Юрий Иваниченко, Елена Иваниченко

Штормовое предупреждение

Первым чекистам посвящается

© Иваниченко Ю.Я., Иваниченко Е.Ю., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Пролог

…во мгле ненастной

Земле несущий динамит.

Да, это строки из пророческого стихотворения Александра Блока «Авиатор», написанного в 1910–1912 годах. Настоящая большая война, в которую была втянута Россия, война, которая едва не погубила её, началась только спустя два года. Многие из тех, кто пережил первые, ещё не частые бомбардировки, вспоминали эти строки, хотя именно «ночных летунов» было немного даже у самых наших лютых и самых поначалу продвинутых в техническом оснащении врагов – у немцев.

Вспоминал эти строки и я, и не раз, хотя и не в то роковое майское утро 1915 года. Ведь «мгла ненастная» бывает и утром, и днём…

А в то майское утро мы собрались всей нашей маленькой семьёй – родители и мы с Варей, младшей сестрой, – у себя, в прадедовском доме на окраине Юньков.

Фронт глухо погромыхивал за три десятка вёрст на запад от нашего села, сразу за чудным городком Поставы, в котором я учился в подготовительном классе до переезда в Санкт-Петербург. А сюда, в Юньки, война не докатывалась и, надеялись мы, уже и не дойдёт. Во всяком случае, в два предыдущих дня, на удивление тёплые и солнечные – это после хмурого и холодного, и сплошь каменного Петрограда, – мы наслаждались покоем в окружении зелени и цветения. И неспешными разговорами, не подстёгнутыми и не оборванными столичной спешкой.

Допоздна мы засиживались на веранде с отцом, врачом по новейшей специализации – рентгенологом, а по жизни – аматором[1] модных научно-технических дисциплин: волновой оптики и радиотехники. Это четырьмя годами ранее определило во многом мой выбор факультета в Политехническом. Обсуждали мы научные успехи, но больше военные проблемы англичан и французов – всё же наши союзники! – и заканчивалось это, когда голос мамы звал: «Стёпа, пожалей Алёшкину голову, спать пора!» Нам выпала всего неделя – больше отцу, по военному времени, не отпускали, да и мне не следовало надолго исчезать с занятий. Хотя отец мне давал едва ли не больше, чем некоторые наши профессора и приват-доценты, уступая им разве что в систематичности изложения…

Третье утро долго не начиналось: свет утреннего солнца, служившего нам побудкой, едва-едва проникал сквозь густой туман. Такое бывало и весной, и осенью в этом болотистом краю, благо хоть дул тёплый западный ветер.

Пока мама с Варей хлопотали с завтраком, а отец, ворча, что из-за этого тумана приходится лишний раз жечь керосин, возился у себя в комнате, я убежал на торфяной луг: отмахать утреннюю гимнастику и окунуться в прохладную, но уже не совсем холодную Лучайку. Помню, нырнул с открытыми глазами, в янтарных сумерках разглядел пару краснопёрых плотвичек и коричневую плоскую ленту пиявки, косо поднимающуюся от дна, и быстро – холодно всё же! – выбрался на берег. И только когда вытерся холщовым полотенцем и вытряхнул воду из ушей, заметил, что туман стал редеть, и услышал откуда-то издали и сверху рокот нескольких моторов.

Ближний наш аэродром располагался неподалёку, мы его и возню людей в комбинезонах или военной форме у полудюжины истребителей С-16 Сикорского видели слева у дороги в Юньки. Аэропланы пролетали над нами и удалялись в сторону Постав, в сторону фронта – и вчера, и позавчера, в ясные дни. Но когда они могли взлететь в таком густом тумане – и как они найдут, возвращаясь, свой аэродром?

Это – первое, что пришло мне в голову. А чуть позже я осознал, что звук моторов – другой. Не такой, как свистящий треск ротативных «гномов» наших истребителей. Более низкий, рокочущий…

Ещё не осознавая до конца, что летят немецкие бомбардировщики, я поспешно одевался, чтобы бежать к дому. И в это время туман совсем поредел, и я увидел и узнал две тройки двухмоторных бипланов, плывущих с запада на высоте много полторы версты. AEG G-III, их невозможно не узнать по угловатым моторам, едва не упирающимся в верхнее крыло, двойным шасси и характерному хвостовому оперению – в университетских аудиториях регулярно появлялись брошюрки «Знай своего врага» с раскрашенными картинками.

Вражеские аэропланы летели, невидимые над слоем тумана, стелющегося по самой земле – а теперь туман поредел, и они заметят наш аэродром с прикованными к земле истребителями. И наши отчаянные летуны не успеют взлететь – их С-16 будут просечены осколками и пулями…

Это будет у аэродрома пятью минутами позже – разрывы бомб и треск пулемётов, «парабеллумов» с немецких аэропланов и «максимов» наших зенитчиков. Но прямо сейчас замыкающий крестоносный бомбардировщик ещё снизился и сбросил на наш приметный дом две бомбы.

Наверное, небольшие бомбы: я был уже в полусотне шагов, когда они лопнули, одна – в середине дома и вторая у самой веранды, а осколки до меня не долетели. Только чуть толкнула в грудь взрывная волна.

Наверное, небольшие бомбы; но вырвало, выбило наружу окна и двери, и дом загорелся, и через минуту-другую я вытаскивал из пожара ещё тёплые тела самых дорогих для меня людей на свете…

Я возненавидел тевтонов.

Навсегда и не рассуждая, не разделяя на хороших и плохих, со всею их наукой убивать и просто наукой, если они ещё как-то разделяются. Со всею их хвалёной музыкой и лживой философией, напыщенным Гёте и безумным Ницше, с их омерзительной речью и такою же уверенностью в своём превосходстве.

А ещё от боли и отчаяния вдруг появилась в моей голове система. От боли и отчаяния, порождённых осознанием того, что проклятые немецкие бомбовозы перелетели линию фронта и пролетели десятки вёрст над нашей землёй в досягаемости не то что для пушечного, а ружейного и пулемётного огня. Пролетели досягаемые для огня, но не увиденные из-за тумана. Пролетели безнаказанными, не ссаженными с неба нашими стрелками и артиллеристами, не перехваченными нашими истребителями.

И вдруг я понял, как можно увидеть крылатого врага издалека и всегда, в любую погоду. Понял, что сквозь туман и облака, в самую непроглядную ночь, в дождь и вьюгу от металла их аэропланов отразятся радиоволны. Только короткие, очень короткие волны, потому что длинные – об этом говорил мне отец, – их попросту обогнут, не заметив. Послать им навстречу короткую волну – и уловить отражённую. И по времени задержки угадать удалённость. И зная, куда послана волна и откуда пришло отражение, узнать направление…

И сразу же я понял, что сейчас это сделать ещё нельзя, но непременно станет возможным, и приближение этой возможности станет главным для меня. Но только не сейчас, потому что враг – рядом и ничего не надо ожидать и приближать, а надо взяться за простое смертоносное оружие и идти в бой.

Через три дня, схоронив родных на Юньковском сельском кладбище, я вернулся в Петроград. Выписался из университета, простился с лучшим и единственным своим другом, Артуром Фраучи, и подал документы на ускоренные офицерские курсы. В лётчики меня не взяли, да я особо и не стремился: слишком долгая подготовка. А подготовка пехотных младших командиров – самая быстрая и лучшая возможность встретиться с врагом лицом к лицу. И я четверть года осваивал нехитрые пехотные приёмы и правила – в то время, пока идея обрастала в моей голове деталями и подробностями.

Но делиться этой придумкой, тем паче сообщать о ней в Техническое управление армии, не было никакого смысла. Просто прожекты, не подкрепленные техническим обоснованием, никому не были нужны. А достаточно мощных генераторов и усилителей нужных частот не было – я старательно читал на курсах, а затем выписывал на полевую почту профильные тематические обзоры.

И схема сличения прямого и отраженного сигналов для определения дистанции никак мне не давалась, даже безотносительно к элементной своей базе. Я уже чётко представлял, что прямой и отражённый сигналы надо выводить на экран осциллографа, и по расстоянию между отметками судить о расстоянии до аэроплана. Но как это сделать, как совместить с развёрткой, придуманной Леонидом Мандельштамом, не мог решить. Зато знал, что первый настоящий прибор, созданный Леонидом Исаковичем, пригоден только для малых частот, то есть для длинных волн, а усовершенствованием его у нас никто не занимается: во время войны – другие приоритеты, сейчас важнее всего аппаратура связи. Не до перспективных разработок сейчас и французам: им бы выстоять. О немцах я не хотел и думать. А вот англичане… их страна богаче и не так истерзана войной. У них можно поработать, когда мы победим.

В победе я и миллионы моих соотечественников не сомневались. А через что придётся пройти на пути к победе в первой («империалистической») и в последующей (Гражданской) войнах, сколько крови прольётся на русскую землю, никто даже не предполагал…

А ещё до второго решительного и, надеюсь, окончательного перелома в убеждениях, и последующего за этим – перелома в судьбе, – мне пришлось вплотную столкнуться с разведкой и контрразведкой. Можно сказать, я получил первый наглядный урок, который пригождался в последующие годы намного чаще, чем мне бы того хотелось. Произошло это осенью всё того же года.

Зри в корень

Первое моё разведывательное – точнее, контрразведывательное – дело возникло как следствие инициативы. Моей инициативы или скорее предположения.

После выписки из госпиталя, где мне достаточно быстро залечили два сквозных пулевых ранения, полученных, в дополнение к первому «Георгию», за успешную разведку боем, прикомандировали меня к узлу армейской связи в Баранове. Неслучайно прикомандировали: в кадрах нашей 8-й армии подняли моё тощенькое личное дело и сообразили, что армейский подпоручик, но без пяти минут инженер-электротехник, с большей пользой долечиваться будет, служа Русской армии по цивильной специальности, нежели где-то в учебной части запасного полка или просто в тылу.

Узел армейской связи был оборудован достаточно прилично. Здесь стояли две новых радиостанции английского производства, основной и дублирующий аппараты искрового радиотелеграфа, три телеграфных аппарата Юза, аппарат Бодо и телефонный коммутатор.

На пятом дежурстве, когда меня уже совершенно перестали воспринимать как пришлого и новичка, мне уже поручили обслуживать «верхний» аппарат на прямой линии спецсвязи (со Ставкой в Могилеве и Петербургом), стоящий в отдельной комнате. Как положено – с охраной, с выделенными шифровальщиками и ремингтонистами. Замечательный контраст с нелепицей и разболтанностью, которые процветают в строевых частях, и которые я успел вкусить за полгода до госпиталя.

Линия спецсвязи проходила дальше на юг, как несложно было догадаться, – к Одессе, Севастополю и Тифлису. Точный маршрут её прохождения составлял государственный и военный секрет в куда большей степени, чем кодировка адресатов или шифровальные блокноты, которые развозились ежемесячно фельдкурьерами. Собственно, маршрут её меня и не интересовал, пока…

Пока наше наступление на участке, где никаких серьёзных сил противника не предполагалось, не натолкнулось на мощное сопротивление и убийственный артиллерийский огонь немцев. Никаких немцев здесь не предполагалось вообще, а от прежнего нашего основного противника, австрияков, никак не ожидалось ни такой сильной артиллерии, ни такой умелой и упорной пехоты. Наступление, то есть попытка нашего наступления, обернулась большой кровью. И больше всего растрепали полк, в котором я начинал и заканчивал недолгую свою фронтовую службу, в котором обрёл много друзей и ещё больше – разочарований. Мой полк.

Три дня гремела, ненадолго ослабевая, канонада, пока поднимали, срывая голоса, свои роты поручики – и пока подпоручики, а то и прапорщики, а то и унтера – уводили остатки этих рот, остатки мужиков в перепачканных грязью и кровью мундирах на исходные, в свои траншеи. Оставляя в воронках и разбитых траншеях первой линии вражеских окопов, или просто на поле между первой и второй линиями, старших по званию и таких же, только иссечённых свинцом и сталью, хлеборобов и разночинцев, тружеников и мечтателей…

Отголоски канонады хорошо были слышны и у нас, на узле связи. Но они не перекрывали писк морзянки и неумолчный стрекот телеграфных аппаратов. Суть происходящего стала понятна по первым же донесениям. Не только мне, естественно, – прежде всего штабу армии.

Но какое-то время сам Алексей Алексеевич и его начштаба, похоже, ещё надеялись, что у германских артиллеристов боезапас истощится, «зольдатен унд официрен» поредеют, а резервы не успеют подойти. Но радиоперехват – моя основная обязанность с тех самых пор, как выяснилось, что я умею читать немецкую морзянку и расшифровывать их простенькие коды, и оценили уровень моего немецкого, – эти упования развеял. Ещё, правда, оставалась надежда, что германцы дают в эфир дезинформацию, преувеличивая свои возможности. Эта надежда обошлась новыми сотнями потерь на обходных направлениях и полным исчерпанием запасов у наших артиллеристов в неравной контрбатарейной борьбе.

Вот тогда штабс-капитан Терехов, начальник нашего узла связи, изволили обратить внимание на мои рапорты и расшифровки. А поручику Васенину, ответственному за ведение журналов входящих-исходящих телефонограмм и телетайпограмм, пришла в голову логичная идея сопоставить даты директив от штаба фронта и наших приказов командирам дивизий и корпусов, с моими расшифровками.

Вывод был однозначный и печальный: немцы получили доступ к линии нашей секретной связи. По крайней мере, к участку, связывающему командование Юго-Западным фронтом с нашей армией. Всего-то полторы сотни километров.

Доклад в штаб Терехов только обозначил, поручив основную часть мне.

Решение в штабе 8-й армии было принято быстро и по-военному: Контрразведывательному отделению приказали немедленно разобраться, устранить и доложить. А меня временно прикомандировали к КРО. Как специалиста.

Не могу не признать, что, по крайней мере, в одном жандармском управлении, в ВЖУ, ответственном за тылы нашей армии, служил настоящий профессионал. Не начальник этого управления и даже не его заместитель (полковник Мезенцев и жандармерии ротмистр Осипов находились во Львове), а их штаб-адъютант, тоже жандармерии ротмистр Андрей Русаков.

Вот от него я и получил уроки, которые впоследствии пригождались мне куда как чаще, чем хотелось.

Прежде всего, ротмистр выделил все населённые пункты по трассе прохождения кабеля связи от городка Броды, границы нашей ответственности, до ближних армейских тылов, где посторонних вычисляют и вылавливают немедленно. Используя непререкаемый авторитет Временного жандармского управления, ротмистр получил копию карты кабельных линий связи, в том числе и секретных.

А в Бродах располагалось закрытое разветвление кабельных линий, и по одному из плеч проходила наша коммуникация со штабом фронта. Сама заглублённая камера, где соединялись и разветвлялись кабели связи, находилась под круглосуточной охраной. Да и осмотр, доверенный мне и Догилеву, поручику из нашего контрразведывательного отделения, показал, что туда никто давно не проникал, и никаких посторонних подключений нет.

Предстояло теперь проследить всё немалое плечо кабеля от Брод до наших ближних тылов. Но ротмистр Русаков начал не с поездки по трассе, а с анализа донесений обо всех происшествиях в расположенных там городах и сёлах. Таких оказалось немало, а из них Русаков выделил четыре, связанные с ведением топографических и земляных работ, и пропажей или смертью трёх человек, в том числе мальчишки-разносчика Петрика Шпонько, который накануне исчезновения рассказывал дружкам, что герои фильмов в передвижном синематографе разговаривают по ночам на птичьем языке.

Мы уже к тому времени отметили, что на территории, поднадзорной ВЖУ, объявился некий передвижной синематограф с причитающимся случаю названием «Иллюзион Биоскоп». А я как-то сразу сообразил, что «птичьим языком» мальчишке из подольского захолустья мог показаться быстрый щебет морзянки.

Тут начальник Бродовского пункта жандармерии, участник нашего расследования, встрепенулся:

– Так этот «Иллюзион» теперь в Мизоче. Это совсем недалеко отсюда. Но на здешней земле вроде ничего такого не происходило, а это шапито уже вторую неделю как в Мизоче.

– А что этот Мизоч? Хлебное место? – спросил ротмистр.

– Да какое там! – отмахнулся жандарм. – Убогий городишко, прости господи, не знаю, как чем там и живы.

Ротмистр Русаков будто и ждал этих слов и подхватил:

– Там публики и на три сеанса не наберётся, не так ли?

– Совершенно точно, ваше благородие, – подтвердил Савицкий, начальник Бродовского жандармского пункта.

– Едем в Мизоч, – распорядился жандармский ротмистр. А уже в авто, под стрёкот мотора, сказал: – Так чем нас более всего побеспокоил этот «скитающийся Люмьер»?

– Известно чем, – опередил мой ответ Догилев. – Три покойника или без вести пропавших по пути гастролей этого «Иллюзиона». И все тем или иным боком связаны с этим шапито.

– Куда любопытнее мне стало, – усмехнулся Русаков, – что этот «кровавый», прости Господи, аттракцион путешествует, ничуть не придерживаясь соображений финансовой выгоды.

– Весьма интересно, – согласился Догилев. – Хотя и мне приходил в голову вопрос, на чём в действительности зарабатывает со своим балаганом хозяин. Но я склонялся к предположению о контрабанде или ещё каких-то нарушениях режима. А чем вы руководствовались, позвольте полюбопытствовать?

– Наблюдениями над местным населением. – Ротмистр пригладил усы. – Три четверти обывателей здесь неграмотные вообще, а остальные читают кто по-немецки, кто по-польски или малороссийски, а русским владеют единицы. Ну а фильмы – с русскими титрами, других цензура не допускает. Кто к нему пойдёт на второй-третий сеанс? Нормальный прокатчик не мог этого не знать заранее и не сунулся бы сюда.

…Вход в подземелье нашёл сам ротмистр. Ещё раз придирчиво осмотрелся в шатре, затем выбрался наружу, чуть помедлил и направился к будке кассы, сборной клетушке с откидным столиком. А перед ней – тамбур.

Квадрат дощатого настила в тамбуре и был искомым люком. Под люком темнел колодец полуторасаженной глубины, на полфута забросанный бумажным хламом. Из колодца вёл подземный ход, высокий, так что можно было идти, не пригибаясь. На глинистых стенах в большой камере, которой заканчивался подземный ход, не было ничего, кроме крючьев для керосиновых ламп, ниш – одной над другой, да полотнища, пришпиленного к стене проволочными скрепами.

Справа и слева на прорезиненное полотнище выползали чёрные каучуковые змеи кабелей. Посередине оба они были аккуратно обструганы, точно карандаши, до ленточной стальной оплётки. Далее виднелась коричневатая от пропитки бумага, свисали разлохмаченные нити ещё одной изоляции – и так до собственно медных жил, до проводов. К которым, судя по густой штриховке царапин на них, цеплялись так называемые «крокодильчики» – клеммы подслушивающего устройства.

– Так это, выходит, подключение к нашему телеграфному кабелю? – только и спросил поручик Догилев.

– Проще сказать, подключение непрошеного телеграфного аппарата на приёме, – похлопал ротмистр ладонью по дубовой полке верхней ниши.

На ней и были вырезаны пазы и ячейки, – для крепежей, судя по размерам, телеграфного аппарата Клопфера, бобин с лентой. На полочке в нижней нише тоже был вырез размером с портативный «ундервуд». Я прикинул – скорее всего, для криптографической машинки.

– Едем в штаб, – подвёл Андрей Маркович итог. – Дело серьёзнее, чем я даже думал. Поднимаем тревогу – может, ещё удастся перехватить шпионов. И выяснить, кто их предупредил о нашем розыске. Боюсь, мало нам, сыскным псам, будет радости принести этакую дичь господам генералам. Тут надо делиться. И боюсь, что не только благодарственным сахарком, но и пинками под хвост…

…Больше мы с ротмистром Русаковым не встречались. Даже не знаю, пережил ли он смутные времена, когда жандармов отстреливали только за мундир, не разбирая ни направление работы, ни уровень профессионализма, ни реальные политические симпатии.

С поручиком, затем со штабс-капитаном Николаем Догилевым я тоже не встречался, хотя его визу на моих документах о переводах во всё более значительные службы, и так до штаба генерала Деникина в бытность Антона Ивановича командующим Юго-Западным фронтом, я узнавал. Последним его участием в моей судьбе стал рапорт о непригодности использования меня в частях демократической армии новой России, как отъявленного монархиста и противника Февральской революции.

Первое никоим образом не соответствовало действительности, второе же требовало существенных уточнений. Но рапорт, сохранённый в документах Белого движения, исполнил в своё время положительную функцию.

А вот сам штабс-капитан ничего не достиг и не исполнил: получил пулю при попытке остановить полуроту дезертиров, весьма радикально среагировавших на риторику февральских лидеров.

Перемена участи

Мне же лето 1917 года подарило несколько примечательных событий и встреч. Началось всё, правда, ещё весной и весьма драматично: германские аэропланы пролетели к ближним тылам нашей армии, обогнув расположение противосамолётной артиллерийской батареи, и сбросили бомбы на квартал, где располагался ещё за два дня до того штаб. Сработала их разведка, да с некоторым опозданием. Частичным опозданием, увы: наш пункт связи, который к тому времени ещё не успел поменять диспозицию, попал под бомбардировку.

Потери наши, правда, оказались невелики – разбит один аппарат Морзе и ранено двое офицеров. Я – в их числе. И в Курском военном госпитале, куда меня направили на излечение, меня нашло письмо от Артура Фраучи, самого моего близкого приятеля по Петроградскому Петровскому политехническому институту.

Почта ещё работала исправно и после третьего письма, совпавшего со временем моей выписки на долечивание в домашних условиях, состоялась наша встреча.

Мне, честно говоря, поначалу было не совсем понятно, почему Артур променял важную для воюющей России работу проектировщика в Металлургическом бюро профессора Грум-Гржимайло на службу в Управлении по демобилизации армии и флота. Ни в его квалификации – он, золотой медалист, окончил с отличием отделение Политехнического института имени Петра Великого, – ни в патриотизме его, россиянина во втором поколении, я не сомневался. Но сам для себя нашёл объяснения.

Сначала то, что деятельная натура сына швейцарского итальянца и эстляндки требовала результатов более скорых и наглядных, чем долгие металлографические исследования.

А позже, когда мы проработали бок о бок в Управлении по демобилизации в бурлящем котле донельзя политизированного Петербурга и во время выездов в губернские комиссии, нашлось ещё и другое объяснение. То, в котором я уверен и по сей день.

Политические симпатии, которыми Артур щедро делился со мною в годы студенческой дружбы, теперь переросли в его душе в настоящие убеждения.

И вскоре перешли и ко мне.

…А во второй половине декабря я возвратился на службу в армию, – насколько это ещё можно было назвать армией. Раскол страны на несколько больших масс – я не называл их классами, как это делал шурин Артура, большевик Кедров, – накатил и на армию. За много полгода между моим ранением и возвращением в строй она совершенно преобразилась. Живописать сие не стану – без меня перьев найдётся достаточно, – тем более, что собственно мою службу, армейскую связь, прибежище технических специалистов, перемены затронули в наименьшей степени.

Перемены же во мне самом и вовсе афишировать не следовало. Хотя, по совету Артура, моего однокашника, более опытного в подпольной работе, в новые, советские документы мне вписали уже другую фамилию. Я сам её себе придумал – «Юньковский», от названия села Юньки, которое с давних, чуть ли не Елизаветинских времен, было родовым поместьем моих предков. Села, на окраине которого стояли кованые чёрные кресты над могилами матери, отца и сестрёнки и где до сих пор, наверное, зияли провалы в кровле родительского дома, в который я никогда не вернусь. Только записали мою новую фамилию неправильно, на слух – получилось «Янковский». А позже как-то потеряли букву «к», и получилось очень конспиративно – Яновский.

Оперативный отдел ВЧК в эти дни только формировался, Иностранный отдел как структура ещё не существовал, хотя уже создавалась сеть зарубежной агентуры – при самом активном участии Артура, уже называющего себя Артузовым. Несколько человек из «первого призыва», кстати, отобранные лично им, полиглотом и умником, успешно проработали три и даже четыре десятка лет.

Что касается лично меня, то решение, принятое на уровне Менжинского, звучало примерно так: пока работать здесь, в России, но с перспективой заброски на Запад.

«Только не в Германию», – в тот момент подумал я, хотя и знание немецкого языка, и мой внешний типаж как бы предполагали это направление.

Наверное, большинство из тех, кто пережил фронтовые, да и морские столкновения с тевтонами, меня понимают, а уж те, кто потерял от их рук близких своих, – так понимают наверняка.

…Мне следовало соблюдать внешний политический нейтралитет, не показывая ни армейскому начальству, вплоть до последнего моего места службы в Добровольческой армии, ни всевозможным Советам, включая преимущественно эсеровские, а то и большевистские по составу, на что направлена действительная моя работа.

В сущности, соблюдать это было несложно. Любым сколь-нибудь крупным воинским формированиям требовалась нормальная – не на уровне вестовых, – связь, особенно в условиях мобильной войны, когда не было сплошной линии фронта, разве что на отдельных участках, например под Царицыным или на Перекопе. Все командиры, начальники и атаманы понимали это. А если не понимали, то быстро и почти всегда бесславно канули в небытие вместе со своими формированиями. Так что специалисты по связи требовались всем – и многим из них, в том числе и мне, прощались уклоны от новых веяний. И уж, во всяком случае, не требовалось бурных проявлений корпоративного патриотизма.

Положение старшего, а затем и главного офицера-связиста давало мне возможность читать все донесения, работать на любом из наших, импортных и даже трофейных аппаратов и в любое время суток. Тем более, что я зарекомендовал себя специалистом по перехвату радиотелеграфных и радиосообщений, их расшифровке и интерпретации. Старшим командирам это помогало в оперативном планировании (воевать, до начала двадцатого года, приходилось не только и не столько с Красной армией), а мне – входить в доверие и успешно передавать своим всё, что хоть в малой доле, но способствовало удачным боевым действиям.

Конечно, не всё там, на фронтах (кстати, фронта как такового, со сплошными линиями окопов и заграждений, до средины двадцатого, когда загнали Вооруженные силы Юга России в Крым, почти что не бывало) и театрах военных действий, получалось так, как было запланировано здесь, и какие принимались контрмеры «там», у наших.

Помню, весной девятнадцатого, когда генералы Слащёв и Кутепов вели свои дивизии с боями по Тавриде на восток, навстречу дончакам, было решено поддержать армейские операции ударами и десантами с Азова.

О переговорах Антона Ивановича и армейской верхушки с вице-адмиралом Саблиным и плане большого десанта в Мариуполь мне удалось предупредить наших заблаговременно.

Радиоперехват сообщения от коменданта Мариуполя командованию Южного фронта о том, что в порядке защиты от возможной атаки с моря залив и гавань защищены минным заграждением, я прочёл и, естественно, ни в какие сводки не внёс. Ни десант, ни даже эффективный обстрел промышленного города, откуда соединенными силами рабочих отрядов и анархистов Махно недавно были выбиты войска Донской армии, не должен был состояться.

Но человеческий фактор сработал по-своему…

Мариуполь

Настоящей канонадой это нельзя было назвать, иногда по нескольку часов не доносились раскаты орудийных выстрелов и снарядные разрывы, но всё равно гремело уже недалеко. И с каждым днем всё ближе и ближе.

Бывший инженер-лейтенант Императорского флота, ныне – начальник оперативной связи «красного» Мариуполя Леонид Матусевич так и сказал коллеге, белобрысому, немецких кровей лейтенанту Теодору Ломману:

– Наши уже близко. Дня три, не больше.

Теодор, он же Фёдор, – а за глаза его иначе как «лоцман Ломан» и не называли в соответствии с главной его морской профессией, которой он владел исправно, ответил без особого на то энтузиазма:

– Может, три, а может, больше. Этот военком, Апатьев, уже вроде полтысячи штыков набрал, завтра выступают.

Матусевич только рукой махнул.

– Пятьсот ополченцев против кадровых дивизий? Тут тебе, брат, не Фермопилы будут, а избиение младенцев.

– Какое-то время продержатся. А там, неровён час, махновцы вернутся или ещё какая сволочь. Красным наш город и порт ой как нужны. – Ломман отодвинул пустой стакан в фирменном подстаканнике Кавказского пароходства.

Чай у начальника Оперсвязи Мариуполя был настоящий, колониальный. Всеобщие в разорённой войною России превеликие продовольственные трудности в портовом городе ощущались не так заметно. Рыбка и в Азове, и на столе в кабинете на втором этаже, над комнатами телетайпистов и коммутатором, не переводилась. Вот только вместо хлеба были жёсткие сухари из продпайка неведомо какого войска.

– Вот, расщедрились. – Ломман с заметным усилием отломил осьмушку сухаря, закинул её в рот и продолжил, ещё не разжевывая: – Двести восемьдесят мин, почти весь арсенал флотилии выделили: на семь линий заграждения всей бухты. Если так с моря закрываются, то и на суше обороняться будут отчаянно.

– Так вы всё, закончили постановку мин? – спросил Матусевич с несколько странной интонацией.

Теодор, который «лоцман Ломан», понял её по-своему:

– А что прикажешь делать? На обеих тральщиках – братишки наглухо распропагандированные, «революционную сознательность» проявляли вовсю, так что рогатые шарики выставлялись по всем правилам. Я только фиксировал координаты да проводил потом тральщики в порт по чистому фарватеру. Да что я тебе рассказываю, ты же сам передавал рапорт в штаб красных.

Матусевич кивнул и отозвался с тою же интонацией:

– И что теперь, ни один серьёзный корабль сюда не прорвётся? Вот уж тебя наши отблагодарят, когда Слащёв с лишней кровью, но всё же возьмёт Мариуполь.

– Да уж… Рядышком с тобою, кстати, поставят к стенке, – согласился Теодор. А затем спросил, глядя Леониду Матусевичу в глаза: – А что, есть варианты?

Начальник оперативной связи поцокал ногтем по панели корабельной радиостанции, занимающей добрую четверть кабинета. Чуть помедлил и сказал:

– Принимал я сообщения наших. Подготовлен десант. Крейсер «Кагул» – ну ты знаешь, он тогда отличился, раздолбал красных на Ак-Монайских позициях, – эсминцы, канонерки. Два батальона пехоты. Хватит и на город, и вломить с тыла Апатьевскому отряду. К завтрашнему вечеру должны подойти на внешний рейд.

– Но войти в бухту… – начал Теодор.

– Ты их должен провести по секретному фарватеру. Я свяжусь с «Кагулом», предупрежу и договорюсь. Работаем?

«Лоцман Ломан» отнюдь не был тугодумом. В считанные секунды он понял, что при таком раскладе их служба «на красных» приобретает совершенно иной смысл, – они становятся не изменниками Белому делу, а достойными соратниками и вполне могут рассчитывать не на расстрел, а на награду.

Поэтому и сказал только, не вдаваясь в несущественные в данной ситуации резоны:

– Я тебе сейчас запишу координаты внешней минной завесы – передашь, чтобы остановились в паре кабельтовых. Но затем нам надо попасть на эскадру…

– А твои лоцманские катера?

– Нет, они на приколе, без команды коменданта порта не выйдешь.

– А если взять шаланду у рыбаков? – быстро переспросил Матусевич.

– Так они тебе и дадут. А вот весельный ялик в учебке взять можно. Пройдём вдоль берега до пустыря, а там – по проходу, я как знал, оставил его.

…На следующий день, когда радиоперехват однозначно подтвердил выдвижение к Мариуполю эскадры с десантом, из кабинета начальника оперсвязи на борт крейсера «Кагул» ушла радиограмма, не зафиксированная ни в одном журнале. В ней было предупреждение о минировании, координаты внешней линии минной завесы, обещание лоцманской проводки и просьба о подтверждении приёма сообщения.

Первое подтверждение приёма пришло менее чем через час.

А второе – когда эскадра появилась уже в зоне видимости, но ещё вне зоны досягаемости огня последних двух мариупольских трехдюймовок, не увезённых на фронт.

Радиограмму с указанием конкретного способа прибытия («два офицера на весельном яле») удалось отправить позже, после того как Матусевич и Ломман побывали на экстренном совещании в кабинете коменданта Мариуполя.

Ещё не ведая беды…

И Матусевич, и Ломман были одеты как обычно – в расстёгнутых матросских бушлатах поверх офицерских мундиров без знаков различия, а хозяин, «красный» комендант, в прошлом унтер, и комиссар, седоусый «дядя» по фамилии Никулин, из бывших моряков, – в мотоциклетных кожанках. Ещё трое участников совещания были из городского Совета; и по их инициативе как раз обсуждалась животрепещущая тема – уход последнего эшелона с арьергардом махновской дивизии.

Всего две недели прошло с тех пор, как махновцы – весьма боеспособные и тактически грамотные, – почти без потерь оттеснили от города и отогнали вёрст на тридцать чубатых дончаков. А вчера, после бурного выяснения отношений, бравые анархисты уселись кто на коней, кто на свои тачанки, кто в два «реквизированных» со стрельбой и мордобоем эшелона и укатили в сторону Юзовки.

Климович, из Совета, как раз требовал немедленно направить Муравьёву, Фрунзе и Троцкому телеграммы с требованием вернуть распоясавшихся анархистов или прислать дополнительные части для защиты города. На что комиссар Никулин только безнадёжно махнул рукой и обронил солёное матросское словцо.

И комендант тоже сказал с досадой, обращаясь почему-то к новоприбывшим:

– Вот, извольте видеть, товарищи! Эти махновцы – как ордена получать, так пожалуйста, а слово поперёк сказали – снялись и укатили, да ещё эшелон угля увели.

– Три платформы, – поправил его комиссар. – Но всё равно, каковы суки, а? И как теперь город защищать?

Матусевич осторожно сказал, стараясь никак не выдать ни своего отношения к происходящему, ни своей информированности:

– Но этот наш, замвоенкома, Апатьев собрал… Как его…

– Первый Мариупольский ударный советский батальон, – подсказал Климович.

– Ну, так вот. Защитят город. – И Матусевич не поскупился даже на некий, чуть ли не на плакатный жест: выставил раскрытую ладонь.

– Защитят – это вряд ли, – комендант, участник двух кампаний на Юго-Западном фронте и боев с «сичовиками» на Херсонщине, оценивал обстановку достаточно трезво. – Но продержатся, пока наши с севера подойдут.

Комиссар Никулин тоже не пылал оптимизмом. Так и сказал:

– Может, пару-тройку дней и продержатся. Если в спину им не ударят. Зря, что ли, к нам эскадра беляков подплывает? Высадят десант – и всем кранты.

Вот тут-то счёл самым подходящим моментом подать голос и «лоцман Ломан»:

– Ваши опасения преувеличены. Семь линий минных заграждений перекрывают вход и в Таганрогский залив, и в нашу гавань.

– Пусть только сунутся, – подхватил Матусевич, – такой фейерверк начнётся! Опасность с моря исключена.

– Если мины сработают. Вы, служивые, должны помнить, как в четырнадцатом тот проклятущий «Гебен» топтался прямо по минному полю и добрых четверть часа лупил по Севастополю. И ушёл, сука, безнаказанным.

«Служивые», равно как все прочие черноморцы, конечно же помнили, о чём речь. Даже те, кто в тот памятный день не оказался в Севастополе…

В то раннее утро линейный крейсер «Гебен» – он же флагман турецкого флота «Явуз Селим Султан», – вынырнул из тумана почти что на траверзе Северной бухты, где стояли на банках и якорях больше половины кораблей Черноморского флота России. Приблизился, вышел на внешний рейд и открыл огонь.

Несколько раз, пока 280-мм орудия линейного крейсера посылали трехсоткилограммовые снаряды на Севастополь, датчики линии гальванических мин, установленных на внешнем рейде, срабатывали, отмечая контакт со стальной громадой «Гебена». Датчики срабатывали, – а взрыватели гальванических мин не были включены. И пока шли переговоры и согласования, линейный крейсер с обоими своими эсминцами сопровождения отвернул мористее и скрылся в тумане…

Матусевич подтвердил с искренним сожалением, поддерживая официальную версию причин произошедшего в 1914 году:

– Да, проспали тогда в Севастополе, не успели включить линию гальванических мин. Но, – тут же он включил мажорную интонацию, – здесь у нас только контактные и магнитные мины, эти не подведут.

И, только сказав, спохватился, что проявил знание, вовсе не входящее в компетенцию связиста.

Но, оказалась, на это никто больше не обратил внимания. Комендант спросил только:

– А белые о наших минах знают?

Ломман развёл руками.

– Да, постановку мин утаить не удалось. Даже аэроплан их прилетал, разведывал…

Комиссар Никулин ещё раз посмотрел в окно, обращённое к Таганрогскому заливу, прищурился на ясно различимый силуэт трехтрубного крейсера, на тёмные линии канонерок и катеров, и с сожалением покачал седеющей головой.

– Не зря эскадра остановилась возле вашей «первой линии». Тральщиков своих небось ждут.

Матусевич ещё раз проявил осведомлённость, не соответствующую его должности, и опять никто, кроме Ломмана, не обратил на это внимания.

– Мины защищены противотраловыми зарядами. Так что траление – дело долгое. Успеет к нам подкрепление подойти.

Тут Ломман решил несколько повернуть разговор, чтобы никто не успел задуматься над репликой партнёра:

– А схема постановки минных полей засекречена и надёжно спрятана.

Воцарилась непродолжительная пауза. Затем комендант Мариуполя спросил только:

– А не лучше ли её вообще уничтожить?

Вот тут уже Ломман сказал с искренним, неподдельным возмущением:

– Как можно? Нам же самим надо будет всё разминировать… Когда опасность минует.

Никому из присутствующих, кроме Леонида Матусевича, естественно, и в голову не пришло, что под «опасностью» Ломман подразумевает советскую власть.

Совещание вскоре завершилось – обстановка отнюдь не способствовала долгим разговорам. И спустя несколько часов из узла оперативной связи, которым заведовал бывший инженер-лейтенант Черноморского флота России Леонид Матусевич, ушла собственноручно отправленная им радиограмма:

«Кагул».

Конфиденциально, срочно.

Флагману эскадры.

Вход в залив и гавань заминированы. Достоверная карта всех линий заграждения имеется. Примите в 6.00 с NW весельный ял с двумя офицерами для разъяснения обстановки. Ждём подтверждения.

М-порт.

Ответная радиограмма поступила менее чем через час. Нормальное время для согласования, принятия решения и отправки. В ней «М-порту» от имени Флагмана разрешалось прибыть на борт минного катера № 7, выдвигаемого в условленное время на NW от основной группировки.

…Время было выбрано неслучайно. На этой широте в средине марта едва начинает в пять часов брезжить рассвет, но к шести утра уже светает.

От артельных мостков офицеры отчалили вообще никем не замеченными. А когда – через полчаса – береговой патруль всё-таки заметил уходящий в море ялик, стрелять уже было поздно.

Преследовать вёсельный ялик было не на чем: дизельные лоцманские катера и оба баркаса с паровыми машинами стояли на приколе, разрешение на выход в море мог дать только капитан порта, а мог и не дать: мины не разбирают, где там свои, а где чужие. И стоило ли поднимать шум из-за какого-то ялика?

Вот так Матусевич и Ломман выгребли за внешнюю линию минного поля, а затем, преодолевая невысокую резкую азовскую волну, догребли ещё кабельтов до минного катера № 7.

С катера им сбросили штормтрап, на палубе обыскали, тщательно, но не грубо. Затем катер, взревев мотором, заложил разворот и помчался к «Кагулу».

И вот кают-компания крейсера, где самозваных помощников ожидают командир «Кагула», капитан 1-го ранга Остелецкий, седовласый морской волк со знаками различия Вооруженных сил Юга России, начальник штаба эскадры кавторанг Потапов и трое старших офицеров, – один морской и два пехотных, командиры десантных батальонов.

Старшина бригады катеров, испросив по-уставному разрешения, ввёл в кают-компанию Матусевича и Ломмана, в форме офицеров Русского императорского ЧФ, с погонами и нашивками.

Матусевич – он вошёл первым, – отдал честь и обратился к старшему по званию:

– Здравия желаю, ваше превосходительство. Разрешите представиться?

Каперанг Остелецкий выдержал паузу и только затем сухо бросил:

– Позже. Вы прибыли для разъяснения обстановки?

– Так точно, – отрапортовал Матусевич, не подавая виду, что рассчитывал на несколько иную интонацию. – Подходы к гавани Мариуполя заминированы.

– Это нам известно, – так же сухо бросил Остелецкий. – И это всё?

– Никак нет, – невольно сглотнул Матусевич. – Мы располагаем достоверной схемой постановки минных полей.

– Вот как? Забавно… – произнёс тем же тоном капитан 1-го ранга; на секунду его взгляд остановился на пакете в руке у Ломмана. – Вы её доставили?

– Так точно. Извольте получить.

Капитан 2-го ранга Потапов выступил вперёд.

– Разрешите, ваше превосходительство?

– Да, прошу, – кивнул Остелецкий.

Ломман достал из пакета сложенную вчетверо карту и подал её Потапову.

Начальник штаба развернул карту и, близоруко щурясь, начал просматривать.

На несколько секунд возникла пауза, которую осмелился нарушить Матусевич, повторив, что карта совершенно достоверна.

– Достоверна? – поднял голову кавторанг. – Столь же не соответствующая действительности, как ваши погоны?

В сущности, в сравнении не было ничего оскорбительного: погоны и нашивки в своё время были совершенно уставными и вполне заслуженными; а то, что время изменилось весьма кардинальным образом, вины ни Ломмана, ни Матусевича особой не было, равно как не было у них возможности одеться по нормам флота Вооруженных сил Юга России. И всё же Фёдор-Теодор с некоторой излишней даже горячностью возразил:

– Карта составлена мною лично: как начальник лоцманской службы, я непосредственно участвовал в постановке мин, промерах и провешивании фарватеров. Отвечаю за каждую точку!

Командиры и старшие офицеры эскадры переглянулись. Общую мысль высказал все тот же кавторанг Потапов.

– Войти в порт… Без потерь… Десантироваться прямо на пирс… Заманчиво.

– Лоцман? – переспросил Остелецкий, разменявший третий десяток лет службы на Чёрном море. – «Лоцман Ломан»?

– Ну, так меня прозывают, – не по-уставному ответил лейтенант.

– Вы гарантируете проводку эскадры в акваторию? – уже по-деловому спросил капитан 1-го ранга.

– Так точно. Готов первым пройти по фарватеру.

– Не на весельном яле, надеюсь? – подал голос Потапов.

– На любом судне или корабле, по вашему указанию. Ширина оставленных секретных проходов и глубины гарантируют безопасность.

Офицеры ещё раз переглянулись; затем Остелецкий скомандовал:

– Пойдёте на головном катере, – и указал на флаг-старшину, всё это время стоявшего навытяжку за спинами гостей из Мариуполя.

Затем обратился к бывшему инженер-капитану:

– Вы тоже лоцман?

– Никак нет. Инженер-капитан Матусевич, связист, Черноморский флот. А здесь… исполнял обязанности начальника узла связи. Радиопереговоры с «Кагулом» вёл непосредственно.

– Следовательно, в проводке через минное поле вас привлекать бессмысленно?

Матусевичу на миг показалось, что у командира вот-вот сорвётся с губ приказ отправить его, фактически прислужника красных, на гауптвахту, а то и попросту расстрелять. И он поспешно сказал:

– Я располагаю полными данными об организации защиты города и порта, расположении артиллерийских батарей, численности и вооружении остающихся в городе войск.

– Какова противодесантная оборона? – быстро спросил начальник штаба.

– Минимальная. Две полевые трёхдюймовки, с десятью снарядами на ствол, дислокация отмечена на карте. Дежурное Отделение охраны – двадцать человек, у всех только винтовки. И по тревоге к месту высадки десанта выдвигается взвод комендантской роты при двух пулемётах.

Не больше минуты понадобилось каперангу Остелецкому для принятия решения:

– Приступаем, господа офицеры.

И вот в полукабельтове за минным катером по безопасному секретному фарватеру в акваторию порта прошла первая канонерка и спокойно, как на учениях, тремя выстрелами из носового орудия подавила береговую батарею. Затем обе скорострельные пушки Гочкиса с канонерки сыпанули дюймовыми снарядами по казарме и постам охраны – и высадка десанта фактически была обеспечена. Вскоре прямо у причалов Мариупольского порта швартовались корабли и суда эскадры, и на пирсы сходили – да ещё под знаменитое «Так громче, музыка, играй победу…» старательного оркестра, – с палубы эсминцев, канонерок и транспорта вооруженные матросы и солдаты.

Дальше всё в городе происходило, как в предшествующие разы после смены власти. Кто-то выбирался из укрытий, а кто-то уходил в подполье, менялись составы городской администрации, титулы газет и большинство в Советах, кого-то выпускали из тюрем, а кого-то бросали за решётку, в новые комендатуры и службы безопасности ворохом сыпались доносы – и нередко оборачивались расстрельными списками.

Командованию противостоящих войск уходили реляции, доклады и донесения. Такие, например:

Срочно. Секретно.

Штаб Южного фронта.

Особый отдел.

Источник «Сова» сообщает, что эскадра деникинцев беспрепятственно вошла в порт Мариуполя и высадила десант, свыше тысячи штыков. Город захвачен.

Батальон Апатьева разбит у Решетиловки.

На них реагировали – например, так:

Особому отделу ВуЧК.

Противнику – эскадре Черазморей ВСЮР, – предположительно была выдана схема минирования гавани Мариуполя. Десантирование войск белогвардейцев непосредственно в порту привело к падению города и усложнению оперативной обстановки.

Прошу выяснить обстоятельства предательства и наказать виновных.

Нач. штаба Южного фронта.

На тот момент – когда существовала реальная угроза развития наступления белогвардейских войск на юге России, – было не до наказания виновных, сколь бы ни «осложнилась оперативная обстановка» из-за высадки десанта. Но «выяснение обстоятельств» никак не отменялось, оставалось в числе актуальных задач чекистской контрразведки, разве что откладывалось до благоприятного случая.

За последующий год Мариуполь ещё пять раз переходил из рук в руки – дроздовцы и красногвардейцы, махновцы и повстанцы, войска Врангеля, и вновь – уже окончательно – наши. Вот тогда и появилась первая информация.

Бывший комиссар Мариупольской комендатуры, который сумел с небольшим отрядом отбиться от авангарда десанта и отойти к своим, припомнил внезапное исчезновение начальника оперсвязи и начальника лоцманской службы непосредственно перед десантом.

Телеграфист, один из немногих переживших все перемены властей, показал, что бывший его начальник вдруг появился, когда пришли деникинцы, в офицерском флотском мундире, а через пару дней отбыл вместе с эскадрой.

А старик лоцман, которого не мобилизовали ни одни из временных «правителей» и начальников, безо всяких серьёзных расспросов показал, что их благородие «лоцман Ломан» лично проводил в порт военные корабли, поскольку сам раньше ставил мины в заливе.

Прямых доказательств предательства ещё не было – но сотрудничество с врагом уже само по себе подлежало наказанию. И в донесении мариупольцев – наряду с ещё дюжиной фамилий коллаборационистов, которых не удалось схватить в городе, – были названы и фамилии Леонида Матусевича и Ломмана, то ли Фёдора, то ли Теодора. Эти фамилии были внесены в розыскные списки особых отделов 4-й армии, особых отделов советского Черноазморей и позже Пограничных особых отделов.

Но – только фамилии. Ни личных дел с фотографиями в Мариуполе не сохранилось, ни каких-то фото, на которых предатели были бы запечатлены.

Конечно, это произошло позже, уже после того, как рассеялся дым труб полторы сотен кораблей, уходящих из Крыма к Босфору.

Когда Гражданская война закончилась.

Далеко и долго

Гражданская война закончилась.

Не для всех, конечно: не закончилась она в том числе и для меня – секретного агента Оперативного управления ЧК, а затем ИНО ВЧК.

Артур мне так и сказал, когда я прибыл по вызову к нему в Москву, на Лубянку:

– Ну, надеюсь, ты понимаешь, что наша работа не закончилась после взятия Крыма?

Конечно, я понимал точно так же, как и то, что теперь предстоят другие задачи и другие действия, всё теперь придётся выстраивать иначе. Не так даже, как тогда, когда Артур увёз меня с собой в Архангельскую губернию и, пока он там формировал и возглавлял ополчение, я – «белогвардейский офицер с безукоризненной репутацией», – тесно и плодотворно сотрудничал с командованием Экспедиционного корпуса интервентов. В нашу пользу, естественно.

Понимал также, что внедрение в более-менее значимые для нас структуры в Англии, не простое даже во времена взаимного сердец лобызания во времена Антанты, сейчас усложнилось на порядок. Да что там внедрение – паче даже легальное, а тем более нелегальное проникновение на туманный Альбион превратилось в проблему. Всех, кто ушёл с последней эскадрой из крымских портов, уже пересчитали и переписали соответствующие службы «принимающей стороны». И конкретно в Англию – это уже было зафиксировано в аналитических сводках ИНО, которые Артур мне дал просмотреть, пока «текущее и неотложное» не давало возможности пообщаться как следует, – из белоэмигрантов попадали совсем немногие. Десяток представителей из самых громких, «великосветских» фамилий, чуть больше – из политической и финансовой элиты. В большинстве же своём эмигранты – те, кто не ушёл с флотом в Бизерту, – перебирались из Турции, где всё еще тлела эта их гражданская война, на север, в Сербию и Болгарию, и дальше в Чехию, Австрию, Германию. И на запад: во Францию. И за океан – во все Америки.

Полностью нелегальный путь внедрения в Англию, наиболее перспективную страну для создания аппаратуры радионаблюдения, рассматривался как возможный. Внедрение под чужим именем, с легендой, исключающей всякие связи с Россией, через две-три страны, с обязательной и долгой отсидкой в режиме консервации в целевой стране.

Возможный – но не единственно возможный.

Нет, всё, что я себе представлял, включало в себя только вариации этой схемы. Такая или сякая легенда. Легальный переход первой – скажем, латвийской границы с последующей сменой документов и легенд; или переход нелегальный – через азиатскую границу, например, – с последующим транзитом через две-три страны до полной легитимизации легенды; или же использование документов и биографии кого-то из подходящих наших пленников, – ну и тому подобное.

Зато у Артура были и другие варианты.

Один из них предполагал мою поездку в Крым, установление связей с какой-то из оппозиционных организаций, ориентированных на серьёзные эмигрантские центры, и последующий выезд за границу. Легальный или нелегальный – это как карта ляжет, но зато с надёжной репутацией: «патриота» или, что ещё лучше, «монархиста», хоть и вынужденного временно сотрудничать с Совдепией.

Вариант меня привлёк тем, что не требовал никакой особенной легенды. Нигде в архивах белых армий, а сейчас, следовательно, и у разведслужб союзников наверняка нет никаких свидетельств моей работы в ЧК. Зато совсем наверняка у них есть немало документов о моей военной карьере: от службы в Императорской Русской, в просто Российской, и так – вплоть до Добровольческой армии.

А у союзников, это уж точно, сохранились записи о добросовестной и эффективной помощи командованию оккупационных сил в Архангельске со стороны русского офицера, знатока языков, оборудования связи и местной специфики.

Не смущала меня и перспектива нелегальной, если потребуется, эмиграции – о понтийских контрабандистах знали не только жители Причерноморья.

Но поиск надёжного контакта с нелегальными, наверняка очень осторожными и опасающимися всех и всяких чужаков, организациями представлялся непростой задачей. А уж когда товарищ Артузов предупредил, что времени на поиск и внедрение у меня будет не слишком много, поскольку планируется направление в Крым специального формирования, «ударного отряда», для более тщательной, чем в ноябре – декабре двадцатого, очистки полуострова от антисоветских элементов, задача стала откровенно попахивать авантюрой, но…

Короче, на этом варианте мы и остановились…

Ещё неделю отрабатывали все легенды. В «белогвардейской» легенде надо было заполнить убедительными – и не проверяемыми в полной мере, – объяснениями десяток с небольшим лакун между службами в различных армиях, госпиталями и недолгим, но задокументированным пребыванием в плену у «сичовыкив». Архивы УНР, Директории, основных военных формирований и, естественно, их контрразведок оказались на Западе. В «советской» же легенде требовалось выстроить и обеспечить нужными бумагами стремительную служебную дорожку, от простого связиста до уполномоченного Наркомата, специалиста из сочувствующих, направленного в инспекционную поездку в Крым.

И в «чекистской» – заготовить удостоверения и мандат, обеспечивающий всемерную помощь на местах, но никак не раскрывающий мою связь с ИНО.

Первая по счёту легенда была составлена и отработана в Москве. Здесь же был подготовлен и мандат за подписью самого Менжинского.

А вот по поводу гражданской карьеры и удостоверений, открывающих почитай что все двери на полуострове, надо было съездить в Харьков, к начальнику секретно-оперативного управления ВУ ЧК Ефиму Георгиевичу Евдокимову, – его сотрудники обеспечивали нужные документы.

Сам Евдокимов, крепкий сорокалетний мужчина, произвёл на меня неоднозначное впечатление. Некоторая резкость и не слишком интеллигентная лексика меня не смутили – с такой биографией от него, выходца из крестьян, эсеровского и анархистского боевика в дореволюционные годы, с тюремным «университетом» за плечами, ожидать иного было трудно. Смущали его глаза… Я не физиономист, никак не забывал, что мы на одной стороне в борьбе, которая не может закончиться примирением, – и всё же предпочёл бы держаться от него подальше.

Несколько позже, когда я узнал, что именно Евдокимов возглавил Ударную группу по «окончательной очистке» Крыма от контрреволюционеров и классово чуждых элементов, ещё подумал, так, мельком: не будь у меня такой страховки – попал бы под общую «очистку».

А ещё позже, когда мне попался отчёт о деятельности Ударной группы, только диву дался. Он что, считал членов коллегии ВЧК совсем безграмотными, не способными посчитать, сколько было в России губернаторов и сколько оставалось в Крыму генералов и полковников после того, как почти все старшие офицеры Вооруженных сил Юга России ушли с Врангелем в эмиграцию? Ведь когда он давал мне поручения на крымскую командировку, полагая мою миссию сугубо контрразведывательной, речь вовсе не шла ни о каких высших чиновниках и офицерах. Так, в лучшем случае, о нескольких штабс– и просто капитанах, не отмеченных ни в списках эмигрантов основного исхода, ни в первой регистрации здесь, ни среди репрессированных в прошлую осень и зиму.

А памятны они, эти офицеры, были Евдокимову по временам его заведывания Особыми отделами Муравьевской армии и Южного фронта, – виновники нескольких «осложнений оперативной обстановки», подавлений рабочих восстаний и провалов подпольных организаций. Всего несколько фамилий – по паре флотских и армейских офицеров и столько же слишком хитрых фанатиков из армий Май-Маевского, Кутепова и Слащёва, которые якобы проскочили через все прошлые выявления, регистрации, розыски и прочёсывания.

Конечно, я пообещал обратить на них особое своё внимание, но на реальные результаты не слишком надеялся. Сведения об эмигрантах пока что у нас не были ни полными, ни достоверными. Не все убитые здесь в тот период были учтены, идентифицированы и внесены в какие-то списки и протоколы, – процветали ведь и «инициатива масс», да и просто уголовщина. Да и господа не только из армейской контрразведки, но даже из пропагандистского Освага, столь не уважаемого, как я помню, Антоном Ивановичем Деникиным, умели вовремя поменять документы, а то и облик, и перебраться туда, где их и не знает никто.

Документы, подготовленные в Харькове, оказались безукоризненными. Я не говорю уже о проверках в поездах и на станциях, где все патрульные чуть ли не в струнку вытягивались, разглядев аббревиатуры и печати. Кстати, забавно было видеть, как соседи по вагону чуточку отодвигались и сбавляли тон в разговорах, увидев моё общение с патрулями. Многое успешно и быстро решалось и в Симферополе, и в Севастополе, и в Керчи, где у Наркомата было больше интересов, чем у ЧК, – там восстанавливались и металлургический, и судоремонтный заводы.

Второй мандат, где я именовался представителем службы снабжения Южного фронта, здесь я не предъявлял.

Просто такая работа

В Симферополе меня принял «товарищ Стах», Полномочный представитель ЧК на территории Крыма Станислав Реденс, один из ближайших сподвижников Феликса Эдмундовича.

Ожидать внизу, возле дежурного и двух охранников, пришлось около получаса: до окончания оперативного совещания. Зато, когда была по телефону названа моя фамилия и сказано, откуда я прибыл, ждать не пришлось.

Оказалось, что Реденс недавно сам приехал из Москвы, где контактировал с верхушкой ВЧК. С кем именно и по каким вопросам – мне, естественно, знать не полагалось. Но не удивило, что после официального представления товарищ Стах спросил:

– А вы что, с Артузовым лично знакомы?

Вопрос предполагал, что в самом факте знакомства с начальником немноголюдного и очень секретного отделения меня, агента ИНО, то есть его подчинённого, для Реденса нет ничего неожиданного. Тем более, что я доложил товарищу Стаху о своём настоящем статусе – хотя не обо всех целях своей командировки в Крым. А вот степень этого знакомства и, как позже я узнал, причины настойчивого упоминания Артузовым моего имени, Реденс хотел знать.

В кабинете мы были только вдвоём, так что особо секретничать перед членом Коллегии ВЧК не было причин.

– Ещё с тех времён, когда он именовался Артур Фраучи.

– Это ж ещё когда было… – даже чуть присвистнул товарищ Стах.

– Не так давно, всего-то две войны тому. – Я позволил себе неофициальную интонацию.

Реденс только усмехнулся:

– Ясно, старые друзья. Он тоже с «вытребэньками» любит отвечать.

Насчёт «друзей» не стоило настаивать. Мало ли как будет это истолковано. А вот в обстоятельствах знакомства едва ли можно найти нечто поддающееся двоякому толкованию, тем более что все биографические факты легко проверить.

– Мы по институту знакомы. Он – по металлургии, я – по электротехнике. Выпуск шестнадцатого…

– Понятно, «две войны тому»… Ты смотри, запомнил Артур Христианович.

Здесь подразумевался ещё некий вопрос – мол, и что ж такое в студенческие времена было, что спустя ой какие насыщенные и непростые годы начальник ИНО запомнил, не забыл парня из безвозвратно другой жизни. Что-то следовало Реденсу из этого пояснить.

– Мы и летом семнадцатого виделись. В комиссии по демобилизации работали. Как раз после этого он Артузовым и стал. У служивых язык не поворачивался правильно «Артур» выговорить, а уж «Фраучи» – и вовсе никак. Всё «Артуз» да «Артузов».

– А потом нам всем пришлось на нелегальное положение переходить, – подхватил Реденс. – Вот кличку он и взял по прозвищу.

– Да так и прилепилось, – в тон сказал и я.

– А повоевать пришлось? – как бы невзначай спросил Реденс.

– Я из Политеха сразу в офицерскую школу, и к сентябрю – на фронт. Западный.

– К Брусилову? Или к Деникину? – Теперь Реденс смотрел мне прямо в глаза, а последнюю фамилию произнёс так, будто сам факт службы под командованием Антона Ивановича являлся проступком, если не преступлением.

Вот здесь и следовало намекнуть, что служба моя была не просто так, а в пользу нашего дела – но, естественно, только намекнуть, без подробностей.

– Не сразу, но скоро. Простите, товарищ Стах, но детали моей службы лучше узнать у Артура Христиановича – если он сочтёт необходимым…

– Да, мы отвлеклись, – совсем по-другому согласился Реденс. – К делу… То есть вы не просто легендированы как бывший офицер, а такой и есть. Выходит, с подстраховкой на случай проверки.

– Так проще контактировать с разрабатываемым контингентом…

Об основной направленности моего задания, предполагающего донесение до «нужных ушей» достоверных и проверяемых сведений как минимум о службе в царской армии, равно как участии в Белом движении, сейчас распространяться не следовало. Пусть считается, что прибыл я с контрразведывательными заданиями – так ведь прописано в моей «чекистской» легенде.

– А вас они не «разработают»? – хмыкнул Реденс.

– Моя основная «белогвардейская» легенда выдерживает любую проверку. Опасаюсь только, что наши Севастопольские товарищи проявят бдительность в духе Приказа № 4 их Ревкома – и даже Мандат за подписью самого Емельянова не поможет.

Расшифровывать Реденсу, что это за Приказ Севастопольского Ревкома от 17 ноября 1920 г. № 4 о регистрации офицеров и гражданских лиц, служивших в Вооруженных силах Юга России, и сколько перехлёстов было в его исполнении, не было необходимости.

Реденс только и сказал:

– За это время ситуация изменилась. Спецов из «бывших» теперь принимают на работу… даже к нам. И там, в Севастопольском уездном отделении КрымЧК, сейчас в большинстве – совсем другие люди. Ну и предупредим, по нашей линии. Вы с ними будете контактировать?

