась на него самолично Княжна Борятинская.

— Что ты с ним сделал? — требовательно обратилась она ко мне. И не дав времени собраться с мыслями для ответа, продолжила. — Ты убил его?

— А сама, как думаешь? — чуть приподнял бровь я.

— У тебя на щеке кровь! — обвиняюще заявила она.

— Кровь? — удивился я и провёл пальцами по лицу, отнял их и посмотрел на кончики. Действительно, что-то красное и липкое на них осталось. Правда, совсем немного.

— Свалим на помаду, — улыбнулась Алина, взяла со стола салфетку, привстала, потянулась через стол и аккуратно вытерла мою щёку.

— Спасибо, — кивнул я ей после того, как она закончила и вернулась на своё место, положив салфетку с красным пятнышком на ней рядом с собой на стол. Она улыбнулась и тоже кивнула.

— Вы издеваетесь? — мрачно спросила Мари. — Он же сын Князя!

— Не беспокойся, тело не найдут, — равнодушно ответил ей я.

— Тело⁈ Да здесь полный зал живых свидетелей и видеозаписи с камер на входе! Даже, если не найдут — спросят всё равно с тебя, как с последнего, кто его видел!

— Не будет никто ничего спрашивать, — пожал плечами я. — Просто, Белозёрский старший Кровную Месть за сына объявит и пойдёт войной на Москву. Первый раз, что ли?

— Войной⁈

— Ну да, отцу с Иваном Белозёрским только повод дай сцепиться. Правда, конкретно сейчас, из-за Польши этой, не самое удачное время для усобицы — столько Одарённых с условного «фронта» снимется. Это однозначно вызовет гнев Императора, — задумчиво принялся размышлять я. — А значит, и с Заводом тема закроетс,я и договорной брак уже не будет никому нужен — круто же!

— Гнев Императора⁈ Ты серьёзно? И ты так спокоен⁈ — вылупилась Мари.

— Почему я должен волноваться? Мы с отцом итак на ножах.

— С отцом? Но, почему? Вы же на празднике нормально общались…

— Это было официальное мероприятие. Или я должен был под камерами с ним цапаться?

— Но… почему?

— А того, что он меня из Семьи выгнал?

— Но он же назад тебя принял…

— А он меня самого спросил? Хочу ли я назад? Я успел прекрасно и без него жить научиться.

— Но, война⁈ Гнев Императора⁈

— А что с ними… или… — внимательно посмотрел я на неё. — Ты, разве не на такой результат рассчитывала, когда выбирала для публичного демонстративного «свидания» не кого-нибудь, а именно сына Новгородского Князя? Или, когда натравливала его на меня, прекрасно зная и помня, что он — Гридень, а я способен убивать даже Ратников, и значит — у него нет никаких шансов выжить?

— Я… — задохнулась она. Но именно в этот момент ожил мой телефон, предусмотрительно оставленный рядом с рукой на крышке стола. Я тут же его схватил и нажал на приём вызова.

— Я на месте, пассажир доставлен и передан. Без происшествий в пути, — отрапортовал немногословный таксист.

— Отлично, — ответил я, не удержав облегчённого выдоха. — Заберёшь нас потом из ресторана?

— Конечно, Ваша Светлость, будет исполнено!

— Я сохраню себе твой номер?

— Почту за честь, — последовал ответ.

— Отлично, тогда жди звонка.

— Принял, — услышал я его ответ и «повесил трубку».

— Кто это был? — ухватилась за звонок, как за спасительную нить Мари.

— Таксист, — пожал плечами я. — Мне понравилось, как он водит, и я попросил, чтобы именно развёз нас с Алиной по «домам», когда мы здесь закончим. У него был срочный заказ, но вот теперь он снова свободен.

— Понятно… — нахмурилась Мари. Потом вскинулась и выпалила. — Ты сам виноват!! Ты ведь тоже сюда пришёл не один!..

— Я? — поспешил прервать её разгон, перебив и показав пальцем на себя. — Я пришёл с Алиной. С Алиен, если так будет проще понять. Пол-империи знает, что у нас с ней общее дело — мы записываем песни. Мы — деловые партнёры. Нет ничего странного в том, что после студии, мы решили зайти покушать в хороший ресторан, перед тем, как разъехаться «по домам».

— «Деловые партнёры»⁇! Ты серьёзно⁈ Ты меня за кого держишь⁈ Она!..

— А, даже, если и так? — снова перебил её я. — Я — Княжич, Одарённый. Иметь вторую жену для меня — нормально. То, что Алина Неодарённая — да, это, конечно, моветон, но не более. Моё появление с ней в публичном месте — не причина для скандала. Даже твой собственный отец не смог бы найти тут повод возмутиться и предъявить что-то Петру Андреевичу. А вот твоё поведение, моей официальной невесты… не находит у меня объяснений, кроме вышеозвученного. Можно было бы ещё предположить, что ты просто ревнивая дура, но… извини, мне в такое не верится — ты никогда раньше не была глупой. Импульсивной — да, но не глупой…

— Я… — снова задохнулась она от возмущения, но не только. Изрядная доля стыда и смущения в её облике тоже прослеживалась.

Я вскинул руку с поднятым вверх указательным пальцем, прерывая начавшуюся фразу и сосредоточился на том «куске воды», что оставил на теле Белозёрского, так как рядом с ним начало происходить что-то интересное. По моим расчётам, его как раз должны были уже донести до лазарета. С этим в Лицее всё хорошо организовано — быстро.

— Та-а-ак, что тут у нас? — раздался знакомый голос Екатерины Васильевны. Надо же: как-то я не ожидал, что она окажется на работе в воскресенье вечером. Грише повезло. Видать, под счастливой звездой родился. — Сотрясение мозга… перелом челюсти… ну, по крайней мере, трещина точно… — послышались шумы и возня, видимо, означавшая снятие с больного одежды и продолжение полного осмотра. — Ушиб печени… возможно, ушиб лёгкого… да уж, классика: два по корпусу, один по челюсти… хм? Не один? Серьёзно: с контрольным даже… Хорошо, что живым доехал.

На какое-то время повисло молчание. Что-то с телом явно делали, но я не пытался уловить, что именно, чтобы не привлекать внимание к своей воде, которая вместе со снятой (или срезанной формой) теперь лежала кучкой в стороне недалеко от места действия.

— Даже интересно, кто же это у нас такой… техничный, — снова прозвучал голос Екатерины Васильевны. — А-а-а, понятно. Долгорукий… можно было даже не спрашивать, кто ж ещё-то?..

Честно говоря, в этот момент мне было жутко интересно, как же именно она меня вычислила. Уж, явно не таксист ей сказал. Да и визитной карточки с именем, фамилией и номером телефона я в карман Белозёрского не засовывал… Надо будет, при личной встрече спросить.

Послышались слабые стоны со стороны пациента.

— О, очнулся, наконец, голубчик, — снова зазвучал голос медички. — Так-так-так! Не отключаемся, не отключаемся! На меня смотри. Вот так, молодец… да-да, больно, я знаю, терпи! Терпи! Ты теперь здесь у меня надолго прописался. На неделю минимум, если с печенью и диафрагмой всё не так плохо, как кажется… Да-да! А нечего было нарываться, — прорезались заботливо-увещевающе-заговаривающие нотки в её голосе. Ответом ей было невнятное мычание. — Ты бы, хоть справки навёл сначала, на кого лезть собираешься… или телевизор посмотрел, как он в прямом эфире Ратника Воздуха, как быка на бойне закалывает, а чуть раньше Вою Разума голыми руками шею ломает…

Снова невнятное мычание.

— Именно, дорогой мой, именно. Тебя только «покров» и спас, иначе б головушка твоя, от первого же удара, как тыковка разлетелась. Да только и «покров» толком не спасает, когда лупят от всей души, да по самым слабым местам… радуйся, что живой до меня доехал. Повезло тебе. А мог бы и не доехать!.. Ладно, сейчас мы тебя подштопаем, подсоберём… а тот, на кого ты прыгал, теперь мне должен будет за испорченный воскресный вечер!

Снова какое-то мычание.

— Да с тебя-то что брать, болезный, лежи уж, лежи… ты уже всё, что мог, сделал, наслаждайся последствиями — так-то оно бабу слушать… Я, кстати, в следующее воскресенье, хочу быть в рок-клубе «Бункер», и не одна. И я очень расстроюсь, если не окажусь там… и не одна!

Снова мычание, но какое-то совсем вялое и заторможенное.

— А это я не тебе, голубчик… тебя это уже никак не касается, спи…

А я нервно сглотнул, сообразив, наконец, насколько дурацкими и наивными были мысли о том, что, «может не заметит». Ага! Одарённая Воды с фиг его знает, насколько высоким рангом, и фиг его знает, насколько огромным опытом, и «не заметит» воду — наивны-ы-ый!

Что ж, «намёк» я понял и поспешил вернуть своё внимание к оставленному в ресторане телу.

— … и часто он так «зависает»? — различил я вопрос Мари, обращённый, видимо, к Алине.

— Не знаю, — пожав плечами, ответила та, ковыряя ложкой какое-то стоящее перед ней блюдо. Видимо, пока я слушал диагноз Белозёрского, успели принести наш заказ. — Если не считать самолёта, то при мне — первый раз.

— А почему ты тогда так спокойна? Может, с ним что-то не в порядке? Может, уже Лекарей звать пора?

— Ему? — удивилась Алина. — Лекари? Ты его, видимо, плохо знаешь.

— Как будто ты его так хорошо знаешь! — прорезалась явная агрессия в голосе Мари. — Что у вас за отношения⁈ Он спит с тобой?

— Нет, не спит, — ответила Алина спокойно. И даже… с превосходством, что ли? Или издёвкой-довольством… почти, как сытая кошка. — Хотя, я была бы не против.

— Ах ты!.. — вспыхнула Мари. — Даже не думай об этом! Он — мой жених! Мой! Он Одарённый, и тебе не ровня!

— Ну, мы с ним были знакомы ещё до того, как он вдруг стал Одарённым и всем-всем-всем нужным, — невозмутимо и всё так же провокационно-довольно сказала Алина.

— Мы с ним, вообще, выросли вместе! Я его лучше знаю!

— Да? — уточнила Алина. — Откуда тогда вопросы о его «зависаниях»? Ты ведь его «лучше знаешь», но спрашиваешь почему-то у меня?

— Ты!.. — чуть ли не зашипела Мари. — Знай своё место, холопка! Я не он, я тебя…

— Ты её пальцем не тронешь, — весомо сказал я, решив, что пора переставать «висеть». Что лучше вмешаться, пока тут реально до горячего не дошло.

— Юра? — испуганно повернулась ко мне Мари. — Я…

— Она, вообще-то, тебе жизнь спасла.

— Она⁈ — округлила глаза в непонимании Борятинская.

— В самолёте, — напомнил я. — Если бы Алина меня не разбудила, то ты бы была уже мертва.

— Я? А ты? — прорезался вызов в голосе Мари.

— А я — нет. «Стихийный водный покров» выдерживает падение с пары километров, — равнодушно пожал плечами я. Не став, впрочем, уточнять, что всё, что внутри «покрова» — нет. Ведь, сути это не меняет — максимум, пара итераций ещё, и я бы научился выживать в авиакатастрофах. А она — нет. Так, к чему лишние подробности?

— «Стихийный покров»? — скептически смерила меня взглядом Борятинская. — Ври, да не завирайся, Юрочка. «Стихийный покров» — это уровень Воя, а ты даже на Гридня экзамен провалил.

— А, что, по-твоему, ракету остановило? — сыграла бровями Алина, поднявшая из глубокой тарелочки вишенку за палочку, после чего аккуратно, изящно и даже соблазнительно опустила ягоду в рот, а палочку оторвала и положила на специальное блюдечко.

— Эй! — делано возмутился я. — Это моя вишня, я её себе заказывал!

— Можешь забрать, — проговорила она и улыбнулась, держа всё ещё целую ягодку зажатой между своими жемчужно-белыми зубками.

— Не переигрывай, — вздохнул я.

— Да вы издеваетесь⁈ — снова вскипела Борятинская, наблюдавшая за этой сценой.

— «Не объявить результат» и «провалить» экзамен, это довольно разные вещи, Мари, — отвернувшись от Милютиной, ответил я ей. — Под постоянной угрозой жизни прогрессируешь быстро. Я не знаю свой Ранг, но это ведь и не важно? Не в Ранге дело. Сильно он помог Тому Воздушнику возле ресторана? Кто он там был — Ратник, нет?

Глаза Марии расширились. А рот непроизвольно приоткрылся. Она, видимо, вспомнила. Вспомнила и побледнела.

— Алина — не холопка, — произнёс я. — И не крепостная. Она из лично свободных. И она — под моей защитой. Узнаю, что ты ей навредила — найду способ испортить жизнь тебе. Уж, поверь — найду. В нынешних условиях это не сложно. Достаточно не вмешиваться, когда ты снова окажешься под смертью. А три раза, меньше, чем за три месяца, ты под ней уже оказывалась.

— Рядом с тобой! — с обидой выдала она.

— Так уйди, — пожал плечами я. — Откажись от меня. Уверен, сейчас это может получиться: Императору не до матримониальных заморочек, ему нужен работающий завод. И быстро. А в Москве уже сделано слишком много, чтобы терять ещё пять лет, перенося его в другое Княжество.

— Ты серьёзно? — посмотрела она на меня.

— Серьёзно, — ответил я. — Мне не нужны те, кто будет со мной не по своей воле. Две недели назад, в столовой я задал тебе вопрос. Ты не ответила.

— Вопрос?

— Что ты сама думаешь обо мне, как о будущем муже? — повторил свой прошлый вопрос я. Повторил. Я сегодня много чего повторял. И про отца, и про улицу. Но, что поделать, если, похоже, с первого раза меня не понимают? Приходится повторять.

— Я… — сказала она и замерла. И ещё секунд пять молчала.

— Можешь не отвечать… сейчас, — проговорил я, не став ждать дальше. Мне это делать было почти физически тяжело. Из-за эмоционального наследия Юры. Я, вообще, очень много усилий прикладывал к себе, чтобы вести весь этот разговор так — жёстко. Ведь старый Юра… он бы ей уже всё на свете простил. И это было бы не педагогично. Нельзя оставлять проступки без последствий, иначе создаётся опасная иллюзия несерьёзности, безпоследствийности… и, в следующий раз, будет хуже. — Мне. Но себе ответить тебе придётся. Иначе…

— Иначе? — беспомощно посмотрела на меня она.

— Иначе я разорву помолвку. Пока не знаю как, но я это сделаю!

Тут снова зазвонил мой телефон и отвлёк меня.

— Ало? — сказал я в микрофон, цапнув аппарат и, не глядя, вдавив пиктограммку приёма вызова. — Слушаю?

— Юра… — раздался из динамика слабый, но очень знакомый голос.

Я замер на мгновение, а потом радостно воскликнул.

— Брат⁈ Это, правда, ты?

— Я, — раздался слабый голос моего младшенького. — Я только что проснулся…

— Матве-ей… — с нежностью и нескрываемым облегчением протянул я, расплываясь по спинке своего стула. — Как же я рад тебя слышать…

* * *

Глава 35

* * *

Звонок от Матвея был неожиданным. Он буквально выбил меня из текущей ситуации и контекста. Слушая этот знакомый, но такой слабый голос, я напрочь забыл, вообще, где нахожусь, с кем и что здесь делаю. Тем более, о чём вёлся разговор — настолько это всё было неважно.

Брат очнулся — что может быть важнее?

Сам звонок долго не продлился: на той стороне начали суетиться медицинские работники, уговаривать и объяснять Матвею, что он ещё слаб, и ему надо прямо сейчас сделать то, то и то, а потом ещё отдохнуть, а позвонить мне он теперь и в любое другое время может.

Матвей сопротивляться не стал. Как и я — настаивать. Самое главное-то ведь уже произошло: сам факт разговора состоялся.

Вот только, последней своей фразой, перед тем как завершить вызов, он меня умудрился выбить из колеи ещё сильнее, хоть, казалось бы, сильней уже некуда. Но ему удалось.

— Я на тебя надеюсь, Юр, ты обещал! — заявил он заметно повеселевшим голосом. А дальше сигнал окончания вызова и разрыва связи. Я не успел уточнить, о чём он?

Сразу не успел, а потом уже поздно было — не станешь же перезванивать.

Обещал… Что я ему обещал? И когда?

В голову приходил только недавний момент, когда я расчувствовался и разговорился в его медицинской палате, сидя рядом с его кроватью, но… он, что же? Реально всё слышал⁈

— … Юр! Юра-а! — отвлёк от моих смятенных мыслей меня настойчивый голос Мари. Я даже вздрогнул от неожиданности, настолько глубоко успел погрузиться в себя.

— А?.. Что?.. — дёрнулся я и посмотрел в её сторону не до конца сфокусированным взглядом, пытаясь сообразить, как она тут оказалась, и что я сам здесь делаю. Получилось быстро, но сосредоточиться мысли о брате всё равно мешали. Правда, уже немного более конкретные и конструктивные: как с Тверскими договариваться по поводу Лены. А то ведь брякнуть-то брякнул, а как это на самом деле осуществить? За базар отвечать надо — сам же недавно об этом заявлял.

— Кто это был, спрашиваю? — даже пощёлкала пальцами у меня перед глазами Мари, не постеснялась. — Ты с нами? Нет?

— С вами, с вами, куда я денусь? — поморщился я, отводя её руку. Поведение Алины в данном случае мне нравилось несколько больше — сидела, кушала, красиво, неторопливо и аккуратно. Не дёргала, не голосила. Просто ждала, притом, что, уверен — любопытство её съедает ничуть не меньше, чем Борятинскую.

— Да уже и не уверена: второй раз ты уже «отключаешься» и «виснешь»… Так, кто это был?

— А разве и так, по контексту не понятно? — удивился я. — Матвей очнулся. Наконец-то…

— Ты уверен? — нахмурилась Мария. — Это не розыгрыш? Не фейк? Не подстава?.. Как, в тот раз…

— Уверен, — улыбнулся я, вспомнив его последнюю фразу. — Такое не подделаешь.

— Даже Разумник не подделает? — не спешила успокаиваться она.

— Даже Разумник, — чуть подумав, ответил я.

— И… что теперь? — с какой-то не совсем понятной интонацией спросила она.

— Ничего, — пожал плечами я. — Просто, мой брат жив и идёт на поправку. И это отлично.

— Но, помолвка…

— Ты всё о своём, — поморщился я, но отвечать не стал, сосредоточив своё внимание на своём салате, который итак уже долго меня ждал. Я, в конце концов, сюда именно покушать пришёл.

* * *

Я опустил руку с телефоном, закрыл глаза и обречённо-тяжело вздохнул. Потом приложил телефон ко лбу тыльной стороной и сильно зажмурился, слегка наклонив голову.

Опустил руки, поднял лицо к небу и открыл глаза. Делать то, что я собирался сделать, не хотелось жутко! Страшно было до одури. Настолько, что даже колени подрагивали.

Но… правы, всё-таки, были эти старые пер… лисы, действительно: выходные — это страшно. Особенно, выходные, которые ты «должен». И выходные, на которые у тебя есть серьёзные важные планы. Ради того, чтобы они не сорвались, будешь готов пойти на многое… Даже, на самоубийство.

Боже! Сам не верю, что даже думаю об этом! Самоубийство… самовольное лишение себя жизни… и из-за чего⁈ Из-за грёбаного экзамена⁈

Я окончательно сошёл с ума.

Нет, ну, не только из-за экзамена, конечно. Ещё из-за денег немножко. Немножко, ради исследования самой способности или свойства запуска «петель». Того, как они конкретно работают со мной и с Алиной. Ну и ради опыта, конечно же. Ради нового опыта и получения новой силы.

В конце концов, я ж не пулю в висок пустить собираюсь — это было бы слишком тупо и стрёмно.

Однако, начну издалека и постараюсь идти по порядку.

Из того ресторана уехали мы втроём — это было логично, предсказуемо, да и в целом, к тому всё шло — не мог же я демонстративно бросить свою официальную невесту одну? После того, как она осталась в ресторане одна. И не без моего в том участия. Подобный жест здешнее общество бы не поняло и не оценило. А общество в этом зале ресторана было сплошь Дворянским — слухи быстро бы распространились, что позже могло выйти мне боком.

Однако, ехали молча. Да и до отъезда, надо сказать, разговор особо не клеился. Общению нашему с Алиной мешало присутствие Мари. Общению с Мари — присутствие Алины. Вообще, если подумать, то как-то так всё время выходило, что именно наедине нам с Мари остаться и поговорить ещё ни разу не получалось с самого её приезда в Москву — всё время, кто-нибудь обязательно был рядом. А наличие свидетеля серьёзно влияет на тон и откровенность разговора.

С другой стороны… если подумать и быть с собой честным… я… наверное… боюсь такого разговора. Боюсь остаться с Мари наедине. Слишком сильно эмоциональное влияние «наследства» Юры. Я просто не знаю, как себя поведу в таком случае.

Нет, я не наброшусь на неё, как оголодавший зверь-педобир, да и она, уверен, не поведёт себя распущенно или слишком доступно. Нет, не в этом опасность. Опасность в том, что я могу ей наговорить… и, что может наговорить мне она. И насколько больно мне после всего этого будет. Станет ли больно ей… не знаю. Возможно. Иные слова вернее ножа ранят…

С Алиной проще — я её понимаю, так как могу смотреть на неё и оценивать с холодной головой и достаточной объективностью. Достаточно не пересекать определённой, понятной нам обоим черты, чтобы возможно было и работать вместе, и веселиться, и быть достаточно откровенными друг с другом.

К дому, точнее квартире в хорошем, даже элитном, пятиэтажном доме, которую купил своей дочери в Петрограде Милютин-старший, перед тем как отпустить её сюда, переведя в одну из местных школ, мы подъехали раньше, чем к Лицею. И нет, не потому, что Лицей был дальше. Нет. Просто, такой порядок был логичен: я развожу девушек по домам, а не они меня. То есть, сначала одну: довёз, сгрузил, проводил; затем вместе с другой: вошёл на территорию Лицея, где должен ещё сопроводить до её общежития. Только потом можешь идти спать к себе сам. Иначе — не поймут. Будет демонстративный жест пренебрежения собственной невестой, унижение её достоинства.

Так что, первая остановка — дом Милютиной, где я вышел из машины, открыл дверь ей, помог выйти и далее проводил до дверей нужного подъезда, убедился, что она за этими дверьми скроется в хорошо освещённой парадной, где на страже порядка и спокойствия стоит за своей стойкой консьерж.

А ещё, пока мы шли от машины, у нас было время переброситься несколькими фразами. Важными фразами, которых нельзя было говорить при Борятинской и таксисте.

Мы с ней договорились… точнее, я просто её предупредил, что, если передо мной вдруг начнёт маячить «петля», о приближении которой я буду знать или хотя бы догадываться, то я сообщу ей о том условной фразой по телефону или через любой мессенджер. Зачем? Чтобы, во-первых, девочка могла хоть как-то морально подготовиться, а во-вторых… как следует изучить рынки. Манал я помирать бесплатно, когда есть возможность делать это с хорошей выгодой — тридцать процентов от заработанного ей на этом — мои!

И первый транш, те самые деньги, о которых мы с ней ранее договорились на катке, уже успели капнуть на специальный счёт, открытый её отцом на моё имя в его банке.

Почему там? А, почему бы и нет? СБ Долгоруких сможет отследить любые мои траты и поступления, как бы и где-бы я их не прятал: хоть в крипте, хоть в фиате, хоть в золоте или имуществе. Для этого у них есть полный технический доступ ко всем моим устройствам — уверен, что он у них есть. Так, к чему прятать? А так: ещё и банк выгоду получит от держания у себя этих сумм.

Не сказать, что я так уж долго и тщательно думал над этим решением, но… лучшего придумать не смог. То, что появление этих денег может вызвать вопросы у того же Алексея Константиновича… это неизбежность. Чтобы таких вопросов не было, я должен совсем забыть про биржу и заставить о ней забыть Алину. А мне подаренный институт ещё содержать!

А Алина… уже засветилась. Ещё до того, как я успел бы её предупредить: она сама, своим умом дошла до инсайдерской торговли. Сопоставить её действия на рынке с теми, что предпринимал я перед попаданием в белую комнату, не сможет только слепой.

А не можешь предотвратить или исправить — возглавь. Очередного разговора с Алексеем Константиновичем, всё равно, не избежать. Придётся отвечать на неудобный вопрос: почему она? Почему я пошёл со своей инсайдерской схемой к ней, а не к нему, у него же возможность привлечь суммы для игры гораздо больше, чем у всего Волго-Камского коммерческого банка?

Что ж, придётся сказать, что дело в доверии. Что конкретно этой девчонке я могу доверять, так как крепко держу её за… очень чувствительные места. И она точно не сорвётся. А в нём, и вообще любом другом человеке или организации я уверен быть не могу.

То, что поставлю этим её под удар… она итак уже под ним. Остаётся только предоставить ей свою личную «крышу». Другого способа я просто не вижу. Повторюсь — она УЖЕ засветилась. А «отмотать» время назад больше, чем на сутки, я не в состоянии. С критического же момента, напомню, прошла уже неделя. Поздно «Боржоми» пить! Поздно!

А почему не сам? Ну, и сам тоже… по мере возможности. Но наличие «дублёра», в крайнем случае, поможет плотнее сосредоточиться на выживании и попытках разорвать «петлю», не отвлекаясь ещё и на финансы…

— Ты… серьёзно… про вторую жену? — приняв к сведенью то, что я ей сказал о «петлях», кивнув и повернувшись ко мне всем телом, уже положив руку на ручку подъездной двери, спросила она, глядя мне прямо в глаза серьёзно и с ожиданием. Готовясь ловить любое малейшее изменение в выражении моего лица.

— Не знаю, Алин, — честно ответил ей я. — Но, сама понимаешь — мы теперь связаны прочнее любых колец. Я не могу тебя отпустить — ты слишком много знаешь. А жена… вторая ли, первая… это вопрос будущего. Как минимум, до совершеннолетия. А там… видно будет. Может, ты ещё меня, за это время возненавидеть успеешь… Но сама возможность такого выхода из положения у нас есть. Отец возражать не станет.

— Я… поняла, — сглотнув, сказала она. Хотела сделать что-то ещё, сказать что-то ещё… и я уже буквально видел, как она резко подаётся вперёд и целует меня в щёку или в губы, коротко, быстро разрывая контакт и тут же пряча свои заалевшие щёки и заблестевшие глаза за тяжёлой подъездной дверью… Но, она сдержалась. Не переступила черту, после которой нам стало бы гораздо труднее работать вместе. Только кивнула.

И я кивнул. Мы вежливо и даже немного чопорно пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Алина скрылась в подъезде. А я вернулся в машину. В машину, где не более, чем в полуметре от меня сидит девушка, о которой старый Юра бредил годами. Я… только что говорил о возможности поговорить наедине? «Бойтесь своих желаний…».

Мы ехали молча. Только бросали друг на друга косые взгляды «украдкой», стараясь не быть на этом пойманными. Молчание было вязким, тягучим. Наэлектризованным. Не знаю, как она, а я мучительно боролся с собой. С тем, как стремительно пунцовели мои щёки. С тем, как руке приходилось впиваться пальцами в обшивку сиденья, чтобы не ползти в сторону руки Марии. С тем, чтобы не смотреть на её, полыхающее не меньше моего, лицо. С тем, чтобы не пытаться заговорить первым…

Так же молча мы потом шли от КПП через Лцейский парк к корпусу её общежития.

Каких трудов мне стоило не задержаться там, с ней, возле этого входа…

А ведь я чувствовал, опять же, буквально видел, что она готова тоже задержаться со мной. Не до поцелуев, но до сближения и прикосновения кончиков пальцев рук моих к кончикам пальцев рук её, опущенных вниз, вдоль тела… и долгого взгляда глаза в глаза…

Но я развеял это наваждение резким волевым усилием. Вежливо пожелал ей спокойной ночи, выслушал ответное пожелание, открыл перед ней дверь, дождался, пока она войдёт, закрыл и ушёл сам. Быстрым шагом. Очень быстрым шагом, по пути умывая лицо холодным снегом, чтобы хоть немного остудить горячую голову…

Это было в воскресенье.

Сегодня вторник. Вторник вечер. Я стою на балконе нашей с Максом комнаты. Его самого в комнате нет. Он где-то гуляет, то ли с друзьями, то ли с подругой… или подругами. Он — парень видный, симпатичный, популярный… Княжич. У него время есть.

У меня — нет. Вторник, балкон, вечер, солнце клонится к закату. Завтра мне сдавать Географию. А, через два дня, в четверг — историю. В субботу — Право.

И по каждому предмету учить просто огромаднейший объём материала. Материала, которого нет и не может быть «за горизонтом сна», в мире писателя. Там же другой мир! Там и история, и география, и право — другие. Невозможно использовать «чит» с «продлением» одного дня бесконечными «минутками быстрого сна»! Невозможно!

А я не могу завалить ни один из этих экзаменов. Не имею права! Не имею права не получить выходной в это воскресенье, потому что я должен этот выходной Екатерине Васильевне. И совсем не горю желанием проверять, чем может мне грозить несоблюдение этой договорённости.

И дело даже не в том, что теперь только от её слова (точнее, заключения) зависит, будет ли дан делу с Белозёрским официальный ход, грозящий дисциплинарными мерами и недовольством со стороны Белозёрского-старшего. Пока-то, нет не то, что «дела», а даже скандала. Сплетня есть. Скандала нет. Так как самой драки свидетелей ни откуда не вылезло, городскому имуществу ущерб не был нанесён, сторонние люди не пострадали. Сам Белозёрский на себя заявлять не торопится.

Это про «дело». А про скандал… повода нет для скандала! Я ведь всё по местным «понятиям» правильно сделал. По духу Дворянского общества — я кругом прав: невеста решила взбрыкнуть, демонстративно припёрлась на свидание в весьма известное заведение с другим. Я их там спалил. В результате: «другой» на неделю загремел в больничку, а я увёз с собой сразу двух женщин. Двух СВОИХ женщин, то есть — порядок восстановлен. Честь Долгоруких не попрана, невеста-дура получила наглядный урок и демонстрацию реальной крутизны жениха, а Белозёрский — изначально не прав был — не фиг с чужой невестой гулять. Знал же, чья она, так чего полез? Белозёрскому-старшему даже предъявить нечего, ибо сынок живой остался и даже не покалеченный. Сам виноват — сам получил.

Так что, да — всё за словом Екатерины Васильевны. И она уже сказала, что я ей должен…

Я про долг слышал. Возражать не стал — значит, признал. Надо выполнять.

Но… повторюсь, это не главное. Ну, что мне может Директор сделать? В карцер посадить? Не смешно даже. А перед Белозёрским-старшим отец заступится. Ему, как уже говорилось, только повод дай Новгороду в глотку вцепиться… а тут его ещё и Борятинский поддержит, так как его дочь затронута и его Слово о помолвке чуть не было нарушено.

Так что, нет. Не в этом главное дело. Главное: Екатерина Васильевна — Водник высокого Ранга, потенциальный мой Учитель! И я не собираюсь терять такой бесценный шанс, какой она мне вот этим вот «долгом» предоставляет. Шанс не на её тело, а на её знания!

Я не я буду, если не совершу всё возможное… и невозможное, чтобы этот шанс не упустить!

Поэтому, я и стою сейчас на балконе, собираясь с духом. А на телефоне, которым я недавно «остужал» лоб, сообщение в мессенджере от Алины, о том, что у неё всё готово… можно запускать «петлю»…

Что ж, решил, надо делать. Иначе, не фиг было трепаться и человека напрягать.

«Вот смеху будет, если „петля“ именно сегодня и не сработает! И я самым глупейшим образом, с нихрена, на ровном месте, как бесхребетный южный кореец самоубьюсь из-за грёбаного экзамена!» — пришла последняя мысль, прежде, чем я присел и изо всех своих сил оттолкнулся от пола ногами, взлетая над перилами-ограждением балкона…

* * *

Глава 36

* * *

Я оттолкнулся ногами от пола, что есть сил и прыгнул вверх. Насколько смог вверх. А мог я, теперь, с учётом усиления от «покрова», ого-го как! С места, сразу метров на пять или шесть удалось подняться только за счёт силы прыжка. И это уже было круто! Аж, сам впечатлился.

Ещё круче было то, что это балкон четвёртого этажа — то есть, под ним ещё около десяти метров, может, чуть больше. В общей сумме, уже пятнадцать. В высшей точке траектории — короткие мгновения потрясающего чувства невесомость, зависания и…тут же ноги нащупывают опору — плоскую «ступеньку» из очень сильно сжатой воды. Сила тяжести тянет вниз, ноги подгибаются в коленях, словно бы готовятся к новому прыжку… хотя, почему же «словно»? Именно к нему они и готовятся! Только с одним нюансом: опора под ногами взрывается.

«Искусство — это взрыв!» — как говорил Дэйдара-сэмпай. И взрыв получился мощный. Гораздо мощнее, чем тогда в карцере. Но и «покров» на моём теле тоже был теперь не чета тому — гораздо крепче и толще. Причём, не только «стихийный покров» на мне был, но и тот обычный, который ещё «волевым» иногда здесь называют. Его нам начали преподавать на уроках медитации ещё на прошлой неделе. И он действительно, в сравнении с «покровом стихии» был намного проще в исполнении. Не то, чтобы я прям так уж виртуозно научился им владеть, или в совершенстве освоил, но кое-что уже получалось, так что, в таком ответственном деле, как самоубийство, я решил не пренебрегать даже такими «мелочами».

Мощный взрыв под способными его выдержать ногами — что это, как не трамплин?

Пожалуй, взрыв получился даже излишне мощным — перегрузка от такого большого и резкого ускорения получилась слишком сильная. Не настолько, чтобы меня уже убить, но достаточно, чтобы я почувствовал боль и серьёзный дискомфорт. Следующую «ступеньку», ориентируясь по этим ощущениям, я сделал несколько менее сжатой, «отрегулировал мощность».

Да — именно следующую. Не мог же я остановиться после всего одной? Меня забросило, пока ещё только метров на семьдесят вверх — для надёжной, гарантированной смерти этого критически мало. Я ведь не собираюсь страдать и мучиться перед смертью. Тем более, я сегодня, не планирую выживать, становясь инвалидом. Нет! Меня интересует только быстрая и по возможности безболезненная отправка в «петлю». Поэтому, ещё! Ещё, ещё и ещё!

Заодно отработаю новую, очень важную и нужную технику быстрого передвижения. Ведь, как я уже успел понять за свою недолгую жизнь в этом мире: скорость и высокая мобильность — это огромное преимущество в бою с Одарёнными разных Стихий. В целом-то, только за счёт них я до сих пор и выживал. За счёт скорости, мобильности и реакции. А Водники — это не самые скоростные бойцы из Стихийников. Воздушники, как говорят, на порядки быстрее и мобильнее. Они способны летать. Вот смог бы я победить того Ратника возле ресторана, если бы он догадался взлететь в небо?

Не факт, что я бы в него даже из пистолета смог бы попасть, так как стрельба в горизонтальной плоскости очень сильно отличается от стрельбы под большим углом — там совершенно другие коэффициенты и поправки для траектории пули надо вводить. Причём, заранее, до боя это пристреливается и подбирается. В бою уже поздно. Там на автомате всё делаться уже должно, а на тридцати-сорока метрах, отклонение даже в пару угловых секунд, это уже серьёзно.

И это пистолет. А убил-то я его ножом! То есть, только добравшись на дистанцию прямого рукопашного контакта. А, если бы он взлетел? Мне бы осталось только метаться, как перепуганной крысе, пытаясь увернуться от всех тех «лезвий», «серпов», «стрел» и «пик», которыми бы он меня щедрой рукой осыпал оттуда, с совершенно недосягаемой для меня высоты.

Понятно, что случись такое в настоящем бою, то я бы не стал, как идиот торчать на открытом пространстве, а сразу кинулся бы в укрытие. Ведь, укрывшись в здании и дразня его появлениями в окнах, я имел бы шанс попытаться как-то его спровоцировать и подманить… но это всё уже частности. Частности конкретного боя. Сейчас же речь о принципе. О принципиальной возможности достать такого вот гада и в небе, не только на земле.

Взрыв, ещё взрыв. Ещё, ещё и ещё. Не отвлекаться, не задумываться. Просто разгоняться и набирать высоту.

«Высотник» на руке уже показывает четыреста. Ещё, ещё и ещё… Шестьсот. Девятьсот, тысяча! Мало!

Ещё, ещё и ещё! Две тысячи! Три! Три с половиной… Четыре. Достаточно. Выше уже могут быть серьёзные проблемы с дыханием. Там совершенно иное снаряжение требуется.

Я оттолкнулся от одной опоры, прыгнул к другой. Наступил на третью и устроил её подрыв. В воздухе извернулся и встретил следующую ногами. Снова подрыв и прыжок… Только, всё это уже не строго вверх из высшей точки траектории к следующей высшей точке траектории, а в горизонтальной плоскости. Когда нужная высота уже набрана, то можно отработать и, так сказать, «3D-маневрирование». Где, как не в небе его отрабатывать? Там, где нет препятствий, углов, столбов, деревьев, о которые можно случайно удариться или споткнуться во время прыжка.

Что ж, удобно. Пожалуй, стоит этот приём «сохранить» в своём арсенале и в будущем выделить время на его отработку. А пока… пока я запыхался. Это ведь небо! И я, пока поднимался сюда, сделал не меньше пяти десятков прыжков подряд, почти без отдыха. А уже здесь, не переставал двигаться ни на секунду, иначе бы просто упал.

Я запыхался… значит, пора остановиться и перевести дыхание!

Я раскинул руки и ноги в стороны, согнул колени и локти, прогнулся в спине, принимая основную «нейтральную» позу для контролируемого стабилизированного снижения, набирая скорость и устремляясь к земле…

Рано! В обе стороны от меня, за моими плечами раскинулись два красивых самолётных крыла из спрессованной воды. Точно таких же, как и в прошлый раз, когда я падал из взорванного в воздухе самолёта. Влаги для их формирования в окружающем пространстве хватало, так что не пришлось даже тратить на них запас из «стихийного водяного покрова», окружавшего моё тело.