– Непременно, мне придётся работать в контакте с Севастопольским уездным отделением. Организационные и силовые мероприятия без их поддержки осуществить проблематично. – Я постарался никак не проявить недовольства. – Но утечка информации крайне нежелательна. Моя цель – не просто «бывшие», а господа с опытом контрразведки. Настоящей, не Освага какого-то.

Реденс усмехнулся и подал мне заранее заготовленный листок с пятью фамилиями.

– Товарищи в Севастополе проверенные, им доверять можно. Вот этим.

Я быстро пробежал взглядом список и возвратил листок. Сразу стало ясно, что на Лубянке двое коллег не просто перебросились парой слов, но Артур ещё и сказал Станиславу Францевичу, какая, как минимум, помощь от него потребуется. Надеюсь, что всего моего задания он не раскрыл.

Так что спросил я только:

– Они предупреждены?

– По спецсвязи, – кивнул Реденс и подал ещё один небольшой листок. – Здесь пароль и отзыв.

Через пару секунд я возвратил его товарищу Стаху.

– Благодарю. Можно уничтожить.

– Всё запомнил? – с некоторой долей недоверия спросил Реденс.

– С жизненно важными вещами не шутят.

Станислав Францевич привычным жестом провёл рукой по тёмно-русым кудрям и перешёл на чисто деловой тон. С лёгким польским акцентом.

– В прошлом году, когда в Севастополе очень даже слишком не шутили, в протоколах допросов попадались цекавинки… Будто часть архива Штаба Вооруженных сил Юга России, а возможно, что и лично главнокомандующего, осталась в Севастополе. Места на кораблях не хватало.

Я постарался уточнить, для какого именно из штабных подразделений не хватило места, поскольку немало документов оказалось в Константинополе – так докладывала наша верная агентура из числа тех, которых знают только в лицо, – а часть на Лемносе и в Галлиполи. Флотские архивы наверняка с флотом уплыли в Бизерту, – но сведений оттуда пока что не поступало.

– Генерал-майора Попова, – сказал Реденс, не заглядывая в бумаги.

– Генерала Попова – которого? Их же было во ВСЮР и Русской армии несколько. Трое, если я не ошибаюсь?

В глазах Станислава Францевича промелькнуло нечто похожее на уважение. Затем он раскрыл одну из папок, сложенных стопкой на приставном столе, пролистал несколько страниц.

– Нет… Генерал и всё. Штаб располагался в гостинице «Бристоль», это где-то на Корниловском проспекте.

– Этого уже достаточно. На месте выясню.

– Выясни, – сказал, как приказал, Реденс. – Не исключено, что кто-то из обслуги там и сейчас остался.

«Вот мой Севастопольский адрес и определился», – подумал я тогда, ещё не предполагая, насколько этот выбор удачно обернётся.

Тем временем в Феодосии

Спрос ли рождал предложение или наоборот, но контрабанда в Феодосии к этому времени оставалась едва ли не обыденным явлением. Привозили то, на что пока ещё никак не могла сподобиться ни Потребкооперация, ни первые частные производители, воскрешённые НЭПом.

Часть контрабанды привозили моряки пароходов, часть, по мелочи, – рыбаки из всех пяти артелей, разбросанных от мыса Ильи и Карантина вдоль дуги Феодосийского залива, до самой Песчанки.

Но было несколько фелюг и баркасов, которые, по наблюдению пограничников, рыбкой баловались так, для прикрытия – никак не стоил их скромный улов трёх, а то и пяти суток болтания в море и никак не покрывал моряцкую гульбу на берегу чуть ли не после каждого их возвращения.

Вот один из таких баркасов, крепкую парусно-моторную смолёную посудину с громким названием «Виктория», пограничники перехватили в море, препроводили в порт и досмотрели как следует.

Первый тайник нашли быстро, в рундуке на юте, даже не понадобилось выгружать снулую чуларку[2]. Но там была мелочь – так, бабская галантерея. И все шестеро «рыбаков» с «Виктории» на успех досмотра прореагировали спокойно, как-то слишком спокойно – и, наверное, не просто потому что за такую партию товара серьёзного наказания не полагалось. Короче, досмотр был продолжен и через некоторое время удалось, заметив наконец, разницу в габаритах трюмного и моторного отсеков, найти второй, куда больший и куда лучше нафаршированный контрабандным товаром тайник.

Это уже тянуло на чаление экипажа за решёткой и конфискацию «Виктории», а тут ещё нашёлся маленький тайничок в рубке, а в нём – документы.

Да такие, что хозяин баркаса, Иван Резников, тут же был препровождён в Особый отдел Феодосийского отделения КрымЧК.

Не только по возрасту и по ухваткам, но и по документам оказался Иван опытным моряком. Но не просто бывшим военным моряком, а ещё и старшиной бригады минных катеров врангелевского флота.

И в допросной чекистские уполномоченные первым делом спросили, просмотрев его документы и регистрационные списки:

– Как же это ты, контра такая-сякая, от регистрации уклонился?

На что Иван с некоторым даже возмущением и неистребимым понтийским акцентом отозвался:

– А на хрена она мне? Я в чинах не ходил. Шо, написано было, штоб боцманов р-регистрировать?

Первый из допрашивающих, уполномоченный Грибков, с синими наколками – якоря и русалка на руках, в тельняшке под френчем, – не стал вдаваться в расшифровку соответствующих абзацев заведомо известного всем категориям «бывших» Приказа. А спросил, выставив перед собой разворот послужного списка Резникова:

– Мало, что ты и Деникину послужил, и Врангелю послужил, так, может, и сейчас служишь Белому делу?

И второй уполномоченный, черноглазый парень из местных греков, подхватил:

– Самое то – в Константинополь на баркасе своём мотаться: передать чего шпионского или сюда притаранить…

– Э, граждане-товарищи! – спохватился Иван. – Вы на меня такое не вешайте. Спроси кого хошь – только чесным товаром промышлял.

– Скажи ещё, что не служил их благородиям! – не унимался Костаниди, чью реплику Иван так неделикатно перебил.

Резников сжал тяжеленные кулаки, чуть помолчал и ответил рассудительно:

– Да, служил – ну и что? Ни в кого не стрелял, никого не убивал. Мои боцманские обязанности – смотреть, чтоб на катере порядок был! Да и в деле-то мы – вот как бог свят! – почитай, что и не были. Так, на сопровождении…

Бывший морячок Грибков спросил, вроде как между прочим, всё изучая старшинские бумаги:

– Например, второго мая двадцатого?

Иван почесал седеющую голову, припоминая.

– А что там – второго мая? Эт когда в Керчи мы стояли? Так там вроде всё тихо уже было…

Грибков внезапно повысил голос:

– Нет, когда вы, белые сволочи, из Мариупольского порта увели сторожевик, нашими рабочими построенный!

– А, слышал, только это без наших катеров, – облегчённо вздохнул Резников. – Я и в Мариуполе-то в двадцатом, почитай, что и не был ни разу.

– А в девятнадцатом? – проявил свою осведомлённость Костаниди, у которого в крепко потрёпанном, но всё же не разорённом начисто Мариуполе находился добрый десяток родственников и свойственников. – Когда целую дивизию вы к нам в тыл забросили?

– Ну, вы скажете – дивизию! – искренне возмутился Иван. – На мой катер если десяток погрузить, так только стоя штоб и дышали по очереди, а то опрокинемся. Двоих только и повозил взад-вперёд, да и тех без оружия.

– Каких ещё двоих, ты что нам байки травишь?! – раздражённо прикрикнул Грибков.

– Да офицеров этих, которые чистый фарватер показали. Ну, проход в минном поле…

– Совсем заврался, – пристукнул кулаком по столу Костаниди. – Ну, надо в мозгах ему фарватер прочистить! – И даже поднялся, не исключено что с намерением приступить немедленно к «прочистке».

Но Грибков, «чекист в тельняшке», осадил товарища.

– Погоди. – И обратился к Резникову, не столько напуганному, сколько удивлённому реакцией Костаниди. – Офицеров, говоришь? Каких это офицеров?

– Ну да флотских. Одного хорошо знал, у него было прозвище «лоцман Ломан», потому как он и вправду лоцманским начальником на Азове служил и сам лоцманил, а второго не очень…

– Стоп-стоп! – приказал Грибков. – Ты как их нашёл? И куда возил?

– Чё – нашёл? – даже удивился Иван. – Сами подгребли на ялике, а командир приказал принять на борт и к ним доставить.

– Куда подгребли?

– Так я же говорю, к нашему катеру, когда мы насупротив гавани стояли, – пояснил бывший боцман, пребывая в уверенности, что всех этих пояснений о том давнем и малозначительном, с его точки зрения, эпизоде совершенно достаточно.

Реплика Грибкова ещё и укрепила его в этой уверенности:

– Говоришь, фарватер они показали?

– Ну да. Тот, второй… Матвеев… Нет, вспомнил – их благородие капитан Матусевич, вот! – карту привёз минных постановок в акватории, командиру на крейсере отдал, а лоцман Ломан потом на моём катере прошёл по фарватеру в гавань.

– И за вами вся эскадра, – покачал головой Грибков и посмотрел даже с некоторым сочувствием на Ивана, по всей видимости, просто не понимающего, участником и соучастником каких событий он тогда был.

Но и с пониманием того, что означает боцманское свидетельство.

Поэтому отправил уполномоченный Грибков бывшего старшину Ивана Резникова и его команду застуканных на контрабанде в обычную следственную тюрьму, к разношерстной компании мелких спекулянтов, ширмачей, базарных мошенников и самогонщиков.

Сам же, хоть и с помощью много более грамотного Миши Костаниди, оформил все бумаги и отправился докладывать начальнику отделения.

И в тот же день в Симферополь ушло телеграфное сообщение:

Секретно.

Особый отдел.

ДОКЛАДНАЯ

В ходе допроса бывшего старшины бригады катеров флота Черазморей, задержанного по делу контрабандистов, установлено: он участвовал в рейде 1919 года белогвардейской эскадры с десантом на Мариуполь.

Задержанный показал, что был свидетелем добровольной передачи секретной карты минных полей флотским капитаном Матусевичем и лейтенантом по прозвищу «лоцман Ломан» командованию эскадры.

Копию протокола допроса направляем спецпочтой.

Через день информация за подписью начальника Особого отдела ушла в Харьков, во Всеукраинское отделение, а Оперативному отделу Реденс поручил проверку по архивам и спискам регистрации, нет ли каких сведений о нахождении в Крыму Матусевича и Ломмана. Предварительная ориентировка была разослана по уездным отделениям.

Харьков же, имеющий прямую связь с агентурой в среде эмигрантов, отреагировал так:

Срочно.

Секретно.

Резидентам в Константинополе, Белграде, Софии.

Установите факт эвакуации/выезда из Крыма флотских офицеров капитана Леонида Матусевича и лейтенанта Федора (возможно – Теодора) Ломмана.

При установлении факта укажите их нынешнее место пребывания.

Начальник СО ВУ ЧК

Ответ пришёл спустя неделю по секретному каналу связи:

Начальнику СО ВУ ЧК

Запрашиваемый Теодор Ломман, капитан-лейтенант, прибыл в ноябре 1920 г. в Константинополь с группой офицеров Дроздовского полка на эсминце «Жаркий».

Настоящий род занятий и точное местонахождение устанавливается.

По имеющимся сведениям, капитан 2-го ранга Леонид Матусевич остался в Крыму.

РС-2

Севастополь, осень

С севастопольскими товарищами установились нормальные отношения, как только они поняли, что я прибыл не проверять их работу, а, в известном смысле, помогать. Непосредственными моими партнёрами были назначены уполномоченные Мортиросов и Ломанидзе – оба из короткого списка, который показал мне товарищ Стах.

Направление на поселение в гостиницу «Бристоль» было сделано быстро и без излишних расспросов. Несколько подробнее мы отрабатывали вопросы связи, оперативного оповещения и взаимодействия. И несколькими часами спустя, отпустив за квартал провожатого, с саквояжем в руках я входил в непрезентабельный – который год без ремонта! – вестибюль гостиницы.

Первый же взгляд на коменданта, мужчину средних лет и явно не пролетарской наружности, восседающего за стойкой портье, сразу подсказал, с кем я имею дело и какого тона в разговоре следует придерживаться.

– Любезнейший, это направление к вам от учреждения с забавной аббревиатурой «ЖКХ».

Комендант ответил именно так, как я и предполагал:

– Да, раньше всё решалось проще, а теперь направления, ходатайства, мандаты…

В то время вниз по Нахимовскому проспекту, мимо окон гостиницы, проследовал матросский патруль.

Выразительно глянув на сию троицу, я сказал в том же тоне:

– О да, но совсем недавно всё решалось ещё проще: маузер в мозолистой руке…

– Такое лучше не вспоминать… – вздохнул комендант и, ещё раз перечитав «направление», оценивающе посмотрел на меня: – Вы, товарищ Яновский, к нам надолго?

При этом он акцентировал обращение «товарищ». Это не должно было остаться незамеченным с моей стороны, и я отреагировал:

– Называйте лучше «гражданин». К большевистскому обращению не могу… да и не слишком хочу привыкать.

Прозвучало достаточно резко, так что комендант поспешно сказал:

– Простите, ваше благородие… гражданин.

Вот тут я примирительно улыбнулся.

– Гражданин. Ненавязчиво и неоскорбительно – мы же все равны, как горожане, то есть граждане… На неделю, максимум полторы.

– Понимаю, командировка, – закивал комендант. – От какой «аббревиатуры» командировка, боюсь даже спросить.

– Да и ни к чему. А нумер, естественно, почище…

Как по заказу, с верхнего этажа по выщербленным ступеням центральной лестницы спускались пятеро красноармейцев. Без оружия и не в самом презентабельном виде. Кивнув в их сторону, я негромко попросил:

– И без «этих» соседей.

Комендант понимающе подмигнул.

– Не извольте беспокоиться. Отдельный нумер. Только уж не обессудьте – туалеты у нас только по два на этаж. Но уборка регулярная.

Сказал – и явно ожидающе посмотрел на меня.

Я памятным – выглядящим, надеюсь, привычным, – «барским» жестом опустил на стойку купюру.

Комендант ловко – привычно – смахнул её под стойку и жестом подозвал коридорного.

– Голубчик, проводи уважаемого гражданина в сто седьмой.

Той же осенью в Симферополе

В Симферополе, на углу Караимской и Одесской улиц, недалеко от лавки с табличкой «КЕРОСИНЪ», остановился милицейский патруль. Три человека: один в шинели и обмотках, другой в бушлате и форменных – только английской армии, – ботинках и заломленной кубанке без кокарды, а третий, старший, в перехваченном офицерским ремнем с кобурой цивильном пальто с бархатной опушкой по воротнику.

Место было выбрано достаточно удачно, – и чтобы покурить, и чтобы проверять документы у проходящих по обеим улицам. А проходило достаточно много: и к обедне в недальний православный собор или в армянскую церковь, и на призыв муэдзина в мечеть, по легенде, наделившую город прежним, допотёмкинским названием Ак-Месджит, и к главной караимской кенассе[3]. Шли и дальше вниз, по Одесской улице – кто к хоральной синагоге на Салгирной, а кто просто в деловую часть города.

Несознательный богомольный народ, всё больше старушки в платочках или хиджабах – смотря кто куда направлялся, – старички да аксакалы, интересу у троих милиционеров особого не вызывали. Так, останавливали кого помоложе и попримечательнее, проверяли документы и отпускали с богом. То есть к тому из богов, на молитву к которому несознательные гражданки и граждане и направлялись. Тех же, кто шёл с пустыми бидончиками или какой ещё посудиной к керосиновой лавке, или с полными – от неё, останавливали чаще, но тоже выборочно: молодок, с которыми можно словцом-другим перекинуться, а то и шлёпнуть легонько пониже спины, чтоб следующий раз не забывала документ дома на комоде, или же мужиков призывного возраста – чегой-то не на работе или службе средь бела дня?

Так вот и остановили прилично одетого мужчину лет сорока, вышедшего из керосиновой лавки с бидончиком.

Тот не выразил никаких особых эмоций, спокойно поставил на мощённый мелким булыжником тротуар пахучий бидончик и предъявил удостоверение.

Старший патруля прочитал вслух:

– Игнатенко Николай Игнатьевич, мещанин, 37 лет, проживает в Симферополе по улице Салгирной в доме Казакевича. Керосинчиком балуетесь, гражданин Игнатенко?

– Да, вот керосин приходится жечь. Я комнатку снимаю. Жить можно, а со светом проблемы – окошко маленькое.

Вдруг один из патрульных, тот, который в бушлате и не слишком уместной кубанке, спросил, приглядевшись и прислушавшись:

– Давно ли мещанином стали, ваше благородие?

Гражданин, который Игнатенко по документам, громко, даже слишком громко воскликнул, глядя на милиционера в английских ботинках, флотском бушлате и кубанке:

– Помилуйте, какое такое «благородие»? Я на телеграфе служу и сейчас же… – и отступил на шаг, будто собираясь бежать.

– Стоять! – прикрикнул старший патруля, а милиционер в обмотках мигом сорвал с плеча кавалерийский карабин и передёрнул затвор.

Гражданин, который Игнатенко по документам, замер.

– Так он что – благородие? – повернулся старший патруля к бушлатнику. – Ты, что ли, его знаешь?

– Да видел в Керчи пару раз, – подтвердил неделю как милиции рядовой Дьяков, поступивший на эту службу после малоудачного артельного труда в Керчи.

А в совсем недалеком прошлом был Дьяков бойцом отряда «зелёных» под командованием Лёхи Мокроусова, да осознал и раскаялся он одномоментно с командиром.

– При погонах и в мундире, – добавил Дьяков. – Капитан по какой-то морской службе.

– Да что вы, какая такая Керчь? – начал гражданин, который Игнатенко по документам. – Меня уже сто раз проверяли…

И вдруг, улучив момент, когда все трое патрульных смотрели друг на друга, а карабин и вовсе в сторону, выхватил своё удостоверение и рванул вниз по Одесской.

– Не стрелять! – крикнул старший патруля и с неожиданной прытью бросился следом. А тут ещё беглец чуть замешкался – пятеро богомолок остановились и невзначай почти что перегородили неширокую Одесскую улицу, – и погоня на том и закончилась.

Старший патруля, с разгону толкнув в спину, свалил «Игнатенко» на мостовую, а тут и остальные патрульные подоспели…

Бидончик с керосином остался на тротуаре. Но ненадолго: проходившая мимо тётка в тёплом платке подхватила, не замедляя шаг, весьма ценную в полуголодном городе «добычу» и, перейдя Караимскую, скрылась в ближайшем переулке.

Гостеприимный «Бристоль»

Номер 107 гостиницы «Бристоль» оказался не слишком просторным, но прилично меблированным и с чистыми шпалерами. Вид несколько портила небольшая железная печка с трубою, выведенной в окно, – впрочем, вещь необходимая в предвидении зимы. Коридорный мне так и сказал, по-лакейски присвистывая: мол, прошлогодние постояльцы отопление попортили, а чинить пока жилконтора только обещает.

Следом за коридорным явилась Маша, горничная, словоохотливая милая женщинка лет тридцати: вытереть пыль и застелить постель чистым, хотя и не слишком новеньким бельём.

Купюра, выданная «на булавки», окончательно развязала ей язык. Для начала она предложила принести Алексею Степановичу, то есть мне, из буфета чай и даже сухарики. Ещё одна купюра и пожелание принести два стакана и чего-нибудь повкусней сухарей и разделить со мною чаепитие произвели весьма благоприятное впечатление.

Я пока что совсем не торопится, а горничные всегда были отменным источником информации. Особенно если их правильно разговорить…

Маша обернулась много за пять минут – я едва успел разложить и развесить свои немногочисленные вещи и одёжки. Принесла два стакана в мельхиоровых подстаканниках, фаянсовый чайничек и вазочку с печеньем, – всё на подносе и при крахмальной салфетке.

– Чем богаты, но чай у нас в буфете настоящий. Не для всех, конечно, – щебетала Маша, расставляя на столе нехитрую утварь.

– Здесь же, говорят, бывал сам Шаляпин, – кивнул я, хотя и не знал точно, в какой именно из Севастопольских гостиниц останавливался знаменитый бас во время гастролей летом семнадцатого.

– Ой, да кто у нас только не перебывал, – подхватила Маша, – пока не началось…

Торопиться с серьёзными расспросами не следовало. Я только и спросил, вдыхая аромат свежезаваренного и в самом деле недурного чая:

– Вы сами его, Фёдора Шаляпина-то, видели?

– Да, но только издали – когда он пел на Приморском бульваре. Все тогда сбегались. Народищу собралось уйма.

– А банкет в вашем ресторане в его честь давали?

– Наверное… Я же тогда здесь не служила, – с видимым огорчением сказала горничная.

– Что так?

– «Бристоль» же был отелем перворазрядным, туда попасть на службу ой как непросто было, даже с рекомендациями. Это уж только в последнее время стало попроще. Хотя, конечно, почти все из тогдашних, кто мог, вернулись сюда на службу, так что порядок знают. Вам непременно понравится. Но взяли троих новых, ну и я меж них. У меня рекомендации были самые лучшие.

Это, несомненно, составляло предмет её гордости. Следовало поощрить женское самолюбие, – это более всего располагает к откровенности.

– Не сомневаюсь. А от кого, если не секрет?

– От самой миссис леди Энн-Элизабет, супруги английского консула! – сказала Маша с таким выражением, будто упоминала коронованных особ.

Но любая ниточка к немаловажному – консул! – представителю Англии была для меня очень интересна. Поэтому я спросил Машу с эдаким пиететом:

– Вы знакомы с леди Энн-Элизабет? Как приятно.

– Я у неё в доме служила, пока британское консульство располагалось в Севастополе. Вот уж где всё «по шнурочку» было, чтоб ни пылинки, ни пятнышка, мажордом у них ну сущий дракон. А уж как надобно господам за столом прислуживать – так меня неделю натаскивали.

– Зато усвоили английский этикет и запомнили светские манеры, – сказал я благожелательно. И добавил: – And what about the your language? Are you better in English?[4]

– Что-что? Это вы об английском? Да нет, только отдельные слова – ну, сорри, плииз. Вот госпожа Нина… то есть Нина Лаврова, она была у них секретарем и переводчиком, – так вот, Ниночка просто замечательно знает языки. У неё было так тяжело с матерью…

– Вы так хорошо знаете её семейное положение? – спросил я, отметив про себя, что с упомянутой дамочкой – секретаршей и переводчицей в английском консульстве! – очень даже неплохо бы познакомиться.

– Ой, простите, ваше благородие. – Маша, видимо, не совсем верно поняла мою интонацию. – Я просто…

Следовало поддержать доверительный тон разговора, и я как мог теплее улыбнулся.

– Что вы, голубушка, я же понимаю – женская дружба. А обращаться лучше по имени-отчеству, хотя полагаю, что у этих стен красных ушей нет.

– Бог миловал. Сейчас здесь совсем другие люди в нумерах. Это в прошлую зиму – у нас здесь и матросня, и солдаты эти во всех нумерах стояли, спали вповалку, буржуйки понаставили, хоть сами отопление и попортили, уголь из котельни выгребли, какие-то бумаги из подвала таскали на растопку…

Сей словесный поток был небезынтересен, особенно насчёт «бумаги из подвала», но сейчас меня в первую очередь интересовала переводчица.

– Так что госпожа Лаврова?

– Так мы теперь – Нина ведь осталась в Севастополе – и вправду стали вроде подруги, хотя она из благородных и такая учёная. А что?

– У меня не праздный интерес, – импровизировать пришлось на ходу. – Мне… то есть моей жене – она скоро приедет – нужно серьёзно усовершенствовать языки. Предполагается командировка… Туда. – И я кивнул в сторону Запада.

Упоминание о мифической жене было не излишним: деловая встреча с заботливым семьянином едва ли смутит порядочную женщину. А что Нина Лаврова именно такова, логично предположить: на ответственную работу в английское консульство сомнительных особ не взяли бы.

– Так что, голубушка, найдите возможность познакомить меня с госпожой Лавровой. Полагаю, дополнительный заработок ей не окажется излишним?

– Конечно же хоть завтра – она как раз собиралась зайти ко мне.

Тут Маша замялась и даже чуточку покраснела и сказала, чуть запинаясь:

– Понимаете, ваше… не обессудьте, Алексей Степанович… В нашем буфете для своих, ну, не так дорого и без карточек, вот мы и встречаемся к обеду. Но вы ведь…

Можно было не продолжать – причина смущения горничной была совершенно очевидна. Заработки у них, да и у всех пока, не очень, – ну а я, щедрый командировочный, в состоянии заплатить за обед и не только.

– Прекрасно. Не возражаете, если я вас угощу?

– Как-то не совсем удобно…

– Пустяки, право. В гостиничном буфете – во сколько?

Прогулки не без пользы

Через некоторое время я с небольшим бюваром больше для виду, чем для дела, выбрался из номера. Следовало встретиться с прикомандированным ко мне оперативником и посмотреть конспиративную квартиру, снятую где-то неподалёку.

Комендант, всё так же за стойкой портье, с очевидным неудовольствием заполнял какую-то обширную ведомость.

– Нет, вы только подумайте, уважаемый, – отреагировал он на моё сочувственное слово, – в гостинице три четверти всяких мандатников, не платят, да ещё обслугу обижают, в городе бумаги не хватает, газеты чуть ли не на оберточной печатают, а для этой бюрократии – пожалуйста!

– То ли ещё будет, – вовсе не желая оказаться пророком, но, чтобы поддержать своё реноме, заявил я. – Впрочем, не только в сей несчастной стране едва из пелёнок с бюрократией проблемы, но и в старых-добрых европейских странах. А вы-то как с бумагой, то есть, как говорят новые назначенцы, с её «наличием отсутствия» справляетесь?

– Да я-то ничего, слава богу, в приснопамятные времена отпечатали с запасом бланки меню – оптом ведь дешевле выходило, – так до сих пор запасу хватает. Меню ведь три года как ни к чему, какой уж тут выбор.

– А «мандатники» на растопку бумагу из подвала таскают, – с невинным видом поддакнул я.

– Уже всё, хватит им шалить. Пожару только не хватало. – Комендант явно был рад возможности отвлечься от постылой ведомости. – Велел я запереть подвал на вот такой амбарный, Гришка коридорный принёс.

– Его замок, у него и ключ, – будто рассуждая вслух, сказал я и вытащил портсигар. – Угощайтесь. Фабрики Местаксуди, говорят – отменного качества.

Комендант ловко вытащил папиросу, но не закурил: понюхал – «Дюбек», что и говорить, – и припрятал папиросу под стойкой.

И спросил, с тоскою глянув на незаполненную ведомость:

– А сам Местаксуди небось уплыл с эскадрой?

– Из Керчи, говорят. Меня это не слишком удивляет… Всё, у меня дела, адью.

Вернулся я в гостиницу вечером. Прошёлся по коридору первого этажа, полюбовался внушительным замком на прямоугольном металлическом люке под пожарной лестницей. В целях безопасности, естественно, закрытой хоть и хлипкой, но всё же решёткой.

В другом конце коридора никакого люка нет.

Буфет «Бристоля» работал допоздна и был совсем не пуст. Несколько мужчин различного возраста и вида, наверное, «мандатники», и две компании. Самым ярким пятном были размалёванные девицы в шелках, фальшивых жемчугах и поддельных мехах. Одна из этих девиц, рыжая, подплыла и предложила скрасить вечер, едва только официантка приняла заказ и отошла от моего столика. Впрочем, вежливый отказ особо не раздосадовал ни её, ни мужскую, определённо криминальную часть компании.

Входили и выходили посетители, в их числе и моряки, и красноармейцы, и несколько граждан почище – похоже, нэпманы первой волны.

– Ах, у нас расходятся только под утро, – едва ли не с гордостью сообщила официантка, получив расчёт и чаевые.

Значит, если коридорный Гриша и выберется в подвал, то под утро, когда и посетители, и гости угомонятся. Можно часиков пять спокойно поспать, а тогда, утречком ранним, прислушаться и приглядеться…

…И перед самым рассветом в тишине, подчёркнутой отдалённым богатырским храпом с верхних этажей, послышались быстрые шаги в коридоре.

Я быстро поднялся, не зажигая свет, приоткрыл дверь номера и глянул в щелку.

В слабо освещенном коридоре не разглядеть уверенно, кто это направляется в торец здания, к запертому люку хода в подвал и к зарешеченной пожарной лестнице. Но весьма логично предположить, что именно коридорный Гришка решил наведаться в подвал.

Щёлканье замка, какой-то скрип…

Одеваюсь я по-армейски, «пока горит спичка», наган сую в наплечную кобуру, набрасываю китель и выхожу из номера в коридор, когда вероятный Гришка уже скрылся в тёмном прямоугольнике входа в подвал.

Ожидать пришлось недолго, минуты четыре; и вот из подвала поднимается определённо коридорный Гришка, да ещё с толстой картонной папкой.

Я подождал, пока он прикроет люк, но не закроет на замок, затем приблизился и отменно «барским» тоном бросил:

– Почему туалет закрыт? Распустились…

– Господин… – только и вякнул растерянный Гриша.

А я, не ожидая продолжения, резко спросил, крепко ухватив папку:

– Что это такое? – И, преодолев сопротивление всё ещё растерянного Гришки, выдернул её из рук коридорного. – Что за вольности? А ну, посмотрим.

– Да я, ваше благородие, взял это из подвала, там ещё много бумаги, – сказал коридорный виновато. – Здесь же когда-то целый штаб стоял.

– И зачем тебе это? «Канцелярия генерал-квартир-мейстера»…

– Так жене, покупки заворачивать – она овощами торгует…

– Найдёшь что попроще. Умопомрачение – морковку в штабные документы заворачивать! Всё, свободен.

И слегка подтолкнул коридорного в спину.

Затем прошёл к себе, зажёг свет.

Да, так и есть – объёмистая папка из канцелярии генерал-квартирмейстера П.Х. Попова.

Но не просто объёмистая. В ней ещё что-то твёрдое.

Развязал тесёмки, раскрыл.

Первые страницы – обычная канцелярско-хозяйст-венная чушь. Лет через сто это, быть может, какого-нибудь учёного чудика и заинтересует, на предмет анализа хозяйственной жизни белой армии. Но под первыми страницами оказалась ещё одна папка плотного картона, с набранной типографским уставом надписью: «ШТАБЪ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ ЮГА РОССИИ». И ниже, каллиграфическим почерком: «Доклады оперативного и общеполитического характера». Не меньше полутора сотен страниц машинописи…

Это была настоящая удача; и надо внимательно проверить подвал – проверить, нет ли ещё каких-нибудь важных документов. Не зря же сказал Гришка: «Там ещё много бумаги».

Не теряя времени, я прошёл к гостиничному телефонному коммутатору в комнате за пустой рецепцией и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить прикорнувшего на диване коменданта, позвонил в отделение и вызвал дежурного оперативника, уполномоченного Мортиросова.

Гагик только и спросил, сколько бойцов с собой брать.

– Захвати пару фонарей. И обеспечь какой-то транспорт… не сильно приметный…

Урок впрок

Через полчаса мы с Гагиком уже спустились в подвал.

Кирпичный пол; на полу разбросано пару десятков листков, на некоторых – следы грязной обуви. В свете мощного ацетиленового фонаря, принесённого Мортиросовым, я бегло их просмотрел – нет, ничего интересного, канцелярская переписка по вещевому и продовольственному снабжению. Неужели папка, отнятая у Гришки-коридорного, – это всё, что осталось от архива?

Ну нет. Надо вспомнить нечаянные уроки жандармского ротмистра Русакова. Внимательно осмотреться. Например, поинтересоваться, почему это несколько кирпичей на полу уложены несколько иначе. Не выступают, но выделяются… Вот что: щели между ними чуть темнее, чем такие же – на других участках пола.

Взяв у Гагика нож, я поддел и приподнял один кирпич.

Следующие семь кирпичей вынимались уже легко, просто руками.

Под ними, слегка присыпанные землёй, лежали канцелярские папки, две стопки. Всего полтора десятка папок.

Я достал верхнюю, отряхнул сухую земляную пыль и продемонстрировал Мортиросову: ШТАБЪ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ ЮГА РОССИИ. А ниже, каллиграфическим почерком: «Учетно-регистрационные карточки офицеров Генерального Штаба, служащих в Красной Армии».

Повторить выражение, слетевшее с уст Гагика Мортиросова, я не берусь.

Когда мы с Мортиросовым выносили папки к центральному входу, появился заспанный комендант.

– Господа, граждане, вы как…. Что происходит?

– Не беспокойтесь, любезнейший. – Понизив голос до интимного шепота, я подошёл к нему поближе и показал надпись на верхней папке из стопки у меня в руках. – Строго между нами: эти штабные документы ни в коем случае не должны попасть в руки – ну, вы понимаете, кого.

– Как, они были здесь? У меня? В «Бристоле»? – только и спросил комендант, стряхивая остатки сна.

– В подвале. Чудо, что до них матросня не добралась.

– Господи, сохрани… – Комендант искренне перекрестился.

– Мы их с сослуживцем перевезём в надёжное место.

– Да-да, конечно, – согласился комендант и придержал подпружиненную дверь, выпуская Мортиросова.

– И переправим куда надо, – сказал я всё так же шёпотом, выходя следом.

Транспорт и впрямь оказался неприметным: ни дать ни взять – обычный городской извозчик. А в слабом предутреннем свете, да ещё и на расстоянии комендант, прилипший носом к стеклу окна, наверняка не опознал чекиста, хотя не раз и не два, как я узнал позже, видел его – во время спецопераций в «Бристоле».

Вернулся в гостиницу я через час, ещё немного поспал и привёл себя в порядок перед назначенной встречей.

Приятное знакомство

Нина Лаврова оказалась интересной молодой шатенкой, одетой не вызывающе, со вкусом и слегка англетизированно. Сидели они с Машей – та ещё и не сняла кружевной передничек горничной, – за столиком у окна, поодаль от буфетной стойки. На их столе – два пустых стакана и пустое же блюдце.

Увидев меня, Маша защебетала:

– Вот, Ниночка, Алексей Степанович, вам непременно надо познакомиться, и у него для тебя выгодное предложение.

– Очень приятно, Нина…

– Георгиевна.

Вежливо, но сухо. И щёчки чуть порозовели. Что ж, причина совершенно понятна.

– И моё предложение отнюдь не затрагивает вашу скромность, – я это сказал с лёгкой улыбкой. – Машенька немного неловко выразилась.

Маша похлопала ресницами, пытаясь понять, что она не так сказала, а потом просто встала и сделала ручкой:

– Ой, ну да вы сами разберётесь. А мне пора – работа. – И убежала, едва выслушав от меня: «Спасибо, голубушка».

– Вы меня заинтриговали, Алексей Степанович. – Милые глазки Нины заметно потеплели. – Что же это за предложение такое?

– Позвольте вас угостить, чем «Бристоль» послал, – улыбнулся я ей и подозвал официанта. – За сим ранним обедом и переговорим.

– Благодарю. Это несколько неожиданно…

Она подразумевала, что принимать угощение от малознакомого человека не совсем, мягко говоря, прилично – хотя и выбрала обтекаемую реплику. С тем, чтобы определить, понял ли я и как отреагирую на это.

Я понимающе улыбнулся и, глядя в глаза, мягко сказал:

– Полноте, Нина Георгиевна, что за разговоры натощак? Мне тоже недремлющий брегет уж прозвонил обед.

Тут как раз подбежал официант и поклонился – совсем как «в старые добрые времена».

– Чего изволите-с откушать?

– Если дама не возражает – нам обоим бульон, стейк средней прожарки и какой-нибудь десерт к чаю.

– Прекрасный выбор. У нас по случаю ещё осталась бутылочка «Шато-Икем»…

Мы с Ниной переглянулись и сказали одновременно:

– О нет, в другой раз. – И как-то сразу непринуждённо рассмеялись.

– Маша мне второпях сказала, – всё ещё улыбаясь, произнесла Нина, когда официант удалился, – будто вам требуется репетитор английского? Для супруги?

– Она так сказала? Милая простушка. Нет, я не женат.

– Так она неправильно вас поняла?

Кажется, Нина опять начала волноваться. Следовало её успокоить. И найти возможности для дальнейшей разработки, поскольку предположения, возникшие после вчерашнего разговора с горничной, начали приобретать конкретные и весьма милые черты.

– В сущности, всё верно. Мне предстоит ответственная командировка, а мой английский несколько хромает. I have not enough possibility to practices’[5].

– За время работы в английском консульстве у меня было достаточно времени и возможностей попрактиковаться и в деловой, и в разговорной речи, – кивнула Нина. – Если вы располагаете возможностью…

– Время занятий и материальную сторону вы сами назначите – после десерта. Я в экономической комиссии, равно и в представительстве Внешторга, по командировке загружен нечрезмерно. Зато, кстати, вполне могу при необходимости оказать содействие… помочь «нашим людям». Многим сейчас приходится нелегко. Маша обмолвилась, что у вас, простите за бестактность, проблемы с матушкой?

– Теперь уже нет. – Голос Нины чуть дрогнул. – На той неделе будет сорок дней, как…

– Простите великодушно. И примите мои самые искренние соболезнования.

Нина посмотрела мне в глаза и медленно кивнула.

– Хоть я и не имел чести быть представленным вашей матушке, но – судя по её дочери – она была замечательной женщиной.

– Благодарю вас. Уверена, что там. – Нина подняла глаза к небу, то есть к давно не беленному потолку, – ей куда лучше, чем здесь.

Достаточно прямой и, в общем-то, преждевременный комплимент, едва замаскированный под светскую любезность, Нина поняла и приняла, но и намекнула мне на излишнюю поспешность.

Очень хорошо.

– Ещё раз простите – может быть, я смогу помочь вам с проведением Сорокадневного Поминовения?

Теперь она, полагаю, расценит это не как формальную любезность, но как знак внимания и заботы.

– Не хочу злоупотреблять вашей добротой, Алексей Степанович. – Нина отрицательно покачала тёмно-русой челкой.

Я не счёл нужным скрывать разочарование.

– Но если вы располагаете возможностью… – продолжила Нина. – У моей подруги, Тамары Пожаровой, какие-то большие проблемы со службой… да и с жильём не всё в порядке.

– Чуть бы подробнее, – попросил я совершенно искренне.

Попросил, потому что почувствовал как-то сразу, что это может оказаться перспективным не только для основного – мостик в Альбион! – но и для вспомогательных, контрразведывательных заданий.

А Нина ещё и ответила самым желательным для меня образом.

– Если позволите, я вас познакомлю – и она всё сама расскажет.

– Полагаю, ваша подруга – реально из нашего… вашего круга?

Через какую-то секунду Нина поняла, что – то есть кого я имею в виду, – и ответила чуть смущённо:

– Простите, Маша – не показатель.

– Хотя весьма мила и позволила нам познакомиться. – Успел сказать я с улыбкой, прежде чем подплыл официант с первой переменой блюд.

За десертом мы обговорили и регламент занятий, и время встречи с «подругой Пожаровой».

Что нам дано…

Вечер и почти весь последующий день во внутренней комнате Севастопольского уездного отделения Крым ЧК мы разбирали нашу «добычу».

В пятнадцати папках, найденных под кирпичным полом, оказалось помимо личных дел офицеров, которые служили, в том числе по прямому заданию разведки, в Красной армии, ещё немало интересных документов.

Телеграммы оперативного характера, лично подписанные главнокомандующим.

Оперативные сводки, докладные и сведения контрразведывательных отделений.

Личные записные книжки генерала Деникина…

Всего 2835 листов, – значит, подробный анализ ещё только предстояло сделать, и конечно же не нам. Так что я более подробно просмотрел документы из той самой первой папки, которая попала мне в руки: «Учетно-регистрационные карточки офицеров Генерального Штаба, служащих в Красной Армии».

Начал с последних карточек, расположенных в алфавитном порядке. Вскоре я с удовлетворением убедился, что обе мои фамилии, под которыми я служил в Императорской Русской и работал во всех последующих армиях и войсках, вплоть до времени возвращения к своим, сию картотеку миновали.

Потом я уже просматривал Учетно-регистрационные карточки подряд, время от времени спрашивая у Ломанидзе и Мортиросова (мы работали втроём), как у старых, со времён подполья, севастопольцев и участников первой регистрации, что им известно о судьбе очередного офицера.

Вариантов ответов было немного: «Нет, ничего не знаю», «Этот точно ушёл с эскадрой» и «Раскололи субчика. Получил по заслугам».

Некоторые извивы офицерских военных биографий заставляли задуматься. Так я задержался на Учетно-регистрационной карточке капитана 2-го ранга Леонида Осиповича Матусевича. Мичман, инженер-лейтенант, затем – начальник Оперсвязи в красном Мариуполе и вдруг произведён в чин кавторанга ВСЮР, и это, перескакивая через две ступеньки званий, и после службы в Красной армии? Видать, изрядно послужил Белому делу…

Последнюю фразу я сказал вслух. Гагик заглянул мне через плечо, увидел, о ком речь и после секундного раздумья сказал:

– Леонид Матусевич? Так была недавно прислана ориентировка, что он может оказаться в Крыму. А разыскивается по какой-то Мариупольской истории девятнадцатого года.

– Скверной истории, – сказал я, припоминая давние свои перехваты сообщений искровым телеграфом в штаб Южного фронта.

Слушать, о чём переговариваются красные командиры и комиссары, было моей прямой обязанностью в то время. Слушать, докладывать «наверх» и готовить сводки для ещё верховнее верха. И в считанные минуты решать, что должно включаться в доклад, а что – нет, о чём упоминать в сводках, а о чём умалчивать. И при этом всё обставлять так, чтобы не навлечь на себя подозрений. А потом ещё с предосторожностями готовить и отправлять шифрограммы для наших…

И ещё подумал сразу, что непременно надо разыскать бывших сотрудников или сослуживцев этого Матусевича, чтобы наверняка его опознать, если понадобится. Вот его последнее место службы. Наверняка же кто-то остался в Крыму…

– Что он там натворил, в Мариуполе? – тем временем Ломанидзе отложил опись документов и подошёл к нам.

– Вроде помог деникинскому десанту, – ответил за меня Мортиросов, – ты разве ориентировку не читал?

Ломанидзе только плечами передёрнул и сказал, глядя на фотографию в Учётно-регистрационной карточке:

– Экая морда белогвардейская… Найдём, если в том году не шлёпнули.

– Не, вроде по спискам такой не попадался, – сказал Гагик.

К этому времени у меня уже сложилось впечатление, что с памятью и сообразительностью у Мортиросова всё в порядке.

Будто в подтверждение, Гагик отклеил от карточки фотографию Матусевича.

– Это фото надо увеличить, размножить и раздать розыскникам и патрулям…

– И в Симферополь надо бы послать, – только и добавил я.

Допросная комната

В Симферопольском городском отделении Крым ЧК с утра шёл допрос гражданина Игнатенко, задержанного накануне милицейским патрулем.

В милицейском участке, куда «Николая Игнатьевича» – так по документам, – накануне доставили, его немного помяли, добавив живописный синяк к ссадинам и царапинам, полученным при неудачной попытке к бегству, но допрашивать не стали. Начальник участка, как только выслушал краткий доклад старшего патрульной тройки, так сразу и распорядился тащить по утряночке этого субчика чекистам – их клиент, нам и без того выше крыши всякого.

– Да, и тащить субчика отправь лично этого вашего Дьякова – ну, типа как на очную ставку.

И вот теперь «этот, как его», упорно именующий себя Николаем Игнатенко, ёрзает на привинченной к полу табуретке в допросной.

А следователь и спрашивает у него, изрядно осунувшегося в милицейском клоповнике за бессонную ночь, проведённую не в самом приятном обществе:

– Так ты, «дворянин в мещанстве», в Керчи что – рабочих расстреливал? – обнаруживая знакомство с произведениями Мольера и даже уместно перефразируя название прелестной комедии, пребывающей в программе по зарубежной литературе классической гимназии, кою следователь в своё время успешно дотянул до шестого класса.

«Дворянин в мещанстве», доселе называющий себя Николаем Игнатенко, как мог рассудительно возразил:

– Каких ещё рабочих? Я в Керчи-то всего две недели был, летом двадцатого, и занимался чисто технической работой. Там вообще никого не расстреливали.

Следователь только хмыкнул.

– Да, конечно. Не расстреливали. Только загнали в каменоломни и выход подорвали. Чистая работа! Не твоими ли заслугами?

– Так это когда было! – даже вскинулся «Николай Игнатенко». – В девятнадцатом, что ли? Точно даже не знаю. А при мне – всё там было тихо.

– «Ничего не знаю», «ничего не слышал», никакого отношения к подавлению восстания не имел. Все так поют. А кто имел?

Тут «Николай Игнатенко», решив, по-видимому, что перевод стрелок на кого-то другого уменьшит интерес чекистов к нему самому, сказал:

– «Савак», наверное. Контрразведка.

– Конкретнее!

– Я так, по слухам, только и знаю, – прокашлялся «Игнатенко». – Вроде всем этим руководил капитан Михаил Стеценко, начальник контрразведки в Керчи. Его ещё ранили тогда во время столкновения с… Ну, с теми, которые восстание подняли.

– Ну-ка, спросим у свидетеля, каким ты там местом обретался. – И следователь приказал помощнику, который вёл протокол: – Петрович, позови этого, который из милиции.

Немолодой, мешковатый Петрович скрылся за дверью, и через пару минут вернулся с Иваном Дьяковым. Тем самым милиционером из патруля, который опознал «Игнатенко» как офицера из Керчи.

Иван, которого сравнительно недавно «фильтровали» чекисты, как всех сложивших оружие членов отряда Мокроусова, запомнил чётко: если врать, то лишь о том, что невозможно проверить, а лучше не врать вообще. А ещё – что надо казаться мужичком если не поглупее, то попроще. Вот потому, когда следователь спросил, указывая на задержанного:

– У этого красавца как, руки в крови по локоть или только забрызгался?

Дьяков ответил с простецким видом:

– Не, эт не скажу. Чё не знаю – зачем напраслину возводить?

Следователь только головой повертел, но сказал примирительно:

– А что за ним? Чего задержали?

– Да просто запомнил – уж больно морда белогвардейская. Всё с морскими офицерами околачивался и сам был при погонах. А документ давеча дал – просто мещанин.

– А когда это было? – едва сдержался следователь, чтобы не прикрикнуть на Дьякова, похоже, что ломающего комедию. – Запомнил – когда в Керчи его видел?

– Да позатем летом, когда мы с артелью на извозе при порту были.

Это Иван проговорил спокойнее, потому что вопрос касался только его и легко проверяемого дела, ничуть не предосудительного с точки зрения любой власти.

– Ну вот, я же говорил, – даже обрадовался «Игнатенко».

– Цыц, – одёрнул его следователь. И спросил у Дьякова, вроде как невинно: – А то восстание как пережил?

– Да никак, – развёл руками новоиспечённый милиционер. – Артель наша тогда на Колонке стояла, так нас в город и не пускали, пока тама стрельба и пока всех тама в скале и завалили.

– А на помощь рабочим прийти – кишка тонка оказалась? – спросил следователь таким тоном, что кишки у бедного Ивана похолодели и будто прижались к хребту.

И Дьяков зачастил:

– Они нас что – звали? Да и начальник белый, Стеценко – им до сих пор детей в Керчи пугают, – заставы выставил, чуть сунься – пристрелят.

С минуту следователь молчал, неотрывно уперев страшный взгляд в перепуганного милиционера, затем вздохнул и повернулся к «Игнатенко».

– Ты, конечно, никакого капитана Стеценко не знаешь и о подвигах его кровавых слыхом не слыхал?

– Отчего же, слыхал, – честно признал задержанный, небезосновательно предполагая, что быть в курсе всекрымских слухов – совсем не криминал.

И Дьяков подхватил, уловив интерес следователя к белогвардейскому керченскому контрразведчику:

– Вот я вам скажу – тот капитан и вправду зверь-зверем. Прут у его такой медный был – так он бедолаг им так бил, что и кожа лопалась, и косточки ломались.

– Вот-вот, – подал голос и «Игнатенко», – я слышал, будто он, этот Стеценко, и придумал взорвать входы в каменоломню, чтобы заморить там остаток повстанцев.

– Гадина… – осторожно сказал Иван. И добавил, преданно глядя в глаза следователю: – Ну, так он своё получил по заслугам?..

Следователь повернулся к помощнику:

– Петрович, не помнишь – брали такого?

Немолодой и рассудительный Петрович поморщился, посмотрел на Дьякова и «Игнатенко», решая, можно ли говорить при посторонних, затем всё же сообщил:

– Этот капитан ещё и здесь, в Симферополе, наследил. А потом, насколько мне известно, удрал. В Константинополь, по-видимому.

…Через два дня, когда были получены ответы из Керчи и проверены регистрационные списки, в Харьков ушло донесение:

Срочно. Секретно.

Секретный отдел ВУ ЧК

Евдокимову

По сообщениям Керченского Отделения и показаниям свидетелей, штабс-капитан Стеценко Михаил Лукич, организатор белого террора, в частности подавления коммунистического восстания в Керчи и зверского истребления участников оного, избежал наказания, убыл с армией Врангеля и ныне находится в Константинополе.

Просим уточнить информацию об его настоящем местопребывании и сообщить сведения о возможных связях Стеценко с контрреволюционными организациями.

Пред. Крым ЧК

Неприятное свидание

Днём у меня в демонстративно незапертом «сто седьмом» мы чуть больше часа попрактиковались в произношении, разговорной речи и чтении вслух (Нина принесла пару номеров прошлогодней «Таймс»). Потом она любезно приняла моё предложение отобедать в гостиничном буфете, вот только испросила, заметно смущаясь, позволения познакомить меня с Тамарой Пожаровой («мы говорили о ней третьего дня, помните?).

Я согласился, предполагая, что знакомство произойдёт позже, в каком-то условленном между подругами месте. Но Пожарова пришла прямо в гостиничный буфет, к десерту; официант, хотя заметно шокированный её видом, по моему кивку подал ещё чай и печенье.

В первую минуту и я был несколько шокирован. Подруга Нины Лавровой не должна была выглядеть, как запущенная пролетарка.

И лишь немного спустя, услышав вполне интеллигентную речь и внимательно посмотрев на новую знакомую, понял, что убогое пальтишко, бабский платок, застиранная юбка из грубой ткани и гетры, напущенные на ботинки, – составная часть «конспиративного вида», выбранного Пожаровой для пребывания вне привычного интерьера в суровой реальности начала двадцатых. Смуглость лица и тени около глаз, создающие при взгляде издали впечатление немолодой и загнанной работой простолюдинки, вблизи оказались умелым макияжем. Под расстёгнутым пальтишком явился взору отменный кардиган, а опущенный на плечи платок открыл весьма аккуратную укладку.

И оказалось после обмена традиционными приветствиями, что Нина несколько неправильно меня информировала. Тамара Пожарова действительно попросила, но не за себя (у неё вроде как бытовые проблемы разрешились), а за своего «очень приличного» друга, которому – если возможно, – надо помочь устроиться на службу.

Это была малоприятная неожиданность; но, похоже, и для Нины тоже – поэтому не следовало сразу и категорически отказывать. Так отказать, если станет понятной невозможность или ненужность помощи.

– Поймите, милые дамы, чтобы помочь вашему другу, нам непременно с ним нужно лично встретиться. Мне же надо ходатайствовать не о службе «вообще», а о конкретной должности. Он кто?

– Военный, офицер, – негромко сказала Тамара, предварительно оглядевшись – нет ли поблизости посторонних.

Офицер… Это уже интереснее. Возможно, сгодится для Емельяновского задания… Следовательно, личный контакт становится необходимым.

– По какой воинской специальности?

Пожарова беспомощно посмотрела на Нину – а та лишь округлила глазки, откуда, мол, мне такое знать. Потом, припомнив что-то, сказала неуверенно:

– Кажется, что-то с разведкой связанное.

Ещё интересней… И как раз время ответить доверием на доверие, – чтобы уменьшить препятствия к возможной встрече с этим неизвестным пока офицером от разведки.

– Чтобы избежать недоразумений, надо всё знать точно. Мы, как люди военные, уж сами определимся, по какой именно специальности устроить его на службу.

Ниночка меня поддержала, склоняясь к Тамаре; шёпот я расслышал отчётливо:

– Алексей Степанович прав. В самом деле, пусть поговорят лично.

Какое-то время Пожарова молчала, обдумывая варианты, наверное. Потом всё-таки сказала:

– Да, наверное, так будет правильно. – И поднялась из-за стола. – Пойдёмте…

Мы втроём вышли из гостиницы и направились куда-то в сторону центральной горки, увенчанной тусклым куполом «адмиральского» Владимирского собора. По дороге женщины показали мне два «секретных» винных погребка возле неработающих столовой и кафе. Явный признак доверия.

Большая, многокомнатная квартира оказалась в трехэтажном доме нечрезмерной запущенности. Парадная дверь цела и подпружинена, в вестибюле и на лестнице кошачий, но отнюдь не канализационный запах. Дежурные лампочки в решетчатых колпаках. Нормальная жизнь в Севастополе и во всей стране восстанавливается быстро – если никто и ничто этому не препятствует.

Дверь в квартиру на третьем этаже оказалась приоткрытой, а там, за прихожей, в гостиной, происходил небольшой скандал.

Как сразу стало понятно, едва мы вошли, выговаривала мужчине средних лет, одетому по-домашнему, некая обширная немолодая особа простоватого вида. По репликам судя – квартирная хозяйка от ЖКХ.

На наше появление отреагировала только симпатичная молодая женщина с нервным лицом.

– Мария Муравская, – представила её Тамара Пожарова.

Тем временем квартирная хозяйка всё напирала:

– Вы что себе думаете? Жить задарма, да ещё и безобразия учинять? Чай, не старые времена! Вносите плату, иначе всё, подаём на выселение, как пробка вылетишь!

Тот, на кого она напирала – «Евгений Яковлев» – подсказала Пожарова. – отвечал чуть ли не криком:

– Не имеете права!

– Ещё как имею! – упёрла руки в боки квартирная хозяйка. – Комната жэковская, то есть народная, так ты что, советскую власть обманывать хочешь?

– С таким отношением – я… я перейду на частную квартиру!

– Долгонько же придётся искать, – расплылась в улыбке «представительница советской власти». – Никто не хочет брать себе под крышу «бывших», да ещё и дебоширов, пьяниц и кокаинистов.

Тут Яковлев наконец заметил наше появление, да и, наверное, ему неловко стало продолжать перепалку перед Муравской, ещё двумя дамами и незнакомцем. Из кармана его тёплого халата явилась синенькая купюра.

– Ладно, успокоились. Вот, за неделю.

– А остальное? – вопросила квартирная хозяйка, с деланым удивлением разглядывая деньги.

– В понедельник, в понедельник, – торопливо проговорил Яковлев, показывая на меня. – Видите, гости пришли.

Тамара тут же произнесла тоном, уместным для представления коронованных особ:

– Это сам Алексей Степанович Яновский, из Экономической комиссии!

Надо прямо сказать, это квартирную хозяйку впечатлило.

– Ладно, я пойду. До понедельника. – Но в дверях, правда, обернулась и потребовала: – И комиссару вашему скажите, пусть тоже денежки приготовит!

– Здравия желаю, дамы и господа, – произнёс я, когда за тёткой от жилкоммунхоза хлопнула дверь.

Молодая женщина, названная парой минут ранее Марией Муравской, ещё раз окинула меня с ног до головы придирчивым взглядом и сказала по-французски, с приличным прононсом:

– Les amis m’appellent Marie.

Слава богу, моего французского хватало не только на то, чтобы понять «Друзья называют меня Мари».

Представился и мужчина в домашнем – после того как обменялся взглядами с Пожаровой, и та кивнула: мол, «тот самый».

– Очень приятно. Яковлев, Евгений Васильевич. Простите, нас не предупредили о вашем визите, а эта…. – Он указал на дверь, за которой скрылась квартирная хозяйка, и сделал кислую гримасу. – Чем обязан вашему визиту, Алексей Степанович?

– Я попросил милых дам предоставить возможность нам побеседовать тет-а-тет. А эти… – Я тоже кивнул на входную дверь. – Прискорбно, но пока что приходится и с такими мириться.

– Так вы по экономической части? – перебила нас Муравская уже по-русски, но с изрядным французским акцентом.

Как не ответить даме?

– Сейчас – да.

А дама так и сыпала вопросами:

– А прежде – где стоял ваш полк? И куда передислоцировался?

Эта белле Мари учинила настоящий допрос: и кто командир, и знаком ли с таким-то офицером, и как перешёл на службу к большевикам.

И закончила опять на французском, как будто её не удовлетворяли мои чёткие, точные и допускающие сколь угодно тщательную проверку ответы.

– Êtes-vous vraiment un officier ou juste faire une telle impression?

По лицам всех присутствующих, исключая Нину, было видно, что последняя фраза Муравской ими не понята. Тогда я перевёл её вслух, с такой интонацией, будто смакуя каждое слово: «Вы и в самом деле офицер или только производите такое впечатление?»

И ответил Мари на французском, зная, что он у меня хоть и на гимназическом уровне, но всё же неплох:

– Je préférerais ne pas faire une telle impression, à l’heure actuelle. Les interrogatoires sont quelque peu fastidieux…

А Нина вслух перевела:

– «Я бы предпочёл не производить такого впечатления, по нынешним временам. Допросы несколько утомительны».

– Да уж, Мари, ты того – явный перебор, – подхватил Яковлев.

– Ах, извините, – вздёрнула носик Муравская, но продолжила другим тоном, по-русски и совершенно без акцента: – Да вы присаживайтесь. Вот только угостить нечем…

Во время её реплики хлопнула входная дверь и весёлый мужской голос из прихожей отозвался:

– А вот и есть чем.

– Петя! – воскликнула Пожарова.

Крепкий, хорошо сложенный мужчина во френче и кожанке прошёл в гостиную и выложил из портфеля пакетик чая и фунтик сушек.

– Привет всей честной компании. У нас гости?

– Алексей Яновский, прошу любить и жаловать.

– Совслужащий? – быстро спросил «Петя».

Взгляд внимательный и чуть высокомерный. Неплохо.

– Можно и так. Экономическая комиссия, – усмехнулся и подтвердил я. – А вы, как я понимаю, тот комиссар, о котором упоминала гражданка из ЖКХа?

– Не совсем так, – перефразировал меня «Петя». – Заведую столом в уголовном розыске. Пётр Саввич Петровский. Можно просто – Пётр. Что же мы стоим? Давайте пить чай. Тамарочка, вы же хорошо разбираетесь в сортах – меня уверили, что это настоящий индийский.

«Петя» – и на «вы». Интересно…

– Пахнет неплохо. – Тамара Пожарова поднесла пакетик к носу, втянула воздух и на пару секунд зажмурилась. Потом обратилась к Муравской: – Мари, ты же за хозяйку – чайник вскипятишь?

Муравская ответила без малейшего акцента, поднимаясь из-за стола:

– Да, конечно, керосин ещё остался.

Похоже, самое время несколько расшевелить ситуацию. Я тоже поднялся:

– Прошу извинить, дамы и господа, но мне, к сожалению, уже пора. Нина Георгиевна, надеюсь, мы с вами завтра увидимся, как договаривались.

– Непременно, Алексей Степанович, – сказала Нина несколько растерянно.

– У вас тоже служебная дисциплина? – поинтересовался Петровский.

– В известной мере. Разрешите откланяться.

Поднялся и Яковлев.

– Я полагал, мы переговорим…

– В другой раз. До свиданья. – И, не торопясь, направился к выходу.

Надевая в прихожей пальто, заметил краем глаза короткую мимическую сцену между Яковлевым и Пожаровой. Поэтому принял как должное реплику Тамары:

– Позвольте, я вас провожу.

Я открыл и придержал дверь, пропуская даму. И на лестничной площадке, едва захлопнулась за нами входная дверь, Пожарова спросила, заглядывая в глаза:

– Вы так неожиданно уходите – что-то случилось?

– Надеюсь, нет. Но вы обязательно должны предостеречь господина Яковлева. Надо соблюдать осторожность – ведь этот, Петровский, служит советской власти, в угро – значит, продался большевикам.

– О нет, что вы, Алексей Степанович, он – «свой», офицер, – сказала Пожарова с явным облегчением. – Просто вынужден устраиваться, как может – такие обстоятельства. Но не изменяет присяге.

– «Обстоятельства» я хорошо понимаю, лично пришлось учесть. Но поймите и вы – зачем излишний риск?

– Увы, да. А насчёт Яковлева… Пожалуйста, подождите минутку.