Крылья и хвост. А ещё корпус, который это всё соединил. Падение вниз тут же сменилось быстрым набором скорости в горизонтальной плоскости. Я буквально рванул с места вперёд. Я полетел… Именно! Я уже летел, а не падал. И это было такое неповторимое ощущение, непередаваемое словами. Чувство полёта…

Можно было бы поэкспериментировать и создать себе «крылья ангела» или орла. В принципе, могло бы даже и получиться. С той лишь загвоздкой, что я не потратил достаточного времени на изучение их аэродинамических свойств, чтобы не допустить ошибок при их воплощении. Да и в целом: маховый полёт имеет гораздо более сложную описательную модель, чем планирующий. И это ещё не говоря о практическом воплощении этой модели. Управляться с таким «девайсом» было бы крайне трудно…

Кстати, вспомнился ангел, или дракон, или грифон — все эти летающие СКАЗОЧНЫЕ существа, у которых крылья отделены от передних конечностей и вынесены выше плеч. Да ещё и центр тяжести тела сдвинут заметно вниз, относительно оси, образуемой крыльями. Модель описывающая аэродинамику их полёта кратно сложнее модели, созданной для птиц. Я вообще не уверен, существует ли такая модель. Другими словами — способны ли эти существа летать в принципе? Если только крылья не крепятся к телу на всю длину спины. То есть, не точечно в районе лопаток, а в длину: от поясницы до самой шеи.

Расположение их крепления в районе поясницы, как в том же «High School DxD» вроде бы решает проблему центровки, но создаёт другую: чрезвычайно высокая нагрузка на спину. Ведь лететь можно будет только выпрямившись. А вы попробуйте представить себе, что вы лежите животом на перекладине турника, Попытайтесь теперь выпрямиться. Получилось? И корпус параллельно земле и ноги? Какие вы умницы! А теперь замрите в этом положении и продержитесь хотя бы секунд десять, а лучше минуту. Теперь вы понимаете, о чём я, да?

И это, ещё не говоря о том, что у птиц есть ещё и ярко выраженный хвост есть, при помощи которого они своим полётом управляют. Хвостом, а не крыльями.

У ангелов такого полезного девайса не предусмотрено. Только у демонов. Вот у тех с полётной конфигурацией проблем вообще нет, у них — всё правильно: и крепление крыльев от шеи до задницы, и хвост для управления, и рога на голове для лучшей балансировки и создания противовеса хвосту. В то, что летают демоны, я, теперь, когда сам более-менее освоился в воздухе, поверить могу легко (вопрос будет только в их весе и соответствующем ему размахе крыльев), а вот ангелы… нет, у них крылья явно для чего-то совершенно другого предназначены, а не для полёта.

Я это к чему? К тому, что прямо в воздухе, во время полёта, додумывал, доделывал и исправлял свою полётную конфигурацию.

Например, сначала крылья у меня были за спиной, выше уровня плеч. Хвост с его лопастями крепился к ногам и ими же управлялся.

Но такая конфигурация хороша на рывок. На короткий полёт. Пять-десять-двадцать секунд. Когда ты максимально собран, мобилизован и напряжён. Для сколько-нибудь долгого нахождения в воздухе она не годится: устаёт спина, устают ноги, устают висеть плетями руки. Дельтапланеристы меня поймут: не зря у них есть и специальная ручка для удержания руками, и подставка для ног, и пояс фиксируется подвесом. У них чётенько всё в этом плане!

А ещё у них есть шлем и глаза стёклами защищены от ветра.

Кстати, про глаза: у птиц глаза расположены по бокам головы — поэтому они видят и впереди, и вокруг себя довольно хорошо. У человека глаза на передней части черепа. Да ещё и утоплены под надбровные дуги. В результате, нормально видеть мы можем только вниз. Ну, или вперёд, если перенапрячь шею и запрокинуть голову.

Короче! Возможно, но неудобно!! Не зря ведь даже дельтапланы в своём развитии пришли к подвесу нормального сидячего места под крылом, а не этой гимнастической жёрдочки с мешком.

Да и вообще: самолёт не просто так придуман! А я… имею полную возможность свободно конфигурировать своё летательное средство, без каких-либо ограничений.

В результате, минут через пять я уже не висел под крыльями, а спокойно и комфортно сидел в кабине прозрачного водяного самолётика. Сначала, больше всего напоминавшего легкоматорную «Сесну», а чуть позже — хищный силуэт истребителя.

Теперь бы ещё тягу какую-то придумать, достойную таких вот хищных обводов. Для «сесны» то понятно всё: пропеллер повесить и заставит крутиться — не проблема. А вот реактивную тягу повесить…

Я в воздухе уже почти час. Старательно накручиваю и улучшаю свою поделку… а на самом деле, только оттягиваю и оттягиваю момент, когда пора будет умирать. Ведь умирать-то не хочется! Настолько не хочется, что готов воспользоваться малейшим поводом, отвлекаться на самые разные сторонние идеи…

Вопрос решился сам собой, когда из-за горизонта выметнулись четыре стремительных силуэта настоящих, всамделешных боевых истребителя, которые тут же направились ко мне, беря в какую-то фигуру, только им известно, как называющуюся.

Пилот одного из них поравнялся со мной, буквально крылом к крылу встал. После чего, показал мне жестом, типа: садись! Снижайся давай! Рации-то у меня нет. И телефон я на балконе оставил. Да и был бы он, что с того? Как будто они вот так вот сходу номер определят и дозвонятся до меня.

А я… быть принудительно посаженным на военный аэродром, а после запертым до выяснения обстоятельств в мои планы уж точно не входило. Я, вообще-то, тут помирать собирался!

Что в таких обстоятельствах делать?

Ну, не знаю, как кто, а я пилоту «фак» показал. А потом ещё сформировал в этой же руке внушительных размеров пистолет из воды и выстрелил из него в калпак его кабины. Не в самого пилота, а чуть ли не на метр дальше него.

Водная пуля… коснувшись прозрачного материала колпака… взорвалась. Она же, бин, по схеме «водного кулака» делалась! А я, на полном автомате её такой воспроизвёл.

Короче, стекло в дребезги, пилот в панике. И уже он на автомате дёрнул ручку катапультирования. И, в принципе, правильно сделал: без защитного колпака на таких скоростях, как у него, особо не полетаешь. Да ещё и пуля своим взрывом чего-то ещё повредила в приборной панели.

Короче, кресло отстрелилось, парашют раскрылся, а самолёт клюнув носом ушёл неуправляемо крутясь вниз, петь «Мииииииииир вашему дому!».

— Же-е-есть… — ошарашенно проговорил я. Хотел-то только пугнуть или разозлить, а вышло… что вышло.

Правда, тут же стало не до пустых размышлений и сожалений, так как истребителей было-то ещё три! И они сразу же разошлись в стороны. И начали атаковать уже меня. Пулемётными крупнокалиберными очередями полосовать…

Вот только, мой собственный «покров» спокойно попадания этих очередей выдерживал, как оказалось. А «самолёт»… он, блин, из воды! Ему похеру! Пули сквозь него пролетают, словно их и нет.

Правда, от попаданий по телу всё равно неприятно!

Я… разозлился. Ну, точнее, злости-то не было. Скорее уж разыгрался, тормоза отпустил. Азарт появился, поиграть захотелось — всё равно ж помирать! Так почему бы и не повеселиться?

Я бросил свой «самолётик» в вираж, пытаясь зайти на атаку сам. Вот только, из этого мало что получилось: у моей летающей табуретки просто не хватило скорости, чтобы тягаться с нормальными истребителями. Всё, чего я добился, это только ещё несколько очередей по телу.

После чего мой «самолёт» развеялся, а я «оттолкнулся» от взрыв-ступени и рванул к ближайшей машине уже без всяких изысков, по воздуху, сам, своим собственным телом, жёстким противоприцельным зигзагом, как иногда во всяких там анимешках показывают.

Меньше двух секунд мне понадобилось, чтобы врезаться в кабину истребителя, с размаху ударяя кулаком по калпаку, разбивая и пуская по нему трещины. Пилоту понадобилась секунда на принятие решения о катапультировании.

— Два ноль в мою пользу, — расплылся в улыбке мой рот.

Вот только следующий истребитель мне догнать было уже не суждено, так как два оставшихся развернулись и на полном форсаже уматывали от меня в диаметрально противоположные стороны.

А вместо них, ко мне уже летела пара «крылатых» коней с грозными всадниками, облачёнными в форму Имперской Гвардии. В белые мундиры Воздушников. А там — меньше, чем Ратники не служат…

Я резко распахнул глаза в мире писателя, похлопал ими в темноте, сходил на кухню попить водички, вернулся в кровать, повернулся на другой бок и снова закрыл глаза досыпать.

В мире Княжича, я открыл глаза в своей ванной. Теперь уже своей. Я-таки отжал её у Макса себе под спальное место. Правда, пришлось поступиться другой комнатой, но я не в накладе.

Я проснулся, потянулся, потёр шею, вспоминая прошедший бой… Летучие конники оказались вообще жёсткими ребятами! На расстоянии полосуют воздушными техниками так, что замучишься уворачиваться, а, когда я полез в ближний бой, оказалось, что и сабельками они рубятся тоже знатно! Да ещё и лезвия окружают своей Стихией, так что без собственного меча, лучше даже и не соваться.

Мне, насколько я помню, отрубили руку и голову, прежде чем мир погас.

Ну, что ж! Задача выполнена, «петля» запущена, и я даже, к тому же, не сам себя убил. А значит, суицидом это, в полном смысле этого слова назвать нельзя. В общем, теперь на пробежку, зарядку, в душ и за учебники! На учёбу сегодня можно забить. Я, всё равно, вечером опять полечу к этим «пегасам», задели они мою гордость! Не успокоюсь теперь, пока хотя бы одного из них не переиграю!

Алине только позвонить надо, предупредить, что эта «петля» теперь надолго…

* * *

Глава 37

* * *

Временами в нашей жизни наступают моменты, когда, несмотря ни на что, приходится расставлять приоритеты. Точнее, даже не расставлять, а сверяться с уже ранее расставленными. Вот так вот: замереть, остановиться, подумать, вспомнить, свериться и решить — стоит ли продолжать делать то, что ты делаешь или…

У меня такой момент настал утром дня шестой итерации «петли». Когда я снова открыл глаза, вылез из своей ванны, зашёл в свою комнату одеться для пробежки и, проходя мимо стола с учебниками, бросил на них взгляд. Бросил и остановился.

Причём тут приоритеты? Притом, что сбить хотя бы одного Гвардейца, у меня всё ещё никак не получалось. И, судя по всему, ещё достаточно долго не получится, ведь там ещё и по времени появлялось ограничение: следом за первой парой Одарённых, встретивших меня… над Дворцовой площадью (да-да, именно в это значимое и даже знаковое для Империи место завело меня желание самоубиться побыстрее и понадёжнее), в небо поднимались ещё и ещё Гвардейцы. На то, чтобы как-то справиться с двумя первыми, было в моём запасе не больше тридцати секунд. Причём, моя многократно пострадавшая шкура подсказывает мне, что Ранг у этих парней отнюдь не Ратниковский. На то же обстоятельство «тонко» намекала и их Гвардейская форма. Точнее, погоны на кителях этой формы: золотые с одной продольной красной полосой по центру — Есаульские. При том, что ранее уже упоминалось: Ранг Ратник — минимальный Ранг для поступления на службу в Имперскую Гвардию — самое элитное подразделение Империи. А минимальным званием в Гвардии числился Корнет. Почему-то мне кажется, что от Корнета до Есаула — очень неблизкий путь, занимающий годы, который невозможно пройти без повышений в Ранге. Ведь, Корнет — это аналог лейтенанта, а Есаул — уже майора, если пытаться провести какие-то параллели со званиями мира писателя. И это будут очень-очень условные параллели, учитывая, что здесь, из рядового и сержантского состава в офицерский вообще никак не перепрыгнешь — это отдельная каста долгоживущих людей. Очень-очень долгоживущих! Которые и в званиях растут так же медленно, как живут.

В общем, тот максимум, которого мне удалось добиться за пять попыток, это продержаться те самые тридцать секунд, которые требовались на прибытие основных сил Гвардии. И ещё десять секунд после того, как прибывшее подкрепление начинало включаться в битву. Ну и, в последний раз, если мне это не показалось, своей предсмертной атакой задеть левого Есаула в плечо. Насколько сильно — оценить у меня возможности уже не было. Я только видел, что у него кровь брызнула и он плечо свободной рукой зажал. Но, царапина это или серьёзная рана, способная вывести из боя опытного воина, оценить не успевал. И опять же — если мне это не привиделось в момент уже начинавшейся предсмертной агонии, когда картину мира уже начинали затягивать «зелёные точки».

Пять итераций. Шестой день. Чтобы иметь реальный шанс «победить» тех первых конников, мне, потребовалось бы провести с ними ещё боёв тридцать-сорок. И это в лучшем случае. При самом оптимистичном прогнозе.

Месяц… Ну, в принципе, можно было бы и загнаться — «петля» же, время, вроде как не ограничено, обратный отсчёт попыток не ведётся, но… я ведь не один в этой «петле». Да и… открывал я её ради чего? Какие задачи этим действием преследовал?

Их было три… или четыре: самая первая — смочь! То есть, доказать самому себе, что это вообще реально! Что это действительно есть, что оно работает, что оно работает каждый раз! Получить внутреннюю уверенность в этом, без которой невозможно действовать с достаточной эффективностью.

Смог. Доказал. Поверил.

Вторая цель: деньги. Алина прошлым вечером, перед моим очередным «отлётом» позвонила и отчиталась, что всё получилось, заработать удалось. Но точную сумму сможет сказать только «завтра», так как там есть всякие транзакционные сложности процедурного плана — деньги-то большие, с ними всегда всё сложно и любые их движения особенной аккуратности требует.

Да — именно позвонила. И вот так: просто, открытым текстом, безо всяких шифров и кодов рассказала всё, как есть. А чего ей стесняться или таиться, если уже через два-три десятка минут начнётся новая «итерация»? Всё равно, никто ничего уже сделать не успеет.

Третья цель была — научиться летать и падать. Ещё точнее: падать и летать. Не разбиваясь.

Научился. И довольно неплохо, надо сказать. Приземление, правда, ещё ни разу не отрабатывал: как-то не до того было. Взлетать, взлетал, а чтобы приземлиться… итак находилось, кому «приземлить», точнее, сделать приземление неактуальным. Но уверенность, что я приземлиться смогу, появилась. И на последней «итерации» я приземление точно проверю на практике — оно, как раз, станет замечательным завершающим штрихом и выходом из «петли», знаковым и красивым.

Четвёртая: подготовиться к экзамену. Подготовился. Может, и не на высший бал, но на «зачёт» моих знаний во всех трёх предметах уже точно хватит. А больше… да я уже смотреть больше на эти учебники не могу! Меня от их вида тошнить тянет! Тот, кто в студенчестве закрывал «хвосты» за весь семестр непосредственно уже на самой сессии, меня поймёт. Учить настолько ударными темпами дольше четырёх дней подряд… рехнуться можно. Или «перегореть», плюнуть и забить. Мне ни тот ни другой вариант не годились.

Цель: «Взятие, в одно лицо Императорского Дворца» — в этом списке не значится ни под каким номером!

А именно к тому ведь всё и будет двигаться, если я сейчас не остановлюсь и пойду на принцип. Сначала: первые два Гвардейца, потом: вторые два, затем — ещё десять следующих, потом весь Гвардейский корпус и личная Императорская Дружина… сам Император.

И это затянется уже не на условный месяц, тут годы уйдут! Трата времени, тупая, нерациональная и бесполезная. Ещё и психику расшатывающая, чего бы мне особенно сильно не хотелось.

Так что, оторвав взгляд от лежащих на столе учебников, я тяжело вздохнул и, приняв-таки решение, достал телефон, набил на нём короткую кодовую фразу для Алины, означавшую, что «петля» окончена. Что сегодняшний день — «чистовой», то есть, его результаты уже останутся и пойдут в «зачёт» дальнейшей жизни. Будут иметь последствия. Чтобы она была осторожнее.

На самом деле, не сама фраза была важна — я мог написать, что угодно, а только смайлик в её конце, состоящий из двоеточия, дефиса и заглавной буква «D», который называется «громкий смех».

В свою очередь, условным знаком о том, что «петля» точно закончится не сегодня, который я отправлял Алине ежеутренне — служил «крутой смайлик». Тот, который «в очках». Толстый такой намёк на то, что можно творить вообще, что хочешь, веселиться, как вздумается, и тебе за это ничего не будет.

Ну а для обозначения скорого возможного начала «петли» — простой «подмигивающий» смайл. Не то, чтобы это было так уж важно, имею в виду начало «петли» — она всё равно не сможет его не заметить, этого начала: трудно не заметить, что день начался заново. А вот первые два знака: это да — о таком лучше предупреждать. Особенно об окончании — во избежание ошибок и последствий.

Отправил, оделся и пошёл на пробежку. Сегодня к учебникам я уже не притронусь. Зато придётся пойти на лицейские занятия, которые все эти «итерации» я наглейшим образом игнорировал. А вечером… просто полетаю. В конце концов, это просто приятно. Отложим штурм Зимнего до лучших времён…

* * *

Удивительно: оказывается, как раз сегодня было занятие по боевой подготовке на полигоне. Не на большом и удалённом, до которого ещё добираться полдня, а на маленьком местном, который располагался в дальнем конце Лицейской территории. Мне его куратор показывал ещё в первый день, во время «обзорной экскурсии». Правда, он в тот раз много чего показывал, так что я не обратил особого внимания. А вот теперь, именно сегодня, было на нём занятие.

Прикольно, круто, интересно!.. в моих мечтах.

В реальности же, всё было значительно проще и будничнее: простое стрельбище, расстояние пятьдесят метров, неподвижные ростовые мишени, поделенные по зонам разными цветами, обозначающими уязвимые и слабые места.

Занимается одна группа.

Никаких зевак, никаких зрителей и смежных групп — только мы, инструктор и обслуживающий персонал полигона, занимающийся сменой мишеней, настройкой оборудования и прочей рутиной. Тихо, спокойно. Без какой бы то ни было эпичности.

Десять человек на рубеже, десять — отдыхают. Потом замена повреждённых мишеней на новые и смена групп. Организованно и буднично.

Но, даже так, это было весьма познавательно: посмотреть на разные виды и способы атаки представителей других Стихий — полезно. Понятно, что никто здесь не бил в полную силу и не использовал масштабные техники. Сегодняшнее задание не было разрушением, как таковым. Главной задачей была точность атаки. Оценивалось попадание в конкретные узкие зоны мишеней.

Правда, я не очень понимал, зачем? Ведь любая Стихийная атака Одарённого настолько сильна и опасна, что убьёт Неодарённого человека, попав в совершенно любое место его тела, даже будь он запакован в самую крутую и современную броню.

Однако… где-то, после второй замены, я обратил внимание на то, какие именно зоны были отмечены на мишенях: суставы, глаза, район рта, шея, пах. Причём, именно в таком порядке ценности попаданий. И это заставляло задуматься и начать анализировать.

Получалось… что это занятие — отработка навыков борьбы не с Бездарями, а с Одарёнными!

И тогда оно обретало смысл. Ведь, если подумать, то мощные массированные атаки против достаточно сильного и опытного Одарённого малоэффективны — у него же есть «покров», а у более высоких Рангов и «покров стихии», который может защитить от большинства неадресных воздействий. «Покров», как я уже даже на своём личном примере успел убедиться — штука очень прочная.

С другой стороны, если сосредоточить свою атаку узко, сконцентрировать всю мощь в одной точке, то шанс пробить-продавить уже гораздо выше. А, если ещё и точка будет уязвимой…

Почему суставы — приоритетная цель? Пока не знаю. Инструктор прямо отвечать не стал, лишь посоветовал заново перечитать теорию этого предмета… которую как раз и давали в те первые два месяца, которые я пропустил по не зависящим от меня причинам.

С другой стороны, это практика — на практике надо отрабатывать, а не вопросы задавать. Вот я и отрабатывал. Спокойно, уверенно, неторопливо… легко. Ведь, после трёх сотен метров, пятьдесят — это подарок. Да ещё и мишень неподвижная.

Опыт «выращивания» защитного шлема из воды у меня уже был. Опыт использования «оптического прицела» — тоже. Конкретно на этой практике я два эти элемента совместил: «вырастил» шлем, а в районе правого глаза соорудил регулируемый оптический прибор, который, подчиняясь моей воле, давал очень неплохое увеличение.

Это не был именно прицел в чистом его виде, так как ни с каким оружием он не был связан. Он только позволял получить регулируемый «зум». Оружие, как таковое, мне теперь уже не требовалось. Не было жёсткой необходимости создавать форму. Водяной снаряд летел сам, туда, куда его направляла моя воля. И с той скоростью, до какой я этой волей мог его разогнать.

Получалось фактическое самонаведение: увидел цель, зафиксировал глазами место для удара, послал пулю, не задумываясь о баллистике, трении, поправках, ветре, коэффициентах и прочем, что постоянно приходится держать в голове стрелку. Пуля летит именно в ту точку, которую я для неё наметил.

А скорость… Если сравнивать с теми пулями, которые вылетали из моего «Лебедева», теми, чей полёт я прекрасно видел, то мои спрессованные сгустки воды летели быстрее.

Так как, в этот раз, требовалась точность, а не убойность, я отрегулировал свои снаряды так, чтобы взрывались они уже в десятке метров за спиной мишени, после того как прошивали её насквозь. Зачем? Ну, для того чтобы места попаданий возможно было потом найти и посчитать. Ведь, нечего считать, когда от мишени остаётся лишь облако мелких щепок.

Воду для пуль брал из окружающего воздуха — её там был вполне достаточно, сейчас ведь, не как тогда, на экзамене, когда на меня неслись полчища псевдо-живых целей. Нынче расход боеприпасов был совсем крошечный, не в пример тому.

Да и выцеливать маленькие уязвимые места куда интереснее, чем тупо палить по массе.

Легко. Но занятие нельзя назвать бесполезным. С точностью и наведением у меня проблем не было, но вот над скоростью полёта пули всегда есть смысл поработать. Всегда есть, куда сделать её быстрее.

К примеру, та самая техника со «стрельбой» из пальца… там я «пулю» вообще не видел. Она била, как будто бы вовсе мгновенно. Не знаю, чем именно она бьёт, и почему такая дикая пробивная способность — пробить «покров» Ратника не просто, очень-очень непросто. В чём я совсем недавно имел возможность убедиться: Гвардейцев мои водяные кулаки и пули практически совсем не брали. Возможно, какой-то дискомфорт причиняли, но сколько-нибудь серьёзного, критического урона не приносили. А эта техника…

Тот самый предсмертный последний удар, который левого Есаула достал в плечо, как раз и был именно этой техникой, а не водяной пулей… если, конечно, то попадание мне не привиделось.

Здесь я её использовать не стал. Решил, что… ни к чему её светить. Водяных пуль было и так больше, чем достаточно, чтобы получить высокую оценку от инструктора.

* * *

А в обед у меня появился дикий соблазн «петлю» всё-таки продолжить.

Мы с Максимом снова вместе пришли в столовую, заняли место за столиком, в этот раз, чуть дальше от окна, зато ближе к висящему на стене включенному телевизору. Да — это был мой выбор, всё-таки на нём был музыкальный канал включен, а я… мягко говоря, не равнодушен к музыке. Ну и к себе в музыке, а не только к музыке в себе. Естественно, мне хотелось увидеть или услышать что-нибудь про себя, а лучше про свои песни. Но, пока мы делали заказ и ждали его, крутились клипы только каких-то других певцов. Мой, на что я в тайне надеялся, так и не показывали. Ну, это и не удивительно — сколько месяцев я уже ничего нового не выпускаю.

Через какое-то время, в зал вошла Борятинская, обвела его взглядом, увидела нас и направилась, соответственно, к нам. Максим, в этот раз уже не пытался отодвигать для неё стул, но тоже вежливо, вместе со мной встал, приветствуя приход дамы.

Мари поздоровалась, села, умостили и мы свои задницы. Подошёл официант, принял заказ и у неё, после чего ушёл исполнять.

С девушкой, если не считать времени, проведённого в «петле», мы не виделись уже два дня. Не пересекались как-то с самого выходного. Может, расписание действительно не совпадало, а может быть, дулась она на меня и специально избегала — тоже возможный вариант. Хотя, первый всё-таки вероятнее — меня, с моей зубрёжкой, сложнее отловить, чем от меня спрятаться.

Уселись. Но разговор как-то завязываться не спешил. Я не знал, что ей сказать после воскресенья. Она, ну, будем считать, что тоже не знала, хотя и вряд ли. Скорее уж показательно дулась. Макс же переводил взгляд с меня на неё и пытался сообразить, что за кошка между нами пробежала. И, как человек, либо достаточно умный, либо с хорошо развитой интуицией, либо действительно хорошо воспитанный, не спешил начинать разговор первым, вызывая огонь на себя.

Официант принёс мою часть заказа. Первым мне, просто из-за того, что с ней возни было меньше: какая там возня с сырыми овощами и фруктами — помыл, порезал и готово. Да и «фрэш» делать ненамного дольше. Не варить, не жарить, не печь, как остальным.

И именно тут очередной клип кончился, на экране появилась ведущая какого-то шоу и… моя фотография.

— Сделайте погромче! — велела Мари ещё не успевшему отойти далеко с пустым подносом официанту. Тот понятливо кивнул и поспешил к стойке за пультом.

Глава 38

* * *

«- А теперь к музыкальным новостям, — произнесла молодая модно одетая девчушка на экране телевизора. — Юрий Петрович Долгорукий, снискавший популярность под псевдонимом 'Юрий Кавер», взлетевший на небосклон нашей музыки яркой звездой со своими песнями «Стрела», «Прыгнуть со скалы», «Мы не ангелы, парень», после того, как пропал с радаров на несколько долгих месяцев, когда о нем не было совершенно никаких новостей, был в эти выходные замечен в Петрограде, на одной из открытых ледовых площадок Невы.

— Напомню, что последней новостью, связанной с Юрием Петровичем был террористический акт в Москве, когда на кортеж, в котором ехали сам Юрий Петрович, Алина Милютина, более известная под сценическим псевдонимом «Алиен», и его младший брат Матвей Петрович со своей невестой Марией Фёдоровной Борятинской, было совершено организованное нападение группы Одарённых наёмников с целью похищения Марии Фёдоровны.

— Новость об этом нападении, в своё время, наделала много шуму. Не было канала, на котором бы не обсуждалось этот вопиющий акт терроризма, нарушающий все мыслимые писанные и неписанные международные законы и правила. Причём, не только в нашей стране, но и за пределами Империи!

— Но, стоит отметить, что о том нападении и результатах проведённого расследования, в публичном поле появились лишь самые крупицы информации. Князь Московский не стал делать подробности достоянием общественности. Было известно только о том, что нападение было отбито, похищение Марии Фёдоровны сорвалось, Матвей Петрович — Гений нынешнего поколения Одарённых попал в больницу в тяжелейшем состоянии. Так же, в этом нападении был убит один Дружинник, трое ранены, погибли восемь человек из Княжьей охраны, ранено девять, а убито двенадцать гражданских лиц. О том, что произошло с самим Юрием Петровичем, о том, ранен ли он или нет, о том, какова его дальнейшая судьба — ничего не сообщалось. Правда, ходили упорные слухи, официально никак не подтверждённые, но и не опровергнутые, что Марию Фёдоровну из лап похитителей вырвал как раз Юрий. При этом, вроде бы, ещё и сумел убить двоих или троих наёмников… Но, ещё раз оговорюсь — это слухи! Никак не подтверждённые… но и не опровергнутые.

— С того нападения, о Юрии Петровиче Долгоруком, так же как и о Юрии Кавере ничего не было слышно. Как и о состоянии Матвея Петровича. По непроверенным слухам, последний до сих пор в больнице, в тяжёлом состоянии, что оптимизма не внушает…

— Оптимизма не внушало и то, что Алина Милютина, Алиен, всё это время с радаров не пропадала, продолжая записывать и выпускать песни. «Городская любовь» и «Брызги шампанского», две песни, выпущенные ей за эти месяцы, в чартах провалились. Даже не профессиональным критикам было заметно, насколько они уступали качеством предыдущим хитам, таким, как «Танго» или «По тёмным улицам гуляет дождь», которые первые строчки хит-парадов удерживают до сих пор. Хуже было всё: и стихи, и музыка и сюжетность клипов, снятых по ним. Очевидно было, что эти песни перу Юрия не принадлежат.

— Однако, за последние две недели произошло сразу два громких события, которые возвращают нам надежду на новые хиты Юрия. И первое: неделю назад, десятого декабря, в Московском Кремлёвском Дворце состоялось празднование шестнадцатилетия Юрия Петровича Долгорукого. Да-да! Вы не ослышались — официальное празднование в Кремлёвском Дворце, с Семьёй и в присутствии гостей из соседних Княжеств — членами правящих Княжеских Родов. На этом событии присутствовали и журналисты, а само событие было отражено в Имперской Светской Хронике. Но широкого обзора не получило.

— Между прочим, на этом празднике, отец — Князь Пётр Андреевич Долгорукий подарил сыну, Юрию Петровичу меч! И я даже комментировать это не возьмусь, так как жест настолько красноречив, что в комментариях не нуждается. Как минимум, ни о каком отлучении от Семьи больше речи не идёт — Юрий Петрович Долгорукий официально признан Княжеским Родом Князей Московских!

— В обзоре этого же мероприятия в Светской Хронике была подтверждена и ранее объявленная помолвка Княжны Марии Фёдоровны Борятинской с Княжичем Юрием Петровичем Длгоруким. А Князь Фёдор Юванович Борятинский подарил будущему зятю поместье на тысячу десятин в своём Княжестве, что, согласитесь, говорит о многом. Князь Московский в долгу не остался и, помимо меча, подарил ещё и особняк в Ромашковском лесу в районе Кунцево, чтобы у молодых был свой угол и в его Княжестве тоже. Не только место в Гнезде Рода — Московском Кремле, но и своё собственное маленькое гнёздышко…'

На этих словах ведущей, я непроизвольно вздохнул, прикрыл глаза и покачал головой, вспоминая этот момент прошедшего празднования. Да уж — учудил отец! Выдал фэйл… Помнится, я упоминал, что после жеста Фёдора Ювановича Пётр Андреевич бровки хмурил и слуг к себе подзывал? Упоминал… Так вот, где-то через полчаса слуга к нему вернулся и передал какие-то бумаги. А уже он сам подошёл к нам с Мари и вручил эти бумажки мне. Бумажки и ключ.

От того самого особняка… и «того самого» в самом прямом смысле — это был бывший особняк Семёновой!!! Земля, оставшаяся без владельца после её ареста и последующего побега.

Как к этому подарку относиться, я до сих пор не знаю. Поэтому, предпочитаю просто не думать о нём… пока. Как минимум, ближайшие три года до выпуска из Лицея. Других проблем хватает.

'- Да, выглядит всё это так, что остаётся только один вариант объяснения. Настолько же невероятный, сколько и очевидный. Всё обретает смысл только в том случае, если у Юрия Петровича… открылся Дар. В шестнадцать!! Тоже, по-своему, Гений…

— И, если принять эту теорию, то всё сходится к тому, что произошло это именно во время нападения на кортеж. Сразу же обретают смысл и слухи об убитых им Одарённых Наёмниках. Ведь, если ранее Юрий Петрович сумел убить Маверика и его подручного, Дара не проявив, то что он должен был творить со своими врагами, посмевшими покуситься на его и его младшего брата женщин, когда Дар проявился⁈

Даже удивительно, что слухи говорят только о трёх убитых им наёмниках, а не о большем их числе…

— Опять же, если верить этой теории, то становится грустно, так как обретение Юрием Дара сразу же делает его полноценным Дворянином, более того — Княжичем. А часто ли Княжичи поют для толпы? Да и дуэт с Алиен, то есть, Алиной Милютиной, хоть и дочкой известного в деловых кругах банкира, но Простолюдинкой, Неодарённой… становится исчезающе маловероятным. Особенно, учитывая официально подтверждённую помолвку его с Княжной Борятинской.

— И всё это вместе говорит нам о том, что новых потрясающих песен от Юры мы больше, к сожалению, не услышим, а та красивейшая романтическая сказка про Кавера и Алиен, Долгорукого и Милютину, Княжича и Простолюдинку, так и останется в наших воспоминаниях лишь сказкой… — сделала ведущая картинную драматическую паузу и состроила грустное личико.

— Однако! — стала её мордашка хитрой.

— Я не зря в начале программы упомянула о том, что Юрия Петровича заметили на одной из открытых ледовых площадок, в достатке и изобилии расчищенных и открытых в этом году на замёрзшей Неве. И замечен он был там вместе с Алиен! И я съем свою шляпку, если это было не свидание! — всплеснула руками ведущая. — Смотрите сами! По сети разлетелась масса фотографий, сделанных очевидцами этого события на свои телефоны!

А дальше как раз и пошли эти самые фотографии… много и со всех ракурсов. Наши с Алинкой раскрасневшиеся лица, улыбки, горящие в свете фонарей и прожекторов глаза, соединённые руки, наклонённые чуть не к самому льду и друг к другу тела на крутых поворотах…

А закончилось всё видюшкой… точнее, нарезкой, собранной из различных видюшек, заснятых с различных точек. Запись нашего с ней танца в центре катка.

Красиво получилось. Аж самому понравилось смотреть…

Даже слишком красиво. Слишком… выражение лица Мари в этот момент, её взгляд… я всерьёз начал беспокоиться за сохранность телевизора… и стола… и себя. Казалось, что ещё чуть-чуть и начнётся землетрясение, которое разломит пол трещиной, в которую посыпется и телик, и стол, и я…

Но нет. Землетрясение не началось. Княжна Борятинская просто вскочила со своего места, выпрямилась, словно лом проглотила, вздёрнула свой прелестный носик, хлестнула по воздуху волосами при резком развороте. И, не оборачиваясь, покинула стол, нас и зал.

Я снова тяжко вздохнул. Но останавливать не стал. Как и догонять. Хоть и очень хотелось. Вся прежняя Юрина натура прямо-таки рвалась подскочить, схватить, чуть ли не упасть перед ней на колени и оправдываться, оправдываться, оправдываться… Прежняя.

Я-нынешний остался сидеть. И смотреть передачу дальше.

'- Потрясающая пара! — прокомментировала ведущая, в то время как наше с Алиной изображение уменьшилось и съехало в правый угол экрана. — Не могу не восхищаться! Сколько раз уже вижу, а всё равно.

— Однако! Самое главное, кроме самого факта того, что эти двое вместе, это то, во что одет Юрий Петрович! А ведь это, — фотография снова вернулась на первый план и растянулась на полный экран. Правда, уже другая. Та, на которой я один. — Ни много ни мало, а форма Царско-сельского Императорского Лицея! Причём, сразу третьего курса! Лицея, в котором допускаются к обучению только и исключительно Одарённые! А значит, моя гипотеза про Дар полностью подтверждается! Юрий Петрович Долгорукий сумел-таки пробудить в себе Дар и завоевать себе право на возвращение в Род и принятие из рук отца боевого меча!

Тут появилось видео из, как я понимаю, Светской Хроники, на котором я принимаю отцовский подарок, смотрю на него и извлекаю из ножен, после чего поднимаю перед собой клинком вверх. Весьма торжественные кадры получились, надо признать. Рожа у меня получилась одухотворённая, а меч смотрелся хищным и угрожающим.

— Имеет значение и цвет этой формы! Синий — цвет Одарённых Стихии Воды. Первый Водник в Роду Долгоруких. В Роду, где и дед, и отец, и все старшие братья — Одарённые Стихии Земли.

— Правда, тут стоит вспомнить, кто у Юры дед по материнской линии: Осенсей Воды Кобаяси Ямато — второй из двух Одарённых, кто дважды пережил атомный взрыв, сначала в Хиросиме, а затем и в Нагасаки! Притом, что первый — это Юрин отец. Действительно, как не быть Бойцом и Воином при такой-то родословной?

— Единственное, что непонятно — это Юрин Ранг. На воротнике отсутствует на положенном месте специальный значок, его обозначающий. И можно бы списать его отсутствие на небрежность, но… как удалось узнать нашей редакции, две недели назад состоялся Кваллификационный Экзамен, на котором присутствовал лично Его Величество! Правда, про итоги этого экзамена узнать ничего не вышло. Официальный ответ Канцелярии на наш запрос звучит так: «О результатах будет объявлено позже».

— Очень необычная формулировка, но не нам ставить под сомнение решения Его Императорского Величества. Так что, с Рангом Юрия Петровича вопрос открытый. Но, это и не наш вопрос — праздное любопытство, не более. А вот, что наш вопрос: песни Юрия «Кавера» и Алины «Алиен»! И ответ на этот вопрос у нас есть!

— Уже в эту субботу, на нашем канале выйдут сразу две песни, написанных Юрием Петровичем! Одну он поёт сам, вторую будет петь своим Серебряным Голосом Алиен! Возрадуйтесь!

— Я уже даже сама жду не дождусь — ужас, как хочу послушать! Признаюсь честно — я сама их фанатка. Точнее, фанатка Юры… Юрия Петровича. Его песни прямо зацепляют что-то в душе, а голос… пронимает и заставляет трепетать… да и, ну, согласитесь же — какой мужчина! Талант, красавец, Боец, способный и защитить, и отомстить, храбрец, не боящийся сойтись в рукопашной схватке лицом к лицу с Ратником… а теперь ещё и сам Одарённый Стихии — настоящий, истинный Княжич! Опора и защита нашей Родины… умм! -зажмурилась и наигранно прикусила губу ведущая.