Пожарова убежала в квартиру и возвратилась – всего через пару минут, но, понятно, успев прошептать Яковлеву нужные слова, – с Евгением Васильевичем, в пальто, наброшенном на халат. И я ещё и рта не успел открыть, как Яковлев торопливо заговорил:

– Алексей Степанович, не извольте беспокоиться, Петровский – проверенный человек. Правда, помощи от него сейчас не допросишься: собирается идти на повышение, вроде даже в ревком, вот и дрожит за репутацию. А мне желательно без отлагательства решить.

– Полагаю, с жильём – это для вас первостепенно?

– Увы, эта мегера из меня все соки высосала…

Ну что ж, пока всё идёт как должно.

– Возможно, смогу посодействовать через жилотдел.

Яковлев тут же добавил:

– И по службе – может, что по розыскной части?

– Ну-ну. Не всё сразу. А вот уточнить – не помешает.

– Это ближе к вашей воинской специальности?

– Определённый опыт имеется, – слегка смешался Яковлев.

Я внимательно посмотрел на него и сказал:

– Мы ещё вернёмся к этому разговору. Честь имею. – И решительно шагнул на лестницу.

Тщательная подготовка импровизации

Ещё раз проверив, нет ли слежки, заодно пройдя через базар (с рыбой всё прилично, как говорят, «хоть мелкая, но много», хлеба вроде нет совсем, есть поздний виноград, а вот с овощами прискорбно) и ряды вещевого рынка (приличный выбор и явно небогатые продавцы), я добрался до Севастопольского уездного отделения Крым ЧК.

В приёмной у начальника пришлось немного подождать. Не то что Смирнов меня не принял бы – просто не хотелось присутствовать при разносе, учинённом им кому-то из следователей. Отголоски воспитательного мероприятия доносились даже через двойные двери.

Наконец двери распахнулись, выпуская клубы табачного дыма и троих сотрудников. Всё, можно войти.

– Здравия желаю.

Смирнов, ещё явно не успокоенный после воспитательного мероприятия, недовольно буркнул:

– Ты бы ещё честь отдавал и во фрунт становился.

Градус следовало понизить.

– Вот как оденусь по форме – так непременно.

– Шутник, – констатировал грозный начальник и продолжил, сняв со стопки на краю стола розыскной листок с фотографией и подав мне: – Вот, полюбуйся – отпечатали.

Всё правильно. Матусевич Леонид Ильич… рост выше среднего, телосложение плотное, лицо продолговатое, волосы русые… Капитан 2-го ранга… Может представляться другим именем и скрывать своё происхождение…

Типографский оттиск по увеличенной фотографии получился достаточно приличным.

– Всё нормально. Надо передать в милицию и комендатуру, и отправить нашим товарищам в Симферополь, Евпаторию, Феодосию…

– Без тебя знаю, – хмыкнул Смирнов. – Уже распорядился. Чай будешь?

– Не откажусь.

Пока начальник цедил из самовара кипяток, я поднял крышку заварного чайника, понюхал. Небогато. Ну, не спитой – и то ладно, слава богу.

– А пришёл чего – меня поучать? – проворчал Смирнов, ставя на стол стаканы.

А в голосе – насмешливые нотки. Ну и хорошо.

– Что вы, как можно. Я с просьбой. Надо проверить такого себе Петра Петровского, из вашего, севастопольского угро, и что у нас есть на некоего Евгения Васильевича Яковлева.

– Скажи Ломанидзе – пусть поищет. Чай с сахарином?

– Благодарю. А кто у вас начальник жилотдела?

Смирнов поднял брови – это ещё зачем, мол, – и сказал с паузами, отмеченными глотками чая:

– Теперь это называется жилкоммунхоз. Иван Савостин, хороший мужик. Был гальванёром на гидрокрейсере. Под Ак-Мечетью пулю от беляков схлопотал. А теперь на самое скандальное дело посадили. А что?

– Маленькое скандальное дело, – сказал я со вздохом и отставил стакан. – Вы уж позвоните, пожалуйста, чтоб он меня уважил.

– Всё у тебя с вывертом… – покачал головой начальник. – И как тебя за морду и словечки лихие балтийцы в двадцатом не шлёпнули?

– Меня здесь не было.

О том, где я был осенью двадцатого, распространяться не следовало, даже перед Смирновым, бывшим секретарём коллегии ВЧК.

А в жилкоммунхозе я тоже нарвался на скандальёз, но не стал торчать среди полудюжины граждан и гражданок, ожидающих приёма, а прошёл, на ходу кивнув секретарше, прямо в кабинет, где начальник «распекал» небритого мужика в спецовке.

Савостин даже не обратил внимания на моё появление, продолжая разнос на высоких тонах:

– Совесть твоя пролетарская – где? Ишь, удумал – со старухи самогонку требовать!

– Дык она сама гонит. Во те крест. – И поднял ручищу, чтобы перекреститься, провинившийся, но одумался – пролетарская совесть взыграла, похоже.

– Что, сам видел, как гонит? – ехидно поинтересовался Савостин.

– Не, соседи сказали, – честно признался небритый и даже уточнил: – Из шестнадцатого дома.

– Сами небось гонят, а тебя послали дурёху бессловесную доить! – махнул рукой начальник ЖКХ. И, заметив наконец меня, скомандовал ретивому подчинённому: – Всё, кругом марш!

Тот, изобразив жестом и выражением физиономии нечто похожее на раскаяние, вразвалочку выбрался из кабинета.

– А тебе чего? – недобро спросил начальник ЖКХ.

Я предъявил начальнику удостоверение ВУ ЧК.

– Добрый день, Иван Игнатьевич. Вам Смирнов звонил….

– Это у вас добрый. – Савостин никак не прореагировал на упоминание фамилии начальника Севастопольского уездного отделения. – А у нас – как в том одесском бардаке.

Я возразил с самым невинным выражением:

– Сейчас у них полный порядок, обслуживают только членов профсоюза.

– Да ладно, гонишь, – сообразил через пару секунд Савостин и спросил дружелюбно: – Ничего, что на «ты»?

– В одной партии состоим, чего там друг пред дружкой ломаться.

– Свои люди, – кивнул Савостин. – Каким ветром к нам?

– Оперативная необходимость, – Некоторая печаль в моём голосе была искренней и уместной.

– Понятно, что не на рюмку квасу пришёл, – хмыкнул Иван Игнатьевич. – Что, кто-то из моих попался?

– Маркс миловал. Нужен ордер на комнату. – И подал заготовленный листок. – Вот адрес.

Савостин быстро сверился с гроссбухом и покачал головой:

– Там на две комнаты уже выданы ордера.

– Это на третью. Надеюсь, временно. Фамилию не пишите – сам заполню.

– Эт чтоб я не знал? – недобро сощурился Иван Игнатьевич.

– От своих секретов нет. – Я постарался, чтобы мои слова прозвучали искренне. Тем более что последующая реплика абсолютно соответствовала действительности: – Просто нужно, чтобы запись была сделана моей рукой.

Савостин проворчал что-то насчёт «идиотских конспиративных игр», но извлёк из ящика стола бланк, выписал «чистый» ордер на комнату, подписал и поставил печать.

– Номер и дату поставь у секретаря. Ещё что?

– Ведомственная благодарность. Всё, до свиданья, не смею задерживать, там у вас в приёмной – столпотворение.

Убирая со стола пустые стаканы, Савостин только и сказал, едва не с отчаянием:

– С утра до ночи прутся!

Реализация импровизации

Назавтра во втором часу пополудни я пришёл в дом на Центральном холме. Дверь восьмой квартиры на этот раз была заперта, но открылась сразу же после звонка, как будто Муравская ожидала меня в прихожей. И сказала, едва я переступил порог, в совсем другом, нежели накануне, тоне и безо всякого прононса:

– Алексей Степанович, рады вас видеть. У нас как раз чай остался – позвольте вас угостить?

В гостиной ещё двое: Тамара Пожарова и Евгений Яковлев, на этот раз не в халате, а в ношеной полувоенной одежде.

– Добрый день. Благодарю – я недавно пил чай. И я ненадолго.

– Побудьте немного с нами, Алексей Степанович, – улыбаясь, попросила Пожарова. – А то может сложиться впечатление, будто вы чем-то обижены.

– Уж не моими ли расспросами? – подхватила Мари.

После вчерашнего демарша котировки явно изменились в мою пользу. Очень хорошо. Можно продолжать.

– Ни в коей мере. К сожалению, меры предосторожности и сейчас решительно необходимы.

– Тем более для меня. – Мари чуть демонстративно вздохнула и продолжила, несомненно стремясь произвести впечатление: – Дочери генерала Новицкого.

Вот здесь следовало подыграть ей, тем более что фамилия генерала была мне знакома по временам службы в 8-й армии на Западном фронте.

– Не имел чести служить под началом вашего батюшки, но слышал о нём самые лестные отзывы. Это же его дивизия участвовала в Галицийском прорыве?

– О да, – улыбнулась Муравская.

А Евгений Яковлев заявил с несколько излишним энтузиазмом:

– И не только! Но что мы так – на сухую – общаемся?

(Как это давеча охарактеризовала его тетёха из жилконторы? «Дебошир, пьяница и кокаинист»? Ну-ну.)

– Поводов пить шампанское сейчас немного, а горькую – надеюсь, преждевременно.

Яковлев чуть не подпрыгнул:

– Так что – приятных новостей нет?

Сразу вот так раскрывать карты не следовало, тем более при женщинах. Результат нашей прогулки они конечно же узнают и со временем проговорятся кому следует и кому не следует, но это будет позже.

– Давайте прогуляемся, Евгений Васильевич. Может, что-то и получится благоприятное.

– Да я готов, я в нетерпении, мы же все так вас ждали в урочный час…

– Я, кажется, и пришёл в назначенный час. – И как бы невзначай продемонстрировал, уточняя время, карманные часы именно той фирмы, которыми в своё время было принято награждать отличившихся, но не «доросших» ещё до ордена Св. Георгия, офицеров. – Милые дамы, я похищу вашего друга ненадолго?

Вышли мы из подъезда вместе, с тем чтобы младший уполномоченный Севастопольского УО Крым ЧК увидел, за кем следует проследить. Но парой кварталов дальше краем глаза я заметил, что помимо неприметного молодого человека, держащегося в отдалении, некая девушка в светлом пальто следует за нами неотступно.

Я, будто плохо ориентируясь в городе, сделал лишний поворот, затем опомнился, и мы вышли вновь на Морскую.

Девушка в светлом пальто проделала те же эволюции.

Ясно, следит за нами. И не слишком умело.

Вот и управление ЖКХ. Я попросил Яковлева подождать на улице, а сам зашёл внутрь и через окно во всё так же переполненной гражданами приёмной увидел, как Яковлев обменивается знаками с «девушкой в светлом пальто», держащейся на расстоянии.

Выждав минут десять, я вышел и подал Яковлеву ордер.

– Надеюсь, новость приятная?

– Вот это да! – искренне обрадовался он. – «Приятная» – это не то слово! Нет-нет, не буду даже спрашивать, как вам это удалось, а вот отметить надо – непременно!

(Ну нет. Сам отметишь с «милыми дамами», если дотерпишь до дома, чтобы не отметиться в какой-нибудь рюмочной. А мне интереснее, за кем из нас следит девушка в светлом пальто.)

– Только не сейчас. Мне надо к себе, ненадолго, а затем на совещание по службе. С «запашком» появляться не принято, да и совещание достаточно серьёзное.

– Но шампанское за мной! – с размашистым жестом пообещал Яковлев. – А если ещё сможете помочь с должностью…

«Если дождёшься», – подумал я. А вслух сказал только:

– Вопрос не закрыт. Терпение, мон ами. А сейчас вынужден откланяться – время.

И направился к «Бристолю», вскоре заметив, что девушка в светлом пальто увязалась следом, сохраняя дистанцию.

Нужды высматривать младшего уполномоченного, идущего за нами, не было необходимости. Всё равно через пару часов прочту доклад неприметного молодого человека в сером пальто. Примерно такой:

«За объектом Я-прим и указанным им фигурантом, по описанию – Яковлевым, всё время от выхода из дома до прихода в ЖКХ, и затем за объектом Я-прим – до гостиницы “Бристоль”, – тайно следила некая “девушка в белом”. Опознание не произведено. Её приметы прилагаются.

Прогуливалась “девушка в белом” в зоне видимости парадной двери гостиницы в течение получаса. Затем проследовала к дому на Центральной горке, откуда начиналось наблюдение».

Будни сыска

Рекомендация по розыску и использованию бывших сослуживцев Леонида Матусевича в окончательном опознании кавторанга Вооруженных сил Юга России разошлась, вместе с розыскным листком, по всем городским и уездным отделениям ЧК.

В Феодосии начальник, Георгий Михайловский, черкнув на розыскном листке – десятом за неполный месяц: «См., в ОО», – выбросил сию текучку из головы.

В оперотделе тоже не придали особого значения, то есть не стали придумывать каких-то специальных операций, но и не закинули бумаги куда-то в непроглядные папки. Так они попали на глаза уполномоченному Грибкову, который не забыл ещё, какую фамилию на недавнем допросе упоминал боцман-контрабандист Иван Резников.

– Ну, так покажи этому твоему боцману листок с фотомордой, – резонно посоветовал начальник отдела. – Ежели опознает, тогда и сообщим в Симферополь. А то позору не оберёшься.

К тому времени «боцман от контрабанды» заметно похудел, побледнел и осунулся на тюремных харчах, даже роскошные усы вроде как поредели и обвисли. Ну, никак не в радость старому морскому волку было в камере, да ещё в такой, где единственное густо зарешеченное окошко выходило на запад и не видно было в него ничего, кроме унылой Лысой горы. Поэтому прогулка, пусть под конвоем, в отделение была не в тягость, а в радость, хотя сокамерники провожали Ивана Резникова чуть ли не со слезами на глазах – не чаяли больше увидеть.

Но Иван, безо всяких колебаний опознав по «фотоморде» того самого, ну, который, ага – капитан Мат… Матусевич, – вернулся в свою камеру не всяко виноватым в ожидании суда с невесть каким приговором, а ценным свидетелем, которого скоро и непременно повезут аж в Симферополь.

И его действительно повезли в Симферополь, всего-то на третий день после похода в Феодосийское отделение Крым ЧК, предварительно дав помыться в тюремной душевой, хоть и еле-еле тёплой водой, зато с мылом, и выдали пропаренное в вошебойке бельё и тельняшку – чтоб не позорить перед начальством. А ещё ехать пришлось ни в «столыпинском», ни тем паче в телячьем вагоне, а в купейном! С конвойным, конечно, но вполне душевным парнем, и всего с одной пересадкой в Джанкое.

В Симферопольском отделении Ивана Резникова поместили в небольшую, четырехместную камеру с парочкой вполне интеллигентных «политических», правым эсером и миллифирковцем[6], и приказали дожидаться, пока изо всех прочих крымских отделений не доставят на опознание задержанных, похожих по фото на Матусевича и с сомнительными документами, либо же совсем без оных.

На первое опознание людей, доставленных из Евпатории, Ивана Резникова вызвали тем же вечером. Но без толку – не только самого злокозненного капитана Матусевича среди троицы не оказалось, так ещё и выяснилось, что насчёт сходства и сомнительных документов евпаторийские товарищи погорячились.

На следующий день «вентилировали» улов из Симферополя.

Пока в камере, старательно вычистив миски из-под утренней перловки, разношёрстная троица напряжённо обсуждала текущий момент в свете НЭПа, происков Антанты и собственных тюремных перспектив, в комнате допросов следователь Каширин инструктировал некоего Якушева, писаря, бывшего служащего Штурманского управления и бывшего севастопольца, который лично помнил кавторанга Матусевича и брался его опознать.

Нашли сего бывшего писаря, весьма немолодого, на последней грани военной мобилизации по возрасту, здесь же, в Симферополе, по регистрационным спискам.

В своё время то ли прискорбные семейные обстоятельства, то ли инстинкт самосохранения подвигли мобилизованного Якушева перебраться в Симферополь, к старикам родителям, едва рассеялся дым уходящей за горизонт эскадры. Здесь он и прошёл добровольную и в срок регистрацию, не бог весть сколь сложную для мобилизованного на возрастном пределе и обременённого семьёй нижнего чина. Но недолгое тогдашнее общение с чекистами, а особенно слухи, конечно же сильно преувеличенные, но небезосновательные, о судьбах попавших туда старших офицеров и чиновников, так повлияли на бедного Якушева, что новый и вынужденный визит к чекистам едва не лишил экс-писаря дара речи. Так что Каширину и второму следователю – ветерану ЧК, которого все товарищи называли Петрович, пришлось втолковывать, как маленькому, что именно от Якушева требуется.

– Необязательно он окажется среди этих, «похожих», – объяснял Каширин. – Но если вдруг – то конечно.

– А что сказать? – только и спросил Якушев. – Если вдруг?

– Можно вообще ничего не говорить, кивните, да и всё, – сжалился Петрович. – Протокол потом подпишете.

Якушев выдавил:

– Спасибо… – И постарался усесться и поудобнее, и как бы незаметнее на прикреплённой к полу скамье у зарешеченного окна.

А Каширин скомандовал дежурному:

– Давай первого!

Гражданин, в известной мере действительно похожий на Матусевича, точнее, на фотографию в розыскном листке, выглядел весьма взволнованным и чуть ли не с порога повысил голос:

– Я не понимаю, в чём дело! Я уполномоченный Потребкооперации!

– Документы, – потребовал Каширин.

– Вот, пожалуйста. – Шумный гражданин подал аккуратно завернутое в клеёнку удостоверение. – Мне кто-то объяснит, зачем меня сюда привели?

– Не шуми, «Уполномоченный», – посоветовал Петрович, да так, что у шумного гражданина перехватило дыхание.

Следователи обменялись взглядами с Якушевым. Тот со всею определённостью отрицательно покачал головой.

– Где проживаете? – холодно и спокойно спросил у не-Матусевича следователь Каширин.

– На Екатерининской. То есть на Карла Маркса, в доме Арендта. Нам выделили комнату, а нас чет-веро…

– И все – уполномоченные Потребкооперации? – сощурился Петрович.

– То есть как? В смысле… Ну, так семья же. Дети совсем маленькие, жена с ними.

Следователи обменялись взглядами. Затем Каширин завернул удостоверение личности в клеёнку и протянул не-Матусевичу:

– Иди, помогай жене. Свободен.

Уполномоченный схватил удостоверение двумя руками, при этом уронив тощую коленкоровую папочку с бумагами, неловко поклонился и выбежал из допросной. Но тут же возвратился – забрать свою папку.

– Простите, забыл, а тут ведомости по работе. А зачем вызывали?

– Подумай, подумай, – мрачно порекомендовал Петрович. – О своей «Потребкооперации», например.

– Да, понял, понял, – закивал уполномоченный. – Простите ещё раз. Так я пойду?

Каширин кивнул и крикнул в открытую дверь:

– Давай следующего!

Дежурный ввёл мужчину средних лет, в чёрной полушинели с перекрещенными молоточками на отворотах воротника.

Тот мельком посмотрел на Якушева, затем внимательнее на следователей, как бы определяя, кто тут главный. Представился:

– Левкович. Инженер. Меня задержали на улице у дома без объяснения причин. Патруль милицейский, а привели в ЧК.

– Вы ждёте объяснений? – усмехнулся Каширин.

– Весьма желательно, – с достоинством произнёс Левкович.

Оба следователя посмотрели на бывшего писаря. Тот решительно покачал головой: нет, не опознаёт.

– Ваши документы, гражданин Левкович, – потребовал Каширин.

– Документы? Но как, они же остались дома. Я вышел буквально на пять минут, за папиросами, а тут патруль.

– Во флоте служили? – спросил Петрович. – Флотский инженер?

– Увы, не удостоился, – позволил себе оборот, несколько не соответствующий обстоятельствам, Левкович. – Я инженер-железнодорожник. И тогда, и сейчас при железной дроге служу.

– Регистрацию проходили? – сухо спросил Каширин.

– Так точно, – в тон сообщил железнодорожник. – В Семи Колодезях. Имеется документ.

– Дежурный! – громко позвал Каширин и, когда тот появился, кивком указал на Левковича.

– В камеру? – понятливо спросил дежурный. – Вывести?

– Направь кого помоложе с этим гражданином к нему домой – за документами.

– Понял. Давай, пошли. – И, пропустив вперёд Левковича, направился к двери.

Каширин бросил вдогонку:

– Кто там у тебя ещё? Давай сюда.

– Ещё двое, – ответил дежурный уже из коридора и сказал кому-то, не видимому из допросной: – Чего расселся? Заходи давай.

– Я Николай Игнатенко, – начал тот, едва войдя, и осёкся, заметив сидящего у окна Якушева.

Каширин, пока Петрович перелистывал бумаги, отыскивая относящиеся к Игнатенко, посмотрел на бывшего писаря Штурманского управления.

Якушев ещё раз взглянул на мужчину со ссадинами на лице и с некоторым сожалением кивнул, подтверждая опознание.

Следователи переглянулись. И после паузы, которая показалась Матусевичу бесконечной, Каширин проговорил почти участливо:

– Что же вы, господин капитан второго ранга, с какими-то чужими бумажками ходите? Несолидно.

Матусевич, который с порога узнал бывшего штабного писаря, хотя выделялся тот во время недолгой совместной службы разве что возрастом, ответил почти сразу, со всей очевидностью понимая новое своё положение:

– Свои пропали, пришлось товарища попросить.

– Просьба весом в девять грамм? – невинно поинтересовался Петрович.

– О нет. Сугубо добровольно. Он уезжал и вошёл в моё положение, а у меня на руках больная мать, и я не мог…

Каширин сказал с трогательной заботой в голосе:

– Напрасно беспокоились. Не пропали ваши бумаги.

Петрович достал из папки листок и протянул его Каширину.

Тот продолжил с тою же доверительностью:

– Вот, например, выписка из вашего послужного листка, господин Матусевич. Всё записано. Вот, май 1919 года. Произведён в капитаны второго ранга… Вот и следующая запись: назначение на должность Штурмана дивизиона тральщиков…

– Выслужился, значит, – сочувственно подхватил Петрович.

– В Красной армии я был тоже на хорошем счету, – как можно спокойнее ответил Матусевич. – А позже… Так сложилось…

– О «хорошем счёте» и прочих заслугах вы товарищам в Мариуполе расскажете. – Вот теперь в голосе Каширина зазвенела холодная угроза. – Они вами сильно интересуются. И в штабе нашего флота очень на вас обижены за то, что вы открыли белогвардейскому десанту путь в Мариуполь.

Матусевич побледнел, но сохранил выдержку.

– Не улавливаю связи между моим производством и военными эпизодами. По безупречной службе и выслуге в Черноморском флоте России мне полагалось очередное звание, но из-за известных событий документы о присвоении звания затерялись. В ВСЮР только попытались исправить упущение.

– Не улавливает связи, – с некоторой даже досадой произнёс Петрович. – А вроде ж не дурак, сообразил воспользоваться документами мобилизованного старшины…

– Кстати, о старшине, – спохватился Каширин. – Там вроде какого-то флотского старшину феодосийцы прислали. Послушаем?

– Почему бы и нет, – скупо улыбнулся Петрович. – Вдруг что ещё и прояснится?

– Дежурный! – позвал Каширин и распорядился. – Этого – в камеру и приведи того усатого маримана, которого феодосийцы приволокли.

Обжигающий глоток

Всё в ту же квартиру на Центральной горке я пришёл по приглашению, переданному мне Ниной на очередном занятии. Следовало немного ближе сойтись с этой интересной компанией.

Имидж требовал не приходить с пустыми руками, вот я и принёс небольшой пакет продуктов – чай, сахар, галеты. Выложил всё на стол в гостиной и сказал, как бы извиняясь:

– В управлении, к которому я прикомандирован, всё пока достаточно скромно, так что уж не обессудьте.

Ниночка Лаврова – она пришла сюда раньше, наверное, сразу же после нашего урока английского, – даже удивилась:

– Что вы, Алексей Степанович! Настоящий сахар, свежие галеты, а чай какой!

И Мари Муравская сказала, право же искреннее:

– Умеете вы делать праздник, Алексей Степанович. – И попросила Пожарову, вроде как хозяйку. – Тамара, а где та вазочка – переложить печенье?

– Увы. – Тамара, на этот раз в домашнем, тёплом, поскольку в квартире без отопления было не слишком комфортно, но совсем не «конспиративного вида», только руками развела. – Мне за неё на базаре два фунта хлеба дали – ты же его сама пробовала, хвалила…

– Ладно, блюдца хоть остались?

– «Он был титулярный советник, она – генеральская дочь…» – немузыкально промурлыкал Яковлев и поспешил на кухню. И пока женщины расставляли чайную посуду, внёс горячий чайник и скомандовал:

– Так, завариваем, пока он шипит. А то скоро перестанет. Вот бы так эта мегера, домоправительница, перестала…

– Вы ей опять досадили? – Моё удивление было ненаигранным.

– Ещё бы. Но вашей милостью у меня теперь ордер, так просто из комнаты не выкинешь – ну и злобится бабенция в пролетарском духе, что в правах её укоротили.

– Вы б, Евгений, поменьше поводов ей давали, – попросила вполголоса Тамара Пожарова, расставляя чашки. – А то нашлёт какую-нибудь комиссию на вас и на нас, заодно.

– Ладно, всё, не стоит хамка разговоров, – махнул рукой Яковлев и продолжил, обращаясь ко мне: – Полагаю, уж сегодня вы отметить не откажетесь?

– Если дамы присоединятся.

Нина испуганно сказала, глянув на армейскую флягу, которую Яковлев торжественно выставил на стол:

– О, нет-нет – у него же наверняка спирт…

– И небось прискорбного качества, – поддержала подругу Пожарова.

Но Мари неожиданно согласилась:

– А я, пожалуй, приму.

Муравская прошла к буфету и взяла три стопки бемского стекла.

Яковлев тут же налил, всем одинаково – по большому мужскому глотку.

Я не мог не предупредить Мари, которая тут же протянула руку к стопке:

– Только будьте осторожны, не обожгите горло.

– У меня давно всё внутри обожжено. – С горечью произнесла Муравская. – А тут ещё дата…

– Боюсь спрашивать… но, похоже, печальная?

– Даже слишком… – Муравская покачала головой, и глаза её затуманились.

– Слишком?

– В тот день и почти в этот час погибли мой муж и сын. – И Мари одним махом выпила спирт.

– Простите, что напомнил, – быстро сказал я и невольно поморщился: спирт оказался, в самом деле, не лучшего качества.

– Я и не забывала. – Муравская поставила пустую стопку на стол и кивнула Якововлеву: наливай, мол. Помолчала и закончила фразу: – Так прямо и стоит перед глазами – как тот комиссар зарубил беспомощного Игорька… и мужа…

– Такое и спиртом не зальёшь, – сказал я искренне.

– Вам, мужчинам, этого не понять. – Мари поднесла платочек к глазам.

– Наверное, не только мужчинам, – нарушила тишину Нина. – Когда уходят родители – это одно, а дети…

– Будь со мною такое – непременно нашёл бы способ отомстить. – В голосе Яковлева ощутимо прорезались хмельные нотки.

Наверняка эта стопка была сегодня не первой. И не второй.

– Я и отомстила, – успокаиваясь, кивнула Муравская.

– Вот как? – от удивления вырвалось у меня.

– Вы не знали, что ли? – подняла брови Мари. – Вся ж наша печать гремела…

– Я, наверное, не был в это время в Крыму. – Достаточно искренняя и вполне соответствующая моей легенде реплика прозвучала уместно, и была воспринята Мари как просьба рассказать подробнее.

– Когда наши пришли, так поймали этого монстра. Я свидетельствовала… Судили – и казнили! Весь выводок – и его, и восьмерых его детей! – с ожесточением бросила окончание фразы Муравская и выпила остаток спирта.

Мы тоже выпили, не чокаясь.

– На куски надо было гада порвать, – с полупьяной картинностью заявил Яковлев. – Таким на земле не место.

– Н-да, макабрическая[7] история. – Только и оставалось мне, что сказать.

Реплика Тамары Пожаровой пришлась как нельзя кстати, позволяя «переключиться» с частного на общее:

– Не зря же говорят, что ничего страшнее гражданской войны нет.

Своевременно прозвучала, позволяя мне совладать с двойственными чувствами.

– Царство небесное. Но раз нам выпало жить, надо помогать друг другу. Рад, если смогу что-то сделать…

Нина подняла на меня чуть увлажнённые глаза и сказала с непонятной интонацией:

– Удивительный вы человек, Алексей Степанович…

– И замечательный! – тут же подхватил Яковлев и потянулся к фляжке.

– Не будем об этом, – остановил я его. – И спирта – достаточно.

– Приму вашу помощь с благодарностью. – Муравская положила узкую ладонь мне на руку и с надеждой взглянула в глаза. – Вы же не просто так сказали?

– Я весь внимание.

– У меня очень неустойчивое положение, – пожаловалась Мари. – С документами не всё в порядке, прямо боюсь обращаться на эту, «биржу труда». И с жильём… на прежнем месте оставаться стало слишком опасно, вот-вот должны были прийти с обыском, соседей уже обыскивали и одного забрали в ЧК.

– По возможности помогу. Но это всё – не вопросы одного дня.

– Понимаю, – с горечью согласилась Муравская. – Но не уверена, что благополучно переживу эту ночь: нагрянут с обыском, проверкой документов, а там и поминай как звали…

(Быстрое согласие будет выглядеть слишком подозрительно. И никак нельзя исключить, что это ещё одна проверка. Документы! Едва ли командировочный, пусть даже из «самого центра» и расторопный, может вот так быстро и запросто решать такой, едва ли законный, вопрос.)

– Нет, сегодня уже никак не успеть. Тем более – с документами…

Муравская прикусила губу – и тут на выручку пришёл Яковлев:

– О, белле Мари, но можно ведь разместиться здесь. Временно, пока всё не разрешится.

– У вас в комнате? – осторожно спросила Муравская.

– Вторая кровать в вашем распоряжении. – Яковлев изобразил широкий жест. – Благодаря Алексею Степановичу теперь есть ордер, никаких вопросов, квартира стала легальной и безопасной.

– Боже мой, неужели… – прошептала Мари, впечатлённая словами о безопасности.

Я поддержал:

– Вполне разумный вариант.

– Сейчас же перевезу вещи! – решилась Муравская.

Вскочила и стоя допила остывший чай.

Предложение Яковлева, не скрою, несколько неожиданное для меня, представлялось удобным с оперативной точки зрения: основные фигуранты оказывались под одной крышей.

…Задерживаться после разговоров и чаепития и проводить Нину домой я не мог – подходило время согласованной с товарищами встречи.

Тщательно проверив, нет ли слежки, в ранней осенней темноте я пришёл в Севастопольское уездное отделение…

Заочное знакомство

В кабинете начальника отделения состоялась как бы подчёркнуто конспиративная встреча: кроме меня – сам Смирнов и один оперативник, Ломанидзе. Совещание происходило при закрытых дверях и категорическом приказе дежурному: никого не пускать даже в приёмную.

Оказывается, поступили несколько шифрограмм. Одна касалась меня прямо и непосредственно, две других, за подписями Емельянова и Реденса, соответственно, поначалу показались предметом головной боли Смирнова и его подчинённых. Я даже несколько удивился, что меня привлекли к их обсуждению, и какое-то время не мог понять, каким боком меня касается указание Харьковского и Симферопольского руководства. Тем более, что в шифрограмме из ИНО, адресованной лично мне и лично мною расшифрованной здесь же, в кабинете, Артузов рекомендовал мне сворачивать здесь дела и возвращаться в Москву – с тем чтобы немедленно отправиться в Константинополь. Наши «птички» там собрали достаточно «корма», чтобы поделиться. А по основной схеме связи (этого в шифрограмме, естественно, не было) встретиться с ними должен именно я. Тот, которого они знали в лицо и с кем заранее обусловлен был регламент передачи документов.

То есть поначалу я не понимал, почему Смирнов, начальник отделения, эдак значительно посмотрев на меня, сообщает:

– И в Харькове, и в Симферополе приняли решение «выманить» Михаила Стеценко из Константинополя.

Пришлось спросить, а что это за фрукт – Стеценко. И чем он так знаменит, что его персоной, и его местопребыванием озаботились столь большие люди: начальство республиканского и крымского отделений ВЧК.

Начальник кивнул на Ломанидзе, и Георгий вкратце объяснил, кто такой этот преподлейший капитан, ныне находящийся в Константинополе.

Цель начальственной заботы прояснилась: устроить здесь показательный процесс. Для внутреннего пользования – ещё раз напомнить, что преступления не останутся безнаказанными. А для «внешнего» – настоятельная рекомендация «непримиримым» умерить пыл и не забывать, что эмиграция не гарантирует безопасности…

– А почему это их решение выполнять вам?

Этот вопрос я задал вслух.

Смирнов поморщился:

– Нам, то есть в Крыму, он же больше всего насолил. Он в Керчи руководил подавлением рабочего восстания…

– Наши тогда его подстрелили, да недострелили, – подхватил Ломанидзе, – так он, шакал, когда выяснилось, где укрывается основная группа восставших, таки придумал: взорвать скалу и засыпал в каменоломнях семь сотен людей.

«Семь сотен», наверное, преувеличение, но такое действительно нельзя оставлять безнаказанным.

Тем временем Смирнов продолжал:

– А что на допросах творил – вам и симферопольские товарищи расскажут. Им, кстати, тоже это, – начальник ткнул пальцем в листок, исписанный разборчивым почерком шифровальщика, – дали к исполнению.

– Симферопольские?

– Ну да. Его же в двадцатом врангелевцы назначили в тамошнюю контрразведку.

– Совсем подлец был: кто побогаче, того за взятку сначала отпускал, а потом опять арестовывал. Его и свои ненавидэли. – У разволновавшегося Ломанидзе сильнее прорезался грузинский акцент.

– А чем этот Стеценко сейчас в Константинополе занимается? Что товарищи сообщают?

– Сволочит, что ж ещё, – хмыкнул Смирнов.

(Понятно, что не принял постриг и не подался в Афон грехи замаливать. Но с оперативной точки зрения информации маловато.)

– Конкретика есть?

– Ну вот, слушай, что товарищи пишут. – И Ломанидзе процитировал соответствующий абзац из шифрограммы: – «Активно сотрудничает с эмигрантскими монархическими кругами»…

– Уже что-то. Чистых-истых монархистов там вроде не так много… Но и опасности от них – тоже не слишком.

– Погоди. – Смирнов подвинул к себе шифрограмму и прочёл: – У меня ещё вот это: «Ранее работал на французскую, а в настоящее время – на английскую разведку».

– Вот как… – только и сказал я, смутно ещё понимая, как именно это дело касается меня, и всё же определённо чувствуя, что связь с перспективой работы в Англии просматривается.

– Что, задачка становится позаковыристей? – по-своему истолковав мою реплику, отозвался Смирнов.

– Или наоборот… Англичанам можно подыграть, чтобы вытолкали этого субчика сюда. В Турции они и без такого заурядного эмигранта справляются.

(«Касается»? Да не просто касается. Участие в этом деле – да не просто участие, а правильная, целенаправленная его реализация, – может серьёзно помочь моему переходу в Англию. И моей натурализации там…)

– Да, в общем, птица невелика – бывший капитан, – тем временем подтвердил мой посыл Смирнов. – Там у них и генералы, и адмиралы.

– И князья с графами, – подхватил Ломанидзе.

– А вот сюда заслать агента – то, что надо и эмигрантам, и разведчикам, – сказал я, думая прежде всего об английских разведчиках.

– Не, не сунется он сюда, – трезво оценил такой шанс начальник Уездного отделения. – Во всяком случае, в Крым. Стеценко, конечно, сволочь ещё та, но не дурак же: понимает, здесь его опознают и прихлопнут, как миленького.

Георгий Ломанидзе горько посетовал:

– Да зачем его вообще выманивать? Шлёпнуть прямо там – что, у нас некому?

– Приказали – значит, есть такая необходимость, – сказал, как припечатал, Смирнов. – Надо крепко подумать – и что-нибудь да придумаем.

– Следует предложить и этому Стеценко, и его хозяевам нечто заманчивое. И для англичан, и для монархистов, – подумал я вслух. – Скажем, обращение от пары-тройки здешних контрреволюционных организаций, которым необходима связь с зарубежными центрами.

– Что, у меня тут под боком контра зашевелилась? – вскинулся Смирнов.

– Надо, чтобы в это поверили Стеценко и кто там над ним, – успокоил я начальника. – И обязательно – чтобы об этом узнали англичане. Сочинить такое сообщение, чтобы их заинтересовать.

Георгий быстро сообразил:

– Ну, дезу состряпать можно. А как передать?

– Нормальная оперативная задача, – невольно улыбнулся я.

(Как-то сразу выстроилась цепочка действий. Информацию о том, что здесь и на материке несколько групп монархистов ищут контакта и поддержки, должна уйти в Константинополь по каналу, которому полностью доверяют и англичане, и эмигрантские благородия. Диппочтой от английского представительства в Батуме, например. И прежде чем отправить, его непременно прочтут разведчики: их не может не быть в зарубежном представительстве. Прочтут и скопируют, и оповестят свою вышестоящую и заинтересованную в подобных контактах резидентуру. Константинопольскую – какую же ещё. Письмо в Представительство для передачи с диппочтой должен передать доверенный человек. Такой, которому англичане доверяют. Например, Нина Лаврова – надеюсь, к тому времени и наши с нею занятия языком продвинутся достаточно далеко, и леди Энн-Элизабет ещё не уплывёт в свой Альбион.

Но письмо должно быть направлено самому Стеценко и от человека, которого он знал как своего соратника. Надо такого найти.)

Последнюю фразу я произнёс вслух и на неё отреагировал Смирнов:

– Спрашивать-то мы умеем, да потечёт ведь слух, что ЧК ищет людей, знакомых с бывшим капитаном врангелевской контрразведки.

– Не прямо же спрашивать, а так, между прочим. – Я уже мысленно прокручивал следующие ходы. – И тех прежде всего, кто в принципе может пойти на сотрудничество с нами. Например, делает хорошую карьеру в соворганах…

– Таких сейчас тоже хватает, – с оттенком досады сообщил Ломанидзе.

– Пару-тройку кандидатов я вам сразу назову.

– И запросим Симферополь, Евпаторию, – поддержал Смирнов, – а вот в Керчи, думаю, вряд ли кого наскребём.

Георгий же сразу перешёл от слов к делу и обратился ко мне:

– Так, давай. Кто там у тебя на карандаше?

– Надо тщательно проверить личные дела Петровского, Пётр – отчество уточните, Саввич, кажется, он сейчас собирается перейти из вашего угро в ревком. И такого себе Яковлева, Евгения Васильевича – он, видимо, проходил регистрацию. Нынешнее местонахождение их обоих – вот это, – я написал на листке адрес.

Начальник Уездного отделения согласно кивнул.

– Займись, Георгий.

Я же продолжил:

– По этому же адресу обретается Мария Муравская.

Смирнов недоумённо поднял брови – что, мол, за баба. Пришлось пояснить:

– Это по мужу покойному она Муравская, а так – дочь генерала Новицкого, вдова и свояченица двух белых офицеров.

Заметив, как блеснули глаза Смирнова, я напомнил ещё раз:

– Только аккуратно всех, и её тоже, выспросить и проверить – не «пересекался» ли кто из них со Стеценко. Так, чтобы можно было дальше использовать в оперативной работе.

Что сбылось и не сбылось

Ночь в одиночной камере не прошла даром. Бывший кавторанг Матусевич продумал всю линию защиты, вспомнил, кто из офицеров-свидетелей той Мариупольской истории пережил войну и ушёл в эмиграцию, – а таких не слишком много, – и теперь готовился «дать бой».

В допросной Симферопольского отдела, куда его ввёл конвоир, был только знакомый по предыдущему эпизоду следователь Каширин.

– Доставлен по вашему приказанию, – отрапортовал конвоир.

– Хорошо. Пока свободен, – кивнул Каширин и любезно предложил: – Садитесь, Матусевич. О чём сегодня петь будем?

Леонид, ещё даже не опустившись на табуретку, заявил:

– Да, я признаю, что воспользовался добровольно переданными мне документами кондуктора Игнатенко. Можете спросить у него лично – он подтвердит, что…

– Само собой, – перебил его Каширин. – Вот сейчас сплаваем в Бизерту и расспросим.

– Так Николай Игнатьевич в Бизерте? – искренне удивился Матусевич. – А я и…

– А вам-то что за печаль? – даже не стал дослушивать следователь. – С вас спрос, вам и ответ.

– Да, я понимаю, это нарушение, но использование чужих документов было вынужденной мерой, – тщательно обдуманная за бессонную ночь фраза должна была прозвучать убедительно.

Леонид Матусевич ещё и добавил:

– Старших офицеров ведь поголовно…

– Мне-то вы эти сказки не рассказывайте, – усмехнулся Каширин. – Кого-то зацепило, а кого-то и нет. Сейчас вот вообще амнистией попахивает.

– Неужели правда?

– Вас-то это каким боком касается? – уже далеко не любезно бросил следователь. – С вас, вашблагородь, спрос особый – за передачу карты минных полей.

– Нет-нет, это всё лейтенант Теодор Ломман! – быстро вернулся к ночной заготовке Матусевич. – Он же и руководил постановкой мин, и составлял карту. Это никак не входило в мою компетенцию, я же не лоцман и не минёр.

– Штурман, – вроде как подтвердил Каширин.

– Да, штурман. Самая мирная офицерская морская специальность, – прямо глядя в глаза следователю, с некоторой даже гордостью поведал Матусевич.

– Передать карту… Провести эскадру по безопасному фарватеру… – будто в раздумье перечислил следователь.

– Как штурман, от проводки кораблей отказаться я не мог, – дёрнул плечом бывший капитан и добавил: – В принципе, это вообще дело разовое и рутинное.

– …И за эдакую рутину, – в тон подхватил Каширин, – вас сразу производят в кавторанги, переводят в Севастополь, ставят над целой флотской бригадой.

– Ничуть не сразу, – запротестовал Матусевич.

– Ну да, конечно, – согласился следователь и продолжил, демонстрируя отменное знакомство с послужным списком: – Сначала комендантом в Очакове, затем в Керчи, а потом уже в Севастополь.

– Во флоте тогда был жестокий дефицит кадров, – Матусевич постарался, чтобы эта реплика прозвучала уверенно. – Умелых офицеров быстро продвигали.

– …А потом оставляли для конспиративной работы здесь, – подхватил следователь.

– Это совершенно безосновательная инсинуация. – Возражение входило в состав ночной заготовки, так что прозвучало вроде бы убедительно. – Ни один человек в мире не скажет ничего такого.

Но Каширин только рукой махнул:

– Такого не такого, это потом… А вот кто именно загребал на ялике к вражьей эскадре и кто подал белому капитану с поклоном карту минных полей, один человек очень даже скажет.

– Не может быть… – прикусил губу Матусевич.

– Это вы ему в глаза скажете, – пообещал следователь и громко позвал: – Дежурный!

– Увести? – спросил дежурный, кивая на подследственного.

– Нет, привести Ивана Резникова, – приказал Каширин. – Он в четвёртой ждёт.

Фамилия бывшего старшины ни о чём не говорила Матусевичу. Но, как только Ивана ввели в допросную, он сразу узнал боцмана, который и втаскивал их с Ломманом на борт катера, и доставлял на «Кагул». Узнал, но какое-то время пытался это скрыть.

А Иван с порога сказал, обращаясь к обоим присутствующим в допросной:

– Моё вам почтение.

– Вот, прошу любить и жаловать, – официальным тоном представил боцмана Каширин. – Иван Резников. В девятнадцатом году был старшиной бригады минных катеров флота Черазморей. Флота Вооружённых сил Юга России.

– Не имел чести быть знакомым.

– Вот те на, – искренне удивился Иван, не дожидаясь положенного вопроса от следователя. – Я ж вам, вашблагородь, руку подавал, когда к себе на борт принимал.

– За годы службы такое столько раз было – всего и не упомнишь.

– Ну что же, – сказал со вздохом Каширин. – Давайте под протокол. Свидетель Иван Резников, знаком ли вам сидящий здесь человек?

– Отчего ж нет? Это их благородие капитан Матусевич. Леонид, а вот как по батюшке, запамятовал.

– Долго натаскивали своего «свидетеля»? – огрызнулся Матусевич. – Могли бы и отчеству научить. Провокаторы!

– Ну-ну, ещё придумай, зачем нам это надо, – примирительно сказал следователь. И резанул: – Мы ж тебе без этих церемоний такое можем устроить – сам всё расскажешь!

– Да уж… Наслышан, – проговорил Матусевич, глядя в пол.

А Иван Резников спросил, округляя глаза:

– А шо, правда, что клизьмы с толчёным стеклом в задницу суёте?

– Шлюхами земля полнится, – неопределённо бросил, то ли подтверждая, то ли возражая, следователь.

Матусевич понял это как подтверждение и воскликнул:

– Это недопустимо! Пишите свой протокол, я всё скажу!

Вот тут-то Каширин впервые улыбнулся и сказал, обращаясь к Резникову:

– Видишь, Иван Сергеич, что делает фактор психологического давления. Год назад пустили слух – и до сих пор действует.

– Во как, – с некоторым облегчением сказал тот. – А этого их благородия и второго, ну которого «лоцман Ломан» звали, то есть лейтенанта Федор Георгича, я хорошо запомнил. Нечасто во флагманскую каюту нас, чёрную кость, допускали – а так сподобился в тот раз, всё слышал и всё видел.

– Да и он тебя запомнил и узнал. – Каширин кивнул на бледного Матусевича. – Но для протокола – нужно…

На следующий день Ивана Резникова отправили с оказией в Феодосию отбывать наказание за контрабанду (и только!) в компании своего экипажа.

Сам Иван был уверен, что так с ним поступили в ответ на слёзные (фигурально) его просьбы отпустить к «своим» и к морю. Ну, разве ещё с учетом добросовестного сотрудничества со следствием. Под этим бывший старшина полагал только свои показания о событиях весны девятнадцатого и опознание Матусевича.

Но был ещё важный момент, повлиявший на дальнейшую, в общем-то далеко не самую драматичную судьбу боцмана, – его напоминание о капитане Стеценко, вина которого никак не могла быть оправдана воинским долгом, верностью присяге и т. п., что зачастую учитывалось в судебных разбирательствах по делам «бывших».

Правда, отправленному под конвоем в Мариуполь бывшему кавторангу Леониду Матусевичу, который тоже охотно вспоминал об этом капитане от контрразведки, это не очень помогло. Не зря, наверное, предателей великий Данте определял в самые мрачные области ада…

Тем временем…

Всё в той же квартире в Севастополе вечером Тамара Пожарова и Мари Муравская, сидя рядышком на канапе, вполголоса обсуждали женскую долю, вообще непростую на Руси, а в эти времена – так особенно. Был там и Яковлев, который возвратился из очередного своего полудневного похода чрезмерно возбуждённым и теперь шуршал и звякал чем-то в своей комнате.

И тут, открыв входную дверь своим ключом, появился Петровский. Слегка навеселе – хотя хорошее настроение и не было связано с алкоголем.

Сбросил кожанку в прихожей и воздел длань:

– Привет всей честной компании!

– Добрый вечер. – Тамара вскочила с канапе, подошла поближе и сказала, почему-то на «вы»: – У вас такой вид, будто в городе случилось нечто долгожданное.

– Неужто наши вернулись?! – возопил Яковлев, выбираясь в гостиную из своей комнаты.

Петровский принял «трибунную позу» и проговорил с характерной картавинкой и копируя интонацию:

– Высокое назначение, о необходимости которого так долго говорили патриоты, совершилось!

– Поздравляю-поздравляю! – Пожарова не удержалась и чмокнула Петра в щёчку.

– Неужто в городской ревком? – только и спросила Муравская.

– В него в самого! – с гордостью произнёс Петровский, доставая из портфеля и выставляя на стол бутылку вина и фляжку водки, кусок сала, хлеб, печенье. – Первым замом начальника отдела.

– А начальник – кто? – спросил Яковлев, с вожделением глядя на фляжку и шикарную, по нынешним временам, закуску.

Петровский отмахнулся:

– Товарищ с церковно-приходским и двумя ссылками. Так что, други мои, прям сейчас это надо отметить.

Пока Муравская, не дожидаясь просьбы и пояснений от Пожаровой, почти что хозяйки в доме, выставляла тарелки и нарезала сало прозрачными ломтиками, Яковлев, не дожидаясь остальных, пропустил стопку водки.

А Тамара спросила, заглядывая в глаза высоченному Петру Саввичу:

– Как же к вам теперь обращаться? По-старому это, видимо, называлось «товарищ столоначальника губернской управы», то есть соответствовало «тайному советнику», «вашему превосходительству». А у нынешних «товарищей» – как?

– Для вас, Тамара Павловна, – в тон ответил Петровский, – надеюсь пребывать «Петей», или на крайний случай «Петром».

Они с пониманием улыбнулись друг другу, а Муравская, заметив, что Яковлев вновь потянулся к фляжке, шикнула на него и позвала к столу.

Петровский лихо – шлепком по донышку, – откупорил вино и налил дамам.

И Мари сказала, поднимая бокал:

– Давайте – за день счастливых перемен!

…Тем же вечером мы встречались на конспиративной квартире с Ломанидзе.

Мне совсем не хотелось лишний раз появляться в длинном двухэтажном здании, где располагалось Севастопольское уездное отделение Крым ЧК, тем более что накануне я заметил за собой слежку. Следил больший профессионал, чем «девушка в белом пальто», сопровождавшая третьего дня нас с Яковлевым в жилконтору, так что сбросить хвост удалось только после битого часа дефилирования по Севастополю. А встретиться было необходимо – Георгий сказал во время телефонного разговора, что пришли ответы на запросы; на какие именно запросы и что за ответы, следовало обсудить не по телефону.

Ответы оказались в самом деле не подлежащими обсуждению по телефону. По регистрации – Ломанидзе лично проверял списки, – Яковлев проходил как бывший подъесаул-наставник в классах Атаманского военного училища, по состоянию здоровья не уплывший за море с генералом В.П. Поповым и его питомцами.

Всё это никак не соответствовало ни внешности Яковлева, ни лексике, ни тем сведениям, которые мне удалось получить и от него самого, и от его окружения. Какой там казачий подъесаул! Искать следовало в офицерском корпусе.

Но запрос, направленный сразу же после нашего первого знакомства с «Яковлевым» в Наркомат по военным делам, дал отрицательный результат. В достаточно корректной форме (запрос ведь поступил за подписью самого В.Ф. Реденса, члена коллегии ВЧК!) нам указали, что фамилия весьма распространённая, «Яковлевых Евгениев Васильевичей» среди живых и погибших офицеров многомиллионной Русской армии было превеликое множество, от прапорщиков до генералов, – так что требовались ещё какие-то данные для дачи обоснованного ответа.

А вот о Петре Савиче Петровском появилось кое-что интересное.

– Получено документальное подтверждение, – Георгий Ломанидзе принёс с собой расклейку телетайпограммы, – одновременного обучения Стеценко и Петровского в 1914 году на краткосрочных офицерских курсах во 2-м Одесском училище.

(Осенние курсы четырнадцатого – они были только для вольнопёров со специальным образованием. Это потом уже принимали на офицерские курсы выслужившихся нижних чинов, георгиевских кавалеров…)

И я сказал вслух:

– В четырнадцатом ещё принимали не всех подряд. Это потом – унтеров с наградами и выслугой, а потом и вовсе – всех здоровых и с образованием на уровне уездного училища.

– Ну да, наверное, – кивнул Ломанидзе. – Это как – долгие курсы в четырнадцатом были?

– Во 2-м Одесском училище? Четыре месяца, если мне не изменяет память, на представление на первый офицерский чин.

– Так что наши фигуранты, – предположил Георгий, наверняка не осведомлённый об организации обучения и курсантского быта в училищах военного времени, – были знакомыми, а то и друзьями?!

– Достаточно и знакомства. Что ещё по Петровскому?

– Воевал на Юго-Западном фронте, дважды награждён и дважды ранен. После излечения в Курском госпитале от второго ранения, в шестнадцатом, переведён в запас.

Выходит, мы с Петром Савичем разошлись во времени.

– В восемнадцатом был мобилизован в армию Украинской Народной Республики, – продолжал Ломанидзе, – но вроде никаких преступлений за ним не числится. И добровольно перешёл на службу советской власти ещё в девятнадцатом, в Мелитополе. Служил там в милиции, а в декабре прошлого года переведён к нам, в Севастополь, «для укрепления местных кадров».

(Ангел божий, обшитый кожей. Нет, как-то слишком гладко.)

– Надо запросить Мелитополь, Харьков, внимательно проанализировать послужной список, – попросил я. – Проверить дела, которые он вёл и в Мелитополе, и здесь. Всё проверить, что можно, вплоть до военных, дореволюционных эпизодов и контактов. Неплохо бы добраться до архивов УНР… Но это вряд ли.

– Так что, он теперь у нас подозреваемый? – спросил Ломанидзе.

– Отнюдь. – Я усмехнулся.

От удивления у Георгия сильнее прорезался акцент.

– Так а зачэм?

– Надо набрать достаточно материалов, чтобы у Петровского не было возможности отказаться от игры.

Какое-то время Ломанидзе пытался понять, что это будет за игра такая, но потом заговорил с ноткой обиды в голосе:

– Мы же вроде на довэрии, мне гаворыть можно. Какой такой игры?

Оснований не доверять Георгию у меня и в самом деле не было. Но и раскрывать все карты я не собирался. Поэтому сказал только о самом очевидном:

– Против его бывшего однокашника.

Затем к нам присоединился Гагик Мортиросов. Он только что получил доклады от агентов внешнего наблюдения.

От первого, который осуществлял слежку за «девушкой в белом пальто», поступило не слишком много интересного. Как предполагалось, она позавчера после бдения у «Бристоля» ненадолго заходила в квартиру на Центральной горке – видимо, рапортовала Яковлеву, затем отправилась на Корабельную сторону, в дом возле Ушаковой балки. В доме четыре квартиры, по две на этаж. Судя по звуку – девушка прошла на второй, по лестнице она поднималась. В списке проживающих в квартирах на втором этаже ни знакомых Мортиросову и Ломанидзе фамилий, ни особо интересных нам отметок о роде их занятий не оказалось. Вчера же «девушка в белом пальто» приезжала в центр, ходила на утреннюю службу в Покровский храм; со службы вышла вместе с Ниной Лавровой (филер её знал) и вместе они отправились к Нине домой, в дом 33 по улице Наваринской.

Их знакомство было для меня новостью, но отнюдь не такой уж неожиданностью.

А вот с Яковлевым оказалось всё интереснее.

Весь вчерашний день Евгений Васильевич провёл в разъездах и пешеходных передвижениях по городу. Заходил в несколько квартир. Перечень адресов Гагик назвал; для меня это звук пустой, но на два из них Ломанидзе вскинулся – обитатели этих квартир уже пребывали под подозрением.

– По прочим адресам будет уточнение, – пообещал Георгий.

Заходил Яковлев в типографию, вышел оттуда с неким пакетом. Побывал на главпочте и в городской больнице, затем на катерке из Артиллерийской бухты отправился на Северную сторону. Последовать за ним не удалось – катер, наполненный «под завязку», отчалил, едва Яковлев перепрыгнул на борт. Но филер догадался подождать в турецкой кофейне неподалёку от причала, и много через час «объект» прибыл, без пакета, но навеселе и отправился домой.

Всё это могло оказаться вполне невинным занятием – навещал знакомых, возможно, что устраивал какие-то мелкие гешефты, – но могло и указывать на некую подпольную деятельность.

В мои планы не входил дневной визит в дом на Центральной горке – Петра Савича, с которым мне хотелось провести предварительную, «прощупывающую» беседу, в это время наверняка не застанешь. Но Яковлев вызывал всё больший интерес и не только на предмет получения «ещё каких-то данных для обоснованного ответа» из военных архивов. А он окажется, определённо, дома – и филер доложит, если Евгений выйдет и если накануне был Яковлев навеселе, то наверняка добавил и продолжил, так что не выберется из берлоги до вечера.

Но в квартире, кроме него, я застал ещё и Тамару Пожарову – она, оказывается, забежала в свой обеденный перерыв, – и весьма громкое выяснение отношений между Яковлевым и Мари Муравской.

Такой взволнованной я её ещё не видел, потому и спросил, едва выглянув из прихожей:

– Простите, я, кажется, не вовремя?

– Очень даже вовремя, Алексей… – почти выкрикнула Муравская и, чуть смутясь, добавила моё отчество: – Степанович.

И Тамара поддержала подругу:

– Вовремя, вовремя! Кроме вас, некому унять этого кокаиниста. Пётр на службе…

– Да что там ваш Пётр, истерички несчастные! – заорал, выбегая в гостиную, помятый с похмелья Евгений. – Тут такое… Степаныч, ты представляешь, что эта вариятка удружила?

– Давайте по-русски и поспокойней, – отметив польское словечко «вариятка», сумасшедшая то есть, сказал я.

– По-русски это вор, негодяй и грязная свинья! – не слишком-то успокаиваясь, выкрикнула Мари. – А я поверила!

– Так всё же – что произошло?

Мари закрыла лицо руками.

– Мне противно это произносить.

– А накатать заявление было не противно! – заорал Яковлев. – На меня! На офицера! На дворянина!

Н-да, от этих ясности не добьёшься. Придётся обратиться к Пожаровой.

– Тамара Павловна, что всё-таки произошло? Что за нервы наперевес?

– Вы же видите, – кивнула Тамара в сторону Яковлева. – Он не в себе. Кокаин с водкой…

– Адская смесь.

С таким уже приходилось мне сталкиваться, когда пришлось отступать от Николаева, но в арьергардном бою мы крепко потрепали отряд махновцев. И в трофейной тачанке обнаружили помимо двух цинков патронов флягу спирта и аптекарскую банку кокаина. И пятеро офицеров не удержались…

– Но – вор, негодяй, заявление… Что? Куда? Почему?

Мари отняла руки от лица и сказала звенящим от обиды голосом:

– Этот пошляк приставал ко мне с гнусными предложениями и вдобавок – обокрал!

Встрёпанный Яковлев огрызнулся, адресуясь ко мне как новому слушателю:

– Приставал? Пришла, разделась, легла – что ещё?

– Как минимум, ответное желание и недвусмысленное согласие.

Представляю, в каком состоянии был бравый «офицер и дворянин» после адской смеси. Явно не герой романа генеральской дочери, вдовы и матери убитого сына.

– А кража – что?

Муравская, немного успокаиваясь, сказала уже не сквозь слёзы:

– Я вообразить себе не могла, что он станет рыться в моих вещах! А потом, ночью, ещё и пытаться обесчестить!

– Что-то я у тебя крылышек не видел, госпожа воительница! – с издевательской гримасой бросил Яковлев. – И чести особой…

– Воительница? – перебил я Евгения.

– А как же! С пистолетом и молитвенником! Хорошо, что вовремя браунинг её из чемодана прибрал – а то бы она и меня грохнула «в порыве праведного гнева».

– И не пожалела бы! – выкрикнула Мари.

(Браунинг? Несколько неожиданно. Хотя это может упростить операцию.

Но пистолет теперь у Яковлева… Вот это плохо. В таком состоянии Яковлев может пустить оружие в ход – и сделает ситуацию необратимой.)

Тем временем Евгений продолжал, обращаясь ко мне:

– Так она ещё лучше придумала, в совдеповском духе: в милицию заявила!

– Когда у бедной женщины отнимают последнее за унцию гадкого порошка, – рассудительно сказала то ли Яковлеву, то ли мне Пожарова. – Не всегда можно предполагать воздержания от эмоциональных поступков.

А я обратился к Муравской:

– Мари, что он взял из ваших вещей?

– Ах, разве это важно? – безнадёжно махнула рукой Мари. – Я просто не могла подумать, что офицер, дворянин способен…

– Увы и ах – на многое, – это прозвучало совершенно искренне. – А уж кокаинист – тем более. Браунинг – это не его бред?

– Нет, – кивнула Муравская. – С полной обоймой. Муж научил…

– Жаль, не быть дурой не научил, – зло сказал Яковлев. – Ещё и ту хамку жэковскую припутала.

– Замолчи, пошляк! – Муравская теперь говорила без слёз, скорее брезгливо. – А вы, Алексей Степанович, ещё ему и ордерок выхлопотали.

– Доброе дело никогда не остаётся безнаказанным. Но я не знал, насколько он одержим страстью к наркотикам. А что там за история с «хамкой»?

Ни Муравская, на Пожарова не успели и рта раскрыть, как вставил своё Яковлев:

– Прошёл бы ты такое, что мне выпало, – не попрекал бы «одержимостью».