— Ну и небольшой курьёз, чтобы слегка разрядить обстановку, — произнесла она снова нормальным тоном со своей доброжелательной улыбкой. Тут же на экране появилась фотография… мужского ботинка с ледовым коньком. Моего ботинка. Сомнений в том не оставляло наличие моего же автографа на его боку, сделанного синим маркером. — Во Всесети пара коньков с автографами Юрия Квера, тех самых, на которых он в это воскресенье и катался, была продана на электронном аукционе за… десять тысяч полновесных рублей… каждый ботинок! В то время, как коньки с личным автографом Алиен ушли только по пять тысяч рублей за каждый. Такой вот забавный случай. Ну а мы переходим к другим новостям…'

Я снова вздохнул и отвернулся от телевизора. В конце концов, это было неизбежно: нельзя одновременно и быть популярным, и чтобы никто не следил за каждым твоим шагом. Так просто не бывает. И наше катание с Алиен неотвратимо должно было стать достоянием общественности. Но то, как это всё развернули и подали в передаче, конечно…

— Сколько стоит так пропиариться? — без издёвки, но с живым интересом поинтересовался Максим.

— Не могу сказать, — и ещё раз вздохнул я. — Не знаю. Я к этому руку не прикладывал.

Макс скептически приподнял бровь.

— Тут либо отец, либо… — начал я и замер, задумавшись.

— Либо? — подбодрил меня Тверской.

— … Алина, — закончил пришедшую мне в голову мысль я. Причём, мысль не была лишена смысла. Девочка вполне могла устроить и «заказуху». Причём, даже, скорее всего, не она сама, а продюссерский центр её студии. Хорошая реклама в преддверии выхода целых двух наших клипов.

— Милютина? — удивился Макс. — Разве ей это по плечу?

— Зря сомневаешься, — хмыкнул я. — Её отец — председатель совета директоров и основной держатель акций Волго-Камского коммерческого банка. Пусть он и Неодарённый, но финансовый ресурс у него в руках совсем не маленький. Да и сама Алина — девчонка не промах. В том смысле, что студия, в которой мы пишем и снимаемся — это натурально её студия. Её слово там — закон. Притом, что это вполне себе серьёзная организация с хорошей капитализацией и оборотами.

— Она настолько тщеславна? — удивился Тверской.

— Она расчётлива, — поправил его. — Каждая песня, каждый клип — это серьёзный коммерческий проект, который может или принести прибыль, или вытащить деньги из кармана. Терять деньги Алина не любит. А два её предыдущих проекта подряд, как ты мог слышать, уже провалились. Чтобы не допустить нового провала, имеет смысл подогреть интерес потенциальной аудитории таким вот репортажем. Даже, если за него придётся сколько-то заплатить. Это достаточно логично.

— Думаешь?

— Предполагаю, — пожал плечами я. — Но полной уверенности нет. Всё ж, мы в Петрограде, а не в Москве, Алина здесь совсем ещё недавно. Не могу сказать, есть ли у неё уже необходимые для выхода на редакцию столичного музыкального канала связи в городе.

— Если всё так, как ты говоришь, то она весьма умна. И опасна.

— Почему? — удивился я последнему его замечанию.

— Потому, как передача была построена, и на чём был сделан акцент. Весь основной упор был сделан на тебя, а не на неё или песни. Да и представленные факты… только общедоступные, открытые сведенья… и слухи. Причём, с чётким указанием, что это только слухи — не предъявишь, опровержения не потребуешь. Да и на Борятинскую прямо не наезжает, но зрительские симпатии однозначно переключаются с неё, законной официальной невесты, на неё, какую-то левую Милютинскую… красиво.

— Красиво, — согласился я и опять вздохнул. — Но мне теперь с этой «красотой» разбираться…

— Да, — не стал опровергать он. — Мария точно обиделась.

— Ну и сахар с ней! — поморщился я и решительно встал. — На обиженных воду возят и обиженных в жо… кхм. Не важно. Не до неё сейчас. Мне ещё историю завтра сдавать…

— Ну-ну, — ухмыльнулся Максим.

* * *

Глава 39

* * *

Летать без драки… скучно. Вот ведь: никогда не думал, что такое скажу. Однако, вот: сказал. Ведь после пяти жарких смертельных схваток в небе над Петроградом, простой спокойный полёт над ним же воспринимается… пресно, что ли?

Да — красиво. Да — чувство вольного парения и свободы. Но… так и подмывало довернуть «руль» и пойти к известному уже месту встречи с Имперской Гвардией.

Реально, так и было! Вот честно! И меня самого такие наклонности пугают. Не был ведь я раньше фанатиком боёв и «сражений с сильным противником», не страдал даже зачатками болезни «Кенпачи головного мозга»! А тут: вишь ты — тянет… Вот что ощущение безнаказанности и вседозволенности с человеком делает… И как теперь крышу лечить? Чувствую, близится очередной срыв-кризис, близится…

Однако, не сегодня. Я не полетел ко Дворцу. И к военным объектам приближаться не стал. Покрутился немного над парками да болотами и назад в Лицей. Даже «3D-маневрирование» отрабатывать на высоте не стал, как непременно делал каждый свой полёт в предыдущие дни. Хорошего понемножку!

К сожалению, без происшествий приземлиться не удалось. Хотя, а чего я ещё хотел, устраивая серию совсем не бесшумных взрывов над территорией элитного учебного заведения, крайне важного для Империи и, можно сказать, режимного? Естественно, те, кому положено отвечать за его безопасность, переполошились. Естественно, небо над Лицеем «закрыли». И, естественно, я напоролся на торжественную встречу по возвращении. И, пожалуй, могу гордиться оказанной мне честью: встречал лично Директор. Да не один, а в паре с Куратором нашей группы.Всё, как полагается: на боевых «крылатых» конях с мечами на золотых перевязях… Без торжественных речей, правда, обошлось — выматерил меня Вадим Александрович, спеленал какой-то воздушной техникой, притянул к себе, насильно усадил на пустое седло перед собой и пошёл на снижение.

Рук, что показательно, не распускал. Даже на подзатыльник не решился, хоть и чувствовал я буквально всем своим существом, как ему мне его отвесить хотелось! А лучше высечь! И, что б, обязательно солёными розгами!..

Блин, не знаю даже, откуда у меня именно такой вот образ взялся, но сомнений в его правильности у меня не было никаких — достаточно было лишь глянуть на лицо полковника, чтобы любые сомнения развеялись.

Однако, сдержался. Помнит, видимо, наш с ним первый разговор, помнит!

— Ты точно Водник, парень? — задал он уже ставший почти традиционным вопрос, когда за нами закрылась дверь его кабинета в административном здании, куда мы с ним пришли после возвращения на землю. Коня он, не глядя, передал подбежавшим служителям (служащим, служкам, слугам? Как их тут правильно величать?), бросив им поводья.

В кабинет мы вошли с ним вдвоём, Куратору полковник велел ждать в приёмной.

— А есть сомнения? — показательно сформировал прозрачную водную сферу над ладонью я.

— Да уж больно ты не типичный для Водника, — вздохнул он. — Это ж надо удумать было такое: с Водным Даром в небо подниматься! — поднял он перед собой руку с согнутыми пальцами и потряс ей, а после постучал ей же по своему лбу, оставив отогнутым только указательный, остальные собрав в кулак. — Как тебе это в голову-то пришло вообще⁈

— Ну, так нас же готовят к десантированию с «крылатых» коней? Точнее, сбрасыванию, — удивился в свою очередь я. — Разве, не так? В программе обучения же это есть?

— Десантирование в паре с Воздушником! — как малому ребёнку проговорил он. — С Воздушником! Под его присмотром, контролем и с участием! Причём, с малых высот и на пятом курсе!!

— Эм… а разве… эм… — даже слегка потерялся я с ответом.

— Откуда ты вообще эту идею со сбрасыванием взял? — строго посмотрел на меня он.

— Ну, ребята болтают… — уклончиво ответил я. — А, разве это невозможно? — тут же перешёл в наступление, чтобы сбить тему. Быть стукачом и закладывать Макса не хотелось. Я с ним потом лучше сам разберусь. По-свойски. Без привлечения руководства. — Вон, Рюрик же не был Воздушником, а прыгал…

— Ты себя с Рюриком не сравнивай! — тут же отреагировал Булгаков. — Рюрик Богатырём из Богатырей был!

— И всё же?

— Пестуны и Богатыри могут уже со своей Стихией сливаться. Для них такой фокус провернуть не то, чтобы сложно, — пожал плечами полковник. — Но тебе-то ещё даже до Витязя далеко!

— Слияние со Стихией… — остекленел я взглядом, пытаясь себе такое представить. И то, что представить получалось, было чертовски пугающим! Это ж уже не человек, не «супер», а Элементаль какой-то получается! Нечто трансцендентное…

— Эй-эй-эй! Парень, даже и не думай!! — не на шутку обеспокоился полковник. — Я тебе прямо запрещаю даже пытаться пробовать что-то в этом духе, пока ты в моё Лицее!!! Вот выпустишься, совершеннолетним станешь, тогда твори, что хочешь! Но, пока ты здесь, и я за тебя отвечаю — даже не думай!!

— Так я и не… — с удивлением посмотрел на него я, вернув взгляду осмысленность.

— Думал-думал! — хмуро ответил он. — С тебя станется!

— Да я ж не совсем уже…

— «Не совсем»? И это ты мне говоришь после того, как из-за дурацких детских страшилок, полез в небо без подстраховки⁈ И, главное, мать твою, смог это сделать!!! — от избытка эмоций матюкнулся и ударил ладонью по крышке стола он.

— Ну, вообще-то, не из-за «страшилок», — даже слегка обиделся я.

— А из-за чего же ещё?

— А то вы не знаете, что мой самолёт пытались сбить неделю назад в Москве, во время взлёта «Народовольцы». Причём, специально дождались, пока борт высоту наберёт под два с лишним километра…

— Самолёт? — нахмурился Булгаков. — Но ведь не пробили, вроде?

— Не пробили, — согласился с ним. — Только потому, что я вовремя сообразил «водный покров» на обшивку самолёта накинуть. В этот раз. А в следующий? Успею?

— Кхм… — остановил готовую уже сорваться фразу Булгаков. — «Водный покров»? Не на себя, а на самолёт? Покажи! — хмуро и серьёзно потребовал он.

— Здесь нет самолёта… — удивился требованию я.

— На стену, — поморщился моей недогадливости он. Проследил направление моего задумчивого взгляда и уточнил. — На стену здания. Внешнюю.

Я пожал плечами, затем повёл головой, разминая шею и пошевелил пальцами, словно к спаррингу приготовился. Так-то, эти все движения не обязательными были, не мышцы же напрягаться будут. Но психологически, это позволяло приготовиться, собраться с мыслями перед тяжелейшей задачей. Почему, тяжелейшей? Так, напомню, административное здание Лицея — огромное! Собрать и уплотнить такое количество влаги, да ещё и, когда на улице температура градусов на десять-пятнадцать ниже отметки её замерзания — не самое лёгкое дело.

— Стой! — почувствовав начало моих манипуляций с атмосферной влагой, вскинулся Булгаков. — Не всё здание! Только стену моего кабинета!

— А-а… — выдохнул я как-то даже разочарованно. После чего пренебрежительно дёрнул рукой, и «покров» тут же соткался, накрыв и всю внешнюю стену, и рамы окон, и стёкла тонким слоем сильно спрессованной воды.

— Нда… — пробарабанил по крышке своего стола пальцами Булгаков. Потом подкрутил свой ус. — А с полётом что? Смог бы приземлиться?

— Да без проблем, — пожал плечами я, так как действительно был уже в этом уверен. Более того! Вот именно сегодня, когда летал просто так, не в поисках смерти и не пытаясь отрабатывать конкретные элементы, именно просто так, без какой бы то ни было цели, я понял, насколько был глуп. Насколько всё усложнял и переусложнял со своим «самолётостроительством». Ведь, ответ-то всё время был совсем рядом, прямо перед глазами, его надо было просто увидеть. Открыть глаза и увидеть!

Ответ на вопрос, как научиться летать?

Он оказался прост, как всё гениальное: пожелать и полететь!

Как так? Да элементарно: я же могу управлять движением воды? Могу! Могу заставить каплю взлететь вверх? Могу. Могу заставить взлететь не каплю, а целый шар спрессованной жидкости? Могу. И делал это неоднократно ещё в карцере, когда занимался распиловкой гранитных блоков.

Так, что мне мешает, точно так же поднять в воздух не каплю, не шар, а свой «водный покров»… вместе с самим собой?

Ответ: ничего! Ну, кроме узости и зашоренности мышления.

А так, чисто практически, это оказалось чуть ли не на порядок проще по затратам усилий и внимания, чем строить в воздухе целый самолёт из «водного каркаса». А скорость и манёвренность выше…

— Понятно всё с тобой. Иди отсюда, — раздражённо сделал он изгоняющее движение кистью. — Экзамен завтра по расписанию!

— Так точно! — выпрямился я и развернулся уходить.

— Стой! — остановил он меня. Я остановился и вопросительно на него посмотрел. — А «покров» со стены убрать?

— Оу… — виновато и растерянно посмотрел на помутневшие окна я. После чего даже почесал в затылке, пытаясь сообразить, как же за это вообще взяться-то? Ведь вода-то… замёрзла! И, грубо говоря, это уже не вода была, а лёд! А со льдом я как-то ещё не пробовал работать.

Хотя, чем это агрегатное состояние воды так уж принципиально отличается от состояния водяного пара, с которым я уже достаточно легко управлялся? Тем более, что даже в классической физике, лёд именно в пар мог переходить без особых проблем, минуя даже стадию жидкости. Да и представить я это себе прекрасно мог: сколько раз приходилось видеть в кино, да и в жизни всякие «парящие» кусочки твёрдого вещества, извлечённые из морозильника на воздух.

Так что… задача была решена. Быстро и эффектно: весь намороженный на стене и окнах слой, за несколько коротких секунд поднялся вверх облаком густого белого пара.

Однако… это был интересный опыт, наводящий на очень большое количество мыслей и идей, со всем этим связанных.

Булгаков кивнул и подтвердил выполнение коротким.

— Свободен, — а после небольшой паузы добавил. — Джевахова позови. Пусть зайдёт.

Я кивнул и откланялся. В приёмной передал Давиду Дмитриевичу приглашение полковника, сам же пошёл к себе в общежитие. Точнее, полетел.

Как только вышел из здания, пополнил свой «покров», уплотнил его и дал команду двигаться в нужном мне направлении. И всё получилось: я воспарил над землёй! И, даже, не как птица уже, а как призрак: ведь мне не приходилось ни крыльями махать, ни воздушные потоки ловить. Я просто двигался туда, куда мне было надо, с той скоростью, которой хотел. И это было круто! Держать самого себя в воздухе, как Мюнгхаузен за волосы… непередаваемое ощущение.

Однако, с этим способом передвижения ещё придётся осваиваться, так как своих нюансов и у него хватало. Но это позже. А сейчас: в душ и спать! Это был длинный день. Пора его заканчивать!

* * *

Санкций ко мне применено не было. Никаких. Ведь, формальных правил мною нарушено не было. Нигде же не сказано и не написано, что Одарённым Стихии Воды запрещено практиковаться в полётах? А то, что территорию Лицея покидал, так в воздухе границы не обозначены, в город я не выходил, патрулём пойман не был, а Булгаков «принял» меня уже точно в пределах воздушного пространства учебного заведения.

Вообще никаких последствий. Словно, и не было ничего. Ни запретов, ни выговоров. Единственное, Джевахов потом подошёл и попросил звать его, когда я соберусь снова подниматься выше пятидесяти метров над землёй. Просто, на всякий случай, для общего успокоения.

Вот так вот: то есть, мне даже повторять мой самоубийственный опыт не запретили! Хотя, а действительно? Чего теперь-то уж запрещать? «Яблоня уже стряслася, Вася!». Я уже научился летать — научился делать то, что считалось, если и не невозможным, то уж точно доступным лишь самым старшим Рангам Одарённых моей Стихии.

Хотя, с другой стороны, насколько я успел узнать, большинство не обладающих сродством с Воздухом, как-то не сильно и стремилось от земли отрываться. Как я заметил на уроках «верховой езды», подъём в воздух и отрыв от непосредственного контакта со своей Стихией переживался ребятами крайне тяжело и болезненно. Для них это было мучением. Чуть ли не пыткой. Особенно, как раз, для Одарённых Земли и Водников. Огневикам было попроще — они итак в общении со своей Стихией большую часть времени ограничены — никто же не позволит им разгуливать по улицам облитыми бензином пылающими факелами…

Так что, в целом, ничего теоретически невозможного я не сделал, но вот психологически…

Экзамены я сдал. Все три. Не то, чтобы прям на отлично, но на зачёт хватило вполне и даже с запасом. Так что, выходной не накрылся. Поэтому, к Екатерине Васильевне я зашёл, чтобы «официально пригласить её» на обещанный воскресный вечер, который я ей был должен. Заодно повидался с пострадавшим от моей руки Гришей. Говорить он не мог. Кушал через трубочку. Но здоровью и жизни его уже ничего не угрожало. Серьёзных последствий от сотрясения удалось избежать, благодаря своевременной квалифицированной… очень квалифицированной (!) помощи специалиста.

Да и вообще, к понедельнику парня должны были уже выписать.

Встреча прошла мирно. Кидаться на меня или угрожать парень не пытался. Молча кивнул на моё вежливое приветствие и пошёл дальше в свою палату. Ну, так и я извиняться не стал. Хотя, конечно, некоторый червячок вины пытался меня грызть — вроде как маленького обидел. Но этот червячок безжалостно был раздавлен грязным каблуком армейского сапога — в этом мире, в их системе ценностей, я сделал всё правильно.

Мари… с ней я до самого воскресенья больше не виделся. Подозреваю, что она обиделась и теперь «дуется», выказывает мне своё «фи!». Избегает встречи. Правда, это настолько легко, что и усилий-то особых прикладывать не надо. Я же сам искать её и встречи с ней не пытаюсь. Да и загружен работой под самую маковку. Со мной встретиться труднее, чем не встретиться! Но, впрочем, я об этом раньше уже говорил.

Я учился: пять дней ударной зубрёжки — это, конечно, хорошо, но повтор материала непосредственно перед каждым следующим экзаменом тоже необходим, как минимум, для психологической настройки на него. Днём посещал занятия, которые не стали сильно разнообразнее: всё те же медитации, физическая подготовка, верховая езда, практическая отработка, ТТХ основных средств армии Империи и армий вероятного противника, тактика действий малых групп, тактика малых подразделений, тактика фронтовых боёв… ну а ещё углубленные курсы естественных наук: физики, химии, биологии, геологии.

Ко всему этому добавился ежедневный час обучения… хотел сказать «фехтованию», но данный термин плохо подходит к тому, чем мы занимались. Тут бы больше подошёл японский термин «кен до», но у нас называлось это «владение мечом».

Да, именно мечом. Не холодным оружием вообще, не копьём, не топором, не булавой, не ножом или чем-то ещё, а только мечом. Ну, оно и понятно: всё ж, меч для Имперского Дворянства — это даже больше, чем оружие, это статус. Ни один признанный Дворянин мужского пола на официальном мероприятии без меча не появится. Не позволит себе появиться.