Пришлось ответить ему:

– Проходят многие, ломаются не все. А кокаин – это самоубийство. И не слишком медленное.

Муравская же ответила на мой вопрос:

– Это о домоправительнице. Она как раз пришла за деньгами – ну, я и пожаловалась. А она пообещала сейчас же заявить в милицию.

– Очень уж он ей «симпатичен», – добавила Пожарова.

На Яковлева тем временем накатила очередная фаза воздействия «адской смеси». Он плюхнулся на канапе и заскулил:

– Нет царя, нет родины, нет усадьбы… да и чести нет. Так что хоть медленно, хоть быстро… А с марафетом всё-таки приятнее.

– Вот погоди, – безжалостно пообещала Муравская, – в тюрьме тебя от марафета отучат.

– А я не дамся! – встрепенулся Евгений. – Буду отстреливаться!.. А последнюю пулю – себе!

– Ах, какие мы благородные – пока ломка не началась. – Тамара Павловна, похоже, подобные метаморфозы Яковлева наблюдала не раз.

(Ну что же, картина ясна. «Хамка», то есть домоправительница, непременно заявит в милицию – ещё бы, такой повод избавиться от негодяя, невесть как раздобывшего ордер. Пора улаживать ситуацию в наших интересах.)

– Вот что, Евгений. Вопрос не благородства, а элементарной порядочности. Пока есть только бытовые недоразумения – их, возможно, мне удастся уладить… смягчить. Но если в ход пойдёт оружие – плохо придётся всем. Невинным женщинам… и мне, кстати, – я же поручился за вас.

– Вот-вот, – подхватила Муравская. – Так что для начала верни мне пистолет.

– Нет. Это не вариант, – воспротивился я. – Браунинг нужно вообще унести из дома – обыска ведь не избежать, если есть заявление о краже. Надеюсь, в заявлении пистолет не фигурирует?

– Бог миловал, – спохватилась Муравская. – Само заявление я не видела, но точно помню, что ни звука ни о каком пистолете не сказала. Фамильные серёжки, ещё кой-какие вещички.

– Хоть на это куриного ума хватило! – косвенно подтвердил её слова Яковлев. – Лучше б ты вообще свой чёрный рот не раскрывала. Перед кем! Гадко подумать!

Эту «обличительную» фазу воздействия адской смеси следовало прекратить. И что важнее – отнять браунинг.

И я сказал, подхватив Яковлева под локоть и уводя в «его» комнату:

– Пойдём, Евгений Васильевич, поговорим, как офицеры.

Уговаривать Яковлева пришлось недолго. Действие наркотика слабело, и бравый Евгений уже начал внимать голосу рассудка. Браунинг оказался у меня.

Теперь следовало в горотделе милиции разработать план ночного обыска и ареста Яковлева и Муравской и при этом внимательно проследить за поведением Петровского и Пожаровой, если та окажется в квартире.

Ситуация складывалась благоприятно: всё произойдёт как бы не по моей инициативе. Даже как бы вопреки ей.

Мне полностью раскрываться перед милицией не следовало – хотя бы потому, что у Петровского там оставались друзья-приятели, так что могла произойти утечка информации. На первый план пришлось выдвинуть Гагика Мортиросова, а себе оставить роль «общественного защитника», раз уж таковые в новом нашем законодательстве предусмотрены.

План действий

В кабинете начальника Севастопольской городской милиции нам предстояла нормальная подготовка не слишком сложной разведывательной операции. Сложность заключалась разве что в том, что мне надо было добиться такого проведения всех мероприятий, чтобы у Пожаровой и Петровского (их следует оставить на свободе) не возникло впечатления тенденциозности. А также даже мысли о моей связи с милиционерами и чекистами.

А ещё в том была сложность, что представить меня «нашим товарищем из Центра», Гагик Мортиросов – его хорошо знали, – мог только начальнику милиции и комиссару. Для тех же, кто будет работать по квартире непосредственно, я должен оставаться досадной, но неизбежной, увы, помехой.

Комиссар Щегольков, цыганистый типичный «братишка», ещё довольно молодой, только смоляными кудрями тряхнул – мол, уж эти мне ваши чекистские игры, – и поинтересовался:

– А протоколы как подписывать будешь?

– Как общественный защитник.

– Экая невидаль, – честно признал Щегольков. – Ладно, предупрежу наших. А то ещё, неровён час…

Что и как может получиться, Гагик понял сразу и сказал:

– Никакого особенного переполоха не поднимаем. Рутинная проверка, по бытовому заявлению о краже, и только.

– А спросят – почему ночью? – поинтересовался Бойченко, начгормил, жилистый мужик лет сорока. Из рабочих, наверное – уж больно руки характерные.

– Да кто спросит? – даже подскочил Щегольков. – В штаны со страху наваляют и не пикнут.

– Понятые, например, – невинно сообщил я.

– Что, ещё и понятые? На бытовуху? – Щегольков казался искренне удивлённым. – Ты что выдумал?

Пришлось кивнуть Мортиросову – объясни ещё раз, мол.

И Гагик сказал, для убедительности даже воздев перст:

– ЧК заинтересована, чтобы в этой операции были соблюдены все требования Постановления. Как по ниточке! И никакого размахивания наганом, и никаких оскорблений и угроз.

– Так что всё-таки насчёт ночного обыска? – поинтересовался Бойченко.

– Спросят – так скажете: банду брали на Троицкой, не до бытовухи было. Только вот к ночи и освободились.

– А если стрелять начнут? – резонно поинтересовался комиссар. – Там же при оружии наш Петровский и второй, офицер вроде.

– Полагаю, не начнут. – Я выразительно посмотрел на Мортиросова.

Тот подумал секунду и сказал уже не предположительно, а уверенно:

– Не начнут. У Яковлева оружия нет.

– А Петровский, – подхватил Бойченко, – сдал оружие при увольнении. Да и не тот человек.

– Значит, так: проверка документов, – продолжил инструктировать Гагик. – Тщательный обыск…

– Под протокол. – Ещё раз напомнить не лишне.

– Ф-фу, – с сожалением вздохнул Бойченко. – Придётся старика Лукьянова с собой брать – протокол вести. Ночь-полночь…

Мортиросов продолжил:

– У Яковлева наверняка найдём вещдоки – не мог же он всё за раз спустить, так что другого повода для ареста не понадобится. А с Муравской… – И посмотрел на меня.

Обращаясь только к оперативнику, я подсказал негромко:

– Наверняка у неё с документами не всё гладко.

– Скажем – бумаги липовые, – обрадовался Щегольков, который сидел рядом и не мог не расслышать мои слова. – И в каталажку, до выяснения.

– И обязательно надо обыскать её вещи, – напомнил с моей подачи Мортиросов.

Своевременные уточнения

Возвращался в гостиницу я уже в ранних сумерках; обдумывая ещё раз всю операцию и особенно своё поведение в непривычной роли «общественного защитника». И едва не столкнулся нос к носу с Ниной Лавровой и её спутницей. Той самой «девушкой в белом пальто», которая следила за мной.

Об их знакомстве мне было известно из отчёта наружного наблюдения, но показывать это не следовало.

Я поздоровался и сказал, обращаясь только к Нине:

– Приятная неожиданность. А я как раз собирался к вам – спросить об уроке…

Ниночка мило засмущалась:

– Вот, задержалась – встретила подругу. Извините.

– Что вы, что вы! Какие извинения… Я, собственно, и не настроен был на долгие занятия. А раз вы здесь, да ещё и с подругой, то и предупреждать не о чем. Бонжур, мадмуазель.

Нина поняла, что пора нас представить друг дружке.

– Знакомьтесь, Ольга Фесенко – мы давние подруги; Алексей Степанович – замечательный человек и…

Было забавно наблюдать за «давней подругой»: Ольга Фесенко была заметно смущена, но старалась не подать виду.

– Рад знакомству, – улыбнулся я.

Девушка подала ручку в тонкой митенке[8].

– Очень приятно. Просто Ольга. Я наслышана о вас, Алексей Степанович.

– Тогда – просто Алексей. – И я почти автоматически приложился губами к округлому окошку у запястья. И спросил: – Простите, Ольга, не дочь ли вы ротмистра Николая Григорьевича Фесенко? Мы с ним пару раз встречались на фронтовых дорогах.

– О нет, мой отец не кавалерист и вообще не служил. – Ольга всё ещё немного смущалась и, видимо, боясь не соответствовать ожиданиям, быстро добавила: – То есть он был в армиях Антона Ивановича и Петра Николаевича, его призывали как телеграфиста. Но он – человек достойных убеждений…

Соответствовать – так соответствовать. Её эмоциональная откровенность – как раз хороший повод показать мою наблюдательность.

– И убеждения свои он благополучно передал дочери: не зря же она столь старательно выполняет конспиративные поручения.

– Ах, о чём это вы… – Ольга покраснела так, что это было заметно даже на вечерней неосвещённой улице.

Нина пришла ей на помощь:

– Оленька, Алексей Степанович никогда ничего лишнего не скажет.

– Тем более, – подхватил я, – если речь идёт о мерах предосторожности, предпринятых по заданию достойных людей.

– Так вы заметили? – спросила Ольга с лёгкой дрожью в голосе.

– Я не мог не обратить внимания на столь привлекательную… и приметную девушку, – как можно любезнее сказал я. – Но что мы стоим на улице? Погода не способствует. А чашечка чая в нашем буфете – вполне.

Уговаривать дам не пришлось, тем более что до «Бристоля» оставался всего один квартал, да и гостиничный буфет Нине был хорошо знаком.

Официантке, подружке горничной Маши, мы с Ниной тоже были знакомы, так что она быстренько пристроила нас за маленький столик у самого окна, а затем споро подала чай и галетки.

– Со стороны Евгения было неосмотрительно давать такие поручения, – возвращаясь к эпизоду с взаимным нашим узнаванием, посетовала Нина. – Тем более – неподготовленному человеку.

– Я сама вызвалась! – чуть громче, чем следовало, учитывая обстановку, заявила Ольга. – Яковлеву надо помогать!

Я деликатно сказал, ничуть не подавая вида, что придал хоть какое-то значение оговорке девушки.

– Вы называете его по фамилии? Это неосмотрительно.

(Я же, хотя и заметив тогда слежку, никак вроде бы не мог догадаться, кто был инициатором оной.)

– Разве? – вступилась Ниночка за подругу, совершенно не улавливая мотив моей реплики. – Вполне распространенная фамилия.

– И его родовая, – тут же добавила Ольга.

Какая милая осведомлённость. Хороший повод попытаться узнать больше у милой девушки, весьма смутно представляющей себе элементарные правила конспирации.

– Как интересно. А «Евгений Васильевич»?

– Это не совсем его.

Нет, всё-таки кое-что ей внушили.

– Но я не вправе об этом рассказывать.

– Не вправе настаивать, – с улыбкой ответил я, отставив стакан. – Но мне он говорил, что был в Петербурге известным спортсменом, футболистом.

– Да-да, это правда, – вполне ожидаемо восприняв мою реакцию, подхватила Фесенко. – А потом сам, добровольцем, ушёл на фронт!

(Сколько же нас было – от августа четырнадцатого и до лета семнадцатого, когда всяк думающий уже видел и чувствовал, что происходит нечто тревожное и с армией, и со страной, но не всякий, увы, понимал, что именно. Тем более – как следует поступать…)

А Ниночка сказала печально:

– Да, в начале войны это считалось делом чести каждого молодого дворянина. Сколько же их полегло…

Печаль её была мне понятна. Когда она осознала нашу взаимную симпатию, то рассказала, как она, Ниночка Лаврова, выпускница Керченско-Кушниковского Закрытого женского института Ведомства учреждений императрицы Марии Фёдоровны, провожала в мобилизационную комиссию друга. Волонтёра. Первую любовь свою. Златокудрого Аристарха, сына гласного городской думы. И как получила извещение, что прапорщик Толмачёв геройски погиб в первом же бою…

Но сейчас следовало деликатно опустить непогибшего Яковлева на грешную землю.

– Защита родины – дело всех сословий и вне всякой зависимости от рода занятий. Евгений… То есть Яковлев – не мог поступить иначе. А вот потом, – и я выразительно щёлкнул пальцем по горлу.

– Алексей Степанович мог составить впечатление лишь о Яковлеве нынешнем. – Нина сделала паузу и, не решаясь повторить мой жест, только покачала головой и продолжила чуточку другим тоном: – Но счёл возможным оказать ему помощь.

– Ах, если бы вы знали, сколько ему пришлось пережить! – заговорила Ольга с энтузиазмом, достойным намного лучшего применения. – Царские награды за просто так не давали! А ранения, контузии, госпиталя… Он даже не смог с нашими уйти – не залечил последние раны, полученные в бою, за который сам Яков Александрович Слащёв ходатайствовал о присвоении ему звания подполковника!

Интуиция меня не подвела. Бедная, романтичная и наивная дочь телеграфиста – замечательный источник информации. Как же этот сукин сын Яковлев заморочил бедняжке голову!

– Да, с таким послужным списком непросто было пройти регистрацию, – сочувственно проговорил я.

– Счастливый случай помог. – Ольга искренне разулыбалась. – Унтер-офицер, ушедший в эвакуацию, его однофамилец и сослуживец, оставил командиру свои документы.

– Надеюсь, Яковлев свечку поставил во здравие славного унтер-офицера, однофамильца Евгения Васильевича.

Боюсь, что прозвучало это излишне осуждающе. Но Нина сказала в тон:

– Не тратил бы всё на водку и гадкие порошки – на пудовую свечу сподобился бы.

Проводив Нину и Ольгу – они жили неподалёку друг от друга, – я ещё раз встретился с Мортиросовым и Ломанидзе. Прямо в здании Севастопольского УО ЧК. Слежки не было: я «проверился», хотя не слишком сомневался в результате. Очередной и, надеюсь, что последний загул и скандал наверняка не позволили Яковлеву поручить кому-то из «своих» вечернее наблюдение.

Гагику я пересказал всё, что мне удалось узнать о Яковлеве из рассказа Ольги Фесенко. А с Георгием Ломанидзе мы прикинули, как можно конкретизировать запрос в военный архив, и решили, что именно нужно проверить в наших «трофейных» штабных документах. Надо попытаться найти представление генерала Слащёва, датированное, скорее всего, первыми месяцами двадцатого года, о производстве некого Яковлева в звание подполковника. Именно в первые месяцы – потому что будь Яковлев ранен раньше, в девятнадцатом, то наверняка выздоровел бы к ноябрю двадцатого, к эвакуации. А затем, к средине двадцатого, генерал Яков Слащёв из-за конфликта с Врангелем был временно отстранён от командования и никаких представлений подавать не мог.

Закончив наш совет, мы вместе с Гагиком Мортиросовым зашли к начальнику городской милиции, Смирнову, который, похоже, не только дневал, но и ночевал в своём Отделении, и переговорили с ним.

План совместной нашей с милицией операции Смирнов одобрил, согласился, кого из задержанных пока оставить в милицейском изоляторе, а кого перевести сюда; вот только решительно посоветовал мне не появляться в квартире во время ночного обыска и арестов.

Гагик, кстати, тоже его поддержал – сами, мол, справимся, всё ж всем понятно, что там надо и чего не надо, а тебе ни к чему лишний раз светиться. Мало ли кто из «этих» кому что сболтнет.

– Общественный защитник в суде – это и я понимаю, – махнул рукой Смирнов. – И прочие поймут. Только ж ты ко времени суда небось уже далеко будешь…

«Надеюсь, очень далеко», – подумал я.

Но вслух сказал только:

– Утром в милиции я всё-таки появлюсь. Иначе откуда бы мне знать, что и как произошло.

По ходу дела

От милиции при обыске были немолодой, явно из «бывших», одетый в штатское Лукьянов, который вёл протокол, и двое уполномоченных, – жёсткий латыш Лиепиньш и немного медлительный коренастый украинец Зубенко.

Присутствовали также двое бессловесных понятых (не выспавшихся, слегка перепуганных и ни о чём не предупреждённых жильцов третьей квартиры на первом этаже) и Гагик Мортиросов.

На решительный звонок с громким, нетерпеливым стуком в дверь («Откройте, милиция!») первой среагировала Муравская – она, не раздеваясь как следует, в тёплом халате, прикорнула было в гостиной на канапе.

Там же, на канапе, её и оставили, а Яковлева, который с некоторым опозданием выбрался из своей комнаты, тоже в тёплом халате, но поверх жилета и галифе, сначала обыскали, затем усадили на стул посреди гостиной и посоветовали «не рыпаться».

В кармашке яколевского жилета обнаружился небольшой свёрток.

– Ну вот, полюбуйтесь. – Лиепиньш развернул свернутый платочек и продиктовал для Лукьянова, который уже уселся за стол и начал писать протокол. – Серьги женские, золотые, с синими камешками, два перстня с зелёными камнями…

– Ваши? – участливо спросил Зубенко, обращаясь к Муравской.

Едва глянув, Мари подтвердила:

– Мои. Покойный муж подарил.

– Хорошо, едем дальше. – Лиепиньш положил украшения на стол. – Перейдём к обыску комнаты.

– Погодите, занесём в протокол, – попросил Лукьянов. – Итак, потерпевшая опознала свои вещи, а именно серьги, две единицы.

– Пусть она расскажет, как они ко мне попали! – воскликнул Яковлев и попытался встать со стула. – Она сама мне их… – И замолчал, усаженный на место железной ручищей бывшего портового грузчика Зубенко.

В это время из своей комнаты вышел небрежно одетый и весьма раздражённый Петровский. Ступил на шаг в гостиную и эдак начальственно вопросил:

– Что происходит, товарищи?

– Обыск, товарищ, – с издевательским равнодушием отозвался Мортиросов.

– Я, как ответственный работник ревкома, – чуть снизив накал, но всё ещё «начальственно» потребовал Пётр Саввич, – требую объяснений: что это за ночной налёт?

– Всё в свою очередь, – бросил, едва взглянув на него, Лиепиньш. – Не мешайте работать.

– Вы что, меня не узнаёте? – ещё снизив тон и с ноткой удивления, спросил Петровский.

– В эдаком виде? – насмешливо хмыкнул Зубенко. – Хоть бы кальсоны застегнул.

– Узнаём. Ну и что? – сжалился Лиепиньш. – Ты где проживаешь?

– Здесь. Комната три…

– Иди в комнату три и закрой за собой дверь, – приказал уполномоченный. – Вызовем, когда надо будет.

Петровский замялся, как-то не решая сразу, подчиниться ли или продолжить пререкания с бывшими недавно совсем товарищами-сослуживцами.

А в это время из его комнаты выглянула Пожарова, тоже не совсем одетая:

– Что случилось, Петя?

– Тамарочка, тебе сюда не надо, – только и сказал, поворачиваясь к ней, Пётр Саввич.

А Зубенко тут же поинтересовался:

– Оба-на! А это что за птаха?

– А это вас не касается, – резко бросил Петровский, чуть подталкивая в комнату Тамару.

– Разве? – вроде как поинтересовался Мортиросов. – Она здесь прописана?

– Это моя гостья и моя комната, я не обязан…

– Приказы надо читать, «ответственный работник». – В голосе Лиепиньша прозвенел металл. – Обязан ещё как.

– Петя, почему они с тобой так? – только и спросила Пожарова.

– Это ещё не «так», – холодно, если не с угрозой сообщил Мортиросов. – Соблюдайте порядок. Мы вас вызовем… Продолжим.

Лиепиньш, подождав, пока Петровский и Пожарова выйдут в «свою» комнату и закроют дверь, шагнул в яковлевскую спальню, вытащил из-под кровати чемоданчик и внёс его к свету, в гостиную.

– Разбираем дальше.

– Ценности опознаны и запротоколированы, – тем временем бесстрастно сообщил Лукьянов.

– Так я могу это забрать? – обрадовалась Мари и даже встала с канапе, чтобы подойти к столу.

– Что вы, гражданочка? – добродушно пояснил Лукьянов. – Это же вещественные доказательства. Только после суда, если дело будет разрешено в вашу пользу…

– Вот так вот, неутешная, – зло бросил Яковлев. – Посмотрим ещё, чья возьмёт! Я всё на суде скажу!

Тем временем уполномоченный открыл чемоданчик, отбросил сменку белья, рубашку, затем достал и раскрыл конверт in quarto.

– Так, смотрим дальше. Фотографии – 16 штук…

В конверте оказались разноформатные, иногда тронутые желтизной фотографии Яковлева с сослуживцами, в офицерской форме, – весь его боевой путь, от прапорщика Российской армии до подполковника Вооружённых сил Юга России. И наградные документы времен 1-й мировой, армий Юденича, Деникина, Врангеля…

– Так вот ты у нас какой… – только и сказал Зубенко, глядя через плечо товарища на фотографии.

А Лиепиньш, пока Лукьянов повторял, занося в протокол: «Наградные документы…» – раскрыл плоскую коробочку, лежащую на самом дне чемодана:

– Два ордена. Медали…

Яковлев ещё раз попытался вскочить – и вновь сел и сник, придавленный ручищей Зубенко.

– Красноармеец! – громко позвал Мортиросов. И приказал, когда солдат с винтовкой, дежуривший с тоже вооружённым напарником на лестничной площадке, вошёл из-за двери. – Увести в отделение.

– Дайте хоть одеться, господа-товарищи! – только и взмолился бледный до синевы Яковлев.

Мортиросов согласно кивнул.

Зубенко отпустил руку, позволив Яковлеву встать и надеть цивильный пиджак, солдатскую шинель и картуз.

– Пошёл! – скомандовал красноармеец и подтолкнул Яковлева к выходу.

– Так, теперь вы, гражданка, – повернулся Лиепиньш к Мари.

– Что – я? Я же потерпевшая? – даже удивилась Муравская.

– Ваше положение и права разъяснит добровольный общественный защитник, товарищ Яновский, он своего часа в отделении дожидается. – При желании Гагик Мортиросов мог быть почти что деликатным. – А у нас порядок. Проверка документов, осмотр вещей, запись показаний.

– Предъявляем документы, гражданочка, – напомнил нетерпеливо Лиепиньш.

– Вот, пожалуйста. – И Муравская выудила откуда-то из-под халата восьмушку плотной бумаги, сложенную пополам.

Лиепиньш развернул и внимательно, даже очень внимательно, стал рассматривать удостоверение. Обменялся взглядами с Мортиросовым – и продолжил изучать документ.

Тем временем Зубенко вытащил из-под канапе пухлый баул.

– Это ваше?

– Да… Вы и женское бельё будете осматривать?

– Не знаешь, что такое обыск? – хмыкнул Зубенко, неделикатно вытаскивая пеньюары, рубашки, платья.

– Бог миловал, – прошептала Мари.

– Может, и на этот раз помилует, – утешил её Гагик и спросил, вытащив из-за канапе небольшую плетёную корзинку-чемоданчик. – А это ваша корзинка?

– Это совсем личное. – Мари побледнела и приложила руку к горлу.

– Вот с него и начнём, – обрадовался Зубенко и, отодвинув полупустой баул, поставил на стол и раскрыл корзинку-чемоданчик.

Сверху лежали тёплые рейтузы и двое кружевных панталон, под ними – сверток со столовыми приборами, затем альбом с фотографиями и газетными вырезками.

Лукьянов со вздохом принялся переписывать:

– Рейтузы утеплённые – одни, панталоны с кружевами – двое, столовое серебро – шесть кувертов, фотографии…

– Какие интересные фотографии… – усмехнулся почему-то печально Мортиросов.

Утром их же просматривал и я.

Действительно, интересные фотоснимки. Вот – семья генерала Новицкого в Петроградской квартире принимает генерала Корнилова. Не подписано фото, но и заоконный пейзаж с видом на Васильевский остров, и Лавра Георгиевича узнал я без труда. А вот и сам генерал-майор Е.Ф. Новицкий, начальник Офицерской стрелковой школы свиты Его Императорского Величества, – кабинетного формата подписанное фото 1914 года в изящном картонном паспарту. Вот и Мари с мужем – штабс-капитаном Муравским. Вот они же с трехлетним сыном Игорем. А вот газета «Юг», номер 7, апрель 1919 г.

Я без труда нашёл на третьей полосе газеты «Юг» небольшую статью «Месть российской патриотки», прочёл текст: «Большевистский комиссар Андрусевич, оставленный в Крыму для подпольной террористической деятельности, изобличён и схвачен контрразведчиками. На суде выступила госпожа Мария Муравская, безутешная вдова…»

– Вы поедете с нами, – не глядя на фотографии, распорядился, обращаясь к Муравской и засовывая её удостоверение во внутренний карман, Лиепиньш.

– Как? Зачем? – вскинулась Мари, отводя глаза от Мортиросова, просматривающего семейный альбом.

– Надо кое-что выяснить с вашими документами, – равнодушно произнёс Лиепиньш. – Ну и снять, как с потерпевшей, показания о краже и о ваших отношениях с гражданином Яковлевым.

– Каких ещё отношениях? – чуть ли не со слезами воскликнула Мари. – Не было у меня с этим… никаких отношений!

– Так и запишем. Ожидайте, – кивнул уполномоченный и громко приказал: – Петровский! Выходите сюда с документами!

Тщательно одетый Петровский спросил, выходя из своей комнаты в гостиную:

– В неузнавайку больше не играем? Вот, мой мандат, а вот ордер на квартиру. Всё?

– Возможно, – сказал, бегло просмотрев и возвращая документы Петровскому, Лиепиньш. – А вы, гражданка? – спросил у вышедшей из комнаты Тамары Пожаровой, одетой и хоть наспех, но более-менее причёсанной.

– Пожарова Тамара Павловна. Ремингтонистка в Севтрансе.

– Непонятно? – прикрикнул вдруг Лиепиньш на неё. – Ваши документы!

– Но у меня с собой ничего нет, я не планировала… – растерялась Тамара.

– Я за неё ручаюсь целиком и полностью, – поспешно заговорил Петровский. – Все документы у неё в порядке, ну, только не захватила с собою – знаете, девичья рассеянность.

– Вы лично и внимательно проверяли её документы? – холодно поинтересовался Лиепиньш.

– Ну, мы же коллеги, хоть и бывшие. Конечно – как всегда у нас. То есть у вас…

– И когда? – оторвался от просмотра альбома Мортиросов.

– Что – когда? – растерялся Пётр Саввич.

– Проверяли – когда? – насмешливо спросил Гагик. – До того, или после, или в процессе?

– На что вы намекаете? – вспылил Петровский.

– На тщательность и обстоятельства проверки, – пояснил столь же насмешливо Лиепиньш. И добавил: – Коллега.

– Давайте я утром непременно приду к вам в отделение, – выбрала Тамара линию поведения. – Принесу все документы…

– А я прослежу, обеспечу, – подхватил Петровский. – Никаких осложнений не будет. Вы же меня знаете.

– Сам нарушаешь и нас подталкиваешь к нарушениям, – отозвался, поднимая голову от протокола, Лукьянов.

– Да у нас всё вроде ровно раньше, по службе, было, – чуть ли не извиняясь, выговорил Петровский.

– Ладно, на первый раз – но только чтобы! – сжалился Мортиросов.

– И начальнику я всё равно доложу, – пообещал Лиепиньш.

Разбор и подготовка полётов

Утром я провёл час в отделении милиции.

С Яковлевым переговорил накоротке; похоже, он предполагал мою причастность к ночному обыску. Но надеялся, – пока что не знал он о предстоящем переводе в ЧК, – что дело ограничится только наказанием за уголовку. Мол, не разберутся в милиции, кто он на самом деле такой. Выпытывать подробности его биографии было неуместно: излишние подозрения были мне ни к чему, тем более что в милицейской тюрьме могли оказаться его неизвестные контактёры, которые вынесут вредную информацию обо мне на волю.

С Мари, бледной и какой-то потерянной, я разговаривал немного дольше. К тому времени, переговорив со старым всезнайкой Лукьяновым, я уже знал, что в удостоверении личности Мари глазастый уполномоченный Лиепиньш обнаружил следы подчистки, и теперь эксперт выясняет, на какую фамилию оно было на самом деле выписано.

Лукьянову я говорить не стал, что знаю, какую именно фамилию обнаружит эксперт, а вот самой Муравской объяснил, что подделка документов замечена и стала главной причиной её задержания.

– Я боялась, что так и будет, – едва сдерживая слёзы, шептала Мари. – Сбежала с предыдущей квартиры, потому что там в доме начались обыски и аресты. Думала, что в квартире «своего» милицейского начальника меня не тронут, а уличные проверки – это так, уже проверяли не раз и никто ничего.

– Наказания за подделку документов избежать вряд ли удастся, – небезосновательно полагая, что Мари сочтёт это наименьшей из бед, сказал я. – Но мы приложим усилия, чтобы оно было не чрезмерно строгим.

– О, если б только за это, – переходя на французский, вздохнула Мари. – А если сопоставят мою настоящую фамилию с газетой…

– Какой ещё газетой? – воскликнул я тоже по-французски, искренне удивляясь, поскольку не знал ещё тогда о содержании всего изъятого при обыске и не предполагал, что подобный материал Мари могла сохранять.

Муравская, всё так же по-французски и шёпотом, сказала, что это за газета. И сказала, что «тот страшный армянин» – впечатлил её Гагик Мортиросов, – видел альбом с её семейными фотографиями.

– А если ещё узнают, что я работала при штабе французского экспедиционного корпуса… – продолжила Мари.

– Да откуда милиции это узнать? – получилось неискренне, но вроде убедительно. – Они же всё больше уголовкой занимаются.

Штаб французского экспедиционного корпуса… И явно не уборщицей там была Мари, с её-то биографией и знанием языка. Значит, в военном ведомстве или в Сюрте женераль наверняка сохранился её кадровый листок – или как там у них называется подобный документ. И вполне вероятно, что эффектная, артистичная и с прекрасными манерами младая вдова запомнилась галантным французским офицерам…

Надо было серьёзно подумать, что и как может пригодиться в дальнейшей работе.

А пока стоило провести её только по уголовной линии. Гагик должен был уже все изъятые при обыске материалы её и Яковлева, кроме вещдоков и удостоверений, привезти в Севастопольское уездное отделение ЧК.

По возможности старательно я объяснил Мари, какой линии придерживаться на грядущих допросах, когда экспертиза восстановит исходную фамилию на удостоверении. Посоветовал настаивать, что сама сделала подчистку документа, поскольку боялась носить фамилию офицера, казнённого во время Гражданской войны, – и ни в коем случае не упоминать о сотрудничестве с французами.

– Вы думаете, это поможет? – спросила Муравская по-русски.

– Очень надеюсь.

Не мог же я сказать Мари, что некий «общественный защитник» с неопределённым статусом сейчас же зайдёт к начгормилу Бойченко и с позиции особо уполномоченного ВУ ЧК проинструктирует, как вести и к чему привести следствие в отношении задержанной. А затем в Севастопольском уездном отделении Крым ЧК попросит Смирнова не привлекать пока Муравскую к ответственности по чекистской линии, поскольку намеревается использовать Мари в оперативной игре…

Все последующие полдня пришлось провести в оперативном отделе Севастопольского уездного отделения Крым ЧК. Сначала мы с Мортиросовым и Ломанидзе разбирали бумаги, изъятые в ходе ночного милицейского обыска. Вот тут-то я впервые увидел и семейный альбом Мари, и фотографии, иллюстрирующие боевой путь Яковлева от прапорщика до подполковника, его документы и награды. Непросто ему будет объяснять, на какого такого «однофамильца» были выписаны наградные документы и чьи ордена оказались в чемодане.

Затем посмотрели списки подозрительных лиц, выявленных по адресам и учреждениям, куда за время наблюдения совался Яковлев, и посмотрели списки установленных особ, с которыми он контактировал.

Ещё раз продумали, в каком направлении вести работу с Петровским, с тем чтобы он написал «правильные» письма в Константинополь.

Составили ориентировку для всех отделений ЧК по Крыму о проверке по агентурным и регистрационным документам лиц, имевших контакты с капитаном Стеценко, и я вызвался лично отвезти бумагу Реденсу.

До вечернего поезда в Симферополь ещё оставалось время, и я, собрав вещи и достаточно щедро, хотя и без излишеств, рассчитавшись со столь удачно послужившим мне «Бристолем», отправился на Наваринскую, в дом 33.

Нина уже была в курсе событий прошлой ночи и сегодняшнего утра: Тамара Пожарова, едва выйдя из отделения милиции, позвонила Ольге Фесенко, – в квартире старшего телеграфиста был установлен телефон. Позвонила, вкратце рассказала о произошедшем и упомянула о моей миссии «общественного защитника». Не зная, конечно, что информацию об этом «слил» ей специально проинструктированный Гагик и дополнил Лукьянов. Ольга, естественно, тут же побежала всё рассказать своей подруге Нине Лавровой. Но затем прошла ещё по двум адресам, – их зафиксировал и об этом доложил агент, предупреждённый о возможности такого развития событий.

Нина, понятно, была взволнована и огорчена, хотя и не слишком удивлена произошедшим. Во всяком случае, в том, что касалось задержания Яковлева. Она, кстати, избегала называть его по имени, – наверное, не только Ольге была известна история о «добром унтере» Евгении Васильевиче. Что же касается «бедняжки Мари», то Ниночка понимала: рано или поздно женщина окажется за решёткой, поскольку – а это уже было не новостью для меня, – её удостоверение личности было несколько, всего-то на две буквы, подправлено. И та, настоящая Мари Муравская, генеральская дочь, смолянка, свояченица двух старших офицеров, офицерская вдова-мстительница, переводчица при штабе французского экспедиционного корпуса в Крыму, стала называться скромной обывательницей Марией Моровской, живущей частными уроками. Возможно, какое-то время это и продолжалось бы, да вот нервы у неё сдали из-за яковлевских выходок, и пожаловалась Мари тётке из жилконторы; а в результате – придирчивая проверка документов…

Разубеждать Ниночку в правильности такой версии задержания Муравской было совсем ни к чему.

Я сообщил, что уезжаю, но ненадолго, на неделю всего. Не уточняя, что этот срок определён для «проработки» Петровского и подготовки писем – от него и ещё от пары бывших офицеров, с которыми он якобы связан.

Писем в Константинополь.

Ниночка заметно расстроилась в связи с моим отъездом, хотя вскоре утешилась, когда я, как бы в гарантию своего непременного скорого возвращения, заплатил ей наперёд за полдюжины занятий. И разговор то на русском, то на английском плавно перетёк от языка к его носителям, к леди Энн-Элизабет, которая, оказывается, недавно прислала весьма любезное письмо, и Кавказу, на котором Нина, ещё институткой, собиралась с женихом побывать, да вот не сложилось…

В Симферополе

Времени принять меня у Станислава Францевича не было до самого обеда. Четыре часа в приёмной торчать мне не улыбалось, но и по малознакомому и ещё менее привлекательному в эту пору года городу ходить не хотелось. Но неподалёку, в доме, аляповато изукрашенном помесями драконов с морскими коньками, обнаружился полупустой в это время трактирчик, и я, ангажировав отдельный столик подальше от входа, за парой чашечек недурственного кофе и съедобным, кажется, кубете[9] ещё раз просмотрел и дополнил список просьб и пожеланий, с которым следовало обратиться к Реденсу.

Сам товарищ Стах обедал прямо в своём прокуренном кабинете.

– Ты в курсе, – спросил Реденс, отодвигая тарелку с остатками картофельного пюре и хребетиками керченской хамсы, – что на днях будет опубликован Декрет ВЦИК о полной амнистии рядовым участникам Белого движения, воевавшим в военных организациях контры?

– Деникина, Врангеля? – только и спросил я.

Станислав Францевич кивнул:

– Да, вплоть до армий Булах-Булаховича и Юденича. Но с оговорками, конечно. Тех, которые сейчас в Польше и Прибалтике… и в Румынии.

– То есть основную массу войск, ушедших из Крыма, это не коснётся?

– Пусть их пока Антанта кормит, – кивнул Реденс и придвинул ко мне тарелочку с двумя кусками хлеба. – Угощайся. И чай с настоящим сахаром.

Я поблагодарил и отказался, поскольку ещё не переварил кубете из Чираховского трактира.

И выразил весьма закономерное сомнение.

– Не перекормила бы их щедрая Антанта. Чтоб с жиру не начали беситься и нам чёрт-те что устраивать.

– В дополнение к декрету – наша внутренняя инструкция будет, – усмехнулся Станислав Францевич. – Ещё не все согласовано, хотя кое-что уже ясно по Турции, по Сербии…

– Только по ним? А остальная Европа?

– В инструкции не будет перечисления. А то слишком длинный список получится. Вроде так: «Не препятствовать возвращению из других стран». Но, естественно, в индивидуальном порядке.

– По рекомендациям «Союзов возвращения»?

Мой вопрос был совсем не праздным. «Союзы возвращения» – о них уже и в наших газетах писали, – были открыты для всех и каждого желающего, без выяснения настоящих причин и мотивов лиц, намеревающихся возвратиться в Россию.

Реденса, видимо, позабавила моя неожиданная предусмотрительность; уж он-то знал, что я прохожу по ведомству Артузова, а не контрразведки. Он только хмыкнул:

– И после нашей фильтрации… Так что по Севастополю?

Настало время вручить пакет с подготовленными совместными усилиями документами.

На самом верху лежал листок с пожеланиями – не столько от севастопольских товарищей, сколько от меня.

Станислав Францевич пробежал его глазами и отложил в сторонку.

Далее шли сводки Севастопольского УО – работа за последние две недели: по экономике, сионистам, политическим противникам, бандитизму…

Это всё Реденс, не тяготясь моим присутствием, короткими росчерками расписывал по своим отделам. Чуть дольше он задержался на сводке о задержанных и выявленных «враждебных элементах».

Затем ещё раз глянул на листок с «пожеланиями»:

– Что, есть замысел работы с эмигрантскими организациями?

Завидная проницательность и гибкость мышления.

А поскольку без помощи и поддержки КрымЧК никак обходиться было невозможно и не нужно и оснований не доверять Реденсу не было, я вкратце обрисовал наш замысел.

Первый его этап.

Назвал несколько фамилий – тех, от которых мы рассчитываем получить письма в Константинополь. И назвал Нину Лаврову как возможного доверенного курьера для переправки писем адресатам, заодно – и разведкам непримиримых бывших союзников России.

О том, какие ещё планы я связываю с Ниной, пока что было не время говорить. Да и не место, кстати. Тем более, что Станислав Францевич заинтересовался больше не самой оперативной игрой, а тем, что уже показали задержанные по здешним, крымским контрреволюционным организациям.

– Этот ваш кокаинист, Яковлев, – он уже раскололся?

Ну и наблюдательность! Только пробежал Реденс глазами сводки – а, поди ж ты, запомнил и фамилию, и склонность фигуранта, и соотнесённость его с нашей игрой.

– Нет, пока что имён мало. И получено не от него самого, а по выявленным контактам. И не удивлюсь, если окажется, что знает он на самом деле немного. Ему и «свои» наверняка не очень доверяли, в последнее время, по крайней мере. С тех пор как он подсел на «марафет».

– Так… Значит, вы хотите, чтобы в Константинополе поверили, – резко сменил тему Станислав Францевич, – что здесь есть несколько конспиративных организаций, готовых бороться с большевистским режимом и жаждущих мудрого руководства.

– Связи, оружия, пропагандистских материалов, – поддакнул я.

– Пошлёте письма, взывая о помощи.

– Примерно так…

– Но призыва от одного кокаиниста Яковлева будет мало, – деловым тоном указал Реденс. – Даже с учётом, что в пику «Союзам возращения» непременно появятся какие-нибудь «Союзы непримиримых» и будут готовить очередной заговор с целью подготовки вооруженного восстания. А, следовательно, всячески искать контакты у нас. Высший монархический союз спит и видит нечто подобное.

– Ещё как минимум двое «достойных» – с их точки зрения – людей готовы написать правильные письма.

Об этом ни в сводках, ни в «пожеланиях» не было ни слова, так что неудивительно, что Реденс заметил слабину в наших планах.

– Причём один из них Петровский, – продолжил я. – Давний знакомец капитана Стеценко, на которого меня ориентировали.

В Харькове

Почти дословно последнюю реплику мне пришлось повторить днём позже в Харькове, после того как я доложил Евдокимову об итогах подготовки к прибытию в Крым его Ударной группы. Упоминание о том, что найдены фигуранты, которые могут, при нашем усердии, написать нужные письма капитану Стеценко, о котором сам Евдокимов меня предупреждал, было изрядно затеряно среди прочей информации, но не осталось незамеченным.

– Стеценко! – И Евдокимов добавил казарменный эпитет. – Вот новое донесение из Константинополя. Этот сукин сын теперь стал чуть ли не руководителем радикального крыла монархического союза!

Как можно деликатнее я вставил реплику:

– Вот только сам Высший монархический союз, со всеми его крыльями, – ну, далеко не самый опасный наш враг. Или вдруг уже они разбогатели? А то я отстал от источников информации.

– Их поддерживают англичане и французы, – пробурчал, остывая, Евдокимов. – Разведчики ихние, в смысле шпионы из Константинопольских резиденций.

– То есть негласно и не щедро. Всё по-старому. Но это и хорошо для нас: сделает ВМС, – я нарочно употребил аббревиатуру, – всё, что «злые дяди» прикажут. Хоть послать, хоть выслать.

Евдокимов реагировал заметно дольше, чем Реденс; сказывались, наверное, не только различия темпераментов, но и образования.

Но реагировал здраво.

– Только надо, – кивнул Евдокимов, – чтобы «злые дяди» поверили голосам из «большевистской темницы».

– Если послать «прелестные» письма напрямую им – не поверят.

Я позволил себе употребить известное из русской истории название писем-призывов вовсе не для того, чтобы козырнуть эрудицией, а нечаянно. Обдумывал, в какой мере можно посвятить Евдокимова в детали нашего плана, не раскрывая дальний его прицел. Обойти же вовсе начальника ВУ ЧК было никак невозможно.

– Надо написать, что здесь полным-полно заговорщиков и что есть достойные люди на высоких постах, готовые оказать всякую помощь. Но не «злым дядям», конечно, – торопливо пояснил я, опережая реплику Евдокимова. – Не им, а монархистам, вэ-эс-ю, – но косвенно. Адресовать Стеценко, а он-то уж не преминет показать хозяевам. И так сделать, чтобы парни из разведслужб бывших союзников это непременно прочли и сделали «правильные» выводы.

– Твои предложения? – явно прикидывая варианты, спросил Евдокимов.

– У меня установлен хороший контакт с такой себе Ниной Лавровой, из Севастополя. Она работала переводчиком в английской миссии, когда те были в Севастополе, и даже близко знакома с женой посланника, леди Энн-Элизабет.

Евдокимов сузил глаза и холодно, нарочито растягивая слова, спросил:

– С таким послужным списком – и на свободе?

– За Лавровой всё чисто и с нашей, и с ненашей точки зрения. До освобождения Крыма не сотрудничала с прежними правительствами. И в Севастополе осталась, когда английское представительство перебралось в Батум.

Возможно, некоторую горячность моих слов можно было расценить не только как желание обелить своего контактёра и будущего агента, но и как свидетельство личной симпатии. Но Евдокимов, похоже, выбрал первый вариант.

– Так что эта Лаврова?

– Командируем её в Батум с письмами – чтобы передала их через консульство, к примеру. Тогда уж точно английская разведка узнает всё самой первой.

– Эту Лаврову… – думая на пару ходов вперёд, спросил Евдокимов. – Использовать «в тёмную»?

– Пока – да.

– И эти ваши «прелестные письма» передать через её знакомую, через жену посланника?

Я в очередной раз недооценил эффективность обучения в «тюремных университетах». Но было что-то ещё; и начальник сообщил, что именно:

– Прямой контакт с английским представительством – это хорошо. Но напрямую, просто так, соваться туда с письмами – нет, не поверят англичане. Нужен ещё ход.

Ожидалось продолжение. И оно последовало, хотя в первый момент я был даже несколько растерян.

– Вот, кстати, по Батуму. Там наш товарищ, уполномоченный от Внешторга Петерсен, связался с княжной Лаурой Кахаберидзе.

– Нам что – и моральным обликом внешторговцев озаботиться?

– Красиво сказал.

Интонацию его можно было расценить как осуждающую. Но у Евдокимова, я уже понимал, ворчливая интонация была чем-то вроде комплимента.

– Нет, эта Лаура, по оперативным данным, работает на английскую разведку, – продолжил он. – Или контрразведку, точно неизвестно. Но, по всему, вредная сучка – из-за неё провалены два наших агента.

– Нина пока не готова к разработке такого уровня, – по-своему оценив его слова, вступился я за Лаврову.

– И не надо. Я просто предупреждаю – чтобы эта княжна саму твою Лаврову не разработала.

– То есть, – схема будущей операции начали приобретать определённость, – вы советуете как раз эту княжну Лауру Кахаберидзе использовать для дезинформации английской контрразведки? Передать через неё письма, которые и она, и англичане наверняка вскроют?

– Где-то так, – всё так же мрачно подтвердил Евдокимов. – А эту твою, переводчицу, за которой «всё чисто», командируем по линии Внешторга. Не на базаре же им с княжной знакомиться.

Дальнюю аллюзию слов Евдокимова с комедией Цагарели[10] я уловил совсем не скоро. Только когда сам оказался ненадолго в Батуме.

Прямого поезда в Одессу, где меня ждали оперативники из ИНО, не было, пришлось ждать пересадки в Белой Церкви. Среди вокзальной и привокзальной публики я заметно выделялся, так что и милицейский, и военный, и чекистский патрули мимо никак не проходили. Но мандат от ВУ ЧК действовал безотказно. Даже слишком: те из ожидающих одесского поезда, кто крутился неподалеку во время проверок, стали заметно меня сторониться. В отдельном купе я доехал без приключений.

В Одессе не так ещё ощущалось приближение зимы. Я с удовольствием прошёлся по Преображенской до конспиративной квартиры недалеко от Морвокзала, где меня ожидали знакомые товарищи.

Пароход в Константинополь отходил только вечером, так что у нас хватало времени разобраться с документами и прикинуть план действий.

В инструктивном письме от Артузова уточнялось, что получить донесения необходимо от трёх наших «птичек», и указывалось, от каких конкретно, – по условным кличкам, естественно.

Заранее, ещё в Москве согласованная процедура контактов позволяла две встречи провести в один день и один вечер, ну а третью – на следующие сутки…

Константинополь я знал совсем плохо, но Златин, один из моих сопровождающих, когда-то провёл здесь половину своей недолгой жизни, так что находить заведения, в которых в назначенные заранее дни и часы обедали наши «птички», не составляло труда.

Я устраивался так, чтобы мы смогли хорошо видеть друг друга, но не за одним столиком. Делать какие-то знаки – вижу, мол, – не полагалось. Хватало и короткого обмена взглядами.

Но мне надо было чётко разглядеть в первом случае, сколько монет выложит визави на столик – это было указанием на время встречи, – и как лежат монеты: стопочкой, в линию или треугольником. Так обозначалось одно из трёх мест встречи.

Во втором случае время определялось по номиналу купюры, которую агент ненадолго – но так, чтобы я разглядел, – выкладывал на стол. На место встречи указывало число малюсеньких кофейных чашечек перед ним.

Смеркалось рано, так что обе встречи прошли без осложнений. Точки были назначены заранее в не слишком многолюдных и слабо освещённых местах города.

В большом и шумном днём городе, в котором почти не чувствовалось отголосков их гражданского конфликта, таких хватало и не слишком далеко от бессонных центральных улиц и площадей.

Мои оперативники, расположившись справа и слева в двух десятках шагов от точки встречи, нас прикрывали. Оружие мы взяли в нашей второй резидентуре и туда же сдали через день, перед отплытием домой.

С агентами, как было согласовано ещё в Москве, мы обменивались одинаковыми портфелями. От них – документы и сообщения, от нас – деньги и новые инструкции. Второму ещё передали свежие батареи и запасной триод для рации.

Третья встреча происходила на следующий день в большом отделении почты и телеграфа в Галате. Условным знаком, указанием на время встречи, здесь служила цифра, написанная и зачёркнутая на телеграфном бланке. То, сколькими чертами она была зачёркнута, указывало на место встречи.

Документы и сообщения, переданные «птичками», были – насколько я понимаю, – важными, но не слишком объемными. Разместить их в секретных отделениях наших саквояжей и чемоданов не составило труда.

Досмотр отъезжающих каботажным рейсом из Константинополя был не особо тщательным. Везли мы традиционный набор: урюк и рахат-лукум, и в дозволенных пределах чай, кофе и папиросы. Ровно столько, сколько могут себе позволить командированные из небогатой страны.

Такой небогатой, что позволяет себе выделять миллиардный заём Мустафе Кемалю, которого уже сейчас здесь именуют Ататюрком. Ни более ни менее.

Пароход останавливался в Варне и Констанце, но мы на берег не сходили, – что там делать ночью, спрашивается? – и наутро прибыли в Одессу.

Через двое суток я уже был в Москве.

А ещё через двое, то есть с совсем небольшой задержкой от обещанного Нине срока, оказался уже в Севастополе.

Едва ли я ошибался, когда предположил, заметив её прерванное движение при встрече, что Ниночка готова броситься ко мне с объятием. Но сдержалась она.

Сдержался и я.

Однажды в Константинополе

…Вот уже пятый день подряд в Константинополе, на углу только что переименованной, а потому называемой горожанами и так и сяк улицы, у выхода её к площади Таксим, сидит небольшого роста немолодой человек в кожаном фартуке. По физиономии в запущенной рыжеватой с проседью щетине или, с не меньшей вероятностью, в несолидной пока бороде, непросто понять, кто это – турок, айсор[11], грек, еврей или араб. Но ящик со скошенным верхом и накладкой для обуви, стульчик для клиентов, разнокалиберные и разноцветные щётки, баночки крема и ваксы однозначно указывают на его род занятий.

Работает – чистит башмаки, сапоги и ботинки, – он споро и даже с некоторым шиком, хотя клиентов у него не так уж много: ещё на двух сторонах площади Таксим расположились примерно такие же чистильщики, конкуренты то есть; да и вообще в Константинополе эта братия – не дефицит.

Работает он до ранних предзимних сумерек, затем, бросив прощальный взгляд на подъезд недальнего дома, утаскивает свои профессиональные принадлежности в какой-то двор. Там, в неказистой пристройке, переодевается во вполне приличную одежду и как-то даже весь разгибается, изменяет осанку и походку, так что знакомые по прошлой жизни, окажись они в Константинополе, могли бы без труда опознать средней руки портного из Симферополя Абрама Канторовича.

На шестой день дежурства «чистильщика», некий господин в европейской, плохо (на профессиональный взгляд) подобранной одежде и жёлтых английских армейских ботинках в очередной раз выбирается из подъезда недальнего дома и наконец-то обращает внимание на состояние своей обуви.

Он пересекает не слишком оживлённую в это время улицу, подходит к чистильщику, смотрит на щётки и баночки, совершенно не придав значения тому, что традиционное «чистим-блистим» было чистильщиком сказано на чистом русском. Даже спрашивает хоть и тоже по-русски, но сомневаясь, поймёт ли вопрос примелькавшийся за эти дни чистильщик малопонятной наружности:

– Интересно, дружок, есть ли у тебя жёлтый крем для ботинок, понимаешь нет?

Но когда чистильщик поднял голову, чуть заискивающе улыбнулся и ответил с лёгкой картавинкой:

– А как же, ваше благородие, всё имеется, прям под ваш цвет, оформим в лучшем виде. – Михаил Стеценко стал присматриваться.

И спросил, будто не веря своим глазам:

– Абрашка? Канторович? Да ты ли это?

Вот тут-то Абрам Канторович поднялся, стащил с ранней седины картуз и поклонился:

– Собственной персоной, Михаил Лукич!

…На следующий день на том же месте и при тех же причиндалах, включая кожаный фартук, восседал молодой турок, инвалид Галлиполийской компании.

Севастополь. Встреча перед прощанием

– Мы наконец-то увиделись с Тамарой, и она мне всё рассказала. Про обыск и что было потом.

Нина уже свыклась с моим присутствием и пребывала в приподнятом настроении. Да и денёк выдался славный: солнечно и тепло, будто и не приближение Рождества. В Петрограде в это время если не мороз, то стылая слякоть и ледяной ветер, а здесь – голубизна бухты в обрамлении белокаменных равелинов, и голубизна открытого моря за ними.

– Слава богу, обошлось, и вам спасибо, что в милиции засвидетельствовали её личность, – продолжала Нина. – Так что только посмотрели документы, записали адрес проживания и отпустили. А что с Мари?

Не хотелось ни обнадёживать, ни сильно расстраивать Ниночку. Но и правду сказать о том, что Муравская пока что не стала давать стоящие показания о своих знакомствах среди французских офицеров и, соответственно, писать нужные нам письма, хотя и понимала, что сотрудничество с ЧК даёт ей шанс намного смягчить неизбежное наказание, – я не мог. Пришлось отделаться обтекаемым:

– Там всё несколько сложнее. Вы же знаете, что у неё с документами… Вроде уже экспертиза установила, что было до подчистки. Классово чуждый элемент – так это теперь называется. Да ещё какие-то сомнительные связи…

– Боже мой, – прикусила губку Ниночка. – Неужели её расстреляют?

– Нет, до такого не дойдёт. Не переживайте. В этом плане дело закончится благополучно, уверен. Без некоторых огорчений вряд ли обойдётся, но влиятельные люди обещали постараться, чтобы с нею не чрезмерно…

– Тогда я спокойна.

Непривычное мягкое тепло разливалось в груди от её взгляда.

– Всё у вас решается замечательно, – продолжала Нина и даже позволила себе откровенность, ожидаемую, но такую приятную: – Я благодарна судьбе за наше знакомство.

Впервые за время обеда она подняла бокал и вновь взглянула мне в глаза:

– Ваше здоровье, Алексей Степанович.

Красное каберне… Совсем не то, что «спирт из фляжки пить, трофейный».

– Можно просто – Алексей. Поверьте, я буду польщен, если мы сможем общаться как друзья, на «ты».

– Как скажете… – Похоже, Нина предпочла бы услышать нечто более значимое в ответ на свою откровенность. – Ты многое сделал, чтобы стать хорошим другом.

Я подхватил с улыбкой:

– Ты – хороший друг! – вот такую фразу мне бы приятно услышать от тебя.

Нина со смехом и облегчением повторила:

– Ты – хороший друг!

– Право же, буду носить сие звание с гордостью и честью! – сказал я искренне, но совершенно не высокопарно, скорее с чуть шутовской интонацией. – И сделаю всё, что в моих силах.

А Нина сказала серьёзнее:

– Я тоже буду рада… по дружбе… сделать для тебя что-нибудь хорошее. Хотя – что я могу? Разве что бесплатно заниматься с тобой английским…

Вот и повернулся разговор в нужном направлении. Можно и приступать непосредственно к вербовке – с осторожностью, понятно.

– Ну, это уже немало, – я засмеялся. – Но никак невозможно оставлять тебя без хорошего заработка. Сейчас. В это время… Да и в этом месте, – я ещё раз окинул взглядом мыс Хрустальный (прямо перед окнами коммерческого кафе, по ту сторону Артиллерийской бухты), облепленный неказистыми лабазами и сараями.

– А что, где-то сейчас лучше? – спросила понятливая Нина. – Везде голодно и холодно. В твоей Москве что, намного лучше?

– Не на ней сошёлся клином белый свет. Есть места наверняка потеплее и посытнее, хотя там тоже не так давно то ли три, то ли четыре власти переменялось и, кстати, возле этого же моря.

– Ты что меня в Турцию приглашаешь? – вскинулась Лаврова. – Я уже наслышана, чем там бедные девушки вынуждены заниматься…

– Ну что ты, Ниночка, – я впервые, кажется, назвал её так. Невольно вырвалось, но получилось как должное. – В Батум и на вполне достойную работу.

– В Батум? – недоверчиво переспросила Нина. – А что там?

– Такие вакансии нечасто выпадают. Один совчиновник, – очень высокого ранга, не наш человек, но приличный, – просил меня порекомендовать ему для работы с иностранцами специалиста с хорошим знанием языков.

– Но у меня только английский и французский, да гимназический немецкий. И то подзабытый. – Ниночка смутилась.

Но, как оказалось, не от признания небогатой своей лингвистической базы.

– Прости, пожалуйста. Когда ты начал – я подумала, что о Турции. Конечно, я не имела права… Да и не предположила по-настоящему, что ты предлагаешь мне такую низость, но мелькнуло: а вдруг ты не учёл, как там девушкам приходится. Прости.

Её рука потянулась через стол, и узкая ладонь порывисто сжала моё запястье.

Конечно же я не стал высвобождаться.

– Это ты меня прости. Я неловко выразился – и тем самым дал тебе повод подумать бог знает что. А немецкий, кстати, тебе там вряд ли особо понадобится. В остальном же – да ты прямо создана для такой работы. Образованная, общительная, красивая…

Одно удовольствие было смотреть, как Ниночка порозовела от смущения.

Но спросила она почти по-деловому:

– Спасибо, польщена. А что за организация и что у них за работа в Батуме? Это же ещё заграница?

Лаврова была явно не из внимательных читателей советских газет. Возможно, не только советских. Два года работы корректором в Севастопольских газетах (за это время они трижды сменяли название и подчинение, редакторов и часть корреспондентов, но технические работники – корректоры, наборщики, цинкографисты, печатники, наладчики оставались в основном прежними) могли привить стойкую антипатию к этой продукции.

Пришлось провести небольшую «политинформацию», объяснить, что с тех пор, как в 1919 году город Батум и Батумский округ стали зоной Британской оккупации, когда губернаторствовал там генерал Коулисс – это Ниночка ещё знала, как раз тогда работала в британской миссии в Севастополе, – многое изменилось. Сначала Батум стал вотчиной Грузинской Демократической Республики, даже – ненадолго – приютом правительства Ноя Жордания. Потом опять пришли османы, но через месяц грузинские войска и ополченцы их вышибли, а тут подоспели две советские дивизии, – и с 20 марта прошлого года в Батуми действует постоянный областной ревком.

– Так что уже не заграница. Но город очень специфический, – закончил я короткую «политинформацию». – Через их порт английские и французские концессионеры чего только не вывозят из даров кавказских подземных кладовых. И наши тоже усердствуют – по линии Внешторга. Вот в нём, во Внешторге, в Батумском представительстве, тебе и предстоит работать. Начальству нужен ответственный и надёжный человек с хорошим знанием языков, через которого он мог бы сообщаться с агентами концессий и другими представительствами, в том числе и с зарубежными. Я рекомендовал тебя.

– Но я в этих торговых делах…

– Экспортно-импортных, – поправил я. – За пару дней разберёшься.

– Спасибо за доверие. Но для такой работы я… Здесь же могила матери… И квартира… Как-то всё слишком сразу…

– Так часто бывает. – Я усмехнулся. – Или сразу или уже никогда. Вот сейчас отсюда, от Севастопольского представительства, нужно отправить человека с документами в офис Внешторга в Батуме. Но не просто курьера, а доверенного представителя, таких на Западе называют лоббистами, который мог бы правильно изложить обстановку в разговоре с зарубежными партнёрами, уверить в надёжности крымских поставщиков и выгодности работы с ними. Советам нужны доходы в валюте, на которые они могут купить продовольствие. Ты же знаешь, какой надвигается голод.

– Я совершенно не готова к такому. – Нина прижала руку к груди, будто пытаясь унять сердцебиение. – Леди Энн-Элизабет… Боже мой, да ведь она сейчас в Батуме!

Отличный поворот! Теперь вербовка вступает в главную стадию.

– Вот и повидаетесь! Ты ведь недавно получила от неё письмо?

– Да, я же говорила…

– То есть она с удовольствием воспримет твой визит. А насчёт подготовки – здесь тебя проинструктируют, а там… Уверен, ты справишься. Ещё Петерсен – он там начальник представительства Внешторга, – будет тебя уговаривать остаться после окончания срока командировки.

Я действительно был уверен, что Нина справится, сумеет заинтересовать крымскими возможностями представителей европейских компаний: в ней было то, чего так остро не хватало множеству наших работников. Всей Родине не хватало пока что – после того как две войны, террор и эмиграция прореживали цвет нации, – по-настоящему образованных, общительных, красивых людей. Хотя бы на ближайшее время, пока из массы одарённых от природы, вырастим новых культурных, знающих, умелых.

Есть же у нас те – и многих из них мы знаем поимённо, – кто понимает, что привлечение достойных людей решительно важно.

– Так меня посылает Севастопольский Внешторг? – тем временем переспросила Нина. – Надолго?

– На месяц. Разумеется, они оплатят и билеты на пароход, и командировочные расходы, а по возвращении – выплатят жалованье служащей. Это ведь покроет временную потерю репетиторских доходов?