А раз так, то глупо было бы не уметь пользоваться тем, что всегда и везде у тебя с собой. Даже при том, что сам Одарённый, с его возможностями, куда страшнее меча в его руках может быть. Или… я ещё многого не знаю о здешних Одарённых. Помнится, тот же Алексей Сумерский, во время нападения на нас с Матвеем у того фонтана, очень интересные вещи со своим клинком показывал. Да и, в учебной литературе я довольно часто на Стихийные техники, выполняемые не только с мечом, но и через меч, наталкивался. Ведь, не может же это быть случайностью?

* * *

Глава 40

* * *

Раннее-раннее утро воскресенья. Там, внизу, в городе, ещё темно. А вот здесь, на высоте в почти десять тысяч, солнце уже видно над горизонтом и над облаками: яркое-яркое, светлое-светлое! Его таким никогда с поверхности не увидишь — помешают многокилометровые фильтры из пыли, водяного пара и прочих тяжёлых газов, а вот здесь всего этого нет, и свет проходит беспрепятственно.

Хорошо ещё, что озоновый слой располагается выше, гораздо выше, а то бы здесь, кроме света, ещё и жёсткая космическая радиация шарашила…

А свет… свет не проблема: опустил шторочку на окошко, и всё, нет света. Можно ещё полчасика подремать.

Можно было бы. Если бы не Алина, летящая вместе со мной на моём частном самолёте в Москву. Сегодня, одна только Алина. Мари, как уже упоминалось, меня в последнее время избегает. Выходной исключением не стал: с самого утра от меня прячется. И с вечера на звонки не отвечает. Но, это её дело. Бегать за ней и уговаривать я не собираюсь. Как говорится: была бы честь предложена…

Я честно пытался. Но на «нет», и суда нет.

А Алина была не против со мной до Москвы проехаться. Или «пролететься»? Как правильно? «Пролететься» — звучит не очень. Остановимся на нейтральном «прокатиться». На самолёте же — всё побыстрее и поприятнее, чем на поезде…

Правда, в этот раз, она со мной только в одну сторону. Обратно я один полечу. А она останется погостить дома ещё немного. До Петрограда её потом родители отвезут. Или отправят: тем же «Сапсаном», например. Он, кстати, и в этом мире точно такое же имя носит.

Куда я вообще лечу, у меня же намечен «культпоход» а сегодня? К брату. Повидаться. А «культпоход» вечером будет. К вечеру я успею вернуться. По крайней мере, по теоретическим расчётам, должен успеть: час туда, час обратно, час на дорогу в четыре стороны и пара часов там. Должен успеть. Не могу я его не навестить. Просто, не могу. Итак уже на неделю опаздываю.

Жаль только, что поспать во время полёта не получится: Алина не позволит. Ей до сих пор страшно. Чтобы от этого страха её избавить, приходится держать «водный покров» на бортах самолёта и во время его взлёта, и во время посадки. А на высоте в десять тысяч, где уже никакая ракета даже теоретически достать не сможет, всё равно бодрствовать. На всякий случай…

С одной стороны, всё это, конечно, разумные предосторожности, которые не так уж и сложно соблюдать. С другой же: «бомба в одну воронку второй раз не падает». То есть, надо быть круглым идиотом, чтобы пытаться повторить уже единожды не сработавший трюк второй раз. А фанатики идиотами не являются. Умными их, конечно, тоже не назовёшь, иначе они бы не были фанатиками, но и не идиоты. Они ударят. Обязательно ударят. Но позже и в другом месте. Там, где этого будут меньше всего ожидать.

Если же посмотреть на всё это с третьей стороны, то: лишняя тренировка не помешает. Всё ж, самолёт большой — окутывание всей его площади требует большого сосредоточения сил и внимания. Да и та новая идея с полётом при помощи прямого управления «водным покровом» нуждается в дополнительных проверках и развитии… Главное, при этом, движки штатные не перегреть, иначе придётся борт «на себе» весь оставшийся путь тащить. Да и сажать потом «в ручную»…

Однако, я отвлёкся, а Алина, между тем, уже повернула в мою сторону ноутбук, на экране которого было развёрнуто банковское приложение с результатами её труда за наш «долгий вторник».

— … -округлились мои глаза от количества значимых знаков в итоговых суммах. — А… а чего это так много-то? — смог всё же хоть как-то сформулировать свою мысль, спустя секунд десять разглядывания экрана.

— Алексей Константинович, — пожала плечами девочка.

— Алексей? — тут же нахмурился я. — А он тут причём?

— Ну, понимаешь, Юр… в прошлую среду он был по делам в Петрограде и заодно, по просьбе отца, навестил меня, — без особого какого-то стеснения или напряжения принялась рассказывать девочка. — Передал от него кое-какие вещи, которые я по рассеянности забыла взять из дома сама. Не могла же я его просто так выставить после этого на улицу? Пригласила попить хотя бы чаю.

— От оно как…

— Ну, а за чашечкой чая, Алексей Константинович признался, что отец в их с ним общении, расхваливал ему мою предпринимательскую жилку и мои успехи в игре на бирже. Похвастался, что у меня в этом прямо «чутьё»!

— Интересненько…

— Ну и сказал, что талантливых людей надо поддерживать. Основа любого успешного дела — это инвестиции в перспективных людей. Будущее Княжества — вложение сил и средств в его подрастающее поколение…

— И? — начиная уже догадываться, к чему идёт дело, подбодрил Алину я.

— Предложил своё содействие в моих будущих проектах. Сказал, что, если в будущем мне захочется попробовать свои силы в чём-то снова, то я могу не стесняться и обращаться к нему за плечом и поддержкой… ну и тебе привет передавать с самыми наилучшими пожеланиями, — улыбнулась девушка.

— Вот, старый лис! — не выдержал и эмоционально высказался я. — В прямую не прорвался, так через тебя зашёл!

— Я сделала что-то не то? — уточнила Алина.

А я задумался. Минуты на три замолчал, обдумывая, чем заставил девушку сильно напрячься. Потом пожал плечами и улыбнулся.

— А знаешь, нет. Пожалуй, всё очень правильно получилось. Не заметить твои фокусы с биржевыми спекуляциями заинтересованным лицам было бы просто невозможно, насколько бы ты осторожной ни была. Особенно, после того как из-за таких же самых «манипуляций» Имперская охранка двадцать дней пытала меня в своих застенках…

— Как это, «пытала»? — вскинулась обеспокоенно Алина. — Ты не рассказывал!

— Ну, помнишь… в школе ещё, — попытался максимально аккуратно подобрать выражение я, так чтобы не прозвучало вслух крамольное и опасное слово «петля». — Я пропадал почти на месяц…

— Помню. Но ты говорил, что это отец тебя «испытывал» на наличие Дара? — перебила она.

— Одно другому не мешало, — вздохнул я. — Но, официально меня забрали из Кремля для допроса по поводу моего участия в покушении на жизнь сына Императора. А главными вопросами, ответ на которые из меня пытались выбить дознаватели, были: как я за один день сделал шестьсот иксов на бирже, и кто мне слил всех следящих за мной агентов СБ.

— А…? — попыталась она что-то сказать, но я приложил палец к губам и обвёл глазами помещение, недвусмысленно намекая на возможные чужие уши в нём. Девушка округлила свои глаза в понимании моего намёка и кивнула.

— А я так им ничего и не сказал… цензурного, имеется в виду. Так-то говорил я много, конечно… и кричал много… да… Через двадцать дней отцу уже просто пришлось вмешаться и забрать меня. Иначе бы пострадала его репутация Князя. А так… подозреваю, ему и самому бы очень хотелось узнать ответы на эти вопросы.

— О… — кажется начала доходить до Алины серьёзность ситуации.

— А Алексей Константинович поступил гораздо умнее: не стал допытываться, как и почему это работает, просто дал тебе денег. И, как я понимаю, свой гешефт с этого он получил?

— Да, конечно. Он своё вложение, в результате, удвоил…

— Икс-два за один день — это супер-круто, учитывая, о каких громадных суммах идёт речь, — пожал плечами я. — Он — в прибыли, мы — в прибыли. Все довольны.

— Но… теперь же он…

— Не слезет? — улыбнулся я. — Алексей Константинович достаточно мудр и деликатен, чтобы не торопить и не напоминать, а в следующий раз… который обязательно случится… рано или поздно, — тяжело вздохнул я, потирая шею, ранее познавшую на себе остроту меча того Воздушника. — Ты ведь сама позвонишь ему с предложением о плече. Ему остается только ждать и не мешать — идеальная схема для хорошего инвестора.

— То есть, он… получает всё и бесплатно? — нахмурилась Алина и даже упёрла в бока свои руки. — Он нами пользуется?

— Все, так или иначе, всеми пользуются, — философски пожал плечами я. — Он, хотя бы, не мешает… Зато, мы с тобой получаем доступ к финансовому ресурсу целого Княжества.

— К которому ты и так этот доступ имеешь, так как сам Княжич, — хмуро буркнула девочка, оказавшаяся не самой умной комбинаторшей на свете.

— Тут большая разница есть: Княжич не Князь, самолично распоряжаться всеми ресурсами Княжества я не могу в любом случае. А та «кредитная линия», которая открыта мне, как члену Рода, ни в какое сравнение не идёт с теми потоками, какими оперирует Алексей. Ты ведь и сама это понимаешь: пыталась ведь, небось, раскрутить отца на участие его банка в твоей авантюре?

— Пыталась, — вздохнула Алина. — Кое-что дал, конечно, но в сравнении с финансовыми потоками, которыми оперирует банк, такие крохи…

— Так что, как видишь, сложившаяся ситуация нам выгодна… Если, конечно, никто не будет пытаться на тебя или на меня давить. Если начнут…

— А, если и правда начнут?.. — чуть побледнела Алина, сообразившая, какие ресурсы есть у Алексея, а тем более, у тех, кто за ним стоит, и каким именно «давлением» это может конкретно ей грозить.

— То придётся мне их всех кончать, — хмуро ответил я, понимая, что так и будет. Что это станет единственным выходом.

— Кончать?.. Но…

— Нельзя идти на поводу у шантажиста. Просто нельзя. Как и вести переговоры с террористами.

— Но это же… Ты, разве сможешь что-то им вообще сделать?

— Смогу. Уж, поверь мне… — очень многозначительно посмотрел я на неё, одновременно вспоминая недавние свои сражения с Гвардией… и то, чем они, теоретически, в перспективе, могли закончиться, если бы я не остановился.

— Но, переговоры ведь всегда лучше войны…

— Это взгляд торговца, Алина, — ответил я ей серьёзно. — А на вершине этого мира стоят Воины. И стоят они там не потому, что войн избегали. Я — не торговец, Алина. Как ты уже знаешь — переговоры веду плохо.

— Знаю, — тяжко вздохнула девочка. — Деньги ты считать не умеешь.

— А мне и не нужно, — улыбнулся я. — Для этого у меня есть ты… кстати! — вспомнил я вдруг.

— Да?

— На неделе был сюжет на «Муз-ТВ». Твоя работа? — внимательно посмотрел на неё я.

— Ну, не прямо моя, — увела в сторону и вниз свой взгляд она. — Для этого есть специальное подразделение у студии…

— Но задачу ставила ты? — появилась у меня на лице ухмылка.

— Я, — признала она и с вызовом посмотрела мне в глаза. — Нельзя было?

— Можно, — появилось больше искорок смеха в моём взгляде. — Мой знакомый, который вместе со мной смотрел этот сюжет, спросил у меня — сколько стоит так пропиариться?

— Тебе точную сумму? — добавила немного язвительности в голос она.

— Желательно, — ответил я и улыбнулся, чтобы разрядить немного обстановку. А она достала телефон.

И минут через пять, я уже смотрел на выверенное до копеек число… которое тут же забил в записную книжку своего аппарата. Мало ли, пусть будет. Может, Максиму, при случае, вверну.

* * *

Снова вертолёты в аэропорту. Охрана прямо к трапу. Я начинаю привыкать к такому уровню жизни. Не даром же говорят, что к хорошему привыкаешь быстро. Главное, при этом совсем пешком ходить не разучиться.

Забрали в аэропорту, доставили прямо в Кремль, на его территорию, так как там, понятное дело, специальная площадка для приземления имелась. Даже Москвой толком полюбоваться не успел. Хотя, не больно-то и хотелось, на самом деле.

Брата я нашёл в зимнем саду, обустроенном в одной из галерей Кремлёвского Дворца. Высокие сводчатые стеклянные потолки, лучи успевшего подняться над горизонтом и стенами солнца, множество самых разных местных и экзотических растений в больших горшках и кадках. И Матвей, сидящий в кресле-каталке рядом с одной из особенно больших кадок, из которой поднималась целая настоящая пальма. Не знаю, правда, какая именно: кокосовая, банановая, финиковая или вовсе декоративная — я в них плохо разбираюсь. Но выглядела внушительно: толстый, в целый обхват ствол, уходящий вверх метра на три, длинные зеленые стрельчатые листья, опускающиеся чуть не до полу… и долговязый худенький бледный Матвей, задумчиво, с легкой улыбкой на лице, гладящий в пальцах кончик одного из этих листьев.

— Привет! — издалека, чуть ли не от самого входа, крикнул я ему, поднимая вверх руку.

— Юра? — повернулся он на голос и глаза его быстро начали округляться в изумлении. — Ты?

— Я, — весело ответил ему, подходя всё ближе.

— Меч⁈ — уставился он на означенный аксессуар, привычно уже болтавшийся возле моего пояса. Говорил ведь уже, что Дворянин в общественных местах без меча не появляется. А я-то ещё и в форме был. А оружие на поясе является её неотъемлемой частью. Или меч, или кортик должны присутствовать в обязательном порядке. Причём, если раньше, до введения в моё обучение нового предмета «владение оружием», на замену меча кортиком глаза ещё как-то закрывали, то после — уже нет. Меня бы в увольнение не выпустили бы, не нацепи я эту железяку.

— Так, постой-постой! — прикрыл он глаза и поднял руку к нахмуренной переносице. Затем снова открыл и посмотрел на меня. — А это что? Форма⁈ Царско-сельский Императорский Лицей? — разглядел он шеврон и погоны. — Но, как⁈ Ты же…

— Я? — мягко улыбнулся я ему.

— Ты же… Погоди-погоди! Дай с мыслями собраться… Ты же… У тебя Дар открылся?!!! — наконец сложились вместе указанные части головоломки в его голове.

— Да, — просто сказал я, останавливаясь рядом с ним.

— То есть, ты?.. И отец?.. Он…

— Да. Отец признал меня, вернул в Род и лично подарил меч, — спокойно подтвердил все его «дикие» догадки я.

— Поздравляю! — искренне улыбнулся он. — Я так рад за тебя!.. но, а как же… четырнадцать? Сколько тебе сейчас?

— Шестнадцать, — ответил я и легонько потрепал его по отросшим за время в больнице волосам. — Ты проспал мой день рождения.

— Извини, — стала его улыбка слегка виноватой.

— А четырнадцать… ну, выходит, что ты теперь не единственный гений в нашей семье… Ну и напугал ты нас! — посерьёзнел я. — Целых два Целителя не могли тебя разбудить.

— Я… Брат, я не смог защитить Марию… прости… — посерьёзнел он. И кулаки его на коленях непроизвольно сжались. — Они её похитили… я не смог ничего сделать…

— А тебе разве не рассказали? — недоуменно нахмурился я. Он отрицательно помотал головой.

— Отец куда-то уехал. Из братьев только Костя и Никита в городе, но они всё время загружены чем-то, к ним не прорвёшься.

— Так Костя за Князя остался, а Никита — начальник всей Полиции Княжества. В нынешнее неспокойное время будешь тут загруженным, — вздохнул я.

— Так, что с Марией? — вновь посерьёзнел Матвей. — Чего мне не рассказали?

— Нормально с ней всё. В Петрограде сейчас, в Лицее. Отбили её, не успели из города вывезти…

Матвей выдохнул. И настолько это был облегчённый выдох, что я чуть ли не воочию увидел ту огромную гору, что свалилась с его плеч при этих моих словах.

— Только… брат, — слегка замялся я. — Она больше не твоя невеста.

— А чья же? — удивился он.

— Моя. Нашу с ней помолвку вновь утвердили, пока ты спал.

— Да и ляд с ней, — легко отмахнулся Матвей. — Ты же сам знаешь, что я никогда и не хотел этой свадьбы… А… а Алина? Она ведь тоже была в том кортеже, а я видел, как ваш броневик протаранили… Как она? — снова напрягшись, спросил он.

— И Алина в Питере. Сегодня, как раз, две наших с ней новые песни должны выйти, — улыбнулся я. — Очень рассчитываю, что ты их послушаешь и выскажешь своё мнение. Оно всё ещё очень важно для меня.

— Обязательно, — тоже улыбнулся он, глядя на меня. Потом на секунду замер, нахмурился и внимательнее посмотрел на мою одежду. — Подожди… а почему форма… синяя? Разве, у «Земляков» не должна быть чёрная?

— Должна, — хитро улыбнулся я.

— Но, как тогда? Ты правила решил нарушить? — предположил он сразу самый вероятный со мной вариант. — Тебе синий цвет больше нравится? Для клипа?

— Нет, — стала моя улыбка немного шире. — Всё в полном соответствии с правилами ношения формы.

— Правила изменили? — удивился он. — Цвета теперь другие?

— Нет, правила не меняли.

— Погоди, то есть, это у меня с глазами что-то? — всерьёз забеспокоился он и даже поднял руки, чтобы коснуться их.

— Нет, глаза тебя не обманывают, — поспешил успокоить его я. — Она действительно синяя.

— Но… как тогда? — окончательно растерялся он.

— А ты подумай, — сложил руки на груди я. Потом верхней смахнул невидимую пылинку со своего плеча.

— Не понимаю… — через полминуты сдался он.

— У меня действительно открылся в тот день Дар, — сжалился над ним я. — Но только не Земли.

— То есть… подожди, Вода?!! — дошло до него наконец. — Но как⁈ Ты же боялся воды смертельно… Ты меня разыгрываешь, да? Специально у кого-то из друзей форму попросил, чтобы подшутить?

— «От ненависти до любви один шаг», — процитировал народную мудрость я и сформировал над поднятой раскрытой ладонью водную сферу. Ведь, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Матвей завороженно на неё уставился, замерев ещё секунд на двадцать. Потом моргнул и смачно выматерился.

* * *

Глава 41

* * *

Мы проболтали с Матвеем почти два часа, неспешно двигаясь по оранжерее — есть у меня такая привычка: я не могу беседовать, стоя на одном месте. Или сидя. Меня это раздражает. А вот, когда чем-то заняты руки или ноги — милейшее дело! Можно и потрендеть.

В данном случае, работали сразу оба варианта: то есть, заняты были и руки и ноги. Руки: тем, что я взялся за специальные рукоятки на кресле брата, ноги: тем, что принялся прохаживаться. А походить здесь было где: галерея большая. Назвать её огромной, понятное дело, назвать нельзя: огромная — это крытая часть Петроградского Ботанического Сада. Вот уж, где действительный гигантизм, но и маленькой — назвать язык не повернётся. Самое то для спокойных неспешных прогулок и поправки здоровья в зимнее время.