– Конечно! Учеников почти нет. Упражняться в английском в голодное время хочется немногим. А этот Петерсен – он не станет… Ну, ты понимаешь.

– Шутишь? У него жена – Отелло в юбке. Я немного их знаю. Грузинская княжна. Вот фамилию её родовую не помню точно: Кавтарадзе, Кахаберидзе, или вовсе Котрикадзе… А он перед ней – на задних лапках. Так что будь спокойна. Завтра пойдём в Представительство – оформление, инструктаж – и через три дня на пароход, – и «здравствуй, Кавказ»!

– Ты уже всё решил. – Нина внимательно посмотрела на меня. – Как будто у тебя есть некая особенная заинтересованность в моей поездке.

Что ж, проницательность определённо добавляется к перечню её достоинств…

– Да, всё так. Помимо прочего… Мне нужно передать в Константинополь несколько писем. Не подлежащих «красной» цензуре и постороннему взгляду. Это нужно для нашего общего дела. Специалисты Батумского представительства Внешторга постоянно ездят в Турцию. И партнёрствуют с агентами концессий и фирм, которые пользуются особым статусом. Почти как дипломаты.

– А если у меня эти письма найдут? – Нина взглядом попросила ещё каберне.

Красивый знак согласия. А для снятия последних сомнений можно сказать так:

– Ты едешь в официальную командировку, как сотрудник одного представительства Внешторга в другое представительство. Никто не станет проверять твой багаж, досматривать и тем паче обыскивать. Я очень на тебя надеюсь.

– Как тепло сегодня. – Нина подняла бокал. – А ведь последние дни октября. В твоей Москве снег… Когда мы ещё увидимся?

– Бог даст – ещё и в Батум к тебе приеду. А нет, так здесь через месяц.

На пределе возможного

В самой Москве было холодно и суетливо, и вовсю просвечивали приметы НЭПа.

На Лубянке тоже было не жарко, но суеты поменьше, а строгости – побольше.

Артур моему появлению обрадовался, но настоящего дружеского разговора не получилось. Готовились некие перемены, но что именно – Артузов распространяться не стал. Так что я ограничился его согласием на мою поездку в радиотехнические центры: посмотреть, что и как у нас уже сделано, и прикинуть, так ли нужна поездка, со всеми сложностями и опасностями, за границу, или можно создать на месте устройства радионаблюдения за самолётами.

Все бумаги от профильного Наркомата были подготовлены заранее, так что в Москве я не задержался.

Первой и главной в списке посещений была Нижегородская радиолаборатория – в Наркомате уверяли, что в ней сейчас собрались самые «золотые головы» и самые золотые руки. Там под руководством Бонч-Бруевича вроде как вышли на самый передовой уровень технологий и как раз по моему профилю – предполагалось уже, для открытой части будущей моей легенды, что я поеду в Британию для стажировки как перспективный инженер.

Но и в Нижнем Новгороде, в массивном трехэтажном здании на Верхневолжской улице, где располагались мастерские и все лаборатории, задержался я ненадолго.

Нет, всё то, что было задумано и сделано в лабораториях Михаила Александровича Бонч-Бруевича и Владимира Васильевича Татаринова, было не только интересно, перспективно, но и «вписывалось» в мою систему, могло послужить отличной базой для разработки нескольких важных узлов.

В лабораториях Вологдина, где билась в стеклянном узилище игнитрона голубая змейка высоковольтного разряда, или у Шорина, где разборчиво, хоть и хрипато, говорил радиотелефон, было просто интересно и перспективно, хотя и не совсем по моей системе.

Проблема была в другом.

Интеллигентный умница Михаил Александрович Бонч-Бруевич был предельно и, похоже, надолго загружен подготовкой технической базы советского радиовещания. Генераторные лампы его разработки, особенно только-только собранная мощная, с водяным охлаждением, опережали едва ли не всё, о чём мне удалось прочесть в открытых специализированных и в патентных публикациях. Но и эта, и дальнейшие – Михаил Александрович рассказал о своих планах на добрые пять – семь лет – разработки конструкций генераторных и усилительных ламп предназначались для приёмной и передающей аппаратуры вещания и приёма на длинных и средних волнах. Всю нашу страну предполагалось радиофицировать – и это было уже не пожелание, а требование правительства, и только под это выделялись средства. На создание высокочастотных приборов просто не хватало ни сил, ни времени.

«А для массового производства их, – оптимистично предположил я, – потребуется ещё доброе десятилетие».

Чуть интереснее, в свете «моей системы», оказались разработки лаборатории Татаринова. Бегущая волна в антенне, придуманной и собранной Владимиром Васильевичем, могла подхватывать и СВЧ-колебания, – нужны были только правильные радиосхемы. И собственно высокочастотные колебания достаточной амплитуды. И их детекторы.

Мы просидели с Татариновым полдня, прикидывая возможные схемы, – но, в конце концов, виновато улыбнулись друг другу, поняв со всею отчётливостью, насколько всё это ещё невозможно выполнить сейчас. Нет сил, нет свободных голов, нет средств для проведения экспериментов и испытаний…

Визит к даме

На траверзе Новороссийска и до самого Адлера резкий восточный ветер вздымал нешуточную волну. Небольшой каботажный пароходик одесской компании бортовую качку переносил плохо, а его пассажиры – ещё хуже. Ближе к Гагре море и ветер утихомирились, но пассажиры – во всяком случае, Нина Лаврова, – долго ещё приходили в себя после приступа морской болезни. Даже сходя на берег в Батуме и радостно ощущая твёрдую почву (точнее, нефтебетон и брусчатку) под ногами, Нина оставалась бледнее обычного. Да ещё и непривычные запахи тропического города и перевалочной базы каспийской нефти, руд марганца и полиметаллов, и ещё бог весть чего, что отправлялось из Батума за моря…

Наверное, поэтому Нина отправилась сразу не в Представительство Внешторга, а по батумскому адресу леди Энн-Элизабет.

На звонок вышел камердинер – плечистый шотландец Джефф Макбрайд. Вышел и вдруг расплылся в улыбке, весьма редкой на его малоподвижном лице.

– Мисс Лаври! Ну наконец-то!

Называл Нину так, «мисс Лаври», он едва ли не с первого появления юной переводчицы в Севастополе: то ли в самом деле затруднялся правильно выговорить не такую сложную русскую фамилию, то ли такое звукосочетание вызывало какие-то приятные ассоциации, но поправлять Джеффа было бесполезно. Наоборот, обращение «мисс Лаври» в тот период быстро переняли все обитатели консульского дома и почти все сотрудники английской миссии.

А воскликнул Макбрайд с такой интонацией, будто Нина обещалась быть к завтраку, а поспела только к файв-о-клоку, – хотя на самом деле никто этого не мог знать: о её приезде было предупреждено в телеграфном режиме только Представительство Внешторга, да и то без упоминания фамилии.

– О Джефф! – откликнулась Нина, безо всякого напряжения выстраивая английские фразы. – Я тоже рада тебя видеть в добром здравии. Надеюсь, ты известишь леди о моём визите?

– Несомненно, мисс Лаври, но позвольте ваш багаж. – И посторонился, придерживая дверь.

Нина вошла в прихожую, с навязчивостью дежавю копирующую севастопольскую, двухлетней давности. Подала, не глядя, большой саквояж – и его ловко принял Макбрайд. Поставила сумку на полку перед двухметровым псевдовенецианским зеркалом, с неудовольствием глянула на своё бледное, с тенями в подглазьях отражение и расстегнула пуговицы излишне тёплого для местного климата пальто.

Из боковой двери высунулась смазливая любопытная мордашка горничной.

«Новенькая. Из местных, наверное», – машинально отметила Нина и, ещё раз обернувшись к зеркалу, поправила русую прядь.

Макбрайд цыкнул на горничную и отработанным жестом указал направление.

– Прошу вас, проходите, мисс.

Затем, распахнув двустворчатые двери и пропуская Нину в гостиную, объявил:

– Мисс Лаври!

– Вы как раз к чаю, милочка, – сказано это было так, будто между нынешним и предыдущим чаепитием прошло разве что пару дней, а не годы, заполненные драматичными и кровавыми событиями. – Джефф, распорядитесь, ещё один прибор.

Но затем леди Энн-Элизабет быстро подошла к Нине, сжала обеими руками её запястья и, заглядывая в глаза, сказала совсем не светским тоном:

– Господь услышал мои молитвы. Вы живы, и вы здесь. Я сожалела, что не смогла забрать вас с собою из Севастополя.

Леди Энн-Элизабет была маленькой, чуть склонной к полноте, светлой, веснушчатой и очень подвижной блондинкой, не слишком похожей на представителей трёх поколений её аристократических предков, чьи портреты (индивидуальные и парные) были развешаны по стенам гостиной. Разве что на свою ирландскую бабушку, влюбленно глядящую на парном портрете снизу вверх на сухощавого красномундирного генерала. Не столь знаменитого, как его современники лорды Фицрой Джеймс Раглан или Джеймс Томас Кардиган, но в отличие от них пережившего Восточную войну.

На «типичную леди-англичанку», как это представлено в литературе, на картинах и даже в шаржах и карикатурах, больше походила её напарница по файв-о-клоку.

– Мой долг дочери, – сдерживаясь, сказала Нина, – не позволял оставить мать одну в болезни.

– Так сейчас вашей матушке лучше? – быстро спросила леди.

– Уверена, что её достойно приняли на небесах. – Голос Нины невольно дрогнул. – Два месяца как.

– О, нет сомнений, – не то чтобы перебила, скорее отвела гостью от печальной темы леди Энн-Элизабет, но и выразила ей при этом определённое (своим статусом и обстановкой) сочувствие. Затем, подхватив Нину под руку, подвела к столу и сказала весьма светским тоном: – Моя дорогая Амели, позвольте представить нашу долгожданную гостью: мисс Нинель Лаврофф, цвет русской аристократии, из Севастополя! Нинель – это мадам Амели Дешам, супруга барона Дешама, управляющего Ротшильдовской концессией.

Нина, дочь жалованного служивого дворянина, которая не причисляла себя ни к «цвету», ни тем более к аристократии, заметно порозовела, но сумела произнести приличествующую случаю любезность.

– Я рада нашему знакомству, мисс Лаврофф, – церемонно произнесла мадам Амели по-английски с ощутимым французским акцентом.

Опускаясь на услужливо подвинутый Макбрайдом стул и окинув ещё раз взглядом обстановку гостиной, Нина невольно прижала руку к горлу: всё вокруг было таким, как прежде – и в краткий миг напомнило безвозвратно ушедшую жизнь.

А леди Энн-Элизабет, достаточно бесцеремонно разглядывая гостью, сделала вывод:

– Похудела, побледнела. Платье поменяем, я распоряжусь. Всё, после чая – ванна, обед и пораньше ложишься спать. Гостевая как раз свободна.

Комок в горле всё ещё мешал говорить, но Нина всё же смогла выдавить:

– Но мне надо отметить прибытие – я же приехала в командировку во Внешторг.

Тут леди Энн-Элизабет искренне рассмеялась и даже всплеснула руками:

– Милочка, вы что, полагаете, что в советской России с дисциплиной стало строже, чем в прежней? Тем более у этих торгашей? Утром сходите, отметитесь. Если что, сэр Уильям скажет им слово.

– Внешторг – это Петерсен, не правда ли? – поинтересовалась мадам Амели.

– Да, начальник представительства там Петерсен. – подтвердила Нина. – Альгидас Янович.

– О, да, из лифляндцев, мило, – вспомнила и леди Энн-Элизабет. – А жена у него эдакая грузинка…

– Лаура Кахаберидзе, – с некоторым затруднением, но правильно, выговорила мадам Амели. – Называет себя представительницей княжеского рода.

– Она и в самом деле княжна, – поддержала разговор и Нина. – Насколько мне известно.

– Здесь такой титул не редкость, – с удовольствием продолжила леди Энн-Элизабет традиционное застольное занятие светских дам. – Просто удивительно, что кто-то местный если не князь, то этот… их дворянин…

– Азнаур, – подсказала Нина, отодвигая тонкую фарфоровую чашку.

– О, да, – продолжила леди. – Местная аристократия весьма своеобразна.

– Но Лаура хоть не дикарка, – проявила толику благодушия мадам Амели. – Кстати, может быть, включить чету Петерсенов в списки приглашённых на ваш приём?

– Почему бы и нет? – согласилась леди Энн-Элизабет. – Достойный жест уважения к принимающей стороне. Если эта ваша Каха… Лаура в самом деле не совсем дикарка.

Хозяйка и гостья

В добротном доме восточного стиля – резиденции Представителя Внешторга РСФСР в Батуме, – сам полномочный Представитель, товарищ Альгидас Петерсен, собирается на службу. Кабриолет, не столько необходимость – до Представительства пешком всего минут пятнадцать неспешного шага, – сколько указание на статус, постукивает мотором у крыльца. На статус также указывает преизрядный портфель крокодиловой кожи.

Утро, что нечасто бывает в эту пору года в Батуме, выдалось ясным и безветренным, так что товарищ Петерсен облачился только в габардиновый плащ поверх костюма.

Княжна Лаура Кахаберидзе, его жена, сохраняющая родовую и звучную в этих местах фамилию и в замужестве, приблизилась и внесла последний штрих в сборы: чуть-чуть поправила галстук ответственному товарищу.

– Всё, привет, я побежал, – Петерсен, не делая попытки поцеловать жену (не при горничной же!), скрылся за дверью.

Лаура перебралась в кабинет, откинула крышку бюро и, пока горничная в смежной столовой убирает после завтрака, написала небольшое письмо.

Дописав, заклеила конверт, написала адрес и позвала горничную.

– Марьям, вот письмо, его нужно отправить. Срочно.

– Хорошо, госпожа. – И горничная даже изобразила нечто вроде книксена.

– Сначала отправляешь письмо, потом – на базар. Покупаешь телятину, фенхель[12], да, и закончилась фасоль.

Выдрессированная кахетинка подтвердила – мол, всё понятно, не извольте беспокоиться, вот только напомнила:

– Простите, но у меня денег не осталось.

Лаура с барским безразличием взяла из бюро несколько купюр и протянула горничной, сказав напоследок:

– И шафран купи, выбирай имеретинский, немолотый.

И только по тому, что Лаура сама и поспешно закрыла за ней дверь, как только горничная переступила порог, можно было понять, как ждёт княжна возможности остаться одной в резиденции.

Лаура прошла в спальню и открыла шкаф с мужскими вещами. Со второй полки аккуратно вынула стопку нижнего белья, переложила на стул.

Там, внутри шкафа, помещался небольшой сейф.

Связка ключей, оказывается, помещалась в кармане пышной юбки. Возня с замками сейфа заняла всего несколько секунд, – ключи были «родные», подбирать не требовалось, да и навык уже выработался.

Просматривая документы, лежащие сверху стопки, Лаура Кахаберидзе выбрала несколько из них и положила в дамскую, украшенную блёстками и побрякушками, немаленькую свою сумку. Затем закрыла сейф, вернула бельё на полку и закрыла шкаф. Ключи вернулись в тот же кармашек.

Завершение манипуляций с сейфом заметно подняли настроение: Лаура даже запела вполголоса и, прихватив сумку, направилась в прихожую – одеваться перед выходом. Но когда уже изящная шляпка заняла подобающее место на смоляных кудрях и даже была зафиксирована серебряными заколками, раздался звонок в дверь.

Лаура, помедлив – ничей утренний визит не предполагался, а горничная разве что до почтового отделения добралась за это время, – всё же открыла.

На пороге стояла молодая женщина, элегантно и сугубо по-европейски одетая. Но небогато и не вызывающе. Совершенно незнакомая – а Лаура всех приличных женщин из не слишком многочисленных в Батуме русской, тем паче европейской колоний, знала наперечёт.

– Здравствуйте, мадам. Чем могу помочь? – обратилась Лаура достаточно любезно, так что княжеское высокомерие не слишком выпячивалось.

– Позвольте представиться, меня зовут Нина Лаврова.

Лаура нетерпеливо перебила, не дав закончить фразу:

– Господин Петерсен сейчас на службе.

Несколько удивлённая приёмом Нина попыталась пояснить:

– Я прибыла из Севастополя, в командировку. Мой знакомый просил передать письма по этому адресу.

Несколько смягчаясь, но всё ещё нетерпеливо, Лаура опять перебила:

– Простите, но это, видимо, недоразумение. Всю официальную почту господин Петерсен получает по адресу представительства Внешторга, как правило, спецпочтой.

– Прошу меня понять, это не официальная почта. И к Внешторгу отношения не имеет.

Приподняв красиво очерченную бровь, Лаура спросила:

– И кому же письмо адресовано?

– Я не знаю, кому это адресовано, – искренне призналась Нина. – То есть я этого человека совсем не знаю.

– А что же вы знаете? – со всей высоты своего титула и статуса поинтересовалась княжна Кахаберидзе.

– В Севастополе остались люди, которые ищут поддержки из-за рубежа, – решилась Нина, в общем-то предупреждённая о некоторых особенностях характера Лауры Кахаберидзе. – Но вся переписка, вы же понимаете, контролируется, и очень сложно отправить от нас весточку в Константинополь.

Нежданная, но, видимо, совсем не случайная гостья всё ещё стояла на крыльце. Стояла и смотрела ожидающе, но не просительно.

Письма от людей, «которые ищут поддержки из-за рубежа», – это интересно и не менее, наверно, значительнее, чем очередные документы, взятые для ознакомления из сейфа, – но всё же…

– Извините, но у меня нет связи с эмиграцией. Мой муж – высокопоставленный советский чиновник, мы очень дорожим нашей репутацией и не позволим втянуть нас в политические игры.

– Это не политические игры, не подумайте! – Нина сказала это не торопливо, но очень серьёзно, глядя княжне в глаза. – Просто люди из Севастополя ищут своих друзей за границей. И это просто всего лишь письма. В конверте без адреса.

– Войдите на минутку, – чуть мягче сказала княжна и отступила в глубь прихожей. – Извините, не смогу вас принять надолго, поскольку ухожу по срочному делу. Меня ждут. – И Лаура жестом пригласила Нину пройти.

Войдя в прихожую, Лаврова достала из сумочки плотный конверт без адреса, только с мелко и небрежно написанной фамилией получателя.

Имя и фамилия незнакомые, но достаточно распространенные в России, – это грузинская княжна, воспитанная в заведении для благородных девиц императрицы Марии, оценила сразу. И сказала, укладывая конверт в ту же свою объёмистую сумку, что и документы из сейфа:

– Не знаю, что с этим делать. Но спрошу людей, у которых здесь много знакомых. Возможно, они помогут найти адрес. А если будут ответы?

– Сообщите мне. Я в непродолжительной командировке в Батумском представительстве Внешторга.

– В командировке… А вне представительства – как вас найти?

– Я остановилась в резиденции британского представителя, и в ближайшие дни, вероятно, буду там.

– Вы – подруга… знакомая британского представителя?

– Скорее компаньонка его жены, леди Энн-Элизабет. – Нина улыбнулась. – Ещё по Севастополю.

– Искренне рада знакомству, Нина, – с некоторой даже горячностью сказала княжна и тоже улыбнулась. – Простите мне мою подозрительность. Времена такие.

– Что вы, очень разумно. Я бы и сама была начеку, с таким-то супругом.

– Простите, Нина, – спохватилась Лаура. – Но мне в самом деле нужно идти.

– Не смею задерживать. Спасибо вам.

– До встречи, – кивнула, выходя на крыльцо, Лаура.

Цепким взглядом окинула немноголюдную улицу. Всё как обычно. Нина свернула направо, в сторону Представительства Внешторга.

Заперев дверь и выждав немного, Лаура Кахаберидзе вышла на улицу и повернула влево, направляясь к особняку, где помимо легального офиса марганцевой концессии располагалась резидентура английской разведки.

Атлетически сложенный слуга-охранник принял пальто и провёл княжну в гостиную.

Резидент, рыжеусый джентльмен по фамилии Хиггинс, поднялся навстречу:

– Рад вас видеть, леди Лаура. Не откажетесь от чашечки чая в нашей мужской компании?

«Мужской компанией» был он сам и офицер-референт с короткой фамилией Кин. Его звания Лаура не знала – Кин всегда ходил в штатском, – но зато интуитивно предполагала, что его с подполковником Хиггинсом связывают не только служебные отношения.

– Благодарю. – Лаура села на точно придвинутый Кином стул и достала из сумки пакет с документами из сейфа Петерсена. – Насколько я понимаю, именно эти записи представляют для вас интерес.

Хиггинс, бегло просмотрев несколько листков, кивнул.

– Благодарю, я полагаю, это как раз то, что нужно. Не буду злоупотреблять вашим временем, в той же степени, что и доверием, которое я очень высоко ценю. Прочту внимательно позже.

И сказал, передавая документы референту:

– Джордж, скопируйте бумаги, верните оригиналы миссис Петерсен и берите документы в работу.

– Сэр… – Референт взял пакет и, поклонившись, вышел.

– Ваш чай заслуживает особой похвалы, мистер Хиггинс, – продолжила княжна. – И у меня есть ещё одно своеобразное дело.

– Я весь внимание. – Хиггинс отставил чашку и чуть наклонился к княжне.

Лаура достала из сумки конверт с письмами.

– Мистер Хиггинс, сегодня, чуть меньше часа назад, когда я уже собиралась выходить из дома, в дверь позвонила незнакомая дама лет двадцати пяти, приблизительно. Назвалась Ниной Лавровой, сообщила, что прибыла из Севастополя и вручила мне конверт с письмами от каких-то русских своим друзьям за границу, предположительно в Константинополь. Они якобы ищут контакты.

– Всё это очень странно… Такое общение может иметь для вас, Лаура, неприятные последствия. Будьте благоразумнее.

– Мистер Хиггинс, – вздёрнула грузинский носик Лаура. – Я не первый год живу, не в первый раз выполняю ваши поручения и, насколько я понимаю, не давала повода усомниться в моей осмотрительности.

– Простите, я только хотел вас предостеречь… – Подполковник поспешил сгладить напряжение. – Комиссары коварнее, чем обычно думают, и, если советские шпионы захотят вас скомпрометировать, последствия могут быть ужасны.

– Я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы отличить советских комиссаров от наших людей. Нина Лаврова – совершенно очевидно – из образованных, благородных девиц. Кстати, она компаньонка леди Энн-Элизабет, и гостит у них в резиденции.

– В самом деле? – с неприкрытым интересом воскликнул Хиггинс. – Надо будет с ней познакомиться.

В это время возвратился референт с документами Петерсена и с поклоном возвратил их Лауре. А Хиггинс передал Кину конверт с письмами.

– Джеймс, возьмите. Вскройте пакет и доложите, что там.

Кин перебрался в кресло возле окна, просмотрел конверт на просвет, затем вскрыл ножом для бумаги.

– Четыре письма, все конверты без адреса. На одном – надпись по-русски: «Стеценко Михаилу Лукичу». На общем конверте – карандашная надпись: та же фамилия. Знакомая персона, не правда ли?

– Да, вроде бы наш человек… Знаете что, мы эти письма перешлём в Константинополь. В Высший монархический союз, мистеру Чернову. И пусть он там и разбирается, провокация ли это или какие-то люди в Крыму и в самом деле ищут контакты. Лучше, чем Чернов с самим Стеценко, мы не определим, фейк это или шанс наладить работу против комиссаров в Крыму. Джеймс, только сначала аккуратно распечатайте конверты и скопируйте письма.

– Разумеется, сэр. – И Кин вновь отправился в соседнюю комнату, где помещалась небольшая техническая лаборатория и аппаратура связи.

– Миссис Петерсен, если мисс Нина Лаврова посетит вас ещё раз, сообщите, пожалуйста, мне незамедлительно.

Хиггинс поднялся, достал из бюро небольшой конверт и положил его на стол перед Лаурой.

– В знак благодарности… А ей скажите, что вы нашли знакомого и передали с ним письма в Константинополь, поскольку именно там легче всего найти русских эмигрантов.

Лаура понимающе кивнула и, не глядя, уронила конверт в сумку.

Предрождественский приём

Приём уже начался, и сэр Уильям Бенджамин, глава британского Представительства и кавалер ордена Бани, устроитель встречал чуть запоздалых приглашённых с бокалом в руке. А за накрытым в большом зале столом расположились несколько британцев, в том числе подполковник Хиггинс, трое гостей восточной наружности – очевидно, из местной элиты, и ещё полтора десятка европейцев – видимо, из администрации нескольких представительств. Во всяком случае, мадам Амели восседала среди них. Один из двух до смешного похожих лысоватых толстячков, сидящих по правую и левую руки от мадам Амели, был французом и её мужем. Второй, который справа, – старшим агентом итальянской концессии; но кто есть кто – знала, возможно, только сама мадам.

Нина Лаврова сидела рядом с леди Энн-Элизабет и старалась поддерживать беседу в том же оживлённом темпе, который задавала супруга британского представителя. Старалась, потому что чувствовала себя несколько неловко: из-за того, во-первых, что впервые с незапамятных и как бы уже чуть ненастоящих времён оказалась на большом приёме, а во-вторых, потому что среди гостей оказалось несколько высокопоставленных клерков и бизнесменов, с которыми она безуспешно попыталась побеседовать на этой неделе.

– Милочка, надеюсь, ваша скованность связана не с платьем от местного портного? – спросила леди Энн-Элизабет после третьей или четвёртой реплики Нины.

Платье, которое чуть ли не силком заставила надеть леди, было вполне нарядным и элегантным, в соответствии с текущей модой, разве что чуть излишне, как представлялось Нине, ярким. Указывать на какие-то особенности восприятия приёма, пусть сколь угодно личные, его хозяйке было, естественно, недопустимо. Но и просто так отнекиваться от леди Энн-Элизабет, в очередной раз показавшей свою проницательность, не следовало. И Нина рассказала негромко, что её смутило, закончив:

– …А мне предоставили счастливую возможность приехать сюда именно ради привлечения заказчиков для Крыма.

В это время в дверях появился советский представитель Внешторга с супругой.

– Мистер и миссис Петерсен! – возвестил Макбрайд.

Сэр Уильям поздоровался за руку с Петерсеном, поцеловал руку Лауре, изрёк дежурную любезность и пригласил к общему столу.

Пока супруги усаживались на отведённые места, леди Энн-Элизабет шепнула с весёлым удивлением:

– Что же вы, милочка, мне раньше не сказали? Сегодня же и начнём «деловые переговоры».

Слова благодарности застряли в горле: Нина хорошо знала, чего стоит обещание леди Энн-Элизабет. Но через пару секунд заговорить пришлось, повернув голову: соседкой справа от неё оказалась Лаура Кахаберидзе.

Оказавшись рядом, они с Ниной поздоровались как хорошие знакомые, хотя единственную недавнюю встречу едва ли можно было назвать серьёзным знакомством.

Инициативу разговора взяла на себя Лаура:

– Нина, вы прекрасно выглядите. Очевидно, вам подошёл здешний климат. Вам нужно поселиться южнее. Воздух здесь, наверное, лучше.

– Спасибо за добрые слова, вы очень любезны.

Следовало подумать, нет ли в словах княжны намёка на «смену климата», переезда из Севастополя. Но пока что Нина продолжала:

– И воздух здесь лучше, и жизнь свободнее – во всяком случае, благодаря заботе леди Энн-Элизабет, я отдохнула так, как давно не отдыхала. А уж такой рацион меня просто шокирует. После того как в Крыму мы радуемся, если удалось выпить хорошего чаю с приличными сухариками.

– Я слышу, что наша сотрудница ругает снабжение в Крыму? – Альгидас Петерсен явно обрадовался возможности вклиниться в светскую беседу. – Нина, я ожидал от вас большего патриотизма!

Лаура тут же спросила с деланым удивлением и таким же намёком на прославленную её ревнивость:

– Вы знакомы?

– Разумеется, – даже удивился Петерсен. – Товарищ Лаврова командирована к нам от Крымского отделения Внешторга. И я даже задумался над тем, не переманить ли к нам этого специалиста. Тем более что леди Энн-Элизабет ценит общество Нины.

Петерсен поднял бокал, привстав, поклонился леди Энн-Элизабет и продолжил со смешком:

– Благодаря её гостеприимству мы экономим на отеле.

Заметив его активность, сэр Уильям жестом предоставил Петерсену слово для тоста.

Петерсен встал.

– Господа и дамы, мы начали обсуждать многочисленные достоинства леди Энн-Элизабет в узком кругу, потихоньку, но если позволяет сэр Уильям, я с удовольствием повторю вслух то, о чём мы шептались за глаза. И это тот случай, когда повторить можно, ничуть не смущаясь, слово в слово!

За столом прокатился смешок одобрения. Альгидас Янович с воодушевлением продолжил, всё так же по-английски с неизгладимым германским акцентом:

– В узком кругу мы безудержно хвалили ваше гостеприимство, леди Энн-Элизабет, потому что с вашим появлением эта казенная резиденция Британского представителя обрела душу – и теперь мы ценим это в полном смысле слова. Дом, его уют, душевность – и прекрасный аромат цветов и изысканных блюд, от которых я больше не рискую отвлекать гостей! За леди Энн-Элизабет, за душу этого гостеприимного дома!

Те, кто не ожидал от «красного торгаша» такой галантности, аплодировали Петерсену с особым энтузиазмом.

Леди Энн-Элизабет поблагодарила его полупоклоном и поднесла к губам бокал.

Вслед за хозяйкой дома выпили все и обратились к блюдам первой перемены.

Чуть позже, спустя два тоста (от французов и от седоусого грузинского генерала в штатском) и отведав кусочек заливной осетрины, Петерсен, через головы двух дам обращаясь к леди Энн-Элизабет, сказал:

– Кстати, ваше гостеприимство хвалила ещё одна гостья из России, которую вы приютили. Мисс Нина Лаврова, краса и гордость нашего Внешторга!

– Благодарю вас, мистер Петерсен, – улыбнулась леди Энн-Элизабет и приобняла Нину за плечи. – Однако с мисс Лавровой мы познакомились задолго до того, как она стала вашей сотрудницей, точнее, вашей коллегой из Севастопольского представительства. Ценю её образованность, утонченность – и её стойкость, между прочим. Она проявила железную волю, когда терпела лишения в Севастополе. Мы оказались рядом очень трудной осенью и зимой прошлого года.

Нина, ощущая, что взгляды всех присутствующих обращены на неё, встала и чуть дрожащим голосом произнесла:

– Благодарю вас, леди Энн-Элизабет, за всё, что вы для меня делали тогда и продолжаете сейчас. Не могу не присоединиться к словам мистера Петерсена. Дай бог вам здоровья и долгого счастья!

Кое-кто уже сбился со счёта, пятый или шестой это был тост, но охотно подняли бокалы. Нина пригубила шампанское стоя и, ещё раз встретившись взглядами с леди Энн-Элизабет, опустилась на место. А Лаура и Хиггинс тем временем переглянулись, и подполковник значительно кивнул.

Ужин, как обычно к третьей перемене блюд, стал заметно раскованнее. Один из гостей, чуть перегнувшись через стол, обратился к Нине:

– Мисс Лаврофф, восхищен вашим мужеством. Юная дама одна оказывается в столь суровых обстоятельствах. Как вам удалось прожить эту зиму? Я слышал, в Крыму так тяжело, даже есть случаи людоедства?

– Как видите, меня никто не съел, – с глазами на мокром месте, но всё же нашла силы улыбнуться Нина.

Кое-кто из гостей засмеялся, оценив шутку. Но многие отвлеклись от богатого стола, как будто стало неловко предаваться чревоугодию, обсуждая тему голода.

А Петерсен пришёл на выручку:

– Господа, не стоит драматизировать ситуацию. Самые тяжёлые дни уже позади, ситуация с продовольствием в Крыму налаживается.

– Кстати, во многом благодаря британской миссии. – Хиггинс счёл момент благоприятным для своей реплики. – Которая доставляет в Крым хлеб для голодающих.

– И взамен имеет возможность узнавать много интересного, – улыбнулся Петерсен, прекрасно знающий служебные обязанности подполковника Хиггинса.

Но тот будто и не заметил колкости, разве что чуть вздёрнулась бровь.

– О, я, например, открыл для себя, что в Крыму есть прекрасные английские замки, прямо на берегу моря. А один из них, самый маленький, построен на отвесной скале над обрывом.

– Он так и называется – Ласточкино гнездо. – Петерсен воспользовался ещё одной возможностью, чтобы продемонстрировать, что в ведомстве товарища наркома Леонида Красина служат достаточно культурные люди. – Но эта постройка скорее декоративная. Самый настоящий английский замок построил граф Михаил Воронцов. Тот самый, жена которого была возлюбленной русского поэта Пушкина.

– Полагаю, что его потомки выброшены вон из родового гнезда? – невинно поинтересовался Хиггинс.

Ответ дался Петерсену с некоторым затруднением:

– В Советской республике приняли решение разместить во дворцах на побережье Чёрного моря санатории для оздоровления детей и трудящихся. И теперь то, что принадлежало одной семье, служит общему благу, здоровью нации.

– Простите, господин Петерсен, – вмешался не совсем уже трезвый сэр Уильям Бенджамин, нисколько не смущаясь тем, что ни один прямой вариант ответа не скажется благотворно на репутации главы представительства советского учреждения. – Но можно ли все-таки узнать, что случилось с законными владельцами этой собственности, с потомками графа Воронцова?

Альгидас Янович соображал быстро и ушёл от прямого ответа:

– Лучше меня на этот вопрос ответит моя жена, Лаура. Она из древнего рода грузинских князей Кахаберидзе и вхожа в круг высшей знати бывшей Российской империи.

Это было существенным преувеличением, однако же никто из присутствующих здесь иностранцев не относился к знатокам персоналий Бархатной Книги.

Тем временем Петерсен закончил свой спич, повернувшись к Лауре:

– …аристократия остаётся аристократией, пусть даже в изгнании.

А Лаура с самой любезной улыбкой пообещала:

– Сэр Уильямс, я постараюсь в скором времени сообщить вам, как сложилась судьба Воронцовых.

Сэр Уильям Бенджамин ответил полупоклоном и поднял бокал, призывая гостей последовать его примеру. А Нина негромко сказала, посмотрев со значением на Лауру:

– Все ценят ваши связи и вашу осведомленность!..

– Если вы намекаете на мои связи с белой эмиграцией, – моментально уловила смысл значения слов Лавровой княжна, – примите мой отчёт. Все письма отправлены в Константинополь некоему Стеценко, которому было адресовано одно из них. Вероятно, он знает всех остальных адресатов.

– Благодарю вас. – Благодарность Нины была совершенно искренней. – Прямо камень с души.

– Вы не сказали мне, – тут же подхватила княжна, – кто посоветовал вам обратиться именно ко мне с этим поручением.

– Один ваш знакомый, Алексей Яновский.

– Яновский? Впервые о таком слышу. Или забыла…

Ужин плавно перешёл в вечер свободного общения. Камерный оркестрик из местных музыкантов изображал нечто спокойное и напоминающее классику, почти что как на подбор – концертные номера, пьесы и ноктюрны из произведений итальянских и французских композиторов. Часть мужчин перебралось в курительную комнату, откуда стал просачиваться не только дым, но и периодические взрывы смеха.

Леди Энн-Элизабет, которая забывала только то, что хотела забыть, подхватила Нину за локоть и начала с нею обход самостоятельных или семейных мужчин, с которыми Лавровой пока что не удавалось переговорить.

Обход занял менее часа; за это время в блокнотике Нины появилось расписание встреч на ближайшие три дня, причём ни об одной из восьми самой Нине не пришлось просить, а только уточнять, в какое время, а изредка – и в каком месте помимо представительства Внешторга удобнее встретиться. А те господа, кто укрылся в курительной, куда, естественно, приличные дамы входить никак не могли, в последующую неделю стали названивать в Представительство и выяснять, когда они смогут встретиться с мисс Лаврофф…

Перемены и подготовка

Концовка 1921 года выдалась интересной. Указ об амнистии мобилизованным солдатам белых армий, оставшимся за границей, позвал на Родину больше ста пятидесяти тысяч человек. Среди них, конечно, оказались и те, кто оставил за собой кровавый след, и те, кто воспользовался чужими документами, – и нам здесь, и нашей агентуре в странах эмиграции, пришлось работать с полной нагрузкой. Но военных преступников и шпионов среди тех, кто воспользовался массовой амнистией, оказалось не слишком много.

А ещё стали возвращаться, добиваясь разрешения в наших консульствах и диппредставительствах, солдаты и офицеры из стран, не упомянутых в Указе. Среди них были и фигуры значительные – например, известный генерал Яков Слащёв.

Но контрразведывательная работа, к которой я не чувствовал настоящего призвания, не отменяла агентурную. Наши «птички» в Константинополе уже наклевали достаточно информации, чтобы организовать повторную поездку.

Но здесь не всё было так просто.

Во-первых, я сам понимал, что оставаться единственным доверенным связником для агентурной сети было опасно. Хотя бы потому, что я не вечен и вполне уязвим, да и непременно после нескольких своих челночных поездок попаду на прицел турецкой охранки или кого похуже. Сейчас уже не было того сумасшедшего цейтнота, что был год-полтора тому назад, когда внедрялась агентура и устанавливалась система связи, – так что пришло время делать всё надежнее. И ещё никак нельзя было забывать, что критическая необходимость поездок в Константинополь привязывала меня к России, к пребыванию в зоне близкой доступности, тем самым затрудняя выезд в Англию. А с каждой прочитанной статьёй в тематическом журнале и с каждой сводкой о восстановлении нашей собственной военной промышленности выезд и работа в подходящем научно-техническом центре казались всё более актуальными.

Во-вторых, произошли перемены в нашем руководстве. У Артура изменилась зона ответственности – теперь ему поручили заниматься преимущественно контрразведкой и операциями в стране, а в ИНО пришли другие люди. Заместителями Семёна Могилевского, старого большевика, начальника, были назначены по зарубежному отделу Михаил Москвин (он же, как чуть позже мне рассказал Артур, Меир Трилиссер), а по работе с иностранцами внутри страны – Левин и Высоцкий.

Конечно, все отделы – секретный, оперативный, иностранный, особый, информационный, – входили в подчинение к первому заместителю Феликса Эдмундовича, к Менжинскому, находясь в составе Секретно-оперативного управления.

Конечно, почти все штатные работники Управления знали друг друга и по многим делам работали в связке, так что, передавая часть «своей» агентуры Трилиссеру и его заму, Петровскому, Артур не просто положил на стул ключи от сейфов с картотекой и личными делами. По каждому из дюжины резидентов и представителей резидентур состоялся отдельный разбор. По возможности их вызывали в Москву – знакомили с новыми руководителями и кураторами. К нескольким прежние кураторы вместе с новыми ездили сами, «передавали из рук в руки», заодно меняя порядок связи и отчётности. К троим из тех, у кого кураторы не менялись и конспиративность связи не вызывала сомнений, просто посылалось краткое сообщение.

Но к агентам глубокого внедрения, большая часть из которых была связана с Центром напрямую, минуя резидентуры, выход возможен был только через конспиративные контакты. Через специальных посыльных Центра, в том числе – через тех, кого агенты знали только в лицо, и ни с кем иным в доверительные контакты не вступали.

Надо отдать должное Трилиссеру или Петровскому, не сказать точно, кому именно: сразу же, как только началась передача им агентурных сетей, они потребовали срочно ввести дублёров-посыльных, а заодно создать вторую дополнительную систему экстренной связи.

Число агентов, не говоря уже об их именах, в период нашей внутренней перестройки было известно лишь нескольким высшим руководителям. Я знал только, да и то лишь благодаря особому доверию Артура, что внедрять их начали ещё с семнадцатого и занимались этим не только мы, но и особые отделы армий. Агентура Генштаба Красной армии нас не касалась, а вот с нашей, чекистской, пришлось заниматься безотлагательно. По мере сил и возможностей скромного аппарата специальных агентов.

Всё это мне объяснил Артур, «товарищ Артузов», в Москве, на Лубянке, куда меня срочно вызвали. Объяснил с некоторыми нашими, не подлежащими разглашению, характеристиками руководящих работников и подробностями, всего-то за полчаса перед встречей с Петровским и знакомством с «дублёром», который поедет со мною в Константинополь.

Задание на поездку и встречи с «птичками» оказалось не слишком сложным, тем более что дублёром и, как я надеялся, сменщиком моим был назначен Игорь Златин, напарник по прошлой поездке и отменный знаток Константинополя. Требовались только аккуратность, осторожность и предусмотрительность – всё как обычно, в общем-то.

Намного сложнее было, хоть и с помощью Артура, объяснить Петровскому, а затем и Трилиссеру, что намечена, уже готовится и должна осуществиться засылка меня в Англию.

Да, я сказал новым руководителям о главном своём мотиве, определяющем желание послужить России, новой России, таким образом – участвуя в разработке техники радионаблюдения и передавая на родину всё сделанное, – а не в качестве местного агента не столько разведки, сколько контрразведки.

Николай Петровский, не родственник и не свойственник наркома внутренних дел Григория Петровского, вполне прилично, как мне показалось, разбирался в проблемах конспирации, да и организатором был неплохим. По его инициативе было создано несколько объединённых резидентур (ГПУ и Разведуправления Генштаба РККА), в частности Берлинская резидентура. Но ни радиофизика, ни радиотехника не входили в круг его интересов и познаний. Примерно так же обстояло дело и с «товарищем Москвиным», хотя Меир Абрамович по квоте в предвоенные годы и учился в Одесском университете. Специальность у него была иной. Мои объяснения о том, как можно уловить и использовать отражённый радиосигнал, были попросту не поняты.

Но зато слова об успехах англичан в области коротковолновой связи вызвали у новых руководителей Иностранного отдела живой и вполне прагматичный интерес. Особенно, когда мы с Артуром прямым текстом рассказали о создании там узкополосных передатчиков и о возможности применении направленных антенн, упрощающих работу агентуры.

Короче, возможность «держать руку на пульсе» и своевременно поставлять из-за рубежа сведения о разработках с научно-технической конкретикой для наших производств, серьёзно подкошенных нехваткой специалистов, не могла не привлечь руководителей ИНО. Принципиальное «добро» было получено, а конкретной разработкой операции следовало уже заниматься на уровне пониже. Специальным и особо уполномоченным сотрудникам ИНО, – тем же, кто работал и полгода назад, когда я впервые сказал Артуру о своём конкретном намерении.

– Но сейчас давай-давай, поедешь в Константинополь, продублируешь связь с агентурой, – напоследок сказал «товарищ Москвин». – К Султанову не суйся (там своя система связи, подсказал Артур), а вот во второй резидентуре, этому нашему Ковилиди, напомни, что главное сейчас – выявление и пресечение заговоров и провокаций контры.

– Тебя и Златина это задание тоже касается, – напомнил Петровский, когда мы возвратились в его кабинет. – Так что не барствуйте там, тоже смотрите в оба.

Примерно то же самое сказал мне и Станислав Реденс, поскольку выезжать и возвращаться предстояло через Крым.

Принял товарищ Стах меня (Златин поехал в Одессу и там должен будет сесть на каботажный пароходик, на котором через Констанцу и Варну мы поплывём в Константинополь) у себя в кабинете.

Настроение у Реденса, председателя Крым ЧК, на этот раз было неплохим. Не знаю, что на него подействовало – возможно, просто с утра ещё не успели навалиться проблемы, – но встретил он меня с весьма нехарактерной улыбкой. И сказал, поворачивая ко мне очередную сводку так, чтобы я мог прочесть пару абзацев:

– Вот турки. Дали заём Кемалю – ясно, что безвозвратный, – так сразу такие друзья стали, езжай к ним кто хочет и зачем хочет, отказа нет.

– Нам-то задача облегчается. Поплывут теперь в Турцию многие и по-разному – так не будут каждого обнюхивать.

– Легенду всё же проработай как следует, – кивнул Реденс. – Чтоб прямо с причала за тобою хвост не увязался.

– Турок я не слишком опасаюсь – они цепкие, но приметные. Понятно, у себя дома – зачем там им особая конспирация. И не факт, что на нас будет у них специальная ориентировка. А вот наша контра – это серьёзнее.

– «Нас»? – Реденс моментально среагировал на употреблённое мною местоимение. – Наши контактёры знают в лицо только тебя и ни с кем иным на контакт не пойдут. Это же не дети, а люди из резидентур, учреждений и консульств Антанты.

– И организаций наших контриков. Но мы будем вдвоём – в ИНО приказали ввести дублёра связи.

– Ты ж поглянь, – хохотнул Станислав Францевич. – Сообразили наконец. Так что, на двоих теперь документы готовить?

Я объяснил, что выезжаем мы порознь и встретимся только на пароходе. И сразу же попросил послать со мной минимум двоих помощников, чтобы прикрывать наши контакты с агентурой.

Перспектива отпустить на недельку двоих-троих своих оперативников Реденса, как, наверное, любого начальника, не вдохновила.

Он недовольно поморщился.

– Возьмешь из константинопольских кого нужно. Там есть подготовленный народ в консульстве, во Внешторге…

– Подготовленный и «засвеченный». – Я постарался объяснить как можно деликатнее: – Брать таких – это будет как в будёновке и с красным флагом по Галате маршировать. Нет, надо нелегалов. Или парочку оперативников отсюда.

– Нелегалов? – ожидаемо встрепенулся Станислав Францевич. – Рисковать такими агентами нельзя. А севастопольцы?

– Вот как раз их тоже не следует брать. Наверняка их опознают те, кому не следует, – сами знаете, сколько в Константинополе ещё болтается тех, кто выезжал через портовые города.

– Ладно, дам вам парочку, – неохотно согласился Реденс. – Из глубинки прислали недавно. Вернёшь через неделю. Теперь насчёт информации. Сводки и копии документов привезёшь сюда. А чтоб спокойнее было при досмотрах – часть можно будет оставить в сейфе капитана. Возвращаться будете греческим пароходом «Тезаурус». Понял? Именно этим.

– Понятно, греческий «Тезаурус», верный капитан. А может, чтобы совсем не рисковать, передать бумаги диппочтой?

– Течёт, псякрев, где-то. – И с этого момента Станислав Францевич вернулся в деловое, чтобы не сказать скверное, расположение духа. – Но это не твоя забота. А твоя ещё – прощупай, кого там контра собирается заслать на нашу голову и как наши игры продвигаются.

– Конечно, товарищ Стах, сделаю всё, что смогу.

На земле чужой

Оперативники, которых мне от щедрот выделил Станислав Францевич, оказались достаточно толковыми ребятами, чуть моложе меня. Перезнакомились они только здесь, в Крым ЧК, в бытность Ротенберга начальником, причём тот Василий, который из Ростова, с неделю сторожил в подвале второго Василия, который из Тулы, пока тот не сказался окончательно выздоровевшим и готовым немедленно приступить к работе.

О ротенберговском методе воспитания тех из присланных в Крым чекистов, кто с порога заявлял о необходимости своего санаторно-курортного лечения, наслышан я был и раньше, но вот с «воспитанным и излечённым» контактировал впервые. Но всё в порядке: тульский Василий по всему был нормальным оперативником, вот только с именами происходила некоторая путаница. На «Василия» откликались оба, а кому что поручено – путался и я сам, тем более что были они весьма похожими. Пришлось называть их «Первый» и «Второй», объяснив на всякий случай, что так конспиративнее.

Златину, когда он без опоздания взошёл на борт в Одессе, я их так и представил, а к нему наказал обоим Василиям обращаться по имени-отчеству.

В Константинополе контроль и досмотр были, как следовало ожидать, простой формальностью. Гораздо муторнее пришлось объясняться в торгпредстве, куда по легенде нас откомандировали. То ли неправильно или недостаточно внятно их предупредили, то ли предупредили не их и не о том. Во всяком случае, охранников и канцелярских умников понадобилось уговаривать и даже пугать, рискуя нарушить правила конспирации.

С их начальством, когда мы наконец добились аудиенции, всё оказалось намного проще. И вот наконец Игорь Златин повёл нас, всех четверых, уверенно ориентируясь в однообразно запутанных нецентральных улочках, на явочную квартиру.

Крюк мы сделали преизрядный, – проверяясь, нет ли за ними слежки.

В квартале, отмеченном на противоположных углах миниатюрной кофейней и мастерской медника, мы разделились. Первого Василия, с видимым отвращением вдыхающего ароматы чуть пережаренного кофе, специй и горячего песка, оставили в кофейне, наслаждаться мастерством любезного турецкого кефеджи, а Второго направили к меднику. Ко времени нашего выхода из явочной квартиры, Первый стал красным не по убеждению, а от сногсшибательно крепкого кофе с перцем, а Второй непонятно на каком языке, но вполне договорился с медником и как раз пристраивал небольшую чеканную джезву в карман плаща.

Но это было позже, а сначала, постучав в неприметную дверь явочной квартиры и сказав пароль, мы повидались и поговорили с резидентом-2 ГПУ в Турции, товарищем, отзывавшимся на оперативный псевдоним Ковилиди, не очень гармонирующий со скандинавской его наружностью, и его спецагентом, Рефатом, парнем безукоризненно восточного типа.

С «товарищем Ковилиди» мы были знакомы по прошлому моему визиту, а Игоря Златина я коротко представил, зная, что резидента предупредили о нашем приезде.

Ковилиди, в свою очередь, представил Рефата, особенно подчеркнув, что парень хорошо знает чуть ли ни все языки, бытующие в столице агонизирующей Османской империи.

– Да ты что, и курманджи? – восхитился Игорь.

В ответ Рефат сыпанул парой десятков слов, из которых я понял едва три, и то по аналогии с турецкими. Златин тоже что-то защебетал в ответ, хоть явно с напряжением и короче.

Надо было срочно менять тему – терпеть не могу, когда при мне разговаривают совершенно непонятно как и о чём. О том, что курманджи – диалект турецких курдов, я узнал только через час от Игоря Златина. А сейчас сказал:

– О прикрытии Рефата не будем спрашивать – нам это знать ни к чему.

– Ай, прикрытие у меня замечательное, – Рефат мигом перешёл на русский с откровенно наигранным местным акцентом. – Торговый агент, кофе-перец-какава, а ещё табак, слюшай, замечательный табак, можно оптом, можно в розницу – хоть одну папироску попробуй, а?

– И пробуют? – как тут было не улыбнуться.

Акцент у Рефата вдруг исчез – как не было:

– А как же. Куда ни загляну, хоть к месье Гарни, хоть к мистеру Симмонсу, хоть даже к их сиятельствам графьям, – так они сразу мою тарабарщину понимают. И угощаются. Потому как со скидкой и табак отменный. И продолжают разговаривать меж собой: знают, что турок же тёмный, ни бельмеса не поймёт.

Ковилиди жестом попросил Рефата замолчать.

– О цели вашего приезда мне сообщили в самых общих чертах.

– Да, кой-какие встречи, но здесь мы сами сориентируемся. Сейчас нужно четыре ствола и немного информации. Как здесь наши друзья непримиримые?

– Да такие они и есть, – усмехнулся Ковилиди. – Не все эмигранты, понятно, бесятся, есть которые и поспокойней, а эти…

– Особенно, когда Слащёв уехал и его наши не расстреляли прямо у причальной стенки, – добавил Рефат.

– «Сиятельство граф» – это у тебя фигура речи? – обратился к нему Игорь.

– Ай, зачем? – вроде даже обиделся Рефат. – Это всё настоящие «сиятельства», из руководства Высшего монархического союза. Мои клиенты. Имел счастье видеть и Алексея Андреевича Чернова, и графа Бориса Петровича Орлова. Весьма благовоспитанный и солидный господин.

– И умный, – подтвердил Ковилиди. – Много чего натворил бы. Да руки коротки: графские капиталы который год трудовому народу служат, а без денег тут далеко не уедешь.

– Идейные враги не лучше, чем наёмные…

(Мой не самый большой опыт свидетельствовал в пользу такого предположения. Даже больше: мобилизованных, наёмных, вовлечённых по глупости практически всегда можно было перековать – если надо, если они ещё не натворили бед на свою и наши головы. Идейных же – настоящих идейных, а не сохраняющих по инерции старые представления о чести и долге, – переубедить и заставить если не помогать, то хотя бы не мешать нашему делу, удаётся очень и очень редко. С трудом и в особых случаях.)

Но Рефат лишь отмахнулся:

– Да все они сейчас без бакшиша не работают, – как будто не рассказывал только что о своём своеобразном «знакомстве» с непримиримыми монархистами.

И Ковилиди его поддержал:

– На голодный желудок сильно не повоюешь. Стараются урвать, где только можно. На три-четыре кормушки работают, вот как этот сукин сын Стеценко.

Мы с Игорем – Златин был так же, как я, заточен на поиск этого типа, – спросили чуть не хором:

– Стеценко? Михаил? Капитан?

– Ну да, Михаил Лукич, капитан, из контрразведчиков, – подтвердил Ковилиди. – Я же шифрограмму Емельянову посылал. Только не знаю точно, при каком штабе он в Крыму служил.

– А сейчас, значит, при Высшем монархическом союзе?

– Зверюга. – Ковилиди сжал кулаки. – Он здесь уже раскрыл, выследил и убил двух наших товарищей. И ещё кого-то из «Союза возвращения».

– Я давно прошу – ещё когда он Анохина застрелил, – доверить мне влепить ему свинцовую примочку между рогов!

Рефат горячился и, кажется, искренне.

Но такой теракт непременно вызовет особое внимание турецкой охранки, затруднит работу и, неровен час, может привести к провалам.

Тем более, что Емельянов и Реденс дали чётко понять, что капитана Стеценко надо «выманить», – для того хотя бы, чтобы выявить его связи с белым подпольем у нас.

– Нет, не сейчас, – попросил я, а Игорь даже положил руку на плечо молодого спецагента. – Здесь возможны иные шаги, но за этой «контрой» надо проследить.

– Присматриваем и так, – буркнул Ковилиди. – Выявляем его связи.

– С английской разведкой? – быстро спросил Игорь Златин.

– Не только. Рефат, доложи.

– Да, сейчас – с англичанами, а раньше всё больше увивался вокруг этих, из Сюрте, – доложил Рефат с кислой миной. – Пока его на какой-то липе французы не застукали. Я ж не мог расспрашивать, так, краем уха уловил, как французы ругались, что его – то есть Стеценко – вонючие бумажки и стёртого сантима не стоят, а взял он за них сотню франков.

(Забавно. С одной стороны – рисковый тип, потому как за обман разведки можно и пулю схлопотать; а с другой – докатился офицер до мелкого мошенничества. Какая уж тут идейность и убеждённость…)

– А круг его общения выявили? – тем временем допытывался Златин.

– Друзья, что ли? Так нет у него таких, чтобы друзей.

– Знакомые? Приятели? Женщины? С кем встречается? – Игорь задавал правильные и нужные для нас вопросы, хотя и не следовало затягивать конспиративную встречу.

– Есть пара таких офицерских компаний, – кивнул Рефат. – Ходит туда выпить и в карты перекинуться.

– Когда деньги заведутся за очередной сволочизм, – обронил Ковилиди, доставая из оружейного ящика два нагана, люгер и маузер.

И продолжил, выкладывая оружие на стол:

– Да, видать, завсегда проигрывается – потом злой ходит. Злее обычного.

– Постоянных подруг нет – так, иногда уличных приводит, – продолжил Рефат. – Беленьких предпочитает.

– Живёт один?

– Меблирашка на втором этаже возле площади Таксим.

– Да, вот что, – подхватил Ковилиди. – С недавних пор он постоянно встречается с неким Абрамом Канторовичем, принимает его у себя; в доме бывает и сын Абрама, вроде бывший студент – шинельку и фуражку студенческие носит.

– Фотограф, кажется. Я его с вот такенным аппаратом видел, – развёл руками Рефат.

Фамилия «Канторович» зацепила и меня.

– Эмигранты? Из Крыма?

– Эмигранты и, раз Стеценко с ними якшается, наверняка из Крыма, – рассудительно сказал Ковилиди. – А что?

– Знал я в Симферополе одного Абрама Канторовича, портного. Не тот ли самый?

– Проверим, – пообещал резидент.

– Если это бывший симферополец, портной, выясните, давно ли он тут и где сейчас проживает.

В тот же день в Симферополь ушла каблограмма:

Шифровано.

Секретно.

Срочно.

Крым ОЧК

Прошу сообщить для товарища Яна установочные данные на Абрама (М.?) Канторовича (или Конторовича), примерно 1880 г.р., якобы портного, проживавшего в Симферополе.

Также указать время, причины и обстоятельства его выезда в Константинополь.

РС-2

Квартира в Константинополе

Стеценко, подсев поближе к окну, читал письмо от Петра Савича Петровского.

Почерк его приятеля по школе прапорщиков помнить было никак невозможно. Сколько и какого времени прошло! – да и не присматривался Стеценко к этому тогда в Одессе, и не предполагал никак, что это хоть когда-нибудь может понадобиться.

А вот самого Петровского капитан вспомнил сразу же, как только в английской резидентуре передали ему конверт с посланиями из Крыма.

Можно было предположить, по некоторым приметам и особенностям, что писал это письмо Петровский без принуждения и не торопясь. И характерные обороты речи всплывали в памяти контрразведчика…

«Обстановка здесь совершенно изменилась, – писал Петровский. – “Товарищи” опомнились, что без нормальных профессионалов ничего не получается, и стали брать, да что там – приглашать достойных людей на хорошие посты в их присутствиях, службах и учреждениях.

Названия совдеповские я тебе перечислять не стану – или смешные, или язык сломаешь. Да это и неважно. А важно, что теперь и много наших на ключевых постах, и готовы они исправлять последствия катастрофы, постигшей матушку-Россию.

Понимаешь?

Да вот нет правдивых вестей о том, как там у вас, в свободном мире. И нет авторитетных руководителей, чтобы повели за собой, направили.

Знаю, что это письмо тебе переправят надёжные друзья, потому и пишу не предназначенное для глаз и ушей чекистов».

Стук в дверь прервал чтение. Стеценко, на всякий случай сунув недочитанное письмо в ящик стола, подошёл к двери.

– Кто?

– Да это я, Абрам, – с характерной картавинкой отозвался из-за двери утренний гость.

Стеценко приоткрыл дверь, выглянул в щель.

Абрам Канторович, один, бритый и достаточно прилично одетый.

Капитан сбросил цепочку и, открывая дверь, с одобрением отметил:

– Ну вот, теперь ты выглядишь как самец хомо сапиенс.

– Да уж не вам ровня, Михал Лукич, и не пыжусь. – Как всегда, было трудно понять, насколько серьёзен Канторович. – А что вы бедного еврея с порога «хомой» называете, так это даже немного обидно. Всё-таки сам шил, старался…

Так и не решив, как на самом деле отреагировал на реплику его самый эффективный и почти что совсем бесплатный агент, да ещё и проверенный в те последние крымские, тревожные, но лучшие времена, Стеценко сказал примирительно:

– Не на то обижаешься, Абраша. Ладно, ты нарисовался в Сюрте?

Похоже, Канторович и не собирался обижаться.

– Как приказано было. Только не сердитесь, Михал Лукич, очень-но они вами недовольны. А потому и не захотели про ваш план слушать.

То, что в Константинопольском опорном пункте французской разведки вот так сразу отказались выслушать капитана, сколь бы ни был интересен и перспективен новый его план дискредитации руководства совдеповского торгпредства, было досадно и обидно, хотя и ожидаемо. Но – не на них сошелся клином белый свет.

– И у мистера Симмонса тоже слушать не захотели? – спросил Стеценко.

– Очень даже наоборот, – радостно отрапортовал Канторович. – Вот только приказали… ну, то есть попросили явиться лично, прямо с утреца, ну и всё такое.

– Какое – «такое»? – даже передёрнуло капитана.

– Да что-то про письма спрашивали – мол, хэз хим ту рид, читаете то есть и ответ чтоб показали. А что за письма – этого не сказали.

– Да, суки… Любят показать, какой у них нос длинный…

Большой любви к главным на сей момент кормильцам своим Стеценко не испытывал. Как, впрочем, и к ВМС, к тем, которым не так давно клялся, устно и письменно, в верности, преданности и глубочайшей приверженности к делу и идее монархии.

– Будет ответ, набросаю, – больше для себя, чем для Абрама, сказал Стеценко. – Про то, как тоскую по Родине, про то, как хочу и могу быть полезен «нашим» людям, да вот только опасаюсь, не прищучат ли меня «товарищи» из-за прошлых моих заслуг. Указы-декреты одно, а уж как они на самом деле врать умеют – так все, кто жив остался, помнят. Вот если б личные гарантии…

В гостях у «мишек»

Примерно такой же текст озвучил Стеценко и резидентуре английской разведки в Константинополе, куда часом позже прибыл лично для обсуждения «своего» плана дискредитации советского представительства Внешторга.

Работали с капитаном двое: сам резидент, называвший себя «мистер Симмонс» (Стеценко небезосновательно полагал, что это лишь оперативный псевдоним), – англичанин, говорящий по-русски с акцентом, и Владислав Оржиховский, бывший врангелевский полковник, ныне штатный сотрудник английской контрразведки.

План Стеценко (капитан отнюдь не собирался признавать, что существенный вклад в его идею и подготовку внёс «Абрашка») предполагал, что первому заместителю, а фактически начальнику представительства Внешторга в Константинополе Борису Лазаревичу Биренсону будет передан, якобы за деньги и его содействие в оформлении разрешения на выезд в Россию, пакет важных документов. В телефонном режиме Стеценко уже договорился, что Биренсон с ним встретится и примет пакет с секретными бумагами – и на передаче турецкая охранка, предупреждённая о шпионской акции, как раз и сцапает Бориса Лазаревича.

О том, что и узнал телефон Биренсона, и осуществил предварительную договорённость с Борисом Лазаревичем не кто иной, как Канторович, говорить капитан не собирался.

А «мистер Симмонс», выслушав, резюмировал:

– Это будет скандал. Defamation.

Оржиховский тут же поддержал:

– Мягко сказано, сэр. Замначальника представительства Внешторга занимается шпионажем!

Довольный Стеценко позволил и себе ввернуть словечко:

– В России говорят «Каков поп, таков и приход».

– «Приход?» What is it? – поднял бесцветные брови резидент.

– Церковный термин, – деликатно пояснил Оржиховский. – Паства, круг верующих конкретной церкви. Это пословица, её смысл – руководитель определяет суть подданных.

– То есть раз Биренсон таков, – поддакнул капитан, – то всё это «представительство» – шпионское гнездо и им не место в порядочной стране.

– Неплохо, – согласился резидент. – Надо будет подготовить убедительный пакет документов для передачи…

– Подлинников – в фотокопиях, – уточнил бывший врангелевский полковник.

– Можно взять в консульстве… И штабе военной миссии… Но как там отнесутся к утечке информации?

– Так к большевикам документы всё равно не попадут, всё ж охранка заберёт, – поспешил развеять сомнения «мистера Симмонса» капитан Стеценко. – А турок предупредить, чтоб сразу вернули, без шума.

– Отберём только то, что турки либо уже знают, – поддержал его профессионал из бывшей «Савак» полковник Оржиховский, – либо скоро и без вреда для нас узнают непременно.

В урочный день и час

Дневное свидание с первым из агентов глубокого внедрения проходило по обычной схеме, в обеденный час в ресторации, где он по чётным дням обедал.

Но были и необходимые изменения. За столик неподалёку мы сели вместе с Игорем Златиным. И, чтобы не оставалось сомнений в неслучайности такого соседства, я, перехватив вопросительный взгляд агента, приобнял Игоря за плечи. Не слишком интимно, чтобы не вызвать неуместного предположения о грешной связи, а так, в ходе дружеской беседы и как бы в ответ на какую-то особо забавную реплику.

Намёк был понят правильно – вскоре на столик были выложены «сигнальные» монетки и сложенная треугольником бумажная салфетка.

А по пути в Торгпредство, где нам была выделена отдельная комната и где ожидал и приглядывал за нашими вещами один из Василиев (второй Василий сопровождал нас, держась в необходимом удалении, – высматривал слежку), встретился Рефат, в колоритной одежонке турецкого коробейника. По паре папирос – действительно превосходных, – мы у него взяли, а он со сдачей передал мне аккуратно сложенную восьмушку тонкой бумаги.

Это был ответ из Симферополя на мой запрос.

Секретно.

РС-2 для товарища Яна.

Абрам Моисеевич Канторович, портной, род. в 1879 г., содержатель мастерской в доме по Бондарному переулку, 6, был секретным сотрудником у штабс-капитана Михаила Стеценко, когда тот служил в контрразведке в Симферополе.

После освобождения Крыма Канторович добровольно стал сотрудничать с Крым ЧК, но давал только малоценную информацию о сионистских организациях и Бунде.

В январе 1921 г. попросил разрешения выехать в Турцию для воссоединения с семьёй.

Обращает на себя внимание, что разрешение на выезд ему и сыну-студенту, Оскару Канторовичу, дали неоправданно быстро.

1-Крым

Высокие сговаривающиеся стороны

Примерно в тот же час в помещении Высшего монархического союза в Константинополе, в кабинете, осенённом большим парадным портретом Николая Второго с траурной ленточкой, беседовали двое высокопоставленных руководителей.

Но разговор у их сиятельств, графов Алексея Андреевича Чернова и Бориса Петровича Орлова шёл не о высоких материях, как можно было предположить, а о весьма приземлённых: о Стеценко и Канторовиче.

И граф Алексей Андреевич с некоторым неудовольствием констатировал, что вопреки старательным демонстрациям усердия со стороны Стеценко сейчас фактически всю работу стал вести Канторович.

– И англичане Абрашку ценят, – добавил Чернов, произнеся это уменьшительное имя так, что оно прозвучало скорее, как оскорбительная кличка. – Им же нужны люди, вхожие в сионистские организации: в их Палестине появились проблемы.

– Не сказать, чтобы такие уж неожиданные проблемы. – Борис Петрович «текучкой» занимался весьма неохотно, зато всем, что касалось большой политики, с удовольствием и достаточно компетентно. – Альбион пригрел – если не выпестовал сионистов, Альбион попустительствовал еврейской эмиграции, следовательно, не мог рассчитывать на тишь и гладь на Святой земле.

Алексей Андреевич счёл уместным отреагировать на реплику председателя Высшего монархического союза следующим образом:

– Возможно, в парламенте и на Даун-стрит предполагали, что «семя Давидово» продолжит традицию истребления филистимлян и весь сионистский задор уйдёт на междоусобицу между семитами.

– А этому картавому кагалу всего мало, теперь и англичан щипают. И ладно, Палестина!

Повод внезапного приступа антисемитизма и раздражения его сиятельства несложно было понять по тому, как он размахивает газетой с групповым фото членов Совнаркома и ВЦИК.

– У нас-то до чего дошло! В Российском правительстве все министры, или как это – наркомы, – сплошные кагановичи, и этот их Ленин, – граф даже перестал размахивать газетой и зло потыкал пальцами в фотографию, – в серёдке, полукровка!

– А уж что в Крыму натворили этот жид мадьярский Бела Кун со своей Розочкой Землячечкой, – брезгливо оттопырив губу, подхватил Чернов. – И вспоминать страшно.

Борис Петрович отбросил газету и, остывая, сказал:

– Да, просто чудо, что там, в Крыму, ещё остались порядочные люди, настоящие, готовые жизнь положить за веру, царя и Отечество.

Высказывание имело весьма реальное обоснование. Накануне Орлов самолично прочёл письма, пересланные через Батум, прежде чем отдать их Стеценко.

Самолично прочёл и составил определённое мнение – впрочем, не различающееся принципиально с позицией графа Чернова и озвученное им так:

– По всему – неизвестные нам ранее группы патриотов там есть, но им нужна поддержка и координация. Хорошо бы воспользоваться моментом, пока большевики стараются показать свою якобы гуманность и не казнят без разбора всех, кто поверил в Указ об амнистии, да заслать в Крым пару-тройку опытных разведчиков…

Тем же вечером

Встреча и представление нового связника, Игоря Златина, агенту прошли в точности так, как было обусловлено на Родине. Во время обеда в ресторане, где я «показался» ему и «показал», что Игорь – не случайный мой сосед, агент Номер 3 – имени называть не полагалось, – оставил на столике сложенную треугольником салфетку и шесть мелких монет: место и время встречи.

Встречались мы в ранних зимних сумерках у едва различимой в дальних отблесках фонарей балюстрады, не близко и не далеко от азиатского центра Константинополя. Мы подошли к Номеру 3 вдвоём и, не здороваясь, остановились в полуметре. Я ещё раз кивнул в сторону Златина – привыкайте, мол, свой, – затем мы обменялись с агентом одинаковыми портфелями. После этого, не поворачиваясь друг к другу, коротко переговорили.

Новости были в основном с нашей стороны – новое руководство ИНО и дополнительная схема связи. От него же была подана информация, что в Бизерте несколько второстепенных «бортов» русской эскадры проданы на металлолом, два парохода переданы в аренду, а средства пойдут на содержание колонии.

Всё, расходимся, само собой, в разные стороны.

Мои Василии нас подстраховали, потом ушли – один за нами, а второй, не привлекая внимания, но и не теряя агента Номер 3 из виду, проводил его до хорошо освещённой и людной улицы, где уж наверняка не прицепится турецкая босота. Дальше провожать его не следовало: даже мне ни к чему знать, где и с кем он живёт или где работает.

А на завтрашний день мне предстояла встреча с Абрамом Канторовичем: Рефат вычислил кофейню, где тот непременно бывает.

Тот самый Абрам

Узнал я его ещё на улице у входа в кофейню. Подождав, пока Абрам усядется и пригубит первую – от хозяина! – чашечку кофе, я вошёл, сел напротив и заговорил, немного наигрывая акцент. Не столько поддразнивая Канторовича, сколько напоминая о достаточно плотном знакомстве. Но со второй реплики перешёл на обычный деловой тон:

– И шо такое? Почему бедный еврей не идёт ни в лавку, ни в синагогу, а пьёт кофе в заведении сплошных муслимов?

Если у Абрама в первый момент моего появления в кофейне мелькнули какие-то иллюзии насчёт случайности встречи, неузнаваемости или чего-то ещё, то все они пошли прахом. Он только и сказал, отставив чашечку:

– Нет, вы таки умеете пугать, товарищ Ян.

– «Товарищ» остался там. – Я кивнул куда-то на восток и продолжил без акцента: – А вы настолько рады меня видеть, Абрам, что даже не спрашиваете, как я оказался здесь.

– Нет, я могу, конечно, спросить, но, во-первых, вы мне никакой правды не скажете, а во-вторых, мне этого совсем не хочется знать. Если оперативник ЧК…

– Теперь – спецагент.

– Ещё страшнее… – выдохнул Канторович. – Таки совсем здесь не только чтоб полюбоваться на Золотой Рог и на во что турки превратили вашу Святую Софию.

– Время туризма ещё не пришло. – Обороты его речи невольно вызывали улыбку.

Канторович, выждав, пока расторопный кефеджи поставит передо мной чашечку кофе, а перед нами – блюдечко сластей (никак не могу запомнить их название, такие беленькие сладкие эллипсоиды-тянучки), – продолжил:

– Так вот я и думаю, что вам, промежду прочим, ещё надо сказать своему сотруднику. – И тут Абрам для вящей убедительности приложил руку к груди. – Заброшенному безо всякой связи и особенно без денег, с одним Оскаром на шее, что таки пришло время посчитаться и отчитаться, то есть наоборот. То есть пред. Крым ЦИК, который поручил…

(Ого! Вот это поворот! Никто доселе и не намекнул, что Канторович в Константинополь заброшен, да ещё каким-то боком – по заданию самого председателя Крымского ЦИК товарища Ю.П. Гавена.)

Но показать своё недоумение Канторовичу было никак нельзя. И я сказал, с некоторым даже нажимом:

– Вот-вот. Именно наоборот. И по результату.

– Нет, ну я вас, конечно, знаю и всяко уважаю, – быстро закивал Канторович, – раз вы сказали по результату, так таки оно и будет. А вот только скажите мне, за-ради правильного результата, что Юрия Петровича больше интересует: на кого французская контрразведка глаз положила, – или же интересуется знать, прям как англичане тоже этого хочут, про что в нашей, как вы называете, синагоге, то есть в шуле, говорят за Жаботинского, Палестину и наших мальчиков из Бунда?

Я сидел вполоборота к застеклённой двери и сразу же увидел, что Василий Первый, расположившийся неподалёку, подаёт условный знак – мол, появились подозрительные глаза и уши. Следовало прекратить на сегодня разговор.

– Всё по порядку и кое-что в довесок. О монархистах. Понял?

– Как не понять, но это много, столько придётся говорить, что уши опухнут и охранка сбежится.

Что же, вполне резонное замечание.

– Тогда на сегодня закончим. Встретимся завтра, в тринадцать – годится?

– Как скажете, – закивал Канторович, – так и сгодится. Здесь?

Я положил на стол полоску тонкой бумаги с адресом запасной явочной квартиры.

– Нет. Вот адрес – запомни, а бумажку сожги.

– Да забирайте, я уже запомнил. – Абрам даже чуть отодвинулся от стола, словно опасался обжечься. И добавил: – А то жечь здесь как-то не принято. Так об чём петь буду?

– Для начала – доложишь, кем там из наших французы особенно интересуются.

– Так свежий список есть, – повеселел Канторович. – У нас прямо фотокопия сделана, но там всё по-французски, и она маленькая.

Я положил на столик купюру и сказал, поднимаясь:

– Не проблема. Всё, до завтра.

Чуть позже из кофейни вышел и Первый Василий. За время нашего разговора с Абрамом он едва осилил маленькую чашечку смоляной крепости кофе, зато подчистую выбрал все сладости с блюдца.

Хороший плохой замысел

Вечером в квартире дома на площади Таксим, где обитал Михаил Стеценко и где, всего-то через площадку на чёрной лестнице, в закутке с малюсеньким окошком, к тому же с некоторых пор закрытом плотной грифельной бумагой, приютилась фотолаборатория Оскара Канторовича, происходила торжественная пьянка.

Правда, своеобразная пьянка, поскольку весьма крепкую ракию пил только один Стеценко и закусывал тёмной, как бы не лошадиной колбасой, огурцом и малоподходящими к этому напитку мочёными сливами, а Канторович-старший ограничивался чаем и вполне кошерными сухариками.

Но повод был, по крайней мере с точки зрения Стеценко, в самом деле торжественным.

Не только – да и не столько, если быть объективным, – то, что их сиятельства одобрили план провокации против советского торгпредства в Константинополе, а то, что и англичане на сей план согласились, и сделали практические шаги. Дали целый пакет документов – все как один подлинные и секретные, и с достаточно свежими датами, так что лишь хороший специалист мог правильно оценить, насколько высвечены британские секреты; а ещё, что особенно важно было с точки зрения Михаила Лукича, выдали аванс.

О том, что половина от него предназначалась Канторовичу, капитан деликатно умолчал. Чёртовы «мишки» (так Стеценко называл сотрудников резидентуры МИ-6) наверняка точно знали, что немалая, если не главная заслуга Абрама имеется и в разработке плана, и особенно в «выходе» на заместителя начальника, а сейчас и вовсе и.о. начальника торгпредства Бориса Лазаревича Биренсона. Но зачем баловать деньгами бывшего портняжку и стукача? Тем более что по выходе из резидентуры Стеценко, проигнорировав чёткий запрет Оржиховского, завернул к своим, метнул пару-тройку раз банчок – и ровно половины от аванса не осталось.

Но уж потом прикупленная по дороге бутылка ракии начала оказывать благотворное воздействие, и капитан начисто позабыл об указаниях и запретах «мишек», отчасти даже – об очередном своём проигрыше, и вовсю, хотя всё менее связно с каждой стопкой, стал изливаться перед единственным своим слушателем.

– На этот раз Симмонс сотней новых лир не отделается. Целое торгпредство завалю! Сначала Биренсона подловлю, а там и вся шайка посыплется!

– Там же охрана, – осторожно сказал Канторович, хотя прекрасно знал план операции, совершенно не предполагающий вооружённый налёт на торгпредство. – С оружием не войти.

– С этим оружием – можно! – с пьяной гордостью заявил Стеценко и, раскрыв пакет, разбросал на столе документы с пометкой «Top secret». И добавил, тыча пальцем в официальные штампы: – Вот, полюбуйся, что «мишки» приготовили. Большевики за такой материал душу бы продали, будь у них душа.

Канторович только головой покачал и поцокал языком:

– Не очень понимаю, по-каковски это напечатано. Но выглядят солидно.

– Подлинники. И по флоту, и по военным поставкам, и стратегическим материалам. – Стеценко даже нос вздёрнул. – Купится твой торгаш как миленький. Вот только порадоваться не успеет.

Абрам счёл нужным выразить некоторое сомнение – хотя бы для того, чтобы капитану не показалось, что его агент слишком уж поддакивает и соглашается, и не подумал бы контрразведчик: уж не замыслил «Абрашка» что-то?

– Биренсон вообще-то не шлемазл, не простак местечковый, соображает быстро.

Реплика оказалась вполне своевременной. Ни о каком хитром умысле Стеценко не подумал, а подумал нетрезвой своей головой, что Канторович печётся о «своих», и заявил:

– Ага, у тебя все твои соплеменнички – умники, только на самом деле на одного Ротшильда сотня в рваных лапсердаках чесноком воняет.

– А, если б всего сотня, – с искренним сожалением отозвался Канторович.

А Стеценко, припомнив, с чего и с кого всё началось, вроде согласился:

– Не дурак, конечно.

Капитан отточенной финкой отрезал пару ломтиков тёмной, почти чёрной колбасы, пожевал, опорожнил очередную стопку, хрупнул огурцом и тогда только заявил:

– Но я ему по телефону названия трёх сводок, – он потыкал пальцем в разбросанные бумаги, – прочёл, так он чуть слюнями не подавился. Но жмот ещё тот, – правда, что за копейку удавится.

– Ну, вы, Михал Лукич, и комбинатор…

Это был как раз подходящий момент, чтобы свернуть на ожидаемую, а потому и безопасную, но, кстати, заслуживающую реального прагматического интереса тему:

– И с него денег возьмёте?

Может, Стеценко и насторожился бы от слова «комбинатор», едва ли часто за время знакомства употребляемого Абрамом, но развитие темы совершенно его успокоило:

– А то как же! Передам документы, возьму деньги – и тогда только дам знать этим, из охранки. Чтоб сцапали голубчика.

– И шо, деньги туркам отдадите? – с деланым ужасом возопил Канторович.

– Очумел, Абрашка? Покажу только.

Но профессиональная подозрительность всё-таки прорвалась сквозь потоп анисовки, и Стеценко, прищурив глаз, поинтересовался:

– А с чего ты спросил?

– Так я тоже хочу поиметь свой маленький гешефт, – терпеливо пояснил Канторович. – Я же вас вывел на Биренсона…

Голова капитана-контрразведчика почему-то стала непомерно тяжёлой и так и норовила улечься на стол. Понадобилось чрезвычайное усилие, чтобы сказать, да и то с паузами:

– Симмонсу скажу, чтоб и тебя… отметил…

Чрезвычайное усилие оказалось и последним. Голова капитана улеглась на стол.

Канторович, аккуратно высвобождая документы от ненужного груза, только и приговаривал:

– Ой-вей, ракия вас совсем доконала. На чём эти турки её только и настаивают, и не скажешь.

– Ну, ты… Ладно, – отозвался не поднимая головы Стеценко. – Давай завра… И чтоб ни-ни…

Канторовичу потребовалось серьёзное усилие, чтобы уложить спящего на диван. Затем Абрам стащил с него сапоги, стараясь не потревожить, и укрыл Стеценко пледом.

Когда пьяный Стеценко заснул достаточно крепко и ни на что происходящее в квартире не реагировал, Канторович постучал условным стуком в дверь чёрного хода и отодвинул засов. Из-за двери раздался ещё один условный стук, а затем дверь приотворилась и появилась голова Оскара.

Абрам Канторович подал документы, собранные со стола, и шепнул:

– Срочно.

Оскар кивнул и скрылся в своей затемнённой комнатке, где у него размещалось небогатое, но вполне работоспособное фотоателье. Там он быстро переснял заготовленные английской разведкой секретные сведения и, деликатно постучав, вернул оригиналы отцу.

Проявка, сушка, фотопечать с четырехкратным уменьшением, обработка позитивных копий заняли почти полночи.

Утром похмельный капитан Стеценко, обнаружив себя на диване почти совсем одетым, а секретные бумаги разбросанными по столу – хоть, кажется, и в том же беспорядке, что и накануне, – люто обматерил «Абрашку» за всё, в чём тот был и не был виноват. А особенно за то, что не припрятал поганец хоть пятьдесят граммов на опохмелку.

Канторович счёл уместным изобразить некоторую обиду и расстройство и ушёл, даже не сказав куда, хотя наверняка ни по одному из адресов, рекомендованных капитаном.

Ушёл он домой, где уже ожидал Оскар с фотокопиями.

Абрам прибавил к ним списки лиц, за которыми в Константинополе ведёт наблюдение французская контрразведка, привёл себя в порядок и пошёл на явочную квартиру…

Накануне днём и вечером

Всё и на втором контакте, с Номером 5, упитанным господином левантийского типа, прошло, как было с ним обусловлено почти два года назад, на Родине.

Во вторую среду, в полдень, мы за соседними стойками писали открытки в многолюдном зале центральной почты. Мы с Игорем Златиным пристроились за стойкой вдвоём и вроде как обсуждали текст, почти не глядя на Номера 5 и, само собой, не заговаривая с ним. Он только раз кивнул, когда взгляды наши встретились и продолжил эпистолярные труды.

Адреса и содержание открыток, на французском, во Францию и Бельгию, не имели особого значения. Важным был тип его автоматической ручки, цвет чернил и количество пустых открыток, веером разложенных перед ним. Обозначали все эти детали, что вечером, в девятнадцать по местному времени, он будет готов встретиться со связником у старой, давно не используемой по назначению крепости на восточном берегу Золотого Рога.

Обмен одинаковыми портфелями прошёл быстро и со стороны практически незаметно, а уж в густых сумерках так и вовсе незаметно.

Новацией было то лишь, что «наш» портфель передал Номеру 5 Игорь, и он же принял от агента его портфель.

Я всё время стоял рядом с ними. При встрече и перед тем, как разойтись в разные стороны, мы обменялись с Номером 5 кивками и несколькими фразами по-французски.

Назавтра на явочной квартире

Абрам Канторович принёс и «списки», скопированные в стамбульском опорном пункте французской контрразведки, и сделанные Оскаром фотокопии английских секретных документов, предназначенных для провокации против Биренсона.

– Вот, уважаемый, тут прописано, за кем они присматривают, – Канторович был сама любезность. – Если б я знал, под какой фамилией вы здесь, то сразу сказал бы, следят или таки нет.

Я бегло просмотрел не слишком длинные списки и убедился, что имён ни «товарищей Василиев», ни Златина, ни меня самого в них нет. И очень приятно, что ни Ковилиди, ни Рефата из «второй» резидентуры там тоже нет.

Правда, в ней знал я только двоих, и никого – в «первой», у Султанова.

А насчёт фамилии… Следовало поставить Канторовича на место.

– Тебе так хочется знать?

– Шо вы, шо вы… – зачастил Абрам. – Просто подумал быть полезным.

– Полезно не знать лишнего. – Маленькое нравоучение не повредит. – А по списку – всё в порядке. Пусть топчутся. А это что?

Уменьшенные, но вполне различимые фотокопии документов на английском, все отмечены официальными штампами о секретности.

– О, это большой цимес, – расплылся Канторович. – Это контора господина Симменса передала Стеценке, про которого вы меня спрашивали, ну так нельзя же было вам не показать – может, оно как раз и будет «по результату», а?

– Если не фальшивка, то будет. Обязательно и скоро, – пообещал я, не отрываясь от чтения.

(Документы первостепенной важности. И совсем свежие, судя по датам. Просто поразительно, что они вот так, едва ли не случайно, попали к нам в руки. Ты смотри, какой молодец Канторович, сообразил, что скопировать и кому передать.

Интересно, а зачем такой пакет секретных документов передали Стеценко?)

Тем временем Абрам чуть не причитал:

– Ой-вей, какая фальшивка? Стеценко, пока ещё языком ворочал, говорил, что за такие сведения большевики душу готовы продать!

– А зачем такие материалы английская контрразведка передала капитану Стеценко?

– Ну как же, он же не пойдёт с пустыми руками к Биренсону. – Канторович объяснял, не предполагая, что мне просто ничего ещё не известно о задуманной контриками провокации. – Ну, вы же знаете, какой такой Биренсон из Внешторга. Так чтобы эти, из Махсусы, взяли его на горячем и увидели по бумагам, что не пустышку он купил, а здесь настоящий шпионаж.

(Так, в основном стало понятно – и не стоит прямо сейчас расспрашивать о деталях. Пусть сначала выговорится о своём, заветном.)

– Да, пожалуй. Об этом позже. А вот скажи-ка мне, как так легко ты оказался в Константинополе и почему в миллионном городе сошёлся именно со Стеценко.

– А то вы не знаете, что мы с Оскаром ещё в том году выехали ну немножечко к сестре Циле, вы же понимаете, что там у нас был голод, холод, никаких заказов, жить не на что. Но совсем на самом деле по заданию Яна Эрнестовича: разоблачать монархистов и всяких сионистов, которые вредят.

– Вообще-то это проблемы ЧК, а не ВЦИК.

Мне самому было непонятно, почему это Гавен забросил своего агента и, главное, почему у нас никто ничего об этом не знает.

Абрам замахал руками, хватаясь то за голову, то за сердце:

– Да там у вас, в Крым ЧК, вы же знаете, как раз менялось руководство, было много новых людей, непонятно было, кому верить, а кто «сдаст». Вот Ян Эрнестович, то есть Юрий Петрович, как его теперь называют, и решил сам «укрепить зарубежную агентуру».

– И почему это вдруг «железный латыш» Гавен, второе лицо в Крыму, обратил внимание на скромного еврейского портного?

Канторович прямо-таки подпрыгнул и заявил с изрядной долей важности:

– Таки я ж после освобождения Крыма оказывал услуги Комиссии по борьбе с бандитизмом, а председателем Комиссии был как раз Юрий Петрович.

Информация получена, теперь только её надо проверить.

А прямо сейчас – уточнить:

– Мне ты можешь сказать, по какому каналу ты отчитываешься перед ЦИК – чтобы избежать параллелизма.

– Какой отчитывался… – Канторович вроде как совершенно искренне возмутился. – Нет, я хочу отчитаться и, видите, у нас с Оскаром есть чем и как, но совсем никакой связи не было вот до вашей вчерашней чашечки кофе. Я уже, извините, думал, что меня совсем забыли, ни связи, ни помощи нет, а евреям-портным в Константинополе живётся непросто, и у Оскара тоже нет денег обустроить нормальное фотоателье, и Циля не может кормить двух проглотов, а ещё своих дочек и кошек.

Я неделикатно прервал словесный поток, грозящий превратиться в полноводную реку, потому как сетования на еврейское счастье бесконечны и неиссякаемы:

– И ты решил подкормиться у Стеценко. А как на него вышел?

– Ну, так это же целый спектакль! – Канторовича распирала актёрская гордость. Заслуженная, как оказалось. – Две недели сидел я чистильщиком на площади Таксим, в виду дома, где Стеценко снимал квартиру…

– Чистильщиком? – Если моё удивление и не было искренним, то, во всяком случае, Абрам это не уловил.

– Да, совершенно-таки чистил сапоги да ботинки, заработок не так, чтоб очень, только за ящик и расплатился, но дождался, пока Михаил Лукич не соизволили наконец появиться. Признал меня – ну и начали работать. Сначала – на французов, а теперь вот ещё и на англичан…

Шифровано.

Секретно.

Срочно.

Прошу срочно выяснить у Председателя Крым ЦИК Гавена, известен ли ему Абрам Канторович, портной из Симферополя, бывший сексот врангелевской контрразведки и, уже после освобождения Крыма, Комиссии по борьбе с бандитизмом.

При положительном ответе прошу подтвердить факт засылки и прояснить задание, данное им Канторовичу для исполнения в Константинополе. И, по возможности, причины не информирования Крым ЧК о засылке.

Ответ каналу РС-2 для тов. Яна.

Такая каблограмма ушла через час после нашей плодотворной беседы с Канторовичем.

И сразу же после этого мы провели сначала с Игорем, потом с Ковилиди и Рефатом и, наконец, с самим Биренсоном совещание.

Цель его была ясна: как избежать провокации. А по возможности обернуть её против самих провокаторов. Против Стеценко, например.

Вариантов здесь было несколько, но в любом случае требовалось оттянуть время встречи.

Подготовка и сомнения

В резиденции Опорного пункта английской контрразведки в Константинополе, в присутствии полковника Оржиховского и мистера Симмонса, капитан Стеценко звонил по телефону, пытаясь договориться о встрече с Биренсоном.

Связь в Константинополе пока ещё далеко не достигла европейского уровня, поэтому пришлось сначала на плохом турецком объясняться с телефонисткой районного коммутатора. Затем уже по-русски, но гораздо дольше, говорить с секретарём в приёмной торгпредства: тому, видите ли, обязательно надо было знать и кто звонит, и откуда известен номер, и что за вопрос, и почему надо разговаривать именно с товарищем Биренсоном, если по этому вопросу есть компетентные специалисты. Наконец запас вопросов бдительного стража иссяк и удалось переключиться непосредственно на кабинет Биренсона.

Вся эта процедура заняла не меньше десяти минут, а во всё это время происходил короткий разговор Оржиховского с Симмонсом.

Впрочем, начался он раньше, до прихода Стеценко и речь шла об успешном применении на турецкой земле технического новшества: устройства для прослушивания телефонных разговоров.

Устанавливалась пара небольших микрофонов прямо в слуховой трубке, осуществлялось скрытое подключение к телефонной проводке. То есть реально требовалась изрядная конспиративная возня с участием подготовленного специалиста, а потом – дежурство ещё двоих, посменно. Дежурства подготовленных людей с навыками стенографии.

Ясно, что из-за всего этого приходилось весьма тщательно подбирать объект прослушки: подготовленных и хотя бы пригодных к такой работе людей было в распоряжении резидентуры всего раз-два – и обчёлся.

Но мысль Оржиховского уже распространилась дальше:

– Хорошо бы не только прослушивать их телефоны, но и определять, откуда звонят.

Мистер Симмонс был не столько консерватором, сколько прагматиком и оценил пожелание русского полковника с практической стороны:

– Это сделает необходимым использовать очень большое количество людей. Людей со специальной подготовкой.

– Увы, да, – согласился Оржиховский. – Вот если бы придумали такое устройство, которое само записывает, откуда звонили и что говорили…

– Поделитесь вашими фантазиями с господином Гербертом Уэллсом. Или сэром Конан Дойлем.

Оржиховский неплохо знал английский, а уж интонации улавливал безошибочно. В ответ на реплику мистера Симмонса он сказал только:

– При случае.

И тут как раз процедура связи с Биренсоном благополучно завершилась, и Оржиховский, воскликнув: «О, соединили!», – взял отводной наушник.

– Здравствуйте, Борис Лазаревич. Это Стеценко, Михаил.

– Да-да, здравствуйте, – услышали и Стеценко, и Оржиховский.

– У меня всё готово. Когда к вам подойти?

Но в голосе Бориса Лазаревича совсем нетрудно было уловить некую заминку.

– Михаил, э-э…

– Лукич. – Стеценко представлялся своим именем, зная, что Канторович, выходя на Биренсона через знакомства среди соплеменников, сказал всё как есть: и имя, и кой-какие прошлые дела, в известной мере объясняющие, как получен доступ к секретным документам.

– У меня здесь обстоятельства, – с лёгким намёком на извинение, но без колебаний сказал Биренсон. – Сегодня – просто никак. Давайте попробуем завтра.

– Но материал горячий, – запротестовал Стеценко.

– Уверен, за день-два не сгорит, – голос Бориса Лазаревича обрёл начальственную твёрдость. – Тем более что нам ещё потребуется время для правильной его оценки.

– Но мы же договорились о сумме, – запротестовал Стеценко, справедливо полагая, что выпятить сейчас материальный интерес – лучший способ избежать предположений о каком-то ещё интересе. Как знать, не держит ли сейчас отводную трубку профессионал из службы безопасности торгпредства и не он ли заставил Биренсона не торопиться со встречей.

А Борис Лазаревич тем временем сказал:

– С возможными коррективами договорились. И в сторону увеличения суммы – тоже. Всё, извините, тороплюсь. Звоните завтра. – И положил трубку.

Стеценко и Оржиховский тоже положили трубки; капитан, обращаясь к мистеру Симмонсу, сообщил с плохо скрываемой злостью:

– Он, видите ли, сегодня не может. Договорились на завтра.

На его реплику первым отреагировал Оржиховский.

– Придётся заново согласовывать с Махсусой время операции.

– Ну, так игра стоит свеч, – быстро сказал по-русски Стеценко.

Такой фразеологический оборот был хорошо понятен любому картёжнику, а полковник – это Михаил Лукич знал наверняка, – не был исключением.

Мистер Симмонс тоже спросил по-русски с вполне ожидаемым акцентом:

– Есть ли у вас уверенность, что большевики не берут ещё время для проверки?

– Проверки – чего? Документов они ещё не видели – и не увидят. Только от турок и узнают, какие они были сладкие и подлинные. – Стеценко убеждал и англичанина, и самого себя. – А меня проверять – что толку? Да, офицер, так тут только офицеры и остались, нижние чины – кто в Греции, кто в Сербии, а кто и вовсе за море подался.

– В смысле в Россию вернулся, – буркнул Оржиховский.

Симмонс предостерегающе поднял палец.

– Мы будем ещё иметь возможность говорить о реэмиграции.

А затем обратился к Стеценко:

– Вы завтра откуда намерены телефонировать, господин Стеценко?

– Я с утра должен быть в Высшем монархическом совете.

Капитан отчётливо понял, что «мишки» намерены продолжать разговор без него, и поторопился добавить:

– Позвоню прямо оттуда.

Резидент благожелательно кивнул.

– И сообщите о договорённости нам. Немедленно. Чтобы у нас было время сказать о захвате.

Когда Стеценко раскланялся и ушёл, Симмонс перешёл на родной язык:

– Наконец-то мы можем поговорить спокойно по-английски.

Быстро посчитав варианты, почему это Симмонс не захотел разговаривать при Стеценко, который в английском был не силён, но всё-таки мог бы понять кое-что лишнее, Оржиховский спросил:

– Вы полагаете, этот Стеценко ведёт двойную игру?

– Сейчас, полагаю, нет. Его связи с монархистами меня отнюдь не беспокоят. Они как бы естественны.

– И граф Орлов не опустится до покупки у некоего агента, – подхватил Оржиховский, – документов или информации о делах или планах Великобритании.

– Тем более что с финансовой стороной у его сиятельства весьма прискорбно, – согласился мистер Симмонс. И продолжил, чуть сощурясь: – А вот с отпрысками галльского петуха наш капитан непременно подружится, если узнает нечто ценное у нас.

Оржиховский только головой покачал:

– Весьма сомнительно. Сколько там… да ещё и полгода не прошло, как мсье Гарни пообещал отправить Стеценко, пойманного на мошенничестве, под конвоем пароходом в Крым, а с капитаном передать пакет документов о подвигах капитана контрразведки в Керчи и Симферополе. Теперь они напрямую и не общаются, если что – Стеценко подсылает к французам своего пронырливого Абрама.

Но мистер Симмонс отнюдь не разделял его оптимизма:

– Пустое. Ни дружбы, ни вражды постоянной не бывает. Постоянными бывают только интересы.

Некоторое время Оржиховский размышлял, самостоятельно ли начальника пробило на философию, или ввернул Симмонс уместную цитату из высказываний первого лорда Адмиралтейства. Нелюбимого им, равно как большинством выживших в Галлиполийском десанте. Затем полковник счёл уместным произнести:

– О да, несомненно. Кто бы мог подумать, что боевые офицеры, дворяне, после стольких лет борьбы и стольких потерь, пойдут на службу к врагам за пайку большевистского хлеба. Отнятого большевиками у несчастных крестьян.

– Не надо пафоса, друг мой, – улыбнулся Симмонс. И продолжил, меняя тему: – Даже у господ русских монархистов сейчас появляются вполне трезвые и конструктивные идеи.

Оржиховский быстро уловил невысказанное:

– Вы о том, чтобы отправить несколько подготовленных людей в Россию для поддержки тамошних групп сопротивления?

– Должен заметить, что момент для засылки представляется мне весьма благоприятным: Советы пока что соблюдают свои обещания.

Признание каких-либо достоинств главного противника давалось резиденту нелегко, однако же профессионализм заставлял подниматься над личными пристрастиями.

– Даже есть сведения – не от их пропаганды, от надёжных источников, – продолжил Симмонс, – что большевики принимают на видные посты «военспецов»-реэмигрантов.

Оржиховский, переводя высказывание резидента в практическую плоскость, сказал с нотой огорчения:

– За большинством надёжных людей, которых мы могли бы заслать как реэмигрантов и использовать там как разведчиков, руководителей повстанческого движения или хотя бы агентов влияния, тянется весьма неоднозначный след. Эти чекисты могут найти документы, свидетелей, пострадавших, но живых. Некоторых провалов не избежать.

– Резонно. Будут провалы. А дальше?

– Дальше? – удивился полковник. – Тень упадёт на Британию.

– О, это в наименьшей степени взволнует и правительство, и парламент, и даже Флит-стрит, – отмахнулся Симмонс. И продолжил нравоучительно: – Главная «тень» упадёт как раз на прочих, не наших «возвращенцев». Вы же логику большевиков не хуже меня понимаете: если выявлен враг, хоть один из ста – вся сотня под подозрением. Если не прямо в расстрельный список.

– Весьма тонкое наблюдение, – не мог не согласиться Оржиховский. – О, чёрт, а ведь действительно! И решат, что отсутствие компрометирующих фактов – это не заслуга реэмигранта, а недоработка ЧК.

– В конечном счёте, провалы – это в ваших, русских интересах.

И «русские», и их «интересы» с точки зрения мистера Симмонса оставались всё те же, как с давних-недавних времён верного союзничества в рамках Антанты.

– Даже в большей степени, нежели в интересах британских, – заключил резидент.

Работа как работа

К вечеру, когда мы уже собирались на условленную встречу с агентом Номер 2, поступила шифровка из Крыма:

Секретно.

РС-2 для тов. Яна.

КрымЦИК-один подтвердил факт контакта с К-ч и суть задания К-ч в Константинополе: сионистские и контрреволюционные организации. КрымЦИК-один сообщил, что извещал пред. Крым ЧК о засылке агента, но дату и обстоятельства извещения не назвал. Допускаем несогласование при передаче дел в руководстве КО ЧК.

На ваше усмотрение согласовываем возможность принятия К-ч секр. сотр. с взятием подписки и выдачей аванса.

1-Крым

Договорённость о встрече с агентом Номер 2 происходила по схеме, обкатанной прежде, – но эта схема как бы и не предполагала ввода нового человека на связь.

По средам, в полдень, сей важный чиновник любил покатать шары в европейском квартале. Там, в бильярдной, в прошлый раз мы сыграли партию в «пирамидку» – название игры указывало на место встречи. Счёт в партии означал время. Мне тогда пришлось постараться, сделать два кикса, чтобы не выиграть раньше, чем партнёр выставит нужное количество шаров.

Сейчас же товарищ Номер 2 (англитизированый тип с аккуратно выпестованными бакенбардами) тоже предложил «пирамидку», хотя и заметил, и отметил присутствие Златина в паре со мной.

Но игра эта, как известно, лишь на двоих. Сразу отдать кий Игорю я не мог: достаточно много посетителей и служащих немаленькой бильярдной слышали, как мы – на английском, естественно, – договаривались об игре. Поэтому пришлось начинать мне, а потом я «неловко ударил», якобы повредил кисть – и попросил Златина доиграть за меня.

Игорь оказался бильярдистом посредственным, так что на этот раз киксовать, причём трижды, пришлось агенту Номер 2, чтобы сохранить необходимый счёт.

Зато собственно встреча прошла нормально, я уже на ней был как бы «вторым номером», просто стоял неподалёку, а собственно обмен и некоторое количество устной информации выпали на долю Златина.

Материалы, переданные во время вечерней встречи агентом Номер 2, оказались очень ценными.

Оставалась ещё одна встреча, на этот раз не просто с безымянным агентом Номер 4, которого я знал только в лицо, а со старым моим фронтовым товарищем по 8-й армии.

В самом начале 17-го, перед Февральской революцией, мы потеряли друг друга – военная судьба, что тут поделаешь, – а потом во всё бурное трехлетие было не до поиска фронтовых друзей. Ничего мы не знали о судьбах друг друга и, естественно, обо всех внешних и внутренних наших переменах – и свиделись уже как «агент Номер 4» и «ваш связник товарищ Ян», в спецкомнате на Лубянке.

У нас обоих даже на какое-то мгновение перехватило дыхание, но выдержки обоим хватило ни раскрыть остальным участникам встречи своё знакомство, ни показать своё удивление по поводу такого «синхронного» перехода на эту, большевистскую сторону в расколотой России.

Когда тогдашний начальник ИНО Давтян, который чаще пользовался подпольной ещё кличкой «Давыдов», оставил нас втроём с Артуром Фраучи, мы всё равно постарались не допускать лишку, понимая, чем это может обернуться. Только мой фронтовой друг эдак небрежно постукивал пальцами по столешнице, пока мы окончательно согласовывали схемы контакта. А я читал морзянку почти автоматически, вроде не отвлекаясь от важного обсуждения, – разве что раз кивнул невпопад этому обсуждению, встретившись взглядами с тем, кого называл на фронте Фёдором, Федькой Шерешевым.

И с кем встретился четырьмя часами позже на втором этаже оскудевшего донельзя «Мюр и Мерилиза».

И тогда, и во время первой нашей константинопольской встречи, мы немного поговорили и расстались с ощущением, что сквозь трагическую и кровавую муть, теряя и вновь обретая почву под ногами и ориентировку, мы двигались по каким-то незримым параллелям. И теперь достаточно пары-тройки фраз, чтобы восстанавливалось – нет, лучше продолжалось, – сходство или даже одинаковость понимания мира и себя в нём.

Но в эту встречу поговорить не удалось – рядом же был Игорь Златин, которому совершенно ни к чему было знать о нашем знакомстве. Мы с Фёдором, «агентом Номер 4», только стояли достаточно близко, чтобы ясно видеть лица друг друга и, когда Златин, приняв портфель, отвернулся, – понимающе улыбнулись друг другу.

А затем предстояла не совсем моя – не разведывательная, а сугубо контрразведывательная, – но совершенно неизбежная работа. Следовало детально подготовить Бориса Биренсона к противодействию провокации. Так получалось, что делать это надо было именно мне. Засвечивать константинопольские резидентуры не следовало, сколь бы ни был сам Биренсон «нашим» человеком.

Во-первых, потому что не был он столь уж надёжным «нашим», раз согласился контактировать с некоторым количеством своих «соплеменников», включая Канторовича, и дать себя вывести на связь с провокатором.

Во-вторых, подготовка контр-операции неизбежно требовала привлечения ещё какого-то количества сотрудников торгпредства – и тем самым риск для людей из резидентур возрастал многократно.

А в-третьих, преждевременно показывать степень полномочий Игоря Златина было не нужно, поскольку Игорю предстояло ещё не раз бывать в Константинополе. А мне, надеюсь, не предстояло.

Оба Василия для такой работы ещё не годились. Им, как нам с Игорем было уже понятно, нужно было давать совершенно чёткие указания – а в предстоящем разговоре и в операции было немало неясностей и неожиданностей, и требовалось быстрое принятие самостоятельных решений.

Встретились мы с Борисом Лазаревичем в совещательной комнате на втором этаже торгового представительства. Ему в отличие от охранников, дежурного и секретаря, я предъявил свой настоящий мандат, зная, что Биренсон правильно поймёт всю серьёзность моих полномочий.

Борис Лазаревич всё понял и побледнел ещё до того, как я изложил ему суть готовящейся провокации. Но всё же он попытался представить своё согласие на встречу со Стеценко так, будто предполагал официально известить службу безопасности принимающей страны о том, что ему переданы неким инициативником документы, касающиеся государственных интересов. И попросить их у него забрать, поскольку советское торгпредство шпионажем не занимается.

– Вашу версию я услышал, – только и сказал я достаточно нейтральным тоном, справедливо полагая, что Биренсон ещё не выговорился.

– А пока они там будут решать, – продолжил Борис Лазаревич, расценив мою реплику как знак доверия, – кого и как прислать, что такое «инициативник» и что с ним делать, я хотел скопировать документы, если они и в самом деле представляют ценность.

Вот теперь стоило чётко поставить Биренсона на место.

– Представляют. Только всё обернулось бы иначе: по разработанному сценарию провокации англичане планируют вас взять с поличным прямо на передаче, пакет с документами заберёт Муселлах Мудафаа-и-Миллие, охранка турецкая, преемница «Махсусы», сборища головорезов; а когда поднимется шум – англичане официально и честно подтвердят, что в пакете была настоящая секретная информация. И вы, Борис Лазаревич, покупая её у «инициативника», – главный стервятник шпионской стаи.

Надо признать, что Биренсон умел держать удар. Он только и сказал, правда, предварительно вытерев моментально вспотевший лоб:

– Нелестно. Весьма. И несвоевременно: сейчас резко возрастает товарооборот… Я приглашу нашего начальника охраны? Он примет пакет.

– Не стоит. – Теперь, когда нужное впечатление произведено и, надеюсь, урок бдительности усвоен, можно было говорить с товарищем Биренсоном по-деловому. – Он тоже ведь наш гражданин, да ещё наверняка выявлен противником как уполномоченный ЧК. Нужен турок.

Биренсон чутко уловил перемену интонации:

– Турки у нас есть. Пятеро. Один, правда, этнический болгарин, помак, но Болгария тоже совсем нам не друг.

– Нужен не просто турок, а такой, чтобы в этой «МИМ/МИМ» не усомнились в его благонадёжности.

Борис Лазаревич ненадолго задумался – и сказал едва ли не радостно:

– Минуточку! В своих агентах, надеюсь, эта их охранка не сомневается? Есть у меня здесь их агент.

– Хороший ход. – Одобрение было совершенно искренним. Служба безопасности торгпредства всё-таки работает. Жаль только, что не скоординировано с остальными службами. – А он по-русски нормально понимает, поручение не перепутает?

– Так это же Амир, наш переводчик, – развёл руками Биренсон. – Пять языков свободно.

(Ну и ну. Правильно мне только что пришло в голову, что их Служба безопасности работает, но не скоординировано с остальными службами.)

– Он присутствует при переговорах, деловых встречах? Письма переводит? Всё замечательно, Борис Лазаревич…

– Вы что имеете в виду?

До Биренсона дошло не сразу, но уж как дошло, так он опять побледнел и зачастил:

– Но мы же… Коммерческая деятельность. Ну, конечно, сбор некоторых сведений по производству и торговле, но к специальным делам ни-ни.

(Непременно надо принять меры. Для начала – устроить проработку с начальником охраны… Заменить переводчика… Кстати, Рефат вполне подошёл бы, если Ковилиди его отпустит. Но сейчас надо чётко проинструктировать Биренсона.)

– Укажете ему однозначно и подробно. Даже письменно, под расписку! – что надо с «инициативником» Стеценко встретиться вне здания, принять от него пакет и, не вскрывая, немедленно передать охранке. Ваш конверт с деньгами если сможет охранке не отдавать и вам вернуть, а нет – пусть сам забирает у «МИМ/МИМ» или даже делится с ними.

Борис Лазаревич даже законспектировал «инструкцию» и только напоследок спросил:

– А с этим инициативником, как его, Стеценко – что делать? Мы ведь общались по телефону, мне его порекомендовал вполне уважаемый человек.

– При случае я вам об этом «уважаемом» расскажу. – Я невольно улыбнулся, представив гипотетический диалог Биренсона и Канторовичем. Нет, впрочем, наверное, Абрам сам никак не контактировал с важным совслужащим, а подрядил кого-то.

– Или всё о нём расскажет ваш начальник охраны – он обязан быть в курсе, – подавив улыбку, продолжил я. – А Стеценко? Не ваша забота. Пусть его хозяева беспокоятся, да поскорее, пока мастера из «МИМ/МИМ» ремень ему со спины не сдерут и морской солью не посыплют.

– А дальше – как? – осторожно спросил Борис Лазаревич.

– Два-три дня – и в представительстве будет надёжный переводчик.

Я полагал, что Биренсон обеспокоился о собственной судьбе и о торгпредстве. Собственно, так оно и было. Сначала Борис Лазаревич спросил по делу, как бы уточняя:

– С Амиром-то как?

А потом свернул на больную тему и, жестом показав на потолок, – начальство, мол, там, как оно на всё это посмотрит, – спросил, заглядывая мне в глаза:

– И мне не хотелось бы… Сами понимаете – хотелось как лучше, в общих интересах.

Что я мог сказать? Только это:

– Не мне решать. Но постарайтесь впредь работать как лучше – Родине это нужно. А с этим вашим Амиром… Полагаю, сам уйдёт, когда станет понятно, что раскрыт он как агент охранки и что участвовал в провокации, затрагивающей интересы англичан.

Толцыте и отверзится вам[13]

В кабинете председателя Высшего монархического союза в Константинополе, в присутствии графа Чернова, капитан Стеценко пытался связаться с Биренсоном, но пока что безуспешно. Секретарь вежливо, но холодно каждый раз сообщал, что с Борисом Лазаревичем сейчас переговорить нельзя – занят, срочное совещание… срочные переговоры… срочный документ… приказал не беспокоить.

В кабинете в отличие от прочих помещений они были только вдвоём и никак не ограничивали себя в тематике разговора. Разве что Чернов выжидал удобного момента, чтобы перейти к тому, что накануне обсуждал с Борисом Петровичем Орловым.

– Бог знает что! – возмущался Стеценко. – «…Совещание, переговоры». И когда только успели нахвататься всей этой волокиты от старой доброй русской бюрократии!

– Ничего, попытайтесь через полчаса, – меланхолично бросил Алексей Андреевич Чернов, полагая, что приближается важный момент в разговоре.

– Да уж, конечно. – Стеценко оторвал изжёванный мундштук длинной турецкой папиросы. – Просто так не оставлю. Важнейшее дело!

Однако же у его сиятельства графа были на этот счёт несколько иные соображения.

– Что касается важнейшего… Полагаю – это наше коллегиальное мнение – что сейчас пришло время всерьёз подумать о вашем возвращении в Россию со специальными заданиями. Это более соответствует вашему уровню и возможностям.

Реакцию капитана было нетрудно предугадать.

– Легально? Алексей Андреевич, с моими прошлыми «заслугами» большевики если не прямо у причальной стенки, то уж в ближайшей тюрьме точно расстреляют.

По лицу графа Чернова едва ли можно было предположить, что подобная перспектива не обсуждалась.

Капитан, выждав пару секунд, спросил:

– Или выезжать нелегально? С чужими документами?

– Это лишь усугубило бы ситуацию, – сказал граф таким тоном, каким читают нотацию не слишком старательному школяру. – Непременно опознают и привлекут. По всей строгости. Нет, именно легально – надо воспользоваться благоприятным моментом, пока большевики агнцев милосердных и веру в чистосердечное раскаяние разыгрывают.

– Боюсь, на меня это их милосердие не распространится. – Стеценко никак не хотел показать Чернову открытое неприятие такого предложения. – То, что Якова Романовича приветили – так он мало того, что фигура знаковая, так он же и здесь, в Константинополе, держался в стороне и от нас, и от прочих непримиримых.

Очередное напоминание о генерале Слащёве, которого долгое время считали убеждённым монархистом, – это даже было одной из причин взаимной неприязни Якова Романовича с бароном Врангелем, возможно, что и большей причиной, чем известное позёрство и авантюризм генерала, – вызвало у Чернова пароксизм раздражения. Но граф быстро овладел собой и сказал почти спокойно:

– Вам следует попробовать получить от Совдепии персональные гарантии безопасности. По их реакции на ваше обращение можно будет многое понять. В чрезмерном риске мы, сами понимаете, не заинтересованы.

Капитан в последнем был не слишком уверен, но показывать это Алексею Андреевичу не следовало. И Стеценко сказал только:

– Некоторое прощупывание почвы я уже производил.

– Вот и славно, – благожелательно изволил сообщить Чернов. – Это вы о переписке с бывшим сослуживцем, Петровским?

– Так точно. Петровский сообщал, что знает «верных людей», и допускал возможность моего внедрения в советские учреждения или даже в ЧК через его посредничество.

– Да, нам известна ваша переписка, – не преминул граф показать свою осведомлённость. – Но напоминаю, что Петровский ещё недостаточно проверен.

– Это можно будет сделать на месте, в Севастополе, – капитан вроде как забыл на минутку, что речь идёт о нём самом и в условиях реальной опасности, и рассуждал только как профессиональный контрразведчик. – Не раскрывая сразу карты.

И Чернов тут же подхватил в сугубо деловой интонации, как инструктируя профессионала:

– Ваш опыт, полагаю, не подведёт. Мы, со своей стороны, предоставим вам несколько имён агентов, которых можно, по необходимости, сдать чекистам. Для укрепления доверия – и потому, что эти люди утратили для нас ценность.

– Но всё это будет иметь смысл, – опомнился Стеценко, – если я получу реальные гарантии безопасности.

– Естественно. Тогда и обсудим весь круг возможных и необходимых действий. Так что не откладывайте с прошением, – продолжил Алексей Андреевич деловым тоном. – А сейчас вам пора перезванивать «товарищу» Биренсону.

Чуть позже в Симферополь ушла шифровка:

Срочно.

Секретно.

Пред. Крым ЧК

Прошу согласовать и дать поручение нашему посольству/консульству в Константинополе произвести, по его обращению, выдачу официальных гарантий безопасности и трудоустройства по специальности в Р.С.Ф.С.Р. бывшему офицеру, капитану Стеценко М.Л.

Канал РС-2 – Ян.

В ритме скетча

На той же явочной квартире в Константинополе, в присутствии Златина, происходил у нас ещё один разговор с Абрамом Канторовичем.

После короткого приветствия и предложения присесть, я произнёс в приличествующем случаю тоне:

– Итак, Абрам Моисеевич, ваше пожелание о принятии вас в секретные сотрудники ЧК одобрено.

– Да-да, благодарю, ну то есть я согласно поддерживаю, хотя не помню, чтоб я так прямо сказал про записаться в сексоты.

По реакции Канторовича можно было в известной мере усомниться в энтузиазме, вызванном сообщением. Но, как оказалось, соображения Абрама Моисеевича касались не только, или не столько, идеологической стороны.

– Так я сейчас напишу письмо Яну Эрнестовичу, что теперь буду работать с вами. И я очень извиняюсь, но интересуюсь материальной стороной дела. Как это у вас?

– Аванс получишь прямо сейчас, – мы с Игорем переглянулись. – Писать же что-то Гавену не требуется: Юрий Петрович уже в курсе.

– Аванс под расписку, конечно. – Канторович помнил прежние времена работы на контрразведку, но предполагал, что этим дело и ограничится.

– И подписку о сотрудничестве, – напомнил ему Златин.

А я добавил:

– И поговорим о ближайших заданиях.

– Уже пишу, – вздохнул Канторович и придвинул к себе две осьмушки бумаги из стопки, лежащей на столе. И, написав первые пару слов, поднял голову. – Но вы же помните, что я стрелять не умею и боюсь.

На этот раз мы с Игорем Златиным не смогли удержаться от улыбок.

– Мне всегда нравилось твоё чувство юмора, – хотя Абрам Моисеевич был намного старше меня, удержаться от обращения на «ты» почему-то было невозможно.

А Игорь казал, согнав улыбку:

– Не надо будет стрелять. Ни здесь, ни тем более на Родине.

Канторович среагировал на слово «Родина» моментально:

– Ой-вей, так я таки вернусь? А мой мальчик?

– Если захочет.

Этот вопрос не согласовывался, да и следовало предварительно переговорить с Оскаром – не младенец ведь.

– Что значит «если»? – чуть не подпрыгнул Канторович-старший. – Он что, захочет оставаться без отца среди этих турок с паршивым «кодаком» в руках и тётей Цилей, которая ещё и старшенькую, страшненькую свою Фиру к нему под талес метит?

– Фотографу и у нас работа найдётся, полагаю, – примирительно сказал Игорь.

– Только без Фиры, надеюсь? – вопросил Абрам, поочерёдно глядя на нас, как будто решение их семейных проблем зависело исключительно от чекистов.

Затем, похоже что не найдя в наших физиономиях должной гарантии спасения от Цилиных поползновений и Фириных мечтаний, тяжко вздохнул и протянул листок:

– Вот, написал.

Я взглянул – всё в порядке, – встал пожал Канторовичу руку. Следом то же проделал, с не меньшей торжественностью, и Златин.

– Поздравляем вас, Абрам Моисеевич. От своего имени и от имени руководства. Уверены, что ни вы, ни мы не пожалеем о сотрудничестве.

– А сумму какую указывать? То есть спасибо, конечно…

Я отсчитал три крупных купюры и положил их на стол.

Канторович мигом смахнул деньги в карман, подвинул к себе второй листок и, заполняя расписку, спросил:

– А на Оскара будет столько же? Мальчику нужен новый аппарат.

– На месте выдадут. Служебный. А вам за новое задание будет ещё… По результатам.

– Но результат уже ого какой! – запротестовал Канторович. – Мы же с Оскаром приготовили вам такие замечательные копии.

Пришлось повысить голос:

– Абрам, мы что, сейчас торговаться будем?

– Нет, но я же должен знать, – не сдавался Канторович. Но потом чуть сник и спросил уже другим тоном: – И какое у вас будет ещё «новое задание»?

Я кивнул Златину.

Игорь подал Канторовичу листок с короткой запиской.

– Через час вы встречаетесь с секретарем нашего консульства, вот с этим.

– Он произведёт на тебя приятное впечатление, – добавил я.

– Он что, из наших? – вскинул брови Канторович.

– Нет, из наших. Можешь заодно ему сказать, что реэмигрируете со своим Оскаром – чтоб приготовить визы для всех. Без Фиры. Но главное – надо набраться хорошего впечатления о нём в плане сотрудничества, чтобы убедительно говорить со Стеценко.

– А Михал здесь при чём? – с ненаигранным изумлением спросил Канторович. – Я и докладывать ему не собираюсь, что в Россию вернёмся, а то пристрелит, с него станется.

– Стеценко тоже должен реэмигрировать. – Игорь сказал это приказным тоном.

– В этом весь смысл, – чуть мягче сказал я. – И тебе задание: подготовить Стеценко к встрече с полномочным представителем РСФСР, который выдаст ему официальные гарантии неприкосновенности при возвращении, а также устройства на службу в соответствии с квалификацией.

– Шутите? – спросил Канторович, вглядываясь в наши лица; но, так и не уловив никаких проявлений розыгрыша, скривился и попытался пояснить: – Да я только намемекну ему на выезд, как он свой наган вытащит. Знаете, какой у него наган? Во-о-такой.

Судя по его размаху рук, это соответствовало как минимум маузеру с пристёгнутой кобурой-прикладом.

Златин тоже оставил приказной тон и пояснил:

– Ничего ему не надо будет «намемекивать». Уговорят его на выезд другие. – И воздел очи горе. – На кого он ни наган, ни голос не поднимет.

Канторович проследил за его взглядом и, похоже, вид потолка с несвежей побелкой его несколько успокоил:

– Ну, это разве что…

– Тебе даже необязательно сразу говорить Стеценко, зачем ты встречался с секретарём консульства, – развил я тему. – Мол, познакомились как-то, а такой приятный человек, и как раз документами занимается и может поспешествовать, и телефон свой дал.

С минуту Канторович молчал. А потом сказал совершенно иным, жестким и деловым тоном, даже акцент стал менее ощутим:

– Я извиняюсь, а зачем нам возиться с этим, извините, хазером грязным? Карты, водка и понты – больше ничего за ним сейчас и нет. И я ещё раз извиняюсь, но уверен, что если он и поедет в Россию, то лишь с заданиями вредить советской власти.

(Кто бы сомневался. Но распространяться сейчас по этому поводу не следовало.)

От слов к делу

Биренсон вызвал в свой кабинет «переводчика» Амира, строго по-европейски одетого турка с военной выправкой.

– Вызывали, эфенди? – Амир говорил с лёгким акцентом, почти чисто, но в интонациях и построении фраз ощущалось, что русский – далеко не родной его язык.

– Один человек – его зовут Михаил, – который придёт сегодня, через час сюда, хочет продать нам какие-то важные секретные документы англичан.

Биренсон сознательно объяснял как можно подробнее.

– Возможно, даже очень вероятно, что эти документы затрагивают интересы и самой уважаемой Турции. Нам такое не надо. Прошу связаться с вашей полицией и в их присутствии лично принять пакет и отправить этого человека прочь, не пуская за порог нашего Представительства. Или сдать его вместе с документами государственной службе безопасности, как она называется…

– Муселлах Мудафаа-и-Миллие, – подсказал переводчик.

– Да, или же полиции.