Вот мы с братом и прогуливались. Он был ещё очень слаб после болезни, поэтому быстро утомлялся. Ходить самостоятельно он мог, но пока не долго — поэтому и кресло-каталка. Чтобы было где отдохнуть, когда силы кончаются.

Врачи рекомендовали ему побольше двигаться, чтобы ускорить восстановление, но при этом не перенапрягаться, чтобы избежать риска получения травм. Вот я ему в этом и помогал, занимая разговором и поддерживая под локоть, когда он вставал со своего транспортного средства и разрабатывал ноги. А, когда уставал, усаживал обратно в кресло и просто катал.

Мы разговаривали обо всём и ни о чем. Больше всего ему был интересен Лицей, порядки в нём и мои личные впечатления. Не то, что бы Матвей о нём мало знал, нет. Всё ж, он готовился к поступлению именно туда, притом, что все наши с ним старшие братья закончили именно это учебное заведение. Вот только, насколько давно они его окончили? Насколько точны и актуальны на данный момент их сведенья? Ведь, даже ближайший к нам по старшинству брат имел возраст уже за сорок с лишним. В этом разрезе, моя информация была очень полезна из-за своей «свежести».

Я рассказывал. Мне было не трудно. Правда, старался максимально опускать подробности именно моих «нестандартных» похождений. То есть, и то, как отправил в больничку весь свой взвод, и то, как потом отсиживался в карцере, и то, во что этот карцер превратил. И, в особенности, то, какие именно у нас были отношения с Директором Лицея. Ни к чему Матвею вникать в эти мои заморочки. Мне и без того было, что порассказать.

Труднее всего он воспринял, конечно же сообщение о том, что мой Дар — Водный. Во всё остальное он поверить мог легко: и в то, что меня отправили на экзамен спустя всего месяц с лишним после открытия Дара, и в то, что отец притащил на этот экзамен аж шестерых Богатырей под председательством самого Императора, и в то, что по итогам этого экзамена, я был переведён сразу на третий курс, но Ранг мой объявить отказались… кстати, Матвей сказал, что это отнюдь не единичный случай — имеется в виду, не объявление Ранга. И это может быть не требованием Императора, а просьбой отца, так как вкладывалось в какие-то его схемы. Матвей лично знал о трёх таких случаях. В одном из них, экзаменуемый перепрыгнул-таки через Ранг: сдавал на Ратника, а сдал на Витязя, а в двух других интрига была создана на пустом месте: на что сдавали, на то и сдали, но, в процессе, пока результат ещё не был объявлен, обоим удалось заключить очень выгодные брачные союзы. Правда, в одном из этих последних случае, всё кончилось не так хорошо, как хотелось бы: «невеста» очень быстро снова освободилась… став молодой вдовой. Но самого факта это не меняло: мой случай уникальным не был. Редким — да, но не уникальным. Иначе бы он привлекал бы внимания гораздо больше. Но, вообще, Аристократия довольно трепетно относится к такой теме, как градация силы и Ранжирование. В этой теме здесь любят определённость. Интрига возможна — да, но держаться она может не слишком долго.

Вот и Матвей был твёрдо уверен, что всё с моим экзаменом разрешится совсем скоро. Даже скорее, чем я о том предполагал или того хотел. Брат считал, что объявление о моём новом Ранге, Император… или отец, хотят приурочить к Большому Императорскому Баллу, который традиционно проходит в Зимнем Дворце двадцать третьего декабря. В день, следующий за самой длинной ночью в году. Когда год поворачивает на Весну, а световой день перестаёт уменьшаться и начинает расти.

Этот день, «Праздник Нового Солнца», или просто «Новое Солнце», в Империи празднуют куда сильнее, чем привычный мне «Новый Год». Последний, кстати, здесь и вовсе не праздник. Так, просто дата в календаре.

Вообще, здесь всё, что связано с Солнцем, имеет большое значение. Праздниками являются и оба равноденствия, летнее и зимнее, и летнее солнцестояние, и вот этот вот праздник, о котором я только что распинался. Вот ведь, чем дольше я в этом мире живу, тем с большим количеством отличий в менталитете местных сталкиваюсь. Масса этих отличий, конечно же, ещё не критическая, но она ведь продолжает накапливаться…

В общем, Матвей никак не мог поверить в то, что мой Дар — Вода. Во всё остальное поверить мог: и в решения отца, и в мою гениальность, но в то, что Вода… никак! Вот не укладывалось это в его картину мира, хоть тресни. И даже неоднократные наглядные демонстрации его в этом не убеждали. Он всё спрашивал, точно ли я не шучу над ним, точно ли не прикалываюсь, не обманываю какими-то фокусами, которые лишь имитируют Водные техники, но ими, на самом деле, не являются… Слишком уж хорошо он помнил, как я раньше от каждой лужи, что лишь немногим глубже подошвы моего ботинка, шарахался, словно от смерти. А тут такой кардинальный разворот.

Да я бы и сам, наверное, не поверил на его месте. Однако же, я на своём.

Два часа пролетели незаметно. Пора было прощаться: ему надо на занятия с инструктором по восстановительной физкультуре, прописанные врачами, а мне — в аэропорт и далее в Питер.

Правда, не знаю, как он на свои занятия, а я в аэропорт не сразу направился. Мне требовалось ещё один маленький крюк сделать по пути — в свой… теперь уже свой, подаренный Костей институт заехать. Посмотреть, познакомиться, озадачить, с финансированием разобраться. Ведь плох тот хозяин, который хозяйства своего не разумеет!

Добирался до него я так же: на вертолёте, со звеном сопровождения, благо, где приземлить машину там было: во дворе здания оказалось достаточно свободного пространства для посадки вертолёта. Хотя, конечно, специализированная посадочная площадка с покрытием, разметкой и огнями отсутствовала… кстати, надо дать задание здешнему начальнику, чтобы она тут появилась. Не забыть. Ведь наведываться сюда я планирую частенько… хотя, расскажи Богу о своих планах…

Не важно. Место было знакомое: тот же вход, то же здание. И даже человек встречал тот же, что в прошлый раз. Правда, он тогда не потел так сильно при виде меня… притом, что на улице мороз минус десять.

Хотя, его, наверное, даже можно понять: в прошлый-то раз заглядывал, пусть хорошо и дорого одетый, но простой молодой человек, приехавший на такси, предлагавший деньги, а сегодня к нему заявилось боевое звено Княжеских вертолётов, из центральной машины которых, опустившейся к нему во двор, вышел Одарённый Дворянин, официально признанный Княжич, родной сын Князя, в форме военного образца, с офицерскими погонами на плечах и мечом на поясе.

В прошлый раз спонсор приходил. Тогда как теперь — полноправный и полновластный хозяин заявился! Без звонка и предупреждения. Спонсор и хозяин — это очень разные роли. Очень!

А ещё… но это я уже в процессе общения сообразил — результатов-то… нету! В том смысле, что по прошлому моему заданию, вся его хвалёная «рабочая группа» «молодых и перспективных» так и не нашла способа решить проблему огнеопасности и токсичности выбросов при воздействии высокой температуры. Нечем ему было порадовать своего нового начальника! И это — да, это — повод потеть! Это даже повод дрожать, учитывая нравы и возможности здешней Аристократии.

Мне же… Ну, хоть и немного досадно из-за этой неудачи, но нынче я здесь по совершенно другому поводу нахожусь. И с другими задачами. Не инспектировать «рабочую группу» прошлого проекта, вникая, как и на что потрачены мои деньги, а ознакомиться со своим новым активом. Понять, посмотреть и прикинуть, что у меня теперь есть, и что с этим «чем-то» можно сделать.

Да и… надо быть дебилом, чтобы ждать результата по такой сложной задаче, какую я поставил в прошлый раз маленькому подразделению этого института всего через несколько месяцев. Такие проекты так быстро не разрабатываются.

Но, даже в этом вопросе, всё было не настолько плохо и потеряно, как могло бы показаться с первого взгляда: не полный провал и забраковка всего направления, как абсолютно тупикового, а всего лишь отсутствие конкретного положительного результата прямо сейчас. Несколько ранних идей было уже взято, отработано, развито до единичных опытных образцов, проверено экспертами и отставлено в сторону, либо, как слишком дорогие и сложные в производстве, либо, как не выдерживающие жёстких граничных требований проектного задания. Так что, нельзя сказать, что результатов совсем не было: отрицательные, как раз, были. Вот положительных пока не было.

Однако, хоть удовлетворительного конкретного результата ещё и не имелось, но как у Джека Воробья с «рисунком ключа», было ещё несколько не отработанных и не обсчитанных интересных идей в очереди на проверку, где бы ещё можно было этот результат, теоретически, получить. В частности: ближайшей в очереди была идея попытаться приложить блочки из переработанного пластика к созданию достаточно дешёвых быстровозводимых цистерн-хранилищ для разных непищевых жидкостей. В первую очередь, подземных хранилищ… Если совместить «кирпичики» из уже разработанного группой материала с придуманной ими, но ещё не воплощённой «в металле» технологией «сплавления» этих кирпичиков между собой, на подобие того, как соединяют полипропиленовые трубы, то… может получиться что-то достаточно интересное. И, если как следует прооптимизировать, то, возможно, что даже будет выходить дешевле, чем со стальными цистернами.

Правда, это всё у них было ещё только на уровне идеи. Не было проведено ещё достаточного количества тестов на химическую стойкость материала к жидкостям, которые планируется хранить в такой таре, не было проведено расчётов по тому, какое внутреннее давление сможет выдерживать такая тара, не было проведено обсчётов по технико-экономическому обоснованию рентабельности данной идеи. Много чего «не было». Но радовало, что сама идея вообще была.

Однако, если быть честным, то я уже не сильно и надеялся, что из моего прошлого «стартапа» вообще что-то может выгореть. Ведь, как было? Передо мной поставили испытание. Я принял его условия. Добыл деньги, вложил их, превратив пустые разглагольствования в конкретный, начавший работу проект. И получил за это нужный мне «пропуск» в «деловой» круг Неодарённых Долгоруких, и, в принципе, успокоился — ведь свою цель выполнил. Результат же исследований был мне, по сути, не так уж и интересен. Выгорит — хорошо, нет — деньги мысленно, давно уже списаны в условный убыток. Ведь наука, даже самая прикладная — это априори убытки… в моменте. В короткой и даже среднесрочной перспективе. Есть лишь некоторый, исчезающе малый шанс на прибыль на очень длинном и далёком горизонте планирования.

И опять же: совсем бесполезным моё действие назвать, всё равно, нельзя — создан прецедент. Сформирована группа. Начаты исследования в конкретно этом направлении. Начал формироваться фундамент научной школы этого направления…

А теперь же, когда у меня не просто маленькая «рабочая группа», а целый институт, этот фундамент можно использовать для развития другой моей идеи, для реализации которой, прежних возможностей было мало.

И именно эту задачу перед начальником (пофиг, как он тут называется, я не вникал) своего института я теперь и ставил: ту самую — отыскать или разработать технологию биоразложения пластиков. Причём, разложения в разумные сроки.

Да и в целом, я, своим решением переименовал (точнее, назвал, так как ранее у него названия ещё не было) заведение в Институт Пластика. В НИИ «Пластик». Сразу определив направление и профиль его дальнейшей научной деятельности и развития.

А дальше… были дела финансовые. Благо, эти самые финансы теперь, благодаря Алине и Алексею, у меня в распоряжении были… и это ключевое слово. Именно «были». Именно в прошедшем времени, так как сразу все они (ну, за исключением некой малой дольки, которую я себе «на прожитво» оставил) ушли в бюджет Института.

Оно бы и больше ушло, если бы это «больше» было в наличии. Наука — дело затратное и дорогое. Не каждое государство подобную роскошь себе может позволить, не то, что отдельный частник.

Эх, чувствую, не раз ещё мне придётся помирать, чтобы прокормить это вот своё детище… бизнес, что ли какой сопутствующий открыть или производство, чтобы оно хотя бы частично покрывало потребности Института? А институт будет покрывать потребности производства… Или с каким из уже существующих производств попытаться договориться? С той же свалкой, например… пардон, мусороперерабатывающим комплексом. Одним из тех, которые обеспечивают чистоту Московского мегаполиса? Ведь, так или иначе, а именно с этим связана основная нынешняя деятельность института.

И настолько меня эта идея зацепила, что я решился потратить ещё пару часов своего драгоценного выходного на то, чтобы найти на карте, а после и нанести личный визит… прихватив с собой в вертолёт начальника своего новообразованного института, на ближайший такой комплекс. Не забыв, впрочем, позвонить (правда, уже из вертолёта) Алексею Константиновичу. Поблагодарить его за участие в Алинином маленьком начинании, ответить на переданный им через неё привет, посоветоваться на счёт выбора мусорного завода для сотрудничества с моим институтом. «Кстати» поблагодарить его за такой вот подарок, сделанный мне его отцом на день рождения… за его «ма-а-аленькое» участие в его выборе именно такого подарка…

Содержательная получилась беседа. А самое главное, после её окончания, начальник того объекта, на который я летел, оказался своевременно предупреждён о моём скором визите — Алексей Константинович успел позвонить ему после того, как я «бросил трубку». На что, собственно, и был весь мой расчёт.

Ходить по цехам мусорки я не стал. Не было мне это интересно. Я, итак, неплохо знал, как такое производство устроено: пришлось как-то в армейскую писательскую молодость поночевать на таком же вот заводе, пряча отрядную технику от ракетных ударов противника. Успел и нагуляться, и рассмотреть, и разобраться. Нынешний мой визит был исключительно организационным: мне требовалось свести и познакомить двух «начальников», дать им поговорить, обсудить некоторые интересные им самим темы, обменяться номерами, договориться об ответном визите… Ну и показать «мусорщику», что тема не просто интересна, а напрямую курируется членом Московской Княжеской Семьи. Ведь Княжич, в Княжестве априори не может действовать без одобрения Князя. Пусть даже и молчаливого. А ещё: что деньги в этой теме есть!

Не огромные, конечно. Огромных денег на бирже за сутки не заработаешь. Ну, миллион в местных деньгах, ну два… Алина каким-то чудом умудрилась три заработать. Точнее, это моя доля составила три. Её — соответственно, тоже три. Так-как наш маленький «договор» мы успели пересмотреть. Тридцать процентов было только в первый раз, когда она на свой страх и риск действовала, по собственной инициативе. Второй раз, уже предприятие наше было уже полностью совместное, где каждый сознательно поработал над его успехом. Так, что: фифти-фифти, как говорится: пятьдесят на пятьдесят. Сколько она отдала Алексею — не знаю. И, если честно, знать не очень-то хочу. Но факт в том, что это, итак, уже предел. Большую сумму за сутки из биржи не выжмешь. Там слишком всё сбалансировано. К примеру, даже, если ты точно знаешь, что цена на определённую акцию, в течение дня должна взлететь, пусть на десять процентов, то, покупая её «на низах» в таких значительных объёмах, ты разгонишь её цену ещё быстрее: не на десять уже, а на двадцать и более процентов, притом, что пусть первые сто акций ты покупаешь по цене «низа», вторые и третьи — уже на «низ» плюс пара процентов, а последние сто — уже по самому «хаю»… а дальше… роста нет. Он уже кончился. Ты сам его весь выбрал. Ну, даже, если и есть, и акция вырастет ещё на пару-тройку процентов по инерции «на пампе», то тебе ведь их теперь на этих «хаях» продать надо! А продажа такого объёма акций обрушит их цену настолько, что весь предыдущий рост перекроет. Да ещё и настолько быстро, что ты даже не успеешь их все продать до того, как цена «дно» пробьёт. Не только не заработаешь, ещё и в убытке останешься… Но это, в общем случае. Так-то хорошие профессиональные трейдеры, крупные инвестфонды умудряются такие схемы строить, что даже это свойство себе на пользу разворачивают. Та же схема «Памп энд Дамп» чего стоит, а есть ведь ещё и «Шорты» (с ударением на «Ы»)… В общем, биржа — это тоже совсем не просто, даже если имеешь подробнейший суточный инсайт о котировках и событиях. Играть можно, но есть предел суммам, которые можно получить и вывести за один день. Нельзя рисовать деньги «из воздуха» бесконечно. Ведь поведение действительно крупных сумм очень сильно отличается от мелких и средних. Разительно! Там свои уже законы работают.

Я это к чему? К тому, что даже мой «петельный» метод не абсолютен и имеет свой потолок. И чувствую, очень скоро в этот потолок уткнусь с таким своим размахом, с каким взялся за дело по «пластику»… надо бы притормозить, что ли…

Но это всё я обдумывал уже летя в своём личном самолёте обратно в Петроград, коротая время за просматриванием той кучи документации, которую мне скинул в электроне и в бумаге начальник теперь уже окончательно моего института. Просматривал и думал, как тот крокодильчик из анекдота… ну и на хрена ж мне всё это?

* * *

Глава 42

* * *

Знакомый белый потолок лазарета. Та самая, светлая комната с роскошным джакузи в её центре. Вот только, высокие стрельчатые окна плотно занавешены тяжёлыми шторами. В самой комнате включен лишь самый слабый и приглушённый свет.

В джакузи, на своей специальной «лежанке» расслабленно лежит погружённое в воду так, что над поверхностью только лицо, обнажённое женское тело.

Я… стою возле окна, чуть-чуть приоткрыв щёлочку в шторах и смотрю на улицу. На то, как над горизонтом поднимается солнце, а ученики Лицея медленно и неохотно тянутся из своих общежитий ко входу в столовую. Помятые, вялые, понурые, хмурые… спокойные, сосредоточенные… Были даже бодрые и весёлые. Пара девчонок даже в припрыжку бежали. Всякие были…

— Осуждаешь? — раздался хриплый и слабый голос со стороны джакузи. Хриплый и слабый, но вполне узнаваемый, принадлежащий Екатерине Васильевне.

— Нет, — совершенно честно ответил я ей, прикрывая обратно щель в шторах, чтобы свет не проникал более в комнату.

— Странно, — прозвучал голос женщины.

— Ты взрослая женщина, — пожал я плечами. — Знаешь об этой жизни достаточно, чтобы делать осознанный выбор. И это… выбор ничуть не хуже и не лучше любого другого… когда осознаёшь последствия и идёшь на него сознательно.

— Не хуже? Не хуже, чем крепкая семья, муж, дети, хор по вторникам и церковная служба по воскресеньям? — спросила Екатерина Васильевна… хотя, какая она теперь, после вчерашнего, «Васильевна»?

— Ничуть, — подтвердил, что она поняла меня правильно я. — Последствия разные, но сам выбор не хуже и не лучше.

— Хм… мне казалось, что ты… гораздо более ханжеский и морализаторский тип. Со своей «диетой», тренировками и «целибатом».

— Не стоит путать мягкое с тёплым, — прозвучал мой ответ. — То, что я предпочитаю не травить свой организм сам, ещё не значит, что я осуждаю тех, кто делает это. Или, что считаю их хоть в чём-то ниже и недостойнее себя. Повторюсь: это их выбор. Их решение. Если хочешь, чтобы уважали твой, научись уважать чужой. «Живи сам и дай жить другим». «Будь собой, и позволь другим быть другими».