Амир быстро «просчитал» варианты и спросил:

– Простите, эфенди, а если он не захочет отдавать пакет просто так?

– Вот деньги – здесь сто новых лир. Скажешь ему, что это аванс.

Амир взял конверт с деньгами, поклонился и повторил задание:

– Через час. В Представительство не пускать. Михаил. Пакет-документы. Деньги.

– И обязательно предупреди полицию. – Биренсон даже палец поднял, как бы указывая на особую важность этого дополнения. – Что это, мол, служебные деньги, выданы тебе под расписку для того, чтобы у этого типа не было оснований сорвать сделку. Пусть они останутся у тебя, а не у полицейских.

– Предупредить… я всё понял, эфенди. Всё сделаю как надо.

И вот ровно через час во дворик перед входом в служебное помещение торгпредства с пакетом вошёл господин в синем пальто и решительно направился к двери.

Но та оказалась заперта, а дежурный охранник-турок, выйдя на стук, не захотел пускать посетителя даже на порог, объясняя на крайне ломаном, вроде как русском языке, что сегодня приёма уже нет и никого пускать нельзя.

Стеценко попытался и так и эдак, то есть и на русском, и на неприлично изуродованном турецком объяснить, что его нужно непременно пропустить, что у него важный пакет для Бориса Лазаревича, что они договорились лично встретиться, – но достаточно скоро убедился, что турок не понимает ни его русского, ни того, что Стеценко считает турецким. Единственное, чего удалось добиться – это согласия пригласить «толмечзды», то есть переводчика.

И действительно пригласил: Стеценко не более пяти минут топтался перед запертыми чёртовым турком дверями, как появился по-европейски одетый и прилично выглядящий смуглый господин. И спросил с порога:

– Михаил-эфенди?

– Да, собственной персоной, понимаешь нет? – Стеценко едва сдерживал раздражение.

– Прекрасно понимаю. Вы принесли пакет? Я предупреждён о нём. – Амир был сама корректность.

– Да, всё здесь. Но я должен его лично передать господину-товарищу Биренсону. Мы договорились.

– Вы хотите пройти в Представительство? – невинно спросил Амир.

Это не входило в планы капитана: предполагалось, что «сделка» произойдёт за порогом Представительства, где-нибудь в близлежащей ресторации или в каком-нибудь укромном месте неподалёку. С тем чтобы агенты «Муселлах Мудафаа-и-Миллие», которые дежурили в кофейне совсем неподалёку и ожидали от Стеценко условного сигнала, взяли «шпионов» с поличным.

– А что, Борис Лазаревич не могут сойти сюда?

– Никак невозможно, – категорически возразил Амир. – Так вы будете входить? Я провожу.

Стеценко чуть замялся, но достаточно быстро сообразил, что такое изменение сценария несколько усложнит операцию, но не отменит конечный результат. Ни турецкие дежурные, ни советская Служба безопасности не воспрепятствуют агентам охранки пройти в кабинет к Биренсону, как только Стеценко подаст им знак. И Борису Лазаревичу долго и безуспешно придётся объяснять, как это у него оказались секретные британские документы.

– Ну, если гора не идёт к… Да, конечно.

– Тогда сначала вас надо обыскать – такой порядок, – будничным тоном известил Амир и, не дожидаясь реакции Стеценко, дал знак охраннику.

Тот с готовностью подбежал и принялся быстро и бесцеремонно – в сущности, профессионально, – обыскивать визитёра.

Стеценко негромко выругался, но сопротивляться не стал, поскольку оружия в традиционном понимании у него с собой не было. Вот только во время обыска держал небольшой портфель с документами на весу.

– Ну, всё? Ни револьвера, ни бомбы? – когда охранник, ощупав даже щиколотки над жёлтыми ботинками, выпрямился и отрицательно покачал головой, раздражённо спросил Стеценко. – Идём?

– Теперь портфель, – так же буднично произнёс Амир.

Охранник протянул руку – взять портфель, но Стеценко отстранился и зло сказал Амиру:

– Ну да, соображаешь, сколько это стоит?

– Да, кстати, – внезапно обрадовался тот и, подавая конверт с деньгами, продолжил: – Чтоб вам было спокойнее – вот аванс. До последнего куруша.

Стеценко машинально взял конверт, а Амир тут же притянул к себе портфель, даже не вырывая его из рук капитана, и ловким, как у фокусника или ширмача, движением вытащил пакет с документами.

– Ты что, разве… – только и успел крикнуть Стеценко, конечно же не зная, что название разменной турецкой монеты – куруш – было условным сигналом.

В следующую минуту за спиной Стеценко появились двое полицейских. Один заломил за спину капитанскую руку с раскрытым портфелем, а второй выхватил у Стеценко конверт с деньгами.

Амир же раскрыл пакет, пробежал глазами верхний лист и воскликнул:

– Да-да, вот они, секретные документы. Ого! Роял нави!

– Ты что, обезьяна, делаешь? – рванулся к Амиру Стеценко.

А тот кивнул – и полицейский резко, умело и эффективно саданул капитана в солнечное сплетение, так что тот охнул и перегнулся пополам.

– Предупреждаю провокацию, – почему-то по-русски сказал Амир.

Затем с начальственными уверенными нотками в голосе и, естественно, сугубо по-турецки, приказал полицейским, что следует делать дальше, и не преминул забрать у них конверт с деньгами.

Двое оперативником МИМ/МИМ это всё конечно же видели, но вмешиваться не стали. Во-первых, они прекрасно знали в лицо Амира, своего сослуживца, и предположили, что действует тот по распоряжению «сверху», о котором их не сочли нужным уведомить. Во-вторых, Стеценко не подал сигнал, а почему не подал – да какая разница? Можно спокойно допить очередной кофе и вернуться в штаб-квартиру.

«Вещественные доказательства», то есть пакет с секретными документами, Амир передал второму агенту МИМ/МИМ, турецкому охраннику торгпредства, тому самому, который изображал непонимание и русского, и ломаного турецкого языков, И отправил его вслед за полицейскими, которые поволокли в участок обмякшего Стеценко.

О том, что вся недолгая процедура обыска и задержания проходила под взглядами сослуживцев по охранке, Амир просто не знал.

Вот так авантюрная и не согласованная заранее, но правильно и вовремя использованная нами инициатива Биренсона сработала против заказчиков.

И надо признать, что усердие Амира, агента Муселлах Мудафаа-и-Миллие, значительно ускорили отправку Стеценко в Советскую Россию.

Способствовала этому и традиционная неразбериха в отношениях между турецкими полицией и охранкой, и между подразделениями в самой охранке.

Срочно.

Секретно.

Пред. Крым ЧК-ГПУ

Основное задание выполнено.

Дополнительно сообщаю:

фигуранты С-о и К-ч подали заявления на возвращение в РСФСР.

Порядок собеседования согласован.

Прошу разрешения на мой выезд.

Ян

…Напряжённые отношения между криминальной полицией и спецслужбами, в частности с охранкой, контрразведкой, службой безопасности, – названий много, – существуют, по моему наблюдению и по высказываниям товарищей, во всех странах. Объяснить это просто различием задач и совсем незначительным, в сущности, различием методов, – мне кажется, нельзя. Скорее – различиями типов людей, тех, которые приходят на работу в полицию, и тех, кто идёт на службу в охранку. Не всех, не поголовно, понятно, лишь в большинстве – но в определяющем большинстве.

Полицейские следователи и оперативники бывают и умны, и наблюдательны, и проницательны, быстро и почти всегда безошибочно определяют, кто есть кто, и за кем что-то ещё «висит». А поскольку подавляющее большинство преступлений сводится к нескольким всего и вполне земным мотивам, то закономерно, что идут в полицию люди, ориентированные на простые решения, действия, да и отношения – тоже. Меньшинство же полицейских, не чуждое поначалу думать о всякой такой идейности, политике и философии как преступной мотивации, практикой работы быстро вгоняется в систему простых отношений и прямых действий. Причём в этой системе не принято забывать и о собственной выгоде, чаще всего о простой и конкретной, и сравнительно мелкой во многих случаях. В диапазоне от привычно-упоительного чувства власти, вплоть до удовлетворения лёгкого тщеславия от понимания осторожно-уважительного отношения «гражданских». Без Порфириев Петровичей не обходится, конечно, в силу многообразия людских типов и свободы воли, как изначального дара Божия, но сколько их – ему же, Господу, только и ведомо.

В охранку же идут другие люди, для которых тонкости и сложности мотиваций, поступков и отношений более привычны и естественны, идейная и политическая направленность и их самих, и противников учитывается как важная и даже определяющая, – а посему их собственная работа закономерно обрастает множеством согласований, разрешений, нормативов и регламентов.

К чему это я? Да к тому, что спустя некоторое время мы узнали, что происходило в небольшой промежуток времени между разговором нашего товарища Биренсона со своим переводчиком от турецкой охранки.

А несколько ранее узнали, что происходило после того, как Стеценко уволокли в полицейский участок.

Не изменяя традициям

Амир, конечно, сразу же позвонил непосредственному своему начальству в Константинопольское управление Муселлах Мудафаа-и Миллие, преемницы Тешкилат-и-Махсусы.

Но эфенди Джафар, известный своей осторожностью ещё по временам недоброй памяти Талаата, после слов об английских документах слушать дальше не захотел. Как-то связывать провокацию у Представительства со своим же разрешением выделить парочку бездельников-оперативников в ответ на просьбу графа Чернова – не стал. Короче – переправил Амира к бею, ведающему отношениями с представителями держав-победительниц.

Тот сразу же оценил неловкость положения, связанную с необходимостью балансировать между интересами бывших западных врагов, путающихся в междоусобицах и разборках с эмигрантами, и бывших врагов восточных, с которыми сам маршал Мустафа Кемаль счёл теперь выгодным дружить. А посему потребовал от Амира предоставить план операции с расчётом необходимых сил и средств для её проведения. А уж затем, пообещал бей, после утверждения плана у самого паши, начальника Муселлах Мудафаа-и Миллие, которое он постарается осуществить самолично, всё будет исполнено быстро и правильно.

Времени до назначенной встречи оставалось менее получаса. Зная прекрасно, что «свои», из МИМ/МИМ, оперативники и шагу не ступят без команды свыше, а он, агент невысокого чина, им не указ, Амир сам взялся за дело.

Самолично побежал за два квартала в полицейский участок к хорошо знакомому, а потому и лояльному начальнику.

Тот не стал отнекиваться и ломаться, выслушав просьбу, а кликнул двух свободных усачей, гоняющих в нарды в дежурке, и приказал в точности исполнить приказы эфенди Амира.

Переводчик от охранки смутно подозревал, что сговорчивость эфенди Сароглу, начальника полицейского участка, проистекает не только и не столько от дружеского к нему расположения, сколько от стойкой нелюбви к русским, вынесенной из провальной кавказской кампании 1916-го. Но во много меньшей степени подозревал он эфенди Сароглу в англофобии, хотя на самом деле для неё было никак не меньше оснований, после всех бомбардировок и триумфального вступления англичан – то ли победителей, то ли оккупантов, – в Константинополь.

А именно она, англофобия, стала причиной непредвиденного Амиром и весьма огорчившего мистера Симмонса поступка.

Как только русского капитана приволокли в участок и в порядке предварительного допроса весело попинали по мягким и прочим частям тела, а пакет с документами оказался на столе Сароглу, тот быстренько вызвонил парочку понятливых репортёров из вечерней и утренней константинопольских газет.

Прибегали они поодиночке – и у каждого хватило и некоторых знаний английского, и некоторого количества «редакционных» лир, чтобы занести в свои блокноты названия (только названия!) документов и пару-тройку наспех сочинённых подробностей тонкой и героической полицейской операции, в которой места никакому Амиру конечно же не нашлось. Всякие подробности они уже досочинили в своих редакциях, намереваясь доставить особое удовольствие большинству читателей.

Через час после водворения Стеценко в полицейский участок Амир предоставил и план операции своему эфенди начальнику, и рапорт о проделанной работе.

Тот сразу же, как только представилась возможность, согласовал план с беем, предварительно выругав Амира за промедление.

Бей, выразив сомнения в профессиональной пригодности эфенди, самолично – в силу серьёзности дела, затрагивающего интересы двух великих держав и лояльной эмигрантской организации, – подал план и рапорт главному начальнику, паше Хюсаметтину Эрктюрку.

Тот резко прошёлся насчёт умственных способностей всей цепочки причастных лиц и потребовал немедленной доставки к нему на стол всех злосчастных документов, а в допросную – этого свинью русского капитана, пока полицейские костоломы не отбили у него способность к членораздельной речи.

Всё было выполнено в течение каких-то трёх с половиной часов, – как раз к тому времени, когда тираж вечерней газеты уже печатался, а в редакции утренней газеты заканчивали с набором и вёрсткой первой полосы.

Вечерний выпуск константинопольской расхожей газетёнки мистер Симмонс не видел – после восемнадцати часов местного времени его позволено было тревожить лишь срочным и достоверным известием о конце света, или о тяжёлой травме любимого скакуна в Брайтоне. Зато утреннюю газету прочёл и, едва допив чай, помчался в резидентуру.

Там он с порога в непарламентских выражениях отчитал полковника Оржиховского, причём за то, в чём никакой особой вины того и не было: что не нарушил суровый запрет начальника и не сообщил ему о казусе сразу же. Ну и за то, в чём полковник отчасти в самом деле был виноват: что не организовал слежку-подстраховку за Стеценко, а, следовательно, оперативники резидентуры не выручили своевременно секретные документы из полицейских лап и тем самым поспособствовали недопустимой утечке информации в прессу.

Затем мистер Симмонс уже в парламентских выражениях отчитал двух своих оперативников и направил одного в полицейский участок (если документы ещё там), а второго – в штаб-квартиру охранки, где они с большей вероятностью могут оказаться.

Затем, немного успокоившись, поручил Оржиховскому, на самом деле не так уж расстроенному ни содержанием, ни формой учинённого разноса, связаться с начальником Константинопольской Муселлах Мудафаа-и-Миллие.

Говорил он с пашою сам и, естественно, по-английски, демонстративно делая паузы, чтобы на том конце провода толмач мог правильно всё перевести. А отвечал ему сам паша Хюсаметтин Эрктюрк на ломаном, но вполне понятном английском.

По тому, что сей вожак головорезов, переведённый из недавно расформированной Тешкилят-и Махсуса, говорил на языке оккупантов, раздирающих тело Османской империи; оккупантов, не слишком поддерживающих дело великого Мустафы Кемаля, да и по любезному тону Хюсаметтина мистер Симмонс безошибочно понял, что британские секретные документы прочитаны, оценены и скопированы.

Но говорить об этом не следовало, и мистер Симмонс только попросил, тщательно выбирая выражения, передать все документы представителю Британского Генштаба имярек, который уже, видимо, дожидается приёма.

На что любезный донельзя бывший вожак головорезов заверил в незамедлительном возврате всех бумаг (так и сказал – papers, а не documents, чем ещё раз подтвердил догадку мистера Симмонса) и поинтересовался, передавать ли с бумагами их незадачливого носителя, называющего себя капитаном Сте-тс-энко-у и агентом какой-то разведки.

Мистер Симмонс после совсем непродолжительного раздумья сообщил, что британская сторона отнюдь не настаивает на немедленном освобождении упомянутого капитана, поскольку заинтересована, чтобы Муселлах Мудафаа-и-Миллие в спокойной обстановке выяснила, не нанёс ли сей господин реальный ущерб безопасности государства.

А полковнику Оржиховскому сказал, когда обмен взаимными любезностями завершился и телефонные трубки легли на рычаги основного и параллельного аппаратов, что видеть этого – далее последовало общеизвестное, но редкостное в устах джентльмена выражение, – ни в резидентуре, ни вообще в Константинополе он не желает. А дела, если таковые возникнут, будут вестись с Абрамом Канторовичем, что и приятнее, и полезнее.

Тут полковник, конечно приняв это пожелание как рекомендацию к действию, всё же не удержался и высказал сомнение отнюдь не в полезности работы Абрама, но в приятности общения с ним.

На что мистер Симмонс резонно заметил, что русским – кстати, надо пригласить сюда графа Чернова, есть о чём с ним поговорить, – следует в некоторых вопросах брать пример с англичан, которые не считают евреев, равно как представителей иных народов, в чём-то превосходящими себя. А посему – готовы всемерно использовать их в своих интересах. Если оные представители будут знать своё место.

Продолжение разборок

Через три дня после столь удачного и для нас, и для Муселлах Мудафаа-и-Миллие получения секретных английских документов в свете неизбежного, хотя и не определённого пока ещё по срокам, столкновения «национально-освободительной» армии Мустафы Кемаля – ещё неофициально Ататюрка, – с войсками Великобритании, в помещении Высшего монархического союза произошёл серьёзный разговор.

Оба руководителя ВМС, Алексей Андреевич Чернов и Борис Петрович Орлов, проводили со всею серьёзностью воспитательную беседу с Михаилом Стеценко, умытым, бритым и стараниями Канторовича прилично одетым. Хотя не слишком презентабельным: следы полицейского воспитания ещё хорошо различимы были на его физиономии. Прочие места под одеждой не просматривались, хотя при желании об их существовании несложно было догадаться по сдержанным гримасам, сопровождавшим все телодвижения капитана.

Но их сиятельства подобного желания, похоже, не испытывали и говорили безо всякого снисхождения, хотя конечно же в своей манере. Так что Алексей Андреевич не орал и не стучал кулаком по столу или по чему-то ещё, а произносил с ледяной учтивостью:

– Англичане крайне – повторяю, крайне – недовольны провалом вашей, мягко говоря, миссии.

– Они мне уже высказали, – печально подтвердил капитан.

– Мы не знаем, что именно они сказали. – Чернов на самом деле это знал, разве что помимо мелких деталей, но не счёл нужным это сообщать, нарушая канву воспитательной беседы. – Но то, что их настоящие секретные документы оказались в чужих руках, возмутительно и не имеет оправданий!

Но Стеценко вовсе не считал это ни возмутительным, ни не имеющим оправданий. Он так и заявил:

– Большевики ни шиша не получили. А турки – Симмонс же сам говорил, что эти материалы или не важны для них, либо же всё скоро узнали бы из других источников.

– Одно дело – специально предупреждённый и лояльный отдел Муселлах Мудафаа-и-Миллие, – Чернов, говоря о лояльности охранки, выдавал желаемое за действительное, но едва ли воспитуемый мог бы это опровергнуть. – А другое – едва управляемая и совершенно не приученная к работе в дипломатическом поле полиция.

Стеценко невольно потрогал особо впечатляющую ссадину на скуле и прошептал с досадой:

– Вот уж точно… Не приученная.

– Дипломатического скандала, скорее всего, не будет. – Борис Петрович Орлов трезво оценивал ситуацию. – Но это же такая утечка секретов дружественной державы!

– Да это всё через пару-тройку недель забудется напрочь, – Стеценко тоже трезво оценивал некоторые аспекты, но только в меру своего знания ситуации. – Да, какой-то полицейский ляпнул что-то репортёрам. Ну и что? Да они и прочесть наверняка не смогли, по их газетенкам видно, что и названия бумаг толком не просекли!

– Увы, могли и прочесть, и неровён час – скопировать что-то. Никто не может сказать точно, сколько глаз и сколько рук, и каких, имели доступ к документам за время до их возвращения.

Но капитан всё не оставлял попыток самооправдания:

– Я не настолько знаю английский, чтобы сказать точно, насколько эти бумаги такие уж ценные и долгоиграющие. И вообще планировалось же всё совсем по-другому, да тут влезла эта дубоголовая полиция. А я по-турецки не смог толком объясниться. Да и не мог сразу разобраться, когда дело идёт по нашему плану, а когда – кривым боком!

– Полиция везде одинаковая, а вот вы оказались не на высоте. – Бориса Петровича явно рассердили стеценковские оправдания. И он продолжил, как приговорил: – Уверен: поручили бы передачу документов другому офицеру – не произошёл бы такой провал. Даже если бы замысел операции не осуществился.

– Да что офицеру! Ваш Абрамчик всё разыграл бы, как по нотам! – Его сиятельство Алексей Андреевич постарался уколоть побольнее.

– Ну, так давайте попробуем ему чего такое поручить, – немедленно огрызнулся капитан. – Его же соплеменники во всех представительствах сидят.

– Мельтешение и брожение умов, господа. – Борис Петрович сделал предостерегающий жест. И продолжил, обращаясь к Стеценко: – Вам, господин капитан, теперь в Константинополе будет сложно. Да и не нужно, пожалуй.

Михаил Лукич несколько преувеличенно понял смысл высказывания графа Орлова и воскликнул:

– Но я могу и хочу служить нашему праведному делу!

– Похвально. – Борис Петрович продолжил в доброжелательном тоне, словно ждал именно такой реакции: – Надеюсь, вы сможете это доказать делом.

И Чернов подхватил, несколько излишне самонадеянно трактуя причастность высших сил к совместному их с мистером Симмонсом решению:

– Вам сам Бог сейчас указует достойный путь. Вы готовы?

– Как в песне: «За Царя, за Родину и Веру».

Граф Орлов даже ладонь воздел, будто и впрямь опасаясь, что капитан контрразведки сейчас заведёт маршевую интерпретацию «Вещего Олега».

– Обойдёмся без вокала. Вы уж русский-то язык знаете? Вот и надеемся, голубчик, хоть в Крыму вы сможете разобраться, что к чему.

– Вы собираетесь меня послать в Крым? – Михаил Лукич готов был допустить, что неверно истолковал вовсе не двусмысленную фразу графа Орлова.

Но тот, будто уловив нотку недоверия, изрёк с некоей даже заботой:

– Обстоятельства благоприятствуют. И – не только вам.

Стеценко посмотрел на одного руководителя ВМС, затем на другого, как бы пытаясь угадать, насколько серьёзно недвусмысленно высказанное намерение, и осторожно сказал:

– Это весьма серьёзное предприятие. Здесь много нюансов…

Но Алексей Андреевич Чернов вовсе не собирался выслушивать ламентации капитана о каких-то там нюансах, а сообщил, давая понять, что и сам вопрос, и важные организационные детали его продуманы заранее:

– Мы предполагаем – и англичане, несмотря на крайнее, как было сказано, их недовольство вами, поддерживают, – что возвращаться вам следует вместе с Абрамом Канторовичем. Он будет полезен и нам, и британской стороне, а вы сможете им умело руководить. Кстати, они озаботятся и материальной стороной.

– Несколько, скажем так, неожиданное предложение… – Михаил Лукич намеренно употребил слово «предложение», а не весьма точно обрисовывающее ситуацию слово «решение». И продолжил, прощупывая, не сработает ли в выгодном для него плане гордость русских аристократов: – Англичане, наверное, настаивают? И небось ещё и французы? Кошелёк для нас, бедолаг, развязывают?

Но Борис Петрович только и изрёк с изрядной долей высокомерия:

– Высокая чистота наших устремлений допускает сотрудничество со, скажем так, не совсем благородными элементами. Но не с врагами, конечно. Франция – наш ближайший союзник. При некоторых, увы, досадных изгибах политики Клемансо и Пуанкаре, неизгладимых республиканцев.

А граф Чернов продолжил, почти что деловым тоном:

– Поспособствуют и они. Не столько вам, впрочем. Сейчас по линии Помгола в Крым прибывают миссии и от Антанты, и от американцев, и еврейских организаций, – скажем так, все изучают обстановку. Наверняка многие знают о Канторовиче, и Канторович знает многих нужных людей. Держите его при себе, из этого можно извлечь пользу для нашего дела.

Стеценко понял, что разговор уходит от самого главного, и торопливо сказал, едва Алексей Андреевич умолк, то ли закончив фразу, то ли делая паузу перед продолжением:

– Речь сейчас не об… этом человеке. Под правильным руководством он действительно кое-что может. Речь о другом. Вы предлагаете мне вернуться легально, под своим именем, – мол, хочу служить, способствовать и искупить, и не хочу никакой чужбины?

Чернов согласно кивнул.

– Формулировки скверные, но суть вы уловили.

– Да не поверят мне большевики! – капитан переводил взгляд с лица одного руководителя ВМС на другое, пытаясь уловить не сочувствие, но хоть понимание. – Не поверят, что я раскаялся, переродился и добровольно стану им служить, не щадя живота своего. С моим-то прошлым…

– Не переоценивайте себя, капитан, – с лёгким оттенком брезгливости выговорил Алексей Андреевич. – Пока что большевики привечают много более значительных, увы, персон. Не могу сказать, что из настоящих наших – люди глубоких убеждений честь на пайку, даже под сенью ливадийских кипарисов, не променяют, – но бывших видных участников Белого движения.

Стеценко попытался заставить себя подойти к решению – увы, решению! – вышестоящих персон конструктивно:

– Если заполучить правительственные гарантии… – Но тут же оборвал сам себя: – Но нет, и этого недостаточно. ЧК непременно станет меня выворачивать наизнанку.

– Возможно, – согласно кивнул Чернов, словно бы заранее предполагая такие сомнения капитана. – А вы, для убедительности, назовёте им фамилии нескольких человек, кто работает против советской власти, вполне достоверных людей, не сомневайтесь.

– Сдавать своих? – покрутил головою капитан.

Как будто ему не приходилось такого делать никогда. И не приходилось выпускать за взятку арестованных, а затем вновь бросать их в тюремный подвал, и вновь выпускать за мзду, но только ещё более солидную.

– И кто же это будет?

Чернов соизволил усмехнуться.

– Список ещё отрабатывается. Некоторые уже определены – например, Михаил Дионисий, «Временный правитель России», слыхали о таком? – и его ближайшие соратники.

– Да, естественно, слыхал, – с некоторым недоумением ответил Стеценко. – Но думал, что с Михаилом Дионисием, наоборот, сотрудничать надо, ведь он сейчас едва ли не главная монархическая сила в Крыму!

– Окститесь, капитан, – с неподдельным возмущением воскликнул граф Орлов. – Нам – сотрудничать?

– Михаил Дионисий, видите ли, сотрудничества не желает, – добавил Алексей Андреевич, – и изволит подчёркивать сие при каждом удобном случае.

– Он кощунственно объявил себя государем. – Орлов никак не мог успокоиться. – При живых-то представителях Императорской семьи!

– Так что давайте прорабатывать детали, – вернулся к делу Алексей Андреевич, – Канторович уже сообщил, что вступил в контакт с полномочным представителем их консульства и предполагается помощь в оформлении документов. Включая, полагаю, гарантии…

Отпуск недолгий и полезный

С возвращением всё прошло спокойно. Игоря Златина опять высадили в Одессе, а мы с обоими Василиями добрались до Евпатории – это была первая стоянка парохода в Крыму. Вторая была в Севастополе, но никаких особых дел там не предвиделось, а задерживаться просто так не полагалось. Да и что там делать, если единственный дорогой мне человек – далеко на юге?

Железная дорога от Евпатории до Симферополя функционировала исправно, так что в тот же день я сдал и документы, и оперативников Реденсу.

Почти на месяц я возвратился домой, благополучно доставив материалы от наших агентов, в том числе и от Канторовича, и документы, раздобытые в ходе контр-операций.

Станислав Францевич только что вернулся из Москвы: там в самый канун Нового года состоялось заседание Коллегии ВЧК. Никакими подробностями со мной он, естественно, делиться не собирался – где я, а где он и Коллегия. Но по нескольким его оговоркам, пока мы обсуждали, какие из привезённых мною документов скопировать для Крым ОЧК, какие отправить в Харьков, а какие прямо в Москву, – сложилось впечатление, что грядут, и скоро, в нашем ведомстве какие-то перемены.

Что конкретно грядёт, удалось выяснить через три дня, когда я прибыл на Лубянку и встретился и с Москвиным, и с Артузовым: привезённые документы касались и разведки, и контрразведки.

Особенно порадовали Москвина-Трилиссера свежие сводки по военному и военно-морскому присутствию англичан в Турции, неосмотрительно предоставленные «для провокации» Стеценко, и благополучно перефотографированные Оскаром Канторовичем. Ну и наши «птички» наклевали много интересного и полезного.

От самого Москвина и от его второго зама, Прокофьева, узнать о предстоящих переменах было весьма сложно. Они пару раз обмолвились, да и только – а настаивать не следовало – меня они знали слишком мало, да и кто я для них – рядовой сотрудник.

Другое дело Артур: сколько студенческой каши съели вместе, сколько дел в последующие годы совершили, и отношения у нас давным-давно сложились не как у начальника с подчинённым, а как у старинных друзей и коллег. Конечно же он рассказал мне о проекте постановления ВЦИК, которое предполагается принять в начале года. Там будет и переименование, поскольку на прежнюю аббревиатуру за первые, самые напряжённые, военные годы налипло слишком много крови и грязи, и уточнение функций, процессуальных норм и регламента, – а вне Постановления готовится очередная чистка наших рядов. Под лозунгом нашего председателя насчёт чистых рук, горячего сердца и холодного разума.

На Центральном почтамте в окошке «до востребования» меня ожидало письмо от Ниночки Лавровой. И такое тёплое и откровенное, и такое исполненное сомнений (леди Энн-Элизабет предложила ей вернуться на службу в Миссию, а затем и переехать – в качестве её конфидентки, для начала в Англию, когда – через пару месяцев, – сэра Уильяма отзовёт Форин Оффис), – короче, такое, что поездка в Батум стала безотлагательной.

Отпуска как таковые нам не то что вообще не предоставлялись, но давались крайне неохотно и лишь по «настоящим» причинам – острая семейная проблема, к примеру, или необходимость срочного лечения. Но недельку мне всё-таки отжалели. Правда, при этом попытались «нагрузить» меня в порядке совмещения приятного с полезным ещё и внеплановой проверкой работы Батумского ОЧК.

Вот тут-то пришлось сопротивляться вовсю. В сравнительно небольшом городе, всё ещё «чужом» – года не прошло после окончательного установления советской власти, – в городе, насыщенном до предела сторонниками отделённых от власти партий, с полудюжиной иностранных представительств, со смешением народов и религий, малейший мой контакт с ОЧК будет замечен. А значит, перспективы «легальной», да и нелегальной, пожалуй, работы на Западе попросту исчезают. Да и Нине, ради встречи с которой я выбирался в Батум, это никак не пойдёт на пользу.

В Батумское представительство Внешторга отправляться тоже не следовало. Излишний проверяющий из Москвы – а кто ещё мог бы приехать на три дня, – непременно привлечёт внимание, его личные контакты с Лавровой (по инициативе и ходатайству Петерсена ей в Наркомате продлили командировку) будут замечены и неизвестно как расценены.

Короче, направили меня в командировку: проверять организацию и техническое состояние тамошней городской связи.

Это было и прикрытие, поскольку поездки по личным, даже не семейно-бытовым срочным делам всё ещё были редкими, и, как оказалось, небесполезное дело в плане бытового устройства, поскольку с гостиницами в Батуме оказалось прискорбно.

Зато со связью, как обычной, так и специальной, там оказалось сравнительно неплохо. Аппаратура была, понятно, неновой – откуда бы новью взяться! – и весьма разномастной, но действующей, и прилично обеспеченной запасными частями. Что-то осталось со времён османской оккупации – когда после Октябрьской революции Закавказский фронт развалился полностью. Что-то с 1919 года, когда город Батум и Батумский округ стали зоной Британской оккупации в подчинении губернатора, генерала армии Его Величества Кука Колисса. Больше всего аппаратуры прибавилось в феврале этого года, когда здесь ещё находилось правительство Грузинской Демократической Республики, меньшевистское, Ноя Жордания. Ничего из аппаратуры не прибавилось, но и не убавилось только от недельного пребывания, с 11 по 18 марта, в Батуме турецких войск Карабекир-паши. Всего недельного: несколько тысяч солдат грузинской армии и народной гвардии под командованием генерала Георгия Мазниашвили вступили в уличные бои с турецким гарнизоном, и к следующему дню установили контроль над большей частью города. А затем уже Батум и всю южную Грузию, Аджарию, заняли наши.

В гостиницу идти не пришлось: батоно Мераб, очень уважаемый в городе начальник всей несекретной связи, сначала просто хотел меня угостить, а позже, когда убедился в моей компетентности, но не зловредности, угостить стремился уже сильно. И с явным огорчением ограничился тем, что поселил меня в отменном – по здешним меркам, понятно, – гостевом номере при своей центральной подстанции. Правда, литровую бутыль вина и несколько кистей приторно-сладкого привядшего кара-узюма он объявил входящими в комплектацию номера, равно как телефонный аппарат городской связи.

Рабочий день в представительстве Внешторга ещё не закончился и с «товарищем Лавровой» меня соединили достаточно быстро.

Разговор у нас получился короткий и удивительный – как будто мы заранее договаривались встретиться в точности в это время и нужно было уточнить только место встречи. На всё про всё – секунд сорок, не больше.

И сама встреча под неистовыми взглядами носатых усачей на коврах и гобеленах оказалась такой же: будто по твёрдому обоюдному решению и предварительной договорённости. Почти без слов.

Слова появились позже, когда по сердцам разлилось терпкое и сладкое, как аджарское вино, ощущение нашего единства впредь – и до конца долгого ли, краткого ли века, отпущенного нам…

Ужинали мы в английской миссии; Нина – на всякий случай спросив, не противоречит ли это моим планам, – представила меня как Алексея Яновского, инженера-связиста и своего жениха.

Светская беседа шла, естественно, на английском. От акцента я пока что не избавился, да и не слишком стремился, но фразы строил вполне прилично, счастливо избегая накладок в применении модальных глаголов.

Леди Энн-Элизабет, о которой я прежде только слышал и то немного, мне решительно понравилась. Умна и проницательна, и вовсе не бравирует своими связями и положением в британском истеблишменте. Редкие реплики в духе Оскар-Уальдовской леди Брэкнелл она подаёт не явно, а всё же заметно нарочито. В приглашении на завтрашний обед я не смог уловить ни тени высокомерия или снисходительности.

Ручки всем трём дамам – третьей была мадам Амели Дешам, – я поцеловал с искренним удовольствием.

Нина позвонила мне через два часа, когда над Батумом вошла в свои права зимняя южная ночь. Разговаривали мы, как было договорено заранее, по-русски – я был практически уверен, что телефон «гостевого номера» прослушивается и о факте английской речи сразу же будет доложено в отделение ЧК, – и в общем-то придерживались тематики личных отношений. Вот только сказала вскользь Нина, что «тётя Лиза» назвала меня джентльменом – а это у неё чуть ли не высшая похвала, – и удивляется она, с чего это и меня, и наши милые отношения так долго скрывали от неё.

Обед у леди Энн-Элизабет был подготовлен тщательно. Речь, естественно, не о сервировке, очерёдности и качестве блюд – это всё под присмотром Макбрайда выдерживалось на достойном уровне, – и не о числе перемен и размерах порций: здесь всё было весьма скромно.

За столом кроме неизбывной мадам Дешам оказалась княжна Лаура Кахаберидзе. А ещё рослый благовоспитанный господин в штатском с перстнем выпускника Кембриджа. С очень приличной подготовкой в области естественных наук и не с меньшим желанием выяснить, не является ли моя миссия по проверке городской связи прикрытием для некоего полуграмотного чекистского агента, неизвестно с чем, но наверняка с чем-то скверным посланного в Батум.

Ход мыслей леди Энн-Элизабет угадать было непросто. Не исключено, что она хотела расставить точки над і в вопросе, волнующем всех матушек-тётушек при появлении на горизонте некоего субъекта, покушающегося на дочь-племянницу-воспитанницу. Перефразируя Пушкинскую Татьяну, прояснить, кто он: ангел ли хранитель или коварный искуситель.

Впрочем, столь же вероятно, что леди предоставила возможность профессионалам, Лауре и мистеру Фергюсону (как выяснилось несколько позже – второму помощнику резидента) лично допросить этого Яновского, то есть меня, который декларировал знакомство с княжной и собственную университетскую подготовку. Ну и, в зависимости от результатов допроса, либо оградить бедняжку Лаври от происков лже-джентльмена, либо же как-то поспособствовать грядущему её семейному счастью.

Возможны были в этом всём ещё какие-то варианты, но в любом случае леди Энн-Элизабет не могла не знать, что не кто иной, как я, поручил мисс Лаври передать письма Лауре и что рассказывал о себе, что я – выученик Петербургского Политехнического, добровольцем ушедший в 1916 году на фронт. Скрывать это от «тётушки Лизы» Нину я не просил, а она и не скрывала.

С кем и как именно леди поделилась сомнениями ли, интересами в моём отношении ли, узнать было и сложно, и ни к чему.

По замыслу княжны Лауры Кахаберидзе, я должен был её не узнать (нас намеренно не сразу представили друг другу), затем промямлить нечто в своё оправдание и выдать какую-то версию, легко опровергаемую её собственными воспоминаниями.

А мистер Фергюсон собирался продемонстрировать милому обществу моё научное и техническое невежество, дабы окончательно рассеять, буде оно имелось, впечатление о моей добропорядочности.

Увы, Лауру Кахаберидзе я узнал бы, если б даже не видел её недавних фотографий в досье у Емельянова и Артузова.

Видел я её в 18-м, в конце ноября, на очередном приёме, разбавлявшем безуспешные переговоры полномочных представителей штабов: штаба экспедиционного корпуса генерала Томсона и штаба Добровольческой армии, – с правительством Грузинской Демократической Республики.

Видел и запомнил, хотя представлены друг другу мы не были. Ещё бы! Юная княжеская дочь, сопровождаемая отцом, не менее как товарищем министра (не помню, право, какого), – и скромный штабной поручик. Да ещё и от штаба Добровольческой армии (то есть, по убеждению лидеров Грузинской ДР, оплота великорусского шовинизма), посягавшей на драгоценный суверенитет замечательной и всего две недели как провозглашённой республики. Которая, кстати, за это время уже изрядно преуспела в этнических чистках осетинских, русских и абхазских сёл.

Да, так я и сказал сразу же Лауре, не дожидаясь представления и намеренно по-русски:

– Вы за три года стали ещё прекраснее, княжна, хотя я никак не могу забыть, как блистали вы в нежно-голубом платье со шлейфом на фоне чёрных, зелёных и хаки мундиров господ и джентльменов офицеров.

Тут Лаура, слегка порозовев – в сочетании с природной смуглостью сие выглядело мило, – стала припоминать тот вечер, когда она вальсировала, чуть придерживая подол нежно-голубого платья со шлейфом, и лица молодых офицеров…

И спросила явно наугад:

– Мы с вами танцевали?

– Увы, до меня не дошла очередь.

Кавалера в танце княжна могла и запомнить. А вот просто присутствующего на приёме среди почти что сотни человек – очень даже вряд ли.

– Но представлены мы были.

– И вы запомнили моё имя? – подняла брови Лаура. – Но я вас не припоминаю…

Вот это – подходящий момент для того, чтобы подкрепить свою легенду.

– Боюсь, что вы тогда, в силу прекрасной юности своей, разделяли со своим батюшкой прискорбное убеждение о недопустимости союза Грузинской Демократической Республики с Добровольческой армией.

– А вы…

– А я был в составе делегации штаба Добрармии, и мой мундир – кстати, без аксельбантов, – не внушал, полагаю, у вас интереса к тому, кто его носил. К какому-то поручику даже не от гвардии.

– Стоп-стоп! – запротестовала леди Энн-Элизабет. – Здесь не все понимают русский – и вообще уже время аперитива. К столу, милые дамы и господа!

Собеседование – если это можно было назвать так, – с мистером Фергюсоном, который конечно же случайно получил место прямо напротив меня за нешироким обеденным столом, продолжалось несколько дольше.

Он, оказывается, был в курсе не только давних, ещё довоенных успехов Петроградского профессора Розинга и деятельности РОПИТа, но и некоторых недавних наших разработок. Например, новых газонаполненных ламп Николая Папалекси, высоковакуумных силовых триодов Михаила Бонч-Бруевича, коротковолновых антенн Владимира Татаринова. И, прощупывая мою компетентность, поминал и своих англичан, в том числе – неожиданно и приятно, – успехи опытов Уотсона-Уотта, сообщения о которых в незасекреченных пока что журналах существенно повлияли на мой выбор страны внедрения.

Разговаривать с ним оказалось несложно: английскую терминологию я, естественно, знал, а на демонстрационный опыт Бориса Львовича Розинга на заседании Русского технического общества я, первокурсник, всё же попал, хотя и не без труда. В радиофизике и современных АФУ я ориентировался примерно на том же уровне, что и он. А о том, что сейчас делается у нас, знал получше Фергюсона.

Но и всерьёз подумал, обмениваясь малопонятными для всех остальных фразами с британским учёным разведчиком, что пора аккуратнее подходить к публикациям о наших научно-технических достижениях. Хотя бы до тех пор, пока они, научно-технические достижения на уровне опытных образцов, проломят нашу разруху и кадровый голод, и выйдут на уровень массового производства.

Минут через десять леди Энн-Элизабет порекомендовала джентльменам, то есть нам, перенести нашу высокоучёную, но совершенно неаппетитную беседу в курительную комнату и в послеобеденное время, и общая застольная беседа возобновилась и легко перетекла в привычное русло.

Выражение глаз Нины не могло не порадовать.

Третий и последний день в Батуме оказался длинным, насыщенным и полезным.

Но начался он с приятного: ещё затемно, до своей и моей работы, ко мне залетела Ниночка. С очень важной миссией: передать приглашение от «тётушки Лизы» прибыть к ней на ужин, а там уж прямо можно и на вечерний пароход.

Настолько важной миссией, что мы едва не опоздали на службу: всё выясняли и выясняли подробности.

Затем последовало завершение проверок аппаратуры и организации связи, подписание актов и напряжённое балансирование между сохранением ясности ума и принятием традиций кавказского гостеприимства.

Когда баланс уже грозил пошатнуться и не в пользу принятия традиций, совершенно случайно мимо центрального узла связи проезжала на служебном (Петерсеновском) роллсе Лаура Кахаберидзе, и ещё более случайно захотела поздороваться с батоно Мерабом. И так удивилась, увидев меня, и так обрадовалась этому, что увела меня из-за стола к себе домой.

Но, как вскоре выяснилось, не просто так и не просто ради выяснения, почему это вдруг я направил – месяц назад, – Лаврову именно к ней с деликатными письмами, собиралась она пообщаться со мною. Собственно, это даже не слишком подробно её интересовало – кажется, мои слова об уверенности, что истинная аристократка не снизойдёт всерьёз до принятия большевистского режима, удовлетворили княжну.

Ей требовалось моё согласие передать несколько писем из Константинополя своим Севастопольским друзьям, – «вы же знакомы с Евгением Яковлевым, не так ли?».

То, что я возвращался пароходом и собирался побывать в Севастополе, выяснить можно было в кассе пароходной компании, но разве стала бы княжна снисходить до такого? А уж тем более разведывать о моём знакомстве с Яковлевым? Джентльмены офицеры наверняка постарались.

Адресатами писем были, как я и предполагал, Петровский, Яковлев и Муравская.

Но была ещё одна фамилия, незнакомая, и адрес, который Лаура попросила меня просто запомнить и найти возможность передать письмо если не лично, то уж на крайний случай через Яковлева.

Это могла быть как реальная связь с не выявленным доселе контрреволюционным подпольем, так и ещё одна проверка. В любом случае следовало предупредить Смирнова и оперативников и попросить всё тщательно проверить, не предпринимая никаких активных действий.

…Ну а завершал январский день в Батуме долгий и почти что доверительный разговор втроём в Британском представительстве.

Начат он был за ужином и завершился у причала – уже в другом составе, только Нина и здоровяк Джефф Макбрайд (отпускать мисс Лаври одну, да ещё в темноте, да ещё и в порт в этом ужасно неспокойном городе, леди Энн-Элизабет обоснованно опасалась).

– До встречи, – сказала Нина.

– Если обидишь мисс Лаври, – добавил Джефф. – Я тебя где угодно, anywhere, найду.

На том и расстались.

Пароход прогудел и отчалил, и мне выпало много-много времени, чтобы воскресить в памяти и подробно проанализировать всё произошедшее, и особенно – последний разговор в салоне леди Энн-Элизабет.

Коллеги и попутчики

В Севастополе я пробыл недолго.

В Отделении у Смирнова письма прочли; два из них, знакомцам нашим, были написаны Стеценко. Ещё два – Абрамом Канторовичем под его, или кого-то ещё более грамотного, диктовку, и не содержали ничего интересного, разве что кроме выраженной надежды на скорую встречу. Их мне поручили передать Петровскому, что я и сделал.

Ещё одно, адресованное Мари, писала женщина и не исключено что сама Лаура, и было оно сентиментальным и отменно бессодержательным. Не передавать его в тюрьму, где пока что находилась бедняжка Мари, не имело смысла, а сделали это при случае назавтра сами севастопольцы.

Последнее письмо, которое я тремя часами позже лично доставил на Бастионную, гражданину Клюеву «с приветом из Батума», содержало все признаки домашнего шифра. Короткие, как бы нарочито оборванные фразы, некие намёки с добавлением «ну, ты ж помнишь», нарушения логики изложения, а иногда и согласования времён, падежей и числительных…

Очень уж подозрительно всё это выглядело – а посему письмо наверняка следовало считать ещё одной проверкой. Если гражданина Клюева с Бастионной потащат чекисты в «мрачные свои застенки» – значит, британские разведчики решат, что Алексей Яновский всё-таки несомненно враг и провокатор, втиравшийся в доверие. Где-то так.

А следовательно – настоятельно попросил я и самого Смирнова, и присутствовавших при нашем совещании Дауге, Мортиросова и следователя Пенюшкина, – гражданина Клюева надо держать под наблюдением, но ни в коем случае не трогать. Но вот окружение его, контактёров и даже просто соседей, надо проверить со всей тщательностью. От кого-то ведь должна прилететь по неведомому нам каналу весточка, если вдруг Клюева «возьмут», или же сообщение, что письмо доставлено, и никто ничего не заподозрил.

В Москве, где я оказался на третий день после пребывания в Крыму и Харькове, коллеги уже с удовольствием, но и с расспросами, читали сообщение Батумских чекистов о крайне подозрительном типе, прибывшем якобы для проверки систем связи.

Этот тип, докладывали Батумские товарищи, по документам А.С. Яновский, не только вступил сразу же по прибытии в личные, а возможно, что интимные отношения с сотрудницей представительства Внешторга товарищем Н.Г. Лавровой, но и неоднократно посещал миссию Великобритании, причём встречался там с ранее выявленным английским шпионом Дональдом Фергюсоном.

Расспросы конечно же касались не Нины – она фигурировала в двух вариантах плана моей заброски в Великобританию, – а контактов с англичанами и легализации знакомства с Лаурой Кахаберидзе, которое оправдывало бы обращение к ней для пересылки писем в Константинополь.

Конечно, я рассказал всё, как было, но прежде всего сообщил о недвусмысленном обещании леди Энн-Элизабет помочь мне, джентльмену, натурализоваться и устроиться «в каком-нибудь хорошем месте» в Великобритании, раз уж наши отношения с Ниной продвигаются настолько, что мисс Лаври скоро станет миссис Яновски. А расставаться с нею леди вовсе не намерена, тем более что согласие Нины покинуть Россию, где конечно же не хватает образованных и достойных людей, но потеря ещё одного, то есть одной, не столь уж критична, получено.

Обещание леди Энн-Элизабет и её виды на Нину Лаврову снимали, по сути, вопрос, который всё ещё оставался у новых руководителей ИНО: почему именно Англия, а не, скажем, Германия, где тоже, несмотря на все сложности послеверсальского периода, успешно продвигались научно-технические разработки, а отношения нашей страны с Германией складывались благоприятным образом.

Те причины, почему я решительно исключал для себя всякое общение с немцами, Артур понимал, если даже не оправдывал, а вот Москвин с Прокофьевым – нет. Но зато сразу и хорошо поняли они, что нам, то есть мне, сулят перспективы хороших отношений с аристократией страны, в которой неформальные связи на высоком уровне означают едва ли не больше, чем формальные – на уровне правительственных и даже научных организаций. И насколько может быть полезным нашей организации и нашей стране моё успешное внедрение и своевременная передача разведывательной информации.

Всё это предполагало корректировку планов моего выезда и первых месяцев пребывания в Британии, но ничуть не отменяло специальной подготовки. Чтение научно-технических публикаций никак не заменяло прямого общения с основными профильными центрами. Публикации мало того, что запаздывали пару-тройку месяцев, так ещё и касались законченных и по всем правилам проверенных новаций. А мне надо было познакомиться с разработками даже на уровне первых опытов, если возможные их результаты вписываются в систему, которая сложилась у меня в голове в то трагическое майское утро.

После Нижегородской радиолаборатории мне удалось вырваться в Одессу, где талантливый и энергичный уроженец Симферополя Николай Папалекси, совместно с умником-одесситом Леонидом Мандельштамом в лаборатории Политехнического института сконструировали серию вакуумных и газонаполненных ламп. Да не только сконструировали и испытали, но ещё и запустили их в массовое производство на местном радиозаводе.

Я ещё раз убедился, что наши могут и делают не хуже, а то и лучше, чем хвалёные европейцы, и что в нашей разорённой стране сейчас время только для самых насущных разработок.

И утешил себя надеждой, что увиденная внезапно и цельно, внутренним зрением система всепогодного радиообнаружения самолётов, система, увиденная в скорбный час, когда бомба с немецкого аэроплана убила всех моих родных, станет насущной.

И реализуется прежде, чем армады крестоносных крылатых убийц полетят на мою многострадальную Родину.

Штиль и шквал

А в Константинополе тем временем сначала Канторович получил документы на реэмиграцию для себя и для сына, а затем, через неделю, заполучил все документы и Михаил Стеценко.

С Канторовичами, старшим и младшим, никаких особых процедур не требовалось: выезжая в Константинополь «по семейным обстоятельствам», они российского гражданства не теряли. А со Стеценко – в силу необходимости, – провели собеседование и, с обычной для таких дел задержкой, предоставили официальные правительственные гарантии безопасности. Так что подготовка к переезду шла полным ходом. И к тому времени, когда мне пришлось ещё раз, надеюсь что в последний, ненадолго выехать в Константинополь, французская и английская разведки подготовили задания для этих реэмигрантов, «обуянных ностальгией».

Я полагал, что мне больше никогда не придётся исполнять роль связника, но трое из наших нелегалов подали условные сообщения о необходимости срочной передачи новых сведений, а Златина одесские чекисты, как назло, накануне отправили в Тирасполь с секретной миссией и вернуть его вовремя не было – по их уверению, – никакой возможности.

Утешало только, что в числе троих наших, просивших связи, был и Фёдор Шерешев и мы смогли, хоть немного и сдержанно, переговорить, едва различая лица в зимних сумерках, перед очень долгой разлукой.

Он оставался в Константинополе, бог весть, на сколько ещё дней или лет – в судьбе разведчика возможны всякие неожиданности и перемены.

Мне же – об этом я пока что не мог сказать даже Фёдору, – предстоял путь в сокрытый туманом неизвестности Альбион.

Единственное, что я мог сказать ему, так это лишь то, что временно возвращаюсь в Севастополь, поскольку он по своим каналам мог уже знать, что билет на пароход из Константинополя на моё имя был забронирован. О том же, что мне прибыть туда необходимо, чтобы уладить формальности, связанные с предстоящим выездом Нины, говорить не следовало.

О делах контрразведывательных я и вспоминать не собирался, да вот пришлось. Возвращаться в Крым – так уж совпало, – довелось на одном пароходе с Михаилом Стеценко и обоими Канторовичами.

У нас – на этот раз меня сопровождал только один Василий, «Второй», поскольку Реденс неизвестно из каких соображений выделил в эту кратковременную поездку только одного помощника-охранника, – была двухместная каюта во втором классе. Пока мы размещались и распределяли порядок дежурств, чтобы «багаж» не оставался без присмотра, хоть и на доверенном пароходе, Стеценко и оба Канторовича тоже поднялись на борт. Так что увидел я их и весьма подосадовал, что не раздобыл заранее список пассажиров, уже когда «Тезаурус» выбрался из пролива, повернул и принял в правый борт зимнюю черноморскую волну.

Оскар меня не знал вовсе, да и почти что не попадался на глаза до самого Севастополя. Абрам, надо отдать ему должное, ничуть не подал виду, что мы знакомы и не предпринимал никаких попыток даже приближаться ко мне. Стеценко вроде бы тоже не вспомнил ничего из давнего и мимолётного нашего контакта, но быть в этом уверенным я никак не мог.

Мне, само собой, никак не следовало показывать, что я знаю этого мало примечательного с виду гражданина в заурядной одежде, прогуливающегося с невысоким подвижным и немолодым человеком вдоль фальшборта с наветренной стороны.

Ни тени узнавания не проявил я и в салоне второго класса, где с моим участием образовалась партия в преферанс с двумя попутчиками – «советскими» командировочными, с которыми мы быстро и легко, как это бывает в дороге, раззнакомились. Но едва на столике появилась колода карт и Зиновий Стасюк, инженер, работающий в Керченском отделении британской компании трансконтинентального телеграфа, с офисом представительства в Константинополе, принялся расчерчивать пульку, как Стеценко напросился к нам в компанию.

– Добрый вечер, господа-товарищи. Вам, похоже, явно не хватает четвёртого?

– Добрый, коли не шутите, – за нас с Иваном Хартманом, третьим партнёром, отозвался Зиновий. – А ваш спутник, – и он кивнул на Канторовича, оставшегося у входа в салон, – я так понял, к ломберному столику не торопится?

– О нет. Не игрок он, и вообще… – И Стеценко сделал неприметный, но ясно понятый Абрамом жест.

Старший Канторович чуть передёрнул плечами и покинул салон.

Придвинув лёгкое плетёное кресло к столику, экс-капитан изволил сообщить:

– Позвольте представиться: Стеценко, Михаил Лукич. Направляюсь в Севастополь.

– Стасюк, Зиновий Кириллович. Можно без отчества. Тоже из малороссов. Да вы присаживайтесь.

Стеценко не заставил просить себя дважды, поблагодарил, уселся и вопросительно глянул на второго игрока. Тот чуть приподнялся:

– Хартман. Иван Сергеевич. Ялтинец коренной. Так что, небольшую пульку распишем?

Мы обменялись со Стеценко взглядами, будто явно не узнавая друг друга.

– Яновский. Алексей. Почему бы и нет? Куча времени впереди.

Само собой, я не стал распространяться ни о своём, по легенде, роде занятий, ни тем паче – о настоящем.

На прозвучавшее имя экс-капитан вроде бы тоже никак не отреагировал. Только кивнул и сказал, глядя на колоду карт:

– Преферанс – игра достойная.

Если бы я не знал заранее о пристрастии Стеценко к картам, то понял бы это сейчас, по особому выражению его лица и блеску глаз.

– Для начала – американочку? – предложил экс-капитан.

– И по сколько на вист? – спросил Зиновий, как раз закончив расчерчивать листок in quarto.

– Пока поймём, кто каков и как карта ложится, – предложил осторожный Иван Хартман, – давайте в пульку пятьдесят и по пол-лиры.

– Да ладно, «половинка» – это как-то неспортивно, – запротестовал Стеценко. – И там, в Крыму, лиры уж вряд ли пригодятся.

– Вы, что ли, давно дома не были? – удивлённо спросил Иван Сергеевич.

– Сравнительно. А что, заметно? – спросил экс-капитан, мазнув вроде бы безразличным взглядом по моему лицу.

– Сейчас у нас к инвалюте отношение трепетное, – с удовольствием пояснил Хартман. – Правда, не в госторговле.

– Ценное замечание, – кивнул Стеценко и машинально прикоснулся к чуть оттопыренному карману пиджака. – Так что, бросим на сдающего?

…Все случайности в нашем деле предусмотреть невозможно. Хотя стараемся, конечно. Стеценко, теоретически, мог меня узнать: видел четыре года назад, мельком, но в обстоятельствах, чуждых нынешней легенде. Мог узнать, хотя за эти годы перед ним промелькнули много тысяч лиц, и выпито им было не одно ведро напитков забвения. Память у контрразведчиков цепкая…

И в этом мне пришлось убедиться, да ещё и пережить изрядное количество отрицательных эмоций, сравнительно скоро. Уже в Севастополе. На второй день после прибытия, когда Василий, в сопровождении спецкурьера, увёз документы, полученные от источников, в Симферополь, а я уже уладил часть дел, связанных с квартирой на Наваринской, 33 и семейным захоронением Лавровых, проблемы докатились до меня.

Накануне, когда Канторович-старший, отправив Оскара с частью вещей в Симферополь, повёл Стеценко по адресу, заранее, ещё в Константинополе, согласованному, на «безопасную» квартиру, там оказалась засада.

Цепочка событий, предшествовавших этому несвоевременному аресту и последующим осложнениям, была примерно такой.

О том, где остановятся по прибытии из Константинополя Стеценко и старший Канторович, и о том, что их надо взять под наблюдение, но не арестовывать, знали только сам Смирнов, его начальник оперотдела Дауге и оперативник Мортиросов. И лишь они знали, что этих возвращенцев надо пригласить пару раз на допрос и затем, якобы не узнав ничего интересного, отправить куда-то в глубинку, чтобы дождаться вражеской инициативы.

Извещать остальных сотрудников не полагалось, да и ни к чему это было.

Но в числе сотрудников Севастопольского УО, по большей части «старых» и более-менее приученных к процессуальной дисциплине, были и новые, двое, переведённые из выкошенного голодом Карасубазара. О необходимости тщательно планировать и обязательно согласовывать силовые мероприятия они, естественно, знали, но пока ещё не считали это для себя таким уж обязательным. Тем более, что работу им в Севастополе поручили важную, но планируемую лишь «вообще» – отлавливать малолетних беспризорников и сдавать их в накопитель, откуда гаврошей будут отправлять в трудовые колонии и специальные детдома.

И вот они, вычисляя очередную лёжку пацанов на Корабельной стороне и обходя дома, зашли и официально представились хозяйке «безопасной» квартиры.

Зинаида Никифоровна, вдовушка, для которой платное использование чекистами в том или ином качестве свободных комнат было существенным подспорьем в трудное время, о гаврошах ничего подсказать не смогла. Но зато напоила «своих» гостей отменно горячим чаем с сахарином и пообещала, что к послезавтрашнему приезду «важных чужих» из Константинополя всё будет чисто убрано и вымыто.

Зинаида Никифоровна попросту не имела понятия о том, что не все «свои» одинаково всё знают, паче о рамках компетенции вообще; а карасубазарцы ограничились тем, что пообещали встретить гостей лично.

В Отделении же они доложили об этом намерении только своему старшему, Юрию Крупницкому, и то лишь на следующий день, в ходе рапорта о поимке и препровождении в накопитель ещё троих беспризорников.

Крупницкий, светлокудрый парень, слегка похожий на молодого Александра Блока – но только внешне, опыт подполья и работы в армейской контрразведке отбили идеализм начисто, – кивнул без особого энтузиазма:

– Ладно, тащите их сюда, разберемся, что за птицы из-за моря прилетели, – и к вечеру кратко доложил «наверх». Но не Дауге и не Смирнову, а второму заму Оперативного отдела Беспалову.

Тот, полагая, что речь идёт об ординарной фильтрации, только и спросил:

– Сам справишься или следователя загрузишь?

Крупницкий, при всей своей романтической внешности допросник въедливый и внимательный, только хмыкнул, – и не с такими справлялись, мол.

Вот так оказался Стеценко в допросной губернского отделения и, преданно глядя в светлые очи Юрия Крупницкого, вещал на повышенных тонах:

– Гражданин следователь, я официально заявляю, что задержан по недоразумению. Вот, все документы, мне разрешили – и я приехал, чтобы помогать советской власти. По приглашению самого товарища Петровского, между прочим!

На секунду Крупницкий предположил, что речь идёт о «том самом» Петровском, Григории Ивановиче, Председателе ВУ ЦИК, члене ЦК РКП(б) и прочая, прочая, прочая. Так что даже переспросил осторожно:

– Петровского? Какого Петровского?

На что Стеценко сообщил с такой интонацией, как будто речь и в самом деле шла о «том самом»:

– Пётр Савич Петровский, столоначальник в Севастопольском ревкоме.

– Таких должностей в ревкоме отродясь не было, – с чуть заметным облегчением выдохнул Крупницкий.

– Да, возможно, у меня с этими бюрократическими терминами вечная путаница, – поспешно сказал Стеценко, не в свою пользу истолковав реплику. – Он заведует в вашем ревкоме важным отделом – ну, вы уточните, он подтвердит приглашение.

Последовала длинная пауза. Достаточно обычный приём на допросе, и для экс-капитана с его изрядным опытом в этом не было ничего необычного и способного вызвать чрезмерное волнение. Но, против воли и злясь на самого себя, Стеценко под холодным взглядом светлых, почти прозрачных, глаз занервничал неподобающе.