— Да ты прям философ… — раздался слабый смешок из джакузи. — Не рановато ли, в твои годы?

— Разве же любовь к мудрости зависит от возраста? — хмыкнул в ответ я.

— Чаще всего — да, — произнесла лежащая в воде усталая женщина, с чьего тела постепенно выцветали татуировки…

Почему я здесь? Как всё так получилось?

Да на самом-то деле, всё куда проще и даже будничнее, чем могло бы показаться. Просто, очень долгая ночь…

Когда я вернулся в Питер, время едва-едва перевалило за полдень. До оговоренной встречи оставалось ещё время на то, чтобы подготовиться. Даже с учётом непредвиденной задержки-крюка с полётом на мусороперерабатывающий комплекс — напомню, встал я нынешним утром ну очень рано.

Вот подготовкой я и занялся. И, в первую очередь, озаботился тем, чтобы найти банкомат и снять в нём достаточную сумму наличных: не Княжеской же «Булатной» картой в рок-клубе расплачиваться-светить? Нет, чтобы не портить себе удовольствие размышлениями о последствиях — только наличные. Никаких карточек и электронных терминалов вообще. Даже телефон с собой не свой Княжеский «модный», а купленный за пару сотен в ломбарде, сразу вместе с МИА-картой в комплекте… понятное дело, краденой.

Всё это, опять же, за наличные и после посещения тату-солона, где мне разукрасили временной татуировкой всю правую половину лица и видимую из-под одежды часть предплечий.

Что за татуировки? Да в целом, ничего особенного: бессмысленный набор псевдо-викингских узоров, всяких травянистых завитушек и ещё чего-то там. Главное, поярче и позаметнее. Клипсы какие-то на правое ухо повесил. Из тату салона поехал в заранее разведанный на карте магазин рок-атрибутики, где переоделся уже в соответствующий стилю мероприятия «прикид»: шипастые кожаные браслеты-наручи на половину предплечья, ремень с широкой металлической пряжкой-бляхой с какими-то там крыльями и колёсами. Мне хотели с черепом всучить, но я наотрез отказался. Суеверный я в этом плане: никаких знаков смерти на теле или одежде — мало ли… ну его к бесу!

Кожаные штаны надеть меня тоже девчонка-продавщица надеть так и не убедила. Обошёлся черными джинсами. Но вот кожанку с шипами, ремешками и заклёпками я забраковывать не стал. И бандану черную с какими-то летучими мышами… она ещё и сдвинулась так «неудачно», что одна из мышей «села» ровно над центром лба, словно кокарда, по носу выровненная. Тяжёлые чёрные ботинки на шнуровке со специальными укреплёнными металлом носами заканчивали образ.

Ну и так, по мелочи, чисто для души: очки чёрные на нос, нож-выкидуха в один карман куртки, хороший мощный кастет в другой, кожаный зажим для денег во внутренний, цепь с грузиком и карабином на пояс под правую руку… не, ну а чего? Если мне с боевым заряженным пистолетом по городу или с мечом на поясе таскаться можно, то уж на такие мелкие шалости уже точно никто внимания не обратит… из тех, кому по должности положено, ведь документы я, на всякий случай, всё-таки с собой прихватил. А рок-клуб, в моём понимании — это местечко опасное. Притом, что кастет и кистень оставляют намного менее заметный «след», чем применение Дара.

Нет, опять не так! Всё не так! Нет у меня нынче вообще никакой реальной необходимости в каком бы то ни было оружии — моё тело само по себе оружие, намного более мощное и совершенное, чем любые ножи или пистолеты. А кастет и кистень — это просто по кайфу. Ну, не наигрался в детстве, что поделаешь? Люблю я такие «мужские» штучки. Ведь то, что этот вечер я задолжал Екатерине Васильевне, ещё не значит, что сам я не могу получить от него удовольствия.

В общем, приоделся, прибарахлился. Вошёл в магазин обеспеченный, почти респектабельный, почти нормис. А вышел уже здоровенный лоб-рокер, из тех, с кем не захочешь встречаться, не то что в тёмной подворотне, но и на хорошо освещённом дневном тротуаре решишь, от греха подальше, на другую сторону перейти.

Единственная проблемка — костюмчик летний получился. С другой стороны, мне в нём по городу и не шататься: только до такси и от такси до места. А внутри-то уже тепло. Хотя, так-то, строго говоря, под «покровом» мне и на улице не холодно, но выглядит это странно.

Оговоренное место встречи было несколько… необычным: возле забора, ограждающего Лицей, в дальнем и тихом его уголке. Подозреваю, что ещё и вниманием камер видеонаблюдения обделённом. Не зря же девчонки решили лезть через него именно в этом месте, а не в каком-то другом. Хочется мне верить, что они знают, что делают…

И — да, именно девчонки: их было двое! И обеих я знал. Первая — понятное дело, Екатерина Васильевна, а вот вторая… Лариса Васильевна, наш лицейский психолог.

Смотрелось это, конечно, забавно. Да и самим девчонкам, вроде бы было весело. Обе в возбуждённом, приподнятом настроении, часто подсмеиваются, подхихикивают… четырёхметровый белый бетонный забор, и легко по нему карабкающиеся юные рокерши.

Как они на этот забор изнутри территории взбирались — не знаю, не видно мне было снаружи. Зато, как они по очереди с него легко и непринуждённо спрыгивали, будучи одеты в сетчатые чулки, кожаные мини-юбки и с тяжеленными «шузами» на толстой платформе с высокими каблуками, пронаблюдать мог во всех подробностях. И даже с «фансервисом» в виде «панцу-шотов». И надо сказать, бельишко у них было симпатичное — под цвет остальному прикиду, чёрненькое сетчато-кружевное.

Наслаждался данным зрелищем я один, так как предусмотрительно оставил машину с таксистом дожидаться нас за поворотом забора, в полусотне метров от места «побега» — лишние свидетели нам были ни к чему.

С другой стороны, и идти не далеко.

Рок-клуб оказался не столько «клубом», сколько «баром», обустроенным в подвальном помещении. Со стойкой бара и высокими барными стульями, с некоторым количеством столиков, с несколькими комнатами, в одной из которых была пара бильярдных столов, в другой несколько кальянов с диванчиками. В основном помещении располагалась хорошо оборудованная сцена с колонками, усилителями, микрофоном, уже установленной барабанной установкой и висящей на подставке электрогитарой.

Оформление… ну, как может быть оформлен Рок-бар? Преобладание тёмных и чёрных цветов, плакаты-постеры с разными известными и не очень рок-группами, сводчатый кирпичный не штукатуренный потолок.

А ещё сигаретный дым. Много сигаретного дыма. Громкая, бьющая по ушам фоновая музыка, игры с освещением… и куча народу, одетого примерно так же, как и мы сами. Пара охранников-вышибал на входе. Никакого «фейс-контроля» — плати в кассу и заходи. А охранники, больше для виду… ну и для того, чтобы драчунов разнимать или уж совсем непотребно набравшихся посетителей из заведения утаскивать на свежий воздух.

Такое себе, не самого высокого класса заведеньеце. Не элитарное.

Но, что поделать, если Екатерина Васильевна именно его мне заказывала, а не какое-то другое.

Зашли, подкатили к стойке. Девчонки заказали по бокальчику чего-то сильно алкогольного, я даже не пытался вникать, чего именно: тётеньки взрослые, знают, что делают. Естественно, за мой счёт. Ну так, не зря же я наличку готовил? Не им же её с собой таскать.

Переместились за столик. Чего-то даже заказали: сухариков, сушёной рыбки, орешков ещё каких-то, не знаю. Ведь, естественно, что я ни к чему из этого даже не притронулся.

Ещё сразу пару бутылок какого-то пойла, которое дамочки тут же и продегустировали, признав отвратным, но забористым.

Вскоре пришли и музыканты, заняли своё место на сцене, фоновая музыка стихла. Народу стало больше, они стали стягиваться ближе к сцене. Пошли первые аккорды, разговаривать стало и вовсе невозможно.

Потом, девчонки дерябнули ещё по одной и попёрлись в толпу танцевать…

Собственно, так всё дальше и пошло: девчонки танцуют, бесятся, как будто их, блин, из клетки какой выпустили. Временами возвращаются к моему столу, где «промачивают горло» и снова убегают. А я, что? А я стихи пишу, песни вспоминаю, которые мне атмосфера навеивает. Что хорошо помню, то сразу стихами и частично нотами записываю, что плохо — только названия или ключ-фразы, чтобы потом в Интернете подробности поискать и прикинуть, можно ли это «экспортировать» или лучше не стоит. Записывал в телефон. Пусть он и не мой основной, но файл-то по почте перекинуть не проблема, не пропадёт работа.

Так и веселились. Под конец, когда все уже были вдрабодан, в том числе и музыканты, девчонки, у которых, видимо, по дополнительному моторчику в задницы вставлено было, которые им выдохнуться не позволяли, вытащили меня сперва подёргаться с ними на «танцполе», а после и вовсе на сцену как-то выпихнули, ультимативно заставив спеть…

Ну а я что? Зря, что ли столько времени сидел в памяти копался? Подготовился к этой совершенно ожидаемой «неожиданности». Взял гитару, натопал барабанщику ритм, да и сбацал «Туман» Юры Хоя. Потом ещё его же «Лирику» и «Твой звонок».

Девчонкам зашло. Пьяному народу, кстати, тоже. Хотел ещё его же «частушки» забабахать, но решил, что там слишком много политики. Мат-то, и хрен бы с ним, при такой публике бы только так зашло. Но политика и религия… нет, лучше не связываться. И так хорошо уже.

А вот потом… что-то не хорошо стало психологине. Сомлевать она начала. Екатерина Васильевна ей упасть не дала, поймала, к столику нашему подтащила, первую диагностику провела, вердикт вынесла — «перепел», в смысле, перепила. Хорош ей и пора баиньки. Велела мне её в Лицей доставить…

Я пытался настаивать, что разделяться — не лучшая идея. Пытался убедить, что и ей тоже пора «баиньки». Что, вместе пришли, вместе и уйти надо… Бесполезно! Упёрлась!

Тем временем, психологиня совсем сомлела. А Екатерина выложила на стол главный козырь: что ей тут будет-то одной? Она ж Одарённая! Причём, если что, гораздо круче меня, вообще-то. И от серьёзной опасности не мне её, а ей меня защищать придётся…

Убедила. Почти…

Она-то настаивала, чтобы я вёз психологичку на такси, тихонько переправлял тем же путём, каким они выбирались, тащил в её квартирку, укладывал спать, да и сам топал в своё общежитие баиньки… А я… А, что я?

Вынес Ларису на руках из клуба. Отошёл в ближайшую подворотню, да взмыл в небо «Суперменом». Долететь до Лицея, мягенько сесть на балкон нужной квартиры в нужном корпусе, раздеть и уложить спать — дело двадцати пяти минут. Ещё минут десять на то, чтобы тихонько вернуться к клубу… и понять, что, наверное, зря. Не вернулся бы, не треснули бы мои «розовые очки» подсознательного предубеждения, что «С большой Силой и возрастом приходят Ответственность и Мудрость»… Понимаю, что глупо. Но, что поделать? Я был воспитан в мире писателя примером бесконечно уважаемого мной отца, который как раз имел и Ответственность, и Мудрость. И даже то, что, совокупно, я, пожалуй, сам уже старше него, не сильно приблизило к его уровню… Я привык, что взрослый — мудрый и ответственный. А тут…

Кокаин, служебное помещение, и четверо рокеров, жёстко еб… имеющих Екатерину Васильевну… Катерину (как я уже говорил, какая она после этого «Васильевна»?) во все щели, во всех позах… почти до самого утра.

Парни, по мере уставания, постепенно заменялись другими, приходящими из общего зала. Я даже точно не смогу сказать, сколько же их через неё за эти часы прошло. Как-то не считал. Просто, хмуро сидел всё за тем же столиком и писал стихи. Не вспоминал чьи-то. Не для того, чтобы потом их спеть. Свои карябал, просто, чтобы хоть чем-то занять руки, пока ждал, когда же, наконец, девчонка наиграется. Не они ей наиграются, а она ими.

«Кусочек воды», на всякий случай, в подсобке на стене висел, и я временами посматривал, всё ли там в порядке, не требуется ли срочное вмешательство, не грозит ли ей реальная опасность… не грозила. И я продолжал карябать…

А потом, когда «партнёры» всё ж закончились, а Катерина осталась изнемождённо, расхристано, в порванной и обгаженной белым одежде, с расплывшимся на лице макияжем лежать на какой-то пыльной шкуре на полу с блуждающей на губах довольной улыбкой, пошёл к ней. Завернул в водяной кокон, накрыл сверху оторванной чёрной портьерой. Сунул местному уборщику пару купюр, чтобы забыл всё, что видел. Сунул охране. Сунул бармену. Сунул управляющему. Вынес тело из клуба, скрылся в той же подворотне и полетел с ним в Лицей…

Теперь вот встречаю рассвет через щёлочку в дорогих тяжёлых шторах отделанного по самому высшему классу помещения с шикарнейшим джакузи в нём. И даже, почти уже не хмурюсь.

— А знаешь, Юра… были у меня и семья, и муж, и дети, и хор по вторникам, и службы по воскресеньям… Kinder, Küche, Kirche, Kleider… Не сказать, что такой уж любящий муж. Не сказать, что такие уж хорошие дети… да пела я, прямо скажем, так себе… — после некоторого молчания вдруг заговорила Катерина.

Я не перебивал. Молча слушал, наблюдая, как работает над её телом Вода в джакузи. Как сползают с кожи татуировки… причём, не такие, как у меня, «временные», а самые, что ни на есть, натуральные, цветные. Как выпадают элементы пирсинга, коих было… много. И в пупке, и в груди, и в губах, и… в других губах. Как закрываются и рассасываются дырочки от выпавшего пирсинга. Как рассасываются синяки, исчезают ссадины и кровоподтёки. Как вода вымывает и выносит из её тела все те яды и нечистоты, что успели в него попасть этой ночью. Как вода вымывает всё… лишнее.

— Были… давно, — продолжила говорить она. — Семья быстротечна… мужчины смертны… мужчины уходят… мужчины предают… Так, как сегодня, без обязательств и привязанностей проще… легче… не так больно… Хочешь что-то спросить?

— Пожалуй, только одно: почему так? Так… грязно. Неаккуратно. Почему нельзя пойти… в специализированное заведение. Уверен: они имеются на любой, самый взыскательный вкус. И простые бордели, и «свингерские» вечеринки, и всякое… пожёстче, с подчинением и унижением, — спросил я первое, что пришло в голову.

— Профессионалы… — неприязненно проговорила она. — Не люблю профессионалов. Слишком они… профессиональны. Нет в них ни искренности, ни жара… Они ж не трахают тебя, а… дело делают? Сосредоточенно и… фальшиво.

— А свингеры?

— Есть большой шанс знакомых встретить, — ухмыльнулась она.

— Но ведь грязь… болезни, микробы, вирусы? — нахмурился я.

— Ты будешь пугать вирусами и грязью Водницу? Почти Целителя? — снова хмыкнула она. — Вода очищает всё. Вода всё уносит… Никакая грязь не остаётся после воды…

— Разве что грязь на душе, — вздохнул я.

— Всё-таки, осуждаешь…

— Нет. Понять пытаюсь. Но ведь «привкус-то» мерзкий остаётся… осадок?

— Вода… очищает и душу. Уносит боль и грязь.

— Душу? — отвлёкся я от движений воды в джакузи, тем более что уже и так начинал терять понимание того, что и как та делает с телом «почти Целительницы». — Серьёзно?

— А ты попробуй, как-нибудь сам, — без тени улыбки сказала она. — У японцев это, кажется, называется «мисоги». Слышал о таком?

— Слышал… — нахмурившись, ответил я. Тем более, что и правда слышал. И даже хотел как-то попрактиковать, но вот что-то руки никак не доходили. Тем более, что там водопад нужен.

— Попробуй… помогает.

— Попробую, — серьёзно ответил я, понимая, что теперь-то уж точно руки дойдут. Что попробую обязательно. У меня ведь и своей грязи на душе хватает. И, если есть способ даже самую малость облегчить свою ношу, то не воспользоваться им будет преступной глупостью.

— Ты завтракать не пойдёшь? — через какое-то время спросила Катерина.

— Я не завтракаю. А до занятий ещё время есть. Подожду, пока народ с улицы немного рассосётся, чтобы не светиться лишний раз в «прикиде», — напомнил ей, что до сих пор одет, как рокер, да ещё и половина рожи раскрашена.

— Спой, что ли, тогда? Чего так-то стоять-молчать… может, что-то специально для меня подберёшь. Не зря же ты там за столиком столько печатал…

— 'А утро было зябким, как щекотка

И голосили третьи петухи

И были так нужны стихи и водка,

Стихи и водка, водка и стихи…' — с невесёлой улыбкой процитировал я одну из песен Леонида Филатова. Не пропел, а просто процитировал.

— Красиво, — отозвалась Катерина. — А дальше?

— Дальше не в тему, — ответил я, создавая в своих руках «макет гитары» из спрессованной воды. Делал я так уже не первый раз. Ещё в карцере начинал пробовать — иногда там было до жути скучно. Дольше всего над струнами провозился. А так — принцип-то тот же, что в моём «самолёте». Ненамного сложнее.

Я прошёлся пальцами по прозрачным струнам, проверяя и настраивая звучание. Потом начал заводить тихую-тихую мелодию, почти не слышную за моим голосом, начавшим медленно полу-петь, полу-дикломировать.

'Будуар императрицы

Повидал немало на своём веку,

Кавалеров вереницы

Навевают на неё теперь тоску.

Только сердцу не прикажешь,

Сердце просит продолжения любви…' — один из бессмертных хитов «Императрицы Российской Эстрады» Ирины Алегровой.

Я пел, и чувствовал, что угадал с песней. Сумел попасть в сердце. Так как Катерина явственно напряглась. И даже вода перестала заниматься её телом.

— 'И вечерний экипаж

Её уносит на окраину Москвы…' — закончил я первый куплет, набрал в лёгкие побольше воздуха и начал припев.

— 'И там шальная императрица

В объятьях юных кавалеров забывает обо всём,

Как будто вечно ночь будет длиться,

Как будто разочарованье не наступит новым днём.

Гуляй, шальная императрица!

И вся страна, которой правишь ты, берёт с тебя пример.

Легко влюбиться, императрица,

Когда так страстно бирюзовым взглядом смотрит офицер…' — допел, точнее дохрипел я, уже вися в метре над полом, прибитый к стене, как таракан иголкой толстыми лезвиями воды сразу через оба плеча, а напротив меня, сантиметрах в тридцати было злое лицо Екатерины… вот только не совсем привычное — плотное, а слегка просвечивающееся, прозрачное, словно тело перестало быть телом, а стало продолжением воды, которая прибила меня к стене.

— КТО⁈ — шипела Екатерина мне в лицо, сверля яростным взглядом. — Кто тебе это рассказал⁈..

* * *

Конец третьего тома.

Ноябрь 2024 года.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Княжич Юра III

Content

Княжич Юра III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Nota bene