Наконец Крупницкий пообещал, не отводя взгляда:

– Уточним. Пётр Савич…

А затем сказал таким тоном, будто выяснил уже всю подноготную заморского гостя, вынес приговор – и теперь будет только решать, когда и как его привести в исполнение:

– Так, на сегодня всё. Двоих конвойных ко мне!

И приказал двоим хмурым здоровякам в полувоенной одежде:

– Подготовить и отвести в камеру. В третью. – А сам откинулся на спинку стула и принялся что-то записывать в гроссбухе.

Тем временем один конвойный стал за спиною Стеценко, а второй приказал:

– Так, пальто и пиджак снимаем. Всё из карманов – на стол.

– Я не понимаю, я что, арестован? – запротестовал экс-капитан. – За что? Мне же обещали!

– Заткнись, – равнодушно бросил конвойный и поторопил: – Живо давай. Пальто… Пиджак… из брючных карманов – всё на стол… Ремень – сюда.

С выражением крайнего недовольства, но всё же достаточно споро, Стеценко подчинился. Только пообещал:

– Завтра вы всё мне вернёте. До последней лиры. Я всё пересчитаю!

На эту реплику Крупницкий среагировал. Оторвавшись от гроссбуха, оглядел сверху донизу Стеценко и распорядился:

– Теперь ботинки.

– Как… Расшнуровать?

По его тону Крупницкий понял, что Стеценко не хочет расставаться со своими жёлтыми армейскими ботинками – и, по-видимому, неспроста. И резанул приказным тоном:

– Ботинки. Не шнурки.

Стеценко только и сказал, стаскивая ботинки:

– Новые времена, а замашки старые.

На что Юрий Крупницкий бросил:

– Всё, в камеру! – И даже хлопнул ладонью по столу.

А Стеценко получил от второго конвойного чувствительный тычок в спину и приказ, вроде как не слишком громкий, но такой, что почему-то совсем не захотелось его ослушаться или произносить ещё какие-то слова.

– Встал. К двери. Стоять. Пошёл!

Как только экс-капитана вывели, Крупницкий принялся пересматривать стеценковскую одежду и обувь, прикидывая, что отдавать на подробную проверку экспертам, а с чем не стоит и морочиться.

На первый взгляд всё выглядело нормально. Даже каблуки не сдвигались и не выворачивались, открывая тайнички. Стельки, заношенные в меру, легко вынимались, излишних утолщений ни в них, ни в подошве не просматривалось.

Только вот дратва, которой были аккуратно прошиты оба язычка, выглядела явно свежее всего остального. И язычки вроде бы излишне грубоваты…

Так, одежда. Тяжёлое синее драповое пальто… Нет, ничего особенного. В левом кармане дырка, за подкладку завалились четыре мелкие османские монетки…

Пиджак… А вот это уже интересней. Подкладка пришита и прошита ровными уверенными стежками, и нитки свежие – заметно новее, чем те, которыми пришита подкладка рукавов и накладные плечики.

Крупницкий запихнул пальто, ремень и бумажник экс-капитана в рундук, стоящий под дальней стенкой в допросной. А пиджак и жёлтые ботинки самолично отнёс в техотдел. И подождал там, пока эксперт распорол подкладку и прострочку пиджака, и высвободил полотнянку – полосу тонкой ткани, густо исписанной бессмысленным, на первый взгляд, набором букв и цифр.

Юрий Крупницкий не переоценивал свои криптографические способности, посему с чистой совестью препоручил расшифровку специалистам. А сам вернулся в допросную и распорядился привести второго задержанного.

Допрос Абрама Канторовича он начинал сам, но уже скоро понял, что надо непременно и безотлагательно докладывать руководству.

Начиналось всё спокойно и традиционно. Поскольку взяли Канторовича вместе со Стеценко и прибыли они вместе, то Крупницкий совершенно логично предположил, что ёрзает на привинченной к полу табуретке в точности такой же шпион, как разоблачённый, хоть и не до конца, экс-капитан. А поскольку Абрам Канторович не производил впечатления ни опытного разведчика, ни твёрдого идейного вражины, то Юрий, только бегло взглянув на документы, потребовал без обиняков:

– Давай выкладывай, какое задание получил от врангелевцев!

Канторович даже подпрыгнул и с совершенно искренним удивлением спросил:

– Да вы что, товарищ? Я по заданию ЧК и сам к вам привёл настоящего шпиона.

– Сдать своего, понятно, первейший приём, чтоб себя выгородить, – холодно усмехнулся Крупницкий. Не раз и не два приходилось ему сталкиваться с такими версиями в контрразведывательной практике. – «Задание ЧК»! Знаем мы такие задания. Давай выворачивайся, контрик.

– Да как же, да вы что? – чуть ли не со слезами воскликнул Канторович, в самом деле впервые в жизни названный «контриком» и вовсе не шутейным тоном, и прижал ладонь к сердцу. – Я же всегда сотрудничал с советской властью, да что там, я ещё в 1905 году участвовал в стачке типографских рабочих!

– При царе Горохе, когда людей было трохи, – чуть не рассмеялся Крупницкий, который в ту, самую первую революцию ещё пешком под стол ходил. – Может, вспомнишь, кто с тобой шёл плечо к плечу?

– Кто ж такое вспомнит? – удивился Абрам. – Может, тех уже и на свете-то нет. И вообще я после на портного выучился и то вполне даже очень, у меня ателье даже было в Симферополе и всё хорошо, а потом одна-вторая-третья власть и этот негодяй Стеценко…

– К нему мы ещё вернёмся, – отмахнулся Крупницкий.

Но Абрам запротестовал:

– Нет, подождите, извиняюсь, но это же он заставлял меня добывать некоторые сведения, угрожая тюрьмой и каторгой. Но совсем пустяки, ну то есть про этих, которые Бунд – вы ж тоже их не любите.

– Так, значит, сотрудничал с контрразведкой белых, – с удовольствием констатировал Крупницкий и раскрыл наконец допросный гроссбух. – Записываем.

– Какое там сотрудничество, – зачастил Канторович. – А как насовсем пришли ваши, то есть наши, конечно, так я помогал Комиссии по борьбе с бандитизмом. Меня сам лично товарищ Гавен знает! Он же меня потом в Константинополь послал!

– Юрий Петрович? Гавен? – Ссылка на распоряжение самого председателя Крымского ЦИК показалась просто нереальным преувеличением. – Ври, да не завирайся!

– Почему «ври», меня даже товарищ Ян проверял! – Удивление, едва ли не возмущение Абрама Моисеевича было вовсе не наигранным. – А я ж ему и расписку дал о секретном сотрудничестве!

Крупницкий знал точно, что сотрудника с такой фамилией – если это фамилия – в Севастопольском УО нет, а для запроса в другие отделения требовалось несколько больше сведений.

– Ян? Так, правильно? А имя-отчество?

Вот тут-то Канторович впервые подумал, что внутри организации со всем известной и для многих пугающей аббревиатурой организации, воспринимаемой как нечто цельное, могут быть недоразумения, несогласования, а то и противоречия. А раз так, то надо быть ещё осторожнее с выдачей информации, да взывать, по возможности, к неведомым, но наверняка ведь существующим в ЧК правилам и порядкам.

И Канторович сказал, как бы виновато:

– Только я не знаю, можно ли мне его называть.

– Ты где находишься, мразь? – прикрикнул на него Крупницкий, испытывая вдруг странное чувство, холодок, как от неосторожного шага в незнакомую тёмную комнату.

– Я понимаю, конечно, где и как, – кивнул Абрам Моисеевич и продолжил без признаков страха: – Так ведь он ваш, то есть здесь служит и, наверное, засекреченный, вот я его назову – а потом с меня спросят. Вы своему начальству доложите, что, мол, Абрам Канторович дал подписку товарищу Яну, а уж оно разберётся.

Сразу вот так согласиться и побежать с докладом Крупницкий, само собой, не мог. Надо было хотя бы завершить допрос.

– Кто с вами ещё прибыл?

– Да вот только мы, – развел руками Канторович. Потом немного подумал и добавил: – И сын мой, Оскар, студент.

– Сын Оскар. – Сказано это было так, словно только что прозвучало признание в тяжком преступлении. – Записываем.

– Так Оскар вообще комсомолец, – постарался сбить тон Канторович-старший. – И за советскую власть всей душой.

– Семейка… – тяжко вздохнул Крупницкий, почему-то не испытывая ни малейшего желания дальше вникать в эти семейные дела. И спросил о действительно важном:

– Так, теперь о Стеценко. Ты его «полотнянки» видел?

– Я извиняюсь, а это что?

Трудно было понять, в самом ли деле «посланный Гавеном и проверенный Яном» не знаком со шпионской терминологией или валяет дурака. На всякий случай Юрий Крупницкий прикрикнул:

– Ты давай не прикидывайся. А то быстро научим. К его пиджаку подкладка – твоя работа?

Абрам Моисеевич к тому времени нашёл оптимальную форму ответов: и ни отрицать, и ни соглашаться, да ещё по возможности уводить разговор в сторону.

– Нет-нет, пиджак это я не знаю, откуда, я давно не шью Михаилу Лукичу.

Вот только Крупницкий не повёлся на маленькую хитрость и спросил так, чтобы получить однозначный ответ:

– Подкладку пришивал – ты?

Но Абрам предпочёл по-прежнему придерживаться манеры косвенных ответов:

– А что там, плохая подкладка? Так это от бедности. А строчка ровная, как на машинке.

– И не видел, что там написано?

Канторович сделал круглые глаза:

– Так там всё шифром.

– Ну, ты устрица скользкая, – в сердцах бросил Крупницкий. – Всё, иди отдыхай.

– А пропуск? – невинно вопросил Канторович, будто совершенно уверенный, что «отдыхать» следует как минимум на перине у Зинаиды Никифоровны, а не на соломенном тюфяке в камере-предвариловке.

Ближе к ночи

На этот раз доклад о задержаниях и результатах первых допросов, да ещё с предварительными результатами расшифровки «полотнянок», достиг уровня начальника Оперативного отдела, Дауге, а тот незамедлительно поставил в известность Смирнова, начальника всего Севастопольского УО.

Ситуация не располагала к единоличному решению. Поэтому в кабинет на вечернее совещание вызвали третьего, который в теме, – Гагика Мортиросова, и четвёртым – косвенного «виновника торжества», Юрия Крупницкого.

То, что задержание, сразу по прибытии, Стеценко как бы в нарушение гарантий, выданных ему в Константинополе, смущало мало. Никто ведь и не обещал ему избегнуть процедуры фильтрации, а уж какова она будет и сколько продлится – точного регламента никто не устанавливал. В принципе, утром можно было отпустить не только Абрама Канторовича (и Смирнов, и Дауге знали и обстоятельства его выезда, и факт его вербовки), но и экс-капитана.

Вот только уже самые первые расшифровки «полотнянок» выявили три ранее неизвестные чекистам Севастопольские адреса и пароли, а самое главное – по спецсвязи поступили из Симферополя выдержки из разведзаданий, выданных Стеценко и Канторовичу представителями английской и французской спецслужб.

Задания эти, любопытные сами по себе, – но не для губернского, а как минимум для республиканского уровня, – однозначно изобличали Стеценко как реального шпиона, а вовсе не как обуянного ностальгией и раскаявшегося эмигранта.

Но даже беглый анализ этих заданий показывал, что их выполнение, даже только в части, касающейся зоны ответственности Севастопольского УО, одному разведчику, тем более только что легально прибывшему из-за границы, просто не под силу. Значит, есть ещё агентура, есть конспиративные информаторы. И не факт, что регламент связи с ними записаны на «полотнянках» и пока не расшифрованных листках, извлечённых из язычков английских армейских ботинок.

Вывод напрашивался такой: надо ещё раз и основательно допросить Стеценко, вытащить из него всё возможное о севастопольских связях. А затем «поверить» в искренность раскаяния и отправить его к Реденсу, чтобы в Симферополе решали, что и как делать дальше.

В полуночном допросе не было ничего необычного. Правда, Михаил Стеценко, получив только казённые боты и ветхий тюремный бушлат, в холодной одиночке промёрз основательно и, отогреваясь в прокуренной, но тёплой допросной, соображал не очень.

Допрос вели Мортиросов и основной следователь Севастопольского УО Виктор Фёдорович Пенюшин.

А Стеценко, едва его только завели в допросную, сказал так, будто все недоразумения разрешились и сейчас его непременно отпустят, а то и на авто подвезут, время-то позднее.

– Ну вот, я же говорил, что Петровский всё подтвердит.

Гагик только головой покачал и проинформировал, без особых эмоций:

– Петровский тебе действительно писал, но никак за тебя не поручался – даже не зная ни твоих керченских, ни симферопольских подвигов.

Особые эмоции отразились в интонации Пенюшина, который сказал:

– Знал бы он, сколько и как ты людей загубил, он бы тебе и писать не стал!

Стеценко выпрямился на табурете.

– Это была война. Я выполнял свой офицерский долг. И только. Уверен, Пётр Савич, боевой офицер, меня бы понял.

– Заживо похоронить в катакомбах сотни людей – это «офицерский долг»? Калечить связанных медным прутом – тоже «долг»? – поинтересовался Мортиросов.

А Виктор Фёдорович добавил:

– Петровский, как о твоих подвигах узнал, так двумя руками от тебя открестился.

– А наших пленных что, по головке гладили? – сорвалось у экс-капитана. – Про ваши застенки всё известно!

– Особо усердные наши уже ответили, – сказал как отрезал Гагик, не собираясь дискутировать о том, кто, как и на каком уровне «ответил». – Но речь не об этом. Ты что, в самом деле думаешь, что мы сочтём нормальной твою перелицовку в советского попутчика?

– Какую ещё «перелицовку? – Не исключено, что Стеценко и в самом деле не понял, к чему ведёт этот злой кавказец.

Разъяснил ему Пенюшин, который тоже был ознакомлен с досье «возвращенца»:

– В Константинополе ты работал на французов, на англичан и на непримиримых эмигрантов-монархистов, устраивал провокации, выслеживал, убивал, – и вдруг раз – и перевоплотился.

Стеценко, полагая, что уж о константинопольских его делах подробной информации быть здесь не должно, огрызнулся:

– Никого я не убивал. – Потом чуть помедлил и добавил другим тоном: – И тоска по Родине заела. Ностальгия, если вы знаете это слово.

Виктор Фёдорович вытащил из папки-досье листок с тремя фамилиями и, перегнувшись через стол, помахал им перед носом Стеценко:

– Назвать поимённо – кого ты в Константинополе убил?

– Да что с того? – только и сказал экс-капитан. – Главное – в чём виноват был, во всём раскаялся и ваше правительство меня простило. И вернулся в Крым я только от ностальгии и желания послужить на пользу Родине.

– Сейчас слезу пролью от умиления, – сказал Мортиросов без тени умиления, зато с откровенной угрозой. И уточнил даже: – Кровавую.

– Что, пришло время допроса третьей степени? – Стеценко изобразил эдакое геройство. – Так мне всё равно сказать больше нечего.

– Даже о том, что у тебя на полотнянках написано? – поинтересовался как бы между прочим Пенюшин, явно не впечатлённый ни позой, ни словами экс-капитана.

– Без понятия, – на этот раз Стеценко изобразил безразличие. – Абрашка подкладку пришивал, а откуда матерьял брал, кем и что там написано – я не интересовался.

– Давняя заготовка ответа? – поинтересовался Мортиросов. – Или только что придумал?

А Пенюшин достал ещё один листок из папки:

– Так, задание от французской разведки. Закончен ли ремонт эсминца «Отважный»… Кто назначен капитаном на крейсер «Октябрь»… В строю ли подводная лодка «Скат»… Продолжим?

– Как вам угодно, – передёрнул плечами Стеценко.

– А вот задания от англичан. Да, обширные интересы у подданных Его Величества… Угольные копи… Металлургический завод… Авиационный Анатры… Статистика голодных смертей…

– И что, так прямо и написано, что всё это – мои задания? – перебил следователя Стеценко.

– Зачем – написано? – искренне удивился Мортиросов. – Об этом сообщили ваши главные патроны из ВМС. И они же, кстати, вас и сдали.

– Не может быть!

– Ещё бы, – усмехнулся Гагик и продолжил с откровенной насмешкой: – И на первой же вашей явочной квартире наши оперативники оказались чисто случайно.

О том, что это было совсем недалеко от истины, Стеценко знать не полагалось.

А Пенюшин извлек из досье осьмушку желтоватой плотной бумаги и подал её экс-капитану:

– На вот, смотри. Это копия каблограммы из Константинополя. Отправлена через полчаса после отплытия «Тезауруса».

Стеценко прочёл, потом перечитал и сказал, неплохо изображая обиду и подавленность:

– Да… Не смогли простить, что я решился вернуться на Родину.

Вот тут, похоже, у Гагика сдали нервы. Он грохнул кулаком по столу, вскочил и, надвигаясь на «возвращенца», заорал:

– Хватит! Нашкодил – так сознайся!

– Или ты ещё очную ставку с его сиятельством, или с Черновым запросишь? – удерживая товарища, спросил Виктор Фёдорович. – Всё ведь и так ясно…

Стеценко прикрыл лицо руками, как бы закрываясь от удара. И сказал глухим голосом:

– Я не знал, что они решили меня подставить. Знал только, что, если бы не согласился принять от них задание, они бы… Да просто приказали б меня пристрелить!

Мортиросов с Пенюшиным переглянулись.

Затем Гагик вернулся на свое место и деловым тоном сказал:

– Тоже вариант. И с кем они тебе поручили здесь выйти на связь? Кем руководить?

– Да что я, всё помню, что ли? Всё там, на полотнянках. Не больно мудрёно припрятано, чтоб, значит, вы непременно нашли. А то ещё вдруг их доносу не поверите.

– Или, наоборот, ты сдаёшь тех, кто им больше не нужен, – подхватил многоопытный Пенюшин. – А мы тебя с восторгом под белы ручки и в чиновное кресло, с доппайком и вещевым обеспечением.

– Я за то, что там у них в головах, не отвечаю, – зло бросил Стеценко.

– А за свои злодейства? – Гагик, выросший в интеллигентной семье изрядно обрусевших крымских армян, иногда употреблял «красивые» русские словечки.

– Так война ж была. Гражданская! – с некоторым даже удивлением от того, что приходится повторять сказанное получасом раньше, и едва ли не с оттенком назидательности ответствовал экс-капитан. – Но закончилась же. Вы победили.

Но с назидательностью у Мортиросова было ещё лучше:

– Гражданская война заканчивается, когда противник истреблён. Или признал правоту победителей, раскаялся и подтвердил это делом, то есть перестал быть противником.

– А я что? Я готов, – сказал Стеценко таким тоном, будто именно такой сентенции давно ждал. – Вот, слушайте: этого ни в каких шифровках и полотнянках нет. Ни одного упоминания. Резидент Высшего монархического совета в Крыму!

– Даже так? – покрутил бритой головой Пенюшин. – И кто это?

– Сейчас он называет себя Евгением Васильевичем Яковлевым. Но я знаю и его настоящее имя, и чин в полку дивизии Слащёва, и многое из его подвигов. Он под предлогом ранения…

– Напишешь подробно, – перебил его Мортиросов. – А кто ещё в «полотнянки» не попал?

– Стасюк. Зиновий Кириллович. Инженер здешнего представительства или станции, не скажу точно, – британской телеграфной компании. Англо-Индийского… Ну, трансконтинентального телеграфа.

– В каком представительстве? – переспросил Виктор Фёдорович.

– То ли в Феодосии, то ли в Керчи. – Стеценко «сливал» информацию едва ли не с удовольствием. – Да вы ж сами можете узнать – имечко приметное. А ещё – о, это самое интересное! Двойной, если не тройной агент. Называет себя Алексеем Яновским.

– Ого! – не удержался Гагик. – А этот как засветился?

– Я его опознал, – с гордостью сообщил экс-капитан. – Увидел на пароходе – и сразу же узнал в лицо. Назвался он Яновским – наверняка не узнал меня. А на самом деле он никакой не Алексей Яновский, а поручик Александр Ясногорский, и служил он в штабе Деникина!

– Ты не обознался ли? – старательно не акцентируя особый свой интерес, спросил Мортиросов. – Может, похож просто?

– Если помню, то уж помню, – поджал губы Стеценко. – Видел его пару раз вместе с Антоном Ивановичем, а когда Деникин рассорился с Врангелем и отбыл в Константинополь, Ясногорский отбыл с ним. И позже сообщался с Высшим монархическим советом. Но чтобы ездил туда-сюда? Вот я и удивился, встретив Ясногорского на пароходе.

– Проверим, – кивнул Гагик и покосился на Пенюшина, который быстро записывал показания в протокол. – А с чего ты взял про «двойного» или «тройного» агента?

– Он же не только на монархистов работает. Фамилию эту я не раз слышал от агентов английской разведки, потому что Яновский – их осведомитель. А что вот так свободно туда-сюда через море мотается, если не дальше, да под невесть какими документами – наверняка ж неспроста, – считается небось вашим…

Мортиросов встретился взглядом с Виктором Фёдоровичем и покачал головой – не записывай, мол. А затем обратился к Стеценко:

– Так, вот бумага и карандаш. Пиши всё, что знаешь об этих троих.

Всё, во всяком случае, касательно Яковлева, экс-капитан Стеценко расписывать не стал. Чуть-чуть больше только и написал, чем сказал какое-то время назад, так что получился всего один листок неаккуратным его почерком.

Но следователи сделали вид, что удовлетворены и этим.

Гагик хорошо помнил установку от Смирнова, что экс-капитана, как бы прошедшего фильтрацию, следует через некоторое время отпустить, чтобы выявить самые тайные его связи и взять «на горячем»; а следовательно, не надо сейчас слишком усердствовать с допросом. Напротив, следует показать, что поверили в искренность и «перелицовку» бывшего врангелевского контрразведчика.

Стеценко отправили обратно в одиночку, но предварительно вняли его мольбам и вернули пальто и тёплое кепи.

Виктор Фёдорович, сдав досье, отправился в дежурку – отсыпаться.

А Мортиросов пошёл докладывать Смирнову – начальник всегда засиживался заполночь.

Реакция Смирнова была предсказуемой.

– Насчёт Яковлева всё понятно, мы его и так держим на поводке. Стасюк… Да, это может быть интересно. Но не наша зона. Доложу Реденсу – пусть напряжёт тамошних. А вот про Яновского-Ясногорского совсем неожиданно. Уверен, что Стеценко не врёт?

– О его связях с нами Стеценко мог и догадаться. В самом деле – три поездки за два месяца – это уже совсем неспроста.

Логика Мортиросова была не безупречной, но известный резон имелся. Легенда, по которой я плавал в Константинополь, не была рассчитана больше, чем на две поездки.

– И Канторович мог проболтаться, – продолжал Гагик. – Ведь именно Яновский его перевербовал. Насчёт англичан не знаю, как такое проверишь?

– Да, это вилами по воде, – вроде бы согласился Смирнов. – Хотя Лубянку надо бы запросить: вдруг чего знают про эту, приосманскую агентуру-резидентуру.

Смирнов помолчал, барабаня пальцами по крышке стола. Ни отбросить подозрение, ни принять его чекист пока что не мог. Нет, никак не мог отбросить. Слишком уж был этот Яновский не таким…

Вот именно: раздражающе не таким, как большинство своих. И ещё был он каким-то слишком умным и сообразительным, будто знал что-то наперёд. А от таких умников много чего ждать можно.

– Про этого поручика Ясногорского что-то известно? – спросил начальник деловым тоном. – Фото осталось? Сведения о выезде?

Гагик только руками развёл:

– Если выезжал с Деникиным, ещё до общей эвакуации белых, то наверняка ничего нет. Да, если по правде, то не верю я Стеценке, высосал гад эту историю из пальца, чтобы опорочить чекиста с боевым опытом, отличного работника.

– Так-то оно так, – примирительно сказал Смирнов, припоминая, что Гагик Мортиросов работал в контакте с Яновским и очень уж тепло о нём отзывался. – Но проверить обязательно надо. Переговорю с Реденсом – у него же есть выход на архивы Добрармии. А в нашем архиве проверил? Ведь у нас же есть архив штаба врангелевцев.

– Так в этом архиве нет личных дел ни Яковлева, ни Ясногорского или Яновского, – удивлённо сказал Мортиросов. – Я же вам докладывал. Вообще на «Я» – ни одной карточки.

– А на остальные буквы? – быстро спросил Смирнов. – Кроме «ер», «еры», «ерь»? – И, выслушав Гагиково: «Имеются», – твёрдо сказал: – На «Я» непременно были. Не самые редкие фамилии. Кто имел доступ к архиву?

– Только двое, Дауге и я. С тех пор как мы сложили бумаги в сейф, ключи можно взять только под роспись, открываем только вдвоём.

– С тех пор как сложили… – Смирнов сделал ещё одну, на этот раз непродолжительную паузу, со всей отчётливостью восстанавливая в памяти события, связанные с обретением архива. И спросил, уже не сомневаясь в ответе: – А кто нашёл бумаги?

– Яновский… – выдавил Гагик Мортиросов и побледнел.

Утро туманное…

Именно таким оно было, когда я перед отъездом в Москву пришёл в знакомую квартиру на Центральной горке в Севастополе.

Надо было отдать письмо от Нины Тамаре Пожаровой.

Она оказалась дома, но на мой стук выбрался из своей берлоги и Яковлев и сразу же прицепился ко мне. Выпить поганого своего спирту, правда, не предлагал, но безо всяких на то предисловий вещал, тыча в меня пальцем:

– Ты, Алексей, вроде как благодетель – баб наших подкармливал, опять же с квартирой помог, эта мегера старая наконец отстала.

В его ламентациях было ощутимое «Но». Спрашивать я не стал – сам выговорится.

И в самом деле, дохнув перегаром, Яковлев продолжил, не особо заботясь о структуре речи:

– А откуда ты взялся, «по экономической части»?

Я только развёл руками – ну и что, мол? В чём вопрос?

А Тамара, не успев ещё даже распечатать письмо Лавровой, вступилась за меня, повторив утвердительно:

– По экономической части. Тебе-то что?

– А у меня приятель в экономической подкомиссии, – с нетрезвой хитростью заявил Яковлев. – Так не слыхал даже ни про какого Яновского!

– Глуховат твой «приятель».

Моя первая легенда в Севастополе была именно «по экономической части», со всеми бумагами от соответствующего Наркомата, так что неведение какого-то яковлевского приятеля, не исключено что мифического, серьёзного значения не имело.

– И всё?

– А все несчастья начались, как ты появился. Машу взяли, меня, – вдруг трезво и печально сказал Евгений Яковлев.

Но не договорил, Пожарова перебила:

– Нашёл крайнего! Не крал бы у неё золото и браунинг – так пили б чай сейчас вчетвером, пока Петя на службе.

– Да, как же! – огрызнулся Яковлев. – Не одно, так другое…

У меня не было ни малейшего желания объясняться или конфликтовать.

– Вас же выпустили, Евгений Васильевич.

– Ага, – не сдавался Евгений. – А две недели в большевистской тюрьме?

– Так на пользу, – с немалой долей злорадства уколола Тамара. – От марафета отучился.

– Да ты вообще молчи! – в сердцах бросил Яковлев.

…И тут раздался решительный стук в дверь. Очень даже узнаваемый стук.

– Кто бы это? – удивлённо и ни о чём не догадываясь, отозвалась Тамара и пошла к двери. – Я открою.

Я не ошибся, это были чекисты. Целых пятеро.

Кого-то из них я мельком видел в Отделении, но не больше: ни имён, ни должностей.

Их появление было неожиданным: вчера утром, когда я приходил в Севастопольское губернское отделение и разговаривал с руководителями, ни о каком намерении задержать Яковлева – а его фамилия упоминалась, но в совершенно ином контексте, как возможная связь со Стеценко, – и речи не было.

Но неожиданность оказалась в квадрате, поскольку задержали, притом достаточно грубо обыскав и заломив руки, и меня.

Внизу, на улице, поджидал разболтанный кабриолет – и менее чем через полчаса я оказался в допросной Севастопольского УО ГПУ.

Слава богу, там оказались хорошо знакомые Смирнов и Мортиросов. И я, не сдерживая раздражения, бросил с порога:

– Совершенно излишний контакт и показуха. Сейчас Тамара Пожарова раззвонит по всему городу.

Но Смирнов, неожиданно недобро улыбаясь, процедил:

– Не о том думаешь, поручик.

Я только и ответил, сразу же вычислив, откуда подул холодный ветер:

– Вот как? Ну-ну. Вспомнил, значит, Стеценко. Я же говорил – память у контрразведчиков цепкая.

– Так ты, значит, признаёшься? – с плохо скрываемым удивлением спросил Гагик.

– В чём?

Трудно было поверить, что коллеги и товарищи, зная, хоть и в общих чертах, о серьёзных моих служебных отношениях с Реденсом и Емельяновым, да и с Лубянкой (ни одной фамилии московских товарищей я им не называл), вот так вот сразу поведутся на показания отъявленного негодяя.

– В том, что ты на самом деле – поручик Ясногорский из штаба Деникинской Добрармии. – Мортиросова, похоже, злило моё вовсе не наигранное спокойствие.

А Смирнов добавил:

– И действующий осведомитель английской разведки.

Ай да Стеценко, ай да сукин сын… Услышал, как в ведомстве Симмонса прозвучала, неважно по какому поводу, скорее всего как принадлежащая человеку, от имени которого были переданы письма Лауре Кахаберидзе, моя фамилия, и, не зная английского, сам выдумал контекст.

Но выкладывать свои предположения и давать оценку вражине я не мог, поэтому сказал только:

– Простите, товарищи, но подробности своей оперативной работы вам раскрывать я не имею права.

Гагик Мортиросов просто взвился:

– Ни хрена себе запел!

На мгновение я вдруг представил, что так бесславно и глупо могут оборваться все планы и рухнуть все надежды, если товарищи не захотят разбираться и вдумываться и поступят, как во время первой большой чистки, права Губернского отделения самостоятельно выносить и приводить в исполнение смертные приговоры никто пока не отменял.

Но лишь на мгновение.

Потому что Смирнов хоть и с неудовольствием, но осадил Гагика и обратился ко мне:

– Погоди. Не имеешь права, не уполномочен, значит. А кто может «уполномочить»? Реденс?

Я ответил, в точности придерживаясь нашего внутреннего распределения компетенций:

– В меру его полномочий, как председателя Крымского отделения ВУ ЧК – а теперь будет ГПУ.

Мой ответ явно не удовлетворил Смирнова.

– То есть не совсем и не во всём. Так нам что, к Феликсу Эдмундовичу обращаться?

– Да темнит он. – Мортиросов то ли вправду не мог успокоиться, то ли уловил перемену настроения своего начальника и «от противного» подыгрывал мне. – Надо прижать его как следует.

Похоже, что сработал второй вариант: Смирнов поднял ладонь, успокаивая «ретивого» оперуполномоченного, и вопросительно – и уже без злого прищура – посмотрел на меня.

– Так что будем делать?

– Не надо нарушать субординацию, – попросил я, как товарищей. – Свяжитесь с товарищем Стахом. Прямо сейчас. И действуйте по его указаниям.

– И ты заранее знаешь, что Станислав Францевич скажет? – с неудовольствием, но не зло, спросил Смирнов.

Или не спросил, а констатировал.

– Такая работа. Да, и спросите товарища Стаха: копии протоколов допросов Канторовича и Стеценко передавать со мной или перешлёте с курьером? К вечернему поезду мы ещё успеем.

– А что? – спросил вроде как самого себя Смирнов. – Как раз и есть повод позвонить.

Начала разговора, в котором вопросы и ответы касались непосредственно меня, я не слышал – Смирнов нас с Гагиком попросту выставил из кабинета. Но потом он сказал дежурному и тот впустил меня в кабинет, а там Смирнов ещё и позволил мне взять слуховую трубку параллельного аппарата.

Реденс как раз спрашивал:

– А что с вещдоками?

– Есть полотнянки. На внутренней стороне подкладки его пиджака найдены зашифрованные списки. Мы начали расшифровку – и уже ясно, что это адреса явок, перечень паролей.

– Имена? Фамилии? – перебил его Станислав Францевич.

– Попадаются, пока что не всё расшифровали. Но уже ясно, что это сеть монархических организаций, в том числе и с террористическим уклоном.

Слышно было, как Реденс хмыкнул, ругнулся по-польски, а затем спросил:

– Ваше мнение?

– Да уж. Этот Стеценко на самом деле прибыл с целью организации подпольной работы против советской власти.

– Я не о нём, – связь была приличной и стало слышно, как Реденс листает какие-то бумаги. – С ним всё ясно. Как полагаете, эти его списки – не липа?

– Надо подождать полной расшифровки «полотнянок», и начнём проверку по местам. А что?

– Есть оперативная информация, что Стеценко позволили сдать несколько фамилий агентов. Часть – тех, кому «высшие» уже не доверяют, незначительных типов, а часть – якобы из их политических конкурентов. Например, людей «Царя Дионисия». Прошерстите по вашему региону. Но без крайностей: там наверняка есть не только реальные враги, но и просто дурачьё, и те, кто давно уже жалеют, что связались в своё время с белыми.

Смирнов почему-то выразительно посмотрел на меня, а потом сказал в трубку:

– Понятно. Я вот что хочу спросить, Станислав Францевич: а чего мы вообще с этой гадиной возимся? Уже всего десять раз хватает, чтобы его расстрелять, выкопать и ещё раз расстрелять.

– Как минимум. – По интонации и лёгкому смешку было понятно, что Реденсу понравилось образное выражение в общем-то немногословного Смирнова. – Да вот надо, чтобы он во всех своих заданиях и происках сознался и повторил всё на суде, громко и чётко, без запинки и принуждения.

– Так его ещё и судить будут? – Смирнов не смог скрыть изумления.

– Непременно. Со всеми церемониями и прессой.

Я представил себе, с каким выражением Станислав Францевич это произносит, и невольно улыбнулся.

А Реденс продолжил:

– Если получится – так не только с нашей прессой, пригласим господ, месье и майне геррен. Чтобы все знали, что мы врагов не выдумываем и не казним просто по анкетным данным и классовому происхождению.

Всё ближе Альбион

Нина сообщила телеграммой, когда и куда – в Ялту, а не в Севастополь, – прибывает её пароход из Батума. И закончила вопросом: «Встретишь»?

Я не стал распространяться по телеграфу, что непременно встречу, что мы вместе поедем в Симферополь, оформить наши отношения и выездные документы. И что уже знаю, по нашим каналам, не только то, что сэр Уильям Бенджамин с супругой убывают в Лондон в порядке ротации дипломатов, но и, когда произойдёт их отъезд. Ограничился только совсем короткой телеграммой: «Жду».

Но ждал, естественно, не в Ялтинском морвокзале, а две недели провёл с пользой для дела и для себя в Симферополе, Харькове, Москве и в Петрограде.

В Симферополе помимо предварительного оформления документов побывал в кабинете товарища Стаха.

Смирнов конечно же подробно доложил ему о показаниях Стеценко по моему поводу, даже приложил копию протокола. Реденс, естественно, вовсе не заподозрил меня в работе на английскую разведку, но попытался выяснить, почему моя фамилия фигурировала в Константинопольской резидентуре.

В том, что Стеценко не выдумал всё от начала и до конца, Станислав Францевич – и я, кстати, – не сомневались. Чин и фамилию, и факт моей службы в штабе Деникина можно было вспомнить, когда мы встретились на пароходе, но нельзя было выдумать. И врать о том, что меня упоминали в резиденции Симмонса, тоже не стоило, поскольку экс-капитан просто не знал, не по чекистскому ли заданию я засветился там.

Реденса интересовало другое: откуда началась утечка информации о моих связях с контрреволюционным зарубежьем и здешним подпольем?

Пришлось объяснить, что сначала Нина Лаврова, передавая пакет, на вопрос Лауры Кахаберидзе, кто порекомендовал обратиться к ней, назвала мою фамилию.

– Лаура? Это которая княжна при Петерсене? – переспросил товарищ Стах.

– Да, та самая. Имел удовольствие пообщаться.

– Это сейчас? В Батуме?

О почти всех деталях поездки я докладывал на Лубянке, а что было ими сообщено в Симферополь, не знал. Поэтому пояснил:

– Разговаривал с нею в Батуме, живописал ей обстоятельства нашей давней «встречи на балу», а потом имел беседу и непосредственно с агентом британской разведки. Вот «Яновский» и зазвучал. Но правильно зазвучал, как я теперь понимаю.

– Ваши шпионские штучки… – недовольно пробурчал Реденс. – Ты, кстати, с княжною ещё раз не хочешь пообщаться?

– Как? Мне сейчас надо в Харьков, потом в Москву и в Петроград, в Радиоинститут, и времени-то всего две недели.

– Так Петерсен с нею прямо сюда и прибывают. Правда, не через две недели, через три – вот, пришла ориентировка.

– Нет, никак невозможно. Надеюсь к тому времени оказаться за три моря отсюда. Вы же знаете.

– Ладно, а что с теми, кого назвал Стеценко? Яковлев, Стасюк?

– Стеценко, я уверен, «сдал» Яковлева с ведома и разрешения ВМС.

Реденс кивнул, подтверждая, и я продолжил:

– Яковлев контра, это понятно, и связи его наши севастопольцы вычисляют, но ещё – пьяница и марафетчик, в быту безалаберный, так что константинопольские монархисты наверняка решили избавиться от типа, позорящего «святое дело». Зиновий Стасюк? Инженер Индо-Европейской телеграфной компании? Сомневаюсь. Стеценко с ним познакомился только на пароходе из Константинополя и уж никак не мог вычислить его связи с разведслужбами. Но проверить этого Зиновия обязательно надо.

– Случайное знакомство? – переспросил Станислав Францевич. – Ты-то откуда знаешь?

– Так я за четверть часа до того предложил Стасюку перекинуться в карты. Стеценко это видел и слышал, а он – заядлый картежник и устоять против соблазна сыграть партейку в скучном путешествии не мог. За префом познакомились и разговорились – но больше так, мужской трёп за ломберным столом. Ни слова, ни намёка на какие-то конспиративные дела.

– Приманил, значит, ты Стеценку к себе поближе, – хмыкнул Реденс. – А зачем?

– Чтобы удобнее приглядывать. И поддерживал впечатление, что знать его не знаю.

– Наши феодосийские товарищи докладывают, – неожиданно поменял тему товарищ Стах, – что со станцией Индо-Европейского телеграфа и с этим Стасюком – он там на ней начальник, – не всё чисто.

– Возможно. Место уж очень интересное.

Реденс кивнул и сказал, завершая разговор:

– Дело политическое. Подождём, когда доложат, что всё с ним нечисто. А эту дивную парочку, Стеценку с Канторовичем, отправим пока в Харьков. Под столичный присмотр. Пусть поработает. И возьмём, когда подаст повод.

В Харькове, в республиканском аппарате, где уже вовсю шумели о грядущих переменах, а те, кто знал о моих связях с Москвой, безуспешно допытывались у меня о том, какие беды им принесёт работа под новым названием и руководством, я провёл полдня. Никак у начальства не находилось свободного времени для меня.

А требовалось всего-то согласовать условия трудоустройства и наблюдения за Стеценко (о том, что двоих «возвращенцев» отправляют в Харьков, Реденс и Евдокимов уже договорились, пока я добирался до столицы). И попросить, чтобы тех из крымского контрреволюционного подполья, с кем я контактировал, пока не трогали. Двух-трёх месяцев будет достаточно, чтобы их аресты со мною не связывали. Наверняка за это время кто-то из них сам раскроется, или же найдётся, на кого повесить раскрытия, и забросить в Константинополь нужную информацию.

Но, в конце концов, я дождался аудиенции у самого Евдокимова и вроде бы убедил его во всём.

Естественно, не сообщая, что сам вскоре переберусь в Лондон: все мои документы на выезд как специалиста в области радиотехники, в порядке научно-технической стажировки, оформляются непосредственно в Москве. И только там знают, что я заручился обещанием леди Энн-Элизабет устроить меня в лабораторию Уотсон-Уотта и поспособствовать моей натурализации. Сначала – натурализации Нины, а потом уже и меня, как мужа британской подданной.

Но на Лубянке в наши предварительные планы внесли существенные коррективы.

С открытым, легальным, оформлением отношений с Ниной ни в Крыму, ни где бы то ни было ещё в РСФСР, с последующим одновременным выездом не получалось. Начало действовать строгое правило – не разрешать супругам совместный выезд за границу. Правило можно было, конечно, обойти – у ИНО хватало возможностей для этого, – но тогда несколько посторонних организаций узнали бы о чрезмерном интересе ЧК (к тому времени – ГПУ, новость о предстоящем вот-вот переименовании уже была на Лубянке не новостью). А поручиться за то, что все узнавшие будут молчать, мы пока что не могли…

Нелегальное же оформление наших отношений Нина восприняла бы как неуместную шутку, если даже не оскорбление.

Правильным вариантом был выезд порознь. Мне – позже, когда Нина, с благодарностью приняв предложение леди Энн-Элизабет и переехав с нею в Великобританию, с соблюдением необходимой процедуры, но и с влиятельной помощью, оформит перемену подданства. И уже там найти нам друг друга и обвенчаться – что станет хорошим поводом превратить стажировку в постоянное пребывание.

– Ты в ней уверен? – спросил Артур, когда мы с ним обсуждали опасности и возможности.

Что я должен был сказать? Что людям свойственно ошибаться, а поскольку я тоже человек, сие верно и для меня? Спеть знаменитый куплет из «Риголетто» о сердце красавицы? Что надо ещё подумать, ещё поискать варианты, рискуя, что меня просто сочтут обманщиком и не джентльменом, и на помощь не придётся рассчитывать?

– Уверен. И смогу её убедить полуправдой. Только паузу нельзя затягивать.

Так же точно я ответил и Москвину, а затем и Прокофьеву, с которым мы уже конкретно прорабатывали легенду, системы связи и оповещения, тайники и варианты эвакуации.

Затем я перебрался в Петроград.

Стажировка в Радиоинституте, с учётом пятидневного перерыва, во время которого я съездил в Ялту и встретил мисс Лаврофф, прибывшую туда в качестве доверенной переводчицы английской дипломатической миссии, затянулась почти на полтора месяца.

Слава богу, пока что успехи в области радиосвязи, измерительной техники и волновой оптики ещё не начали засекречивать, да и зарубежная патентная литература, и научные публикации поступали достаточно регулярно. Вот только между самой новацией и публикацией о ней проходило много времени – а для нашей страны, находящейся во враждебном окружении, недопустимо много.

Но ещё хуже было то, что воспользоваться европейскими достижениями или внедрить свои, ничуть им не уступающие разработки, пока что было невозможно. Не было достаточной исследовательской и производственной базы, а то, что удалось создать и запустить, было до предела загружено сиюминутными работами.

И лучшие наши учёные, инженеры и техники, умники, вкладывали свой талант и умение на то, чтобы догнать, чтобы вывести страну на европейский уровень – который окажется вчерашним, потому что там научные исследования и внедрение новых разработок не прекращаются.

Вот, собственно, почему я выезжал за рубеж. Не для того, чтобы помогать англичанам или американцам развивать радиотехнику и в перспективе создавать систему радиообнаружения аэропланов, а для того, чтобы использовать их техническую базу и технологии, а по возможности и их головы, для блага своей страны…

Окончательная подготовка к нелегальной части работы за рубежом проходила в Москве. Частично на Лубянке, где уже привыкли к новому названию – Государственное политическое управление, ГПУ. Даже начали смиряться с некоторыми новациями, которые не миновали и ИНО, – но всё же и считали, и называли себя чекистами. Частично – в учебном центре, где восстанавливали, а по необходимости создавали навыки, необходимые для разведывательной работы.

Занятия шли допоздна, за всё время выпало всего три свободных вечера, когда мы смогли спокойно пообщаться с Артуром. Контакты разведки и контрразведки в целом не поощрялись, но на уровень Артузова это не распространялось.

Говорили мы больше о делах житейских, но и о том, насколько тяжело даётся мирная жизнь огромным массам, вздыбленным революциями, Гражданской войной и военным коммунизмом.

В последнюю нашу встречу Артур рассказал, как завершилась история со Стеценко.

В Харькове «возвращенца» определили в городскую милицию, а Канторович, спутник его и заодно домашний надзиратель, взял патент и понемногу портняжничал, обшивая «своих», коих в Харькове было немало.

Пару недель новоиспеченный агент угро сравнительно добросовестно гонялся за шпаной и уголовниками, жалуясь по вечерам Канторовичу, что от одних только их «мастей» ума тронешься. Ладно, мол, налётчики или гоп-стопники, это и в прошлые времена встречалось, а то расплодились всякие скокари, ширмачи, марвихеры, домушники, тихушники, чёрт-дьявол, даже медвежатники появились, как у нэпачей сейфы завелись. Но потом решил, что надзор за полным отсутствием компромата ослабел или вовсе снят, и начал выходить на связников.

От харьковского, до той поры не замеченного нами, связника он узнал о приезде в Крым Альгиса Петерсена и с ним – главного своего контактёра, Лауры Кахаберидзе. С новыми инструкциями из Константинополя, – там, оказывается, тоже поверили, что натурализация проходит успешно. И Стеценко, сказавшись в угро больным и проигнорировав строгий запрет самовольно выезжать из города, помчался на встречу с Лаурой. Там их обоих и взяли, со всеми доказательствами шпионской деятельности.

О достаточно громком показательном процессе я уже узнал из английской прессы.

Через полтора месяца после того, как Министерство внутренних дел Великобритании выдало вид на постоянное жительство мисс Нинель Лаврофф, я ступил на палубу парохода, отплывающего в Портсмут.

С Ниной мы встретились в Лондоне и уже не расставались.

Суд да дело

Суд над Михаилом Лукичом Стеценко, 1890 года рождения, уроженцем Мелитополя Таврической губернии, капитаном царской, Деникинской и Врангелевской армий, проходил в Харькове в открытом режиме и с приглашением прессы, в том числе иностранной.

Однако же за рубежом дело не вызвало большого резонанса; вместо ожидаемого шквала репортажей о расправе большевиков над оклеветанным реэмигрантом, поверившим обещаниям Совдепии, появились только лаконичные сообщения в судебной хронике.

Возможно, это объяснялось тем, что все доказательства были многочисленными и бесспорно убедительными, и Михаил Стеценко признал и подтвердил не только все обвинения, но самым настоятельным образом ещё и своё сотрудничество с английской и французской разведкой. А раскрытие работниками ВЧК-ОГПУ планов европейских спецслужб по организации шпионской и террористической сети на территории Советов не добавляло очков ни МИ-6, ни Сюрте – и это наверняка было учтено при подготовке публикаций.

В советских центральных газетах процесс, напротив, освещался широко. В частности, «Известия» разместили подробный отчёт с подробным изложением основных пунктов приговора:

«Михаил Стеценко признан виновным в том, что состоя в армии Врангеля, занимал ряд ответственных должностей по контрразведке и политическому розыску в течение 1919–1920 гг. и на этих должностях Стеценко “вёл активную борьбу с революционным движением”, в результате чего были многочисленные жертвы из рабочего класса и коммунистической партии. По собственному признанию, сделанному Стеценко в суде, число этих жертв достигает 700 человек. В частности, на Стеценко было возложено главное руководство в подавлении рабочего восстания, имевшего место в Керчи 22 мая 1919 г., каковое руководство до конца им было не доведено лишь вследствие ранений, нанесенных ему повстанцами. При этом был применен взрыв выхода из каменоломен, в которых засели повстанцы.

После эвакуации армии Врангеля в Константинополь Стеценко продолжал работу на службе у англичан и французов и был при этом активным членом монархической организации, ставившей целью подпольную разведку в СССР.

По поручению этих же иностранных и монархических разведок Стеценко выехал в СССР с заданием обмануть доверие советской власти, занять видное место в советском аппарате и организовать сеть ударных монархических ячеек в целях разведки и целях подготовки вооруженного восстания для свержения советской власти. По прибытии в СССР Стеценко был арестован. Имея разрешение от английской контрразведки и монархического Совета он, вернувшись в Россию, с целью завоевать доверие сотрудников госбезопасности, выдал своих незначительных сотрудников по работе в Крыму. При аресте при нем находились “полотнянки” с целым рядом явок, паролей и письменных заданий.

Помимо показаний Стеценко его вина в контрреволюционных преступлениях доказана показаниями свидетелей, а также перепиской Стеценко с белыми офицерами-эмигрантами, представлена разработка его плана контрреволюционной работы».

Спустя некоторое время в советской печати появилось краткое сообщение: «Постановлением малого Президиума ВЦИК от 10 мая 1924 года в помиловании осужденному Стеценко Михаилу Лукичу отказано. Приговор приведен в исполнение 23 мая 1924 года».

И только харьковская городская газета ещё раз подробно напомнила читателям о ходе процесса. Обозреватель явно получил доступ к судебным материалам. В конце статьи он даже процитировал последнее слово обвиняемого.

Вот что произнес «капитан царской, Деникинской и Врангелевской армий», подводя итоги своей непростой жизни и бурной деятельности: «По всем предъявленным статьям я сознался и виновным себя во всем признаю. Сознаюсь, что мои преступления огромны, и едва ли есть и существует большее преступление. Я знаю, что за мои преступления я заслужил смертную казнь. В оправдание могу лишь сказать, что я всю свою жизнь воспитывался в правой среде, и такая среда смотрела на революцию, как на преступление. Я отдался всеми силами борьбе с революцией. Я один из первых борцов белых армий. Я идейно боролся против Соввласти и за границей. А оттуда же я для продолжения борьбы ехал в Совроссию. Но сидя в Допре, я проанализировал все свои поступки и пришёл к заключению, что мы совершали преступления против Родины. Я понял, что власть Советов зиждется на доверии народа. Если бы этой поддержки народа не было, она бы не вышла победительницей от внутреннего разорения и блокады других стран. Я не прошу помилования, так как я заслужил смертную казнь. Одно лишь прошу, чтобы вы, вынося приговор, не считали меня изменником родине».

Репортер, присутствовавший на суде, отметил, что Стеценко сохранял самообладание и на смягчение своей участи особенно не надеялся. Больше всего подсудимый был потрясён тем, что его выдали большевикам именно соратники-монархисты. Узнав об этом, он значительно ослабил свою защиту, сознался в многочисленных преступлениях и, по словам самого Михаила Стеценко, «коренным образом изменил свои взгляды на жизнь». После суда и вынесения приговора – уже недолгую.

На благо Родины своей

Леди Энн-Элизабет сдержала все свои обещания, что в общем-то неудивительно для рыцарственной дамы. Ещё пребывая в статусе советского специалиста, направленного на стажировку в Великобританию, я оказался в лаборатории или, лучше сказать, исследовательском центре Уотсона-Уотта. Именно там, куда я стремился попасть, уловив ещё дома, на родине, по нескольким публикациям в специализированных журналах, что там – полагая это развитием способа локации грозовых разрядов, – нашли схемное решение и создают аппаратуру вывода сигналов на экран.

Ещё больше леди Энн-Элизабет сделала для Нины в те считанные годы, пока её скоротечная болезнь не оставила сэра Уильяма Бенджамина вдовцом. Мало где в мире так много, как в Англии, значат личные контакты в кругу высшей аристократии, тем более – рекомендации, данные в правильное время именно тем, кому следует. Меньше, чем через год после принятия британского подданства, Нина – уже миссис Янофски, – стала переводчицей, затем референт-переводчицей Русской службы Министерства иностранных дел Великобритании. То, что она переводила из советских публикаций и радиосообщений, конечно же не содержало ничего нового для наших. Но вот направление интересов британского МИД – содержало.

Работы в первоклассной лаборатории Роберта Уотсона-Уотта (он весьма гордился, что является прямым потомком знаменитого изобретателя паровой машины) продвигались успешно.

Правда, поначалу Роберта Арнольда больше увлекала идея отслеживания атмосферных разрядов, но это в известной мере тоже принесло хороший результат. Меньше чем за пять лет, в 1927 году, в лаборатории – конечно же под его руководством (то есть как бы лично им, разве станет именитый учёный упоминать рядовых своих сотрудников, тем паче иммигранта из России?) была создана система слежения с использованием направленных вращающихся антенн, сигналы с которых подавались на осциллограф.

По сути, это было прообразом радиопеленга, ведь отражённый сигнал от самолёта принципиально ничем не отличался от сигнала от атмосферного разряда. Для локации воздушной цели надо только послать коротковолновой – или импульсный – сигнал достаточной мощности. И, получив на каком-то направлении отражение, сличить посланный и полученный сигналы, чтобы определить и расстояние до самолёта, и высоту его полёта, и скорость.

Не такая уж сложная задача, которая потребовала от лаборатории (имена рядовых её сотрудников конечно же не упоминались даже в публикациях Уотсона-Уотта) всего-то пяти лет труда и опытов. Сначала – в составе Метеорологической службы, руководство которой никак не хотело понять, зачем им, а не какому-нибудь авиационному ведомству это нужно, и не поощряло работы, хотя и не особо препятствовало им. Затем – под крышей более лояльного Комитета по научным исследованиям противовоздушной обороны. Более лояльного, несомненно, к нашему направлению работы.

Но, поскольку этот Комитет входил в структуру Министерства авиации, режим в нашей лаборатории стал заметно строже. Теперь для передачи на Родину научно-технической информации, а тем более образцов технических новинок, нам с Ниночкой приходилось проявлять особую осторожность и вовсю включать изобретательность.

И надеяться, что там, у нас, поймут, насколько важно и актуально создание радиолокационной службы, потому что Германия, скатывающаяся в нацизм Германия, не считает Первую мировую войну законченной и непременно постарается взять реванш за неудачу прошлой военной кампании.

Возможно, что не в меньшей степени, чем сугубо техническая информация – хотя она отсекала ненужные направления работ и позволяла тем самым создавать правильное своё быстрее и с меньшими затратами, – сказалась моя настойчивость, мои постоянные напоминания о том, насколько это важно.

И продиктованные моей убеждённостью и моей непреходящей ненавистью настойчивые предсказания о том, кто будет главным противником в неизбежной, несмотря на все соглашения и договора, войне. И что в этой войне станет едва ли не главным его, противника, оружием.

Со временем я убедился, что наш с Ниной труд и риск, и моя настойчивость возымели действие. Не знаю точно, кто именно – спросить не у кого, и в документах на это нет прямых указаний, – но кто-то из наших всё понял и решился убедить руководителей оборонных ведомств в важности и срочности этого дела.

А они уже нашли энергичных и способных людей, которые с использованием отечественных и новых английских разработок создали радиолокационные системы, опережая всех. И англичан в том числе.

Вместо эпилога

…В 1932 году Павел Кондратьевич Ощепков, двадцати четырёх лет от роду, младший командир полка зенитной артиллерии в Пскове, недавний выпускник электротехнического факультета МЭИ, был внезапно – для многих, – переведён в Управление ПВО РККА. Через некоторое время в № 2 журнала «Противовоздушная оборона» вышла его статья «Современные проблемы развития техники противовоздушной обороны». В ней были сформулированы основные принципы радиолокации (тогда использовался термин «радиообнаружение»).

Немногие знают, что рукописи, направленные в серьёзные специальные издания, проходят обязательное, иногда многократное и потому весьма не скоротечное рецензирование. И кто-то из авторитетных рецензентов порекомендовал руководству то ли Наркомата обороны, то ли Управления ПВО РККА обратить особое внимание на талантливого, с даром предвидения и широким кругозором, молодого учёного.

16 января 1934 года Павел Ощепков, располагая данными о самых последних отечественных и зарубежных достижениях, представил на заседании Академии наук и саму систему радиообнаружения, и её техническое обоснование, и попросил содействия в организации производства устройств радиообнаружения воздушных целей.

Вскоре в Ленинградском электрофизическом институте была создана исследовательская группа под руководством Павла Ощепкова. И в том же, 1934 году на Ленинградском радиозаводе были выпущены опытные образцы РЛС «Вега» и «Конус» для системы радиообнаружения самолетов «Электровизор».

Чуть позже были созданы и запущены в серийное производство РЛС «РУС-1», затем «РУС-2» и «Редут», работавший уже в импульсном режиме.

…Почти год спустя, 12 февраля 1935 года, Р.А. Уотсон-Уотт послал в секретном докладе под названием «Обнаружение воздушных судов методами радиосвязи» в Министерство авиации информацию о завершении основных разработок. 2 апреля того же года Роберт Арнольд Уотсон-Уотт получил патент на устройство для обнаружения и локализации самолетов.

Но Британское Министерство авиации всё ещё скептически относилось к идеям и разработкам Уотсон-Уотта. Только после успешного «эксперимента Девентри» по радиолокации воздушных целей, проведённого Р.А. Уотсон-Уоттом и сотрудниками его лаборатории Министерство авиации приняло решение о постройке демонстрационный системы. К 1937 году были готовы три станции, а к началу Второй мировой цепочка радарных вышек растянулась вдоль восточного и южного побережья Англии.

Вклад системы радиолокации, то есть раннего и круглосуточного оповещения о приближении смертоносных армад люфтваффе, в победу в воздушной «битве за Англию» достойно оценили и друзья, и враги.

Массовое производство и поставка в войска отечественных РЛС наверняка бы сохранила тысячи и тысячи жизней советских людей от бомб и пуль душегубов, летавших в бомбардировщиках и штурмовиках со свастикой на крыльях. Не пришлось бы просить срочных поставок РЛС от тех же англичан и американцев. Но 8 июля 1937 года Павел Ошенков был арестован в первый раз. Приговор Особого совещания при НКВД СССР – пять лет лагерей.

Не могли бравые «ежовцы», похоже, пройти мимо даже кратковременных его контактов с поголовно репрессированным к тому времени руководством ИНО.

По ходатайству Наркома обороны всего через два года Павел Кондратьевич был освобожден и ещё целых два года, до июля сорок первого, до следующего ареста и следующего пятилетнего срока, занимался разработкой отечественных приборов ночного видения, – очень нужных, конечно, для пограничников, флота и армии.

Но производство и усовершенствование отечественных РЛС в предвоенный период затормозилось…

После окончания Второй мировой войны Уинстон Черчилль заявил, что англичане подарили миру радиолокацию. Он преувеличивал: англичане придумали только сам этот термин – «радиолокация».

Примечания

1

Любителем.

2

Черноморская кефаль.

3

Молитвенный дом.

4

А как насчет языка? Ты хорошо говоришь по-английски? (англ.)

5

У меня недостаточно возможностей для практики (англ.).

6

Член буржуазно-националистической татарской партии «Милли-фирка» («Национальная партия»).

7

Макабрический – ужасный, страшный, жуткий, чудовищный, кошмарный.

8

Женская перчатка без пальцев.

9

Закрытый пирог с мясом и картошкой.

10

Имеется в виду пьеса А.А. Цагарели «Ханума».

11

Народ, живущий разбросанно среди других национальностей в Иране, в турецком Курдистане, в Российской империи, главным образом в Эриванской губернии.

12

Плотный и хрустящий луковичный овощ, верхняя часть которого выглядит как укроп. Все части растения съедобны.

13

Добивайтесь своего, и вы благодаря своему упорству получите.

Content

Юрий Иваниченко, Елена Иваниченко
Штормовое предупреждение

Пролог

Зри в корень

Перемена участи

Мариуполь

Ещё не ведая беды…

Далеко и долго

Просто такая работа

Тем временем в Феодосии

Севастополь, осень

Той же осенью в Симферополе

Гостеприимный «Бристоль»

Прогулки не без пользы

Урок впрок

Приятное знакомство

Что нам дано…

Допросная комната

Неприятное свидание

Тщательная подготовка импровизации

Реализация импровизации

Будни сыска

Обжигающий глоток

Заочное знакомство

Что сбылось и не сбылось

Тем временем…

План действий

Своевременные уточнения

По ходу дела

Разбор и подготовка полётов

В Симферополе

В Харькове

Однажды в Константинополе

Севастополь. Встреча перед прощанием

На пределе возможного

Визит к даме

Хозяйка и гостья

Предрождественский приём

Перемены и подготовка

На земле чужой

Квартира в Константинополе

В гостях у «мишек»

В урочный день и час

Высокие сговаривающиеся стороны

Тем же вечером

Тот самый Абрам

Хороший плохой замысел

Накануне днём и вечером

Назавтра на явочной квартире

Подготовка и сомнения

Работа как работа

Толцыте и отверзится вам

В ритме скетча

От слов к делу

Не изменяя традициям

Продолжение разборок

Отпуск недолгий и полезный

Коллеги и попутчики

Штиль и шквал

Ближе к ночи

Утро туманное…

Всё ближе Альбион

Суд да дело

На благо Родины своей

Вместо эпилога

Примечания